Sign in to follow this  
Followers 0

Погадаев В. А. Великий мусульманский правитель Явы султан Агунг

   (0 reviews)

Saygo

Еще вчера праздник по случаю получения правителем Матарама1 сусухунаном2 Ньякракусумой титула султана3 был в разгаре. Возносились благодарственные молитвы Всевышнему Аллаху, устраивались обильные угощения, народу бесплатно раздавался рис и лакомства. Возле дворца - кратона4 - шумела веселая ярмарка, проходили петушиные бои и состязания по боевым единоборствам. Были также проведены турнир среди лучших конников страны и гонки на быках. Во дворце не умолкала музыка. Сам правитель соизволил принять участие в разрезании традиционного рисового пирога тумпенга5.

1026px-Mataram_Sultanate_in_Sultan_Agung_Reign.svg.png
800px-AMH-6775-KB_Siege_of_Batavia_by_the_sultan_of_Mataram.jpg
Нападение на Батавию
COLLECTIE_TROPENMUSEUM_De_ingang_van_het_graf_van_Sultan_Agung_op_de_begraafplaats_Imogiri_TMnr_60004750.jpg
Гробница Агунга

 

Но сегодня тихо. Новоявленный султан весь день провел на своей половине дворца, не показываясь придворным. А к вечеру вдруг решил посмотреть представление своего любимого театра ваянг кулиг6.

 

Приглушенно звучит оркестр гонгов и металлофонов гамелан7. Кукловод-даланг8, сидящий за экраном, который освещает лампа, ловко манипулирует ярко раскрашенными плоскими кожаными куклами, поочередно втыкая их острым концом в лежащий перед ним свежий ствол банана. На экране беснуются тени: разворачиваются героические страницы прошлого, герои борются за свое счастье и любовь. Ваянг - это и искусство, и магия. Ведь тени кукол - это духи предков, к которым можно обратиться в трудный момент жизни, посоветоваться или поделиться своей радостью. В них черпали свои силы поколения яванских правителей, они же вдохновляют и его, Ньякракусуму.

 

Вот он горделиво сидит с высшими сановниками перед экраном. Он, первым из матарамских правителей получивший сначала титул сусухунана, а теперь и султана, причем из рук представителей духовенства из самой Мекки. Он всегда будет первым, станет Агунгом (Великим) и обязательно выполнит завет предков снова объединить Яву и вернуть ей то величие, которого она достигала во времена Маджапахита9 в XIV веке.

 

Вот уже 25 лет он сидит на престоле, значительно приумножив территории Матарама. Не посрамил он своих праотцов, особенно деда Сенапати10, первым из матарамских правителей начавшим собирание земель, выказав и дипломатический, и полководческий талант.

 

Не успев занять трон в 1613 г., он ошеломил своих противников князей Сурабаи и Мадуры, совершив стремительный бросок на крайний восток Явы и нанеся им сокрушительное поражение в битве на реке Брантас. Победы следовали одна за другой. Он усмирил взбунтовавшегося паджангского князя, разграбив Паджанг и угнав его жителей в рабство, поставил под свою власть Ласем (1616), Пасуруан (1617), Тубан (1619) - главный порт Явы11 и даже Банджармасин12 на Калимантане (1622), жестоко унизив правительницу этого государства, принудив ее поселиться в Матараме вблизи его кратона. После упорной и кровопролитной борьбы подчинились его воле Мадура и Чиребон (40 тыс. мадурцев были переселены на Яву13), а в 1625 г., несмотря на помощь голландского флота, сдался и процветающий порт Сурабая. Матарамские воины перенаправили воды реки Сурабая в реку Поронг, лишив жителей города воды, и забросали русло трупами животных, отравив оставшиеся ручейки14. Тогда-то он и принял первый громкий титул сусухунана.

 

Конечно, он тогда немного слукавил. Неподвластными ему на Яве оставались еще Баламбанган15 на востоке и Бантен16 на западе. Но Баламбангану помогали воинственные балийцы, а путь на запад преграждали труднопроходимые горы и, конечно, голландцы, которые в 1619 г. создали хорошо укрепленный форт в древнем поселении Сунда Келапа17 (Джакарта), назвав его Батавией.

 

Он первым из матарамских правителей принял в 1622 г. голландское посольство и даровал голландской Ост-Индской компании право беспошлинной торговли в его владениях, надеясь договориться о совместных действиях против Бантена. Но голландцы, хотя и стремились иметь хорошие отношения с султаном Агунгом, сами тем временем помогали его врагам в Сурабае, укрепляя отношения с бантенским князем. Агунг решил проучить их и захватил голландскую торговую факторию в порту Джепара, позволив англичанам открыть на ее месте свою, и даже неоднократно (в 1620, 1621, 1628, 1629 гг.) пытался взять Батавию.

 

Но форт оказался крепким орешком. Не помогли ни прямые атаки, ни осада города, ни хитрость, когда под видом торговцев рисом на корабль были помещены переодетые яванские воины. Сказывались преимущество голландского флота и отсутствие у матарамцев артиллерии. Правда, победа казалась близкой в 1629 г., когда он собрал под своими знаменами и отправил туда 20-тысячное войско на 60 кораблях18, но возникли сложности со снабжением - суда с продовольствием были потоплены голландцами на подходе к Батавии, и войско, появившись на подступах к форту, было обречено на поражение из-за голода и болезней. Через пять недель значительно поредевшее, оно вынуждено было отступить.

 

Однако престиж Матарама и самого Агунга от этого не пострадал: в глазах своих вассалов и многих правителей других княжеств, особенно на внешних островах, он был героем, настоящим патриотом, бескомпромиссным борцом с европейскими пришельцами19.

 

Многие рассчитывали на его помощь, и не только моральную, в борьбе против общего врага. Проявления покорности сыпались со всех сторон. Даже правители Палембанга20 и Джамби21 на Суматре стали присылать к нему послов и богатые подарки.

 

Он же учел уроки батавских кампаний: приобрел пушки у португальцев в Малакке22 и, собрав судостроителей со всей Явы (традиции прошлого, когда индонезийские мореплаватели доплывали до черного континента на западе, еще не были забыты), в короткий срок создал огромный так называемый москитный флот из небольших, но скоростных и маневренных военных кораблей, который в 1630- 1634 гг. совершенно дезорганизовал азиатскую торговлю Ост-Индской компании и даже нападал на ее одиночные большие корабли23.

 

И хотя ему так и не удалось взять Батавию, но цели своей он добился: голландцы, терпя огромные убытки на море, пошли в 1634 г. на неслыханное для них унижение: признали Батавию вассалом Матарама и направили его правителю богатые дары. Теперь он мог заявить: "Я начал эту войну лишь для того, чтобы преподать им урок и устрашить на будущее". Голландцы, в свою очередь, могли получать от Матарама необходимые им рис, скот и древесину по низким ценам.

 

В этот вечер султан общался не только с духами предков, делясь с ними своими думами посредством мистерического действа - представления ваянга. После окончания спектакля он, удалив своих телохранителей (это были две прекрасные девушки, ловко владевшие приемами боевых единоборств и холодным оружием), в одиночестве отправился в потаенную часть дворца, где находилась пятиэтажная башня "опора вселенной".

 

Сюда он приходил очень редко, только в случае крайней необходимости, связанной с неблагоприятными предзнаменованиями и стихийными бедствиями, или когда очень нуждался в совете. Здесь, по установившейся в древности традиции, он "соединялся" с богиней Лоро Кидул, королевой Южного океана24, и таким образом как бы восстанавливал космический порядок, нарушенный катаклизмами или тревожными мыслями.

 

Конечно, это вряд ли было совместимо с поведением правоверного мусульманина, но таков был обычай его предков, являвшийся частью верований "кебатинан", густо замешанных на яванском мистицизме25.

 

И вот он стоит на самой вершине башни и обращается к Лоро Кидул, чтобы укрепить свою волю и заручиться ее поддержкой прежде, чем продолжить свою завоевательную политику. Он открывает ей свое сердце, делится радостями и невзгодами, рассказывает, как нелегко бремя правителя, на которого возложена миссия нового объединителя Явы.

 

Здесь он может позволить себе быть откровенным. Он понимает, что не все его вассалы надежны, поэтому он поселил некоторых из них возле своего кратона, а к другим направил своих наместников. Он знает, как страдает народ под бременем налогов и поборов, как истощают его государство разорительные войны. Он, наверно, сожалеет, что иногда приходится быть жестоким - в чем, например, виноваты те пятьсот воинов, которых он в гневе приказал казнить, узнав об отходе войск от Батавии. Но он должен быть жестким, чтобы исполнить свою миссию законного претендента на власть над всей Явой, стать воплощением единства, хранителем порядка и гармонии в государстве26.

 

Ведь, несмотря ни на что, Матарам - по-прежнему рисовая житница Явы. Террасные заливные рисовые поля - савахи - не скудеют, с них собирают по нескольку урожаев в год27. Развивается ремесло. Оружейники - эмпу - изготавливают крисы28, которые славятся далеко за пределами Явы. Его мастерицы ткут шикарные ткани. Особенно это касается батика, который высоко ценится даже в далеком Китае.

 

Между основными населенными пунктами проложены хорошие дороги. Границы плотно охраняются. Пограничные заставы следят, чтобы никто не покидал страну без разрешения властей, и заодно контролируют экспорт: взимают пошлины и следят, чтобы не вывозили из страны лошадей, коров, буйволов и женщин. И все это благодаря тому, что правит он твердой рукой.

 

Кроме того, он сам жертвует многим, неуклонно соблюдая кодекс "царственного поведения", основу которого составляют спокойствие, твердость, уравновешенность, обуздание страстей и эгоистических желаний.

 

Легкий ветерок усилился, тревожно зашумела листва деревьев в дворцовом парке, тело пронзила сладостная истома. Он знал, что богиня услышала его, что она рядом. А это значит, что она не покинет его в трудную минуту, придет на помощь в борьбе с врагами, заставит повиноваться его желаниям духов, фей и джинов. Значит, все задуманное им правильно.

 

А задумал он новый поход на восток, чтобы покорить мятежный Баламбанган, а заодно проучить помогавших ему балийцев.

 

Когда Агунг спускался с башни, во дворце все уже спали. Но прежде, чем направиться в опочивальню, он заглянул в зал, где хранились реликвии матарамских правителей, включая кинжалы - крисы. Он взял один из них, слегка выдернул из ножен, поцеловал и улыбнулся: подготовка к походу будет объявлена уже завтра.

 

Экспедиция в Баламбанган состоялась в следующем (1639) году и увенчалась полным успехом для Агунга. Его войска стремительно захватили столицу, вынудив жителей бежать в горы, а затем, переправившись через узкий пролив, высадились на о. Бали. Но, встретив яростное и упорное сопротивление балийцев, они скоро отступили, успев, однако, опустошить и разграбить остров до крайности.

 

Это был последний военный поход Агунга. В 1645 г. он умер, так и не завершив своего дела29. В последние годы жизни его отношения с Батавией вновь обострились: голландцы, захватив в 1641 г. у португальцев Малакку, активизировали свою колониальную политику и на Яве30. Попытки Агунга найти союзника в лице Оттоманской империи или английской Ост-Индской компании были неудачными31. Недолговечным оказался и антиголландский союз со старым соперником Бантеном.

 

Незадолго до смерти султан Агунг распорядился о написании династийной хроники "Бабад Танах Джави" ("История Явы"), в которой описывается происхождение матарамской династии и история самого Агунга32.

 

В ней утверждается, что в 1644 г. он вновь встретился с Рату Кидул, которая предрекла ему кончину через два года. Поэтому уже в 1645 г. он начал строительство своей усыпальницы на холме в Имогири, в пяти километрах от столицы 33.

 

Если верить хронисту, кончина султана стала большой трагедией для государства и даже сама природа не осталась к этому равнодушной: "Дворец огласился рыданиями, подобными грому. Клокотал вулкан Мерапи, и его рев сливался с шумом ливня и завываниями бури"34.

 

Умер великий правитель Матарама, пытавшийся собрать яванские земли, бескомпромиссный борец с голландскими колонизаторами. Как национального героя чтят его в современной Индонезии, слагая в его честь гимны и песни.

 

Примечания

 

1. В Истории Индонезии было два Матарама - Матарам ранний (известный также под названием Меданг), который существовал в VIII-XI вв. в центральной и восточной частях Явы и который делил сферу влияния с государством Шривиджая, и Матарам поздний - государство XVI - середины XVIII в. на о. Ява, достигший расцвета при султане Агунге. В дальнейшем в результате столкновений с Ост-Индской компанией, восстания Сурапати и яванских войн за престолонаследие в 1704 - 1755 гг. был разделен на два государства - Суракарту и Джокьякарту, признавших сюзеренитет голландцев. ARDIAN KRESNA. Sejarah Panjang Mataram. Menengok Berdirinya Kesultanan Yogyakarta. Yogyakarta. 2011.
2. Сусухунан (яв. высокочтимый, всевластный покровитель) - титул правителей Матарама (позднего) и Суракарты. Правитель Матарама Агунг принял титул в 1624 г. и продолжал пользоваться им после принятия из Мекки титула султана (1640). Титул носили правители династии Амангкуратов и Пакубувоно.
3. Агунг послал посольство в Мекку в 1639 году. В следующем году оно вернулось с грамотой, провозглашавшей его султаном под именем Абдуллах Мухаммад Маулана Матарани. Однако в истории он более известен как султан Агунг. RICKLEFS М. С. Sejarah Indonesia Moderen. 1200 - 2004. Jakarta. 2008, p. 111.
4. Кратон (яв. от ratu - царь, властелин) - резиденция монарха, князя, традиционный дворцовый комплекс яванских правителей. Считалось, что ансамбль кратона воспроизводит небесные покои бога Батары Индры. В раннем средневековье свои кратоны имели князья-рака и короли-махараджи, например, в эпоху Матарама раннего и Кедири. Согласно религиозно-космологической концепции, олицетворяет центр государства и окружен столичной областью - нагара - районом владений монаршей семьи и местопребывания верховной администрации.
5. Тумпенг - традиционный яванский пирог из белого и желтого риса в виде усеченного конуса. Готовится по особо торжественным дням. Символизирует благополучие как отдельного яванца, так и всей общины в целом. Его образ используется индонезийскими зодчими для придания современным сооружениям национального колорита. Одним из блестящих образцов такой архитектуры является музей подарков президенту "Пурна Бхакти Пертиви", представляющий собой комплекс из пяти конусообразных павильонов.
6. Ваянг купит - традиционный кукольно-теневой театр Явы, Бали и Мадуры. Известен на Яве с начала X века. Куклы плоские, вырезанные из особо препарированной кожи буйвола, примечательны тонкой ажурной резьбой и многоцветной росписью. Популярнейшая форма театра, который сопровождал жизнь яванца и влиял на нее от рождения до смерти. Под влиянием ислама представления на Яве претерпели значительные изменения: куклы приобрели крайне стилизованную форму. В комплектах до 600 фигур. Основные элементы сценического оборудования - экран из белого полотна (келир) и заэкранные светильники. Представления смотрят с обеих сторон экрана: одни видят кукол, другие - темные силуэты, проступающие сквозь белую ткань. Подробнее о ваянге см.: СОЛОМОНИК И. Н. Традиционный театр кукол Востока. М. 1983.
7. Гамелан (яв. от gamal - ударять, стучать) - традиционный яванский оркестр, состоящий, главным образом, из ударных инструментов. В традиционном яванском обществе гамеланное музицирование - символ гармонической связи человеческих деяний с космическим и социальным порядком. Комплект гонгов представляет собой своеобразную "семью", связь между членами которой определяется "кровным родством", то есть сплавом, из которого они изготовлены, и "родителем" - мастером. Появившись в III в., гамелан первоначально выполнял церемониальные функции при дворах правителей Явы. Полифонический, "неземной" звук оркестра с давних пор поражал европейцев, включая сэра Фрэнсиса Дрейка, посетившего Яву в 1580 году. В начале XX в. гамелан привлек внимание европейских и американских исследователей (К. Дебюсси, Дж. Кейдж, Э. Варез, А. Жоливе). Русский поэт К. Д. Бальмонт (1867 - 1942), посетивший в 1912 г. во время кругосветного путешествия Целебес (Сулавеси), Яву и Суматру, так выразил свои впечатления от этого оркестра в стихотворении "Гамеланг": "Гамеланг - как смерть сама - тягучий, гамеланг - колодец снов, без дна". Подробнее о гамелане см.: ВАСИЛЬЧЕНКО Е. В. Музыкальные культуры мира. Культура звука в традиционных восточных цивилизациях. М. 2001.
8. Даланг - кукловод. Манипулирует куклами, произносит диалоги, поясняет ход событий, руководит музыкантами. Кукловод, режиссер и актер в одном лице. Принадлежал к наиболее образованной и уважаемой части общества, был хранителем традиционной культуры, нередко выполнял функции священнослужителя.
9. Маджапахит (санскр., древнеяв. - горький плод дерева маджа) - государство в конце XIII - начале XIV в. на островах Малайского архипелага и части Малаккского полуострова. Центр находился на Восточной Яве в низовьях р. Брантас, ныне местечко Травулан. Расцвет приходится на XIV в. - период правления королевы Трибхуваны, махараджи Хаям Вурука и первого министра Гаджа Мады). Экономический базис власти правящего класса составляли поливное рисоводство и эксплуатация сельских общин, получение дани и внешняя торговля. Характерна синкретическая религиозная идеология на основе местной яванской, буддийской и индуистской традиций. Другие названия Маджапахита - Вилватикта, Тикта Мадура, Тикта. Шрипхала. Подробнее см.: ШАУБ А К. "Нагаракертагама" как источник по истории раннего Маджапахита (1293 - 1365). М. 1992; PIGEAUD THEODORE GAUTHIER ТН. Java in the 14th Century: Javanese texts in transcription. M. 1960.
10. Сенапати (тж. Сутувиджая) - основатель и правитель (1584 - 1601) государства Матарам (поздний). В ходе успешных войн против коалиции восточнояванских государств, возглавляемых Сурабаей, захватил ряд территорий, распространив влияние Матарама на значительную часть Центральной и Восточной Явы.
11. TATE D.J.M. The Making of Modern South-East Asia. Vol. 1. Oxford, p. 71.
12. Банджармасин - государство (позднее - султанат) на Юго-Востоке Калимантана в XII-XIX веках. Основан в XII в. выходцем из Индии Ампу Джатмикой. С XIV в. находился в зависимости от империи Маджапахит. В начале XVI в. стал вассалом Демака. В XVII в. был под властью Матарама. Позднее голландская Ост-Индская компания организовала несколько экспедиций в Банджапмасин и навязала ему ряд неравноправных договоров, а в 1787 г. возвела на престол своего ставленника. В середине XIX в. развернулось мощное антиголландское восстание (Банджармасинская война). В 1860 г. голландцы объявили о ликвидации власти султана и передаче управления княжеством голландской администрации.
13. ARDIAN KRESNA Op. cit., р. 42.
14. Ibidem. Позднее, однако, Агунг "помирился" с Сурабаей посредством династических браков. В 1633 г. он выдал свою сестру за сурабайского принца Пекика, а своего сына (впоследствии правившего в Матараме под тронным именем Аманг-курат I) женил на дочери Пекика. RICKLEFS M.C. Op. cit., p. 109.
15. Бапамбанган - наиболее значительное государство на Яве после распада Маджа-пахита в XVI веке. До середины XVII в. сохраняло верность индуизму. Наивысший расцвет приходится на последнюю четверть XVI в. при правлении князя Санта Гуна. В 1639 г. княжество было захвачено султаном Матарама Агунгом, а население насильственно обращено в ислам. По договору 1743 г. передано во владение голландской Ост-Индской компании.
16. Бантен - государство в XVI-XIX вв. на Западной Яве. До начала XVI в. его территория принадлежала государству Панджаджаран. В 1525 г. Сунан Гугунгд-жати - один из девяти вали (первых распространителей ислама) - изгнал правителя-индуиста и основал мусульманскую династию. Выгодное географическое положение способствовало развитию торговли перцем, пряностями и другими товарами с Индией, Ираном, Европой. При султане Агенте (1651 - 1680) стал значительным центром мусульманской культуры. Вел длительную борьбу с голландской Ост-Индской компанией, но в 1752 г. вынужден был признать ее сюзеренитет. Крупные антиголландские восстания вспыхивали в Бантене в середине XVIII и начале XIX века. После оккупации Явы (1811) англичанами султанат в 1832 г. был ликвидирован.
17. Сунда Келапа - средневековый портовый город на месте современной Джакарты. В 1619 г. голландский колониальный деятель Ян Питерсзон Кун (1587 - 1629) захватил его у султаната Бантена и построил на его месте форт Батавия.
18. ARDIAN KRESNA. Op. cit., p. 43.
19. В династийной хронике, написанной позднее, отмечается, что он, обладая магической силой, мог бы, если бы захотел, захватить Батавию и без пушек. По версии хроники, он послал для захвата Батавии двух командующих: преданного ему Пурбаю и Мандуреджу, который был "предателем в сердце". Пурбая получил задание действовать так, чтобы нападение не превратилось в полномасштабную войну, а Мандуредже был дан приказ "прогнать голландцев с Явы", используя силу. Пурбая достиг Батавии с помощью магии (летел по воздуху) и с помощью магии же разрушил стены форта. Мандуреджа не знал об этом и продолжал наступление. Он потерпел поражение и сам погиб в бою, поскольку действовал против реального желания своего правителя-господина, и голландцы, убив его, тем самым невольно стали палачами потенциального предателя, по существу оказав услугу Агунгу. VLEKKE BERNARD H.M. Nusantara. A History of Indonesia. 1965, p. 147.
20. Палембанг - государство-султанат в XIV-XIX вв. в Индонезии, расположенный в основном на Ю. -В. о. Суматра. В XV-XVII вв. включал значительные территории малайцев и их этнических групп на Суматре - от нижней части р. Муси до р. Батанг, а также острова Банка и Белитун. Как отдельное княжество стал известен после распада государства Шривиджая и экспансии на Суматру государства Маджапахит (вторая половина XIV в.). В 1622 г. голландцы основали здесь факторию, но полное подчинение султаната произошло лишь в 1821 году.
21. Джамби - султанат в центральной части о. Суматра с одноименной столицей. Основал в 1440 г. вассал султаната Палембанг. Население большей частью состояло из малайцев. В 1899 г. фактически аннексирован Голландией.
22. Малакка (Малаккский султанат) - государство XV - начала XVI в. на территории современной Малайзии и Индонезии. Столица - город-порт Малакка. Возвышение связано с развитием международной морской торговли в зоне Малаккского пролива, удачными завоевательными войнами и принятием ислама. Основу экономического процветания составляли доходы от торговли (гл. обр. пряностями, благовониями и предметами роскоши) и пошлины. Был крупнейшим в Юго-Восточной Азии центром распространения ислама, мусульманской учености и классической малайской культуры. В 1511 г. захвачен военно-морской экспедицией А. д'Альбукерки и включен в состав португальских колониальных владений.
23. БАНДИЛЕНКО Г. Г., ГНЕВУШЕВА Е. И., ДЕОПИК Д. В., ЦЫГАНОВ. В. А. История Индонезии. Ч. 1. М. 1992, с. 187.
24. Лоро Кидул - богиня (королева) Южного (Индийского) океана в яванской мифологии. Часто выступает в союзе с духом горы Мерапи, что отражает древние представления о единстве мироздания (комплекс "море-гора"). Роль горного духа или божества могли выполнять и яванские правители, которым она покровительствовала. Рыбаки до сих пор устраивают празднества в ее честь, на которых богине приносят жертвоприношения. Ее именем названа наиболее коварная бухта на юго-западном побережье Явы - Бухта Королевы, где сильные подводные течения и зыбучие пески являются виновниками многочисленных жертв. Яванцы верят, что это морская богиня увлекает их за собой в пучину.
25. Кебатинан (от ар. батин - внутренний, скрытый) - яванский мистицизм, учение, распространенное среди яванцев Индонезии. Основная цель учения - метафизический поиск гармонии в самом себе, с природой, Вселенной, Богом. В центре - концепция "воды жизни" и представление о космической энергии "секти". Важное значение придается идее предначертанности судьбы. Заметное место занимает культ горы и поклонение богине Южного (Индийского) океана Лоро Кидул, пятичленная классификация элементов мироздания (пять дней недели, пять стран света и др.), различного рода гадания. Кебатинан оказывает существенное влияние на жизнь яванцев до настоящего времени. На Яве существуют сотни школ и религиозных групп кебатинан, действующих под эгидой созданного в 1970 г. "объединенного секретариата". Малайзийский историк Абдул Рахман Абдуллах отмечает: "Агунг, будучи правоверным мусульманином (он ругулярно отправлял пятничные молитвы, советовался с улемами, в том числе с главным мусульманским судьей Фахруддином), тем не менее, не порывал с яванской традицией и даже написал книгу "Серат Састра Гендинг" (трактат о совершенной жизни), отличающуюся религиозным синкретизмом: в ней индо-буддийский пантеизм окрашен мистическим учением ислама". ABDUL RAHMAN ABDULLAH. Sejarah dan Tamadun Asia Tenggara Sebelum dan Sesudah Pengaruh Islam. Kuala Lumpur. 2000, p. 269.
26. Голландский ученый Бернард X.M. Влекке отмечает параллели в политике султана Агунга с политикой Ивана Грозного. VLEKKE BERNARD Н. М. The Story of the Dutch East Indies. Cambridge-Massachusets-Harvard. 1945, p. 93.
27. "Матарам в основе своей был аграрным государством, и рис был главным его оружием. Прекращение поставок риса в прибрежные порты и в Батавию осложнило бы их существование", - отмечает Влекке. См.: VLEKKE BERNARD Н. М. Op. cit., p. 130. "Сила Матарама в контроле над рекой Соло и дорогой на Сема-ранг, а также в производстве риса, сахара и тиковой древесины", - добавляет Тейлор. См.: TAYLOR JEAN GELMAN. Indonesia: Peoples and Histories. New Haven-London. 2003, p. 156.
28. Крис - приобретшее свои классические формы на Яве холодное оружие ряда народов Западной Нусантары. Кинжал с расширяющимся у рукоятки обоюдоострым лезвием длиной от 30 см, часто волнообразной формы. Длинный крис - как правило прямое колющее и рубящее оружие длиной около 50 см.; короткий крис (малый или второй) - прямой или пламевидный кинжал, который носят (а иногда и применяют в бою) одновременно с длинным. Рукоятка и ножны из кости, дерева, драгоценных металлов, рога. Сам крис и его форма ассоциируются с огнем и лингой (мужское начало), а ножны, верхняя часть которых имеет форму лодки, - с водой (женское начало). Изготовляется мастерами-оружейниками эмпу путем многократной ковки полос железа различных сортов. В классическом случае используется метеоритное железо "с неба" и руда "из недр земли" (символ космического единства). Их соединение в ходе длительной обработки и последующее протравливание кислотами создают совершенный крис с характерным "узором" (памором). Выступает носителем сакральной энергии (секти), которая обеспечивает его обладателю успех в любом начинании и уберегает от бедствий. Крисы с длительной биографией называются "пусака". Является символом социального статуса, власти, авторитета, передается в семье из поколения в поколение, хранится как реликвия. Непременный атрибут национального мужского парадного костюма, в том числе свадебного. При ношении должен быть засунут за пояс со стороны спины так, чтобы его ножны были обращены влево (женская сторона), а рукоятка вправо (мужская сторона).
29. По странной случайности, в том же году умер и генерал-губернатор Нидерландской Индии Ван Димен (1593 - 1645) - давний оппонент Агунга.
30. Как отмечает Б. Шрике, "Захват голландцами Малакки означал начало конца Матарама". См.: SCHRIKE В. Indonesian. Sociological Studies. Vol. 1. Amsterdam. 1955, p. 266. Захват Малакки усиливал голландский контроль над морскими путями в регионе и лишал Матарам пушек, которые он получал от португальцев в Малакке.
31. VLEKKE BERNARD Н. М. Op. cit, р. 149.
32. Эта династийная хроника, в основном сложившаяся в 1640-е гг. при султане Агунге, была расширена и переработана в первые десятилетия XVIII в. поэтами Ади Лангу II и Чариком Баджрой, изменялась и дополнялась вплоть до XIX века. Одна из поэтических редакций "Бабад танах Джави", завершенная в самом начале XIX в., приписывается известному яванскому писателю Ясадипуре Старшему (1729 - 1803). История Явы, начинающаяся с сотворения человека, доведена до XVIII в. и подается как мировая история. Поэтическая форма, стиль хроники, насыщенный выразительными описаниями, психологические характеристики исторических персонажей делают ее не только важным историческим источником, но и выдающимся памятником яванской литературы. Babad Tanah Jawi. Mulai dari Nabi Adam Sampai Tahun 1647. Yogyakarta. 2008.
33. RICKLEFS M.C. Sejarah Indonesia Moderen. 1200 - 2004. Jakarta. 2008, p. 112.
34. Babad Tanah Jawi, p. 153.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в.
      By Saygo
      Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в. // Вопросы истории. - 1968. - № 3. - C. 71-82.
      В январе текущего года исполнилось 500 лет со дня смерти национального героя албанского народа Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Скандербег стоит у истоков национальной албанской истории, давшей немало примеров героизма и свободолюбия. Он воплотил в себе величие народного вождя, мудрость государственного деятеля и талант военачальника. В исторических сочинениях XV - XVIII вв. и воспоминаниях современников Скандербег предстает во всем великолепии ратных подвигов средневекового рыцаря и неутомимого борца за веру и спасение "христианской" культуры. Песни и сказания албанского и других народов рисуют его борцом за справедливость, героем-титаном, наделенным сказочными силами, защитником бедных и слабых. И народная память и средневековая историческая традиция считали Скандербега достойным лавров Александра Македонского, а происхождение прозвища "Скандербег" (от турецкого "Искандер-бей"), полученного им в Османской империи, связывали с его воинскими доблестями и талантом полководца.
      Один из феодальных князей Албании XV в., Скандербег был не только легендарным героем в истории своего народа, но и политической фигурой европейского масштаба. С его именем связаны многие важные страницы в истории стран Юго-Восточной Европы, Венгрии, Италии. Уже в XVI в. имя Скандербега стало хорошо известно за пределами его родины. Биография Скандербега, написанная его младшим современником, уроженцем албанского города Шкодры монахом Марином Барлети (1450 - 1512 гг.), была переведена на многие европейские языки и неоднократно переиздавалась1. История жизни и деятельности Скандербега хорошо была известна в соседних с Албанией южных, а позднее и в западных славянских землях, также боровшихся против турецкого нашествия. В XVII в. имя народного героя Албании стало широко известно в России благодаря сочинениям, образно и талантливо пересказывавшим главу о Скандербеге из известной "Всемирной хроники" знаменитого польского публициста Мартина Бельского (1435 - 1575 гг.). В этот период появилось яркое произведение русской исторической литературы "Повесть о Скандербеге, княжати албанском"2.
      В конце XIV - начале XV в., после ликвидации господства Византийской империи на Балканах и падения сербской державы Стефана Душана, на территории феодальной Албании возникли независимые албанские княжества. Наиболее влиятельным и сильным в Северной Албании был княжеский род Бальша, владевший торговым городом Шкодрой и прилегавшими областями. Княжеской фамилии Топиа принадлежали земли между реками Мати и Шкумбини. Центром этого феодального владения была сначала крепость Круя, а позднее - порт Дуррес. Временами владения Топиа простирались на юг вплоть до залива Арта. На юго-востоке Албании расположены были земли знатного и старого рода Музаки, их центром была крепость Берат. Менее влиятельными и богатыми были князья: Лек Захария в Даньо, Петер Спани в Дривасте, Лек Душмани в области Пулати, Николай и Павел Дукагьини, владевшие землями по реке Дрини, и другие3. Мелкие албанские феодалы находились в вассальной зависимости от княжеских фамилий и в награду за военную службу в дружинах князей получали небольшие земельные владения. В дружине Андрея Музаки, возглавлявшего в 40-х годах XIV в. крупнейшую княжескую фамилию Музаки, были вассалы, владевшие двумя - пятью, а иногда и одним селением4. Феодальная раздробленность страны и вассальные отношения князей создавали почву для междоусобных войн и столкновений. Эти же обстоятельства были одной из главных причин последующего распространения не только на территории Албании, но и по всему Балканскому полуострову господства турок-османов.
      Армия Османского государства начала захватывать балканские земли, бывшие владения Византийской империи, в 1352 году. Покорив в течение нескольких лет Восточную Фракию, турецкий султан превратил в 1362 г. Адрианополь (Эдирне) в балканский плацдарм своей державы. За два последних десятилетия XIV в. турки завоевали большую часть Балкан, что впоследствии создало угрозу Италии и областям внутренней Европы. Разгромив Болгарию и сербские княжества во Фракии и Македонии, армия Османского государства заняла Костур (1379 г.), Битолу (Монастырь - 1380 г.) и Скопле. Коалиции балканских феодальных правителей (в том числе албанских) были разгромлены в 1371 г. на реке Марице, в 1389 г. - в битве на Косовом поле. В 1396 г. при Никополе была разбита сколоченная против турок армия рыцарей-"крестоносцев". Балканские правители, занятые внутренними междоусобицами, своей близорукой политикой часто сами открывали путь в Албанию для чужеземных войск. В 1385 г. Карл Топиа, боровшийся в этот момент с Бальшей II за порт Дуррес, призвал на помощь турецкую армию. У подступов к Люшне впервые встретились турецкие и албанские воины. Но османы выступали на этот раз не в роли завоевателей, а как союзники одного из албанских княжеств. Не отказавшись, разумеется, от завоевательных планов, османы вскоре усилили свое военное наступление на Албанию. Албанские феодалы поплатились за свою недальновидную политику и вынуждены были признать недавнего союзника своим сюзереном, платить огромную дань и посылать военные отряды в армию турецкого султана.
      В конце XIV в. во многих крепостях и городах Албании - Шкодре, Даньо, Круе - уже стояли турецкие гарнизоны5. В первые годы XV в. наступление османских сил на Албанию несколько ослабло. Султан был принужден повести свою армию в Малую Азию, куда вторглись войска Тамерлана, в 1402 г. одержавшего победу над турками. Но помыслы османских завоевателей были направлены по-прежнему на захват и покорение Балканского полуострова, в том числе Албании, которая являлась важным объектом в турецких завоевательных планах потому, что она находилась на пути продвижения османской армии в Европу. Через албанские земли лежал путь к побережью Адриатического моря и дальше - в Италию, в Рим, о завоевании которого мечтали турецкие султаны. Уже в 1417 г., когда турки на время получили выход к Адриатическому морю, они начали в гавани Влёры строительство военных кораблей для экспедиции в Италию6. В Албании завоеватели рассчитывали на военную добычу в виде дани, скота и людских ресурсов.
      Помимо османского ига, над Албанией в начале XV в. нависла и другая опасность - хищническое господство Венеции, которая препятствовала образованию сильного политического объединения на территории Албании, так как оно представляло бы серьезную угрозу ее господству на Адриатике. В 80 - 90-х годах XIV в., ловко используя феодальные раздоры, царившие между албанскими князьями, и страх их перед турецкими завоевателями, венецианский сенат при помощи беззастенчивых интриг и золота получил под свою власть албанские прибрежные города и крепости. В 1387 г. владелец Дурреса Юрий Топиа (внук вышеупомянутого Андрея Топиа) предложил свой город венецианцам, которые в 1392 г. заняли Дуррес, дав ничего не стоящее обещание управлять им "по древним законам и обычаям". Через два года (в 1394 г.) княжеская фамилия Дукагьини уступила Венеции город Лежу, оставив за собой право получать с него одну треть доходов. В 1396 г. князь Юрий Стражимирович отдал Венеции Шкодру, Дривасти и Даньо, за что был пожалован в наследные венецианские нобили с ежегодной пенсией в тысячу дукатов. Изучавший средневековую историю Албании по архивам Милана, Венеции и других городов Италии известный русский славист В. В. Макушев (1837 - 1883 гг.) показал в своих исследованиях, что Венеция жестоко эксплуатировала население захваченных ею албанских земель, а материальные богатства края подвергались бессовестному разграблению или уничтожению7. Не менее губительной, чем эта разбойничья эксплуатация, была для Албании и политика Венеции в отношении Османского государства: ради военной и торговой выгоды (венецианские купцы были заинтересованы в продолжении торговли с бывшими владениями Византии, попавшими в руки османов) сенат Венеции шел на сотрудничество с турками. Венецианцы прибегали к помощи турок и против Бальши III, с которым они вели длительную борьбу за преобладание в Северной Албании8. Грабительская политика Венеции в Албании и ее двусмысленная дипломатическая игра с турецким султаном значительно облегчили османской армии продвижение в албанские земли.
      К середине 20-х годов XV в. в главных крепостях и городах Албании, включая Крую, Берат, Влёру, Канину, Светиград, Даньо и другие, вновь стояли султанские гарнизоны. Власть местных князей сохранялась лишь номинально, настоящими хозяевами стали султанские правители - паши. В 1423 г. турецкие войска под командованием Иса-бея нанесли поражение князьям Георгию Аранити и Гьону Кастриоти, которые признали над собой сюзеренитет султана Мурада II9. Раздробленная на мелкие княжества, обескровленная княжескими междоусобицами, в которых гибли лучшие людские силы, потерявшая уже в значительной мере свою независимость, опустошаемая грабежом венецианских правителей и военными контрибуциями, шедшими в казну султана, Албания в 20 - 30-х годах XIV в. стояла на краю гибели. Спасти ее от угрозы полного порабощения можно было только ценой огромного напряжения сил всего народа, собрав воедино все людские и материальные ресурсы страны. А последние были невелики. В конце XIV - начале XV в. Албания являлась страной натурального хозяйства. Большая часть населения в горных районах была занята скотоводством, соответственно развивалась и переработка продуктов скотоводства - сыроварение, обработка шерсти и кож. На побережье и в долинах рек жители занимались земледелием. Помимо зернового хозяйства, существовали и отрасли, требовавшие сравнительно высокой культуры земледелия: виноградарство, садоводство, разведение оливковых деревьев и т. д.10.
      Влияние земельных отношений Византии, сохранившей большую семью и семейную собственность, сербских аграрных отношений, а также введенной турками в XIV в. военно-ленной системы, переплеталось в Албании со значительными родовыми пережитками. Это позволяет предполагать, что хозяйственной единицей в средневековой Албании была крестьянская семейная община11. Состоявшая из нескольких семейных общин деревня подчинялась феодальному владетелю: им мог быть князь или мелкий феодал, монастырь или городская знать. Среди немногих опубликованных документов средневековой истории Албании имеется грамота неаполитанского короля Альфонса V, подтвердившая в 1457 г. феодальные права жителей города Круи на принадлежавшие городу земли и сидевших на этих землях крестьян12. Упомянутый документ говорит об одной из категорий зависимых крестьян, которых В. В. Макушев называет "поселянами". Поселянин был обязан феодалу оброком и не должен был без согласия землевладельца уходить со своего земельного надела. Макушев отмечал и существование другой категории зависимых крестьян - крепостных, прикрепленных к земле и обязанных платить оброк феодалу13. Степень развития феодальных отношений и закабаления крестьян была различна в отдельных областях страны. Во внутренних горных областях деревни еще сохраняли свободными свои общинные земли, размер оброка ограничивался потребностями самого феодала, сильны были пережитки родового строя, а власть князей представляла нечто среднее между господством феодала и правом старшего в роде14. Однако и во внутренних районах в XV в. свободные скотоводы постепенно превращались в зависимых, так как должны были выплачивать налог за пользование зимними пастбищами, захваченными тем или иным местным феодалом. Так, уже упомянутая выше иммунитетная грамота Альфонса V, дарованная городу Круе, давала ему право свободно распоряжаться его феодальными земельными владениями, в том числе и пастбищами15. В конце XIV - начале XV в Албании наряду с отработочной рентой была распространена продуктовая рента, так как в стране отсутствовали крупные феодальные поместья, и феодалы жили в городах, получая ренту-налог. Существовала и денежная рента - ее собирали с зависимых крестьян города и монастыри16.
      Процесс развития феодальных отношений протекал в Албании медленнее, чем, в соседних землях, однако в XIV - XV вв. эти отношения определяли структуру албанского общества. Города внутренних районов, в этот период были не центрами ремесла и внутренней торговли, а прежде всего военными укреплениями или резиденциями феодалов. У таких городов еще не было обычного для средневековья политического и административного статуса. Иной характер имели города побережья - Влёра, Дуррес, Шкодра и другие. Они являлись центрами торговли с Сербией, и городами Италии17. Города побережья (почти все они, как уже было сказано, к концу XIV в. оказались проданными албанскими князьями Венеции.) владели землями и крепостными крестьянами, получали большие прибыли от торговли и имели свое самоуправление - городской совет из богатых и знатных граждан. Сохранение пережитков родового строя и обособленность отдельных сельских общин использовались мелкими албанскими князьями в их феодальных распрях для противопоставления одного селения или небольшого района другим, для разжигания местнической мелкой вражды. Таким образом, наслаивались факторы, препятствовавшие объединению албанских земель для борьбы с чужеземным завоеванием. Низкий уровень развитие феодального хозяйства не мог дать экономической основы для политического объединения албанских земель. Сельские общины имели слабую связь с близлежащими городами. Крестьяне из селений, расположенных в непосредственной близости к городу, искали во время войн убежище в городской крепости. Однако, живя обособленно, ведя замкнутое хозяйство, сельские жители не чувствовали общности своих жизненных интересов с городом. Если зависимые крестьяне или скотоводы-горцы пользовались на условиях феодальной аренды землей или пастбищами городской общины, то это лишь порождало в отношениях города с жителями сельских районов социальные противоречия. Выступая в роли феодального земельного собственника, албанский город не мог стать центром объединения материальных, военных и духовных сил албанского общества XV века. Знать албанских прибрежных городов, связанная торговыми интересами с Венецией, Дубровником (Рагузой), оказалась плохим союзником тех, кто пытался организовать сопротивление османским завоевателям.
      Гибельные последствия хозяйничанья венецианцев и османского завоевания тяжело сказались на положении народных масс Албании. Помимо непомерно больших налогов, которые собирали албанские феодалы в счет дани султану, крестьяне выносили на своих плечах всю тяжесть ежегодных постоянных грабительских набегов османской конницы, так называемых "акынджи"18. Доведенные до крайней нищеты, албанцы покидали свои селения, некоторые из них уходили в соседние страны. Но среди албанского народа не затухали очаги сопротивления чужеземным завоевателям. Турецкая армия должна была вести непрерывные военные действия против мелких албанских отрядов для того, чтобы удерживать в своих руках крепости и стратегические пути. Турецкий летописец Дурсун-бей писал: "Сам род албанцев был создан для того, чтобы вам (туркам. - И. С.) перечить, не покоряться и раздражать вас"19. В 1432 - 1434 гг. в Албании разразился ряд народных восстаний против османских завоевателей. Наиболее значительным из них было выступление, возглавленное князем Георгием Аранити, разбившим в 1433 - 1434 гг. султанские войска20. Но эти локальные восстания не могли принести больших результатов. Без объединения народных сил, без военной и политической централизации страны длительное сопротивление было невозможно. И только спустя десять лет, когда в 1443 г. во главе народных сил стал Георгий Скандербег, началась всеобщая борьба против иноземного завоевания.
      Георгий Скандербег (1405 - 1468 гг.) происходил из феодального рода Кастриоти, владевшего в XIV в. землями на северо-востоке Албании. При Гьоне, отце Скандербега, род Кастриоти становится могущественным и влиятельным. Владения Гьона начинались на побережье у Лежи и простирались на восток до Дибры, включая области Мирдиту и Люму. Присоединив к своим землям крепость Крую (ранее принадлежавшую семье Топиа), Гьон Кастриоти получил важный опорный пункт на торговых путях из Албании в Сербию и Дубровник. От торговых таможен и соляных промыслов на побережье отец Скандербега имел значительные доходы, самостоятельно заключал торговые договоры с Дубровником и Венецией. Дружина князя насчитывала 2 тыс. конных воинов. Современные документы называют Гьона Кастриоти "могущественным албанским сеньором, почетным гражданином Венеции и Рагузы"21. В течение двух десятилетий Гьон Кастриожи вел борьбу против войск турецкого султана, временами выступая в качестве союзника то Венеции, то сербского деспота Стефана Лазаревича. В 1430 г. султан снарядил большой поход в албанские земли, и Гьон Кастриоти, потерпев поражение, стал военным ленником турецкого султана22. Еще раньше, в 1410 г., Гьон отдал в заложники в султанский дворец одного из своих сыновей, теперь же его сыновья в качестве вассалов начали участвовать в походах султанских войск. Документы свидетельствуют, что сыновья Гьона Кастриоти, в том числе и Георгий, состояли в свите султана вместе с сыновьями других албанских князей23. М. Барлети писал, что Скандербег "был почитаем Мурадом словами и дарами. Во всякой войне, в которой он принимал участие, он всегда опытностью и счастьем разбивал врага, превращал славу и доблести врага в ничто и привозил оттоманам реальные доказательства побед: знамена и пленных"24. В 1438 г., после смерти Гьона, Георгий получил земли отца от султана в качестве военного лена - тимара. Турецкий хронист XV в. Ашик-паша-заде так сообщал об этом факте: "Неверный, носивший имя Искендер, был сыном албанского бея. Султан дал ему его земли как тимар. Он был предан султану, потом стал его врагом..."25.
      В 1443 г. Скандербег вместе со своим отрядом принимал участие в походе армии султана Мурада II против объединенных войск, возглавляемых королем Польши и Венгрии Владиславом, выдающимся венгерским полководцем Яношем Хуньяди и сербским деспотом Георгием Бранковичем. 22 ноября 1443 г. войска султана и европейская армия встретились в долине реки Моравы. Турки потерпели жестокое поражение. В этот день Скандербег с отрядом из 300 конников покинул турецкий лагерь. Вместе с ним бежал и его племянник Хамза Кастриоти, также бывший тимариотом турецкого султана. Спустя неделю, 29 ноября 1443 г., Скандербег прибыл в Крую и, захватив крепость, поднял над нею фамильное знамя Кастриотов - красное поле с черным орлом, - ставшее символом албанской независимости, а впоследствии - национальным флагом Албании. Первой задачей Скандербега было формирование войска. М. Барлети писал: "Он прошел по своим деревням, рассказывая о своем деле, но нигде не был узнан, ибо трудно было предположить такое геройство и смелость... С каждым часом росло войско за счет простого народа, и через несколько недель у Скандербега была армия в 12 тысяч человек"26.
      Вслед за Круей Скандербег освободил от турецких гарнизонов крепости Петрелю (юго-западнее Тираны), Петральбу (у истоков р. Мати), Стелуссио (южнее Петральбы) и Светиград. Стремясь собрать воедино разрозненные военные силы отдельных албанских княжеств, Скандербег созвал в марте 1444 г. в городе Леже съезд князей, на котором была создана Лига албанских княжеств, включавшая представителей влиятельных феодальных фамилий: Дукагьини, Топиа, Аранити, Душмани, Музаки и других. Главой и командующим Лиги был избран Скандербег. Князья дали клятву помогать ему войском и деньгами (около 200 тыс. золотых дукатов в год)27. Заручившись поддержкой князей и располагая достаточной суммой денег, Скандербег восстановил разрушенные крепости, снабдил их оружием и снаряжением, организовал подвижные отряды разведчиков, проникавших далеко на территорию врага. 29 июня 1444 г. при Торвиоли (Дибра) албанская армия нанесла серьезное поражение 25-тысячной армии султана. Турецкая армия потеряла 7 тыс. убитыми, албанская - около 2 тыс. убитыми и столько же ранеными28. Последующие походы турецких войск в 1445 - 1446 гг. были успешно отбиты армией Скандербега.
      Победы Лиги под руководством Скандербега вызвали беспокойство в Венеции, для которой, говоря словами К. Маркса, "упрочение власти венгров, сербского короля и Искандер-бея в Албании было нож острый"29. Венеция стремилась внести разлад в Лигу и, использовав ссору двух албанских князей, захватила крепость Даньо. Потеря этой крепости была серьезным уроном для Лиги, и Скандербег в союзе с правителем Сербии Георгием Бранковичем и неаполитанским королем Альфонсом V начал в 1447 г. войну против Венеции. В июне 1448 г. на реке Дрини Скандербег разбил войско венецианцев, а в августе занял Даньо и окружил Дуррес и Шкодру. Тогда Венеция обратилась за помощью к Турции. Османские войска под руководством самого султана осадили пограничную крепость Светиград и после долгой осады взяли ее30. Однако закрепить эту победу и пройти в глубь страны султан не смог из-за беспрерывных нападений на его армию летучих албанских отрядов. Военные действия албанской армии против османов во второй половине 40-х годов XV в. оказали значительную помощь Венгрии" упорно отбивавшей в эти годы наступления султанских войск. К. Маркс писал: "1446, 1447, 1448 - Мурад не мог обрушиться со своей армией на Венгрию, так как ему грозило нападение с фланга со стороны Искандер-бея", отмечая, что "наибольшую выгоду от борьбы Скандербега с турками получила тогда Венеция"31. Борьба албанского народа под руководством Скандербега имела, таким образом, большое международное значение.
      Готовясь к участию вместе с армией Яноша Хуньяди в "крестовом походе" против султана, Скандербег начал вести переговоры о мире с Венецией. Переговоры затянулись. По договору, заключенному Скандербегом 4 октября 1448 г. с Венецией, последняя разрывала военный союз с Мурадом II. Крепость Даньо оставалась за Венецией, но ее сенат должен был выплачивать Скандербегу за владение этой крепостью ежегодную дань32. В конце октября 1448 г. войско Хуньяди было разбито турками на Косовом поле. Заключение мира с Венецией к тому моменту, когда международное положение Албании резко ухудшилось из-за поражения "крестоносного" ополчения на Косовом поле (Янош Хуньяди находился в плену в Сербии у союзника султана Георгия Бранковича), было значительной дипломатической удачей Скандербега. Однако мир с Венецией был малонадежным, так как сенат стремился установить прочные торговые отношения с Османской империей и не хотел оказывать военную помощь Албании.
      Внутреннее положение в Албании в этот момент было очень сложным. Усиление власти Скандербега, рост его популярности и авторитета среди народа вызывали недовольство албанских князей - членов Лиги. Феодалов-сепаратистов более заботило сохранение своей весьма призрачной "самостоятельности", чем общие интересы защиты независимости албанских земель. К 1449 г. часть князей, в том числе самые влиятельные - Дукагьини, Аранити, Топиа, - покинула Лигу. Они стремились к прекращению войны с турками на любых условиях, не желая нести материальные потери: из-за войны князья в течение нескольких лет не получали оброка со своих крестьян. Хозяйство в стране было подорвано, стада уничтожены, поля заброшены. Все взрослые мужчины-работники ушли в армию Скандербега, да и те, кто остался в родных селениях, как писал М. Барлети, "одной рукой должны были обрабатывать землю, другой держать меч"33. Но ни предательство князей, ни коварство Венеции, которая, несмотря на договор 1448 г., продолжала тайно поддерживать отношения с султаном, ни недостаток военного снаряжения и продовольствия не остановили Скандербега и не сломили воли албанцев к борьбе. Героическое сопротивление албанского народа продолжалось и в годы, предшествовавшие падению Константинополя.
      После победы на Косовом поле турецкий султан задался целью взять оплот албанского сопротивления - крепость Крую. В начале апреля 1450 г. авангард турецкой армии появился под Круей. Еще до прихода турецких войск Скандербег оставил там сильный гарнизон, а сам занял удобные позиции в горах против крепости и окружил турецкие войска кольцом своих летучих конных отрядов. Таким образом, атаковавшие Крую турки сами оказались окруженными. Пять месяцев продолжалась осада. Турецкие войска неоднократно пытались штурмовать крепость, но героическое сопротивление гарнизона и нападения отрядов Скандербега с тыла вынуждали их всякий раз отходить34. Поздней осенью Мурад II увел остатки своих войск в Адрианополь. Победа под Круей укрепила влияние Скандербега в албанской Лиге, возродила его воинскую славу, стабилизировала позиции Албании на международной арене. Но вместе с тем оборона Круи стоила огромных людских и материальных затрат, и Скандербег, стремясь получить помощь извне, начал искать новых внешних союзников. Используя соперничество между Венецией и Неаполитанским королевством, он склонил короля Альфонса V к союзу. По договору, заключенному в марте 1461 г., Неаполитанское королевство обещало помощь албанцам в их войне против османов, в том числе и ежегодную сумму в 1500 золотых Дукатов. Со своей стороны Скандербег обязался принять вассалитет по отношению к Альфонсу V после освобождения Албании от войск султана35.
      Вступивший на османский престол в 1451 г. султан Мехмед II направил основной удар своих войск против Византии. Однако, не добившись покорности албанцев, турки должны были, несмотря на концентрацию своих сил под Константинополем, по-прежнему держать значительную армию на подступах к Албании. Построив в 1451 г. на границе с Турецкими владениями крепость Модрика (южнее Требиште), Скандербег в следующем году дважды разбил турок у этой крепости. Весной 1453 г. турки сделали последнюю перед штурмом Константинополя попытку сломить албанцев, но были разгромлены конницей Скандербега 21 апреля 1453 года36. 29 мая 1453 г. столица Византийской Империи Константинополь, когда-то являвшийся для европейских народов оплотом, противостоявшим османской агрессии, был взят войсками Мехмеда II. Турки получили важный стратегический опорный пункт ДЛЯ дальнейшего наступления. В первые годы после этого устрашившего всю Европу события появления новых армий османов ждали и на Аппенинском полуострове. Для Албании падение византийской столицы означало угрозу нового наступления турок, у которых освободилась теперь значительная часть войск. Албания еще более, чем в прежние годы, нуждалась во внешней поддержке, надежды на которую, однако, были невелики. Венгрия заключила в 1451 г. трехлетний мир с Мехмедом II. Итальянские государства, интересы которых значительно пострадали с переходом в руки турок Константинополя и торговых путей, ведущих из Средиземноморья на Восток, были заняты междоусобными войнами. Венеция в этот Момент, предпочтя мир с Мехмедом II, обязалась по договору 1454 г. выплачивать султану дань за свои балканские владений и строго соблюдать нейтралитет37.
      После 1453 г. единственным реальным военным союзником Скандербега оказалось Неаполитанское королевство. Для Неаполя угроза вторжения турок в случае, если Албания прекратила бы сдерживать их продвижение к Адриатике, была достаточно реальной, и потому Альфонс V был заинтересован в союзе с Албанией. По договору, заключенному Скандербегом в Неаполе в 1454 г., неаполитанский король обещал поддержать новый поход Скандербега, целью которого должно было стать освобождение Берата и других крепостей Южной Албании. Весной 1455 г. Скандербег получил из Неаполя 2 тыс. пехотинцев и осадную артиллерию, без которой он не мог бы начать осаду Берата38. В июне того же года 14-тысячная албанская армия окружила Берат. Осада вначале шла успешно, и Скандербег, поручив командование молодому талантливому военачальнику Музаки Топиа, отправился освобождать соседние районы. Тем временем к Берату подошла новая 40-тысячная турецкая армия, которая 26 июля 1455 г. нанесла албанцам поражение. Музаки Топиа, а с ним и около половины воинов, осаждавших крепость, пали в этой жестокой битве. Поражение под Бератом вызвало панику среди албанских князей. Некоторые из них перешли на сторону турок или Венеции. Скандербега покинули братья Дукагьини, военачальник Мосес Големи и даже его племянник Хамза Кастриоти. Попытка Скандербега перейти от обороны к наступлению и очистить от султанских войск крепости Южной Албании оказалась неудачной. Но, несмотря на это, героизм и упорство, проявленные албанцами в Берате в 1455 г. в тот момент, когда в Европе господствовал всеобщий страх перед османским нашествием, служили ободряющим примером для тех, кто готовился продолжать борьбу.
      В 1456 г. положение Скандербега значительно улучшилось: в июле войска Мехмеда II, осаждавшие Белград, были разгромлены венгерской армией Яноша Хуньяди и "крестоносной" европейской флотилией, созданной по призыву папы Пия II. Победу венгерских войск значительно облегчило то обстоятельство, что их противник должен был вести борьбу на два фронта: в его тылу находилась непокоренная Албания во главе со Скандербегом39. В 1457 г. Мехмед II послал в Албанию две армии общей численностью в 40 - 50 тыс. человек. Командовали ими Иса-бей и Хамза Кастриоти. На этот раз Скандербег не встретил противника на границе. Избегая решительной битвы, он отступал во внутренние районы страны, увлекал за собой врага, истощая турецкую армию в мелких стычках. Когда турки, дойдя до Адриатического побережья у Лежи, уже не ожидали битвы со Скандербегом, он в сентябре 1457 г. внезапно напал на них у Альбулены в долине реки Мати. Первое в эту кампанию крупное сражение оказалось и последним: армия турок была разгромлена и деморализована, Хамза Кастриоти взят в плен40. Мехмед II, потеряв надежду на быстрый успех в Албании, заключил мир со Скандербегом и признал за ним права на владение Албанией и Эпиром.
      В военной кампании 1457 г. ясно проявился народный характер войны, которую вели албанцы под руководством Скандербега. Против султанских войск выступала не только армия, а весь албанский народ - жители городов, земледельцы, скотоводы, создававшие вооруженные отряды во всех районах страны. Скандербег смог осуществить свой тактический план и завести турецкие войска в глубь Албании, а затем разгромить их в первой же битве только благодаря всеобщей поддержке народа. Война албанского народа против Османского государства была войной освободительной, вот почему Албания смогла одерживать победы над таким сильным противником, каким была Османская империя, о которой К. Маркс писал, что это "единственно подлинно военная держава средневековья"41.
      В начале 60-х годов XV в. в Западной Европе возникли стремления договориться о совместных действиях против османских завоевателей. Борясь за политическую гегемонию в Европе, рассчитывая к тому же спасти последние позиции католической церкви на Балканах, римский папа Пий II созвал церковный собор в Мантуе, на котором было решено предпринять европейскую военную экспедицию против Мехмеда II. В Венеции, которая с 1460 г. стала налаживать свои отношения со Скандербегом, и в Риме составлялись проекты совместного антитурецкого похода албанских и французских отрядов под командованием герцога Бургундского42. Однако новые союзники Албании спешили использовать ее силы прежде всего в своих интересах. Так, в 1461 г. Скандербег по призыву Пия II оказал помощь новому неаполитанскому королю Фердинанду (уступившему за это папе часть своих земель) в его борьбе за престол против герцога Калабрийского Иоанна43. К. Маркс следующим образом комментировал эти события: "Благочестивый Пий II на соборе в Мантуе обобрал христианский мир, наложив на него "турецкий налог" для крестового похода против турок, но обратил эти деньги на поддержку варвара Фердинанда I и уговорил даже Скандербека вместо войны с турками пойти в поход против Иоанна"44.
      Осенью 1463 г. Пий II призвал все христианские государства Европы к новому "крестовому походу". Но собравшиеся летом 1464 г. в Анконе отряды не получили от римского папы ни оружия, ни денег, ни продовольствия, поэтому никаких военных приготовлений в Анконе не производилось. Всеобщее недовольство папой усилило разброд и недоверие в рядах "крестоносцев", и после его смерти в августе 1464 г. замысел "крестового похода" был оставлен. Албания, уже начавшая в 1463 г. военные действия против войск Мехмеда II, осталась без союзников. Между тем турки вновь начали ежегодные регулярные походы в Албанию, рассчитывая измотать военные силы противника и подавить дух сопротивления албанского народа. Весной 1466 г. во главе турецких войск вновь стал Мехмед II, решивший сломить Албанию, оставшуюся единственным непокорившимся государством на Балканах. Огромная султанская армия, заняв Светиград и Берат, подошла к Круе. После неудавшейся попытки взять крепость штурмом турки начали осаду. К югу от Круи они построили свой опорный пункт - крепость Эльбасан45. Обороной Круи руководил албанский князь Тануш Топиа, а Скандербег наносил туркам удары извне. В течение нескольких месяцев албанцы удерживали военное преимущество, и с наступлением зимы Мехмед II снял осаду, оставив в Эльбасане одного из лучших своих полководцев, Балабан-пашу, албанца по происхождению. Уставшая от двадцати с лишним лет непрерывной борьбы, албанская армия в этот момент, как никогда, нуждалась в деньгах и новом снаряжении. У Скандербега не было технических средств для того, чтобы овладеть Эльбасаном. Надеясь получить помощь в Италии, он в декабре 1466 г. поехал в Рим и Неаполь, отправив своих послов также и в Венецию. В Неаполе, Риме Скандербег, а в Венеции его представители были встречены с большой торжественностью. На пышной церемонии в соборе св. Петра папа Павел II преподнес Скандербегу меч. Но дальше восхваления подвигов албанского полководца ни папа, ни итальянские правители не шли. Ни Неаполь, ни Венеция, ни Рим не дали Скандербегу ничего, кроме обещаний46. К. Маркс отмечал: "Искендер-бей отправился к Павлу II в Рим за помощью, но этот паршивец [Stinker] был слишком скуп, чтобы дать ему деньги для вербовки солдат; Искендер-бей, ничего не добившись, возвратился домой"47.
      Весной 1467 г. военные действия под Круей возобновились. На помощь Балабану-паше направилась новая армия, но Скандербегу удалось настичь ее на пути и разгромить. Балабан-паша пал в боях под стенами Круи, и войска турок были разбиты48. Однако Эльбасан продолжал оставаться неприступным. Тем временем турки двинулись в Албанию с севера, из Черногории и Косовы в направлении к Шкодре. С не прекращавшейся энергией продолжал Скандербег собирать военные силы для того, чтобы усилить сопротивление вражескому наступлению. В инваре 1468 г. Скандербег решил созвать в Леже новый съезд албанских князей, но осуществить этот замысел не успел: 17 января 1468 г. он внезапно заболел и умер в Леже, где и был погребен.
      Смерть Скандербега вызвала всеобщую глубокую скорбь в Албании. Русская "Повесть о Скандербеге" рассказывает, что ближайший соратник албанского вождя Лек Дукагьини, выражая боль всех албанцев, заявил: "Ныне города и стены повалились, ныне сила и слава наша вся упала, ныне надежда наша вся миновалась, ныне дорога чиста и престранна к нам стало - что у нас Скандербега не стало. То была княжества Олбанского крепкая защита и оборона..."49. Борьба албанского народа за независимость продолжалась и после смерти Скандербега. Только спустя 11 лет Круя оказалась в руках турок, а еще через год по договору с Венецией султанские войска заняли Шкодру. Албания попала под чужеземное иго. Но албанский народ в течение веков не прекращал своего сопротивления завоевателям, сохраняя в своих песнях и сказаниях славный образ народного руководителя, выдающегося военачальника и политика Георгия Кастриоти - Скандербега.
      Примечания
      1. Marinus Barletius. Historia de vita et gestis Scanderbegi, Epirotarum principis R. [1508 - 1510]. В настоящей статье использован один из ранних немецких переводов этой книги: Marinus Barletius. Des aller streitbarsten und teuresten Fursten und Herrn, Herrn Georgen Castrioten, gennant Scanderbeg, Hertzogen zu Epyro und Albanien usw. Frankfurt a/M. 1561. Последнее издание этой книги см. на албанском языке: Marin Barleti. Historia e jetes dhe e vepravet te Skenderbeut. Tirane. 1964.
      2. В 1957 г. научное издание этого произведения было осуществлено в Советском Союзе Н. А. Розовым и Н. А. Чистяковой ("Повесть о Скандербеге". М. - Л. 1957). Книга снабжена комментарием, справочным аппаратом и приложением, содержащим исследовательские статьи Н. Н. Розова и албанского ученого Алекса Буды.
      3. Marinus Barletius. Op. cit., S. 147.
      4. См. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах в Албании в средние века. "Варшавские университетские известия", 1871, N 5, стр. 39.
      5. См. Алекс Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. "Повесть о Скандербеге", стр. 63 - 65.
      6. Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit. "Illyrisch-Albanische Forschungen". Bd. I. Miinchen und Leipzig. 1916, S. 79.
      7. См. В. В. Макушев. Указ. соч.
      8. F. Thiriet. Regestres des deliberations de Senat de Venise concernant la Romanie. Vol. III. P. 1961, p. 101, N 2604; S. Ljubic. Listine o odnosajih izmedju juznoga slavenstva i Mletacke republike. Vol. VI. Zagreb. 1878, str. 5.
      9. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 64; А. М. Селищев. Славянское население в Албании. София. 1931, стр. 67.
      10. Ludwig Thаlioczу, Konstantin Jirecek. Zwei Urkunden aus NordaJbanien. "Illyrische-Albanische Forschungen". Bd. I. 1916. S. 148.
      11. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 60. Косвенным доказательством могут служить данные В. В. Макушева о том, что албанская деревня из 150 домов поставляла в армию 500 солдат. Следовательно, "дом" состоял из большой семьи и в среднем давал на войну трех взрослых мужчин (В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 127).
      12. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op. cit., S. 148; И. Божh. Параспор у Скадарскоj области. Српска академиjа наука. Зборник радова. Кнь. XLIX. Византолошки институт. Кнь. 4. Београд. 1956, стр. 22.
      13. В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 122 - 124.
      14. Marinus Barletius - Op. cit., S. 88; J. Hahn, Atbanische Studien. Wien. 1853, S. 157.
      15. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op, cit., S. 147 - 149.
      16. "Законски споменици српских држава среднега века". Прикупио и уредио Стоjан Новаковиh. Српска кральевска академиjа Кн. V. Београд. 1912, стр. 467 - 468.
      17. Konstantin Jirecek. Skutari und cein Gebiet im Mittelalter; ejust. Die Lage und Vergangenheit der Stadt Durazzo in Albanien; ejusd. Valona im Mittelalter. "Illyrisch- Albanische Forschungen". Bd. I. 1916.
      18. F. Thiriet. Op. cit. p. 32, N 2326; Ducas. Istoria turco-bizantina (1341 - 1462). [Bucuresti]. 1958, pp. 176, 178.
      19. J. Радоний, frypah Кастриот Скендербег и Арбаниjа у XV веку. (Историска rpaha). Српска кральевска академиjа. Споменик XCV, други разред. Београд. 1942, стр. 249.
      20. Laonic Chalcocondil. Expuneri istorice. In romtne§te de Vasile Grecu. [Bucuresti]. 1958, p. 153; Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit, s. 81. См. также Е. Б. Веселаго. Византийский историк XV в. Лаоник Халкокондил как источник по средневековой истории Албании. Автореферат кандидатской диссертации. М. 1955, стр. 10.
      21. S. Ljubic. Op. cit., str. 51.
      22. Fan Noli. Georgi Castrioti Scanderbeg (1405 - 1468). N. Y. 1947, p. 30; I. Uzuncarsili Osmanli tarihi, C. I. Ankara. 1947 - 1949, s. 209.
      23. Aleks Buda. Fytyra e Skenderbeut ne driten e studimeve te reja. "Buletirt t Institutit te Shkencavet". Tirane. 1951, N 3 - 4, f. 139 - 164. Изложенная М. Барлети версия о том, что Скандербег якобы провел все детство и молодость (с 1413 по 1443 г., то есть более 30 лет) во дворце султана, не нашла документального подтверждения.
      24. Marinus Barletius. Op. cit., S 9; Laonic Chalcocondil. Op. cit., p. 206.
      25. I. Uzuncarsili. Op. cit., C. I, s. 223.
      26. Marinus Barletius. Op. cit., S. 32, 41, 62.
      27. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82. М. Барлети пишет, что Скандербег выбрал Лежу, принадлежавшую в это время Венеции, для того, "чтобы не обидеть княжескую честь".
      28. I. Uzuncarsili. Op. cit., С. II, s. 60; Dilaver Radeshi. Beteja e Torviollit. Tirane. 1963.
      29. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 200.
      30. Fan Noli. Op. cit, pp. 39, 153; F. Thiriet. La Romanie venitienne au moyen age. Le devellopementet l'exploitatiofi dtt domaine colonial venitien (XII - XV siecles) P. 1959, pp. 379 - 380; ejusd. Regestres des deliberations..., p. 145, N 2779; Dilaver Radeshi. Beteja e Drinit dhe Oranikut. Tirane. 1964; I. Uzuncars 111 Op. cit., C II, s. 62.
      31. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 203.
      32. J. Радониh. Указ. соч., стр. 51.
      33. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82.
      34. "Historia e Shqiporiie". Tirafte. Vol. I. 1959, f. 284 - 287.
      35. I. Uzuncarcili. Op. cit., C. II, s. 65; Fan Noli. Op. cit., p. 49.
      36. A. Gfegaj. L'Albanie fct l'invaslon turque au XV Siecle P. 1937, p 110.
      37. F. Thiriet. Regestres des deliberations..., p. 207, N 2996.
      38. В. В. Макушев. Исторические памятники южных славян и соседних с ними народов. Ч. II. Варшава. 1874, стр. 148; Fan Noli.. Op. cit., p. 52.
      39. Lajos Elekes. Die Verbundeten und die Feinde des ungarischen Volkes in den Kampfen gegen die tiirkischen Eroberer. "Studia historica Academiae scientiarum hungaricae". Budapestini. 1954, S. 13, 16, 22.
      40. J. Pisko. Scanderbeg. Wien. 1894, S. 69; Marinus Barletius. Op. cit., S. 231. N. Jorga. Geschichte des osmanischen Reiches. Bd. 2. Gatha. 1909, S. 84.
      41. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 189.
      42. G. Vоigt. Enea Silvio d'Piccolomini als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter. Bd. 3. B. 1863, S. 893.
      43. Fan Noli. Op. cit., p. 62.
      44. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VII, стр. 37.
      45. Marinus Barletius. Op. cit., S. 286, 290 - 291; N. Jorga. Op. cit, S. 130; Fan Noli. Op. cit., p. 153.
      46. L. Pastor. Geschichte der Papste. Bd. Freiburg im Breiseau. 1904, S. 361; C. Paganel. Histoire de Scanderbeg ou turks et Chretiens au XV siecle. P. 1855, p. 357.
      47. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 208.
      48. R. P. Dupottset. Histoire de Scanderbeg roy d'Albatlie. P. 1709. pp. 553 - 551
      49. "Повесть о Скандербеге", стр. 53.
    • Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура
      By Saygo
      Новосельцев А. П. Об исторической оценке Тимура // Вопросы истории. - 1973. - № 2. - С. 3-20.
      Мировая история древности и средневековья насыщена именами различных крупных и мелких завоевателей, создававших иногда недолговечные, а порой более или менее устойчивые государственные образования или даже "мировые" империи. Одним из таких завоевателей являлся Тимур, известный европейским народам как Тамерлан (от персидского "Тимур-ланг" - "хромой Тимур"). Он основал в 70-х годах XIV в. в пределах Мавераннахра государство, границы которого затем распространились до Эгейского моря и Палестины на западе, а завоевательные шупальца протянулись через Дашт-е кыпчак1, чтобы проникнуть на Русь, только что вышедшую из схватки с Золотой Ордой. История государства Тимура во многом напоминает историю державы Чингиз-хана.
      Будучи поклонником основателя Монгольской империи, Тимур поставил перед собой задачу, которую так и не удалось разрешить его предшественнику: создание "мировой империи". Но если Чингиз-хан как представитель кочевой среды пределы будущей империи измерял территорией, куда дойдут копыта монгольских коней, то Тимур формулировал свои планы гораздо определеннее, утверждая: "Все пространство населенной части мира не заслуживает того, чтобы иметь больше одного царя"2.
      О Тимуре написано немало. Источники об этой эпохе и о Тимуре по большей части давно известны, опубликованы и исследованы. Пожалуй, единственный упрек, который можно в данном случае сделать историкам, - это недостаточное использование закавказских (армянских и грузинских) и некоторых арабских источников. Эти материалы содержат интересные данные не только о походах Тимура в Закавказье и арабские страны, но и любопытные характеристики и подробности, касающиеся международных отношений той поры, а также деятельности самого завоевателя.
      Поэтому в данной статье уделяется большее внимание означенной группе материалов, чем в других исследованиях, о времени Тимура. В нашей историографии принято делить все источники по этому сюжету как бы на две большие группы. К первой относятся источники, вышедшие из придворной среды завоевателя или его наследников. Наиболее известными из них являются хроники Низам ад-дина Шами и Шереф ад-дина Йазди, проникнутые глубоким почитанием "Железного хромца"3. Используя опыт придворной историографии восточных стран, авторы их нарисовали величественную фигуру жестокого, но мудрого и справедливого государственного деятеля, синтезирующего качества, присущие в прошлом Низам ал-мульку и Чингиз-хану. Было бы, однако, неверно утверждать, что Шами и Йазди умалчивали о "подвигах" Тимура в покоренных странах. Да они и не ставили перед собой такой цели. Дело в том, что жестокость (и не только во время войн) была присуща всей эпохе средневековья. Во времена Тимура, особенно после зверств Чингиз-хана и его сподвижников, массовые репрессии, истребление мирного населения, разрушение городов и угон их жителей на чужбину были вполне обычными, "дозволенными" действиями, которых правители и полководцы (за редким исключением) не стыдились. Тимур же, считая себя достойным последователем "потрясателя вселенной", гордился своими "подвигами" и не собирался скрывать их от потомства.
      Вторая группа источников - это документы, вышедшие не из окружения Тимура и его наследников4. Эти материалы неоднородны. К их числу относятся свидетельства такого нейтрального (но из-за политических причин благожелательно относящегося к Тимуру) автора, как посол кастильского короля Клавихо, и многочисленные документы, вышедшие из среды народов, испытавших на себе результаты походов Тимура и его политики. Из всех этих источников историки в достаточно полной мере использовали только произведения арабского писателя, уроженца Дамаска, Ибн Арабшаха. Последний был весьма образованным человеком, много путешествовал; он пережил весь ужас разгрома родного города полчищами Тамерлана, был уведен в числе прочих пленников в далекий Самарканд и имел все основания люто ненавидеть Тимура. Хорошо осведомлены о событиях той эпохи были и другие арабские авторы и армянские писатели-современники, пережившие многое сами или знавшие о походах Тимура со слов очевидцев и по надежным документам.
      Когда говорят о каком-либо конкретном человеке, обычно судят о его недостатках и достоинствах не по его собственным оценкам своей персоны, а по мнениям других лиц. В данном случае ситуация весьма похожая: летописцы типа Шами или Йазди оставили нам то, что хотели довести до будущих поколений "сам Тимур и его наследники, а суровая, но справедливая оценка Ибн Арабшаха, равно как и пораженных ужасом при виде страшных бедствий, выпавших на долю их стран, армянских, русских и других летописцев и вообще современников, не заинтересованных в панегирике Тимуру и его семье, - это оценка со стороны.
      Как же оценивалась деятельность Тимура в исторической литературе? В средневековой историографии встречаются две весьма отличные друг от друга характеристики этого завоевателя. Большинство мусульманских историков Ирана, Средней Азии и некоторых других стран в основном продолжали традицию, заложенную в трудах придворных летописцев Тимура и его наследников. На протяжении многих веков в сочинениях этих историков сохранялся почтительный тон по отношению к грозному "зятю" Чингизидов5. Даже описывая разрушения своих стран и бедствия своих народов, эти летописцы продолжали испытывать благоговейный страх перед Тимуром, именуя его Сахибкиран, то есть победоносный, обладатель счастливого сочетания звезд. Другая группа средневековых авторов, преимущественно христианских (армянские, грузинские, русские), характеризовала время Тимура как период величайших бедствий, выпавших на долю многих народов, а самого завоевателя считала очередным "бичом божьим". Армянский хронист XV в. Товма Метсопеци, младший современник событий, рассказывая об опустошении Закавказья Тимуром, писал, что "все это пришло на нас за грехи наши"6. Сходная оценка дается и в Никоновской летописи7.
      Если причины полностью нигилистической оценки Тимура историками второй группы не нуждаются в особых комментариях, то позиция мусульманских историков требует некоторого пояснения. Большинство их не скрывали тягостных последствий эпохи Тимура для своих стран, но одновременно и почитали его. В чем же здесь дело? Ответ на этот вопрос следует искать в разных аспектах деятельности Тимура и в неодинаковом отношении к нему представителей различных общественных слоев. Поскольку летописцы последующих времен (из какого бы класса общества они ни происходили) неизменно выражали интересы господствующего класса или отдельных его частей (а очень часто таковой была кочевая знать), то события прошлого они старались отобразить в своих трудах в соответствии с запросами и чаяниями своих покровителей. Таким образом, речь идет о классовой идеологии феодалов, точнее, определенных групп этого класса.
      Десятки тысяч людей, ремесленников, умельцев угнал Тимур из покоренных стран в Мавераннахр. Потом и кровью их, равно как и местного населения, были отстроены Самарканд и некоторые другие города Средней Азии. Львиная доля награбленных богатств попала, разумеется, в руки среднеазиатской знати, являвшейся участницей и вдохновительницей грабительских походов. Тимур понимал, что его держава, созданная мечом, будет существовать лишь до той поры, пока он способен в интересах этой знати совершать свои победоносные, приносящие добычу походы. А для этого нужен был "внутренний порядок", который могла обеспечить только сильная государственная власть. Поэтому Тимур не только приказывал замуровывать в стены тысячи живых людей или складывать пирамиды из десятков тысяч голов "мятежников" разных стран. В случае необходимости он наказывал и слишком вороватого правителя или ставшего подозрительным сановника8. В результате этого имя Тимура в глазах господствующего класса той поры и последующих времен олицетворялось с идеей сильной власти, способной защитить этот класс в целом от народных возмущений и иных внутренних неурядиц, а самое главное - повести в победоносные походы, сулящие добычу и новые объекты грабежа. Именно такой образ Тимура - сильного правителя, могущего служить образцом для других государей, - и был привлекателен для господствующего класса последующих времен и обслуживавших этот класс летописцев.
      Целую эпоху в изучении прошлого народов Средней Азии составили труды В. В. Бартольда, который привлекал новые источники и, естественно, пересматривал некоторые существующие оценки. Правда, не все его выводы сохранили свое значение в наше время (например, в его трудах чувствуется известная идеализация Монгольской империи)9. Изучая эпоху Тимура, В. В. Бартольд стремился по возможности объективно учесть всю цепь событий, сопутствовавших появлению на исторической арене этого завоевателя и обусловивших создание его государства. При этом исследователь пытался в любом историческом явлении и событии выявить и положительные и отрицательные стороны. Характеризуя державу Тимура, В. В. Бартольд старался не только вскрыть отрицательные последствия его деятельности10, но найти и какие-то положительные ее черты. Немалую роль сыграло, очевидно, и большое внимание ученого к истории культуры и культурного обмена различных цивилизаций11. Поскольку XV в. явился временем расцвета средневековой культуры народов Средней Азии, В. В. Бартольд выделял данный период и пытался найти этому соответствующие объяснения, не учитывая в достаточной мере материальные основы временного процветания Мавераннахра в XV веке.
      Но то, что в работах В. В. Бартольда выглядит лишь как отдельные замечания, объяснимые общим уровнем науки того времени, приняло совсем иную форму в работах А. Ю. Якубовского. Именно А. Ю. Якубовский в основных чертах сформулировал и постарался обосновать ту оценку Тимура и его государства, которая затем приводилась и в обобщающих трудах по истории Узбекистана и в ряде конкретных работ о прошлом Средней Азии. По-видимому, А. Ю. Якубовский вслед за В. В. Бартольдом задался целью дать разностороннюю оценку событий, относящихся ко времени Тимура. Не закрывая глаза на грабительский характер его походов, А. Ю. Якубовский пытался выявить то положительное, что внес, по его мнению, Тимур в развитие Средней Азии и других стран. Главные положения его концепции сводятся к следующему. А. Ю. Якубовский поставил вопрос о Тимуре как объединителе Средней Азии, оценивая это объединение как прогрессивный момент в истории народов данного региона. Поскольку он отмечал, что "социально-экономические отношения в Мавераннахре времени Тимура в специальной литературе совсем не разработаны"12, объединение Средней Азии можно было рассматривать лишь как результат деятельности самого Тимура, выдвинувшегося благодаря сложным политическим отношениям, сложившимся в результате распада Чагатайского улуса, государства Хулагуидов и Золотой Орды. Это положение не вызывает возражений.
      Но интерпретация А. Ю. Якубовским многих исторических фактов последней трети XIV - начала XV в. представляется неверной. Здесь налицо явная идеализация личности Тимура, принимающая порой столь крайние формы, что автор сравнивает международного грабителя Тимура с хорошим, расчетливым хозяином, который тянул в Мавераннахр со всех завоеванных стран все, имеющее ценность13.
      Положительно оценив роль Тимура в истории Средней Азии, А. Ю. Якубовский сделал попытку показать его прогрессивное влияние и на судьбы других народов. Еще В. В. Бартольд, оценивая результаты Анкарской битвы Тимура с турецким султаном Байазидом I, высказал мысль, что разгром турок-османов Тимуром на 50 лет отсрочил падение Константинополя. Эту мысль и развил А. Ю. Якубовский. В качестве другой "услуги" Тимура народам Европы, в том числе русскому, А. Ю. Якубовский рассматривал разгром Тимуром Золотой Орды в 1395 г., когда, по его мнению, был нанесен "непоправимый удар" Джучиеву улусу14.
      Большинство советских историков оценивает деятельность Тимура отрицательно. В III томе "Всемирной истории" указывается, что "правление Тимура сыграло отрицательную роль и для самих народов Средней Азии, ибо все эфемерные успехи Тимура достигались за счет утверждения режима бесправия в Мавераннахре и нищеты в покоренных странах"15. Такие же оценки содержатся в "Очерках истории СССР", в
      многотомной "Истории СССР с древнейших времен до наших дней"16 и во многих других трудах советских историков17. Не лучшего мнения о Тимуре и историки тех зарубежных стран, которые в прошлом подверглись нашествиям его орд. Так, индийские авторы, говоря о разрушительных последствиях похода Тимура, считают, что "это было страшное бедствие. Побежденные потеряли все, а победитель не достиг ничего"18.
      В 1968 г. в Ташкенте на узбекском и русском языках был опубликован в виде брошюры текст доклада акад. АН УзССР И. М. Муминова, сделанного на совещании при Президиуме АН Узбекской ССР 5 июня того же года. Утверждая, что именно в трудах А. Ю. Якубовского в основном была дана правильная и объективная оценка Тимура, автор доклада, восприняв те положения А. Ю. Якубовского, о которых шла речь выше, придал идеализации Тимура законченную форму. Последний в этом докладе представлен как сильная личность, дальновидный политик, которому был присущ даже "своеобразный патриотизм". В силу этих качеств Тимур и был, по мнению И. М. Муминова, исторически необходим Средней Азии в ту эпоху19. Автор доклада изображает Тимура как поборника чести, достоинства, интересов государства, великого строителя и ценителя культуры, уважаемого и почитаемого народами Средней Азии20. Говоря о "международных заслугах" Тимура и развивая положения своих предшественников о его помощи Византии, Руси и другим европейским странам, И. М. Муминов полагает также, что, разгромив Байазида I, Тимур якобы спас в начале XV в. народы Северной Африки и прежде всего Египет от турецкого порабощения21. Чтобы подкрепить свои заключения, И. М. Муминов прибегает к источниковедческим натяжкам, пытается даже оперировать "Уложением Тимура", хотя давно доказано, что это подделка XVII века22. Данные же Ибн Арабшаха (как и сведения греческих и турецких авторов), наоборот, подвергаются сомнению только на том основании, что Ибн Арабшах, будучи заклятым врагом Тимура, не мог объективно излагать события23. И. М. Муминов восхищается сильной личностью, великим завоевателем, создавшим, пусть на короткий срок, большую державу и обеспечившим Средней Азии экономический и культурный подъем. Такого рода идеализация Тимура требует возврата к вопросу об оценке его роли в истории.
      Какие причины способствовали появлению Тимура на исторической арене? Созрели ли в ту эпоху условия для прочного объединения территории Средней Азии и вообще возможно ли было тогда такое объединение? На эти вопросы брошюра И. М. Муминова четкого ответа не дает; по сути дела, он их и не ставит. Главное для автора - личность самого Тимура. Никто не оспаривает, что Тимур был талантливым полководцем, неплохим дипломатом, что он умел не только организовать и возглавить громадные по своим масштабам грабительские походы24 но и использовать материальные ресурсы разоренных стран и областей для благоустройства своего "коренного улуса". Однако не всякая историческая личность, обладающая незаурядными способностями, является действительно великой. Как известно, роль отдельных личностей в истории должна оцениваться в зависимости от их вклада в общемировой прогресс. В связи с этим возникают два вопроса: действительно ли деятельность Тимура имела прогрессивные последствия для Средней Азии (точнее, для Мавераннахра); можно ли утверждать, что его походы принесли какую-то пользу другим странам и народам?
      Чтобы ответить на первый из них, необходимо вспомнить, что представляла собой Средняя Азия в XIV в., в какой исторической ситуации появился Тимур, что позволило ему из ординарного разбойничьего атамана (каких было немало в ту пору) превратиться в правителя большей части Мавераннахра, а затем стать продолжателем "дела" Чингиз-хана на Евразийском континенте.
      В наше время под Средней Азией обычно понимается территория Туркменской, Узбекской, Таджикской, Киргизской и части Казахской ССР. В. В. Бартольд чаще и охотнее использовал в своих работах термин "Туркестан", географическая емкость которого была значительно шире того, что ныне понимается под Средней Азией. Очевидно, необходимо в каждом конкретном случае оговаривать содержание этого понятия. Иначе может создаться представление, что в XIV - XV вв. существовал какой-то регион, относительно единый в экономическом, этническом и культурном отношениях, где имелись условия для возникновения одного государства. Правильнее в связи с событиями того времени вести речь о Мавераннахре как определенном историко-географическом регионе, сложившемся задолго до XIV в. и, несмотря на этническую пестроту местного населения, представлявшем собой известную экономическую и культурную общность и в период деятельности Тимура.
      Мавераннахр (буквально Заречье) включал области по правую сторону Амударьи. Это название возникло после арабских завоеваний, но на основе более старого историко-географического размежевания25. К Мавераннахру обычно относился и Хорезм, лежащий в низовьях Амударьи. Это обстоятельство надо иметь в виду при характеристике государства Тимура, ибо его "благодеяния" на Хорезм не распространялись. Но даже Мавераннахр относительно редко, как в древности, так и в средние века, представлял собой единое политическое целое, а когда это случалось, то к нему присоединялись отдельные части современных Афганистана, Ирана, Казахстана и т. д.
      После распада империи Чингиз-хана большая часть Мавераннахра вошла в состав Чагатайского улуса. Основная же территория Хорезма стала частью другого обломка Монгольской империи - Джучиева улуса, или Золотой Орды.
      Этническая история территории нынешних среднеазиатских советских республик в XIV - XV вв. изучена слабо. Несомненно лишь то, что тогда очень интенсивно продолжался процесс тюркизации местного (ираноязычного) населения, начавшийся за много веков до этого26. Источники XIV - XV вв. четко выделяют в Мавераннахре не только ираноязычное население (таджиков) и оседлое тюркское население, но и так называемых чагатаев (джагатаев) - кочевых и полукочевых потомков племен, пришедших сюда с Чингиз-ханом и его наследниками. Первоначально это были не только монголы, но и их тюркские союзники из разных племенных объединений. Согласно Ибн Арабшаху, в конце XIV - начале XV в. выделились четыре чагатайских племени, в том числе барласы27. Из барласов и происходил Тимур. По-видимому, уже к середине XIV в. барласы утратили монгольский язык и были тюркизированы.
      Кастильский посол Клавихо, посетивший державу Тимура, писал, что чагатаи по происхождению - татары и пришли из Татарии, а прочие жители Самаркандской земли вовсе не чагатаи, но приняли теперь (к началу XV в.) это имя28. Следовательно, можно полагать, что потомки племен, пришедших с монголами, еще в начале XV в. отличались от старого населения Мавераннахра (тюркоязычного и ираноязычного). Но самое любопытное то, что в XIV в. чагатаи Мавераннахра отличались и от тюркского и монгольского населения восточной части Чагатайского улуса, так называемого Моголистана29, и это отличие было не столько этническим, сколько по типу хозяйства. Как справедливо отметили В. В. Бартольд и А. Ю. Якубовский, монгольские и тюркские племена, обосновавшиеся в Мавераннахре, попав под влияние местного, стоявшего на более высоком уровне развития оседлого населения, постепенно сближались с ним и все больше отдалялись от кочевников Моголистана, близких им этнически30. Процесс этот был довольно длительным, но к середине XIV в. различия и противоречия между чагатаями Мавераннахра и кочевниками восточной части распадавшегося Чагатайского улуса проявились достаточно резко.
      Распад этого осколка Монгольской империи не случайно совпал с аналогичными процессами в Золотой Орде и государстве Хулагуидов. Все три государства были однотипны (в каждом из них господствовала кочевая знать тюркских и тюркизированных монгольских племен), все три искусственно объединяли различные в хозяйственном и культурном отношении страны и области, но отличались удельным весом кочевого хозяйства и кочевого населения. Самым слабым и недолговечным из них оказалось государство Хулагуидов, распавшееся в 30-е годы XIV века. Немногим позже Чагатайский улус разделился на две части: одна из них включала большую часть Мавераннахра, другая - так называемый Моголистан; между обеими частями началась борьба. "Чагатайская" знать Мавераннахра, все более сближавшаяся с местной иранской и тюркской знатью на экономической почве, стала в оппозицию к знати Моголистана и даже порой шла на сближение с так называемыми сербедарами31.
      В 60 - 70-е годы XIV в., когда на арену политической борьбы выдвинулся Тимур32, в странах Передней и Средней Азии шла та давняя борьба кочевников и оседлого населения, которая получила отражение еще в эпосе иранских народов, сохраненном для нас Фирдоуси33. Это была не расовая и не этническая вражда, а борьба различных форм хозяйства, борьба оседлых народов против вторжения кочевников, грозивших уничтожить многовековые результаты упорного труда земледельцев. Монгольское завоевание нанесло тяжелый удар странам земледельческой культуры34; господство ханов Моголистана сулило им ту же участь. Поэтому широкие слои оседлого населения Мавераннахра и Хорасана в 30 - 80-е годы XIV в. сплотились в борьбе против господства кочевой (монгольской)35 знати. Не случайно у хорасанских сербедаров появляется лозунг: добиться, "чтобы впредь ни один тюрк (кочевник) до страшного суда не смел разбивать шатра в Иране"36.
      В такой обстановке и стало возможным временное соглашение между сербедарами Мавераннахра и чагатаями37. Подобный временный союз был полезен обеим сторонам, так как только путем объединения всех сил можно было организовать отпор кочевникам Моголистана. Военное преимущество было первое время на стороне последних, ибо кочевые отряды, объединявшие большую часть мужского населения, явились более мощной и организованной силой, нежели ополчения крестьян-земледельцев или горожан. Однако такой союз не мог существовать долго. И здесь-то Тимур показал себя как коварный и двуличный политик, избавлявшийся постепенно от оказавших ему поддержку, но уже более не нужных и опасных союзников. После того, как сербедары разбили моголов Ильяс Ходжи (от которых недавно бежали Тимур и его временный союзник Хусейн), Тимур вероломно расправился с главарями сербедаров, заманив их в свою ставку. Движение сербедаров было потоплено в крови. В 80-е годы XIV в. с еще большей жестокостью была осуществлена расправа с сербедарами Хорасана. При этом Тимур по-разному относился к рядовым сербедарам и той части сербедарской верхушки, которая пошла на сговор с ним (Маулана-задэ в Самарканде, Али Муайад в Хорасане).
      Предательски разделавшись с сербедарами Самарканда, на гребне движения которых он выдвинулся, Тимур довольно быстро объединил под своей властью большую часть Мавераннахра, кроме Хорезма. Хорезм после смерти золотоордынского хана Бердибека (1359 г.) стал самостоятельным государством и упорно сопротивлялся Тимуру. Последний совершил туда несколько походоов. Рассказывая о четвертом из них, Ибн Арабшах сравнивает разрушение цветущей страны с разорением тем же Тимуром Дамаска38. В 1388 г. Тимур сровнял главный город Хорезма Ургенч с землей, а на его месте велел посеять ячмень. "От этого удара, - по словам В. В. Бартольда, - Хорезм уже никогда не мог оправиться"39. Что же касается остальной части Мавераннахра, то ее положение после кровавой расправы с сербедарами внешне стало иным. Тимур рассматривал эту территорию как свой коренной улус. В стране было организовано твердое управление со своеобразным военизированным уклоном: весь Мавераннахр был разделен на тумены, то есть военно-административные единицы, каждая из которых должна была поставлять 10 тыс. воинов40. И хотя к службе привлекалось и оседлое население, наиболее привилегированной частью войск Тимура оставались кочевники-чагатаи. Они составляли костяк его армии, организованной (как и все его государство) по образцу монгольских войск Чингиз-хана и его преемников41. Эта органическая связь государства Тимура с империей Чингиз-хана прослеживается буквально во всем42.
      Как известно, Тимур не принял титула хана. Он постоянно держал при себе подставных ханов из рода Чингизидов, реальная же власть находилась полностью в его руках. Что касается номинальных глав государства, то выбор их из числа потомков основателя Монгольской империи как бы символизировал преданность Тимура заветам своего кумира. Правда, современные Тимуру представители Чингизидов не вызывали и не могли вызывать к себе никакого уважения. Но к самому Чингиз-хану сын барласского бека испытывал величайшее почтение и дублировал многие его действия43. От Чингиз-хана Тимур унаследовал пресловутую идею мировой империи и, подобно своему предшественнику, а порой с еще большей жестокостью, часто лишь для устрашения народов, разрушал города и беспощадно вырезал их жителей. Причем подобные действия осуществлялись не стихийно, а по заранее обдуманному плану.
      Опираясь в основном на кочевую знать, Тимур в то же время не обходил своими милостями и ту часть оседлой аристократии, которая пошла к нему на службу. Это относится прежде всего к знати Мавераннахра. Подавление сербедарского движения, в котором было много такого, что не было по вкусу и мусульманскому ортодоксальному духовенству, и зажиточным горожанам, и оседлым землевладельцам, привлекло на сторону Тимура симпатии этих слоев населения. Дальнейшая политика, направленная на то, чтобы обеспечить особое положение для основной части Мавераннахра в созданном им государстве, а также удачная завоевательная политика укрепили авторитет Тимура среди мавераннахрской знати. Историки, идеализирующие Тимура, особенно подчеркивают его заботу о центральных областях своей державы, забывая о том, какой ценой и за счет чего было достигнуто известное процветание Мавераннахра при Тимуре. Кстати, и здесь напрашивается аналогия с Чингиз-ханом: последний (как и его ближайшие преемники) стремился за счет награбленных в других странах богатств и трудом согнанных чуть ли не со всего света мастеров "благоустроить" свой "коренной юрт" (Монголию). Строились города, роскошные дворцы (разумеется, не для простых монголов) и т. д. Но захваченные богатства были растрачены, ремесленники, приведенные из стран Азии и Европы, нашли свою могилу в чужой земле, а города и дворцы, возведенные их трудом, пришли в упадок, так как само их существование противоречило кочевому быту местного населения.
      Рассматривая историю временного экономического подъема Мавераннахра при Тимуре и его преемниках, нетрудно отыскать в ней много общего с историей "коренного улуса" Чингиз-хана. Разумеется, полной аналогии здесь нет и быть не может, ибо центром государства Тимура стал Мавераннахр, область древней земледельческой культуры со сложившимися на естественной основе городами. Но относительно недолгий расцвет этого района в конце XIV - XV вв. в значительной мере питался из источников, аналогичных тем, о которых только что упоминалось в связи с империей Чингиз-хана.
      Здесь уместно напомнить некоторые данные о результатах походов Тимура в другие страны. Выше уже говорилось о разорении Хорезма, области Мавераннахра, не вошедшей в "домен" Тимура. Сровняв с землей богатый Ургенч, завоеватель угнал опытных ремесленников и заставил их строить дворец в Кеше44. Начиная с 1381 г. Тимур совершает серию походов на юг, в Хорасан, а затем на запад, вплоть до Палестины и Эгейского моря. Этим дальним походам предшествовала беспримерная расправа с хорасанскими сербедарами. При взятии г. Себзевара 2 тыс. пленных были замурованы в стенах башен: живых людей складывали друг на друга, перекладывая кирпичами и глиной. После подавления народного восстания в Исфагане по приказу Тимура была воздвигнута пирамида из 70 тыс. отрубленных голов45.
      Несколько раньше, в 1385 г., ставленник Тимура на золотоордынском престоле Тохтамыш повторил нашествия первых золотоордынских ханов на Закавказье, а затем разорил главный город Южного Азербайджана Тебриз, увел 90 тыс. пленных, а на обратном пути предал мечу армянский Сюник46. Через год Тебриз взял уже сам Тимур, довершив его разорение. Предав мечам и пожарам арабские области Месопотамии и Сирии, Тимур явился в Малую Азию; здесь его действия не отличались от совершенного им в Иране, Закавказье, арабских странах. Достаточно в качестве примера привести судьбу Себастии: Тимур обещал ее жителям в случае добровольной сдачи не проливать их крови. Он "сдержал свое слово", приказав выкопать ямы и, предварительно задушив, закопать в них доверчивых обитателей этого малоазиатского города47. Вершиной жестокости Тимура был индийский поход 1398 - 1399 годов. Накануне решительной битвы с местным правителем Тимур приказал перебить 100 тыс. безоружных пленных индусов, которые якобы могли ударить с тыла48.
      При возвращении из походов за войском победителя тянулись в далекий Мавераннахр многотысячные вереницы пленных. Над возведением дворцов, мечетей и других зданий Самарканда трудились тысячи мастеров из Дамаска, Тебриза, городов Закавказья, Ирана, Малой Азии, Индии и других. Клавихо отметил, что вдоль реки (Амударьи) всюду стояли посты, следившие за тем, чтобы эти пленные не бежали на родину49. Именно широкое использование подневольного труда представителей многих народов наряду с беспощадной эксплуатацией местного населения позволило воздвигнуть те величественные постройки в Самарканде и других городах Мавераннахра, которые до сих пор удивляют совершенством своих форм и богатством отделки50. Награбленные сокровища и даровая рабочая сила дали возможность также провести некоторые оросительные работы и порой даже несколько облегчить налоговое бремя привилегированных городов.
      Считают, что Тимур был великим покровителем среднеазиатских городов и местного купечества. Существует даже мнение, что часть своих завоевательных походов он предпринимал с целью подорвать караванную торговлю через Золотую Орду и тем самым ослабить последнюю (в частности, с этим связывают походы Тимура на Золотую Орду и разрушение им ряда восточноевропейских городов, лежавших на торговом пути от Черного моря в Среднюю Азию). Думается, что во всем этом есть известное преувеличение. Во время своих походов Тимур грабил города, стоявшие и на торговых дорогах и вне их (например, он сжег небольшой русский город Елец, не имевший никакого отношения к упомянутому торговому пути). По-видимому, Тимур учитывал в известной степени интересы купечества Мавераннахра, но главной его задачей было удовлетворить запросы своей основной опоры чагатайской кочевой знати.
      Полагают, что Тимур, хотя и не знал грамоты, будучи алчущим знаний человеком, оказывал покровительство поэтам и ученым, чем способствовал культурному подъему Средней Азии. И. М. Муминов связывает с Тимуром возникновение в Мавераннахре литературы на тюркском языке51. Действительно, Тимур отличался любознательностью, особенно в вопросах военной истории; держал специальных чтецов. Своими познаниями он даже поразил арабского ученого Ибн Халдуна, который удостоился беседы с ним. Однако знание истории, прежде всего военной, было необходимо ему как военачальнику для совершенствования монгольско-тюркской военной системы. Что же касается литературы на тюркском языке, то она появилась до Тимура и помимо него52.
      Необходимо четко разграничивать деятельность самого завоевателя и культурный подъем на территории Мавераннахра, современного Афганистана, Восточного Ирана и других стран, который имел место уже после Тимура, в XV веке. Этот период оставил глубокий след в истории мировой цивилизации, его культурное наследие является достоянием народов Средней Азии и зарубежного Востока. Можно воздавать должное не только великому ученому Улугбеку, но и другому внуку Тимура, принцу Байсункару, под руководством которого велась работа по редактированию "Шах-намэ". Народы Средней Азии бережно хранят имена Джами, Навои, Худжанди, Кушджи и других ученых. Но что общего между Улугбеком и Тимуром, кроме уз родства? Организатор опустошительных походов, кровавый палач многих народов представляет резкий контраст со строителем знаменитой среднеазиатской обсерватории, ученым-созидателем, продолжателем лучших традиций великих ученых и мыслителей Мавераннахра. Вскоре после трагической гибели Улугбека в борьбе с консервативной оппозицией, выражавшей интересы как раз тех общественных слоев, которые были взращены политикой Тимура53, руководимый им коллектив ученых и деятелей искусства распался; многие из них покинули Мавераннахр и бежали в другие страны, где способствовали возникновению и развитию новых научных и культурных очагов54.
      Через несколько десятков лет новая волна кочевников из Джучиева улуса хлынула в Мавераннахр. Постепенно наводнение Средней Азии кочевниками с их отсталыми, застойными хозяйственными и социальными формами, но сильной военной организацией, установление господства кочевой знати и постепенная, но неуклонная примитивизация в результате всего этого экономики и социальных норм в оседлых районах Мавераннахра в конечном счете привели к тому, что последние вступили в период длительного экономического и культурного застоя и упадка. Правление Тимура было существенным моментом во всей этой многовековой цепи событий. Временный подъем экономики и культуры Мавераннахра, который наблюдался при самом Тимуре и после него (в XV в.), нельзя понять и объяснить без учета последствий его грабительских походов. Разумеется, не народы Средней Азии несут историческую ответственность за те бедствия, которые выпали на долю многих других стран по вине Тимура и чагатайской знати. Определенная историческая обстановка породила благоприятные условия для появления таких "сильных личностей", как Чингиз-хан, Тимур и др., и в конечном счете от этого пострадали не только народы, ставшие жертвами их агрессии, но и общества, в которых эти личности появились. Огромные материальные богатства и человеческие ресурсы многих завоеванных Тимуром стран были использованы для обогащения знати Мавераннахра, ибо и дворцы, и мечети, и даже оросительные каналы строились прежде всего для удовлетворения аппетита чагатайской и прочей знати, главной социальной опоры Тимура. Именно в усердном служении их классовым интересам и состояла его действительная роль в истории Средней Азии.
      Обратимся теперь к "международной деятельности" Тимура. Как уже отмечалось выше, существует мнение, что его походы благоприятно сказались на развитии Руси и других европейских государств, а также стран Северной Африки. А. Ю. Якубовский, изучавший взаимоотношения Тимура с Золотой Ордой, исходил из того, что государство Тимура и Джучиев улус коренным образом отличались друг от друга, и полагал, что Золотая Орда являлась одним из основных противников Тимура, ввиду чего он был кровно заинтересован если не в уничтожении, то в ослаблении ее. Войны Тимура с Тохтамышем, разгром последнего в 1395 г. и последующее разрушение городов Золотой Орды, по его мнению, нанесли ей непоправимый удар. Тем самым Тимур "объективно сделал полезное дело не только для Средней Азии, но и для Руси"55. Посмотрим, так ли было на самом деле.
      Прежде всего едва ли можно говорить о коренной противоположности Золотой Орды державе Тимура. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что основная опорная база Тимура - это Мавераннахр, где имелись развитые города, а большинство населения являлось оседлым. Золотая же Орда объединяла преимущественно степные районы, населенные кочевниками. Выше было показано, что основной социальной опорой Тимура была также кочевая знать, только другого улуса (вернее, его части) - Чагатайского, возникшего, как и Золотая Орда, на развалинах империи Чингиз-хана. Под властью золотоордынских ханов и чагатайских Чингизидов и их преемника Тимура находились области оседлого населения, отношения с которым у кочевой знати менялись в зависимости от конкретных обстоятельств.
      В 60 - 80-х годах XIV в. обстановка в Джучиевом и Чагатайском улусах была весьма схожей. Бывший Чагатайский улус в ту пору распадался на две соперничавшие части: Моголистан и Мавераннахр. Золотая Орда также была расчленена на две фактически самостоятельные части: Ак-орду (к востоку от Волги) и собственно Золотую Орду (на запад от Волги). Обе эти части враждовали друг с другом так же, как и чагатаи Мавераннахра и ханы Моголистана. Из борьбы между последними в 70-х годах XIV в. выходит победителем Тимур; в междоусобной борьбе внутри Золотой Орды побеждает Мамай, властвовавший только на западе, но не оставлявший мысли объединить весь Джучиев улус. И Тимур и Мамай опираются на кочевников своих уделов56, но и тот и другой ищут более широкую социальную опору. И здесь преимущество на стороне Тимура, ибо он властвует над богатым Мавераннахром. К сожалению, почти нет данных о взаимоотношениях Мамая и вообще золотоордынских ханов того времени с городами Поволжья, Крыма и т. д. Но определенные круги этих городов, по-видимому, выступали (как и городская верхушка Мавераннахра) за сильную ханскую власть, которая обеспечила бы относительно благоприятные условия их развития. В пользу такого предположения говорит, в частности, жестокий погром городов Золотой Орды Тимуром в 1395 году.
      Мамай упорно боролся за объединение Золотой Орды. Но, чтобы успешно осуществить эту задачу, он должен был укрепить свою власть на западе, прежде всего над русскими землями. Однако обстановка там была далеко не та, что за сто лет до этого. Усилилось Московское княжество, ставшее центром объединения русских земель. На западе часть русских земель вошла в состав Великого княжества Литовского. Пользуясь смутами в Золотой Орде, великий литовский князь Ольгерд в 1363 г. нанес поражение группе золотоордынских татар57 на Синих водах. В результате этого из-под власти Орды освободились Киевщина, Переяславщина, Подолия. Возможно, что именно это обстоятельство побудило знать западной части Золотой-Орды сплотиться вокруг Мамая. События 70-х годов XIV в. показали, что главным противником золотоордынского великодержавия стала Северо-Восточная Русь. Поэтому Мамай, прежде чем вступить в решающую борьбу с заволжскими беками (за спиной которых стоял Тимур), решил сначала совершить поход на Русь. В 1380 г. обстановка, казалось, благоприятствовала ему: великий литовский князь, враждовавший с Москвой, стал его союзником, да и среди северорусских князей нашлись сепаратисты, болевшие лишь за свои уделы (например, рязанский князь).
      Собрав все силы западной части Джучиева улуса, Мамай двинулся на Русь, но на Куликовом поле потерпел поражение, во многом предрешившее дальнейшие судьбы Золотой Орды и ее взаимоотношений с русскими землями.
      Но если участь Мамая была решена этим сражением, то у Золотой Орды как государства оказался могущественный оберегатель - Тимур. История его отношений с Золотой Ордой показывает, что его позиция здесь была несколько иной, нежели в отношении Моголистана или бывших владений Хулагуидов. Тимур не желал ни гибели, ни развала Золотой Орды. Он не претендовал на какие-либо земли, входившие в ее состав (исключая спорный Хорезм и некоторые другие пограничные территории). Джучиев улус его вполне устраивал как единое государство, во главе которого стоял бы дружественный или чем-то ему, Тимуру, обязанный хан. В качестве такового им и был избран Тохтамыш58. В 70-е годы XIV в., когда на западе Золотой Орды успешно действовал Мамай, Тимур поставил цель - утвердить власть своего ставленника в заволжской части Орды. История поддержки Тимуром Тохтамыша в борьбе последнего с Урусханом и его сыновьями хорошо известна по источникам. Все, включая и военную силу, использовал Тимур, чтобы Тохтамыш одолел своих соперников.
      В 1377 - 1378 гг. Тохтамыш становится главой Ак-орды, а через два года объединяет весь Джучиев улус (после того, как Мамай был разбит русскими). Это произошло, как можно полагать, с одобрения Тимура и при его поддержке59.
      Лишь только власть в европейских владениях Орды перешла в его руки, Тохтамыш решил осуществить то, что не удалось сделать Мамаю. Правда, поход на русские земли в силу сложившихся обстоятельств, главным из которых были уроки Куликовской битвы, носил иной характер. Вместо большой, заранее запланированной войны был совершен быстрый набег, который давал возможность использовать преимущества кочевой конницы. Русские земли после гигантского напряжения 1380 г. оказались не готовыми к отпору, ибо трудно было предполагать, что только что основательно побитые татары смогут решиться на новый поход. Но благодаря поддержке Тимура Золотая Орда сумела быстро подготовиться к набегу, к тому же под властью Тохтамыша была вся Орда, а ее восточная часть не принимала участия в походе Мамая и, следовательно, не испытала горечи поражения. Небольшой же промежуток времени, отделяющий набег Тохтамыша от событий 1380 г., позволяет думать, что знать западной части Джучиева улуса легко подчинилась Тохтамышу, за спиной которого стоял Тимур. В 1382 г. Тохтамыш, неожиданно вторгшись в русские земли, овладел Москвой и восстановил суверенитет Золотой Орды над Северо-Восточной Русью. Верховную власть Золотой Орды признал великий литовский князь Ягайло, бывший союзник Мамая60. Следовательно, в результате объединения Золотой Орды Тохтамышем, осуществившегося при поддержке Тимура, было восстановлено еще почти на сто лет татарское иго на Руси.
      Тимур, утверждая Тохтамыша в Золотой Орде, рассчитывал, что всем ему обязанный хан ограничится властью в Джучиевом улусе (без Хорезма). Но случилось иначе. По словам Шами, Тохтамыш "осмелился на неподобающее действие (в отношении Тимура. - А. Н.)" и в 1385 г. явился в Закавказье, а затем предал опустошению Южный Азербайджан с Тебризом61. Строго говоря, никаких "прав" Тимура Тохтамыш в это время еще не нарушил: Азербайджан Тимур тогда еще не покорил, хотя и намеревался подчинить его, рассматривая себя в качестве преемника ильханов Ирана и их "прав". "Тохтамыш же со своей стороны мог сослаться на пример золотоордынского хана Берке, претендовавшего в свое время на Закавказье. Интересы двух грабителей здесь впервые скрестились. И тут обнаружилось, что Тимур, претендуя на Закавказье, в то же время готов был простить Тохтамышу разорение "своей" территории. Изгнав Тохтамыша из пределов Закавказья. Тимур проявил затем к нему "ласку и расположение", заявив: "Между нами права отца и сына62... Следует, чтобы мы впредь соблюдали условия и договор и не будили заснувшую смуту"63.
      Но золотоордынские беки так же, как и чагатаи Тимура, мечтали о грабежах богатых оседлых областей с их городами. Тохтамыш знал силу Тимура и, хотя побаивался своего покровителя, не мог не считаться со своим войском, для которого военная добыча была одним из средств существования. Именно поэтому в 1387 г. Тохтамыш, "забыв обязательства благодарности за милость и заботы его величества (Тимура. - А. Н.)", воспользовавшись отсутствием последнего в Мавераннахре, вторгся в эту область, разорив ее до Бухары64. Союзником Тохтамыша был правитель Хорезма. Тимур решил примерно наказать своего вероломного ставленника. Войска Тимура преследовали Тохтамыша до Волги, после чего вернулись назад, но Тохтамыш быстро оправился и, пользуясь тем, что Тимур был занят походом на египетские владения в Азии, вновь вторгся в Закавказье. Тимуру не оставалось ничего иного, как нанести Тохтамышу новый сильный удар. 14 апреля 1395 г. на Тереке он наголову разбил ордынцев Тохтамыша, а затем огнем и мечом прошелся по его владениям, разрушив поволжские города.
      Вдоволь пограбив в собственно золотоордынских владениях, завоеватель этим не ограничился и вторгся в русские пределы, сжег Елец, опустошил его округу и, по словам русских летописцев, 15 дней стоял там65. В Москве наступило великое смятение: "лют мучитель и зол гонитель" Тимур был хорошо известен на Руси. Поэтому великий князь Василий Дмитриевич собрал войско66 и выступил навстречу врагу, к Оке. Можно предположить, что Тимур не собирался ограничиваться одним Ельцом и именно поэтому две недели стоял в рязанских пределах. На его сторону склонялся кое-кто из русских князей - сепаратистов или изгоев67. Тем не менее, опустошив юго-восточную окраину Руси, Тимур неожиданно ушел. Чем это было вызвано, до сих пор не совсем ясно. Вернее всего, Тимур во время стоянки на Рязанской земле выяснял боеспособность своего нового противника, а так как в Москве готовились дать ему отпор, то советники Тимура из числа золотоордынских мурз, помнивших Куликово поле, отговорили его продолжать поход.
      Вскоре Тимур оставил пределы Золотой Орды. Он не уничтожил ее как государство да и не собирался этого делать. Погром городов и ряда местностей, разумеется, нанес немалый ущерб и золотоордынской верхушке, но вряд ли стоит его преувеличивать. Ведь эти города были средоточием оседлого населения, подвластного Орде, а кочевые улусы, опора ордынских властителей, сильно не пострадали. Что же касается дальнейшего распада Золотой Орды, то это был закономерный процесс, начавшийся еще до появления Тимура на исторической арене. Со своей стороны он сделал все, чтобы задержать этот процесс. Свидетельством тому дальнейшие действия Тимура. Побитый им Тохтамыш, который, казалось бы, своими многочисленными изменами должен был снискать ненависть Тимура, на самом деле вовсе не утратил его благосклонности. Вопреки мнению А. Ю. Якубовского политика Тимура в отношении Золотой Орды имела целью ее укрепление под эгидой самого Тимура. Много лет спустя, в начале китайского похода, в его ставку прибыл посол Тохтамыша, скитавшегося в то время где-то в степях. И "благородный по характеру Тимур обласкал посланного и обещал следующее: "После этого похода я, с божьей помощью, опять покорю улус Джучиев и передам ему (Тохтамышу. - А. Н.)"68. Русская летопись сообщает, что Тимур опять собирался в поход на Орду и на Русь69.
      Итак, "помощь" Тимура русским землям, по сути дела, сводится к весьма конкретным результатам: восстановлению единства Золотой Орды и грабежу окраинных русских земель. От татарского гнета Русь освободилась своими силами через 75 лет после смерти Тимура.
      Теперь рассмотрим "спасительную" миссию Тимура в отношении других стран Европы. Существует мнение, что разгром Тимуром османского султана Байазида I при Анкаре в 1402 г. отсрочил на несколько десятков лет падение Константинополя. В действительности появление войск Тимура в Малой Азии было очередным этапом его грабительских походов. Опустошив Иран, Закавказье и ряд арабских стран, Тимур вступил в конфликт с двумя крупнейшими государствами Переднего Востока - Египтом и Османской империей. Последняя к тому времени подчинила почти весь Балканский полуостров и фактически уже ликвидировала Византийскую империю: туркам осталось только взять Константинополь. В 1400 г. Байазид I Молниеносный осаждал как раз этот город, когда назрел его конфликт с Тимуром.
      Тимур был не только крупным полководцем, но и неплохим дипломатом. Готовясь к столкновению с Байазидом, он привлек на свою сторону часть туркменских племен восточной Малой Азии и Армении, известных позднее под названием Ак-коюнлу. Правитель другой группировки туркмен, называемой Кара-коюнлу, Кара-юсуф был изгнан Тимуром из своих владений и нашел убежище у турецкого султана70, куда стекались и другие побежденные Тимуром властители. Оба завоевателя готовились к решительной схватке, которая произошла в 1402 г. около современной турецкой столицы. Армия Тимура была гораздо многочисленнее, но османы превосходили ее вооружением. Однако исход сражения решила не сила оружия. Войско Байазида состояло из мусульман и христиан. В него входили и кочевые тюркские племена, в основном пришедшие в Малую Азию с монголами. На протяжении XIV в. османские султаны подчинили их своей власти, но эти кочевники только и ждали удобного момента, чтобы освободиться от нее. Накануне сражения Тимур обратился к ним с воззванием, весьма напоминающим обращение полководцев Чингиз-хана к половцам в период их первого похода в Восточную Европу в 1222 - 1223 годах. "Мы с вами одного рода, а они (турки. - А. Н.) - туркмены, отразим их от дома нашего!"71. И малоазиатские кочевники, предав Байазида, перешли на сторону Тимура, предрешив тем самым разгром османской армии.
      Каковы же были итоги Анкарского сражения? Едва ли можно сводить их к одному результату. Действительно, Османской империи был нанесен тяжкий удар, за которым последовали несколько лет усобиц между сыновьями Байазида, усугубленных крестьянской войной в пределах империи. Но не следует преувеличивать "заслуги" Тимура и здесь. Уже в 1413 г. Мухаммед I, победив своих конкурентов в борьбе за верховную власть, начал успешную борьбу с Венецией, а в 1422 г. его преемник, Мурад II, предпринял очередную осаду Константинополя. Таким образом, европейская экспансия Османской империи возобновилась через какой-нибудь десяток лет после поражения Байазида, а через 20 лет турецкий султан опять осаждал столицу Византии. Передышка, которую она получила, оказалась не столь уж длительной. Зато погром, учиненный войсками Тимура в Малой Азии, тяжело отразился на положении греческого, турецкого, армянского и других народов.
      И, наконец, посмотрим, какова была действительная роль Тимура в истории Северной Африки, а точнее, Египта (о каких-либо взаимо отношениях Тимура с другими странами этого региона ничего сказать нельзя). Если можно еще, хотя и с большой натяжкой, утверждать, что победа Тимура над Байазидом на короткий срок отдалила падение Константинополя, то заявление о том, что Тимур сыграл "спасительную" роль в отношении стран Северной Африки, совсем голословно. В XIII - XV вв. Египет, управляемый мамлюкскими династиями кыпчакского и черкесского происхождения, был одной из сильнейших держав того времени. Под его властью находились Палестина и Сирия. В свое время именно Египет сумел дать отпор ордам Хулагу-хана, и вся политика Тимура по отношению к арабским странам доказывает, что он и в данном случае выступал как преемник монгольских ханов.
      Впервые Тимур вторгся в Сирию, подчиненную Египту, в 1395 - 1396 гг.72, но еще за два года до этого его войска после опустошения Месопотамии захватили округ Мардина, находившийся под контролем египетского султана Баркука73. Таким образом, Тимур еще тогда вступил с Египтом в конфликт, предпосылки которого назревали уже давно. За много лет до этого, когда осложнились отношения между Тимуром и Тохтамышем в 1385 г., последний, продолжая исконную политику Золотой Орды как естественного союзника Египта против монгольских правителей Ирана, посылал посольства в Каир74. В 1394 - 1395 гг. имели место переговоры о золотоордынско-египетском союзе против Тимура, к которому должны были присоединиться правитель Кара-коюнлу Кара-юсуф и турецкий султан75. Тимур пытался расстроить этот союз, послав посольство в Египет. Но Баркук остался верен соглашению и приказал убить Тимурова посла76. Египетские владения от нашествия Тимура спас тогда Тохтамыш, за что.и заплатил разгромом 1395 года. После этого Тимур опять появился в Сирии в 1396 г., но внезапно ушел на восток, в индийский поход. Ибн Тагрибарди считает, что уход Тимура на сей раз объяснялся его боязнью столкнуться с Баркуком77. Когда же последний в 1399 г. умер, Тимур, еще раз разорив Азербайджан, Грузию и другие страны, снова вторгся в египетские владения. Действия его в Сирии, как и повсюду, сопровождались разорением городов, пленением жителей и т. п.78. Египетский султан Фараг пытался организовать отпор Тимуру, но после успехов того в Сирии и особенно после поражения своего союзника Байазида при Анкаре признал себя вассалом Тимура, обязавшись даже чеканить монету от его имени79. Лишь узнав о смерти грозного завоевателя, Фараг стал снаряжать войска для возвращения утраченных территорий.
      Перечисленные выше события показывают, что Египту угрожал в то время не турецкий султан, а Тимур. Хотя отношения между Египтом и Османской империей не были дружественными, едва ли можно утверждать, что к моменту вторжения Тимура в страны Передней Азии Османская империя серьезно угрожала самостоятельности Египта. Она еще не была достаточно сильна для этого. Египет и его сирийские владения были захвачены Селимом I только в 1516 - 1517 годах. Но прежде чем совершить этот акт, туркам нужно было окончательно укрепиться на Балканах, ликвидировать независимость и полунезависимость эмиров восточной части Малой Азии и нанести решительное поражение преемнику Кара-коюнлу и Ак-коюнлу (в Армении, Азербайджане и Иране) - государству Сефевидов. Таким образом, никаких оснований изображать Тимура "спасителем" Египта нет. Египетские историки XV в. не скрывают своей враждебности к Тимуру. И это была не личная озлобленность (в чем еще с некоторым основанием можно подозревать Ибн Арабшаха), а ненависть к врагу, унизившему их страну. Не случайно Ион Тагрибарди завершает описание разорения Тимуром Дамаска словами: "Тимур, да проклянет его аллах, ушел из Дамаска в субботу 3 ша'абана"80. А Ибн Тагрибарди (1411 - 1465 или 1469 гг.) не принадлежал к современникам Тимура и мог более спокойно судить о событиях конца XIV - начала XV века.
      Итак, о чем же говорит анализ основных вопросов, связанных с оценкой Тимура и его роли в истории Мавераннахра, Руси и других европейских стран, а также Египта? При достаточно беспристрастном разборе фактического материала перед нами встает фигура второго Чингиз-хана, крупного военачальника и дипломата, прилагавшего известные усилия для обеспечения благосостояния своего "коренного улуса", но одновременно беззастенчиво грабившего и опустошавшего многие страны. Временный подъем Мавераннахра, который наблюдался в XV в., был в значительной мере обусловлен результатами грабительских войн, выкачиванием материальных богатств и людской силы из покоренных Тимуром стран и потому не был устойчивым. Таким образом, роль Тимура в истории и Средней Азии и народов других стран, которые соприкасались с его ордами, является реакционной, так же как и роль его предшественника Чиигиз-хана.
      Примечания
      1. Дашт-е кыпчак (Кыпчакская степь, ср. русское Половецкое поле) - обширная территория, охватывавшая в XI - XV вв. степное пространство современной европейской части РСФСР, Украины, а также Казахстана.
      2. Цит. по: Б. Г. Гафуров. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М. 1972, стр. 483.
      3. "Темюр", "темир" - в тюркских языках "железо". Отсюда, видимо, и употребляющееся иногда имя "Железный хромец".
      4. Такое деление источников дается в статье А. Ю. Якубовского "Тимур". "Вопросы истории", 1946, N8 - 9.
      5. Известно, что Тимур, не будучи Чингизидом, почтительно именовал себя "гурган" - зять дома Чингиз-хана. См. Ибн Арабшах: Ahmedis Arabsiadae Vitae et rerum gestarum Timuri, qui vulgo Tamerlanes dicitur, historia. Latine vertit, et adnotationes adjecit S. H. Manger. T. I. Leovardiae. 1767, p. 26 (далее Ибн Арабшгх. Указ. соч.).
      6. Товма Метсопеци. История. Париж. 1860, стр. 31.
      7. ПСРЛ. Т. 11. М. 1965, стр. 151 - 152.
      8. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2. М. 1964, стр. 58.
      9. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I. М. 1963, стр. 32.
      10. В. В. Бартольд отмечал, что зверства Тимура превосходят злодеяния Чингиз-хана (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1. М. 1963, стр. 746).
      11. См. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. VII. М. 1971, стр. 12.
      12. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 67,
      13. Там же, стр. 72.
      14. Там же, стр. 64.
      15. "Всемирная история". Т. III. М. 1957, стр. 574.
      16. "Очерки истории СССР. XIV - XV вв.". М. 1953, стр. 666; "История СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II. М. 1966, стр. 521.
      17. См. "История таджикского народа". Т. II. М. 1964; В. М. Массой, В. А. Ромодин. История Афганистана. Т. I. М. 1964; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.". Л. 1958, и другие. Отрицательную роль Тимура в истории Грузии ясно показал И. А. Джавахишвили. (И. А. Джавахишвили. История грузинского народа. Т. IV. Тбилиси. 1948, стр. 17, на груз. яз.). С его оценкой солидаризируется и армянский историк Я. А. Манандян (Я. А. Манандян. Критический обзор истории армянского народа. Т. III. Ереван. 1952, стр. 343 - 344, 363, на арм. яз.).
      18. V. D. Mahajan. Muslim Rule in India. Delhi. 1965, p. 198.
      19. И. Муминов. Роль и место Амира Тимура в истории Средней Азии. Ташкент. 1968, стр. 9, 42, 44.
      20. Там же, стр. 11, 12, 22, 45.
      21. Там же, стр. 42 - 43.
      22. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 201; Ч. А. Стори. Персидская литература. Библиографический обзор. Перевел с английского, переработал и дополнил Ю. Э. Брегель. Ч. II. М. 1972, стр. 795.
      23. И. Муминов. Указ. соч., стр. 35.
      24. Меткую характеристику политики Тимура дал К. Маркс: "Политика Тимура заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить ужас" ("Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 185).
      25. О Мавераннахре см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. I, стр. 115 - 237; т. III. М. 1965, стр. 477.
      26. Это тюркизированное население Мавераннахра и более южных областей совместно с другими группами тюркоязычного населения (включая и кочевых узбеков, пришедших в Мавераннарх в конце XV - начале XVI в.) постепенно оформилось в узбекскую народность.
      27. Ибн Арабшах. Указ. соч. Т. I, стр. 26. Термин "чагатаи" встречается в армянских источниках. См. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 20 (чагатайские войска - войска Тимура). Знают его и арабские авторы (см. Ибн Тагрибарди. Ал-Нуджум аз-захира. Т. 12. Каир. 1956, стр. 262, на арабск. яз.).
      28. Клавихо Рюи Гонзалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403 - 1406 гг. СПБ. 1881, стр. 237, 243.
      29. О Моголистане см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 79 - 95.
      30. В. В. Бартольд. Соч. Т. V. М. 1968, стр. 169 - 170; А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 49.
      31. Движение сербедаров в Иране и Мавераннахре XIV в. было очень сложным как по составу его участников, так и по целям. В нем была сильна антифеодальная струя. Одновременно это был протест различных слоев оседлого, особенно городского, населения древних земледельческих районов против засилья кочевой знати, господствовавшей в Чагатайском и Хулагуидском улусах. Движение сербедаров подавил Тимур, что привлекло к нему симпатии не только кочевых феодалов, но и оседлой верхушки, для которой требования левого крыла сербедарского движения (уменьшения феодальных повинностей и даже социального равенства) были неприемлемы.
      32. Свою карьеру Тимур начал как атаман разбойничьей шайки, промышлявшей на территории современной Средней Азии, Ирана и Афганистана. Будущий завоеватель и его сподвижники воровали баранов, грабили население, убивали. В одной из схваток Тимур получил тяжелое ранение, после которого остался хромым на всю жизнь (см. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 53 - 55). Товма Метсопеци называет Тимура "авазакапет" (атаман разбойников) и "мардаспан" (душегуб) (Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 10).
      33. Это борьба Ирана и Турана, где Туран - первоначально иранское же, но кочевое население (В. М. Массон, В. А. Ромодин. Указ. соч., стр. 52). Любопытно сопоставить это с русским эпосом, где борьба с кочевниками также занимает видное место.
      34. Это хорошо доказано в книге: И. П. Петрушевский. Земледелие и аграрные отношения в Иране XIII - XIV вв. М. -Л. 1960.
      35. Большая часть монголов Мавераннахра и Ирана к середине XIV в. была уже тюркизирована. То же самое произошло, причем в еще большем масштабе, в Золотой Орде, где уже в первой половине XIV в. монголов не было (данные Ибн Баттуты).
      36. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века". Л. 1958, стр. 226.
      37. О том, что "чагатаи" - кочевники, см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 1, стр. 260; ч. 2, стр. 544.
      38. Ибн Арабшах. Указ. соч., стр. 146. Хорезм рассматривался Тимуром как "дар ал-харб" (область войны) (см. В, В. Бартольд. Соч. Т. V, стр. 171).
      39. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548 - 549.
      40. В данном случае неважно, существовала ли эта система при чагатайских ханах и от них перешла к Тимуру, или ее ввел сам Тимур. Даже если верно первое предположение, то это лишь доказывает органическую связь государства Тимура с империей Чингиз-хана и улусами его наследников.
      41. В. В. Бартольд. Соч. Т. II, ч. 2, стр. 47, 50, 53; т. V, стр. 171 - 173; "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 230.
      42. Б. Г. Гафуров справедливо пишет: "Он (Тимур. - А. Н.) ставил себе целью воссоздать распавшуюся Монгольскую империю. Тимура можно назвать собирателем распавшейся империи Чингиз-хана" (Б. Г. Гафуров. Указ. соч., стр. 483).
      43. Любопытно, что в некоторых завоеванных Тимуром странах его считали Чингизидом. Например, грузинская летопись сообщает, что Тимур "был из рода Чингизова" ("Картлис цховреба". Т. П. Тбилиси. 1959, стр. 326, на древнегруз. яз.).
      44. В. В. Бартольд. Соч. Т. III, стр. 548.
      45. "История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.", стр. 231 - 232.
      46. Товма Метсопеци. Указ. соч., стр. 14.
      47. Клавихо. Указ. соч., стр. 143; Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 265.
      48. Низам ад-дин Шами. Зафар-намэ. Т. I. Прага. 1937, стр. 188 (на перс. яз.).
      49. Клавихо. Указ. соч., стр. 227.
      50. Этот вывод сформулирован, в частности, в "Истории СССР с древнейших времен до наших дней". Т. II., стр. 521.
      51. И. Муминов. Указ. соч., стр. 14.
      52. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 178, 606 - 607.
      53. Еще В. В. Бартольд отмечал, что "в событиях царствования Тимура мы находим также ключ к объяснению многих действий Улугбека, его успехов и неудач" (В. В. Бартольд. Сочинения. Т. II, ч. 2, стр. 26).
      54. Показательна судьба Али Кушджи, известного астронома и географа, нашедшего убежище в Турции (см. И. Ю. Крачковский. Избранные сочинения. Т. IV. М. -Л. 1957, стр, 590).
      55. А. Ю. Якубовский. Указ. соч., стр. 64. У А. Ю. Якубовского это положение заимствовал И. М. Муминов (И. Муминов. Указ. соч., стр. 42).
      56. Источники того времени не проводят четкого различия между кочевниками отдельных чингизских улусов.
      57. Когда речь идет о татарах Золотой Орды, не следует их путать с современными (волжскими) татарами, кыпчакизированными потомками старого населения Волжской Булгарии. Лишь относительно небольшая часть кочевого (кыпчакского) населения Золотой Орды приняла участие в формировании современного татарского народа.
      58. Биографию Тохтамыша см.: В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 564 - 567.
      59. Лучше всего об этом говорится у йазди, который рассказывает, что после разгрома Тимур-мелика Тохтамышем при участии войск Тимура "власть и могущество его (Тохтамыша. - А. Н.) стали развиваться, и благодаря счастливому распоряжению Тимура весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства" (см. В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды Т II М. -Л. 1941, стр. 150 - 151).
      60. Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение М. -Л. 1950, стр. 324.
      61. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 109: "Тебриз также принадлежал к числу владений Тимура".
      62. Эта фраза показывает, что Тимур считал Тохтамыша своим вассалом.
      63. См. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 110.
      64. Там же, стр. 111, 154.
      65. ПСРЛ. Т. 25. М. 1949, стр. 222; т. 11. М. 1965, стр. 152 и др.
      66. ПСРЛ. Т. 25, стр. 222, 223.
      67. Летопись упоминает о князе Семене Дмитриевиче, о котором говорится, что он сумел послужить четырем царям, из которых первыми двумя названы Тохтамыш и Аксак Тимур (см. ПСРЛ. Т. 25, стр. 232).
      68. В. Г. Тизенгаузен. Указ. соч., стр. 189.
      69. ПСРЛ. Т. 11, стр 152.
      70. Абу Бекр Тихрани. Китаб Дийарбакирийа. Анкара. 1962, стр. 47 - 52 (история Ак-коюнлу, написанная на персидском языке в XV в.); Гаффари. Тарихе джаханара. Тегеран. 1964, стр. 248 (на перс. яз.).
      71. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 267.
      72. Там же, стр. 261.
      73. Lane-Poole St. A History of Egypt in the Middle Ages. L. 1968, pp. 331 - 332.
      74. В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      75. Lane-Poole St. Op. cit., p. 332.
      76. Ibid.; В. В. Бартольд. Сочинения. Т. V, стр. 566.
      77. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 261.
      78. Описания разорения Алеппо, Дамаска и других сирийских городов см.: Ибн Тагрибарди. Указ. соч., стр. 223 - 245. Я намеренно цитирую этого автора, а не Ибн Арабшаха, которого упрекают в пристрастном отношении к Тимуру.
      79. Lane-Poole St. Op. cit, p. 334. Такие монеты неизвестны, и можно считать, что их не чеканили.
      80. Ибн Тагрибарди. Указ. соч. Т. 12, стр. 245.
    • Немировский А. И. Полибий как историк
      By Saygo
      Немировский А. И. Полибий как историк // Вопросы истории. - 1974. - № 6. - С. 87-106.
      В ряду блестящих творений античной историографии труд историка II в. до н. э. Полибия - "Всеобщая история" в 40 книгах - занимает исключительное место. Посвященный переломному периоду истории, он на прекрасно отобранном фактическом материале раскрывает процесс крушения самостоятельности народов Средиземноморья и их включения в Римскую державу. Эта сторона труда Полибия привлекла к нему внимание исследователей, еще в середине прошлого века пытавшихся объяснить политическую позицию древнего автора в аспекте актуальной тогда проблемы национального объединения европейских государств. При этом одна часть историков (преимущественно немецких) обвиняла Полибия в забвении общеэллинских интересов и "ахейском патриотизме", а другая восхваляла его за то, что он понял безнадежность дела эллинов и провозгласил благодетельность римского завоевания. Модернизаторский подход к оценке политической позиции Полибия был осужден Ф. Г. Мищенко, подчеркивавшим недопустимость перенесения понятий и терминов XIX в. на отношения в древнегреческих общинах1.Оценивая сущность этих отношений, Ф. Г. Мищенко объяснял политическую линию Полибия его неспособностью принять программу радикальных социальных движений и решительно возражал против суждения своего учителя В. Г. Васильевского, будто Грецию погубила "социальная анархия"2. В западноевропейской историографии конца XIX и начала XX в. в качестве определенной реакции на преимущественную разработку проблемы "Полибий как политик" главное внимание уделялось Полибию как историку3. Он был объявлен представителем научной, позитивной и даже позитивистской историографии в древности4. С развитием нового научного направления, представленного во Франции школой "Анналов", в центре внимания оказывается "метод Полибия", понимаемый как совокупность всех приемов, сознательно применяемых историком для изучения исторического процесса и его закономерностей. К этому направлению относится монография французского историка П. Педека5. Советский ученый Н. И. Конрад видит во "Всеобщей истории" Полибия и "Истории" его современника китайца Сыма Цяня наиболее древние образцы философско-исторических сочинений6. Однако он рассмотрел лишь одну сторону философии истории Полибия и Сыма Цяня - теорию круговорота. Задачей настоящей статьи является выяснение историко-философской позиции Полибия во всех ее главных проявлениях, равно как и выявление связи между методом Полибия и методикой его исследования.
      Если поставить вопрос, в чем коренное отличие труда Полибия от произведений его предшественников, среди которых имеются такие имена, как Фукидид и Аристотель, то приходится отметить, что ни один из этих авторов, давших прекрасные образцы сочинений на исторические темы, не ставил своей задачей сформулировать, каковы задачи истории как науки. Полибий впервые выступает как теоретик истории.
      Последнее обстоятельство может быть объяснено не только и не столько выдающимися способностями Полибия, сколько предшествующим развитием научной мысли в Древней Греции. Между сочинениями первых греческих историков- логографов и трудом Полибия прошло три века. На основе развития естественных наук к середине IV в. до н. э. вырабатывается понимание отличия научного знания от чувственного восприятия и опыта. Одновременно складывается определенная методика научного исследования во всех сферах знания. Она включает точную формулировку вопроса, критику взглядов предшественников, расчленение явления на простейшие элементы и, главное, выявление их причин.
      Основываясь на этих принципах, Аристотель и его последователи - перипатетики - систематизировали и классифицировали явления природы, обращая внимание на их зарождение, рост, упадок, естественные реакции. Такая же систематизаторская работа совершалась и в области гуманитарных наук. В восьми книгах "Политики" Аристотеля излагалась его теория общественного бытия. В качестве ее основы послужили факты истории 158 государств, тщательно собранные и обработанные Аристотелем и его учениками. Следуя своему научному методу, Аристотель расчленил государство на его простейшие элементы и рассмотрел каждый из них в отдельности и во взаимодействии правящих и подчиненных. Он выделил также важнейшие исторически сложившиеся к тому времени формы государства и охарактеризовал их признаки. Существенным вкладом Аристотеля в науку о государстве была разработка теории политических переворотов, исходящая из понимания присущего каждому из рассмотренных им государств антагонизма между богатыми и бедными и недовольства различных прослоек и лиц своим общественным и экономическим положением.
      Так был подготовлен тот подход к фактам истории общественного бытия, который мы можем назвать теоретическим. Но он не был осуществлен на практике ни Аристотелем, ни теми историками эллинистической эпохи, которые жили в III в. до н. э., хотя в их произведениях, судя по сохранившимся отрывкам, присутствовали теоретические моменты. Тимею, Каллисфену, Филину недоставало того понимания универсальности исторического процесса, которое приходит к Полибию как очевидцу окончательного крушения полисной системы и системы союзов полисов, современнику рождения всемирной Римской державы. Примечательно, что свою "Всеобщую историю" Полибий писал в Риме, где он жил сначала в качестве заложника, а затем близкого друга одного из основателей этой державы, Корнелия Сципиона Эмилиана. Находясь в центре событий, присутствуя при рождении замыслов будущих войн, являясь их свидетелем, Полибий, более чем кто-либо другой из историков его времени, имел данные для создания исторического труда нового типа.
      В труде Полибия история самоопределяется как научная дисциплина, отличная от художественного повествования и риторики. В этом отношении наиболее показательно противопоставление Полибием задач истории и трагедии: "Цели истории и трагедии не одинаковы, скорее противоположны. В одном случае требуется вызвать в слушателях с помощью правдоподобнейших речей удивление и восхищение на данный момент; от истории требуется дать любознательным людям непреходящие уроки и наставления правдивой записью деяний и речей. Тогда как для писателя трагедий главное - ввести зрителей в заблуждение посредством правдоподобного, хотя и вымышленного изображения, для историков главное - принести пользу любознательному читателю правдою повествования" (II, 56, 11 - 12)7. Противопоставление истории и поэзии мы находим уже у Аристотеля, отмечающего, что историк говорит о действительно случившемся, а поэт о том, что могло бы случиться. Но в отличие от Полибия Аристотель отдает предпочтение поэзии, считая, что она "ближе к философии и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, история - о единичном". Примером истории такого рода Аристотелю служит труд Геродота. Впрочем, уже сочинение Фукидида могло бы ему показать, что история так же, как философия, может касаться общих вопросов.
      Столь же решительно Полибий выступает против превращения исторического повествования в напыщенную, но бессодержательную риторику. Разница между историей и хвалебным красноречием так же велика, как между видами местности и театральной декорацией (XII, 28а, 2). Общим для истории и риторики является использование обеими речей, но в первом случае должно говорить о воспроизведении речей действительно произнесенных или таких, какие обычно произносятся в соответствующих ситуациях, а во втором - о красноречии как таковом. Изобретение речей и нагромождение в них всего, что может быть сказано о данном предмете, "противно истине, ребячески глупо и прилично разве лишь школяру" (XII, 25i, 4 - 9). Главный критерий, отличающий историю от ее сестер - трагедии и риторики, - это правдивость.
      Полибий был далеко не первым, кто произнес истории похвальное слово. Во введении к своему труду он подчеркивает: "Не только тот или иной историк и не мимоходом, но, можно сказать, все начинают и кончают уверением, что уроки, почерпнутые из истории, наивернее ведут к просвещению и подготовляют к занятию общественными делами, что повесть о воспитании других людей есть вразумительнейшая или единственная наставница, научающая нас мужественно переносить превратности судьбы" (I, 1, 2). Полибий вообще не восхваляет историю, а стремится выявить пользу изучения современной истории, или, точнее, истории римских завоеваний.
      Для Полибия, ахейского аристократа и свидетеля пагубной, с его точки зрения, социальной и политической анархии в Элладе, римское владычество не только неотвратимое, но и благодетельное явление, в чем он стремится убедить своих читателей. Но он не закрывает глаза на факты жестокости и произвола, чтобы показать самим победителям вред неумеренного пользования властью. Судьба Марка Регула, одного из безжалостных завоевателей, попавшего в плен к побежденным и испытавшего на себе их участь, служит наглядным уроком (I, 35, 3). Сила подобных примеров в том, что они способствуют исправлению людей, воспитывая их на чужих несчастьях. В этом же плане поучительны примеры больших народных бедствий. Описывая вторжения варваров, Полибий указывает, что "ни один из народов, живо представляющих себе тогдашние изумительные события, памятующих, сколько десятков тысяч варваров, воодушевленных чрезвычайной отвагой, прекрасно вооруженных, уничтожены были отборными силами, действовавшими со смыслом и искусно, ни один из них не устрашится множества запасов, оружия и воинов и в борьбе за родную землю не остановится перед напряжением последних сил" (II, 35, 8). Таково патриотическое значение истории.
      Рассматривая типы исторических сочинений, Полибий выделяет генеалогическую историю; повествования о колониях, основании городов, о родстве племен; повествования о судьбах народов, городов, правителей (XI, 1, 4). Генеалогический жанр - это рассказ о богах и героях, то есть изложение мифологии в духе таких авторов, как Гесиод. Второй жанр тоже касается отдаленной и полулегендарной эпохи. Полибий, очевидно, имел в виду содержание труда историка IV в. до н. э. Эфора. Третий вид исторических сочинений посвящен истории народов, городов и царей, тому, что, по мнению Полибия, охватывается термином "прагматическая история". Однако вокруг содержания этого термина у Полибия идут споры. Некоторые считают, что этот термин обозначает манеру написания истории самим Полибием8. В переводе Ф. Г. Мищенко употребляются разные значения термина "прагматическая история". Это и "история действительных событий", и "правдивая история", и "политическая история", и "государственная история"9. Как нам кажется, ближе к истине П. Педек, полагающий, что термин "прагматическая история" не создан Полибием и не означает ни метода объяснения причин, ни специально политической истории. Это выражение, пришедшее из риторики, обозначает современную историю в противовес древней - легендарной10.
      Характеризуя современную ему эпоху, Полибий подчеркивает ее главную особенность - универсализм, требующий создания всеобщей истории: "Особенность нашей истории и достойная удивления черта нашего времени состоит в следующем: почти все события мира судьба направила насильственно в одну сторону и подчинила их одной и той же цели. Согласно с этим и нам подобает представить читателям в едином обозрении те пути, какими судьба осуществила великое дело" (I, 4, 1). Главное преимущество всеобщей истории заключается, с точки, зрения Полибия, в том, что только она позволяет понять общий и закономерный ход событий и зависимость одного события от другого. Всеобщая история позволяет, в частности, уяснить, что антиохова война зародилась из филипповой, филиппова из ганнибаловой, ганнибалова из сицилийской, что промежуточные события при всей их многочисленности и всем их разнообразии в своей совокупности ведут к одной и той же цели (III, 32; ср. VIII, 4, 2).
      Ставя универсализм своего труда в связь с особенностями эпохи, приведшей все происходящие в разное время и в разных странах события к единому знаменателю, Полибий тем самым отделяет себя от предшественников, многие из которых также уверяли читателей о намерении выйти за хронологические и территориальные рамки истории одного народа. Лишь Эфор был писателем, создавшим опыт всеобщей истории. Остальные, по мнению Полибия, выдавали за всеобщую историю изложение судеб двух народов, например, римлян и карфагенян, забывая о событиях, происходивших в Иберии, Ливии, Сицилии, Италии, или просто сводили рассказ к хронике международных событий (V, 33, 1 - 7).
      Таким образом, под всеобщей историей Полибий понимает не просто труд с широким охватом событий, но и произведение, выявляющее временные и причинные связи между ними. Во многих местах своего сочинения Полибий подчеркивает, что он считает главной задачей объяснить, как, когда и почему почти все части тогдашнего мира попали под римское господство (III, 1, 4). В другом случае он стремится узнать, как, когда и по какой причине римляне совершили поход в Сицилию (I, 5, 2). Эта же формула применяется им как средство анализа при выявлении эволюции государственного устройства: как, когда и почему данный режим начинает трансформироваться (VI, 4, 12). Нередко эта трехчленная формула встречается у него в усеченном виде: ахейцы достигли во всем Пелопоннесе господства и добились преимуществ по сравнению с более многочисленными, богатыми и доблестными аркадянами и лакедемонянами. "Как и почему это произошло?" - спрашивает Полибий (II, 38, 4). Излагая преимущества легиона перед фалангой, он стремится ответить на вопросы, которые могут возникнуть, - почему и каким образом фалангу одолел военный строй римлян (VIII, 32, 13). Отмечая, что репутация Сципиона стала возрастать в Риме с немыслимой быстротой, он выясняет, почему и как это произошло (XXXI, 23, 2). Во всех этих случаях не требуется выявления временной связи. Она дается самой постановкой проблемы, заранее определенным временем совершающегося или совершившегося явления. Эти примеры, число которых можно было бы приумножить, показывают, что главной задачей исторического исследования Полибий считает выяснение причинной связи.
      Уже у Геродота присутствуют этиологические (причинные) моменты, но они не играют сколько-нибудь значительной роли11. По Геродоту, например, Дарий и Ксеркс вторгаются в Грецию не для того, чтобы покарать афинян за их помощь восставшему Милету или сожжение Сард. У Дария возникает замысел экспедиции в Элладу еще до похода против скифов. Его внушает ему Атосса. Ксеркс также не намеревался вести войну против эллинов и не помышлял об отмщении за Марафон. К войне его побуждает Мардоний и явившийся ночью призрак12. Цепь событий, приведших к столкновению Запада и Востока, выглядит у "отца истории" как остроумный фарс - в основе этого грандиозного конфликта оказывается похищение обеими сторонами женщин, которые, по мысли Геродота, "не были бы похищены, если бы сами того не хотели"13.
      Неизмеримо большее значение имеет определение причинной связи событий у Фукидида14. Он посвящает истокам Пелопоннесской войны всю первую книгу. Исходным мотивом войны он считал рост могущества Афин, внушивший страх Лакедемону. Непосредственный же повод к столкновению он видит во враждебных актах обеих сторон. Явная расплывчатость терминов, употребляемых Фукидидом, мешает выяснению действительной причинной связи событий15. С трудом Феопомпа (IV в. до н. э.) в греческую историографию входит преувеличение роли личности (которая рассматривается как источник всех происходящих в мире событий), а одновременно и обостренный интерес к выяснению скрытых причин поступков тех или иных исторических персонажей, их замыслов и настроений. Это вполне отвечало духу эпохи войн Филиппа и Александра16. И, наконец, Аристотель ввел понимание причинности как основы всех наук.
      Все это может объяснить место, которое занимает концепция причинности у Полибия. То обстоятельство, что труды его непосредственных предшественников - историков IV-III вв. до н. э. - не сохранились, затрудняет выяснение того, какова роль самого Полибия в развитии этой теории. "Я утверждаю, - заявляет он, - что наиболее необходимые элементы истории - это выяснение следствий событий и обстоятельств, но особенно их причин" (III, 32, 6). Критикуя своих предшественников, Полибий отмечает сбивчивость их понятий о причинных связях: они не видят разницы между поводом (профасис) и причиной (аитиа), а также началом (архе) войны и поводом (XXII, 18, 6). Развивая свою мысль, Полибий указывает, что "причина и повод занимают во всем первое место, а начало - лишь третье. Со своей стороны, началом всякого предприятия я называю первые шаги, ведущие к выполнению уже принятого решения, тогда как причины предшествуют решениям и планам: под ними я разумею помыслы, настроения, в связи с ними расчеты, наконец, все то, что приводит нас к определенному решению или замыслу" (III, 6, 6 - 7).
      Это положение раскрывается на примере почти всех главных войн изучаемой Полибием эпохи. Осаду Ганнибалом Сагунта и переход карфагенянами Ибера он считает не причиной Второй Пунической войны, а ее началом (III, 6, 3). Также переход Александра через Геллеспонт - не причина войны с Персией, а ее начало (III, 6, 5). Причины войны коренятся в планах Филиппа II и в отношениях, сложившихся задолго до Александра. Равным образом высадку Антиоха в Димитриаде нельзя считать причиной Сирийской войны, поскольку этоляне еще до прибытия Антиоха вели войну с римлянами (III, 6, 4).
      Выяснение причин войн включает такое понятие, как "крисис". В трудах Аристотеля "крисис" - это суждение в психологическом смысле, то есть такой мыслительный акт, в результате которого принимается решение17. В этом смысле термин "крисис" употребляется Полибием весьма редко (VI, 11, 10). Обычным для него смыслом этого слова является "желание". Объясняя, почему этоляне, объявляя войну мессенянам, не стали дожидаться союзного собрания, он говорит, что они прислушивались лишь к голосу страсти и желанию (IV, 5, 10).
      Свою систему причинных связей Полибий применяет прежде всего для объяснения войн. Ко всем им в одинаковой мере прилагается единство из трех элементов - как (пос), когда (поте), почему (диати). Первый элемент включает анализ условий, которые вынуждали народ или царя браться за оружие. Он идет в двух направлениях: политическом, включающем намерения и планы враждующих сторон, и моральном, распространяющемся на разум руководящих личностей, на их представления об ответственности за конфликт. Все это в совокупности составляет "причину" (аитиа). Исследование "повода" (профасис) должно объяснить значение доводов, выставляемых воюющими сторонами. Сюда входит и аспект законности со ссылкой на право или мораль. Наконец, изложение "начала" (архе) означает рассмотрение случайных причин войны, связанных с предшествующим анализом, и рассказ о конкретных событиях, определивших ход военных действий.
      В своем объяснении Полибий, разумеется, стоит далеко от современной науки, изучающей социально-экономические, политические и психологические условия происхождения войн. Он пытается выделить единственную, простую и очевидную причину в ряду условий, определяющих возникновение войны. В конечном счете все сводится к специфически личным обстоятельствам. Так, Ганнибала Полибий называет "единственным виновником, ответственным за все то, что претерпевали и испытывали обе стороны, римляне и карфагеняне" перед Второй Пунической войной (IX, 22). Аналогичную роль сыграл в Первой Македонской войне Филипп V. В войне с Антиохом ответственность за развязывание конфликта несли этолийцы, но за их общиной у Полибия стоят конкретные лица - Фоас, Демокрит. Между войной и мыслями о ней фактически нет разницы. Этиология (учение о причинах) состоит, по мнению Полибия, в том, чтобы понять, как замысел становится реальностью.
      Объяснение событий в их закономерной связи, считает Полибий, зависит прежде всего от объема и качества материала, которым располагает историк. Отсюда его особое внимание к отбору источников. На первое место среди них Полибий ставит личные наблюдения историка. При этом он ссылается на Гераклита, который учил, что зрение правдивее слуха, ибо глаза - более точные свидетели, чем уши (XII, 27, 1). Самый выбор того или иного предмета исторического исследования и его хронологических рамок Полибий обосновывает тем, что данные события либо совершались на его глазах, либо - на памяти отцов, также являвшихся очевидцами (IV, 2, 1 - 3). Перед глазами Полибия действительно прошли очень многие из описанных им событий. Он с юности участвовал в политической деятельности, выполняя различные задания руководителей Ахейского союза, был начальником союзной ахейской конницы, принимал участие в войне против Антиоха IV Епифана (175 - 164 гг. до н. э.), затем против кельтиберов (151 - 150 гг. до н. э.), в осаде и разрушении Карфагена (149 - 146 гг. до н. э.), в разрушении Коринфа (146 г. до н. э.) и в осаде Нуманции (133 г. до н. э.), встречался с нумидийским царем Масиниссой. Кроме того, он совершил путешествия по Италии, Северной Африке, Галлии, Испании, Греции, плавал на кораблях римского флота за Столбы Геракла в Атлантический океан.
      Уже предшественники Полибия пользовались путешествиями для своих географических и этнографических исследований. В этом отношении наиболее показательны примеры Гекатея и Геродота. Но, пожалуй, только Полибий попытался теоретически обосновать этот способ сбора информации. Путешествие, считал он, открывает возможности для непосредственного наблюдения и расспроса местных жителей. Изучение истории по книгам не может, по его мысли, заменить знакомства с местностями, где происходили события. Даже в том случае, когда историк-книжник обращается к собиранию известий, он обречен на грубые ошибки: "Да и в самом деле, невозможно не задать настоящий вопрос о сухопутной и морской битве, понять все подробности рассказа, если не имеешь понятия об излагаемых предметах. Разъяснение дела зависит столько же от вопрошающего, сколько от рассказчика" (XII, 28а, 2 - 10). Находясь в Риме с 167 по 150 г. до н. э., Полибий смог получать информацию о событиях из первых рук. Его информаторами были греческие изгнанники, искавшие убежища в Риме, путешественники и, наконец, римляне, бывшие послами, военачальниками, сенаторами. Впечатляет уже самый перечень тех лиц, с которыми был знаком Полибий.
      Большое место занимает в его труде документальный материал. Значение последнего осознавали и предшественники Полибия. Геродот и Фукидид нередко цитируют надписи и архивные документы18. Эфор и Каллисфен также использовали документы (IV, 33, 2). Полемон, современник Полибия, изучал памятники архитектуры Афин и Спарты, картины Пропилеи и Сикиона, сокровища Дельф, собирал надписи на статуях, колоннах и получил прозвище "отыскателя стел"19. Но критика достоверности источника носит у предшественников Полибия в значительной степени случайный характер. Ни Фукидид, ни Аристотель даже не указывают на происхождение договора или текста, который они цитируют. Это делает Тимей, впервые пытавшийся установить правила использования источников. Но и он допускает, с точки зрения Полибия, неточности: "Нельзя не удивляться, почему Тимей не называет нам ни города, в котором был найден этот документ, ни места, на котором начертанный договор находится, не называет и тех должностных лиц, которые показывали ему документ и беседовали с ним; при наличии этих показаний все было бы ясно, и в случае сомнений каждый мог бы удостовериться на месте, раз известны местонахождение документа и город" (XII, 10, 5). Таким образом, задача историка - не просто основываться на документальном материале, но и давать читателю полное и точное представление об источнике своей информации.
      В труде Полибия приводится множество оригинальных документов. Они могут быть разделены на три категории: договоры, постановления, письма. Полибию, как он свидетельствует об этом сам, были доступны тексты договоров, находившиеся в табулярии курульных эдилов на Капитолийском холме (III, 26, 1). Но не всегда представляется возможным выяснить, какими из договоров пользовался Полибий. В его труде упоминаются договор Рима с Карфагеном после Первой Пунической войны в нескольких редакциях (I, 62, 8 - 9; III, 27, 2 - 10), договор Рима с иллирийской царицей Тевтой (II, 12, 3), Ганнибала с Филиппом (VII, 9), Сципиона с Карфагеном (XV, 18), Рима с этолийцами (XXI, 32), Апамейский договор (XXI, 46), договор Фарнака с другими царями Малой Азии (V, 25, 2), три договора Рима с Карфагеном, относящиеся ко времени до Пунических войн (III, 22 - 25). Кроме того, в не дошедшей до нас части труда Полибия содержались договоры Марка Аврелия Левина с этолийцами (212 г. до н. э.) и договор Рима со спартанским тираном Набисом, цитируемые Титом Ливием и Аппианом20. О том, что большинство этих договоров изучалось Полибием лично, говорят формулы официальных документов и тексты официальных договоров, приводимые им полностью. В отношении первого римско-карфагенского договора Полибий замечает, что он написан на архаическом языке, трудно понимаемом даже сведущими людьми (III, 22, 4). Видимо, поэтому, приводя содержание договора, Полибий считает нужным указать, что излагает его "приблизительно". Но такая же оговорка сделана им при введении в текст договора Лутация Катулла 241 г. до н. э. (I, 62, 8). Очевидно, слово "приблизительно" означает, что документ излагается в сокращенной форме. Договор между карфагенянами и Филиппом V, текст которого приводит Полибий (VII, 9), наличествовал, очевидно, в римских архивах, так как македонское посольство, его подготовившее, было захвачено в плен римлянами21. Нетрудно понять, каким образом в распоряжении Полибия оказался текст договора Фарнака с малоазийскими царями: Рим выступал гарантом этого договора, и текст последнего был доставлен римскими представителями в сенат. С текстом Апамейского договора знакомился после Полибия Аппиан в том же табулярии22. И там же Тит Ливий видел договоры Рима с этолийцами и Набисом23.
      Полибий отсылает читателя также к многочисленным документам, тексты которых находились в Греции: акту о прекращении междоусобия в Мегалополе, начертанному на столбе у жертвенника Гестии в Гамарии (V, 93, 10), декрету о принятии Спарты в Ахейский союз, написанному на столбе (XXIII, 18, 1), договору ахейцев с мессенянами (XXIV, 2, 3). Эти документы историк не имел перед своими глазами, так как писал свою историю в Риме.
      Полибий излагает содержание писем Сципиона к Филиппу (X, 9, 3), братьев Сципионов к царю Вифинии Прусии (XXI, 11), Сципионов к Эмилию Региллу и Эвмену (XXI, 8). В первом из писем, очевидно, написанном в 190 г. до н. э., Сципион вспоминает о своем походе в Иберию в 210 г. до н. э. Во втором письме братья Сципионы на исторических примерах убеждали вифинокого царя не бояться римлян и смело переходить на их сторону. В последнем из названных посланий сообщалось о движении римских войск к Геллеспонту. Можно было бы думать, что Полибий заимствовал сообщение о письмах из "Истории" П. Корнелия Сципиона. Но так как известно, что восточный поход не входил в эту историю, ясно, что Полибий пользовался архивом дома Сципионов24.
      Часто говорят, что Полибий использовал ахейские архивы25. Этому утверждению противоречит краткость текста, касающегося ахейских дел. Единственная надпись, которую приводит Полибий, не идет в расчет: это извлечение из Каллисфена об измене Аристомена (IV, 33, 3). Педек резонно замечает, что, работая над первой частью своего труда, Полибий не мог использовать ахейские архивы, они стали ему доступны лишь при написании второй части (книги XX-XL), так как он посетил Грецию после 146 года. Но фрагменты, сохранившиеся от этих книг, не позволяют судить об использовании архивов26.
      Бесспорно использование Полибием родосских архивов. Об этом свидетельствует прежде всего то место, где он, возражая Зенону и Антисфену, ссылается на отчет родосского наварха о битве при Ладе, который хранился в помещении для высших должностных лиц (пританее) Родоса (XVI, 15, 8). Но, кроме того, можно извлечь из текста труда Полибия материал, восходящий к этим архивным данным. Согласно Ульриху, Полибий взял из родосских архивов, помимо официального отчета о битве при Ладе, документальные сведения о подарках, посланных родосцами жителям Синопы в 219 г. до н. э. (IV, 56, 2 - 3), перечень даров, полученных самими родосцами, пострадавшими от землетрясения, от сицилийских тиранов (V, 88, 5, сравн. 89, 9), список кораблей, потерянных в битве при Хиосе (XVI, 7)27. Однако Педек полагает, что все эти данные Полибий почерпнул из исторических трудов Зенона и Антисфена, что же касается письма родосского наварха, то оно могло быть привезено в Рим родосцами по запросу Полибия28. Но и в этом случае возражения Педека неосновательны. Даже если письмо было привезено в Рим, оно являлось историческим и, если употреблять современную терминологию, архивным документом. Допуская присылку в Рим одного архивного документа, правомерно предположить, что таким же путем могли прийти и другие.
      Рассмотрение документального материала в труде Полибия подводит нас к вопросу о цели, которую преследовал он, включая его в текст своего сочинения. Приводя подлинные документы, Полибий, бесспорно, стремился осуществить на деле сформулированное им самим требование: "История должна быть правдивой". Полибий пользуется текстами как средством, позволяющим преодолеть неточность и приблизительность в трудах предшествующих авторов. Возражая Филину, утверждавшему, что какое-то соглашение оставляло Сицилию Карфагену, а Италию римлянам (III, 26, 4), он приводит три карфагенско-римских договора, из которых явствует, что Италия с давних пор была объектом карфагенской политики. Письмо из родосского пританея служит Полибию для опровержения мнения Зенона и Антисфена о победе родосцев. Ссылаясь на письмо Сципиона к Филиппу, он стремится доказать ошибочность взглядов тех историков, которые приписывали успех Сципиона вмешательству богов и судьбы. Документ позволяет Полибию быть точным в деталях. Полибий подчеркивает, например, что изучение перечня карфагенских войск на медной доске в Лакинии, составленного по приказу самого Ганнибала, позволило ему вдаваться в такие подробности, относительно которых другие историки могли лишь фантазировать (III, 33. 45 - 18).
      Наряду с документами источником сведений Полибия являются труды историков, касающиеся тех же событий, что и "Всеобщая история". Об этом свидетельствует частая полемика его с предшественниками, иногда с указанием, а порой и без указания имен. В ряде случаев можно предположить использование Полибием того или иного автора, хотя сам Полибий на него не ссылается. В III книге "Всеобщей истории" источником является произведение автора, хорошо осведомленного в делах карфагенян. По всей видимости, это Силен, совершивший поход вместе с Ганнибалом.
      В сочинении Полибия мы находим критический обзор трудов Тимея, Эфора, Феопомпа, Филина и ряда других историков. Главным недостатком своих предшественников он считает отсутствие у них практического государственного или военного опыта. "История, - заявляет Полибий, - будет тогда хороша, когда за составление исторических сочинений будут браться государственные деятели и будут работать не мимоходом, как теперь, а с твердым убеждением в величайшей настоятельности и важности своего начинания, когда они будут отдаваться ему всей душой до конца дней или же когда люди, принимающиеся за составление истории, сочтут обязательным подготовить себя жизненным опытом" (XII, 28, 4). Отсутствие специальных познаний в той или иной отрасли военного дела приводит к ошибкам даже у серьезных историков. Так, Эфор, живописующий с изумительным мастерством морские сражения, при описании сухопутных битв оказывается совершенным невеждой (XII, 25f, 1 - 4). Тимей, проживший полвека изгнанником в Афинах, не мог ознакомиться с сицилийским и италийским театрами политических событий и военных действий. Поэтому когда он касается военных действий или описывает местности в этих районах, то допускает множество ошибок. По образному сравнению Полибия, даже в тех случаях, когда Тимей приближается к истине, "он напоминает живописцев, пишущих свои картины с набитых чучел. И у них иной раз верно передаются внешние очертания, но изображениям недостает жизненности, они не производят впечатления действительных животных, что в живописи главное" (XII 25h, 2 - 3).
      От историка Полибий требует не только опытности в военном деле, но и конкретного знания экономического положения государств, судьбами которых он занимается. В этом отношении Полибий является последователем Фукидида, осознававшим связь между экономикой и военно-политической историей. Подвергая критике Филарха, историка конца III в. до н. э., Полибий замечает: "В его утверждениях каждый прежде всего поражается непониманию и незнанию общеизвестных предметов - состояния и богатства эллинских государств, а историкам это должно быть известно прежде всего" (II, 62, 2). В соответствии с этим требованием сам Полибий постоянно обращает внимание на финансовое положение государств, систему сбора налогов, плодородие местности, запасы продовольствия, естественные богатства, дороговизну или дешевизну продуктов питания вплоть до указания их стоимости. Превращение Нумидии в плодородную и цветущую страну он считает важнейшим и чудеснейшим деянием Масиниссы (XXXVII, 10, 7). С богатством и бедностью Полибий связывает состояние нравов народов и успехи в развитии государственности. Так, мягкость нравов и раннее развитие государственности у турдитан, потомков тартессиев, он объясняет богатством Южной Испании (XXXIV, 9, 3), принятие законов Ликурга - бедностью Спарты, обходившейся "ежегодным сбором плодов" и железными деньгами (VI, 10). Богатство, согласно Полибию, ведет к порче нравов. Так, начало морального разложения римлян Полибий относит ко времени завоевания ими богатой Галлии (II, 21, 8). Страсть к обогащению рассматривается как причина гибели царей и политических деятелей (XXII, 11,2; XXIII, 5, 4).
      Качество исторического труда зависит не только от полноты информации и тщательного отношения к ней, но и от подхода историка к своим задачам. Главным критерием хорошего историка, а соответственно и исторического труда является его правдивость. С сочувствием приводятся слова Тимея, что самой крупной ошибкой в написании истории является неправда (псеудос - XII, 11, 8). С правдивостью историка Полибий связывает все другие достоинства истории, делающие ее воспитательницей и наставницей жизни: "В историческом сочинении правда должна господствовать надо всем: как живое существо делается ненужным, если его лишат зрения, так и история (потеряв правдивость) превращается в бесполезное разглагольствование" (I, 14, 6). На ряде отрицательных примеров из трудов своих предшественников Полибий вскрывает причины, заставляющие историка искажать истину. Прежде всего это стремление придать своему сочинению увлекательный характер, поразить читателя необычайностью описываемых событий и ситуаций (VII, 7, 6). Наряду с этим к искажению истины приводит и отсутствие объективности, личные симпатии или антипатии историка (XVI, 14, 6; I, 14, 3). Наконец, неправда может быть обусловлена просто недостаточным знанием материала, неведением (XVI, 20, 7, 8; XXIX, 12, 9 - 12). Требование правдивости исторических сочинений Полибий связывает с общим прогрессом научного знания человечества и прежде всего с распространением письменности и закреплением памяти о случившемся в письменных источниках (XXXVIII, 6, 5 - 7).
      Ни одна из сторон исторической концепции Полибия не вызывала в науке нового времени таких дискуссий, как место в ней "тихе" (судьбы). Причиной споров служит тот совершенно несомненный факт, что "судьба" встречается в тексте Полибия в самых различных пониманиях. В одном из них это историческая закономерность, которая определяет течение событий и направляет их к конечной цели. Она создает могущественные империи, но также и разрушает их. Римские завоевания - это осуществление плана, заранее установленного "судьбой". Отсюда задача историка - уразуметь, "каким образом и с помощью каких государственных учреждений (она) осуществила поразительнейшее в наше время и небывалое до сих пор дело, именно: все известные части обитаемой земли подчинила единой могущественной власти" (VIII, 4, 3 - 4). Ту же мысль выражают послы Антиоха III, убеждающие римлян пользоваться своим успехом умеренно и великодушно, "не столько для Антиоха, сколько для них же самих после того, как волей судьбы они получили господство над миром" (XXI, 16, 8). В ином значении "судьба" равнозначна божеству. Ее вмешательство проявляется в конкретных событиях Первой Пунической войны, во вторжении галлов, в конфликте между Филиппом V и Антиохом III, в крушении династии македонских царей, в гибели Персея, в восстании Лже-Филиппа, в коринфской войне (I, 56 - 58; II, 20, 7; XXIX, 27, 12). Во всех этих примерах она то играет роль арбитра в споре между людьми и государствами, то осуществляет высшую справедливость, карая неправедных и воздавая злом как им самим, так и их потомкам.
      С другой стороны, Полибий неоднократно и весьма резко критикует попытки объяснять любые события в истории общества или отдельной личности вмешательством божества, или "судьбы". Причиной уничтожения римского флота у берегов Сицилии, считает он, была вовсе не "судьба", а всего лишь непредусмотрительность начальников (I, 37, 1 - 10). Сципион Африканский обязан своим возвышением не божественному провидению, а умелому использованию суеверий толпы (X, 2). Полибий обрушивается на историков, которые "по природной ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в состоянии постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и "судьбу" виновниками того, что достигнуто расчетом, проницательностью и предусмотрительностью" (X, 5, 8). Глупцами называет он тех, кто приписывает победу римлян над македонянами "судьбе", отказываясь от выяснения разницы в военном строе этих народов (XVIII, 28, 4, ср. XV, 34, 2).
      Эту противоречивость в оценках роли "судьбы" у Полибия некоторые исследователи объясняют эволюцией его взглядов, а также тем, что его текст имел несколько редакций29. Против этой гипотезы прежде всего говорит место из заключительной части труда Полибия, где автор обобщает свои взгляды на "судьбу" и тем самым показывает наличие у него единой концепции: "В тех затруднительных случаях, когда по слабости человеческой нельзя или трудно распознать причину, можно отнести ее к божеству или судьбе: например, продолжительные, необычайно обильные ливни и дожди, с другой стороны, жара и холода, вследствие их бесплодие, точно так же продолжительная чума и другие подобные действия, причины которых нелегко отыскать. Вот почему в такого рода затруднительных случаях мы не без основания примыкаем к верованиям народа, стараемся молитвами и жертвами умилостивить божество, посылаем вопросить богов, что нам говорить и что делать для того, чтобы улучшить наше положение или устранить одолевающие нас бедствия. Напротив, не следует, мне кажется, привлекать божество к объяснению таких случаев, когда есть возможность разыскать, отчего или благодаря чему произошло случившееся. Я разумею, например, следующее: в наше время всю Элладу постигло бесплодие женщин и вообще убыль населения, так что города обезлюдели, пошли неурожаи, хотя мы и не имели ни войн непрерывных, ни ужасов чумы. Итак, если бы кто посоветовал нам обратиться к богам с вопросом, какие речи или действия могут сделать город наш многолюднее и счастливее, то разве подобный советник не показался бы нам глупцом, ибо причина бедствия очевидна и устранение ее в нашей власти" (XXXVII, 9, 2 - 7)30.
      Таким образом, в трактовке "судьбы" Полибий выделяет два рода явлений: во-первых, не познанные вследствие ограниченности знаний человека или его возможностей (ливни, жара, эпидемии) и, во-вторых, доступные познанию людей (обезлюдение Греции). Если применить этот критерий к другим частям его труда, то будет видно, как Полибий старается отделить группу явлений, доступных познанию историков (например, разницу в военном строе или в политическом устройстве), от тех, в которых проявляет себя некая общая историческая закономерность и божественная справедливость, которые Полибий считает непознаваемыми. Отсюда ясно, что правильнее говорить не о противоречивости Полибия в оценках роли "судьбы", а о том, что он исходит из многоплановости ее проявлений и стремится установить определенные границы в употреблении этой категории. Он не сомневается, что "судьба" воплощает в себе историческую закономерность и божественную справедливость хотя бы по причине слабости человеческой природы, которая не позволяет ей предотвращать ливни или засуху. Но имеется сфера, где человек может развивать свою деятельность без оглядок на "судьбу". Это политика, в которой, согласно трактовке Полибия, проявляются высшие качества человека и возможности человеческого общества.
      Эта же мысль повторяется и в тех посвященных теоретическим вопросам частях труда, где формулируются цели истории. Выяснение государственного устройства различных стран рассматривается как главная задача, а ее разрешение увязывается с ответом на главный вопрос: в чем причина побед Рима? (I, 1, 5; III, 2, 6; VI, 1, 3; VIII, 2, 3; XXXIX, 8, 7). О значении, которое автор придавал государственному устройству как историческому фактору, свидетельствует то, что он, нарушая связность повествования, посвящает Риму - государству-победителю - целиком шестую книгу. По мнению Полибия, лишь благодаря особому устройству своих учреждений и мудрости своих решений римляне после разгрома при Каннах не только добились победы над карфагенянами и восстановления своей власти над Италией, но и некоторое время спустя стали владыками всей ойкумены (III, 118, 7 - 10). Ахейцы, обладавшие меньшей территорией и богатством, чем другие народы Пелопоннеса, добились первенства также благодаря превосходству своего государственного устройства, основанного на принципах равенства и свободы (II, 38, 6 - 8). Конституция Ликурга и его законы, пригодные для внутренних дел Спарты, не были рассчитаны на господство этого государства над другими народами (VII, 48 - 49). Во время Первой Пунической войны Карфаген в отношении политического устройства не уступал Риму (I, 13, 2). Его политические учреждения были нерушимы, и конституция мудро поддерживала равновесие трех основных элементов - монархии, аристократии и демократии. Но во время Второй Пунической войны это равновесие нарушилось вследствие усиления демократического элемента, что и обеспечило победу римлянам, обладавшим лучшим государственным устройством (VI, 51).
      Теоретической основой этих суждений о лучшем государственном устройстве служит учение Полибия о государстве, восходящее к Аристотелю31. В государстве историк видит не творение богов, а продукт естественного развития человеческого общежития от животного состояния к человеческому коллективу. На первой ступени господствовала грубая физическая сила: "Наподобие животных они (люди. - А. Н.) собирались вместе и покорялись наиболее отважным и мощным из своей среды" (VI, 5, 9,). Отсюда ведет свое начало единовластие, которое Полибий отличает от царской формы правления, когда власть сохраняется не только за сильными и могущественными вождями, но и передается их потомкам. Этот наследственный принцип, обеспечивавший стабильность государственного развития, явился, по мнению Полибия, в то же время источником порчи первой формы правления и превращения ее в тиранию. На смену тирании приходит аристократия как власть народных вождей и борцов против тирании. Но и эта политическая форма в результате передачи власти по наследству от отцов к сыновьям вырождается в олигархию. Олигархия уступает место демократии, когда все заботы о государстве и охрана его принадлежат самому народу. Однако, как считает Полибий, ненасытная жажда власти и богатств разлагает и народное правление. Демократия разрушается и переходит в беззакония и господство силы. Происходят изгнания, переделы земель, бесчинства, пока власть вновь не возвращается к единоличному правителю (VI, 7 - 9). Такова циклическая теория эволюции государственных форм, которую выдвигает Полибий. Превращение государственных форм в свою противоположность, как полагает Полибий, - процесс фатальный. Можно лишь задержать пагубные результаты порчи государственного механизма. Примером этого является конституция Ликурга, мудро установившего не простую и единообразную форму правления, а сложную, соединившую все преимущества наилучших форм правления и устранившую все их недостатки. Другой пример мудрого сочетания наилучшего в государственных формах - римская конституция, соединившая в себе неограниченную власть консулов, аристократизм сената и демократию комиций (VI, 11 - 18)32.
      "Вырождение" рассматривается Полибием как один из органических законов, которому следуют все государственные системы. Другой закон, которому они подчиняются, - это закон естественного развития через рост и расцвет к умиранию (VI, 51, 4). Циклы естественного развития разных государств не совпадают (Карфагенское государство пришло в упадок в то время, как Римское переживало расцвет). Возможность продления периода расцвета путем принятия смешанной конституции обеспечивала победу одной системы над другой. Но тогда уже включался новый, гибельный для государства- победителя фактор - рост роскоши, моральная порча. На этот раз смешанная форма правления уже не могла спасти. Такова полибиева схема государственного развития, объясняющая место государства в историческом процессе.
      Перенося законы органического мира на общественную жизнь, Полибий стремился быть на уровне современной ему науки, но тем самым он вносил в понимание исторического процесса грубый схематизм. Эта же черта обнаруживается и при попытках Полибия сравнивать одно государство с другим. Он принимает во внимание лишь формальные признаки, не учитывая уровня развития общества и культуры, он забывает даже о психологии государственных деятелей, в которой сам же призывал видеть истоки межгосударственных конфликтов. К теории Полибия о государстве может быть применена его же критика платоновского государства, столь же несравнимого с реальными государствами, сколь мраморные статуи с живыми и одушевленными людьми (VI, 47, 9).
      В намеченной всеми античными авторами системе факторов исторического процесса виднейшая роль принадлежит личности, наделенной разумом и пониманием своих возможностей33. Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, чем" например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все углублявшимся кризисом полиса со всеми его морально- политическими последствиями. Уже в изложении Феопомпа, а еще более у историков поры Александра Македонского и времени диадохов выдающиеся политические деятели и полководцы рассматривались как активная и формирующая сила в истории, в то время как народ при таком изложении хода событий все более терял какую-либо роль.
      Живописуя портреты исторических деятелей, Полибий дает каждому из них индивидуализированную характеристику, отмечая как положительные черты, так и недостатки. Перед читателем проходит целая галерея исторических персонажей, не повторяющих друг друга: тут и Филипп V - кровожадный и неистовый тиран, но в то же время проницательный, отважный, одаренный государственный деятель; и македонский царь Персей - жестокий, жадный, легко возбудимый и нерешительный; и карфагенский полководец Газдрубал - мужественный и благородный, но беспечный и неосмотрительный; и основатель Ахейского союза Арат Старший - честный, мужественный и мудрый человек, искусный политик, но плохой воин; и вифинский царь Прусия - трусливый, праздный, морально нечистоплотный; и нумидийский царь Масинисса - деятельный, физически крепкий, пользующийся всеобщим уважением; и трибун, консул и цензор Гай Фламиний - честолюбивый, хвастливый и опрометчивый. Любимыми героями Полибия являются ахейский стратег Филопомен (X, 22, 4; II, 67 - 69; XI, 9 - 10, 18; XX, 12; XXIII, 12), оба Сципиона (X, 2, 2 - 5; XXIII, 14; XXXI, 23 - 30; XXVIII, 21 - 22), а также Ганнибал (II, 1, 6; III, 11; XX, 22 - 26; X, 3; XI, 19; XV, 15 - 16; XXIII, 13). Здесь даются не просто характеристики, а развернутые психологические портреты. Эти персонажи раскрываются в развитии, становлении, в глубокой связи со своим временем и политической обстановкой.
      О значении, которое Полибий придавал личности, свидетельствует и та полемика, в которую он вступает со своими предшественниками, как в оценке роли личности вообще, так и в характеристиках отдельных лиц. При этом острие критики Полибия направлено против неумения или нежелания историков проявлять в оценке личности объективность. Так, осуждается Феопомп, увидевший в основателе Македонской державы Филиппе II средоточие всех мыслимых пороков и не нашедший в нем ни единого достоинства. Это, подчеркивает Полибий, не только противоречит оценкам Филиппа историками времен Александра Македонского, но и не согласуется с простым здравым смыслом: мог бы человек подобных свойств добиться столь выдающихся результатов в своей деятельности? Полибий делает следующий вывод: историк должен остерегаться как неумеренного восхваления исторических персонажей, так и их очернения (VIII, 9 - 11). К этому же выводу Полибий подводит читателя и своим разбором оценки сицилийского тирана Агафокла, которую дал Тимей. По суждению самого Полибия, Агафокл - "подлейший из людей" (XXII, 5, 1). Но описание его деятельности, данное Тимеем, не объясняет самого кардинального факта: каким образом юный гончар, не обладавший ни средствами, ни связями, одержал победу над могущественным Карфагеном, достиг власти над всей Сицилией и сумел ее сохранить до конца своих дней? "Итак, - резюмирует Полибий, - в обязанности историка входит поведать потомству не только о том, что служит к опорочению и осуждению человека, но также и о том, что достойно похвалы. В этом и состоит настоящая задача истории" (XII, 15, 9).
      Наряду с необъективностью в оценках личности Полибий указывает и на другую характерную ошибку своих предшественников - преувеличение вмешательства "судьбы", за которым скрывается неумение или нежелание исследовать подлинные и реальные причины успехов или неудач исторических деятелей. Сознательное ограничение роли "судьбы" в жизни и деятельности людей сказывается у Полибия и в том, что формирование характеров людей, как он полагает, всецело зависит от обстоятельств и условий, в которых им приходится действовать, а не от качеств, заложенных в человеке природою. Споря с теми, кто утверждает, что человек не может действовать вопреки тому, что в нем заложено, и о том, что человек предопределен к счастью или, напротив, к несчастью, Полибий приводит множество исторических примеров, свидетельствующих, что характер человека - это продукт обстоятельств. Они превратили сицилийца Агафокла, шедшего к власти путем кровавых преступлений, в самого кроткого из правителей и, наоборот, прекраснейшего и обходительного Клеомена - в жестокого тирана. Поэтому Полибий не согласен с отрицательной оценкой Ганнибала: жестокость и корыстолюбие, утверждает историк, не присущие от природы качества, а следствие тех условий, в которые Ганнибал был поставлен грандиозными задачами своих завоеваний. Полибий выступает против односторонности характеристик политических деятелей своего времени: "Не следует смущаться тем, если одних и тех же людей приходится раз порицать, а другой раз хвалить, ибо невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимыми, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались" (1, 14, 7).
      Рассматривая личность как наиболее значительный исторический фактор, Полибий часто обращается к сравнительно-историческому методу. Сравнение исторических персонажей становится у Полибия не только особым повествовательным приемом, но и преследует научную цель - объяснить то или иное течение событий. Выявляя у разных государственных деятелей сходные черты характера, Полибий пытается объяснить ими и общность судеб государств. Так, безудержное честолюбие, алчность и жестокость, в равной мере присущие и Антиоху III и Филиппу V, привели их царства к крушению (XV, 20). Сопоставление пергамского царя Евмена II с Персеем идет в другом направлении: это столкновение двух различных типов. Несходство характеров вызвало взаимное нерасположение царей, их недоверие друг к другу и невозможность объединения сил в борьбе против Рима (XXIX, 8 - 9). Сравнение Арата и Деметрия Фарского должно было показать зависимость поведения главы государства от непосредственного его окружения. Следуя наставлениям умеренного и благородного Арата, Филипп вел себя достойно, а советы Деметрия привели царя к чудовищным беззакониям (VII, 13 - 14). По принципу контраста сравниваются два ахейских политика - Филопомен и Аристен, перед которыми стояла одна и та же задача: защита интересов Ахейского союза. Оба политика действовали в соответствии со склонностями своего характера (XXIV, 13 - 15).
      По мнению Полибия, во взаимоотношениях "личностей" и "народа" первые играют активную роль, а второй - более или менее пассивную. Особенно отчетливо это проявляется в сравнении народа с морем, а личности с ветром. "Со всякой толпой бывает то же, что и с морем. По природе своей безобидное для моряков и спокойное море всякий раз, как забушуют ветры, само получает свойства ветров, на нем свирепствующих. Так и толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики" (XI, 29, 9 - 10)34. Во времена Аристида и Перикла, пишет Полибий, афиняне были прекрасными и благородными людьми, а во времена Клеона и Харета - жестокими и мстительными. Так же и спартанцы изменились после того, как на смену Клеомброту пришел Архелай. "Следовательно, - резюмирует Полибий, - и характер народов меняется в связи с различными характерами правителей" (IX, 23, 8). Такой подход к народу дает основание Полибию оправдывать его поведение в тех случаях, когда он оказывается жертвой малодушных и преступных правителей. Виновниками в несчастьях эллинов, вынужденных принять в свои города римские фасции и секиры, являются те, от кого исходило столь тяжкое "ослепление народа" (XXXVIII, 5, 13). Безынициативность толпы проявляется и в ее подражании внешнему блеску, в погоне за модой: "Толпа старается подражать счастливцам не в том, что они делают доброго, а в предметах маловажных, через то во вред себе выставляют собственную глупость напоказ" (XI, 8, 7).
      Проявляя аристократическое презрение к толпе, Полибий не распространяет его на демократию. Демократия в его понимании - это "такое государство, в котором исконным обычаем установлено почитать богов, лелеять родителей, чтить старших, повиноваться законам, если при этом решающая сила принадлежит постановлениям народного большинства" (VI, 4, 5). Демократия, согласно Полибию, гибнет, переходя в охлократию (VI, 4, 11, 57, 9) или в необузданное господство силы - хейрократию (VI, 9, 7 - 8, 10, 5). Свобода и равенство, по его теории, - основа демократии (VI, 9, 4). Причиной гибели демократии являются, напротив, люди, свыкшиеся с этими благами и перестающие ими дорожить. Это прежде всего богачи, стремящиеся к власти и употребляющие свои средства для обольщения народа. Лишь вследствие безумного тщеславия этих отдельных лиц народ становится жадным к подачкам, демократия разрушается и переходит в беззаконие и господство силы. Начинаются убийства, изгнания, переделы земель, происходит полное одичание народа (VI, 4, 4 - 5)35.
      Оценивая изгнания, переделы земель, освобождение рабов как нарушение демократии, Полибий предстает перед нами как человек консервативных убеждений. Социальные движения он рассматривает не как результат непримиримых общественных противоречий, а как следствие беззаконной и демагогической агитации безответственных и честолюбивых политиков, пользующихся неустойчивостью народной массы. К числу их относятся и спартанский царь Клеомен, совершивший радикальный политический переворот, и Набис, и Хилон, и другие "тираны".
      С самого своего зарождения история как отрасль знания включала в себя не только целенаправленное изучение фактов деятельности человеческого коллектива, но и исследование той природной среды, в которой она протекала. В труде Гекатея "Описание земли" история неотделима от географии. То же самое может быть сказано и в отношении Геродота. Завоевания Александра Македонского неизмеримо расширили представления греков о разнообразии климатических и природных условий, животного мира и растительности отдаленных земель. География занимает большое место в трудах эллинистических историков Деметрия из Каллатиса и Агафархида. Сочинения Тимея содержат описания Этрурии, Лигурии, Кельтики, Иберии, Северной Африки. В этом отношении интерес Полибия к географии не представляет собой чего-либо исключительного. Исключительным является лишь то, что его познания в этой области основываются на личном знакомстве с театрами военных действий и местами, где развертывались описываемые им политические события. Труд Полибия в своих сохранившихся частях включает описание 84 городов, что само по себе говорит о широте его географического кругозора. Описывая города, Полибий отмечает выгодность или невыгодность их положения, удаленность от моря, удобство сообщения по сухопутным дорогам, рельеф местности, защищенность от нападений.
      Но для Полибия природа не просто среда, в которой развертывается история. Это ее важнейший фактор. Суровые нравы аркадян и господствующие у них строгие порядки - следствие "холодного и туманного климата, господствующего в большей части их земель, ибо природные свойства всех народов неизбежно складываются в зависимости от климата" (IV, 21, 1). Природа, форма и характер местности определяют, по мнению Полибия, особенности военной тактики. "Часто в зависимости от места возможным становится то, что казалось невозможным, и, наоборот, казавшееся возможным становится невозможным" (IX, 13, 8). Выбор Ксантиппом открытой местности, удобной для действия конницы и слонов, обеспечил карфагенянам победу над армией Марка Регула (I, 32, 4). Эта же открытая местность, преимущества которой не принимались в расчет римлянами, привела их к катастрофе под Каннами (III, 71, 1). Огромная протяженность стен Мегалополя при небольшой численности населения сделала весьма сложной оборону (V, 93, 5). Процветание Тарента зависело от его гавани и расположения на путях в Сицилию, Грецию и Италию (X, 1, 6 - 8). Расположение Византия в месте сосредоточения торговли рабами, скотом, воском, соленой рыбой обеспечило благосостояние его жителей (IV, 38). Эти примеры, число которых может быть увеличено, достаточно ярко свидетельствуют о том, какую роль Полибий отводил в истории географическому фактору.
      Создание труда, охватывающего историю всего Средиземноморья, было сопряжено с исключительными сложностями в плане восстановления хронологии событий и изложения их в определенной системе. Полибию приходилось иметь дело с различными эрами, принятыми у разных народов, и с трудно согласуемым отсчетом лет по правлениям всевозможных царей и магистратов. Одновременно надо было учитывать ошибки, вызванные небрежностью предшествующих историков и их невниманием к хронологии. Специфические сложности возникали и вследствие того, что для цельности изложения приходилось доводить рассказ о том или ином историческом деятеле до конца, а потом возвращаться к уже сказанному при изложении последствий его политики в других районах. В этих случаях Полибий обычно ссылался на предшествующие части своего труда. Чтобы читатель получил достаточно полное представление о событиях, одновременно происходивших в разных местах, он дает их краткий обзор, оставляя более подробное рассмотрение для последующего изложения.
      В основу хронологической системы Полибия положен счет по олимпиадам, введенный в историю Тимеем и улучшенный Эратосфеном в его "хронографии" на астрономической базе. Полибий неоднократно заявляет, что ведет рассказ по олимпиадам, следуя год за годом (V, 31, 5; XIV, 12, 1; XV, 24а, 1; XXVIII, 16. 11; XXXVIII, 6, 5; XXXIX, 19, 6). События каждого года излагаются по различным странам в строго определенном порядке - сначала Италия с Испанией и Северной Африкой, затем Греция, потом Азия и Египет (XXXIX, 19, 6). Труд разбит на олимпиады таким образом, что начало каждой из них от 140-й до 158-й совпадает с началом книги.
      Для уточнения времени события в пределах года Полибий вслед за Фукидидом использует датировку по сезонам - лето и зима. Начало лета, как указывает Полибий (и другие авторы), совпадало с восхождением Плеяд (IV, 37, 3; V, 1, 1; Plin. N. H. XVIII, 220 - 320) и относилось ко времени между 5 и 18 мая. Таким образом, выражение "в начале лета" равнозначно: в мае - начале июня. За началом лета следовала середина лета (XXXIII, 15, 1), которая обозначалась так же,как "пора жатвы" (I, 17, 9). Иногда даются более точные астрономические указания- "между восходом Ариона и Пса" (I, 37, 4), "в пору восхода Пса" (II, 16, 9), что соответствует июню. Упоминается также "осеннее равноденствие". В это время этолийцы избирают своих стратегов (IV, 37, 2). Но к лету в то же время он относит и октябрь: консулы 177 г. до н. э., пишет он, отправились в провинцию "в конце лета" (XXV, 4, 1). Более точной могла бы быть датировка по магистратам-эпонимам, но Полибий не применяет ее по тем же соображениям, что и Фукидид: она внесла бы в его труд большую путаницу. Однако упоминаемые Полибием имена магистратов используются современными историками как хронологические указания.
      Ставя на первый план интерпретацию событий и объяснение причинной связи между ними, Полибий в то же время не игнорировал и художественной стороны исторического труда и тех традиций, которые были в этом отношении уже выработаны. Но, согласно его взгляду, художественные приемы историка и его слог должны играть служебную и подчиненную роль, лишь усиливая воздействие, какое производит правдивый рассказ (XVI, 18, 2). Главное в историческом труде не форма, а содержание.
      Исторические деятели, выведенные Полибием, так же, как у Геродота, произносят речи; но введение в текст речей имеет целью не столько драматизацию изложения, сколько передачу в наиболее близком к действительности виде тех доводов, к которым прибегали политики. Задача историка не в выдумывании речей, отвечающих всем требованиям и законам риторического искусства, а в выявлении того, какие речи были произнесены в действительности, "каковы бы они ни были" (XII, 25b, 1). Развивая эту мысль в другой части своего труда, Полибий пишет: "Как государственному деятелю не подобает по всякому обсуждаемому делу проявлять многословие и произносить пространные речи, но каждый раз следует говорить в меру, соответственно данному положению, так точно и историку не подобает наводить на читателя тоску и выставлять напоказ собственное искусство, но следует довольствоваться точным, по возможности, сообщением того, что было действительно произнесено, да и из этого последнего существеннейшее и наиболее полезное" (XXXVI, 1, 6).
      Тот же принцип целесообразности Полибий применяет при отборе и подаче всего исторического материала. Он сознательно исключает из изложения все, не имеющее прямого отношения к цели исследования. Так, он опускает подробности об Агафокле, мотивируя это тем, что пространный рассказ не только бесполезен, но и тягостен для внимания (XV, 36, 1). В других случаях, когда он не объясняет, почему его изложение является кратким, мы можем судить о принципах отбора фактов по критике предшествующих авторов.
      В труде Полибия нет элементов того новеллистического стиля, который в наиболее чистом виде представлен Геродотом. Но это не исключает использования Полибием того же приема отступлений, или экскурсов, который был введен "Отцом истории". Экскурсы эти, однако, имеют своей целью не занять читателя какими-нибудь интересными подробностями, а раскрыть ему какую-либо из сторон события или явления, скрытую от внешнего и поверхностного взгляда. Эти отступления позволяют сравнить факты, выявить сходство и различие, определить, в чем достоинства или недостатки их трактовок предшествующими историками.
      Наряду с этими многочисленными теоретическими отступлениями, на которых в основном строятся наши заключения о Полибий как историке, в его труде есть географические экскурсы, портретные характеристики, в известной мере оживляющие текст. И все же в представлении древних читателей, привыкших к красочному и занимательному изложению Геродота, Эфора, Феопомпа, труд Полибия должен был казаться сухим, неувлекательным. Такой упрек был высказан по его адресу Дионисием Галикарнасским, уверявшим, что не найдется человека, который смог бы одолеть этот труд с начала до конца36.
      Оценивая Полибия как историка, мы не можем обойти вопрос о его отношении к современным ему философским течениям. Биографические данные Полибия указывают на возможность воздействия на него стоической философии. В годы его юности в Мегалополе пользовались популярностью философы-стоики. В Риме Полибий вошел в кружок Сципиона вместе с виднейшим представителем средней Стой Панэцием. На этом основании некоторые современные исследователи считают, что Полибий должен был испытать сильное влияние стоической философии37. Однако большинство исследователей не признает Полибия приверженцем стоической философии. К. Циглер, например, считает, что у Полибия отсутствует специальная стоическая терминология38. Со стоиками Полибия роднила антиполисная направленность его исторической концепции и представление о закономерности всего совершающегося в мире. Но у него отсутствует свойственный стоикам фатализм и те этические начала, которые были центральными пунктами их учения.
      В заключительной части своего труда Полибий дал описание удивительного эпизода, участниками которого были он сам и его друг - победитель Карфагена Корнелий Сципион Эмилиан. Наблюдая за тем, как римские воины разрушают до основания великий город, Сципион внезапно заплакал. Это были не слезы жалости, а слезы прозрения. Римлянин предвидел (так, во всяком случае, трактует его поведение Полибий), что и его город когда-нибудь постигнет та же судьба, какую испытал Карфаген, а до него столицы других великих империй (XXXIX, 6). Заставляя читателей задуматься над тревогой победителя, Полибий поднимал их до понимания трагизма переломных эпох. Почти одновременно с Карфагеном был разрушен Коринф (146 г. до н. э.), народы Греции потеряли независимость. Восторгаясь государственным строем, позволившим Риму одержать победу, Полибий в то же время воспринимал потерю своими соотечественниками свободы как глубочайшее несчастье (XXXVIII, 5, 2 - 9). Отсюда противоречивость политической и жизненней позиции Полибия. Для него, как и для его современников, не оставалось иного выхода, как подчиниться враждебной силе. Но при этом он сумел сохранить чувство собственного достоинства и понимание величия той культуры, которую он представлял. Будучи доставлен в Рим как заложник, он стал фактически первым историком Рима, сумевшим определить причины возвышения Рима и предвидеть уже в эпоху триумфальных побед неотвратимость его гибели.
      Может быть, принадлежность Полибия к переломной эпохе окончательного крушения полисов и установления римского господства и позволила ему приблизиться к теоретическому осмыслению истории как области научного знания. Полибий превосходит всех известных нам античных историков сознательным отношением к своим задачам, глубиной подхода к источникам, серьезностью в попытках осмысления исторического процесса, хотя его историческая концепция является идеалистической.
      Примечания
      1. Ф. Г. Мищенко. Федеративная Эллада и Полибий. В кн.: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. М. 1890, стр. CCXLIII.
      2. В. Г. Васильевский. Политическая реформа и социальное движение в древней Греции. СПБ. 1869, стр. 326.
      3. Высокая оценка труда Полибия содержится в работе O. Cuntz. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1902. Виламовиц- Мелендорф (U. Wilamowitz-Moellendorf. Die griechische und lateinische Literatur und lateinische Sprache. 1912, S. 175) и Лакер (R. Laquer. Polybius und sein Werk. Leipzig. 1913) видят в Полибий лишенного оригинальности компилятора, неумело соединившего в своем произведении элементы различного происхождения.
      4. A. et M. Croiset. Histoire de la litterature grecque. T. V. P. 1901, p. 269; R. Pischon. Un historien positiviste dans l'Antiquite. "Revue universitaire" (Bruxelles). t. VI, 1896, pp. 317 - 334.
      5. P. Pedech. La methode historique de Polybe. P. 1964.
      6. Н. Н. Конрад. Полибий и Сыма Цянь. В кн.: "Запад и Восток". М. 1972, стр. 48.
      7. Ср. Pol., XV, 36, 7: "Многословие по поводу происшествия непоучительного и неприятного более уместно в трагедии, чем в истории" (см. также: II. 16, 14; III, 48, 8. Здесь и ниже перевод Ф. Г. Мищенко). Говоря о различиях целей истории и трагедии, Полибий не отрицает познавательного значения последней и призывает изучать ее так же, как мифы (XXIII, M., 1). Подробнее см. B. Ullman. History and Tragedy. "Transactions of the American Philological Association". Lancaster (далее - ТА), Vol. 73, 1942; P. Venini. Tragedia e storia in Polibio. "Dionisio" [Siracusai], 14, 1951, pp. 3 - 10.
      8. M. Gelzer. Die pragmatische Geschichtsschreibung des Polybios "Festschrift fur Karl Weickert". B. 1955, S. 87 f.
      9. См. Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Перевод с греческого Ф. Г. Мищенко. М. 1890; 1, 2, 8; 1, 35, 9- правдивая история; XII, 25е, 1; XII, 27а. 1 - XXXIX, 12, 4 - политическая история; IX, 2, 4; XXXVI, 17, 1; XXXVII, 9, 1 - государственная история; III, 47, 8 - история действительных событий.
      10. P. Pedech. Op. cit., p. 32.
      11. K. A. PageI. Die Bedeutung des aitiologischen Momentes fur Herodots Geschichtsschreibung. Bern und Leipzig. 1927; L. Pirson. Prophasis and Aitia. ТА, Vol. 83, 1952, pp. 208 - 211.
      12. Herod., Ill, 134; VII, 5.
      13. Herod., I, 1 - 5; С. Я. Лурье. Геродот. М. -Л. 1947, стр. 157.
      14. J. de Romilly. Thucydide et l'imperialisme athenien. P. 1947.
      15. Thue., I, 23, 6; 24 - 66; VI, 6, 1; G. M. Kirkwood. Thucydides Words for "cause". "American Journal of Philology", Vol. 73, 1952.
      16. P. Pedech. Op. cit., p. 63.
      17. Arist. Rhet., II, 1. 1377b, 11.
      18. О документах у Геродота и Фукидида см.: H. Volkmarn. Die Inschriften im Geschichtswerk des Herodot. "Convivium". Festgabe fur Konrad Ziegler. Stuttgart 1954; K. Meyer. Die Urkunden im Geschichtswerk des Thukydides. Munchen. 1955.
      19. Ath., VI, 234 d.
      20. Liv., 26, 24, 14; 38, 33, 9; App. Syr, 39.
      21. Liv., 23, 34, 2 - 9; 39, 1.
      22. App. Syr., 39.
      23. Liv., 26, 24, 14; 38, 33.
      24. P. Pedech. Op. cit., p. 381.
      25. J. Valeton. De Polybii fontibus et auctoritate disputatio critica. Traiecti ad Rhenum. 1879, pp. 206 - 213; H. Nissen. Kritische Untersuchungen iiber die Quellen der vierten und funften Dekade des Livius. B. 1863, S. 106; R. von Scala. Die Studien des Polybios. Stuttgart. 1890, S. 268; E. Mioni. Op. cit, p. 123; K. Ziegler. Polybios. "Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschafb, Vol. XXI, 1932, col. 1564.
      26. P. Pedech. Op. cit., p. 378.
      27. H. Ullrich. De Polybii fontibus Rhodis. Lipsiae. 1898.
      28. P. Pedech. Op. cit., p. 379.
      29. R. Laquer. Op. cit.
      30. Далее Полибий указывает эту причину: "Люди испортились, стали тщеславны, не хотят заключать браков, а если женятся, то не хотят вскармливать прижитых детей, разве одного-двух из числа очень многих, чтобы оставить их богатыми и таким образом воспитать в роскоши. Отсюда-то в короткое время и выросло зло".
      31. K. Fritz. The Theory of the Mixed Constitution in Antiquity. A Critical Analysis of Polybios Political Thought. N. Y. 1954.
      32. См. F. W. Walbank. Polybius and the Roman Constitution. "The Classical Quarterly", Vol. 37, 1943; см. также P. Pedech. Op. cit., p. 307.
      33. J. Bruns. Die Personlichkeit in der Geschichtsschreibung der Alten. B. 1898; M. Treu. Biographic und Historia bei Polybios. "Historia", Bd. 3, 1954, S. 219 - 228.
      34. Ср. XXI, 31, 10 сл., где та же мысль вложена в уста афинянина Дамида, выступающего в защиту этолян в римском сенате, и XXXIII, 20, где речь идет о возбудимости толпы: "Раз только завладевает толпой страстный порыв любви или ненависти, достаточно бывает малейшего повода, чтобы толпа устремилась к своей цели".
      35. Об отношении Полибия к народу и демократии см.: K. W. Welwei. Demokratie und Masse bei Polybios. "Historia", Bd. XV, 1966, Hf. 3.
      36. Dion. Hal. Thuc., 9.
      37. R. von Scala. Op. cit., S. 201 - 255.
      38. E. Mioni. Op. cit., p. 147; K. Ziegler. Op. cit., col. 144.
    • Георгий Чичерин. Отец советской дипломатии
      By Dmitry90
      История России богата на имена выдающихся дипломатов, внесших огромный вклад в укрепление международного престижа страны и снискавших поистине всемирную славу. Конечно, в первом ряду здесь следует упомянуть имена князя А. М. Горчакова, занимавшего пост министра иностранных дел Российской империи в период царствования императора Александра II, и А. А. Громыко, самого знаменитого главы внешнеполитического ведомства СССР, занимавшего этот пост в течение 28 лет и своей несговорчивостью заслужившего на Западе прозвище «Мистер Нет». Можно назвать ещё целый ряд довольно известных деятелей, осуществлявших непосредственное руководство внешней политикой России в разные периоды её истории. Их деяния остались в памяти благодарных потомков, навсегда вошли в историю нашей страны и в значительной степени определили вектор её дальнейшего развития.
      Особое место в этом перечне занимает Георгий Васильевич Чичерин – выходец из знатного дворянского рода, которому волею судеб довелось стать фактическим отцом советской дипломатии, занимая пост наркома иностранных дел сначала РСФСР, а затем и СССР в очень непростой период 1920-х гг., в эпоху, когда Советская Россия находилась в международной изоляции и должна была бороться за своё международное признание, своё почётное место в системе глобальных отношений. В конечном итоге это было достигнуто, и Георгию Васильевичу в этом принадлежит немалая заслуга.
      Георгию Чичерину действительно выпало сыграть немаловажную роль в становлении и развитии молодого советского государства и его внешней политики. Находясь в общей сложности на посту наркома по иностранным делам более 12 лет (с мая 1918-го по июль 1930 г.), Чичерин показал замечательный пример служения своему народу и Отечеству. Он внёс значительный вклад в дело защиты завоеваний пролетарской революции, беззаветно трудясь на вверенном ему участке работы. Если пунктирно обозначить основные этапы карьеры Чичерина и его главные достижения на посту наркома, то здесь стоит выделить два эпизода. Во-первых, то, что Георгий Васильевич в составе Советской делегации участвовал в заключении Брестского мира в марте 1918 г. Как бы ни оценивать этот договор (сам В. И. Ленин называл этот мир «похабным»), нельзя не отметить, что в конечном итоге его подписание оказалось правильным решением, грамотным тактическим манёвром, позволившим выиграть время и собраться с силами молодой Советской республике. Во-вторых, то, что в итоге стало главным успехом наркома – его участие в Генуэзской конференции 1922 г., где им был подписан знаменитый Рапалльский договор, сыгравший немалую роль в утверждении положения России на международной арене.
      Георгий Чичерин родился 12 ноября 1872 г. в родовом имении в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии и происходил из старинного дворянского рода. Его отец, Василий Николаевич Чичерин, также служил на дипломатическом поприще, в течение ряда лет занимал довольно видные должности в представительствах России в Бразилии, Германии, Италии, Франции. Его матерью была баронесса Жоржина Егоровна Мейендорф. К слову, свадьба родителей Чичерина состоялась на российском военном корабле в генуэзской гавани – там, где много лет спустя взойдёт дипломатическая звезда их сына.
      Георгий рос впечатлительным, любознательным мальчиком, в атмосфере патриархального, интеллигентного дворянского семейства. С раннего детства он много читал, изучал иностранные языки, считая их главным залогом жизненного успеха. Много лет спустя иностранные дипломаты будут изумляться тем, как легко российский нарком говорит на нескольких основных европейских языках.
      Большое впечатление на юного Чичерина произвела ранняя смерть отца. Разочаровавшись в дипломатической службе, Василий Николаевич сблизился с религиозными сектами, в частности, с евангельскими христианами – протестантской сектой, близкой к баптистам. В России её сторонников именовали редстокистами (по имени её создателя – британского лорда Редстока, который в 1874 г. приезжал в Петербург читать проповеди), а также пашковцами (по имени отставного полковника Василия Александровича Пашкова, который проникся идеями лорда Редстока и организовал «Общество поощрения духовно-нравственного чтения»). Формальным поводом к выходу в отставку стала история с несостоявшейся дуэлью с душевнобольным двоюродным братом жены бароном Рудольфом Мейендорфом, который публично оскорбил Василия Николаевича, за чем должен был последовать вызов на дуэль. Но по религиозным соображениям Чичерин-старший от дуэли уклонился, вследствие чего, по неписанным правилам того времени, ему пришлось подать в отставку. Он вернулся в родное имение, где вёл жизнь обычного помещика. Но, будучи человеком экзальтированным, захваченным духовными поисками, он искал какого-то приложения своим силам и энергии. Кроме того, ему хотелось развеять возможные подозрения в трусости в связи с его отказом от участия в дуэли. Вскоре с миссией Красного Креста он добровольцем отправился на Балканскую войну, где, не жалея себя, вытаскивал раненых с поля боя. Эта поездка оказалась для него роковой. С войны он вернулся тяжело больным человеком и через несколько лет скончался.
      Болезнь и смерть отца наложили мрачный отпечаток на детство Чичерина. Он вёл замкнутый, отрезанный от реальности образ жизни. Основное содержание повседневной жизни семьи составляли совместные молитвы, пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Но, кроме того, лишённый обычных детских забав, Георгий всерьёз занимался самообразованием, пристрастился к чтению серьёзных книг, в том числе исторических. В будущем это ему очень пригодится.
      В детстве и юности Чичерин находился под большим духовным влиянием матери, которая научила его ценить искусство, воспитала романтическое восприятие человеческого несчастья. Замкнутый образ жизни развил в нём природную застенчивость и замкнутость. В школе ему было тяжело – он плохо ладил с товарищами, да и вообще трудно сходился с людьми. Эти качества останутся с ним до конца жизни.
      С 1884 г. он учится в гимназии – сначала в родном Тамбове, в Тамбовской губернской гимназии, а затем, после переезда в столицу, в 8-ой мужской гимназии. В 1891 г. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В 1897 г., после окончания университета, следуя семейной традиции, Чичерин поступил на службу в Министерство иностранных дел, где трудился в Государственном и Петербургском главном архиве МИД. Он участвовал в создании «Очерка истории министерства иностранных дел России», работал в основном над разделом по истории XIX в. Знакомство с архивными документами, исторической литературой, мемуарами государственных деятелей и дипломатов, несомненно, послужили ему подспорьем в дальнейшей дипломатической деятельности.
      В начале 1904 г. Чичерин уехал в Германию, где вступил в берлинскую секцию РСДРП, вошёл в состав Русского информационного бюро и был избран секретарём Заграничного центрального бюро партии. С 1907 г. Чичерин жил преимущественно во Франции и Бельгии, где вёл активную публицистическую деятельность, сотрудничал с изданиями социал-демократического направления и участвовал в создании русскоязычной газеты «Моряк». После начала Первой мировой войны переехал в Лондон, где также сотрудничал во многих социалистических и профсоюзных органах печати. Писал он в этот период и для издававшейся в Париже газеты «Наше слово» под псевдонимом Орнатский, под которым он был широко известен в революционных кругах. Под этим именем знала его и агентура царской полиции, по сведениям которой, к слову, он ссудил немалые личные средства на нужды революционного движения. Также он выступал одним из вдохновителей социал-демократического бюллетеня, печатавшегося на немецком языке в Берлине. В основном публичные выступления Чичерина того периода посвящены проблемам английского рабочего движения.
      После Февральской революции Чичерин стал секретарём Российской делегатской комиссии, которая содействовала возвращению на родину российских политэмигрантов. Он, в духе большевистских идеологических установок, вёл активную антивоенную агитацию, за что в августе 1917 г. английские власти заключили его в одиночную камеру Брикстонской тюрьмы.
      Но о Чичерине помнили в России. Многие лидеры партии большевиков прекрасно знали его по совместной работе в эмиграции и практически сразу после революции стали прочить его на работу в наркомат иностранных дел. Но сначала его было необходимо вызволить из английской тюрьмы, что удалось осуществить в результате довольно хитроумной комбинации. Дело в том, что после Октябрьской революции многие иностранцы, в том числе дипломаты, стали спешно покидать Россию. Но вскоре многим из них советские власти перестали выдавать выездные визы. Отказали в её получении и английскому послу Джорджу Бьюкенену. Условием возобновления выдачи виз было названо освобождение арестованных на чужбине российских революционеров, в том числе Чичерина. В итоге 3 января 1918 г. Георгий Чичерин был освобожден из тюрьмы и через несколько дней вернулся в Россию. Уже 29 января он был назначен заместителем наркома по иностранным делам Л. Д. Троцкого, а 30 мая того же года он стал главой наркомата. Георгий Васильевич целых 12 лет возглавлял НКИД сначала РСФСР, а затем, с 1923 г., и СССР. По тем временам это было рекордом – в других наркоматах, бывало, руководители менялись по несколько раз в год.
      Буквально с первых дней его прихода в наркомат на Чичерина обрушилась огромная масса разнообразных дел. Ведь ему, по сути, предстояло воссоздавать с нуля аппарат наркомата, его структуру управления, а также вырабатывать стратегические основы внешней политики молодого Советского государства. Чичерин, по словам В. И. Ленина, был «работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий». Аккуратный, педантичный, дисциплинированный, Чичерин жил и работал по принципу: la précision est la politesse des rois (точность – вежливость королей). Его главными положительными качествами были высочайшая образованность и личная культура, потрясающая работоспособность, уважительное отношение к товарищам, а также большие способности к иностранным языкам. Он свободно читал и писал на основных европейских языках, знал латынь, хинди, арабский. Свои незаурядные лингвистические познания он не раз демонстрировал во время выступлений на различных международных конференциях. Блестящие, энциклопедические знания Чичерина, его высочайшая интеллигентность вошли в историю российской и международной дипломатии.
      При всём том, Чичерин был человеком непростым, и ладить с ним удавалось не каждому. Ему назначили двух заместителей – больше в те годы не полагалось. Если с Л. М. Караханом, курировавшим государства Востока, они, по словам наркома, «абсолютно спелись», без труда распределяли работу и поддерживали прекрасные товарищеские отношения, то с другим своим заместителем, М. М. Литвиновым, ведавшим западными странами, который сам метил на первые роли, отношения у Чичерина не сложились. У них были разные представления о механизме работы наркомата, и многие вопросы Литвинов решал в обход своего непосредственного начальника. Справедливости ради, многие дипломаты действительно подтверждали, что, при всех своих дарованиях, Чичерин был не самым сильным администратором. Сам Ленин, давая ему характеристику, указывал на «недостаток командирства», впрочем, не считая это слишком уж серьёзным грехом. Чичерин стремился сам решать все дела, вникая в мельчайшие детали. Он мало кому доверял, пытаясь читать все бумаги, приходившие в наркомат, даже те, на которые ему не стоило тратит время. А. М. Коллонтай, знаменитая революционерка, а тогда – полномочный представитель Советской России в Норвегии, как-то записала в дневнике: «Литвинов в отпуске. Остался один Чичерин, это хуже. Как человек и товарищ он обаятельный, но директив его не люблю – не четки, многословны». В значительной степени это соответствовало действительности. Впрочем, в этой связи нельзя не привести свидетельство известного советского дипломата Г. З. Беседовского, который в 1929 г. отказался вернуться в СССР и остался в Париже, где служил советником в советском полпредстве: «Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. Первые годы НЭПа особенно пробудили в нём энтузиазм работы. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нём воли к работе». Далее Беседовский пишет о внутренних дрязгах в наркомате, о разделении его работников на сторонников Чичерина и Литвинова. Понятно, что это негативно сказывалось как на моральном и физическом состоянии Чичерина, так и на всей работе наркомата.
      Несмотря на все трудности, Г. В. Чичерину многое удалось сделать на посту наркома. Ему приходилось заниматься и разработкой перспектив отношений России с другими государствами, и ведением довольно тяжёлых переговоров, многократно встречаясь с различными политическими деятелями западных и восточных стран. Ему удалось провести довольно успешные переговоры с государствами Прибалтики, а также нашими восточными соседями – Афганистаном, Ираном и Турцией, с которыми были заключены первые равноправные договоры. Звёздный час Георгия Васильевича наступил весной 1922 г., когда в итальянской Генуе собралась мировая политическая элита, чтобы определить будущее послевоенной Европы. Решение о созыве этой конференции было принято 6 января 1922 г. Верховным Советом Антанты. На неё, помимо членов этого Совета (Бельгии, Великобритании, Италии, Франции и Японии), были приглашены также поверженная Германия и отвергнутая мировым сообществом Россия. Возглавить делегации предлагалось главам государств, но ни В.И.Ленин, ни второй на тот момент человек в стране – Л. Д. Троцкий, в Геную не поехали. Россия в Италии представлял нарком иностранных дел Г. В. Чичерин.
      Чичерин всерьёз воспринял возложенную на него миссию, считая, что конференция – отличный шанс для России прорвать международную изоляцию и решить ряд неотложных вопросов. В частности, получить заём от западных стран, который позволит восстановить разрушенное хозяйство страны. Но решение этого чрезвычайно важного вопроса упиралось в идеологические догмы, преодолеть которые наркому оказалось не под силу.
      Революция национализировала имущество не только российских, но и иностранных владельцев. Это было крайне болезненно для европейцев и вызвало весьма негативную реакцию с их стороны. Кроме того, большевики отказывались признавать долги, сделанные царским и Временным правительствами, на чём также настаивали европейские государства. Чичерин искренне считал, что ради налаживания торговых и экономических отношений с западными странами и получения от них денежного займа Россия в этих вопросах может пойти на некоторые уступки. Его в этом поддержал известный большевик Л. Б. Красин, в течение ряда лет занимавший видные хозяйственные и дипломатические посты. Красин был одним из немногих большевиков, понимавших, что такое современная экономика и торговля. И он также отлично понимал, что без западных займов слабой советской экономике придётся непросто. Он настаивал на том, чтобы Россия признала долги перед западными странами, но Ленин эту идею отверг.
      В итоге генуэзская конференция не принесла России серьёзных дивидендов. Российская делегация выдвинула на конференции заведомо неприемлемые условия: западные державы должны признать советскую власть де-юре, отказаться от требования возврата военных долгов и выделить России большой кредит. Эти условия западные державы ожидаемо отвергли. Радикально улучшить отношения с внешним миром и получить кредиты на восстановление экономики тогда не удалось. Чичерин считал это ошибкой, но вынужден был подчиниться указанию политбюро. Хотя сам Чичерин пытался сделать некий шаг навстречу миру. 10 апреля 1922 г., выступая в Генуе, он говорил о возможности сосуществования и экономического сотрудничества государств с различным общественным строем. Представителям других государств это следовало понимать в том смысле, что Советская Россия отказывается от политики экспорта революции и намерена устанавливать нормальные отношения со всем миром.
      В итоге единственным реальным итогом конференции стал заключённый в небольшом соседнем городке Рапалло договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. Обе страны отказывались от взаимных претензий и намеревались начать двусторонние отношения с чистого листа. На тот момент этот договор был выгоден обеим странам, оказавшимся в положении париев Европы, отверженных остальным миром.
      Тяжёлая, чрезвычайно напряжённая работа вкупе с интригами и дрязгами внутри наркомата подорвали здоровье Чичерина. В сентябре 1928 г. он отправился на излечение в Германию. Формально он оставался наркомом, встречался с немецкими политиками, но понимал, что, скорее всего, по возвращении в Москву ему придётся сложить полномочия и уйти в отставку. В январе 1930 г. Чичерин вернулся в Россию, а 21 июля того же года президиум ЦИК СССР удовлетворил его просьбу об отставке и освободил от замещаемой должности. Скончался Георгий Чичерин в 1936 г., немного не дожив до начала массовых репрессий, обернувшихся, в том числе, массовой зачисткой наркомата, в ходе которой был расстрелян его бывший заместитель Лев Карахан.
      Неутомимый и добросовестный труженик, идеалист, преданный делу, ненавидевший мещанство и карьеризм, Чичерин казался многим коллегам странным человеком. Его уважительно именовали «рыцарем революции». Аскет, убеждённый холостяк, он жил в здании наркомата. Считал, что нарком всегда должен оставаться на боевом посту и требовал, чтобы его будили в случае острой надобности прочитать поступившую ночью телеграмму или отправить шифровку полпреду. Чичерин мало спал, ложился, как правило, уже на рассвете. Иностранных послов зачастую принимал поздно ночью, а то и под утро.
      Георгий Васильевич так определял основные черты своего характера: «Избыток восприимчивости, гибкость, страсть к всеобъемлющему знанию, никогда не знать отдыха, постоянно быть в беспокойстве». Чичерин любил и понимал музыку, часто играл на рояле, стоявшем у него в кабинете. Особенно любил исполнять сочинения Моцарта, которого называл «лучшим другом и товарищем всей жизни».
      Человек тонкой душевной организации, чрезвычайно ранимый, Чичерин тяжело переживал дрязги в наркомате и своё несколько двойственное положение в партийном руководстве. Георгий Васильевич с ранних лет участвовал в революционно-освободительном и социал-демократическом движении, но в партию большевиков вступил только в 1918 г., когда вернулся в России после 12 лет, проведённых в эмиграции. Это определяло его невысокое место в иерархии партийной элиты, гордившейся большим дореволюционным партийным стажем. Только в 1925 г. Чичерин был избран членом ЦК. Партийная верхушка так и не избавилась от несколько пренебрежительного и высокомерного отношения к Чичерину, и далеко не все его предложения принимались и одобрялись руководством партии. При том что он был одним из самых грамотных и компетентных членов тогдашнего руководства и наиболее здраво судил о происходящем вокруг.
      Угнетающе действовали на Чичерина и периодически устраивавшиеся чистки в аппарате наркомата, которые означали, по его словам, «удаление хороших работников и замену их никуда не годными». Он также возражал против приёма на дипломатическую работу партийно-комсомольских секретарей, которые в большей степени занимались демагогией, нежели реальной работой.
      Помимо всего прочего, нельзя не отметить, что Чичерин был превосходным оратором и пропагандистом идей революции и ленинских принципов внешней политики. Эти его качества ярко проявились в первой же политической речи Чичерина на родной земле, произнесённой им в январе 1918 г. на III Всероссийском съезде Советов. Революционная эпоха предъявляла к любому крупному государственному деятелю такие требования, как наличие ораторских, публицистических талантов, способности убеждать массы в правоте проводимой политики. Естественно, это касалось и дипломатов, которым приходилось иметь дело с международной общественностью, с правительствами и широкими общественными кругами иностранных государств, по большей части враждебно настроенных к Советской России. Чичерин, будучи ярким полемистом и обладая даром слова, использовал любую трибуну – будь то газетная статья или публичное выступление – чтобы донести до широких масс как в России, так и за её пределами основные принципы внешней политики, проводимой партией большевиков. Отличительные особенности Чичерина как пропагандиста, оратора, публициста – живость слова, богатство интонаций и красок, умелое, экономичное использование речевых средств при изложении существа предмета, ёмкое построение фраз, чёткое определение центральной мысли. Для его выступлений также характерно использование крылатых выражений, пословиц и поговорок, цитат из художественной литературы. Это говорило о его высочайшей образованности и культуре речи, которые позволяли Чичерину максимально полно и доходчиво доносить свои идеи до аудитории.
      Георгий Чичерин стал вторым наркомом по иностранным делам в Советской России и первым профессионалом на этом посту. Он был трагической фигурой, плохо приспособленной к советской жизни. Но именно он заложил основные, базовые принципы советской дипломатии, просуществовавшие почти до самого конца существования СССР. Именно при нём СССР вышел на мировую арену, стал полноправным членом международного сообщества. И в этом огромнейшая заслуга Георгия Чичерина, который снискал всеобщее уважение при жизни и оставил о себе добрую память после смерти.
    • Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.)
      By Saygo
      Хазанов А. М. Португальские конкистадоры в Марокко (XV-XVI вв.) // Вопросы истории. - 1976. - № 1. - С. 115-127.
      Марокко явилось первым объектом экспансии Португалии, вышедшей на дорогу колониальных захватов в начале XV века. Вопрос о причинах этой экспансии чрезвычайно искажен буржуазной историографией, которая стремится изобразить завоевание Марокко как "гуманную акцию". Так, А. де Алмада Негрейруш пытался доказать, что в период португальского господства жители Марокко пользовались такими же правами и привилегиями, как и жители" метрополии1. Португальский историк и юрист П. Машиу писал: "История наших поселений в Марокко показывает, что наша оккупация была ограниченной на севере и обширной, блестящей и процветающей на юге... Мы управляли арабами с помощью туземных вождей (шейхав), используя для этого такие средства, которые еще в XIX веке считались наиболее практичными"2.
      Изобретенная буржуазной историографией легенда о "гуманно-цивилизаторских" мотивах и характере колониальных акций Португалии в Марокко ни в какой мере не соответствует исторической действительности. В основе португальской политики в Марокко лежали те же факторы, которые определяли всю ее заморскую экспансию: стремление к наживе, обогащению за счет беспощадного ограбления, уничтожения и подавления народов колонизуемых стран. Но этим не исчерпывались причины экспансии. Марокко представляло для Португалии интерес и с точки зрения своего стратегического положения. Находясь в непосредственной близости от метрополии, оно могло быть удобной базой для развертывания португальской экспансии в Африке. Но больше всего Марокко привлекало Лиссабон с экономической точки зрения. С давних пор португальские купцы закупали здесь хлеб, лошадей и "амбелы" (ткань, покрывало, в которое можно завернуться во время сна и которое могло служить также одеждой). Марокканские порты были крупными торговыми центрами и охотно посещались купцами многих государств. В Арсиле часто бывали европейские и арабские торговцы из ближневосточных стран. В Танжере, Сеуте и Фесе можно было встретить кастильцев и женевцев, привозивших туда английские и фламандские ткани, испанские, португальские вина и оливковое масло, андалузских лошадей и скобяные изделия3. В Агадир и Сафи заходили английские, французские и голландские суда, доставлявшие ткани, а также порох и оружие, которое они обменивали на золото, шкуры, лошадей4. "Итак, с точки зрения португальцев, Марокко рассматривалось не как самоцель, а как часть огромной экономической империи, которую Португалия настойчиво создавала на берегах Атлантики и Индийского океана"5, - справедливо отмечал известный исследователь истории Северной Африки Ш. - А. Жюльен.
      Правящие круги Португалии бросали алчные взоры на Марокко еще на заре колонизации. Повод к экспансии найти было совсем просто: в Марокко жили мавры, то есть "неверные", а дух крестовых походов в Европе был еще достаточно силен. Завоевание Марокко рассматривалось под маркой "службы богу" и получило благословение папы. В 1415 г., уступая нажиму со стороны воинственной португальской аристократии, а также купцов, стремившихся к захвату новых рынков, король Жуан I (1357- 1433 гг.) отправил военную экспедицию в Сеуту. Этот город был выбран в качестве объекта для первого удара только что вылупившегося из яйца и сразу же обнаружившего хищнические повадки и невероятный аппетит португальского колониализма далеко не случайно. Сеута занимала ключевое стратегическое положение, по существу контролируя вход в Средиземное море, и была важнейшим звеном торгового пути, соединявшего Европу с Африкой, причем не только Северной, но и Тропической. Кроме того, Сеута являлась одной из главных военных баз мавров, которые на протяжении столетий вели войны против иберийских (христианских) государств. Наконец, Сеута была важным центром торговли золотом. А поскольку войны с Кастилией, окончившиеся заключением мира в 1411 г., вызвали опустошение казны в Португалии, в Лиссабоне думали о разграблении города. Не случайно автором этой идеи был казначей Ж. Афонсу.
      Прежде чем послать военную экспедицию, Жуан I собрал разведывательную информацию о Сеуте. С этой, целью он послал в Сицилию судно со своими эмиссарами якобы для переговоров относительно женитьбы принца Педру. По пути туда и обратно они смогли побывать в Сеуте, стараясь запомнить каждую мелочь, и привезли ценные сведения военно-политического свойства.
      Первая колониальная экспедиция, организованная "на заре капиталистической эры производства", имела, по сути дела, международный характер. Кроме португальского флота, в ней приняли участие также флоты Галюсии, Бискайи и Англии, где в то же время нанимались в португальскую армию солдаты и закупалось вооружение6. 21 августа 1415 г. после короткого боя Сеута была взята. В ее штурме приняли участие 50 тыс. солдат (в том числе англичане, французы и немцы), доставленных на 200 судах. "Разграбление города было потрясающим зрелищем, - пишет О. Мартинс. - Как центр торговли с Индиями Сеута превосходила Венецию, а та - Лиссабон. Улицы Сеуты напоминали ярмарку. Солдаты с арбалетами, деревенские парни, вывезенные из гор Траж-уш-Монтиш и Бейра, понятия не имели о ценности тех вещей, которые они уничтожали... В своем варварском практицизме они алчно жаждали лишь золота и серебра. Они рыскали по домам, спускались в колодцы, ломали, преследовали, убивали, уничтожали, и все из-за жажды обладания золотом. Они опорожняли винные погреба и магазины, опустошая все. Улицы были набиты мебелью, тканями и покрыты корицей и перцем, сыпавшимися из сваленных в кучи мешков, которые солдатня разрубала, чтобы посмотреть, не спрятано ли там золото или серебро, драгоценности, перстни, серьги, браслеты и другие украшения, а если на ком-нибудь их видели, часто вырывали их вместе с ушами и пальцами несчастных... Всю ночь вокруг Сеуты были слышны... стоны и скорбные призывы матерей и детей"7.
      Кровавая трагедия в Сеуте положила начало величайшей трагедии в истории народов Африки, Азии и Америки. Началась эпоха колониальной экспансии европейских держав. Завоевание Сеуты не принесло, однако, португальским правящим классам особых выгод. После падения Сеуты торговля, которую вели мавры, переместилась в другие порты, и город утратил былое экономическое значение. Жуан I больше не пытался расширить свои завоевания в Марокко, сосредоточив усилия на том, чтобы укрепиться в Сеуте. Но один из его сыновей, тщеславный и энергичный принц Энрике (известен под именем Генриха Мореплавателя), получивший от взятых в Сеуте пленных сведения о богатстве внутренних районов Африки и о легендарном королевстве пресвитера Иоанна8, становится фанатичным проповедником идеи продолжения экспансии в Марокко. Одержимый этой идеей, отметая все возражения, принц стремится к единственной цели - новой экспедиции в Марокко. Даже в своих инициалах (IДА) принц склонен был видеть божественное предначертание, расшифровывая его словами La ida a Africa - "Отъезд в Африку".
      Энрике явился выразителем интересов и настроений мелкопоместного дворянства (фидалгуш) и нарождавшейся торговой буржуазии, которые требовали новых колониальных захватов. Однако многие высшие представители правящих кругов, в том числе сам Жуан I и его сыновья, не были склонны немедленно поддержать принца Энрике, обосновывая свой отказ отсутствием денег в казне. Смерть Жуана I в 1433 г. и вступление на престол его сына Дуарти (1433 - 1438 гг.) пробудили надежды Энрике. Но все его аргументы вновь разбиваются о непоколебимую стену скептицизма осторожного брата, которого поддерживал и инфант Педру. "Предположим, - говорил он, - что вы захватите Танжер, Алкасер, Арсилу. Хотел бы я знать, что вы с ними будете делать? Заселить их, имея такое бедное людьми королевство, как наше, невозможно. Если вы захотите уподобиться тому, кто меняет хороший плащ на плохой капюшон, то вы наверняка потеряете Португалию и не приобретете Африку". Можно себе представить, пишет О. Мартинс, "отчаяние дона Энрике перед этим пассивным сопротивлением... К отцу он питал большое уважение и принимал в расчет его возраст, который давал ему великую надежду на скорую перемену вещей. Но теперь! В самом начале нового царствования! Получить отказ от брата, о слабоволии которого знали все. Такое ослепление и упрямство выводили его из себя. Королевство бедное и маленькое? Так он как раз и хочет, превратить его в большое и богатое"9.
      Дон Энрике хорошо знал, что инфант Педру имел влияние на короля, но он также учитывал, что еще большее воздействие на Дуарти оказывала его властная супруга королева Леонор и что она испытывала неприязнь к своему шурину Педру за то, что тот женился на дочери врага ее семьи. Зная, что королева не упустит случая насолить Педру, Энрике посвятил ее в свои планы и приобрел в ее лице союзницу. 18 сентября 1436 г. родилась инфанта Каталина, и королева воспользовалась радостью супруга, чтобы вырвать у него согласие на экспедицию в Танжер. Сказав "да", король заручился, однако, обещанием дона Энрике, что тот будет в точности следовать королевским инструкциям. После прибытия в Сеуту Энрике должен был разделить свой флот на три части, послав первую на Танжер, другую - на Арсилу и третью - в Алкасер (Альхесирас) с тем, чтобы помешать маврам объединить силы для защиты Танжера. Принцу было предписано предпринять не более трех атак на Танжер и, если крепость не будет взята, вернуться и перезимовать в Сеуте. "Явный страх короля, осмотрительные советы и настойчивость, с которой он рекомендовал дону Энрике их пунктуальное выполнение, показывают его сомнения в осторожности брата. Действительно, дону Энрике было мало дела до благоразумных советов брата... Он помнил о легкости взятия Сеуты; так будет и с Танжером"10.
      27 августа 1437 г. из Лиссабона отплыл флот, который переправлял в Марокко 2 тыс. кавалеристов, 1 тыс. арбалетчиков, 3 тыс. пехотинцев. Через четыре дня войско высадилось в Сеуте, которая вот уже в течение 20 лет отбивала непрекращавшиеся атаки арабов, стремившихся изгнать из крепости чужеземцев. Весть о прибытии португальцев быстро распространилась по всему северо-западному африканскому побережью11. Попытки отговорить Энрике от его затеи ни к чему не привели. На возражение, что его войско слишком мало, чтобы взять Танжер, он отвечал: "Ну и что из того, что мало людей... Зато на это есть воля божья. Даже если бы было еще меньше, я бы все равно двинулся вперед". 8 сентября Энрике, пренебрегая инструкциями короля, проследовал со всем своим флотом от Сеуты к Танжеру, а 20 сентября начал штурм этой крепости. Однако через несколько дней из Арсилы и Алкасера на помощь осажденным прибыли 10 тыс. кавалеристов и 30 тыс, пехотинцев. Они окружили португальскую армию. 9 октября арабы получили новые крупные подкрепления. Со всех концов Магриба (район, охватывающий современные Марокко, Алжир и Тунис) спешили на подмогу Танжеру вооруженные отряды. Португальцы, окруженные многочисленным войском марокканского правителя Абу Закария Яхья аль-Ваттаси, сдались на милость победителя.
      Португальские буржуазные историки предпочитают умалчивать об экспедиции в Танжер не только потому, что она закончилась поражением португальцев, но главным образом из-за того, что с нею связаны пикантные обстоятельства, лишающие всякого правдоподобия бытующую в буржуазной историографии легенду о Генрихе Мореплавателе как об одной из "величайших и благороднейших личностей португальской истории". Досадная для его биографов в этой истории деталь состоит в том, что, сдавшись со всей армией в плен марокканцам, он вступил с ними в переговоры, добиваясь прежде всего собственного освобождения. Марокканцы потребовали возвращения им Сеуты. Энрике принял это условие, отдав в качестве заложника своего брата инфанта Фернанду, и был освобожден. По свидетельству очевидцев, уезжая, Энрике заверил брата, что убедит короля вернуть Сеуту12. Однако по прибытии в Португалию он "забыл" свои обещания и энергично выступил против возвращения Сеуты. Основываясь на документах, португальский автор XVII в. М. де Соуза Фариа писал, что Энрике, "освободившись и оставив в плену дона Фернанду, был, однако, в числе первых, кто стал говорить, что сохранить Сеуту важнее, чем освободить брата"13. После шестилетнего плена дон Фернанду умер в Фесе. Эти действия Генриха Мореплавателя достаточно красноречиво характеризуют родоначальника португальской колониальной империи...
      Обуреваемый жаждой мести, славы и богатства, сын Дуарти король Афонсу V Африканский (1438 - 1481 гг.) в ответ на призыв папы, который после взятия турками Константинополя (1453 г.) объявил новый крестовый поход против "неверных", собрал войско, насчитывавшее 24 тыс. солдат. Возглавив экспедицию и взяв с собой своего сына принца Жуана, а также многочисленных представителей придворной знати, Афонсу повел к берегам Марокко армаду, в которой, по свидетельству некоторых хронистов, было 400 судов14. Этот сверхмощный по тем временам флот внезапно появился в гавани Арсилы 20 августа 1471 года. Войска высадились севернее реки Дульсе и начали штурм крепости. С помощью бомбард им удалось пробить бреши в ее стенах и ворваться в город. Осажденные проявляли чудеса мужества, но в конце концов им пришлось выбросить белый флаг и послать парламентеров. Португальцы отклонили их предложение и начали кровавую резню, не щадя ни детей, ни стариков, ни женщин. Население и гарнизон искали убежище в мечетях. Они дорого продали свои жизни, сопротивляясь, пока могли держать оружие, и перебив многих захватчиков. Как сообщает испанский автор XVI в. Л. Карвахал, среди "португальцев тоже было очень много убитых и раненых, хотя португальские хронисты не упоминают об их количестве, чтобы увеличить славу этой победы". Португальцы же уничтожили 2 тыс. и угнали в неволю 5 тыс. арабов. "Почти все мужчины были убиты, а женщины и дети обращены в рабство"15, - писал Карвахал. В числе последних находились сыновья и жены имама Мухаммеда аш-Шейха, сына Абу Закарии.
      После столь сокрушительного поражения аш-Шейху пришлось согласиться на подписание 20-летнего перемирия с Португалией, которое распространялось только на равнинную часть страны и не касалось городов-крепостей16. Однако Афонсу V воспользовался ловко составленными статьями договора и 29 августа 1471 г. без всякого сопротивления занял Танжер. С этого времени он принял титул "Король Португалии и Алгарве по эту и по ту сторону моря в Африке". Мухаммед аш-Шейх был вынужден признать португальский суверенитет над Сеутой, Аль-Ксар аль-Кебиром (Алькасаркивир), Танжером и Арсилой, взамен чего португальцы обещали ему поддержку в борьбе с претендентами на трон.
      В 1508 г. король Мануэл I решил силой захватить Аземмур. Первая попытка была неудачной, но второй штурм в 1513 г. окончился падением города. Население покинуло его. То же сделали жители соседних городов и деревень, так что вскоре почти вся область обезлюдела, и португальцам приходилось доставлять провизию своим гарнизонам из отдаленных пунктов. Ко времени смерти Мануэла (1521 г.) Португалия владела всем марокканским побережьем Атлантики до Гибралтарского пролива. По словам Ш.-А. Жюльена, "оно представляло для них определенный экономический интерес, так как отсюда они могли закупать внутри страны хлеб, в котором нуждалась метрополия, а также лошадей и шерстяные покрывала, которые они обменивали в Черной Африке на золото и рабов"17. Завоеванным областям Марокко, снабжавшим Португалию хлебом, в Лиссабоне придавали большое значение и всеми средствами старались навечно закрепить их за португальской короной. Именно в придворных кругах, по-видимому, был выдвинут проект объявить старшего сына короля королем Марокко18.
      Однако португальское господство в Марокко не могло быть продолжительным. В отличие от своих феодальных правителей марокканский народ не шел ни на какие компромиссы с чужеземными завоевателями. В глазах широких народных масс португальцы были "неверными", пришедшими для того, чтобы лишить их родины, религии и свободы. Колонизаторов окружали всеобщая ненависть и презрение. В то же время участь марокканцев, живших под португальским гнетом, была очень тяжелой. Они повседневно подвергались физическим и моральным страданиям, унижалось их человеческое достоинство. Мечети и другие "святые места" осквернялись, женщины подвергались насилию со стороны португальских солдат. По словам Ч. Боксера, это было связано прежде всего со склонностью португальцев "рассматривать всех последователей пророка как своих смертельных врагов, будь то мавры, арабы, суахили, персы, индийцы или малайцы"19.
      Обычной практикой конкистадоров были организованные вооруженные нападения на беззащитных мирных жителей с целью грабежа. Португалец, захваченный в плен марокканцами, рассказывал о действиях одного португальского отряда, который, замаскировавшись, расположился около г. Азро: когда с восходом солнца открылись городские ворота, португальцы, убив стражу, ворвались в крепость и вернулись оттуда с богатой добычей - рабами, лошадьми, мулами, верблюдами, нагруженными разнообразными товарами. Хронист добавлял, что он не знает ни одного селения по соседству, которое не было бы подобным же образом разграблено. В хронике Б. Родригеса "Анналы Арсилы" (один из ценных источников по "португальскому периоду" истории Марокко) есть описание учиненной конкистадорами резни в деревне Бенамарес: португальский военачальник М. Маскареньяс "оседлал лошадь... и взял в руки копье, все остальные в ожидании приготовили копья... и, когда подошли Перу де Менезиш и Антониу Коутинью с 50 солдатами,.. все двинулись вперед и начали убивать их (жителей деревни), но ни один мавр не повернулся спиной... Будучи рядом со своими домами и видя своих жен и детей, никто из мавров не обратился в бегство". В этой бойне были перебиты или обращены в рабство все жители Бенамареса.
      Не меньшей свирепостью отличались служившие в португальской армии испанцы. По свидетельству очевидца, наемники с Канарских островов "творили ужаснейшие жестокости, вырывали младенцев из рук матерей, причем один тянул за одну ногу, а другой за другую, и разрубали их саблями с головы до ног"20. Такое обращение не могло не вызвать отпора со стороны местного населения. Оно вело непрерывную героическую борьбу, которая в условиях того времени приняла специфическую форму "джихада" - священной войны мусульман против "неверных". Это движение возникло в долине Дра в Южном Марокко и было возглавлено племенем, из которого вышла династия шерифов Саадийцев. Последние возглавили стихийное движение народных масс за освобождение страны от европейских захватчиков и придали ему организованные формы.
      Было бы, однако, неверным сводить вопрос о происхождении антипортугальской освободительной войны в Марокко к религиозному антагонизму, хотя он, несомненно, существовал. Но, во-первых, он был далеко не единственным и, во-вторых, не столь всеобъемлющим, как это изображают буржуазные историки. Вражда между марокканцами и португальцами возникла не изолированно от нерелигиозных факторов и не изначально. Есть свидетельства, что до XVI в. европейские купцы часто бывали в Марокко, их хорошо там принимали, они свободно разъезжали по стране21. "Марокко нуждалось в европейской торговле, - справедливо отмечают авторы "Истории Марокко". - То, против чего оно выступило, было попыткой установления жестокого господства".
      В основе антипортугальского движения лежали социально-экономические причины, которые сыграли, пожалуй, не меньшую роль, чем факторы религиозного порядка. "Реакция, вызванная португальскими поборами, имела такие масштабы, что она в конечном счете привела к победе... Марокко экономически задыхалось, борьба против португальцев была необходимостью дать воздух ее торговле"22.
      Установив контроль над марокканским побережьем, португальцы приняли все меры к тому, чтобы разрушить существовавшую в Марокко систему социально-экономических отношений и заменить ее новой, которую они навязывали с помощью силы. На побережье ими были созданы укрепленные базы. Отсюда колонизаторы совершали набеги в глубь территории Марокко, грабили население, забирая зерно и скот, уводили марокканцев в рабство23. Они пытались обескровить экономику страны, вывозя в метрополию марокканские богатства. На захваченных землях португальцы сразу стали вводить характерную для них форму торговли, которую правильнее было бы называть грабежом. Марокко явилось тем первым опытным полем, на котором Лиссабон испытал систему хищнической экономики и организованного разбоя, введенную им затем во всех других колониях. Колонизаторы беззастенчиво грабили марокканцев, безвозмездно выкачивали ресурсы страны и в то же время всячески мешали ввозу в нее ряда товаров и продуктов, в которых она крайне нуждалась. Хищническая политика Португалии дезорганизовала хозяйственную жизнь Марокко, подорвала его торговлю и денежное обращение. Традиционная торговля Марокко с Черной Африкой была нарушена. Золото, получаемое благодаря торговле с тропической зоной материка, перехватывалось португальцами, а они отправляли его в метрополию24.
      Тройной гнет колонизаторов - политический, религиозный и экономический - придал антипортугальской борьбе острый характер и широкий размах. Освободительные лозунги этой войны вовлекли в нее различные слои населения - от беднейших крестьян и кочевников-бедуинов до состоятельных представителей феодального класса и мусульманского духовенства. Враждебное отношение местного населения не давало захватчикам возможности эффективно контролировать не только внутренние, но и прибрежные районы, лежавшие в некотором отдалении от крепостей. Португальцы редко рисковали выходить из крепостей. "Высокие или выдвинутые вперед башни позволяли просматривать местность, и в случае опасности со стороны мавров выстрелы из бомбард предупреждали об этом... При благоприятном ветре войска, стоявшие в Арсиле, такими же выстрелами просили о помощи гарнизон Танжера; в других случаях передача новостей из одного порта в другой осуществлялась на лодках. О намерениях противника узнавали от пленных. Комендант крепости руководил набегами, брал себе пятую часть добычи и делил остальное между солдатами. Экспедиции, выступавшие из Арсилы, Танжера и Сеуты, редко проникали в глубь страны более чем на 30 километров"25.
      Колониальный режим, навязанный Португалией народу Марокко, неминуемо должен был рухнуть. Враждебное отношение местного населения имело непосредственным результатом то гибельное для Португалии обстоятельство, что ее крепости, разбросанные по всему марокканскому побережью, были почти полностью изолированы. Капитаны крепостей, как это видно из документов, - постоянно не ладили между собой и часто действовали без взаимной согласованности. Обуреваемые честолюбивыми замыслами и стремясь как можно скорее продвинуться вверх по служебной лестнице, они занимались интригами, в письмах к королю порочили своих коллег и сослуживцев. "И вот в Лиссабоне и без того перегруженные и малопроворные конторы должны делать всю работу по координации и перегруппировке. Причем, делают ее они очень плохо, нерегулярно и рывками. Отсюда - огромная политическая и военная неразбериха, продолжительные перерывы в поставках съестных припасов и оружия, опоздания, иногда фатальные, в отправке подкреплении"26.
      В Марокко португальские власти не создали того аппарата колониальной администрации, который они обычно насаждали на завоеванных территориях. Французские издатели коллекции документов по истории Марокко пытаются найти этому такое объяснение: "Почему португальские суверены никогда не принимали в Марокко меры, которые они предпринимали очень быстро в Индий и немного позже в Бразилии? Наиболее вероятно, просто потому, что Марокко казалось очень близким к Португалии. Зачем вице-король в стране, до которой рукой подать? Посреднический аппарат считали скорее вредным, чем полезным, ибо король и его сотрудники, вероятно, льстили себя надеждой, что без труда будут управлять делами этой столь близкой страны. Впрочем, близость таила в себе возможность большого риска, который угрожал также и испанским поселениям в Африке... Соседство метрополии внушало беззаботность и непредусмотрительность. Оно вело к искушению информировать и спрашивать в последний миг, а в Лиссабоне - к искушению решать и делать в последний момент"27.
      Разбросанные и плохо связанные между собой, окруженные враждебно настроенным местным населением, португальские крепости в Марокко не могли существовать за счет собственных ресурсов. Все необходимое приходилось привозить из Португалии - оружие, боеприпасы, одежду, строительные материалы, даже различные продукты питания28. Часть продовольствия доставлялась с Азорских островов и острова Мадейра. В засушливые годы и семена для посевов привозили из Португалии. В такой ситуации португальские крепости в Марокко не могли долго продержаться. 14 декабря 1539 г. в Фес для переговоров с султаном Ахмедом прибыл посол португальского короля Ф. Ботелью. Переговоры были долгими. Они замедлялись на каждом шагу еще и потому, что арабские документы переводились на португальский язык, а на арабский - португальские документы. Король рассчитывал на союз с султаном Феса против могущественной династии шерифов Суса (Саадийцев). Лазутчик Б. де Варгас, агент Жуана III (1521 -1557 гг.) в Фесе, предупреждал, что на ссору султана и шерифа не следует возлагать большие надежды, так как оба они мусульмане и легко могут помириться. Варгас высказывал убеждение, что, если шериф атакует Аземмур или Сафи, султан Ахмед даже не пошевельнется29. Португальцы, по его мнению, должны были действовать только своими силами.
      Между тем положение португальских захватчиков оставляло желать лучшего. В конце зимы 1541 г. Агадир был осажден Саадийцами. Крепости Аземмур и Мазаган тоже были в критическом положении. Весной Агадир пал. За ним последовала эвакуация, португальцами Сафи и Аземмура. То было не только крупное военное поражение португальцев, но и первый сильный удар по их престижу. С этого времени начал рассеиваться миф о непобедимости португальского оружия, наводившего страх на всех морях и землях от Южной Америки до Китая. После падения Агадира Жуан III решил направить в Фес посла, чтобы заключить союз с султаном Ахмедом против Саадийцев. Варгас был против отправки посольства. По его мнению, торжественное прибытие посольства христианского короля в Фес могло породить среди мусульманского населения оппозицию султану. "В интересах Португалии, - добавлял он, - чтобы Мулай Ахмед сохранил свой трон. Если он будет бороться против недисциплинированного населения, легко может вспыхнуть мятеж фанатиков"30. Но доводы Варгаса не изменили решения Жуана. Его выбор пал на знатного дворянина Л. Пириш де Тавора, который хорошо знал Марокко, так как одно время командовал гарнизоном и даже был в арабском плену.
      Имеются три доклада этого посла в Лиссабон31. Первый датирован 26 июля 1541 г. и послан из Тетуана, куда прибыл посол, поскольку в то время там находилась резиденция султана Ахмеда. Пириш де Тавора описывает пышный прием, который был оказан ему султаном. Но эта первая аудиенция носила чисто протокольный характер. Через три дня начались официальные переговоры. Позже в них принял участие в качестве переводчика и Варгас. Переговоры окончились полной неудачей. В ее основе лежали те причины, о которых предупреждал искушенный в тонкостях восточной дипломатии Варгас. Как пишет Р. Рикар, "Мулай Ахмед был справедливым и интеллигентным человеком, но слабым и нерешительным сувереном. Будучи мусульманином, он сам испытывал отвращение к союзу с христианским правителем против другого мусульманина, и хотя он не питал отвращения к самому себе, слабость характера не позволяла ему ни пойти на скандал, ни сопротивляться нажиму мусульман... Кроме того, Мулай Ахмед не располагал какой-либо реальной силой: он не имел ни армии, ни золота, ни припасов, а анархия, которая царила в его королевстве, ослабляла его еще больше. Агенты Жуана III, в том числе Варгас, информировали короля, что султан - человек неспособный, окруженный посредственностями, и что войска его ничего не стоят и не будут сопротивляться ни одного дня какому-либо натиску или восстанию"32.
      После того, как Саадийцы сокрушили португальское могущество в Южном Марокко, изгнав захватчиков из Сафи, Агадира и Аземмура, они повернули оружие против султана Феса. Ахмед был наголову разбит и лишился трона. В январе 1549 г. шериф Мухаммед аль-Махди торжественно вошел в Фес. Династия Ваттасидов33 пала, и власть над долиной Себу перешла в руки Саадийцев. Триумф шерифов окончательно сбил спесь с португальских колонизаторов. Через несколько месяцев Жуан III вынужден был эвакуировать Аль-Ксар аль-Кебир и Арсилу. Португальцы сохранили за собой только Сеуту, Танжер и Мазаган. Положение гарнизонов этих крепостей было плачевным. Саадийцы то и дело атаковали Танжер и Сеуту, а в 1562 г. предприняли попытку изгнать португальцев из Мазагана. В Алжире и Тлемсене появились турки. На Сеуту и Танжер с жадностью смотрел испанский король Филипп, который послал 3 тыс. солдат в Северную Африку34. Доставка продовольствия и оружия португальским гарнизонам в Марокко была крайне затруднена. Вот что сообщал Жуану III капитан Сеуты П. де Менезис 31 августа 1552 г.: "Я писал вашему величеству, как нам не хватает съестных припасов. Если говорить правду, у нас их нет. Вот уже два месяца мы едим только печенье, от чего люди и лошади начали сильно страдать. В этом городе имеются лишь 24 бомбардира, да и те не очень проворны... Денег нет никаких... Из-за их отсутствия работам наносится ущерб, поскольку вместе с этим месяцем, который заканчивается сегодня, людям не платят деньги уже 9 месяцев. Это люди работящие и бедные, делающие много работы, за которую им не платят. Поскольку мы держим в Сеуте солдат, для их оплаты тоже нужны деньги, а также продовольствие. Во всем мы просим ваше величество оказать нам быструю помощь"35. Только разгром испанцев турками при Мостаганеме (1558 г.) и восстание морисков (крещеных мусульман, оставшихся в Испании после Реконкисты) в 1568 г. помешали немедленной широкой колониальной экспансии Испании в Марокко.
      Последней по времени и самой бесславной по результатам португальской попыткой завоевания Марокко была экспедиция короля Себастьяна и связанная с ней знаменитая "битва трех королей" (1578 г.). Жуан III, сосредоточивший свои усилия на эксплуатации богатств Бразилии и завоевании Индии, уделял мало внимания Марокко. Его внук Себастьян (1557 - 1578 гг.), взяв бразды правления в свои руки, объявил о своем намерении лично руководить войной против мавров в Марокко. Получивший в основном монастырское воспитание под руководством фанатиков-иезуитов, Себастьян отказался от женитьбы, чтобы посвятить свою жизнь борьбе против "неверных" в качестве паладина католической веры. После короткой экспедиции в Танжер в 1574 г., будучи не удовлетворен исходом борьбы губернатора Танжера Л. де Карвалъю против арабов, он решил сам возглавить военную экспедицию в Марокко36. Несмотря на противодействие военачальников, не слушая советов своего дяди Филиппа II Испанского и своего духовника и министра иезуита Л. Гонсалвиша, не обращая внимания на просьбы муниципального сената Лиссабона, Себастьян упрямо настаивал на своем намерении37. Воспользовавшись междоусобной борьбой между сыновьями шерифа Мухаммеда аш-Шейха, король начал собирать армию для экспедиции в Марокко. Лучшие португальские войска были заняты в то время в колониальных войнах в Индии и Тропической Африке. Казна была истощена. Король решил набрать для завоевания Марокко еще и иноземных наемников и направил с этой целью во Фландрию Н. Алвариша Перейру. Последнему удалось завербовать там несколько тысяч солдат-немцев.
      В 20-томной коллекции документов по истории Марокко, составленной и изданной А. де Кастри, имеется любопытный документ под названием "Анонимный отчет о битве при Аль-Ксар аль-Кебире38. Автор этого документа - очевидец событий - писал: "Король Португалии, будучи молодым и здоровым человеком около 23 лет от роду, рвался в бой, побуждаемый тщетной надеждой и честолюбивой жаждой добычи и славы, не считаясь с опасностью, которая была с этим связана... Он собрал армию числом в 40 тыс. солдат, из которых было 16 тыс. португальских пехотинцев и 4 тыс. кавалеристов, 10 тыс. пехотинцев - испанцев, рослых немцев, итальянцев и 10 тыс. пажей, слуг, охранников и сопровождающих лиц"39. В письме, полученном одним из командующих французской армией Ф. Строцци, от лазутчиков, говорилось: король Себастьян "ведет 35 тыс. солдат, не считая авантюристов, которых, говорят, более 10 тысяч40. Он везет провианта на 6 месяцев на 60 тысяч ртов и плату за 6 месяцев для всех своих людей в виде ящиков золота, а также 70 пушек, от 3 до 4 тысяч лошадей, много мулов и быков для перевозки снаряжения и артиллерии, так что он имеет одну из самых прекрасных армий, о какой давно никто не слышал... Но я сомневаюсь, что они военные люди. Если бы я был убежден, что они военные, я бы утверждал, что с этими силами он станет королем Африки. И я бы утверждал, что этих сил достаточно, чтобы дойти до Константинополя"41.
      Французскому шпиону, написавшему донесение, нельзя отказать в проницательности. Будучи восхищен и изумлен огромными масштабами военной экспедиции Себастьяна и отдавая должное численности и вооруженности его армии, он в то же время сумел увидеть главную ее слабость. Собранное из самых разношерстных элементов, в том числе из иностранных наемников-авантюристов, шедших в заморский поход в расчете на легкую добычу, войско дона Себастьяна было не подготовлено к войне в своеобразных условиях Африки.
      Абсолютно убежденный в полном успехе своего предприятия, Себастьян во главе войска 25 июня 1578 г. отплыл из Лиссабона и три дня спустя прибыл'в испанский порт Кадис42. 7 июля португальцы высадились в Танжере, где, по словам автора "Анонимного отчета", "Себастьян встретился с черным королем, который имел с собой 500 мавров- всадников". Упоминаемым в документе "черным королем" был Мухаммед аль-Мутаваккиль. Он наследовал султанский престол в 1574 г., но в 1576 г. его дядя Абд аль- Малик при поддержке турок вторгся с большим войском в Марокко, овладел троном и вынудил племянника бежать в Испанию. Поэтому аль-Мутаваккиль с остатками своего разбитого войска присоединился к португальцам, считавшим его законным правителем Марокко, рассчитывая с их помощью вернуть утерянный трон. Затем Себастьян со всем войском ушел к Арсиле и 29 июля "разбил лагерь в месте, называемом Сладкой речкой"43. На следующий день он подошел к Аль-Ксар аль-Кебиру. Этот бесцельный переход утомил португальскую армию и дал саадийскому шерифу Абд аль-Малику время, необходимое для вербовки армии в 50 тыс. человек, главную силу которой составляла кавалерия.
      Аль-Малик удачно выбрал место для предстоящей битвы: Себастьян дал завлечь себя в ловушку между Луккосом и его притоком аль-Махазином, не придав значения тому, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива44, и не стал ждать, когда спадет дневная жара, тотчас начав битву. Ошибки стоили ему очень дорого. "Армии сошлись на ровном поле,., на котором не было ни камня, ни дерева, - вспоминал позднее лекарь Абд аль-Малика в письме к своему брату... - Султан приказал стрелять нашей артиллерии, которая состояла из 24 пушек, и они дали два залпа и нанесли урон христианам... Те ответили нам своей артиллерией"45. Из современных описаний "битвы трех королей" самое обстоятельное содержится в уже упоминавшемся "Анонимном отчете о битве при Аль-Ксар аль-Кебире", автором которого, по-видимому, был какой-то английский дипломат или купец. Он сообщает: "На следующий день, 4 августа 1578 г., король Португалии разделил свое войско на 4 батальона: командующим первого, шедшего в авангарде, он назначил дона Дуэрт де Менезиша, второй батальон король Португалии возглавил сам. На правом фланге был со своими всадниками черный король - шериф (имеется в виду Мухаммед аль-Мутаваккиль. - А. Х.), а на левом - герцог Даверру, старший сын герцога Браганса... (Абд аль-Малик) первым начал атаку на всадников португальской армии, но они храбро защищались и в конце концов заставили аль-Малика и его мавров отступить, потеряв много людей. Но аль-Малик не был обескуражен и, снова построив людей в боевой порядок, начал такую новую атаку на всадников короля Португалии, что заставил их отступить к главным силам". Португальцы и их союзники пытались переправиться через аль-Махазин, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся, и 'большая их часть, поддавшись панике, утонула или была взята в плен. "Мавры опрокинули и разбили боевые порядки португальских всадников, убили и взяли в плен всю армию за исключением самое большее 80 или 100 человек, которые спаслись бегством. Всего было убито 3 тыс. немцев, 700 итальянцев и 2 тыс. испанцев... В битве погибли три короля. [Мавры] потеряли около 40 или 50 тыс. человек"46. (Последние цифры явно завышены.)
      Неудачливый претендент на марокканский трон аль-Мутаваккиль утонул, Себастьян, по одним сведениям, утонул, по другим - "умер от двух ранений в голову и одного в руку"47. Абд аль-Малик с самого начала битвы был болен. Собрав последние силы, он сражался во главе своих войск, но умер еще до того, как стал известен исход сражения. "Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей: у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин"48. Победа марокканцев была полной и безусловной. Число убитых в португальской армии исчислялось тысячами, а взятых в плен и обращенных в рабство - десятками тысяч. Изумленный лекарь шерифа писал тотчас же после битвы: "Великая и божественная тайна, что в течение часа умерли три короля, из которых двое были столь могущественны... Все дворяне Португалии, начиная от сына герцога Браганса и до последнего оруженосца, мертвы или взяты в плен. Вот вещь, ранее невиданная и неслыханная!.. Убитых, которых я видел, возможно, насчитывается 15 тысяч. Пленных невозможно сосчитать... Мавры- работники теперь не должны зарабатывать деньги, ибо старый Фес так заполнен пленными, что нет ни одного ремесленника, который не имел бы 2 или 3 христианских невольников... для своих садов. Цена их - от 30 до 100 или 150 унций, а некоторых продают за 300, 400, 500 унций"49.
      Причин разгрома португальцев в "битве трех королей" было несколько. Во-первых, армия Себастьяна, состоявшая главным образом из недисциплинированных и плохо обученных португальских солдат и иностранных наемников, несмотря "а свою многочисленность и хорошее вооружение, была недееспособна (лучшие португальские войска были заняты тогда в войнах в Индии, Анголе и Бразилии). Руководство армией находилось в руках бездарного и неопытного Себастьяна, который допустил ряд ошибок при выборе диспозиции войск и управлении ими в ходе сражения. Армия Абд аль-Малика была, напротив, хорошо обучена и имела военный опыт. По своим боевым качествам она могла быть поставлена, в один ряд с лучшими армиями того времени. Восприняв вооружение и военную тактику от турецкой армии (Абд аль-Малик долго жил в Константинополе), марокканские войска имели ту же, что и у турок, военную организацию и четкую дисциплину. Во главе армии стоял аль-Малик, который за время своих многолетних странствований изучил обычаи, языки и военную тактику португальцев, испанцев, итальянцев и турок.
      Главной причиной поражения Португалии в Марокко явилось массовое сопротивление населения завоевателям (португальский феодальный колониализм чаще всего одерживал победы там, где он имел дело с разобщенными и враждовавшими племенами). Существовала еще одна причина поражения португальцев - дипломатическая и военная поддержка, которую оказывала тогда Абд аль-Малику Англия. Изучение документов приводит к выводу, что английские правящие круги проявляли к Марокко исключительный интерес и делали все, чтобы не допустить реставрации португальского господства в этой стране. Главной целью английской дипломатии было обеспечение для Великобритании определенных торговых преимуществ в Марокко, которое рассматривалось как незаменимый поставщик пшеницы и превосходный рынок сбыта хлопчатобумажных тканей.
      Первые упоминания об англо-марокканской торговле относятся к 50-м годам XVI в., когда в Марокко прибыло английское торговое судно "Лайэн" из Лондона. Однако в начале 1570-х годов английские интересы в Марокко столкнулись с португальскими. Англо-португальское соперничество приняло весьма острые формы. В 1573 г. имели место переговоры о заключении договора между двумя странами, в ходе которых португальские дипломаты старались ввести в договор пункт, запрещавший Англии торговлю со странами, входившими в португальскую колониальную империю. Английский дипломат Т. Вильсон50 в письме на имя государственного казначея Бургли от 27 июля 1573 г. решительно настаивал на исключении из договора с Португалией пункта, запрещавшего Англии торговлю с Марокко. В беседе с португальским послом в Лондоне Вильсон упомянул, что общее запрещение английской торговли со странами, находившимися под контролем Португалии, не должно распространяться на Марокко. Особая заинтересованность Англии в торговле с Марокко проявилась, в частности, и в том, что Вильсон предложил оставить в силе запрет на торговлю Англии с Гвинеей, но снять его в отношении торговли с Марокко. Португальский же посол требовал общего запрещения британской торговли с португальскими колониями, хотя устно обещал, что фактически оно не будет применяться к Марокко. На это Вильсон ответил (как видно из его письма), что в данном случае положение будет неравным, так как королева Великобритании будет связана договором, а король Португалии - лишь устным обещанием своего посла51.
      Через несколько дней состоялась новая встреча Вильсона с португальским послом, во время которой последний уверял, что торговля Англии с Марокко, несмотря на формальный запрет в проектируемом договоре, встретит терпимое отношение со стороны его короля. Вильсон опять повторил, что существует разница между подписанным документом и устными заверениями, ибо "король Португалии и его наследники могут в один прекрасный день предпочесть запрещение, предписываемое договором"52. После длительных переговоров Англия вынуждена была в конце концов пойти на частичные уступки. Она согласилась ограничить свою торговлю с Марокко тремя портами и полностью прекратить продажу оружия в эту страну, на чем особенно настаивали португальцы, опасаясь усиления саадийских шерифов. Это видно из меморандума английского правительства португальскому послу в Лондоне Ф. Жиральди (апрель 1574 г.). В нем безапелляционно заявлялось, что королева Великобритании не может запретить своим подданным торговлю в португальских владениях в Африке и Индии и что она удивлена претензиями Португалии в отношении Марокко. Ей хорошо известно, утверждалось в меморандуме, что Фес, Марракеш и Сус подчинены государю (имелась в виду Саадийская династия), который разрешил доступ для купцов всех наций. Заканчивался меморандум тем, что королева Великобритании соглашалась запретить продажу оружия в Марокко и ограничить торговлю своих купцов пунктами Лараш, Сафи и Санта Крус де Агэр (Агадир)53.
      Самого текста англо-португальского договора в нашем распоряжении нет. Однако можно предположить, что в основу договора легли вышеуказанные английские условия. Основанием для такого предположения может служить сохранившийся меморандум английского правительства Ф. Жиральди от 2 мая 1574 г., в котором говорилось, что королева принимает статьи договора, согласованного между ее советниками и португальским послом. Она обещает полностью запретить своим подданным торговлю в Африке к югу от мыса Бланке, а в отношении Марокко - запретить продажу оружия.
      Далее в меморандуме указывалось, что контроль над выполнением этих пунктов будет осуществляться на английских судах при их отправке и при возвращении, чтобы воспрепятствовать контрабандному ввозу оружия54. Таким образом, в результате заключения англо-португальского договора 1574 г. Англия сумела все же выговорить для себя некоторые торговые права в Марокко, хотя и не столь обширные, как она того хотела.
      Лондон рассматривал этот договор не как завершение, а как начало борьбы за экономическое господство в Марокко. Поставив перед собой цель вытеснить португальцев из этой страны и захватить там решающие торговые позиции, английское правительство намеревалось пойти по пути оказания военной и дипломатической поддержки саадийскому шерифу Абд аль-Малику, чтобы с его помощью отделаться от португальского соперника. До 1577 г. Англия имела с шерифом преимущественно торговые отношения, затем она вступает с ним в прямой политический контакт. В ответ на английский дипломатический зондаж аль-Малик сделал Лондону предложение о заключении англо-марокканского союза55. В 1577 г. королева Елизавета направила к аль-Малику посла Э. Хогана, который был уполномочен добиться от шерифа торговых преимуществ для английских купцов и особенно для британского правительства. Хоган заключил с шерифом торговый договор, и позднее, в 1585 г., для торговли с Марокко в Англии была создана специальная компания. Наряду с этим посол имел еще и миссию политического порядка: он должен был дать положительный ответ британской королевы на предложение шерифа о заключении союза56.
      Такой союз, по-видимому, действительно был заключен, хотя текста соответствующего договора нам обнаружить не удалось. Вероятно, он не был опубликован, так как подобный договор, разумеется, носил сугубо секретный характер. Во-первых, союз между христианским и мусульманским государями мог породить сильную оппозицию аль-Малику среди марокканского населения; во-вторых, он мог вызвать подозрения и возмущение в Португалии, поскольку противоречил духу англо-португальского договора 1574 г. и представлял явную угрозу португальским интересам в Марокко. Можно предполагать, что на основе секретного англо-марокканского договора Англия осуществляла тайные поставки оружия шерифу и оказывала ему военную и дипломатическую помощь57. Это явилось одной из немаловажных, но обычно не учитываемых в исторической литературе причин поражения Португалии в Марокко в 1578 году. Косвенным подтверждением тому является восторженная реакция в Англии на "битву трех королей", которая отчетливо прослеживается по документам. В конце сентября королева Елизавета получила из Парижа сообщение: "Король был информирован 31 августа, что король Португалии был разбит в Африке, большая часть его дворянства убита и сам он мертв или находится в плену". Более обстоятельно об этом говорится в письме к государственному казначею Бургли: "При переходе через реку... произошла жестокая битва,., и там умер бедный король Португалии и 20 тысяч его лучших людей, а остальные 9 тысяч были взяты в плен маврами"58.
      Битва 4 августа 1578 г. не только вызвала огромный резонанс в Европе, но имела серьезные международные последствия для ряда стран. Самое значительное влияние она оказала на дальнейшие судьбы двух непосредственно участвовавших в ней государств - Марокко и Португалии. Победа при Аль-Ксар аль-Кебире вывела Марокко на авансцену европейской и мировой политики. В глазах международной общественности оно предстало как сила, с которой нельзя не считаться. Союза с шерифом стали добиваться могущественнейшие монархи Европы. Брат Абд аль-Малика Ахмед, провозглашенный после его смерти шерифом под именем Аль-Мансур (Победитель), воспользовался не только блистательной славой победы, но и огромной добычей. Его казна была во много раз увеличена также выкупами, которые он получил за пленных португальских дворян. В столицу Марокко стали прибывать послы из многих стран. Даже европейские государи домогались займов у шерифа, столь богатого, что его называли "золотым" (аз-Захаби). Что касается Португалии, то в "битве трех королей" она потеряла и короля, и цвет своего дворянства, и армию, и политическую независимость. Сбылось предсказание брата Генриха Мореплавателя дона Педру: Португалия была потеряна, а Африка не была завоевана. По словам английского исследователя Ф. Дэнверса, "было выковано почти последнее звено в той цепи, которая постепенно окружала богатства королевства, теперь почти полностью поглощенного алчным и тщеславным соседом"59 (то есть Испанией). Король умер, не оставив прямых наследников. Трон должен был наследовать 66-летний кардинал Энрике. С его смертью прекратилась Ависская династия. Этим воспользовался испанский король Филипп II, который, с одной стороны, опирался на военную силу в лице ветеранов герцога Альбы, а с другой - ловко использовал в своих целях трусость и продажность португальского дворянства. В 1581 г. кортесы, собравшиеся в Тамаре, объявили Филиппа II королем Португалии. Так Португалия вместе со своей колониальной империей на 60 лет подпала под власть испанских королей.
      Войны в Марокко, закончившиеся поражением Португалии, явились первой школой португальских колонизаторов в Африке, школой насилия и жестокостей, в которой проходили стажировку будущие конкистадоры, залившие кровью три континента и завоевавшие огнем и мечом множество стран во всех концах Земли.
      Примечания
      1. A. L. de Almada Negreiros. Les organismes politiques indigenes. P. 1910, p.35.
      2. P. Manso. Histoire ecclesiastique d'Outre-Mer. Lisbonne. 1872, p. 29.
      3. "Arcila durante la Ocupacion portuguesa (1471 -1549)". Tanger. 1940, pp. 55 - 56; B. Rodrigues. Anais da Arzila. Cronica inedita do seculo XVI. T. I. Lisboa. 1915.
      4. J. Brignon, A. Amine etc. .Histoire du Maroc. P. - Casablanca. 1967, p. 195.
      5. Ш.-А. Жюльен. История Северной Африки. Тунис, Алжир, Марокко от арабского завоевания до 1830 г. Т. II. М. 1961, стр. 239.
      6. М. Murias. Historia breve da colonizacao portuguesa. Lisboa. 1961, pp. 27 - 28,
      7. O. Martins. Los hijos de Don Juan I. Buenos Aires. 1946, p. 133.
      8. См. А. М. Хазанов, М. В. Райт. Попытки колониальной экспансии Португалии в Эфиопию (XVI- XVII вв.). "Народы Азии и Африки", 1973, N 2.
      9. О. Martins. Op. cit., p. 161.
      10. Ibid., p. 168.
      11. R. de Pina. Chronique de D. Duarte. P. S. d., cap. XXI.
      12. Португальские буржуазные историки, пытаясь оправдать этот поступок Энрике, уверяют, будто вначале он предложил в качестве заложника себя вместо брата, но Фернанду якобы убедил его не делать этого (О. Martins. Op. cit., p. 175). Однако источники опровергают эту версию. По свидетельству монаха, который остался вместе с Фернанду, Энрике не предлагал ничего подобного (М. de Souza Faria. Africa Portuguese. Lisboa. 1681, p. 47).
      13. M. de Souza Faria. Op. cit., p. 47.
      14. O. Martins. Op. cit., p. 170 etc.
      15. L. Carvahal. La discripcion general de Africa. Pt. I. Liv. IV. Granada. 1573, pp. 116 - 117.
      16. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 174.
      17. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 238; N. Barbour. Marocco. L. 1965, pp. 99 - 100.
      18. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 371.
      19. Ch. R. Boxer. Race Relations in the Portuguese Colonial Empire. 1415 - 1825. Oxford. 1963, pp. 5 - 6.
      20. P. de Cenival. Chronique de Santa Cruz de Cabo de Gue (Agadir). P. 1934, p. 53 etc.; B. Rodrigues. Op. cit., pp. 245 - 246.
      21. "В контактах Южной Европы с Магрибом принимала участие также и Португалия, хотя она занимала скорее второстепенное место", - отмечает польский историк М. Маловист, исследовавший международные предпосылки ранней европейской экспансии и обосновавший тезис об органической связи хозяйства средневекового Магриба с экономикой Европы (М. Маловист. Европа, Магриб и Западный Судан в XV в. Международные основы европейской экспансии в Африке. Сборник "История, социология, культура народов Африки". М. 1974, стр. 152).
      22. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit., p. 194. .
      23. М. Б. Горнунг, Г. Н. Уткин. Марокко. Очерки по физической и экономической географии. М. 1966, стр. 163.
      24. J. Brignon, A. Amine etc. Op. cit.. pp. 194 - 195.
      25. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 239 - 240.
      26. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V. P. 1953, p. XII.
      27. Ibid., p. XIV.
      28. R. Ricard. Etudes sur l?histoire des portugais au Maroc. Coimbra. 1955, p. 311.
      29. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. III. P. 1948, doc. XXXIV, p. 273; doc. LXVII, p. 280.
      30. Ibid., doc. CXVII, p. 292.
      31. Ibid., doc. CXXVI, CXXVIII, CXXXV, pp. 301 - 430.
      32. Ibid., doc. CXXVI, p. 307.
      33. Как сообщал в феврале 1554 г, Жуану III губернатор Сеуты, Ваттасиды на короткое время снова завоевали трон Феса с помощью турок, которые затем, "занятые делами Алжира, покинули Марокко, где оставили о себе самую плохую память" ("Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. V, doc. VII, p. 18).
      34. Ibid., doc. III, p. 8.
      35. Ibid., pp. 8 - 9.
      36. F. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 21.
      37. Ibid.; Ch. Lannoy, N. V. Linden. Histoire de l?expansion coloniale des peuples europeens. Bruxelles. 1907, p. 70.
      38. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I. P. 1948, doc. CXXII, pp. 333 - 338.
      39. Ibid., pp. 333 - 334.
      40. Согласно другим источникам, в армии короля Себастьяна было 18 тыс. солдат, из них 9 тыс. португальцев, 2 тыс. авантюристов разных национальностей, 600 итальянцев (A. L. de Almada Negreiros. Op. cit., p. 60).
      41. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIII, pp. 300 - 301.
      42. Ibid., p. 300.
      43. Ibid., doc. СХХII, р. 334.
      44. Ш.-А. Жюльен. Указ соч., стр. 251.
      45. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, pp. 316 - 317; E. Hoffmann. Realm of the Evening Star. A History of Marocco and the Lands of the Moors. Philadelphia - N. Y. 1965, p. 138.
      46. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXXII, pp. 336-338.
      47. Вторую версию приводит, в частности, в своем письме брату лекарь Абд аль-Малика (ibid., doc. CXIX, p. 319).
      48. Ш.-А. Жюльен. Указ. соч., стр. 251.
      49. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. CXIX, p. 319.
      50. В 1567 - 1568 гг. он был британским послом в Португалии, затем послом во Фландрии. С ноября 1577 г. стал государственным секретарем. В то время, о котором здесь идет речь, он являлся посредником в переговорах между португальским послом в Лондоне и английским правительством.
      51. "Les Sources inedites de l?histoire du Maroc". T. I, doc. XLIX, pp. 117 - 118.
      52. Ibid. doc. L, pp. 119 - 120.
      53. Ibid. doc. LIT, pp. 124 - 125.
      54. Ibid. doc. LIII, pp. 127 - 128.
      55. Ibid. doc. XCIII, p. 237.
      56. Ibid. p. XI.
      57. Об этом свидетельствует, в частности, тот любопытный факт, что в "битве трех королей" на стороне Абд аль-Малика сражались несколько англичан, один из которых, знатный английский дворянин Стюкли, был убит ("Les Sources inedites de l'histoire du Maroc". T. I, doc. CXX, p. 325).
      58. Ibid., pp. 323, 325.
      59. F. Danvers. Op. cit., p. 22.