Погадаев В. А. Великий мусульманский правитель Явы султан Агунг

   (0 отзывов)

Saygo

Еще вчера праздник по случаю получения правителем Матарама1 сусухунаном2 Ньякракусумой титула султана3 был в разгаре. Возносились благодарственные молитвы Всевышнему Аллаху, устраивались обильные угощения, народу бесплатно раздавался рис и лакомства. Возле дворца - кратона4 - шумела веселая ярмарка, проходили петушиные бои и состязания по боевым единоборствам. Были также проведены турнир среди лучших конников страны и гонки на быках. Во дворце не умолкала музыка. Сам правитель соизволил принять участие в разрезании традиционного рисового пирога тумпенга5.

1026px-Mataram_Sultanate_in_Sultan_Agung_Reign.svg.png
800px-AMH-6775-KB_Siege_of_Batavia_by_the_sultan_of_Mataram.jpg
Нападение на Батавию
COLLECTIE_TROPENMUSEUM_De_ingang_van_het_graf_van_Sultan_Agung_op_de_begraafplaats_Imogiri_TMnr_60004750.jpg
Гробница Агунга

 

Но сегодня тихо. Новоявленный султан весь день провел на своей половине дворца, не показываясь придворным. А к вечеру вдруг решил посмотреть представление своего любимого театра ваянг кулиг6.

 

Приглушенно звучит оркестр гонгов и металлофонов гамелан7. Кукловод-даланг8, сидящий за экраном, который освещает лампа, ловко манипулирует ярко раскрашенными плоскими кожаными куклами, поочередно втыкая их острым концом в лежащий перед ним свежий ствол банана. На экране беснуются тени: разворачиваются героические страницы прошлого, герои борются за свое счастье и любовь. Ваянг - это и искусство, и магия. Ведь тени кукол - это духи предков, к которым можно обратиться в трудный момент жизни, посоветоваться или поделиться своей радостью. В них черпали свои силы поколения яванских правителей, они же вдохновляют и его, Ньякракусуму.

 

Вот он горделиво сидит с высшими сановниками перед экраном. Он, первым из матарамских правителей получивший сначала титул сусухунана, а теперь и султана, причем из рук представителей духовенства из самой Мекки. Он всегда будет первым, станет Агунгом (Великим) и обязательно выполнит завет предков снова объединить Яву и вернуть ей то величие, которого она достигала во времена Маджапахита9 в XIV веке.

 

Вот уже 25 лет он сидит на престоле, значительно приумножив территории Матарама. Не посрамил он своих праотцов, особенно деда Сенапати10, первым из матарамских правителей начавшим собирание земель, выказав и дипломатический, и полководческий талант.

 

Не успев занять трон в 1613 г., он ошеломил своих противников князей Сурабаи и Мадуры, совершив стремительный бросок на крайний восток Явы и нанеся им сокрушительное поражение в битве на реке Брантас. Победы следовали одна за другой. Он усмирил взбунтовавшегося паджангского князя, разграбив Паджанг и угнав его жителей в рабство, поставил под свою власть Ласем (1616), Пасуруан (1617), Тубан (1619) - главный порт Явы11 и даже Банджармасин12 на Калимантане (1622), жестоко унизив правительницу этого государства, принудив ее поселиться в Матараме вблизи его кратона. После упорной и кровопролитной борьбы подчинились его воле Мадура и Чиребон (40 тыс. мадурцев были переселены на Яву13), а в 1625 г., несмотря на помощь голландского флота, сдался и процветающий порт Сурабая. Матарамские воины перенаправили воды реки Сурабая в реку Поронг, лишив жителей города воды, и забросали русло трупами животных, отравив оставшиеся ручейки14. Тогда-то он и принял первый громкий титул сусухунана.

 

Конечно, он тогда немного слукавил. Неподвластными ему на Яве оставались еще Баламбанган15 на востоке и Бантен16 на западе. Но Баламбангану помогали воинственные балийцы, а путь на запад преграждали труднопроходимые горы и, конечно, голландцы, которые в 1619 г. создали хорошо укрепленный форт в древнем поселении Сунда Келапа17 (Джакарта), назвав его Батавией.

 

Он первым из матарамских правителей принял в 1622 г. голландское посольство и даровал голландской Ост-Индской компании право беспошлинной торговли в его владениях, надеясь договориться о совместных действиях против Бантена. Но голландцы, хотя и стремились иметь хорошие отношения с султаном Агунгом, сами тем временем помогали его врагам в Сурабае, укрепляя отношения с бантенским князем. Агунг решил проучить их и захватил голландскую торговую факторию в порту Джепара, позволив англичанам открыть на ее месте свою, и даже неоднократно (в 1620, 1621, 1628, 1629 гг.) пытался взять Батавию.

 

Но форт оказался крепким орешком. Не помогли ни прямые атаки, ни осада города, ни хитрость, когда под видом торговцев рисом на корабль были помещены переодетые яванские воины. Сказывались преимущество голландского флота и отсутствие у матарамцев артиллерии. Правда, победа казалась близкой в 1629 г., когда он собрал под своими знаменами и отправил туда 20-тысячное войско на 60 кораблях18, но возникли сложности со снабжением - суда с продовольствием были потоплены голландцами на подходе к Батавии, и войско, появившись на подступах к форту, было обречено на поражение из-за голода и болезней. Через пять недель значительно поредевшее, оно вынуждено было отступить.

 

Однако престиж Матарама и самого Агунга от этого не пострадал: в глазах своих вассалов и многих правителей других княжеств, особенно на внешних островах, он был героем, настоящим патриотом, бескомпромиссным борцом с европейскими пришельцами19.

 

Многие рассчитывали на его помощь, и не только моральную, в борьбе против общего врага. Проявления покорности сыпались со всех сторон. Даже правители Палембанга20 и Джамби21 на Суматре стали присылать к нему послов и богатые подарки.

 

Он же учел уроки батавских кампаний: приобрел пушки у португальцев в Малакке22 и, собрав судостроителей со всей Явы (традиции прошлого, когда индонезийские мореплаватели доплывали до черного континента на западе, еще не были забыты), в короткий срок создал огромный так называемый москитный флот из небольших, но скоростных и маневренных военных кораблей, который в 1630- 1634 гг. совершенно дезорганизовал азиатскую торговлю Ост-Индской компании и даже нападал на ее одиночные большие корабли23.

 

И хотя ему так и не удалось взять Батавию, но цели своей он добился: голландцы, терпя огромные убытки на море, пошли в 1634 г. на неслыханное для них унижение: признали Батавию вассалом Матарама и направили его правителю богатые дары. Теперь он мог заявить: "Я начал эту войну лишь для того, чтобы преподать им урок и устрашить на будущее". Голландцы, в свою очередь, могли получать от Матарама необходимые им рис, скот и древесину по низким ценам.

 

В этот вечер султан общался не только с духами предков, делясь с ними своими думами посредством мистерического действа - представления ваянга. После окончания спектакля он, удалив своих телохранителей (это были две прекрасные девушки, ловко владевшие приемами боевых единоборств и холодным оружием), в одиночестве отправился в потаенную часть дворца, где находилась пятиэтажная башня "опора вселенной".

 

Сюда он приходил очень редко, только в случае крайней необходимости, связанной с неблагоприятными предзнаменованиями и стихийными бедствиями, или когда очень нуждался в совете. Здесь, по установившейся в древности традиции, он "соединялся" с богиней Лоро Кидул, королевой Южного океана24, и таким образом как бы восстанавливал космический порядок, нарушенный катаклизмами или тревожными мыслями.

 

Конечно, это вряд ли было совместимо с поведением правоверного мусульманина, но таков был обычай его предков, являвшийся частью верований "кебатинан", густо замешанных на яванском мистицизме25.

 

И вот он стоит на самой вершине башни и обращается к Лоро Кидул, чтобы укрепить свою волю и заручиться ее поддержкой прежде, чем продолжить свою завоевательную политику. Он открывает ей свое сердце, делится радостями и невзгодами, рассказывает, как нелегко бремя правителя, на которого возложена миссия нового объединителя Явы.

 

Здесь он может позволить себе быть откровенным. Он понимает, что не все его вассалы надежны, поэтому он поселил некоторых из них возле своего кратона, а к другим направил своих наместников. Он знает, как страдает народ под бременем налогов и поборов, как истощают его государство разорительные войны. Он, наверно, сожалеет, что иногда приходится быть жестоким - в чем, например, виноваты те пятьсот воинов, которых он в гневе приказал казнить, узнав об отходе войск от Батавии. Но он должен быть жестким, чтобы исполнить свою миссию законного претендента на власть над всей Явой, стать воплощением единства, хранителем порядка и гармонии в государстве26.

 

Ведь, несмотря ни на что, Матарам - по-прежнему рисовая житница Явы. Террасные заливные рисовые поля - савахи - не скудеют, с них собирают по нескольку урожаев в год27. Развивается ремесло. Оружейники - эмпу - изготавливают крисы28, которые славятся далеко за пределами Явы. Его мастерицы ткут шикарные ткани. Особенно это касается батика, который высоко ценится даже в далеком Китае.

 

Между основными населенными пунктами проложены хорошие дороги. Границы плотно охраняются. Пограничные заставы следят, чтобы никто не покидал страну без разрешения властей, и заодно контролируют экспорт: взимают пошлины и следят, чтобы не вывозили из страны лошадей, коров, буйволов и женщин. И все это благодаря тому, что правит он твердой рукой.

 

Кроме того, он сам жертвует многим, неуклонно соблюдая кодекс "царственного поведения", основу которого составляют спокойствие, твердость, уравновешенность, обуздание страстей и эгоистических желаний.

 

Легкий ветерок усилился, тревожно зашумела листва деревьев в дворцовом парке, тело пронзила сладостная истома. Он знал, что богиня услышала его, что она рядом. А это значит, что она не покинет его в трудную минуту, придет на помощь в борьбе с врагами, заставит повиноваться его желаниям духов, фей и джинов. Значит, все задуманное им правильно.

 

А задумал он новый поход на восток, чтобы покорить мятежный Баламбанган, а заодно проучить помогавших ему балийцев.

 

Когда Агунг спускался с башни, во дворце все уже спали. Но прежде, чем направиться в опочивальню, он заглянул в зал, где хранились реликвии матарамских правителей, включая кинжалы - крисы. Он взял один из них, слегка выдернул из ножен, поцеловал и улыбнулся: подготовка к походу будет объявлена уже завтра.

 

Экспедиция в Баламбанган состоялась в следующем (1639) году и увенчалась полным успехом для Агунга. Его войска стремительно захватили столицу, вынудив жителей бежать в горы, а затем, переправившись через узкий пролив, высадились на о. Бали. Но, встретив яростное и упорное сопротивление балийцев, они скоро отступили, успев, однако, опустошить и разграбить остров до крайности.

 

Это был последний военный поход Агунга. В 1645 г. он умер, так и не завершив своего дела29. В последние годы жизни его отношения с Батавией вновь обострились: голландцы, захватив в 1641 г. у португальцев Малакку, активизировали свою колониальную политику и на Яве30. Попытки Агунга найти союзника в лице Оттоманской империи или английской Ост-Индской компании были неудачными31. Недолговечным оказался и антиголландский союз со старым соперником Бантеном.

 

Незадолго до смерти султан Агунг распорядился о написании династийной хроники "Бабад Танах Джави" ("История Явы"), в которой описывается происхождение матарамской династии и история самого Агунга32.

 

В ней утверждается, что в 1644 г. он вновь встретился с Рату Кидул, которая предрекла ему кончину через два года. Поэтому уже в 1645 г. он начал строительство своей усыпальницы на холме в Имогири, в пяти километрах от столицы 33.

 

Если верить хронисту, кончина султана стала большой трагедией для государства и даже сама природа не осталась к этому равнодушной: "Дворец огласился рыданиями, подобными грому. Клокотал вулкан Мерапи, и его рев сливался с шумом ливня и завываниями бури"34.

 

Умер великий правитель Матарама, пытавшийся собрать яванские земли, бескомпромиссный борец с голландскими колонизаторами. Как национального героя чтят его в современной Индонезии, слагая в его честь гимны и песни.

 

Примечания

 

1. В Истории Индонезии было два Матарама - Матарам ранний (известный также под названием Меданг), который существовал в VIII-XI вв. в центральной и восточной частях Явы и который делил сферу влияния с государством Шривиджая, и Матарам поздний - государство XVI - середины XVIII в. на о. Ява, достигший расцвета при султане Агунге. В дальнейшем в результате столкновений с Ост-Индской компанией, восстания Сурапати и яванских войн за престолонаследие в 1704 - 1755 гг. был разделен на два государства - Суракарту и Джокьякарту, признавших сюзеренитет голландцев. ARDIAN KRESNA. Sejarah Panjang Mataram. Menengok Berdirinya Kesultanan Yogyakarta. Yogyakarta. 2011.
2. Сусухунан (яв. высокочтимый, всевластный покровитель) - титул правителей Матарама (позднего) и Суракарты. Правитель Матарама Агунг принял титул в 1624 г. и продолжал пользоваться им после принятия из Мекки титула султана (1640). Титул носили правители династии Амангкуратов и Пакубувоно.
3. Агунг послал посольство в Мекку в 1639 году. В следующем году оно вернулось с грамотой, провозглашавшей его султаном под именем Абдуллах Мухаммад Маулана Матарани. Однако в истории он более известен как султан Агунг. RICKLEFS М. С. Sejarah Indonesia Moderen. 1200 - 2004. Jakarta. 2008, p. 111.
4. Кратон (яв. от ratu - царь, властелин) - резиденция монарха, князя, традиционный дворцовый комплекс яванских правителей. Считалось, что ансамбль кратона воспроизводит небесные покои бога Батары Индры. В раннем средневековье свои кратоны имели князья-рака и короли-махараджи, например, в эпоху Матарама раннего и Кедири. Согласно религиозно-космологической концепции, олицетворяет центр государства и окружен столичной областью - нагара - районом владений монаршей семьи и местопребывания верховной администрации.
5. Тумпенг - традиционный яванский пирог из белого и желтого риса в виде усеченного конуса. Готовится по особо торжественным дням. Символизирует благополучие как отдельного яванца, так и всей общины в целом. Его образ используется индонезийскими зодчими для придания современным сооружениям национального колорита. Одним из блестящих образцов такой архитектуры является музей подарков президенту "Пурна Бхакти Пертиви", представляющий собой комплекс из пяти конусообразных павильонов.
6. Ваянг купит - традиционный кукольно-теневой театр Явы, Бали и Мадуры. Известен на Яве с начала X века. Куклы плоские, вырезанные из особо препарированной кожи буйвола, примечательны тонкой ажурной резьбой и многоцветной росписью. Популярнейшая форма театра, который сопровождал жизнь яванца и влиял на нее от рождения до смерти. Под влиянием ислама представления на Яве претерпели значительные изменения: куклы приобрели крайне стилизованную форму. В комплектах до 600 фигур. Основные элементы сценического оборудования - экран из белого полотна (келир) и заэкранные светильники. Представления смотрят с обеих сторон экрана: одни видят кукол, другие - темные силуэты, проступающие сквозь белую ткань. Подробнее о ваянге см.: СОЛОМОНИК И. Н. Традиционный театр кукол Востока. М. 1983.
7. Гамелан (яв. от gamal - ударять, стучать) - традиционный яванский оркестр, состоящий, главным образом, из ударных инструментов. В традиционном яванском обществе гамеланное музицирование - символ гармонической связи человеческих деяний с космическим и социальным порядком. Комплект гонгов представляет собой своеобразную "семью", связь между членами которой определяется "кровным родством", то есть сплавом, из которого они изготовлены, и "родителем" - мастером. Появившись в III в., гамелан первоначально выполнял церемониальные функции при дворах правителей Явы. Полифонический, "неземной" звук оркестра с давних пор поражал европейцев, включая сэра Фрэнсиса Дрейка, посетившего Яву в 1580 году. В начале XX в. гамелан привлек внимание европейских и американских исследователей (К. Дебюсси, Дж. Кейдж, Э. Варез, А. Жоливе). Русский поэт К. Д. Бальмонт (1867 - 1942), посетивший в 1912 г. во время кругосветного путешествия Целебес (Сулавеси), Яву и Суматру, так выразил свои впечатления от этого оркестра в стихотворении "Гамеланг": "Гамеланг - как смерть сама - тягучий, гамеланг - колодец снов, без дна". Подробнее о гамелане см.: ВАСИЛЬЧЕНКО Е. В. Музыкальные культуры мира. Культура звука в традиционных восточных цивилизациях. М. 2001.
8. Даланг - кукловод. Манипулирует куклами, произносит диалоги, поясняет ход событий, руководит музыкантами. Кукловод, режиссер и актер в одном лице. Принадлежал к наиболее образованной и уважаемой части общества, был хранителем традиционной культуры, нередко выполнял функции священнослужителя.
9. Маджапахит (санскр., древнеяв. - горький плод дерева маджа) - государство в конце XIII - начале XIV в. на островах Малайского архипелага и части Малаккского полуострова. Центр находился на Восточной Яве в низовьях р. Брантас, ныне местечко Травулан. Расцвет приходится на XIV в. - период правления королевы Трибхуваны, махараджи Хаям Вурука и первого министра Гаджа Мады). Экономический базис власти правящего класса составляли поливное рисоводство и эксплуатация сельских общин, получение дани и внешняя торговля. Характерна синкретическая религиозная идеология на основе местной яванской, буддийской и индуистской традиций. Другие названия Маджапахита - Вилватикта, Тикта Мадура, Тикта. Шрипхала. Подробнее см.: ШАУБ А К. "Нагаракертагама" как источник по истории раннего Маджапахита (1293 - 1365). М. 1992; PIGEAUD THEODORE GAUTHIER ТН. Java in the 14th Century: Javanese texts in transcription. M. 1960.
10. Сенапати (тж. Сутувиджая) - основатель и правитель (1584 - 1601) государства Матарам (поздний). В ходе успешных войн против коалиции восточнояванских государств, возглавляемых Сурабаей, захватил ряд территорий, распространив влияние Матарама на значительную часть Центральной и Восточной Явы.
11. TATE D.J.M. The Making of Modern South-East Asia. Vol. 1. Oxford, p. 71.
12. Банджармасин - государство (позднее - султанат) на Юго-Востоке Калимантана в XII-XIX веках. Основан в XII в. выходцем из Индии Ампу Джатмикой. С XIV в. находился в зависимости от империи Маджапахит. В начале XVI в. стал вассалом Демака. В XVII в. был под властью Матарама. Позднее голландская Ост-Индская компания организовала несколько экспедиций в Банджапмасин и навязала ему ряд неравноправных договоров, а в 1787 г. возвела на престол своего ставленника. В середине XIX в. развернулось мощное антиголландское восстание (Банджармасинская война). В 1860 г. голландцы объявили о ликвидации власти султана и передаче управления княжеством голландской администрации.
13. ARDIAN KRESNA Op. cit., р. 42.
14. Ibidem. Позднее, однако, Агунг "помирился" с Сурабаей посредством династических браков. В 1633 г. он выдал свою сестру за сурабайского принца Пекика, а своего сына (впоследствии правившего в Матараме под тронным именем Аманг-курат I) женил на дочери Пекика. RICKLEFS M.C. Op. cit., p. 109.
15. Бапамбанган - наиболее значительное государство на Яве после распада Маджа-пахита в XVI веке. До середины XVII в. сохраняло верность индуизму. Наивысший расцвет приходится на последнюю четверть XVI в. при правлении князя Санта Гуна. В 1639 г. княжество было захвачено султаном Матарама Агунгом, а население насильственно обращено в ислам. По договору 1743 г. передано во владение голландской Ост-Индской компании.
16. Бантен - государство в XVI-XIX вв. на Западной Яве. До начала XVI в. его территория принадлежала государству Панджаджаран. В 1525 г. Сунан Гугунгд-жати - один из девяти вали (первых распространителей ислама) - изгнал правителя-индуиста и основал мусульманскую династию. Выгодное географическое положение способствовало развитию торговли перцем, пряностями и другими товарами с Индией, Ираном, Европой. При султане Агенте (1651 - 1680) стал значительным центром мусульманской культуры. Вел длительную борьбу с голландской Ост-Индской компанией, но в 1752 г. вынужден был признать ее сюзеренитет. Крупные антиголландские восстания вспыхивали в Бантене в середине XVIII и начале XIX века. После оккупации Явы (1811) англичанами султанат в 1832 г. был ликвидирован.
17. Сунда Келапа - средневековый портовый город на месте современной Джакарты. В 1619 г. голландский колониальный деятель Ян Питерсзон Кун (1587 - 1629) захватил его у султаната Бантена и построил на его месте форт Батавия.
18. ARDIAN KRESNA. Op. cit., p. 43.
19. В династийной хронике, написанной позднее, отмечается, что он, обладая магической силой, мог бы, если бы захотел, захватить Батавию и без пушек. По версии хроники, он послал для захвата Батавии двух командующих: преданного ему Пурбаю и Мандуреджу, который был "предателем в сердце". Пурбая получил задание действовать так, чтобы нападение не превратилось в полномасштабную войну, а Мандуредже был дан приказ "прогнать голландцев с Явы", используя силу. Пурбая достиг Батавии с помощью магии (летел по воздуху) и с помощью магии же разрушил стены форта. Мандуреджа не знал об этом и продолжал наступление. Он потерпел поражение и сам погиб в бою, поскольку действовал против реального желания своего правителя-господина, и голландцы, убив его, тем самым невольно стали палачами потенциального предателя, по существу оказав услугу Агунгу. VLEKKE BERNARD H.M. Nusantara. A History of Indonesia. 1965, p. 147.
20. Палембанг - государство-султанат в XIV-XIX вв. в Индонезии, расположенный в основном на Ю. -В. о. Суматра. В XV-XVII вв. включал значительные территории малайцев и их этнических групп на Суматре - от нижней части р. Муси до р. Батанг, а также острова Банка и Белитун. Как отдельное княжество стал известен после распада государства Шривиджая и экспансии на Суматру государства Маджапахит (вторая половина XIV в.). В 1622 г. голландцы основали здесь факторию, но полное подчинение султаната произошло лишь в 1821 году.
21. Джамби - султанат в центральной части о. Суматра с одноименной столицей. Основал в 1440 г. вассал султаната Палембанг. Население большей частью состояло из малайцев. В 1899 г. фактически аннексирован Голландией.
22. Малакка (Малаккский султанат) - государство XV - начала XVI в. на территории современной Малайзии и Индонезии. Столица - город-порт Малакка. Возвышение связано с развитием международной морской торговли в зоне Малаккского пролива, удачными завоевательными войнами и принятием ислама. Основу экономического процветания составляли доходы от торговли (гл. обр. пряностями, благовониями и предметами роскоши) и пошлины. Был крупнейшим в Юго-Восточной Азии центром распространения ислама, мусульманской учености и классической малайской культуры. В 1511 г. захвачен военно-морской экспедицией А. д'Альбукерки и включен в состав португальских колониальных владений.
23. БАНДИЛЕНКО Г. Г., ГНЕВУШЕВА Е. И., ДЕОПИК Д. В., ЦЫГАНОВ. В. А. История Индонезии. Ч. 1. М. 1992, с. 187.
24. Лоро Кидул - богиня (королева) Южного (Индийского) океана в яванской мифологии. Часто выступает в союзе с духом горы Мерапи, что отражает древние представления о единстве мироздания (комплекс "море-гора"). Роль горного духа или божества могли выполнять и яванские правители, которым она покровительствовала. Рыбаки до сих пор устраивают празднества в ее честь, на которых богине приносят жертвоприношения. Ее именем названа наиболее коварная бухта на юго-западном побережье Явы - Бухта Королевы, где сильные подводные течения и зыбучие пески являются виновниками многочисленных жертв. Яванцы верят, что это морская богиня увлекает их за собой в пучину.
25. Кебатинан (от ар. батин - внутренний, скрытый) - яванский мистицизм, учение, распространенное среди яванцев Индонезии. Основная цель учения - метафизический поиск гармонии в самом себе, с природой, Вселенной, Богом. В центре - концепция "воды жизни" и представление о космической энергии "секти". Важное значение придается идее предначертанности судьбы. Заметное место занимает культ горы и поклонение богине Южного (Индийского) океана Лоро Кидул, пятичленная классификация элементов мироздания (пять дней недели, пять стран света и др.), различного рода гадания. Кебатинан оказывает существенное влияние на жизнь яванцев до настоящего времени. На Яве существуют сотни школ и религиозных групп кебатинан, действующих под эгидой созданного в 1970 г. "объединенного секретариата". Малайзийский историк Абдул Рахман Абдуллах отмечает: "Агунг, будучи правоверным мусульманином (он ругулярно отправлял пятничные молитвы, советовался с улемами, в том числе с главным мусульманским судьей Фахруддином), тем не менее, не порывал с яванской традицией и даже написал книгу "Серат Састра Гендинг" (трактат о совершенной жизни), отличающуюся религиозным синкретизмом: в ней индо-буддийский пантеизм окрашен мистическим учением ислама". ABDUL RAHMAN ABDULLAH. Sejarah dan Tamadun Asia Tenggara Sebelum dan Sesudah Pengaruh Islam. Kuala Lumpur. 2000, p. 269.
26. Голландский ученый Бернард X.M. Влекке отмечает параллели в политике султана Агунга с политикой Ивана Грозного. VLEKKE BERNARD Н. М. The Story of the Dutch East Indies. Cambridge-Massachusets-Harvard. 1945, p. 93.
27. "Матарам в основе своей был аграрным государством, и рис был главным его оружием. Прекращение поставок риса в прибрежные порты и в Батавию осложнило бы их существование", - отмечает Влекке. См.: VLEKKE BERNARD Н. М. Op. cit., p. 130. "Сила Матарама в контроле над рекой Соло и дорогой на Сема-ранг, а также в производстве риса, сахара и тиковой древесины", - добавляет Тейлор. См.: TAYLOR JEAN GELMAN. Indonesia: Peoples and Histories. New Haven-London. 2003, p. 156.
28. Крис - приобретшее свои классические формы на Яве холодное оружие ряда народов Западной Нусантары. Кинжал с расширяющимся у рукоятки обоюдоострым лезвием длиной от 30 см, часто волнообразной формы. Длинный крис - как правило прямое колющее и рубящее оружие длиной около 50 см.; короткий крис (малый или второй) - прямой или пламевидный кинжал, который носят (а иногда и применяют в бою) одновременно с длинным. Рукоятка и ножны из кости, дерева, драгоценных металлов, рога. Сам крис и его форма ассоциируются с огнем и лингой (мужское начало), а ножны, верхняя часть которых имеет форму лодки, - с водой (женское начало). Изготовляется мастерами-оружейниками эмпу путем многократной ковки полос железа различных сортов. В классическом случае используется метеоритное железо "с неба" и руда "из недр земли" (символ космического единства). Их соединение в ходе длительной обработки и последующее протравливание кислотами создают совершенный крис с характерным "узором" (памором). Выступает носителем сакральной энергии (секти), которая обеспечивает его обладателю успех в любом начинании и уберегает от бедствий. Крисы с длительной биографией называются "пусака". Является символом социального статуса, власти, авторитета, передается в семье из поколения в поколение, хранится как реликвия. Непременный атрибут национального мужского парадного костюма, в том числе свадебного. При ношении должен быть засунут за пояс со стороны спины так, чтобы его ножны были обращены влево (женская сторона), а рукоятка вправо (мужская сторона).
29. По странной случайности, в том же году умер и генерал-губернатор Нидерландской Индии Ван Димен (1593 - 1645) - давний оппонент Агунга.
30. Как отмечает Б. Шрике, "Захват голландцами Малакки означал начало конца Матарама". См.: SCHRIKE В. Indonesian. Sociological Studies. Vol. 1. Amsterdam. 1955, p. 266. Захват Малакки усиливал голландский контроль над морскими путями в регионе и лишал Матарам пушек, которые он получал от португальцев в Малакке.
31. VLEKKE BERNARD Н. М. Op. cit, р. 149.
32. Эта династийная хроника, в основном сложившаяся в 1640-е гг. при султане Агунге, была расширена и переработана в первые десятилетия XVIII в. поэтами Ади Лангу II и Чариком Баджрой, изменялась и дополнялась вплоть до XIX века. Одна из поэтических редакций "Бабад танах Джави", завершенная в самом начале XIX в., приписывается известному яванскому писателю Ясадипуре Старшему (1729 - 1803). История Явы, начинающаяся с сотворения человека, доведена до XVIII в. и подается как мировая история. Поэтическая форма, стиль хроники, насыщенный выразительными описаниями, психологические характеристики исторических персонажей делают ее не только важным историческим источником, но и выдающимся памятником яванской литературы. Babad Tanah Jawi. Mulai dari Nabi Adam Sampai Tahun 1647. Yogyakarta. 2008.
33. RICKLEFS M.C. Sejarah Indonesia Moderen. 1200 - 2004. Jakarta. 2008, p. 112.
34. Babad Tanah Jawi, p. 153.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Крестьянников Е. А. Н. В. Муравьев и судебная реформа 1864 г. в Сибири
      Автор: Saygo
      Крестьянников Е. А. Н. В. Муравьев и судебная реформа 1864 г. в Сибири // Вопросы истории. - 2011. - № 12. - C. 149-153.
      Деятельность знаменитого дореволюционного юриста Николая Валериановича Муравьёва получила весьма неоднозначную оценку. "Талантливейший из прокуроров", блестящий оратор, поднявший обвинительную речь в суде на уровень искусства, тот человек, который "правды свет зажег над миром" и "зло открыто обличал"1, в качестве министра юстиции и генерал-прокурора в широких кругах имел репутацию мракобеса, чуждого либерализму.
      Карьерный "прыжок" будущего министра был неразрывно связан с его участием в качестве обвинителя в процессе над убийцами Александра II, а вершиной карьеры стало назначение Муравьёва на высший министерский пост в 1894 году. Горячий защитник Судебных уставов на словах, он стал инициатором создания при Министерстве юстиции специальной комиссии, которая вошла в историю под названием "муравьёвской". Она была призвана пересмотреть положения о судоустройстве и судопроизводстве. Пятилетний труд комиссии (1894 - 1899 гг.) не привел к изданию соответствующих законов. Тем не менее, ее работа являлась основным направлением деятельности министерства Муравьёва.
      Другая важная задача, которую предстояло решить в "эпоху муравьёвской юстиции" (наименование, данное депутатом III Государственной думы Р. Вейсманом2), состояла в осуществлении преобразований юстиции на окраинах Российской империи, где по-прежнему действовало старинное, доставшееся в наследство от предшествующих веков, судебное законодательство. Большое значение придавалось реформе сибирского суда. О его бедственном положении Муравьёв был хорошо осведомлен. Министр отмечал основные негативные явления, свойственные работе системы правосудия региона: "Медленность, волокита, формализм, недостаток личных и материальных средств, бледная, часто вовсе безуспешная деятельность, упущения, беспорядки, иногда даже злоупотребления, крайняя отдаленность и недоступность суда, низкий уровень плохо обставленного личного состава и в результате полное недоверие обывателей к правосудию и закону - таковы характеристические черты сибирской юстиции"3. Особой критике Муравьёв подверг качество досудебных следствий в Сибири, указывая в докладе императору: "Важнейшие преступления остаются зачастую безнаказанными, так как дела о них или вовсе не доходят до суда, или если доходят, то столь плохо расследованные, что постановление правильного по ним приговора представляется для суда невозможным"4.
      Министр сознавал, что с помощью отдельных исправлений в сибирском судоустройстве и судопроизводстве нельзя добиться положительных результатов. Он считал реформу 1885 г. (внесшую элементы гласности, состязательности в архаичный судебный процесс, установившую институты судебных следователей и товарищей прокурора), а также изменения штата тех или иных судебных учреждений незначительными, так как они не устраняли "многих, главнейших недостатков" системы правосудия Сибири5. Требовалась коренная реформа суда.
      Понимание всей плачевности состояния сибирского правосудия вынудило министра "дать особое направление" вопросу о его преобразовании, не дожидаясь результатов работы "муравьевской" комиссии6, поскольку медлить с реформой, объяснял он царю, было недопустимо7.
      Осенью 1894 г. Муравьёв создал при Министерстве юстиции специальную комиссию для разработки проекта судебного преобразования в Сибири. Ее возглавил товарищ министра юстиции П. М. Бутовский, лично проводивший ревизию органов суда западносибирского края в 1892 году. На основе обширного материала были составлены "Объяснительная записка к проекту Временных правил об устройстве судебной части в Сибири" и "Объяснительная записка к проекту штатов судебных установлений в Сибири", которые обсуждались комиссией на нескольких заседаниях в течение 1895 года. 11 октября 1895 г. Муравьёв запросил разрешение на проведение судебной реформы у императора. Тот, дав согласие, написал в высочайшем соизволении: "Дай бог, чтобы Сибирь через два года получила столь необходимое ей правосудие наравне с остальной Россией"8. 1 марта 1896 г. министр представил в Государственный совет проект реформы, который 13 мая того же года был утвержден Николаем II в виде "Временных правил о применении Судебных уставов к губерниям и областям Сибири"9. Новые суды начали действовать в крае 2 июля 1897 года.
      Первой судебной инстанцией становились мировые суды, в которых судьи единолично рассматривали незначительные уголовные и гражданские дела, второй - коллегиальные окружные суды, учреждаемые по одному в губернии. Иерархию сибирских судебных учреждений возглавляли учрежденные в 1897 г. Иркутская, и двумя годами позже - Омская судебные палаты. Преобразовывались системы прокурорского надзора и судебных следователей, для защиты подсудимых и оказания населению юридической помощи вводились институты присяжных поверенных, их помощников и частных поверенных.
      Между тем, новая сибирская юстиция имела ряд существенных особенностей. Не устанавливались либеральный институт присяжных заседателей, съезды мировых судей (их функции возлагались на коронные окружные суды, что лишало мировой суд независимости), советы присяжных поверенных (этим ограничивалась самостоятельность адвокатуры). Мировые судьи наделялись обязанностями судебных следователей, а в некоторых местностях и нотариусов. Они не выбирались, как предусматривалось Судебными уставами, а назначались.
      Такие отступления от положений Уставов 1864 г. стали плодом реализации идей Муравьёва, который сформулировал основные задачи пересмотра судебных законов: приблизить суд к населению, "упростить правосудие" и "удешевить" его "для населения без лишнего отягощения казны"10. Министр намеривался завершить приспособление судебной организации к существовавшемуся абсолютистскому политическому режиму, доведя процесс судебных контрреформ до логического конца. "Суд должен быть, прежде всего, верным и верноподданным проводником и исполнителем воли монарха"11, - заявлял он, считая, что на первый план нужно выдвинуть "свойственный суду государственный характер, в силу коего все судебное ведомство должно быть глубоко проникнуто безличным правительственным началом", предлагая установить порядок, при котором "все без изъятия должностные лица судебного ведомства назначались от правительства и находились под бдительным и строгим его воздействием"12.

      Муравьёв сделал карьеру на прокурорском поприще (как, впрочем, и остальные разработчики проекта сибирской судебной реформы). Роль прокурора-обвинителя в уголовном судопроизводстве состояла в обеспечении государственных интересов уголовного преследования. Место прокурорского ведомства дореволюционный процессуалист И. Я. Фойницкий определял так: "на рубеже между властями правительственной и судебной"13. Муравьёв, бывший кроме прочего крупнейшим теоретиком основ устройства и деятельности прокуратуры, называл ее "полуадминистративным" учреждением, "как бы враждебным суду органом"14.
      В силу своего особого положения, система прокурорского надзора более чем иные органы юстиции отличалась восприимчивостью к изменениям в политической конъюнктуре страны. Лица прокурорского надзора, естественно, не могли быть горячими сторонниками суда присяжных, хорошо устроенной адвокатуры, принципов независимости суда и несменяемости судей. Беспристрастность присяжных заседателей, умелая защита на нашумевших процессах 1870-х - 1880-х гг. и, как следствие, оправдание подсудимых, явно не относились к заслугам прокуроров. Положения судебной реформы в Сибири показывают, что "перекройка" Судебных уставов была выгодна прокурорской корпорации. Прокуратура получила возможность контролировать деятельность мировых судей в качестве следователей, министр юстиции как генерал-прокурор мог назначать, перемещать и увольнять чиновников мировой юстиции, суд присяжных вовсе не вводился, подсудимые по существу лишались качественной защиты.
      Между тем глубокие искажения судебного законодательства при осуществлении реформы в сибирском крае не представлялись Муравьёву значительными. Похоже, министр был искренне убежден, что в крае действительно вводились Уставы 1864 г. во всей их полноте. Так, на собрании высших судебных чиновников и мировых судей округа Московской судебной палаты в мае 1896 г., посвященном тридцатилетию мировых учреждений России, он заявил: "Я счастлив поделиться с вами общей радостью: состоялось Высочайшее повеление о распространении действий Судебных уставов императора Александра II в полном их объеме вместе с мировыми учреждениями на всю Сибирь"15.
      В целом же российская, в частности, сибирская общественность, судебные деятели выражали самое негативное отношение к замышляемым лично Муравьёвым, и уже отчасти реализованным в связи с судебной реформой в Сибири планам (по подобию сибирского суда в "муравьёвской" комиссии рассчитывали преобразовать систему правосудия всей империи). Вносимые министром изменения в судопроизводство и судоустройство принесли ему славу отъявленного реакционера. Называя его "идеологом реакции", Н. Н. Розин16 указывал: "Все эти печальные отступления (проектируемые Министерством юстиции - Е. К.) диктовались особыми политическими воззрениями того времени и особой идеологией стоящих у власти людей, которым были не только чужды, но и невыносимы принципы, заложенные в основание судебной реформы 1864 года"17.
      Муравьёву не удалось убедить общественность в том, что в Сибири вводились действительно Судебные уставы. Даже если это были они, то не иначе, как писал Вейсман, "в изуродованном виде"18. "Нам дали Судебные уставы, - говорил позже в Государственной думе депутат от Сибири, кадет В. А. Караулов, но дали в виде испорченном и укороченном"19.
      Ведущее место в "новаторстве" Муравьёва занимало его стремление "уценить" правосудие, хотя в одной из своих многочисленных речей он сказал, что "Суд дешевый, - синоним суда плохого"20. Но во время сибирской судебной реформы мнение министра было другим. Его можно причислить к представителям тех общественных сил, для которых не было сомнений в том, что "один Невский проспект в пять раз ценнее всей Сибири"21. В результате, как отмечал Вейсман, "Временные правила" от 13 мая 1896 г. ввели в крае "правосудие на дешевых началах"22.
      Сэкономить казенные средства удавалось (с удовлетворением министр рапортовал императору о том, что сибирский судебный округ будет обходиться на триста тысяч рублей дешевле любого другого23), главным образом, за счет учреждения судебных органов в заведомо малом составе. Муравьёв говорил в Государственном совете: штат устанавливаемой юстиции "минимален"24. Вместе с тем, министр, движимый стремлением приблизить судебные органы к населению и уменьшить издержки на их содержание, являлся последовательным приверженцем возложения следовательских обязанностей на мировых судей. Его не останавливали никакие доводы против данного порядка. "Совмещение в одном лице судьи и следователя вовсе не грозит в Сибири теми теоретическими трудностями, которые, не вдаваясь в глубь вопроса, обыкновенно выставляют против такого совместительства", - заявлял он25.
      Не соглашались с Муравьёвым многие общественные и судебные деятели. Возражения против идей министра высказывали и известные правоведы-теоретики. Например, профессор Томского университета, ученик Б. Н. Чичерина И. В. Михайловский, подвергнув всесторонней критике предлагаемый порядок, пришел к заключению, что "более ненормального соединения при нынешних условиях нашей жизни и правового строя трудно придумать"26.
      Совмещение функций судьи и следователя, а в некоторых районах и нотариуса, превращало мировой суд в Сибири в весьма специфичный институт, резко отличавшийся от подобного учреждения, построенного на основании Судебных уставов. Подчеркивал это и Муравьёв. Выступая в Государственном совете, он говорил, что сибирские "судьи-следователи названы мировыми для того, чтобы не менять без особой надобности уже существующее на окраинах и привычное уху наименование"27.
      Сразу после введения новых судов в Сибири вскрылись глубокие недостатки в их устройстве и деятельности. Последствия быстро обнаружившегося штатного дефицита и совмещения судебно-следовательских функций стали самыми негативными: мировые судьи не успевали справляться со всем объемом взваленной на них работы разного характера. По количеству "залежавшихся" дел сибирская юстиция (и мировой суд, и окружные суды) прочно удерживала одно из первых мест в империи.
      Ощущалась острая нехватка средств на канцелярские нужды, на нормальное обеспечение жизни и деятельности судей, которым зачастую приходилось тратить собственные деньги на служебные нужды28.
      В особенно тяжелом положении оказались сибирские мировые судьи. Правда, к этому их и готовил Муравьёв. В речи 2 июля 1897 г. в Иркутске, посвященной открытию новых судов в Сибири, он заявлял: "Правительство твердо надеется, что сибирские мировые судьи окажутся на высоте этого исключительного призвания, и будут творить царское правосудие с честью, с усердием, скажу больше - с благоговением. В глуши, в одиночестве, среди суровой природы и чуждых людей это будет своего рода подвигом, но пусть даже и так - сознательный подвиг и бескорыстная жертва возвышает и облагораживает того, кто способен на них. В подобном служении ярко засветится искра Божия, озаряющая темноту, и если с течением времени цепь мирового судьи сделается в Сибири живым символом закона и правды, то новые судьи сослужат великую, незабвенную службу Царю и Отечеству"29.
      По замыслу Муравьёва, привлечь мировых судей на службу в Сибирь должно было "идеальное стремление посильно поработать на симпатичной, вновь пролагаемой дороге к правде и законности, желанием побороться, во имя света и добра, против зла и мрака"30. Но желающих пойти на это со временем становилось все меньше. Судьи увольнялись со службы31, искали себе применение в адвокатуре32. Министерство юстиции было вынуждено назначать мировыми судьями лиц некомпетентных, низко квалифицированных, с несоответствующими призванию судьи нравственными качествами. Сибирский мировой судья, а затем адвокат В. Анучин рассказывал о ставшей обычной практике пополнения штата местных судов крестьянскими начальниками, врачами, судебными секретарями33. О замещении должностей мировых судей лицами с низким уровнем образования писал судебный деятель М. Войтенков34. На общую "слабость подготовки лиц", назначаемых на должности в мировую юстицию, указывал старший председатель Омской судебной палаты В. В. Едличко35.
      Мировой суд в Сибири не только не приблизился к населению, как задумывал Муравьев, но и не стал для него доступным. Сибирякам было трудно, а порой невозможно, найти мирового судью, разъезжающего в качестве следователя по своему участку. Так, крестьяне с. Братского Иркутской губернии жаловались в редакцию популярного журнала "Русское богатство": "В Сибири институт мировых судей введен уже около года, однако наше село еще не видало ни разу своего судьи в камере... Говорят, что местный судья все свое время посвящает обязанности следователя. Район, подлежащий ведению нашего судьи так велик..., что, по-видимому, мы нескоро дождемся мирового суда"36.
      Несмотря на то, что недостатки устройства мирового института выявились очень скоро после проведения реформы юстиции, Муравьёв ревностно отстаивал свою идею о совмещении судебных и следовательских функций в руках сибирских мировых судей. Характерную историю рассказывал В. Анучин. Когда какой-нибудь мировой судья из Сибири желал обратиться к министру с некой просьбой, то его заранее предупреждали: "Если Муравьёв вас спросит, удобно ли соединение обязанностей судьи и следователя, вы не выдумайте сказать, что неудобно, - поставите себе крест; он не выносит такого мнения"37.
      Искажения судебного законодательства при проведении сибирской судебной реформы 1897 г. являлись следствием неуемной экспериментаторской активности Муравьёва, не всегда ясно видевшего последствия своих опытов над системой правосудия. В результате появилась сибирская разновидность юстиции, находившаяся в перманентном кризисе. Лишь с уходом Муравьёва и назначением министром И. Г. Щегловитова стали осуществляться преобразования, действительно улучшившие дело правосудия в Сибири.
      Примечания
      Статья подготовлена в рамках реализации ФЦП "Научные и научно-педагогические кадры инновационной России" на 2009 - 2013 гг., контракт NП661 от 10.08.2009.
      1. ЗВЯГИНЦЕВ А. Г., ОРЛОВ Ю. Г. Российские прокуроры. М. 1999; БАРАНЦЕВИЧ Е. М. На смерть Николая Валериановича Муравьёва (скончался 1 декабря 1908 г.). Томск. 1908, с. 1.
      2. ВЕЙСМАН Р. Л. Правовые запросы Сибири. СПб. 1909, с. 21.
      3. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете 6 апреля 1896 года. МУРАВЬЁВ Н. В. Из прошлой деятельности. Т. 2. СПб. 1900, с. 389 - 390.
      4. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 2 об. -3.
      5. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената за царствование императора Александра III. СПб. 1901, с. 9; Судебная реформа в Сибири. СПб. 1896, с. 5; РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 1об.
      6. Государственное учреждение Тюменской области Государственный архив в г. Тобольске (ГУТО ГАТ), ф. 152, оп. 37, д. 875, л. Зоб.
      7. РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 4.
      8. Там же, л. 1.
      9. Полное собрание законов Российской империи. Собр. III, т. 16, N12932.
      10. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената..., с. 32 - 33.
      11. Цит. по: ЧУБИНСКИЙ М. П. Судьба судебной реформы в последней трети XIX века. История России в XIX веке. Т. 9. СПб. 1909, с. 242.
      12. Общий обзор деятельности Министерства юстиции и Правительствующего Сената..., с. 33.
      13. ФОЙНИЦКИЙ И. Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1. СПб. 1996, с. 539.
      14. МУРАВЬЁВ Н. В. Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности. Т. 1. М. 1889, с. 27 - 28.
      15. Сибирский вестник. 2.VI.1896.
      16. Розин Николай Николаевич - профессор по кафедре уголовного права и уголовного судопроизводства, а затем декан юридического факультета Томского университета, проректор, депутат II Думы от кадетов, профессор Томского университета. Биографический словарь. 1888 - 1917. Томск. 1996, с. 212 - 215.
      17. РОЗИН Н. Н. Уголовное судопроизводство. Пг. 1916, с. 71.
      18. ВЕЙСМАН Р. Л. Ук. соч., с: 25.
      19. Речи сибирских депутатов в Государственной думе. - Сибирские вопросы. 1909, N48, с. 46.
      20. МУРАВЬЕВ Н. В. Пересмотр Судебных уставов. Последние речи. 1900 - 1902 годы. СПб. 1903, с. 106.
      21. Цит. по: АЛЬТШУЛЛЕР М. И. Земство в Сибири. Томск. 1916, с. 73.
      22. ВЕЙСМАН Р. Л. Яркие недостатки сибирского суда. - Сибирские вопросы. 1908, N3 - 4, с. 73.
      23. РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 250, л. 10.
      24. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете..., с. 403.
      25. Там же, с. 399 - 401.
      26. МИХАЙЛОВСКИЙ И. В. К вопросу об уголовном судье. По поводу предстоящей судебной реформы. Нежин. 1899, с. 88.
      27. Отчет по делопроизводству Государственного совета за сессию 1895 - 1896 годов. СПб. 1896, с. 505.
      28. Государственный архив Томской области (ГАТО), ф. Ф-10, оп. 1, д. 8, л. 11 - 12; д. 186, л. 433об., 461об. -462; д. 139. л. 1 - 23; РГИА, ф. 1405, оп. 542, д. 254, л. 115.
      29. МУРАВЬЁВ Н. В. Речь при открытии новых судебных установлений в Иркутске 2 июля 1897 года. МУРАВЬЁВ Н. В. Из прошлой деятельности. Т. 2. СПб. 1900, с. 415 - 416.
      30. МУРАВЬЁВ Н. В. Объяснения в Государственном совете..., с. 405.
      31. Русское богатство. 1898, N8, с. 170.
      32. ВЕЙСМАН Р. Л. Яркие недостатки..., с. 41.
      33. АНУЧИН В. Пасынки Фемиды. - Сибирские вопросы. 1909, N51 - 52, с. 61.
      34. ВОЙТЕНКОВ М. Мировой судья в Сибири и Забайкалье. - Право. 30.I.1911.
      35. Государственный архив Омской области (ГАОО), ф. 25, оп. 1, д. 350, л. 3.
      36. Русское богатство. 1898, N8, с. 170.
      37. АНУЧИН В. Ук. соч., N46 - 47, с. 36 - 37.
       
    • Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо
      Автор: Saygo
      Лим С. Ч. История айнского сопротивления японской экспансии в 1669-1789 годах в Эдзо // Вестник Сахалинского музея. - 2011. - № 17. - С. 169-194.
      Социально-экономическое развитие Эдзо в XVI - XVII веках
      XVI - XVII века были столетиями активного и отчаянного сопротивления айнского народа Эдзо японской экспансии. Нередкими были крупные и мелкие вооруженные выступления аборигенов против грубого вмешательства японцев в их жизнь, против хищнической эксплуатации природных ресурсов северного острова, подрывавшей основы айнского хозяйства, полностью зависящего от рыболовства, охоты и собирательства лесных дикоросов и прибрежных даров моря.
      Пока численный перевес был на стороне эдзосцев, они представляли постоянную угрозу японцам (вадзин), старающимся постепенно расширить японскую колонизацию с полуострова Осима в глубь острова Эдзо (Хоккайдо) с помощью своих торговых агентов. Дмитрий Позднеев пишет, что почти до начала XVIII века, то есть «...на период первых десяти правителей Мацумаэскаго дома падает постепенное сокрушение на Хоккайдоо прежней аинской силы и упрочение взамен ея японского влияния...»1.
      Айны еще долго жили по своим обычаям, говорили на своем языке и были независимы от княжества Мацумаэ. Управлялись своими старейшинами, которых они сами и выбирали. Если власти клана Мацумаэ посылали своих чиновников в глубь территории Эдзо, то только для того, чтобы провести торговый обмен с живущим там народом.
      Между японцами и аборигенами еще не было каких-либо обязывающих политических отношений.
      Эту ситуацию четко обозначил Хафукасэ, могущественный вождь айнов Исикари, посланный для переговоров в Мацумаэ в период войны 1669 года под руководством Сякусяин: «Князь Мацумаэ и я, вождь Исикари, у нас нет ничего, что нас обязывает делать по отношению друг другу. Я не буду препятствовать в делах князя Мацумаэ, так пусть и князь делает то же самое в отношении наших дел»2.
       
      Расширение территории княжества Мацумаэ на полуострове Осима в Эдзо в XVII веке3
      Расширение торговли по всему острову стимулировало развитие политических отношений японцев и айнов, а усиление экономической экспансии оказывало влияние на жизненный уклад аборигенов. В долине реки Исикари, где пища от охоты и рыболовства была в изобилии и торговля с японцами не столь интенсивной, меркантильный капитал японцев оказывал меньшее влияние на местное население. Айны Исикари не столь остро нуждались в японских товарах. Но для территорий, примыкающих к княжеству Мацумаэ, торговля играла важную роль. Там айны беспокоились, что им грозит голод, если не подходили торговые суда4.
      Все же к началу XVII века и ближние, и дальние айны были вовлечены в торговлю. Католический миссионер Анжелюс в 1618 году наблюдал прибытие айнов восточной и западной (Тэсио) частей острова на 100 лодках с кетой, сельдью, мехом, красивыми китайскими халатами, предназначенными для обмена с японцами и друг с другом. Для торговли с эдзосцами из Хонсю прибыло 300 больших судов японцев с рисом и сакэ5.
      Ф. Зибольд объясняет, каким образом именно рис и сакэ, а также и табак становятся основными товарами японцев для айнов: «Привоз ограничивается предметами, употребляющимися у японцев в домашнем обиходе, как, например, одеждой, домашней утварью, съестными припасами (особенно рисом), табаком, заки и соей. Впрочем, давно уже Айносы употребляют две последние статьи; потому что, когда начальник их является с данью в Мацумай, то для возвратных подарков выбирают именно эти две статьи, после аудиенции старшин и приличнаго им угощения. Создавая новые потребности, эта отрасль промышленности должна скоро получить огромное развитие. Уже ввоз табаку и заки в Иезо очень значителен. Кроме того, туземцы охотно покупают грубыя шерстяныя материи, горшки, фарфор и медные изделия, необходимыя для хозяйства, оружие и недорогия лаковые произведения...»6.
      История экспансии японцев в Эдзо неразрывно связана с историей княжества Мацумаэ, чьи правители подчиняли аборигенов как с помощью оружия, так и в процессе постепенной монополизации несправедливой торговли. В обмен на ценную красную рыбу, морепродукты и драгоценную пушнину японцы отдавали товары, основными из которых были рис, сакэ, рисовое сусло для сакэ, табак, подержанная одежда и металлические изделия. Там, где японцам не удалось завоевать земли аборигенов силой оружия, они сумели постепенно добиться своего торговлей и алкоголем.
      На первоначальном этапе соблюдалось разграничение территорий в Эдзо между японцами полуострова Осима и айнами, установленное сёгуном Тоётоми Хидэёси (1582-1598 годы) во избежание столкновений, и им же было указано японцам Осима не творить беззакония по отношению к айнам7, пишет Такакура Синъитиро. Но вся многовековая история немирных отношений айнов и японцев говорит о том, что японцы больше опасались воинственных туземцев и до поры до времени старались сохранить нейтралитет у дальних северных границ, когда в самой Японии еще продолжались ожесточенные междоусобные войны.
      Выгодный обмен с айнами и богатые природные ресурсы Эдзо увеличивают приток пришельцев с центральных районов Японии, особенно с торгового города Осака. Если в самом начале торговые посты (фактории) находились в трех основных портах: Мацумаэ, Эсаси (Эдзо) и Акита (Хонсю), то постепенно они распространяются по всему полуострову Осима, вытесняя айнов с их родовых угодий8.
      Клан Мацумаэ при Ёсихиро (годы жизни 1548-1616), хотя и провозгласил принцип «управление без насилия», предусматривавшее невмешательство в жизнь айнов, но чем дальше проникала японская торговля на территорию Эдзо, тем больше нарушался этот принцип, и торговцы, и чиновники могли обосновываться там, где хотели. Японские торговые суда уже в первые десятилетия XVII века дошли на востоке до Немуро, а на западе до Саробэцу9. И, несмотря на предостережение сёгуна Токугава Иэясу (1598-1616 годы) к Мацумаэ Ёсихиро, начинается не только свободное вхождение на эти территории, но и раздача княжеством эдзоских земель своим вассалам. Последние получали монопольное право торговли с айнами.
      С другой стороны, в период с 1624-го до 1643 года княжескими властями вводилось четкое разграничение территорий: Вадзинти (японцев) и Эдзоти (айнов), приведшее к запрету для айнов входить во владения княжества10. Конечно, и японцам не разрешалось свободно, без позволения чиновников Мацумаэ, проникать в Эдзоти, но все же они могли войти туда. А что касалось туземцев, заинтересованных в айнско-японских торговых операциях, запрет был строгим, что привязывало туземцев к торговле только через посредников клана Мацумаэ. Айны были недовольны этим, так как они не могли вести более выгодную и независимую торговлю с другими провинциями северо-востока Японии. Установление торговой монополии клана привело к злоупотреблениям по отношению к туземцам11. Бретт Уолкер пишет, что айны были раздражены строгими запретами в торговле, тем более что они испытывали возрастающую потребность в приобретении железных изделий, риса, сакэ. Еще в 1669 году они считали, что могут торговать там, где и с кем выгоднее. Он приводит высказывание мэцукэ Маки Тадаэмон (соглядатая из княжества Цугару) о том, что айны Исикари сами хотят вести непосредственную торговлю с городом Хиросаки (Хонсю), как это делали их предки до 1628 года (в 1628 году Токугава Иэмицу дал право торговой монополии клану Мацумаэ)12.
      Клан Мацумаэ ведет свою родословную с Такэда Нобухиро, возглавившего разрозненные силы японцев полуострова Осима (южная оконечность острова Эдзо) в борьбе против айнов, выступивших за изгнание пришельцев с их земель под руководством Косямаин в 1456 году. Вскоре после победы над айнами он женился на дочери главы клана Какидзаки и тем самым стал зятем влиятельной семьи. В 1514 году клан Какидзаки (Такэда) стал предводителем японцев в Осима, но оставался субъектом клана Андо в княжестве Цугару (Хонсю).
      Какидзаки (Такэда) Суэхиро понимает, что военные столкновения с айнами только уменьшают прибыль от торговли. В 1551 году он заключает соглашение с местными айнами на условиях того, что прибыль от эдзоской торговли будет поделена между вождями и вадзин13. «Суэхиро заключил мир с восточными и западными айну, роздал им всем ценные подарки и приобрел их расположение. Айну почитали Суэхиро как божество в человеческом образе и дали клятву, что они будут повиноваться ему от всего сердца и никогда не будут двоедушными» - цитирует Д. Позднеев выдержки из работы Окамото Рюноскэ «Хоккаидоо сикоо»14.
      Суэхиро оставляет за айнскими вождями право управления своим народом, но под постоянным контролем княжества. Айнский вождь Хаситаин из Сэтанай был поселен поближе к японцам в Каминокуни и стал «начальником западных айнов, а Цикомотаин из Сиринай был назначен начальником восточных айнов. Тогда была определена система торговли в Эдзоских землях и двум начальникам было назначено содержание рисом»15. Тем самым семья Какидзаки получает монопольное право в торговле с айнами и устанавливает японский контроль над землями полуострова Осима. В целом это была небольшая часть территории между Каминокуни и Сириути16. Но, как пишет С. Такакура, могущество Мацумаэ процветает с вытеснением айнов с полуострова Ватарисима (Осима)17 - их собственной территории. Теперь же айны будут вынуждены торговать с княжеством через их торговых посредников, и последствия этого окажутся бедственными и сокрушительными для всего айнского народа в будущем.
      В 1599 году дом Какидзаки получает имя Мацумаэ во время аудиенции в замке Осака у Токугава Иэясу, и тем самым в 1604 году маленькая вотчина на полуострове Осима стала называться княжеством Мацумаэ (по названию одного из первых японских поселений в Осима). Эдикт Токугава Иэясу, скрепленный черной печатью, подтверждает власть дома Мацумаэ над островом Эдзо, и не только над японцами-вадзин, но и над айнами, данную еще до этого предыдущим правителем Тоётоми Хидэёси. Д. Позднеев пишет: «...как Тоётоми Хидэёси, так и сёгуны Токугава относились к правителям Мацумаэ очень внимательно. Они оставляли им полную свободу действий на острове, не притесняли податями и, наоборот, отдавали в их полное распоряжение разного рода доходные статьи... Летописи несколько раз упоминают о том, что в исключительную собственность даймёосского дома передавались открываемыя на острове золотые копи»18. То есть центральные власти считали, что княжество Мацумаэ играет немаловажную роль как в деле защиты северных рубежей японского государства, так и в экспансии айнской территории и подчинении независимых и воинственных эдзосцев.
      По эдикту Токугава, правительство княжества получает монопольное право на торговлю в Эдзо. В этом документе конкретно указывалось, что, во-первых, следует считать незаконной торговлю в Эдзо без разрешения князя Мацумаэ. Во-вторых, незамедлительно сообщать властям о тех, кто занимается торговлей без должного разрешения. Кроме того, княжеству вменялось в обязанность защищать эдзосцев от посягательства извне19. Но постепенно клан Мацумаэ расширяет свои монопольные права и старается провести ряд новых налогов в Эдзо для пополнения своей казны. Во-первых, накладывается налог на все население острова, а также на золотодобывающие шахты японцев, с продаж соколов, а также вводится система окигути якусэн - налог на суда и путешественников как при входе в пределы Эдзо, так и при выходе из него20.
      В 1613 году недалеко от города Мацумаэ было обнаружено золото, и княжество дает разрешение на разработки в шахтах, которые затем стали быстро появляться по всему острову. К 1628 году стали действовать шахты и в отдаленных землях Эдзо: Хидака и Токати, а в 1669 году - на севере острова. Хотя власти запрещали японцам входить и оставаться в Эдзо, специально для золотых приисков было дано разрешение на привлечение значительного числа рабочей силы из самой Японии. Власти Мацумаэ имели ощутимые финансовые выгоды от поступления налогов с золотодобывающих предприятий. Существовал только один строгий запрет для приезжающих японцев - не привозить и тем более не продавать аборигенам огнестрельное оружие.
      Японские работники приисков оказались людьми не лучшего нрава, как и торговцы: они грабили айнские поселения, насиловали айнских женщин или насильно уводили их с собой. Кроме того, промывка золотого песка в реках нарушала нерестилища лососевых рыб21.

      Территории Эдзо - Вадзинти (Земля японцев), Западный Эдзо и Восточный Эдзо22
      Территория Эдзо делилась на восточную и западную, а также южная часть Сахалина, которую именовали как дальние земли Эдзо. Княжество Мацумаэ не имело права непосредственного контроля над эдзосцами, а имело только право торговой монополии23. Территорию княжества айны называли Сямоти24. Границы его были определены после демаркации инспекцией бакуфу в 1633 году. Земли эти были с богатыми рыбными угодьями, но мало пригодны для земледелия, и главным источником благополучия японцев здесь становится торговля с айнами25.

      Церемония уимам (торговля в виде обмена подарками) из серии "Курьезные виды на острове Эдзо" Симанодзё Мураками26
      Основной целью торговли семейства Мацумаэ с айнами является извлечение прибыли. В этих условиях торговая монополия, установленная с целью защиты аборигенов, потеряла первоначальное значение и была использована только для извлечения выгоды за счет обмана туземного населения. Это стало очевидно, когда японцы расширили свое влияние на острове, пишет С. Такакура27. Торговля носила внешне обряд уимам (по-айнски означало обмен подарками любезности28), когда айны отправлялись в Мацумаэ отдавать дань и получали в ответ подарки, полученные княжеством от торговли в Хонсю29.
      Позднее эта церемония означала официальный ритуал разрешения властями княжества торговли айнов на территории Мацумаэ. Непосредственно в Эдзо торговля находилась в целом в руках у айнов. Но власти княжества с целью контроля над айнской торговлей с японцами в Эдзо учредили систему акинайба тигёсэй (商場知行制) - систему управления торговлей, то есть провели административное деление территории (тигё) в Эдзо. В свою очередь князь Мацумаэ раздавал эти тигё своим вассалам (тигёнуси 知行主 - владельцы тигё) как их вотчины, но только с правом взимания торговых пошлин с участников торгового обмена. Первоначально в эти тигё приходили торговые суда владельцев вотчины, количество их заходов было произвольным, но после войны Сякусяин ограничили заходом только одного торгового судна в летнюю навигацию30.
      Таким образом, нарушение туземной монополии на торговлю началось с XVII века. Постепенно власти княжества Мацумаэ и его вассалы основали ряд своих торговых факторий (басё) на земле айнов, увеличивая вновь число заходов торговых судов в Эдзо31. На границе этих территорий были расположены военные посты, но граница эта не привела к автономности двух народов, отмечает С. Такакура32, то есть не помешала проникновению японских торговцев и предпринимателей в глубь острова Эдзо.
      Эмори Сусуму отмечает, что особенностью княжества Мацумаэ является то, что в отличие от экономических систем других феодальных вотчин (даймё) Японии, главным элементом в его хозяйстве является торговля33. На службе у мацумаэского князя было около 2000 вассалов (кэрай) Обычно в средневековой Японии жалованье выплачивалось рисом. Земли Эдзо были мало пригодны для выращивания риса, и японцы были вынуждены ввозить его в большом количестве, которого тем не менее часто недоставало. Поэтому власти Мацумаэ выдавали рис низшим вассалам, а высшим вместо рисового жалованья стали выделять участки земель (тигё) на территории айнов в Эдзо, на которых они могли использовать право взимания налогов с торговли. Земли раздавались вассалам в период с 1596-го по 1614 год. И так как сам даймё не мог точно знать размеры территории Эдзо, то «даже земли, раздававшиеся его вассалам, были только теми побережными участками, которые фактически принадлежали эдзоским племенам»34.
      Таким образом, не имея полного представления о географии острова Эдзо, тем не менее были взяты под контроль наиболее важные рыболовные угодья и традиционные места торговли айнов, который в дальнейшем позволил японским колонизаторам сравнительно быстро подчинить коренное население острова.
      Значительная часть поступлений в казну княжества шла и от ловли соколов на землях туземцев. В феодальной Японии была очень популярна охота с соколами. Клан Мацумаэ каждый год вылавливал несколько десятков соколов и выгодно продавал крупным феодалам (даймё) Японии. К 1669 году в Сикоцу и Исикари были установлены около 300 помещений для пойманных соколов. Клан Мацумаэ только с охоты на соколов ежегодно имел доход от тысячи до двух тысяч рё. Из 300 птичьих сторожек (ловушек) примерно 120-130 находились во владениях Мацумаэ35.
      Таким образом, основой хозяйства Мацумаэ была торговля, так как по сравнению с другими феодальными кланами они не могли успешно вести сельское хозяйство. В феодальной Японии крестьяне были основными плательщиками налогов, а в княжестве Мацумаэ - торговцы, считавшиеся в японском средневековом обществе самым низшим сословием, ниже крестьян. Купцы в Мацумаэ пользовались большой властью над местными охотниками и рыбаками.
      Товары для Эдзо доставлялись торговцами из центральной Японии. Сами купцы первое время не могли участвовать в торговле с айнами. Только чиновники клана допускались к айнам, то есть они были посредниками в цепочке купечество-клан-айны-клан-купечество. Чиновники княжества Мацумаэ принимали товары купцов, привезенные из центральных районов Японии, везли их к айнам и обменивали на товары местного промысла айнов (сушеную лососину, морскую капусту, меха, китайскую парчу и т. д.), затем ими уже рассчитывались с купцами. То есть процесс обмена проводился чиновниками Мацумаэ, и такое посредничество приносило немало выгод клану36.
      Товары, скупаемые в Эдзо с владений мацумаэских вассалов, поступали на рынки Киото и Осака. Купцы стали инвестировать свой капитал в эту выгодную торговлю и открывать свои конторы на Хоккайдо. Со второй четверти XVII столетия клан Мацумаэ стал постепенно подпадать под финансовую зависимость от торговой буржуазии, постепенно допуская ее к непосредственной торговле с туземцами.
      Очень быстро японские купцы сумели закабалить и туземное население. Айны брали у них в долг рис, сакэ и другие товары, за которые отдавали в большем объеме, чем было при участии чиновников княжества, тем, что добывалось охотой или сезонной рыбалкой. Часто долг оказывался выплаченным не полностью, он разрастался и в конечном итоге закабалял айнов. Старейшина Бикуни с Шикотана накануне восстания Сякусяин жаловался, что если в обмен на рис не хватало одной связки сушеных моллюсков, то на следующий год долг возрастал до 20 связок. А если не удавалось уплатить этот долг, то часто отбирали айнских детей37.
      С удорожанием жизни самураев, с возрастающей их склонностью к роскоши росли и расходы, и, чтобы иметь возможность их оплачивать, они стали отдавать свои угодья на откуп купцам из центральной Японии. К тому же и природные ресурсы для охоты и рыболовства уже оскудели. Если сельское хозяйство в Японии было условием экономической и социальной стабильности, то о Мацумаэ этого сказать нельзя38.
      Земли Эдзо разделили на тигё (知行) - участки земель для вассалов (тигёнуси - хозяин участка). Но с передачей этих участков на временный откуп торговцам, в качестве административной службы там устанавливались басё (場所 - торговые посты)39, среди них были, конечно, и басё княжества. В литературе больше используется термин басё, чем тигё, - это явное доказательство того, что все высшие кэраи дома Мацумаэ ради выгоды отдавали свои земли посредникам-купцам.
      В основе торговли управляющих тигё с айнами лежит традиция омуся (айны обменивались подарками во время встречи после долгой разлуки, поглаживая при этом друг друга). С появлением первых японцев на их землях в знак дружеского расположения айны стали обмениваться с ними дарами своей земли, при этом японцы везли именно те товары, в которых нуждались аборигены40.
      Басё еще называли акинайба (商場 - место торговли), т. е. главным их назначением на начальном этапе была торговля, куда посылались торговые суда. Как было сказано выше, постепенно басё отдавались откупщикам-посредникам, которые сами отправлялись не только торговать, но и собирать налоги. На первых порах с больших судов отправляли товар на берег на лодках и временно размещали в айнских домах, затем постепенно в этих местах стали строить торговые склады, появились почтовая служба и другие административные учреждения.
      На первоначальном этапе управляющие басё уважали и соблюдали суверенитет туземного народа, проводили дружеский и миролюбивый курс. Затем, с усилением позиций японцев, меняется и их курс, и они начинают вести несправедливую торговлю, постепенно закабаляя айнов и заставляя работать на них41.
      Так как не было ограничений на торговлю, то порой за год отправлялось до 300 судов. Их число увеличилось с введением ундзёкин (運上金) - налога на право торговли в Эдзо. Чем больше торговых судов проникало к айнам, тем больше было прибыли как у княжества Мацумаэ и его вассалов, так и у откупщиков-купцов. А до этого ежегодно княжество отправляло одно судно, совершавшее обход своих басё, оставляя товары и забирая все, что было собрано в уплату товара и налога42. По данным 1669 года, княжество получало значительные доходы от собственной торговли и от монопольного права на торговлю в Эдзо: доходы от княжеской флотилии в 8-9 лодок - 1000-2000 рё, от продажи соколов - 1000-2000 рё. Налоги на хозяйства, приходящие суда и путешественников составляли 600 рё43.
      «Главным контингентом богатаго класса в Мацумаэ были откупщики Эдзоских земель. Эти откупщики брали себе на откуп в различных местах участки, и хотя номинально они должны были заниматься воспитанием и образованием эдзосцев, то на деле они предавались исключительно торговле», - пишет Д. Позднеев44. Интересно, что торговых посредников обозначали иероглифом 鷹 – よう、おう、たか (ё:, оу, така), что может означать (в зависимости от его прочтения) и «хищник», и «ястреб», и «мошенник», и «торговец вразнос». Но происхождение его первоначально идет от понятия «охотиться на соколов». Японские охотники стали появляться вблизи айнских поселений и охотиться в угодьях коренных жителей, покушаясь не только на среду их обитания, но разрушая и источник доходов айнской торговли соколами45.
      Размеры территории, отводимой под контроль басё, не имели каких-либо стандартов, но чем дальше они находились от Мацумаэ, тем были обширнее. В басё входили не только рыболовные угодья айнских семей, но и общинные. Это неизбежно приводило к постоянным конфликтам между алчными агентами владельцев басё и исконными хозяевами этих земель - туземцами. К 1600 году по всему острову уже было около 400 басё. Они располагались главным образом вдоль реки Исикари, изобиловавшей лососями в период их нереста46. Ко времени восстания 1669 года басё еще не были установлены в отдаленных районах Эдзо и располагались только вдоль реки Хидака на востоке и Офую на западе47.

      Появление басё на территории эдзосцев48
      Басё, или контракты на торговую монополию, заключались на разные сроки: на 3 года или на 5, 7 лет. Зачастую эти сроки продлевались49. «Живший в городе Мацумаэ купец обращался с просьбою к хозяину земель, т. е. к самураю, получившему эти земли во владение, в которой излагал свое желание взять на себя заботу о благосостоянии эзоскаго народа, после чего он получал от хозяина право откупщика (укэионин - 請負人), смотря по размеру податей, которыя он бывал в состоянии здесь же уплатить. Это соглашение называлось «контрактом на участок» (басёукэой - 場所請負). Таким образом, заботы об эзоских народцах заключались в такой торговле в назначенном месте. Места, в которых жили контролеры, переводчики и сторожа, носили название унзёя - 運上屋»50.
      Тайный агент (мэцукэ), посланный в Эдзо княжеством Цугару (постоянный соперник клана Мацумаэ в торговле), Маки Тадаэмон докладывал, что причиной восстания айнов в 1669 году является несправедливая торговля, проводившаяся там с согласия князя Мацумаэ. Он пишет, что торговля в Эдзо осуществлялась только в торгово-административных постах (басё), что японцы заставляли туземцев покупать рис в мешках, в которых обычно было 7-8 сё (1 сё - 1,8 литра зерна), а на самом деле там находилось всего 2 сё. То есть объем рисовых мешков просто уменьшали, в то время как их число оставалось прежним, бессовестный обман был рассчитан на доверчивых аборигенов. Если раньше за 100 сушеных лососей давали примерно 1 мешок риса объемом 36 литров, то к 1669 году один мешок содержал всего 12-14 литров, а если не хватало одной партии моллюсков (500 раковинных моллюсков), то на следующий год айны должны были отдать 20 партий (10000 штук). Если абориген не мог выплатить долг, то забирали его детей. Также почти силком заставляли покупать и ненужные айнам товары51.
      Долги у айнов росли, и, как жаловался айнский старейшина Бикуни, приходится отдавать сына в уплату долга52. Цугарский мэцукэ пишет, что дело дошло до того, что айнские вожди отправились жаловаться на произвол торговцев в Мацумаэ, но их самих наказали. Так, вождь айнов Ёити по имени Кёкусикэ в свои 70 лет отправился в Мацумаэ с прошением к князю. Однако его встретили дурно, даже наказали за то, что он явился в запретную для айнов территорию. Вернувшийся ни с чем к себе, он был так разъярен, что был готов объединить айнов на борьбу против японцев53.
      Анализируя характер действий Мацумаэского княжества, С. Такакура считает, что Эдзо был для них торговой колонией, главной чертой которой являются непостоянство, временность и отсутствие политических дискуссий между правителями и управляемыми. Ясно, что данная колония является объектом эксплуатации про¬дукции колониального ареала. Власти Мацумаэ в ранний период достигли своих целей господства на этой земле не военными силами, а мирными отношениями с айнами - развитием торговли и транспорта, что принесло реальные финансовые выгоды клану54.
      С. Такакура дает описание из «Цугару Иттоси» (津軽一統志 - Записки княжества Цугару) о тогдашнем отношении к туземцам со стороны пришлых купцов и промышленников:
      Торговые суда посылались в Эдзо только в летний период. Купцы из Японии в основном занимались рыботорговлей, и выгоднее было открывать свои рыбные промыслы в Эдзо, заготавливать рыбу в течение осенних и весенних нерестовых периодов, хранить ее там до начала летней навигации. Здесь они могли заставлять работать на себя местное население, постепенно закабалявшееся долгами в несправедливой торговле. Так на земли Эдзо пришли рыбопромысловые предприятия с множеством японцев в штате: управляющие, надсмотрщики, клерки, сторожа и т. д.55.
      Тем самым японские рыбопромышленники покушались на самое существенное в жизни айнов. Они пришли на их территорию ловить рыбу. К тому же они использовали большие сети, увеличивая объем добычи. Это подрывало айнскую торговлю, так как они сбивали цены на рыбу, выловленную айнами, покупая ее у них по очень низкой цене56. Все это, естественно, обрекало туземцев к жизни в постоянном голоде, тем более что быстро истощались рыбные запасы острова Эдзо.
      Эксплуатация и несправедливость по отношению к айнам день ото дня усиливались. Даже те айны, которые жили в отдаленных районах, уже не могли не заметить и не почувствовать печальные последствия японской экспансии в своей повседневной жизни. Айнское общество с его первобытной демократией стало постепенно разрушаться. Ко всем прочим бедам экономического и социального характера свое разрушающее влияние на жизнь айнского народа оказали в тот год и природные катаклизмы. Произошли мощные извержения вулканов, сопровождавшиеся большими пожарами: в июле 1640 года Утиурадакэ (Комагадакэ) на острове Осима (Ватарисима), в 1663 году в Усудакэ, в 1667 году - Тарумаэдакэ. Огненная лава разбуженных вулканов разлилась на обширной территории, что нанесло ущерб не только полям и огородам, но и всей растительности. Жизнь айнов резко ухудшилась57.
      В XVII веке айны продолжали жить небольшими селения в 7-8 дворов во главе со старейшиной-вождем, но во второй половине века стали появляться более крупные поселения с более чем 20 дворами, имевшие более или менее постоянные места. Так, на западе Эдзо располагались 10 поселений айнов: Симакомаки, Сутцу, Бикуни, Фурухира, Ёити, Хассябу, Васибэцу, Тэсио, Соя, на востоке 9 селений - Усу, Осарубэцу, Сирануй, Юфуцу, Сикоцу, Мукава, Сару, Уракава, Кусури. Среди них в Ёити насчитывалось 40 дворов, в Юфуцу и Сикоцу проживало по 100 семей в каждом, то есть уже появились очень крупные поселения (сюраку), располагавшиеся у богатых рыбой устьев крупных рек Эдзо58.
      Несколько котан (поселений), располагавшихся поблизости, иногда объединялись под главенством союзного вождя. Так, например, известным айнским вождем в местечке Ёити был Хатироэмон (примерно в 1670 году). Он был сильным и влиятельным человеком, буквально диктовавшим свои условия торговли японцам из княжества Цугару59. Вождь союза племен (отона) в Симакомаки по имени Тёххэ (Тинэкори) имел влияние на айнские поселения до Суцуки на юге, а вождь Каннэкурума - от Иванай (岩内) до западного побережья. Вождь Ёротаин возглавлял айнские племена с устья реки Исикаридо Отарунай, на востоке Эдзо сильные племена были под началом вождей Айцураин, Окаффу, Цуясяин, Ясяин, Сити, Сякусяин, Бараякэ, Сиритэси60.
      Семьи айнов обычно состояли из супругов и их детей. Если же дети становились взрослыми и обзаводились семьями, то отделялись и жили в выстроенном ими же доме. Мужчины занимались охотой, рыбачили, а также делами, касающимися торговли. Они также проводили различные религиозные церемонии, связывавшие их повседневную жизнь с религиозными таинствами. Женщины поддерживали семейный очаг: собирали дикоросы в горах, прибрежные дары моря, занимались примитивным огородом, приготовлением пищи, изготовлением обуви и одежды, воспитывали детей. Кроме того, они вместе с мужьями в сезон нереста были заняты и в рыбалке, а также и на охоте в горах61.
      Туземные селения располагались вдоль крупных рек или на берегу моря у устья реки. Но если число семей возрастало и увеличивалась нагрузка на рыбные и охотничьи угодья, то они выбирали другие места в глубине острова. У них не было постоянного места для жилья62. У каждой айнской семьи были свои рыбные угодья (ивору) на реках, другие не имели права нарушать их границы. Нарушителей наказывали сбриванием бороды или пострижением волос. Соблюдение границ рыбных угодий было строгим для людей, живших в естественных условиях.
      С другой стороны, когда у общины ощущался острый недостаток пищи, они нарушали эти границы и между ними начиналась борьба. Вдоль рек можно было увидеть тяси - крепости, которые защищали рыбные промыслы от притязаний других племен63. Эти тяси послужили позднее в качестве крепостей в ходе боевых действий восставших айнов во главе с Сякусяин64.
      Нельзя утверждать, что хозяйство туземцев имело замкнутый характер, самообеспечиваемый за счет окружающей природной среды. Торговля (и не только с японцами) активно вошла в жизнь северных аборигенов уже давно. Как известно, ими велась обширная торговля и вне Эдзо, еще с того времени, когда японцы не прервали их связи с континентом через Сахалин. Айны в основном уже охотятся не для обеспечения собственных нужд в мясе, шкурах и мехе, а добывают пушнину для торговли65.
      Следующим условием изменения социально-экономического характера было то, что айнское общество, несмотря на всяческие запреты и притеснения княжества Мацумаэ, занимаясь рыбным промыслом, охотой, лесным и горным собирательством, продолжает заниматься и огородничеством66. Последнее давало айнам возможность не только несколько улучшить условия выживания, но и осуществлять торговый обмен и с другими аборигенами.
      Но самое существенное влияние на изменение образа жизни айнского общества оказала торговля с японцами и Мацумаэским княжеством. Это в конечном итоге приводит к появлению в айнском обществе более сильных в экономическом отношении (именно в местах рыбных промыслов - в долинах рек) айнских объединений. Стали выдвигаться не просто вожди отдельных племен, а именно вожди объединенных групп айнского народа - могущественные вожди. Появляются союзы и союзные вожди, располагавшиеся в Хидака в долине реки Сибэтяри, объединявшие айнов восточных земель Эдзо67.
      Таким образом, к концу XVII века становится заметным расслоение в айнских племенах как по силе влияния, так и по степени зависимости от торговли с княжеством Мацумаэ. Идет интенсивный процесс объединения айнских племен как экономического, так и политического характера с более или менее четким определением их территориальных границ. Вместе с тем можно согласиться с Р. Окуяма68, что айнское общество, долгое время находившееся в полной независимости, оказалось подорванным системой басё, в дальнейшем позволившей японским колонизаторам впрямую вмешаться в жизнь туземного населения Эдзо.
      Война Сякусяин против японской экспансии в Эдзо в 1669 году
      Необходимо отметить характер письменных источников того времени о социально-экономическом положении Эдзо до 1669 года, которые объяснили бы причины и условия начала большой войны айнов во главе с Сякусяин против японской экспансии. Историки отмечают наличие нескольких документальных источников, а именно как самого княжества Мацумаэ, так и его конкурентов и противников - феодальных домов Хиросаки, Мориока, Акита, Цугару на северо-востоке острова Хонсю, находившихся в постоянной вражде друг с другом за право преобладания в выгодной северной торговле.
      Соперничающие с Мацумаэ князья посылали своих шпионов в Эдзо, чтобы собрать компрометирующий материал против княжества Мацумаэ перед сёгунатом. Таким образом, они составляли официальные донесения для Токугавского сёгуната Эдо (Токио), которые часто расходились в оценках событий, данных в сообщениях княжества Мацумаэ. Но и к ним тоже следует относиться с большой осторожностью.
      Основными источниками для исследователей войны Сякусяин явились:
      1. 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Сибэтяри Эдзо хоки ни фусюцу дзинсё» - Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо).
      2. 蝦夷談筆記 («Эдзо данхикки» - Записи Эдзо).
      3. 寛文拾年えびす蜂起集書 («Камбун сюнэн эбису хоки сюсё» - Сборник документов о восстании Эдзо в эру Камбун).
      4. 津軽一統誌、巻第十 («Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10).
      5. 福山秘府 («Фукуяма хифу» - Записки монастыря Фукуяма).
      В одном из основных источников 渋舎利蝦夷蜂起に付出陣書 («Донесение о восстании в Сибутяри на о. Эдзо») содержится доклад одного из военачальников клана Мацумаэ Хатидзаэмон о восстании Сякусяин. Если здесь описывается восстание и его подавление, то ничего не говорится о причинах восстания. Это и понятно: они писали только то, что было выгодно клану Мацумаэ.
      В другой работе 蝦夷談筆記 («Записи Эдзо») говорится о том, что в 1710 году в Мацумаэ сёгунатом был направлен военный советник Синдзаэмон (Нидзаэмон) с его учеником, сделавшему записи со слов переводчика айнского языка 勘右衛門, которому во время войны было 20 лет. Он рассказал все, что видел, когда сопровождал представителей клана Мацумаэ в качестве переводчика. Таким образом, эти записи, отличавшиеся от официальной хроники клана Мацумаэ, включают в себя довольно подробные описания, и думается, они не были столь далекими от истинных событий69 - считает Синъя Гё.
      津軽一統誌、巻第十(«Цугару иттоси» - Записи Цугару, том 10), документы клана Хиросаки (Хонсю), являются наиболее полными источниками о войне Сякусяин. В начале 1670-х годов, когда пламя войны с Сякусяин было почти потушено, власти княжества Хиросаки провели тщательное расследование для правительства Эдо, они страстно стремились показать ошибки в управлении и торговой деятельности клана Мацумаэ. Клан Хиросаки раздражало монопольное положение Мацумаэ в выгодной торговле и доступе к северным рыбным промыслам. В отличие от Мацумаэ записи Хиросаки доказывали, что именно клан Мацумаэ своей несправедливой политикой способствовал возникновению военного конфликта с аборигенным населением70.
      Х. Ои утверждает, что японские документы о войне Сякусяин непоследовательны, что многие специфические детали нереальны. Он критикует историков за доверие только к документам. Х. Ои указывает на то, что современные достижения археологических и этнографических изысканий выявили сложный комплекс проблем экономической, этнической, экологической и других сторон жизни айнского народа Эдзо, возникших в тот период. Все это и отвергает односторонний тезис о том, что война Сякусяин была только этнической войной между айнами и японцами. Конечно, Х. Ои считает, что ни айны, ни японцы не были объединенными этническими блоками. Так, например, два документа, которые Х. Ои рассматривает («Эдзо хооки» и «Цугару иттооси») были фактически написаны авторами, которые имели различные взгляды71.
      Мацумаэ Ясухиро, автор хроники «Эдзо хооки», имел родственные связи с кланом Мацумаэ. Однако Ясухиро был вассалом Токугава, посланным из Эдо как военный представитель сёгуна, и он не оправдал ожиданий семьи Мацумаэ. Он откровенно высказал свое мнение правительству, что на Вадзинти (Осима) нет порядка72, то есть он явно осуждал политику Мацумаэ по отношению к коренному населению. Составители «Цугару иттооси» имели совершенно другую программу, хотя их доклад был подготовлен по приказу сёгуна и содержал описания событий нескольких десятилетий ранее 1669 года. Клан Хиросаки направлял в отдаленные районы своих агентов, которые опрашивали айнских вождей, надеясь найти доказательства плохого управления клана Мацумаэ. Ослабление позиции храма Фукуяма (политический центр клана Мацумаэ) могло быть позитивным для экономического развития других районов северо-востока Японии, считали в княжестве Цугару.
      У айнов не было единства, его же не было и у японцев. Фактически Токугавское государство начала XVII века еще представляло собой лоскутное одеяло из маленьких государств, каждое из которых стремилось к расширению своего влияния в Японии.
      Б. Уолкер указывает на основные версии причин войны, встречающиеся в японской литературе. Во-первых, версия о том, что айны начали антияпонскую борьбу, представляя, что им угрожало неминуемое истребление как коренного народа Эдзо, мешавшего японской экспансии73.
      Говоря о второй версии, Б. Уолкер знакомит с предположениями М. Кайхо о том, что экономическая политика монастыря Фукуяма провоцировала выступления айнов против торговой монополии Мацумаэ и несправедливостей в торговом обмене. М. Кайхо говорит, что айны были недовольны строгими запретами, которые не давали им участвовать в торговле без японских посредников, тем более что у них росла потребность в железных изделиях, рисе, сакэ. Айны Исикари говорили чиновнику Хиросаки Маки Тадаэмон, что они стремятся снова сами вести торговлю с храмом Такаока в городе Хиросаки, как это делали их предки до 1628 года, до того, как Токугава Иэясу разрешил ввести право торговой монополии клану Мацумаэ74.
      Б. Уолкер же считает, что конфликт Сякусяин был и конфликтом экологического характера, а именно за рыбные и охотничьи угодья, то есть шла борьба за природные ресурсы Эдзо. Может быть, этническая ненависть оказала влияние на интенсификацию насилия, но не это явилось началом войны Сякусяин, считает он. Скорее, война началась с территориального спора между вождями двух соседних айнских племен - Хаэ и Сибутяри. Это был конфликт за пусть оскудевавшие, но возможности в торговле, за охотничьи и рыболовные угодья. Обычно разграничения территорий для хозяйственной деятельности айнских племен были условны. Но расширение торгового предпринимательства пришельцев из центральных районов Японии разрушало эти границы, сеяло рознь среди племен за право обладания лучшими охотничьими и рыбными угодьями, а значит, за возможность получать выгоды от торговли с японскими купцами75.
      С. Эмори тоже определяет два основных этапа развития войны за независимость айнов. Он считает, что междоусобная борьба между племенами Сибэтяри и Хаэ за рыболовные угодья (по-айнски - «ивор») постепенно выливается в антимацумаэское и антияпонское сопротивление, объединившее восточных и западных айнов Эдзо76.

      Карта театра военных действий в период войны Сякусяин в 1669 году77
      В местности Хидака, в долинах рек Сидзунай и Сару, и сегодня проживают в большинстве своем айны. На этой богатой дичью и рыбой земле в 1648 году началась междоусобная борьба между вождем союза айнов Сибэтяри (ныне Сидзунай) Камокутаин и вождем айнов Хаэ (в долине реки Сару) Онибиси, двумя крупнейшими группами айнов, за рыбные промыслы и охотничьи угодья. Айнские названия этих двух групп - сумункур (племя в Хаэ) и менасункур (племя в Сибэтяри).
      В тот период вождь айнов Сибэтяри Камокутаин имел влияние на территорию от устья реки Сибэтяри и до Урара, Момбэцу, Фуцунай, Мицуиси, Уракава, Унбэцу. Род Камокутаин пришел из Куннэцу в местности Токати, перевалив горы Хидака, в верховья реки Сибэтяри. И далее он прошел в низовье Сибэтяри и расположился на территории Фуцунай78.
      Айнские племена, объединенные кровнородственными узами, зависели от природных ресурсов, и отношения между группами не были пасторальными. Охота, рыболовство и собирательство, как лесное, так и морское, обеспечивали скудное существование аборигенов. Остров Эдзо, как и все острова Японского архипелага, постоянно подвергался различным природным катаклизмам: извержениям вулканов с разрушительными пожарами, землетрясениям, цунами, наводнениям от тайфунов, нарушавшим и без того тяжелую мирную жизнь.
      Для выживания айнские племена начинали передвижение в другие земли, неизбежно вступая в стычки с теми, кто там находился. Нередкими были случаи аннексии территории теми племенами, которые набирали мощь, вплоть до военных столкновений. В результате побежденные были вынуждены спасаться бегством. И сегодня о былом свидетельствуют легенды и остатки тяси как история жесточайшей борьбы за выживание в прошлом айнского народа. И местность Хидака тоже не была исключением. Особенно претендовали на эти территории айны из местности Токати79.
      То, что касается рода Камокутаин, а именно: когда его сородичи пришли и каким образом из земли Токати в местность Сидзунай, неизвестно. Еще в период жизни его отца Сэнтаин они располагались на обширной территории от Фуцуная до Сибэтяри. После смерти Сэнтаин вождем по семейному наследованию стал Камокутаин. Он соорудил на холме, с которого можно было видеть полностью земли в низовьях реки Сибэтяри, огромную крепость (тяси). Она должна была противостоять айнам сюмкур (сумункур) из племени Хаэ, которые располагались ниже (в трех километрах) и на противоположном берегу.
      Айны Хаэ (сюмкур) поселились главным образом в середине течения реки Хаэ и далее, у рек Сару, Момбэцу. Влияние вождя сюмкур распространялось до Ацубэцу, Пипоку (Бипоку). Нет никаких данных о том, когда айны Хаэ, продвигаясь к середине течения реки Хаэ, выстроили там тяси, но известно, что с вождем Камокутаин враждовал молодой вождь Хаэ - 20-летний Онибиси. Тогда еще у айнов не было безусловного наследования роли вождя, поэтому совет старейшин и решал, кто способен стать вождем. То, что вождем стал 20-летний Онибиси, возможно, определило этот выбор не только его происхождение из именитой семьи вождя, но и его личные качества.
      Б. Уолкер считает, что земли двух айнских союзов находились недалеко от княжества Мацумаэ, и борьба за выгодные позиции в торговле с японцами тоже послужила причиной их столкновений80.
      Японский ученый С. Такакура все же считает, что война туземцев во главе с Сякусяин была не междоусобной борьбой, а имела антияпонскую направленность, как до этого было выступление айнов во главе с вождем Хенауке в Сётанай в 1644 году (по данным С. Эмори - в 1643 году, также он указывает на крайнюю скудность оставшихся материалов об этом первом восстании айнов после создания княжества под новым именем - Мацумаэ)81. Этого мнения придерживается и С. Эмори, указавший на два основных условия, приведшие к мощной для того времени войне айнского народа против японской колонизации в Эдзо. Во-первых, образование и деятельность клана Мацумаэ способствовали значительным изменениям в худшую сторону в жизненных условиях айнов. Во-вторых, в самом айнском обществе до XVIII века появляются заметные признаки разложения родового строя, в результате чего выделились сильнейшие роды. В Эдзо появились крупные айнские объединения, которые сосредоточились в административных условных округах (акинайба тигё). Эти округа были созданы администрацией Мацумаэ и явились ядром антимацумаэского и антияпонского сопротивления82.
      Айны Сибэтяри находились в некотором отдалении от княжества Мацумаэ и были более независимыми и менее подверженными влиянию японцев, в то время как айны Хаэ располагались у устья реки Хидака и были в непосредственном контакте с кланом Мацумаэ, пытавшемся с их помощью оказать давление на вождей Сибэтяри, мешавшим японской колонизации в Эдзо83.
      В свою очередь вождь Онибиси безуспешно пытался вовлечь японцев в свое противоборство против Сякусяин. На самом деле, пишет Р. Сиддл, военные силы самого княжества были малы: даже в более поздние времена, как, например, в 1777 году, там было всего лишь 170 самураев и пеших воинов, а все население составляло около 26500 человек84. Естественно, можно судить, что в 1669 году их было значительно меньше.
      С другой стороны, как отмечает Окуяма Рё, междоусобная война между двумя племенами пагубно отражалась на торговле, поэтому княжество Мацумаэ, выступая в качестве посредника, безуспешно в течение 6 лет старалось примирить враждующие племена85. Межайнские распри могли навредить и охоте на соколов. Соколы для клана Мацумаэ представляли важный источник богатства.
      В 1648 году во время очередного пира вождей Камокутаин и Онибиси один из людей первого по имени Сякусяин (имя с айнского языка переводится как «справедливый айн»86) неизвестно по какой причине убил человека Онибиси. За это вождь племени Хаэ потребовал, по айнскому обычаю, цугунай (ценный подарок), но Сякусяин отказался выполнить это требование. Их взаимная вражда продолжалась в течение 6 лет и часто переходила в вооруженные нападения87.
      В 1653 году айны из союза Онибиси совершили налет на поселения в Сибэтяри и убили вождя Камокутаин. Княжество послало своих представителей к обеим сторонам для проведения переговоров о примирении, и те привезли с собой рис, сакэ и другие товары, должные способствовать умиротворению враждующих между собой айнов. В 1655 году у монастыря Фукуяма Онибиси и Сякусяин, ставший вождем после смерти Камокутаин, перед представителями княжества дали клятву о примирении.
      Д. Позднеев приводит описание вождей из японского источника: «Сагусаинъ 沙具沙允 иначе называемый Сюэсэнъ 秋扇 был начальникомъ восточнаго племени Сибуцяри 志毘茶利. Огромнаго телосложения и чрезвычайно сильный, он с легкостью поднимал несколько сот кинъ (фунтов). Влияние его было огромно. Его боялись и дальние и ближние Эзо. Сюнэнъ с самого начала имел план возстания и потому он построил в горах крепость. Из нея он смотрел вниз на протекавшую Сибуцяри-гава»88.
      В глазах японских властей он выглядит просто бунтовщиком, а не национальным вождем айнов, объединившим айнский народ против губительных последствий японской торговой колонизации Эдзо. Другая лестная оценка дается вождю Онибиси как человеку превосходных качеств, противостоявшему злодею. «Как раз в это время был некто Онибиси 鬼菱, глава в местности Хаи はい. Другое имя его было Онибэ 鬼部. Рост его был в 7 сяку89 и сила как у нескольких человек. Он обладал быстрыми движениями в несравнимой степени. По горам и долинам он передвигался и бегал с такою быстротою, что движения его можно было уподобить полету. Туземцы имеют у себя предание, что местность Хаи была именно тем пунктом, где проживал бежавший в Эзо Минамото Ёсицунэ. Поэтому, говоря о жителях данной местности, они выражаются: «хаикуру». (Куру значит на их языке все относящееся к высокопоставленному лицу). Онибиси также был рожден в этой стране и находился под японским влиянием. Он уже давно состоял в подчиненном отношении к Мацумаэскому клану. В поведении Сагусаин его всегда раздражали своеволие и необузданность последнего. Однажды Онибиси пришел в дом Сагусаин и узнал о злых планах его. Он подумал: если теперь же не убить Сагусаин, то он позднее поднимет возстание, вследствие чего для всех эзоских племен будет большой вред. Однако если я, думал Онибиси, находясь в столь близких местах, буду медлить и только тянуть время, это будет совершенною изменою верноподданническим чувствам»90.
      В записях «Фукуяма кюдзики» говорится, что в 1662 году вновь разгорелся нешуточный конфликт между двумя племенами в местности Хидака. По запискам клана Мацумаэ невозможно узнать подробности того инцидента, но можно кое-что узнать из исторических записей клана Хиросаки (Цугару иттоси) в главе Эдзо хоки сисай но кото - Дело о восстании в Эдзо: когда Сякусяин, поймав двух медвежат, спустился в низовье реки Сидзунай, то встретил Онибиси, и у них состоялась словесная ссора по поводу нарушений договоренностей по рыбным и охотничьим угодьям. Опять вспыхнул с новой силой раздор между двумя айнскими племенами91.
      Б. Уолкер в своей работе указывает более позднюю дату междоусобного раздора айнов. Мир в поселениях удерживался до 1666 года, после чего известный конфликт по поводу охотничьих и рыбных угодий появился вновь. В сообщении Мацумаэ Ясухиро, который вел войска против Сякусяин, отмечено, что причиной нового насилия явилось то, что айны Хаэ часто пересекали территорию Сибутяри и грабительски опустошали охотничьи и рыболовные угодья. Сверх того, напряженность усилилась, когда в 1666 году Онибиси попросил у Сякусяин медвежью клетку для ритуального убийства медведя, объясняя это тем, что его земля несчастлива - они не могут поймать ни одного медведя. Сякусяин игнорировал просьбу, чем привел Онибиси в ярость.
      Летом 1667 года айн из Хаэ (племянник Цукакопоси), также кровно связанный с Онибиси, поймал живого журавля, которого он надеялся продать. Он поймал журавля в районе реки Уракава, который Сякусяин считал сферой своего влияния. Разгневанный вождь пригласил этого человека в свою деревню, якобы выпить с ним сакэ, затем Ланринка, младший брат Сякусяин, убил несчастного гостя за то, что он был на земле Сибутяри без разрешения Сякусяин. Вскоре семья убитого потребовала у Онибиси наказать убийцу. Вначале вождь Хаэ согласился и подготовился вести военную экспедицию из 90 айнов Хаэ против Сякусяин, однако, по совету японского приятеля Бунсиро, главы прииска на реке Сибутяри, решил потребовать компенсации от Сякусяин в количестве 300 вещей. Но в конце концов он получил только 11, что, естественно, вызвало у Онибиси недовольство92.
      Таким образом, в центре этого спора был вопрос о размежевании охотничьих угодий между могущественными племенами туземного народа.
      Г. Синъя, говоря об основной причине междоусобной борьбы в южной части Эдзо, указывает на то, что вожди двух крупных айнских племен по-своему оценивали и воспринимали усиление японского влияния. Сякусяин всегда был настроен против разработок золота в верховьях реки Сибэтяри, так как промывание золотого песка в реке быстро разрушало естественные нерестилища лососевых рыб - основного источника питания аборигенов. К тому же климатические условия здесь были благоприятными для проникновения японцев: там было относительно тепло и мало снега. И это очень сильно беспокоило Сякусяин. И, вероятно, золотодобытчики, желавшие развернуть прииски по добыче золота в верховьях реки, решили использовать Онибиси, чтобы вытеснить Сякусяин. Все это продолжалось почти 20 лет, когда Сякусяин наконец решительно выступил против Онибиси - проводника японского влияния на айнской земле93.
      Можно определенно сказать, пишет Р. Сиддл, что японцы использовали Онибиси в борьбе с Сякусяин, и Онибиси стал жертвой этой политики. Ведь Онибиси тоже был влиятельной фигурой среди айнов западной части Сибэтяри. Р. Сиддл ссылается на исторические источники, указывающие, что именно недовольство грабительской торговлей японцев заставило Сякусяин задуматься о перемирии с Онибиси. Он посылал к нему своих гонцов с призывом объединиться в войне с княжеством Мацумаэ94.
      Сякусяин из своей крепости, стоящей на высоком берегу реки Сибэтяри, имел возможность наблюдать во всех подробностях деятельность золотодобытчиков в ее верховьях. Управляющий золотого прииска Бунсиро жил в доме, выстроенном на западном берегу Сибэтяри, прекрасно обозреваемый наблюдателями вождя Сякусяин. Последний должен был выполнить задание японских властей примирить Сякусяин и Онибиси, но, конечно, в интересах Мацумаэ. Сам он имел все основания опасаться, что межплеменные распри сократят его доходы с разработки золота на айнской земле. Для этого он решил использовать айнов Онибиси против Сякусяин, чтобы вытеснить аборигенов с их же земли95.
      20 апреля 1668 года Онибиси вместе со своими людьми отправился к Бунсиро. Видевший это из своей крепости, Сякусяин и несколько десятков его людей 21 апреля направились к дому Бунсиро, где должен был остановиться Онибиси, и окружили его. Испуганный Бунсиро выбежал из дома и стал кричать, что Онибиси явился советоваться о мирном решении споров между ними. Сякусяин этому не поверил, слишком много было таких переговоров, и Онибиси был убит96.
      После смерти Онибиси его люди продолжали враждебные действия с айнами Сибэтяри. Они неоднократно нападали на владения Сякусяин. Так, например, в 1669 году в конце июня они напали на усадьбу Сякусяин, сожгли ее и убили несколько человек97.
      Старшая сестра Онибиси, вышедшая замуж за Утомаса (его имя произносят еще как Утаф, Утоф)98 с долины реки Сару, решила, что ее муж заменит Онибиси в борьбе против Сякусяин. Она вернулась в Хаэ и отстроила заново крепость. Узнав об этом, Сякусяин посылает айнов Урагава в Хаэ с приказом разрушить крепость. Она сделала вторую попытку отстроиться, но погибла в сражении, и большинство ее людей разбежалось по горам.
      Оставшиеся сторонники Онибиси, вожди Тикунаси и Хароу, в декабре 1668 года отправились к князю Мацумаэ просить продуктов и оружия. В просьбе об оружии им было категорически отказано. Клан Мацумаэ выполнял строжайший запрет сёгуната о передаче или продаже огнестрельного оружия айнам. Они опасались, что им будет еще труднее противостоять айнам, вооруженным огнестрельным оружием99.
      В апреле 1669 года вождь айнов Сару Утомаса предпринял еще одну попытку получить от княжества Мацумаэ оружие. Власти Мацумаэ решили оставить Утомаса у себя, а его людей отправили в Сару и Сибэтяри с предложением примирения обеих сторон. Сякусяин понимал, что занимавшие нейтралитет власти Мацумаэ все же заинтересованы в усилении вражды среди айнов, ослаблявшей их, и согласился на примирение. Через некоторое время Утомаса умер от отравления в Мацумаэ. Может быть, власти Мацумаэ, опасавшиеся объединения айнских сил, и устроили провокацию с отравлением Утомаса? - задает вопрос Р. Синъя100. Другой японский автор - С. Эмори пишет, что Утомаса погиб во время извержения, когда возвращался из Мацумаэ101.
      Сякусяин немедленно воспользовался инцидентом с Утомаса и призвал всех айнов на острове Эдзо выступить против Мацумаэ и японцев. Он заявлял, что японцы хотят постепенно уничтожить айнский народ, чтобы свободно хозяйничать в их стране.
      Айны немедленно отозвались на этот призыв, и почти все вожди стали готовиться к штурму крепостей Мацумаэ и других японских поселений: от Сиранука на востоке и до Масикэ на западе. Следуя призыву Сякусяин, айнский народ почти одновременно поднялся на борьбу за изгнание японцев. Они напали почти на все торговые суда, бывшие в то время в Эдзо, разгромили их, убили членов команды и торговцев. Число сторонников Сякусяин насчитывало около 2 тысяч человек102. После многих лет противостояния друг другу айны Хаэ и Сару объединились и последовали за Сякусяин в антияпонской борьбе.
      В «Эдзо хооки» описывается, что после смерти Утомаса в 1669 году Сякусяин послал Тименха на запад, Уэнсируси - на восток встретиться с советом старейшин. Послание Сякусяин было простым: он объявлял, что представители клана Мацумаэ отравили Утомаса и что в дальнейшем они планируют убить всех айнов. Он призывал даже айнов Сахалина и южных Курил прибыть на Хоккайдо, выступить против Куннуи (золотой прииск японцев, находившийся на подступах к Мацумаэ) и захватить там провизию. Как объясняется в «Эдзо хооки», Сякусяин хотел создать единый фронт айнов против японцев и в свою очередь обещал союзникам те земли, которые они захотят, а также свободу от японцев103.
      Среди сторонников Сякусяин в борьбе против княжества Мацумаэ были и четверо японцев - охотников за соколами, состоявших в близких отношениях с его семьей. Об одном из них известна и другая версия, описанная Д. Позднеевым: «В этой местности имеются золотые прииски, и потому здесь происходило постоянное движение взад и вперед японцев; рудокопов здесь собиралось очень много. Среди них был некто по имени Сёодаюу 庄太夫, он происходил из округа Дэва 出羽 из местности Сэнхоку (仙北, женился на дочери Сюусэна и изменил свое имя на Риттооинъ 立頭允. Они обсуждали план об истреблении дома Мацумаэ и о том, чтобы подчинить себе все плавание коммерческих судов, приходящих сюда из всех провинций, и распоряжаться доходами всех Эзоских земель по своему усмотрению. Сёодаюу вовлек в это дело Сагусаин, и они желали поднять восстание»104. Японский ученый Сакураи Киёхико пишет, что тогда поговаривали о том, что они были христианами105. Такая догадка могла быть верной, так как в этот период проводились жесткие меры Токугавского сёгуната по полному искоренению христианства в Японии, многие его адепты были преданы жестокой казни. Н. Витсен в письмах иезуита Анджелиса находит: «В описании событий, происходивших в области религии в Японии в 1624 году, мы читаем, что некий священник проповедовал католическую веру в Мацумаэ, а другой священник по имени Якоб, португалец, около 1617 года перешел в Йесо. Он был первый, кто служил там обедню. (Вероятно, это Якоб Карвайлло (Karvaillo)»106.
      В июне 1669 года айнские отряды атаковали японцев в районе Сираой, на восточном побережье Эдзо. Меньше чем через месяц айны совершили нападение на непрошеных пришельцев недалеко от Ёити, на западном побережье. Они нападали на японцев, далеко проникших в их края, безжалостно убивали торговцев, охотников и золотоискателей. Оставшиеся в живых вадзин бежали в Мацумаэ. По данным записок «Цугару иттоси»: было убито японцев на тихоокеанском побережье в Сираой - 9, Хоробэцу - 23, Мицуиси - 10, Хороидзуми - 11, Токати - 20, Кусиро - 15, Сиранука - 13, то есть около 100 человек. На япономорском побережье: Исоя - 20, Сирикока - 30, Ёити - 43, Фурубира - 18, Отару - 7, Масикэ - 23 и других - всего около 240 человек. В других источниках зафиксировано меньшее количество - соответственно 120 и 153 человека. Айны разгромили на тихоокеанском побережье 11 судов, на побережье Японского моря - 8, по другим данным - около 30 судов107.

      Карта южной части Эдзо (Хоккайдо) в период войны айнов под руководством Сякусяин. 1669 год108
      «В том же году в 8-й лунъ (1669) из Мацумаэ в эти места прибыло свыше 30 казенных и купеческих судов для ведения торговли. По обычаю всех лет, когда они прибыли в Сибуцяри, то к ним немедленно же пришли подчиненные Сюусэна и на этот раз привели с собою особенно много эзосцев. Они обманно сказали: «В настоящем году улов лосося особенно хорош. Поэтому в отношении привезенных для торговли товаров мы дадим вам ту цену, какую вы только пожелаете». Затем приведенные подчиненными Сюусэн эзосцы взяли на плечи большую половину привезенных товаров и ушли. Экипажи судов, видя такое хорошее положение торговли, чрезвычайно обрадовались, но еще не понимали смысла всего происходившаго. И вот глубокою ночью, узнав о том, что весь экипаж судов спал, далекий от подозрений, несколько тысяч эзосцев произвели нападение на все 30 пришедших судов и убили с лишком 400 человек японцев. Их суда и товары они все разграбили. Из среды пришедших японцев только ничтожное число (пять человек) избежали смерти»109.
      Судя по тому, что 4 судна японцев благополучно вернулись после торговли в Соя и Рисири, только там айны не присоединились к освободительной войне Сякусяин. Вождь айнов Исикари Хаукасэ придерживался нейтралитета. Кстати, на этих двух территориях торговля была затруднительна, и японцев там появлялось мало, может, это и было причиной того, что айны не присоединились к восстанию110.
      Несмотря на то, что по тем временам расстояния между территориями участников войны были значительными и, казалось бы, связь могла быть затруднена, сторонники Сякусяин оказались умело организованными и до них быстро доходили все призывы и указы их лидера. Например, если провести линию через каждое селение из ставки Сякусяин в Сибэтяри до побережья Японского моря, до Ёити, видно, что расстояние составляло от 150 до 200 км. Айны пользовались различными средствами связи (дымом и огнями костров), которые передавали информацию от одной горы к другой. Сюда и доставлялись гонцами воззвания и обращения Сякусяин. Так, например, агенты Цугару писали, что вожди Ёити и Иванаи довольно подробно знали содержание обращения Сякусяин ко всем айнам с призывом начать освободительную войну111.
      Войска Сякусяин направились к княжеству Мацумаэ и 25 июля достигли Этомо (Муроран) - это почти в 10 днях пешим ходом до опорного пункта вадзин. Узнав об этом, большинство японцев, живших около замка Мацумаэ, спешно бежали в Хонсю. В тот период японское население составляло около 15 тысяч человек вместе с 80 вассалами княжества112.
      Мощное выступление айнов, невиданное по своим масштабам, всполошило не только княжество Мацумаэ, но и правительство Токугава. 25 июня власти княжества направляют сообщение о восстании айнов в Эдо (Токио), а также в княжество Хиросаки. Сообщение от Мацумаэ доставляется в Эдо 11 июля, а в Хиросаки - в конце июня. В Эдо чиновники находились в нерешительности, как передать сообщение о чрезвычайном происшествии в Эдзо сёгуну, и сообщили об этом только 13 июля. Опасались реакции правительства также и представители княжества Хиросаки, поэтому они передали свое сообщение в резиденцию Токугава, только когда убедились, что мацумаэсцы уже побывали там со своим докладом113.
      Но центральному правительству было трудно оказать им немедленную и непосредственную помощь, так как оно еще не сумело прийти в себя после подавления крестьянского мятежа (крестьян-христиан) в Симабара (1637-1638), потребовавшего огромных усилий и времени для ликвидации его последствий по всей стране. В этих условиях Токугавское правительство приказывает княжествам Цугару и Намбу (северо-восток Хонсю) направить свои войска к проливу Цугару (разделявшему острова Хонсю и Эдзо)114 и одновременно посылает в Куннуй на помощь Какидзаки Сакусаэмон 300 воинов. Правительство назначает главнокомандующим Мацумаэ Хатидзаэмон (Ясухиро) и приказывает ему отправиться в Эдзо. Таким образом, пишет С. Эмори, впервые центральное правительство принимает активное участие в делах Эдзо, в подавлении айнского сопротивления. Княжества Хиросаки, Мориока, Акита и Сэндай прислали в Мацумаэ огнестрельное оружие: от Хиросаки - 50 ружей, 5 тысяч пуль, порох, фитили, от Мориока - 50 ружей, от Акита - 100 ружей, Сэндай - 10 ружей115.
      В Куннуй отправляют отряд под командованием вассала княжества Какидзаки Куродо, который вместе с еще сотней рабочих прииска, то есть уже силами 500 с лишним человек, начинает строить земляные валы, ограду из бамбука в виде частокола и готовиться к отражению атаки айнов. Тем временем поступило вооруженное подкрепление с Мацумаэ Хатидзаэмон, и численность вооруженных японцев достигла одной тысячи человек116.
      По данным «Эдзо данхикки», численность войска Сякусяин составляла 2 тысячи человек. 4 августа войско клана Мацумаэ во главе с Хатидзаэмон объединенными силами начинает наступление. Силам Сякусяин было трудно противостоять армии с огнестрельным оружием, и они с большими потерями были вынуждены укрыться в горах. Вооружение айнов составляли охотничьи луки, копья с отравленными наконечниками и короткие ножи117. С. Такакура пишет, что в восстании участвовали совершенно не подготовленные к современной войне с применением огнестрельного оружия аборигены118.
      Обратимся к японскому источнику в книге Д. Позднеева: «Авангарды возмутившихся эдзосцев имели план поджечь поля, чтобы спалить затем и ограду, но осуществление его не удалось. Отступив, они перешли через реку Куннуй-гава и таким образом сражались. (Река эта маленькая, шириною только 5-6 кэнов119). Мацумаэское войско, построив в ряд свои огнестрельные орудия, стреляло в них. Все мятежники стреляли отравленными стрелами из луков, как градом, но так как наши войска были в доспехах, а рудокопы тоже под платьем носили брони, то стрелы их никому не наносили поранений. Число убитых нами мятежников нельзя было и сосчитать, так их было много. Бой начался в 6 часов утра и продолжался до 12 часов дня. Мятежники, не будучи в состоянии выдержать подобнаго напряжения, все убежали в горы»120.
      После боя у реки Куннуй айны Сякусяин, вооруженные только луками и копьями, продолжали сопротивляться. Но под дулами ружей они отступили. 21 августа основное войско Мацумаэ прибыло в Куннуй, и постепенно военное положение для айнов стало неблагоприятным. В этих условиях войско Сякусяин начинает отступать к своей крепости Сибэтяри. Войско же Мацумаэ погрузилось на судно, прибывшее в Камэда и, пройдя бухту Утиура, быстро продвинулось к Этомо. Здесь 628 человек разделились на 3 отряда и пошли к Пипоку, на подступах к крепости Сякусяин в Сибэтяри. Крепость Сякусяин в Сибэтяри находилась на обрывистом берегу высотой 70 метров. Можно сказать, что это было естественное укрепление, недоступное ружейному выстрелу121.
      С наступлением холодной и слякотной осени сложились неблагоприятные условия для борьбы войска Мацумаэ (японцев-южан) с восставшими туземцами. Да и положение Сякусяин становилось затруднительным из-за нехватки боеприпасов, к тому же проявлялись явные признаки колебания и неуверенности его союзников. Вместе с тем он видел трудности, испытываемые и войсками Мацумаэ. В создавшихся условиях он согласился на мирные переговоры. И, пишет Р. Сиддл, японцы, как обычно, коварно нарушили свое обещание122.
      23 октября после проведения переговоров японцы устроили пиршество в честь достигнутого мира, а потом вероломно напали на яростно сопротивлявшегося Сякусяин и его товарищей (14 человек) и убили123. Это событие описывается в японском источнике в презрительном тоне по отношению к Сякусяин и его сподвижникам. Но его мужество они не могли не отметить: «Сагусаин вскочил и, смотря сверкающими от гнева глазами, вскричал: «Гонза (т. е. Гонзаэмон) обманул меня. Поведение его подло». После этого высказанного упрека он спокойно сел на землю и был здесь умерщвлен»124.
      На следующий день войска Мацумаэ вошли в Сибэтяри, оставшееся без предводителей, захватили крепость Сякусяин, разрушили и сожгли ее. Так закончилась война айнов во главе с Сякусяин за свою независимость. Ему было тогда 64 года125.
      В этой войне не участвовали туземцы только одного или двух регионов. Таким образом, айнский народ почти на всей территории Эдзо поддерживал Сякусяин и участвовал в войне под его руководством. Можно сказать, что это был наивысший подъем народной борьбы против японского засилья и несправедливости, продолжавшихся почти 200 лет.
      Победа оказалась за японским государством в целом, а также и за кланом Мацумаэ. Айны были в неравных условиях: несмотря на численное превосходство, они оказались беспомощными со своими луками, стрелами и копьями против огнестрельного оружия. Японские власти очень строго следили, чтобы огнестрельное оружие не попало в руки айнов. Четверо японцев, которые боролись против Мацумаэ и пришли к айнам с ружьями, были приговорены к смертной казни. Одного японца специально привезли в Пипоку и устроили над ним публичную казнь огнем, чтобы другим было неповадно126.
      В период войны Сякусяин княжество Мацумаэ понесло значительные убытки от сокращения торговли в Эдзо. В обычный год на остров прибывало 300-400 торговцев, и даже до августа их было в Мацумаэ 140-150 человек. Теперь же их едва можно было насчитать 70-80 человек. Даже когда сопротивление айнов было подавлено, торговые суда почти не появлялись, так как была прервана торговля с туземцами. В княжестве накопился эдзоский товар: весенняя сельдь, осенняя морская капуста, моллюски, в то время как товаров из Японии было мало. Даже княжеские суда два года подряд не отправлялись с товаром для обмена в Эдзо. Само княжеское семейство было вынуждено питаться кашей из чумизы, смешанной с засушенной морской капустой. Конечно, от прекращения торговли потерпели и айны. Они страдали из-за отсутствия риса127.
      Княжество Мацумаэ после этого восстания расположило войска почти во всех районах по побережью Японского моря до мыса Соя, а туземных вождей заставило принять клятву-договор о верности и послушании.
      Тем самым продолжалось притеснение айнов на их землях, расширялась японская экспансия на север Хоккайдо. Все же японское правительство извлекло уроки из событий 1669 года. В договоре с айнскими вождями теперь были более или менее четко указаны условия торговли с туземцами. Так, например, 1 мешок риса (7-8 сё) оценивался в 5 меховых шкурок, 5 связок (100 штук) сушеной рыбы128.
      Вместе с тем основные положения этого договора предусматривали безусловное подчинение айнов власти как чиновников Мацумаэ и Токугавского сёгуната, так и любых японцев-колонизаторов, приходящих на земли аборигенного народа Эдзо.
      Основные положения договора-клятвы айнских вождей, данных японским властям Мацумаэ после поражения в войне 1669 года129
      1. Все распоряжения князя Мацумаэ, вне зависимости от их содержания, будут контролироваться до их полного выполнения нами (айнскими вождями), нашими родными, независимо от того, мужчина это или женщина.
      2. Если снова будет замышляться бунт, то о заговорщиках необходимо сообщать немедленно, чтобы незамедлительно были посланы войска для подавления бунтовщиков.
      3. Нельзя причинять никакого вреда любому сямо (японцу), который бы путешествовал по стране (Эдзо) по поручению князя. Любой сямо должен быть принят радушно, обеспечен продуктами, если бы даже он путешествовал по своим частным делам.
      4. Запрещено причинять вред угодьям орлов или золотодобывающим шахтам.
      5. Как будет приказано князем, мы обещаем иметь приемлемые и мирные отношения с торговыми судами. Покупка чего-либо из других стран запрещена, так же как и продажа своих товаров там. Тот, кто привезет кожу и сушеную лосось из других стран с намерением продать их здесь, будет наказан.
      6. По правилам торговли будут обмениваться 5 шкурок или 1 связка сушеного лосося за один мешок риса. Подарки, табак и металлоизделия будут оцениваться в зависимости от цен на рис. Если товаров будет в изобилии, то цены на шкурки и сушеную рыбу будут ниже.
      7. Нельзя причинять вред посланцам князя, пешим или конным. Необходимо за¬готавливать корм для собак, развозящих по стране чиновников.
      Этим договором японское правительство стремилось устранить все угрозы со стороны Эдзо, постепенно подчиняя коренных жителей и западных районов. Так, например, после 1685 года вождь западного Эдзо выплачивал ежегодную контрибуцию Мацумаэ. Айны, живущие от Уракава на восточном побережье и до Машикэ на западном побережье, поклялись, что будут торговать в пользу Мацумаэ, работать на посланцев князя и давать мясо для собак торговцев. В июле того же года айны Кусиро, Аккеси, Носаппу и Токати, которые не принимали участия в восстании, пришли в Куннуи и обещали мир, к ним присоединились айны северной части Масукэ, которые пришли в Ёити на следующий год. Таким образом в целом аборигенный народ Эдзо к концу XVII века оказался под властью Мацумаэ, все больше вмешивавшемся в их жизнь.
      Примечательно, что в восстании участвовали именно те, кто хотя бы один раз имел контакт с японцами, а те айны, которые жили в глубинке, не присоединились, а заключили позднее свои собственные мирные договоры с Мацумаэ, чтобы избежать репрессий со стороны японцев. Таким образом, война айнов под руководством Сякусяин была направлена против нашествия, контроля и разрушения народа японским торговым капиталом.
      Но в конце концов аборигены силой были поставлены в худшее положение, политическое и экономическое давление на них увеличивалось. После поражения Сякусяин эксплуатация природных ресурсов, основных источников поддержания жизни айнского общества, усиливается. Бесконтрольное проникновение японских купцов и рыбопромышленников из Эдо, Осака и других городов центральной Японии становится все более интенсивным. Это окончательно разрушило айнскую торговлю с ее древними связями в дальневосточном регионе. Японский торговый капитал уже принимал прямое участие не только в торговле, но и в добыче рыбы, морепродуктов и других природных богатств Эдзо. Рассчитываясь с княжеством Мацумаэ фиксированным налогом, японцы могли безгранично хозяйничать на землях айнов в созданных системах торгово-предпринимательских пунктов - басё.
      Напряженность в Эдзо сохранялась и после убийства Сякусяин, и только неоднократные карательные походы (в 1670 году к айнам Ёити, в 1671 году в Сираой, в 1672 году в Куннуй) позволили властям Мацумаэ восстановить несправедливую для туземцев, но очень прибыльную для японцев торговлю. Очаги айнского сопротивления переместились далеко на север и не гасли еще несколько лет. В конце концов даже такие гордые вожди, как Хаукасэ из Исикари, были вынуждены подчиниться Мацумаэ130.
      Война Сякусяин служит определенным рубежом в истории завоевания Эдзо. Сякусяин был харизматической личностью, объединившей разрозненные айнские племена в борьбе против японской угрозы с юга. На это и Эдо ответил объединением военных сил на северо-востоке страны, назначив своих военачальников в Мацумаэ. Этим подчеркивалась важность тех границ для защиты государства.
      Несправедливая торговля Мацумаэ и другие раздражающие айнов действия японцев явились причиной возникновения конфликта под руководством Сякусяин. В то же время они обеспечили условия поражения коренного народа. Могущественные вожди были порождены торговлей с японцами, они даже украшали себя, возвеличивая свое политическое могущество, теми товарами, к которым они имели доступ в местах торговли. И конфликт между племенами Хаэ и Сибутяри имел в корне борьбу за преобладание в охотничьих угодьях, в торговле и другом. Все это возвышало их роль в политическом и сакральном, а также экономическом значении. В середине XVII века торговля стала для айнского общества погребальным звоном, делает вывод Б. Уолкер131.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ее отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1. С. 92.
      2. Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960. P. 26.
      3. Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu «Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite». Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      4. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26.
      5. Sakurai Kiyohiko Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. P. 119.
      6. Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3. С. 253–254.
      7. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      8. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 25.
      9. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 90–91.
      10. Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Op. cit. P. 245.
      11. Takakura Sin’ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      12. Walker, Brett L. Op. cit. P. 51.
      13. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      14. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72.
      15. Позднеев Д. Указ. соч. С. 72–73.
      16. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 31.
      17. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      18. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 1. С. 61.
      19. Позднеев Д. Указ. соч. С. 142; Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      20. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      21. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Указ. соч. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91–92.
      22. Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. P. 18.
      23. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 53–54.
      24. Сямо ти – земля японцев; сямо, сисаму на айнском языке означало сосед, так называли они японцев.
      25. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      26. Howell, David. Op. cit. P. 98.
      27. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26–27.
      28. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 93.
      29. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      30. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, 2000. Р. 51.
      31. Siddle, Richard. Race… Op. cit. P. 32.
      32. Takakura Sin`ichiro. Op. cit.
      33. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. Р. 107.
      34. Позднеев Д. Указ. соч. С. 132.
      35. Omori Kosyo. Op. cit. P. 8.
      36. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119.
      37. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 94.
      38. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 30.
      39. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 54.
      40. Ibid. P. 54–56.
      41. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 119. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      42. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      43. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 25.
      44. Позднеев Д. Указ. соч. С. 133.
      45. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      46. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 91.
      47. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      48. Ibid. P. 55–56.
      49. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 31.
      50. Позднеев Д. Указ. соч. С. 134.
      51. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28; Ibid. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      52. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28.
      53. Ibid.
      54. Ibid. P. 26.
      55. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 28, 31.
      56. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 26; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189–190.
      57. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 120.
      58. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      59. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 96.
      60. Emori Susumu. Hokkaido kinseisi… Op. cit. P. 201.
      61. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 95.
      62. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 96.
      63. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 121.
      64. Ibid. P. 120.
      65. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Op. cit. P. 96.
      66. Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М., 1992. С. 50.
      67. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 191.
      68. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 55.
      69. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 86–87.
      70. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      71. Walker, Brett L. Op. cit. P. 61.
      72. Ibid. P. 61.
      73. Ibid. P. 51.
      74. Ibid. P. 51.
      75. Walker, Brett L. Op. cit. P. 52.
      76. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      77. Walker, Brett L. Op. cit. P. 50.
      78. Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, 2002. P. 9.
      79. Ibid. P. 10.
      80. Walker, Brett L. Op. cit. P. 48–49.
      81. Takakura Sin`ichiro. Op. cit. P. 29; Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 180.
      82. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 189.
      83. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      84. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      85. Okuyama Ryo. Op. cit. P. 65–67.
      86. Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, 1971. Песни Сякусяин. P. 161.
      87. Ibid. P. 98.
      88. Позднеев Д. Указ. соч. T. 2. С. 94.
      89. Сяку – 30,3 см.
      90. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94–95.
      91. Omori Kosyo. Op. cit. P. 186.
      92. Walker, Brett L. Op. cit. P. 55.
      93. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      94. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      95. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 98.
      96. Ibid.
      97. Ibid. P. 99.
      98. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 186.
      99. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 100.
      100. Ibid. P. 101.
      101. Emori Susumu. Ainu no rekishi... Op. cit. P. 186.
      102. Ibid. P. 186–188.
      103. Walker, Brett L. Op. cit. P. 62.
      104. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 94.
      105. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 123.
      106. Т. де Грааф, Б. Наарден. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4. С. 41.
      107. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 96
      108. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 185.
      109. Там же. С. 96.
      110. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 102–103.
      111. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      112. Ibid.
      113. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      114. Siddle, Richard. Op. cit. P. 34.
      115. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      116. Emori Susumu. Ainu no rekishi… Op. cit. P. 192–193; Omori Kosyo. Op. cit. P. 192–193.
      117. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 104.
      118. Takakura Shin’ichiro. Op. cit. P. 29.
      119. Кэн – 1,81 м.
      120. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 97.
      121. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 105.
      122. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      123. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      124. Позднеев Д. Указ. соч. Т. 2. С. 101.
      125. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 106.
      126. Ibid. P. 107.
      127. Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, 2000. Р. 87–88.
      128. Shin’ya Gyo. Op. cit. P. 107.
      129. Sakurai Kiyohiko. Op. cit. P. 125.
      130. Siddle, Richard. Op. cit. P. 35.
      131. Walker, Brett L. Op. cit. P. 71.
      ЛИТЕРАТУРА
      Арутюнов С. А., Щебеньков В. Г. Древнейший народ Японии. Судьбы племени айнов. М.,1992.
      Грааф, де, Т., Наарден Б. Описание нивхов и айнов и территорий их проживания в ХVII веке по книге Н. Витсена «Северная и Восточная Тартария» // Краеведческий бюллетень. 2005. № 4.
      Зибольд Ф. Путешествие по Японии, или Описание японской империи в физическом, географическом и историческом отношениях. Перевод В. М. Строева. В 3-х т. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1854. Т. 3.
      Позднеев Д. Материалы по истории Северной Японии и ея отношений к материку Азии и России. Иокогама, 1909. Т. 1.
      Siddle, Richard. Race, Resistance and the Ainu of Japan. London and New York, Sheffield Centre for Japanese Studies / Routledge Series, 1996.
      Takakura Sin’ichiro. The Ainu of Northern Japan. Philadelphia, April, 1960.
      Walker, Brett L. The Conquest of Ainu Lands. Ecology and Culture in Japanese Expansion, 1590–1800. University of California Press, Berkeley, Los Angeles, London, 2001.
      Emori Susumu. Ainu minzoku no rekishi. Tokyo, Sofukan, 2007. 639+36 р. 榎森進。アイヌ民族の歴史。東京、草風館. История айнского народа.
      Emori Susumu. Hokkaido kinseisi no kenkyu. Sapporo, 1997. 521 р. 榎森進。北海道近世史の研究。幕藩体制と蝦夷地・札幌、北海道出版企画センター、Исследования новой истории Хоккайдо.
      Emori Susumu. Ainu no rekishi to Bunka 2. Tohoku gakuin daigaku bungakubu kyoiku. Sendai, Sonobe, 2004. 254 р. 榎森進。アイヌの歴史と文化 2。東北学院大学文学部教授。仙台、株式会社ソノベ、Айнская история и культура.
      Matsumae no rekishi monogatari. Matsumae, Matsumae no syoshi o saguru kai, 1998. 18 р. 松前の歴史物語。松前の書誌を探る会。Рассказы об истории Мацумаэ.
      Okuyama Ryo. Ainu suibosi. Sapporo, Miyama syobo, 1979. 276 p. 奥山亮。アイヌ衰亡史。 札幌、みやま書房。История айнского общества и его разрушение.
      Omori Kosyo. Syakusyain senki. Tokyo, Jinbun butsu oraisya, 2002. 321 р. 大森光章。シャクシャイン戦記。東京、新人物往来者 Записки о войне Сякусяин.
      Sakurai Kiyohiko. Ainu hisi. Tokyo, Kadokawa shyoten, 1967. 220 p. 桜井清彦。アイヌ秘史。東京、角川書店 Скрытая история айнов.
      Shin’ya Gyo. Ainu minzoku teikoshi. Tokyo, San’ichi syobo, 1977. 320 р. 新谷行。アイヌ民族抵抗史。東京、三一書房 История сопротивления айнов.
      Sin’ya Gyo. Syakusyain no uta. Tokyo, Aoumi syuppan, 1971. 161 р. Песни Сякусяин.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato, Funatsu Isao, Sekiguchi Akira. Hokkaido no rekishi. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 332+44 р. 田端宏、桑原真人、船津功、関口明。北海道の歴史。東京、山川出版社、История Хоккайдо.
      Tabata Hiroshi, Kuwabara Masato. Ainu minzoku no rekishi to bunka. Tokyo, Yamakawa suppansya, 2000. 147 р. 田端宏、桑原真人。アイヌ民族の歴史と文化。教育指導の手引。東京、山川出版社 История и культура айнского народа.
      Tabata Hiroshi. Basyo ukeoisei to ainu. Sapporo simposiumu “Kita kara no Nippon shi. Kinsei Ezoti shi no kotiku o mezashite”. Sapporo, Hokkaido syuppankiga senta, 1998. P. 81.
      Howell David L. The Ainu and the Early Modern Japanese State, 1600–1868. Р. 96–101 // Ainu. Spirit of a Northern People. Edited by William W. Fitzhugh and Chisato O. Dubreuil. Arctic Studies Center National Museum of Natural History Smithsonian Institution in association with University of Washington Press. Los Angeles, Perpetua Press, 1999.
    • Сацкий А. Г. Фёдор Фёдорович Ушаков
      Автор: Saygo
      Сацкий А. Г. Фёдор Фёдорович Ушаков // Вопросы истории. — 2002 — № 3. — С. 51—78.
      Ни один из российских адмиралов не удостоился столь широкой известности и внимания историков, как Федор Федорович Ушаков. Его жизнь и боевая служба оказались теснейшим образом связаны с важнейшими политическими событиями в жизни России конца XVIII века: русско-турецкими войнами, созданием Черноморского Флота, освобождением захваченных наполеоновской Францией Ионических островов. Флотоводец, не проигравший ни одного сражения, умелый организатор флотской службы, новатор тактики морских битв, Ушаков, оказавшись в период Ионической кампании в центре сложнейшего переплетения европейской политики, поднялся до уровня государственного политического деятеля, показав себя истинным патриотом России. Жизненный путь Ушакова (1744-1817) интересен уже тем, что в эпоху всеобщего протекционизма он достиг вершины своих успехов только упорным трудом, личным мужеством, флотоводческим талантом, беззаветным служением Родине.
      Ушаков не оставил после себя ни мемуаров, ни дневников, ни записок. Не имел он и родовитых приятелей, в чьих семейных архивах могли бы сохраниться его письма или другие документы личного характера. Однако адмирал оставил обширную служебную переписку: рапорты вышестоящему начальству, приказы по эскадре, распоряжения подчиненным и т. п. И нам остается судить о жизни и личности этого знаменитого флотоводца и человека преимущественно по сухим казенным бумагам.
      В один из последних дней мая 1766 г. к борту пинка "Наргин", стоявшего на кронштадтском рейде в ожидании попутного ветра, подошла шлюпка, доставившая нескольких воспитанников Морского кадетского корпуса. Одним из них был 22-летний Федор Ушаков. В списке из 58 выпускников корпуса 1766 г., произведенных в мичманы указом Адмиралтейств-коллегий, его фамилия стояла четвертой. Место в списке зависело от успехов в учебе и определяло очередность при производстве в следующий чин и назначении на должность1.
      Путь пинка, на который свежеиспеченные мичманы были определены вахтенными офицерами, лежал в Архангельск, куда следовало доставить различные материалы и припасы для строящихся там кораблей. В полдень 29 мая "Наргин" снялся с якоря. Погода не благоприятствовала плаванию: только 12 августа судно вошло в Северную Двину. Приближающаяся осень с тяжелыми штормами не позволяла надеяться на успешное обратное плавание, и "Наргин" остался в Архангельске. Судно разоружили, а команда сошла на берег и поселилась на частных квартирах в Соломбале. После весеннего ледохода началась подготовка к обратному плаванию. Пинк загрузили алебастром, смолой, негодным железом и старой парусиной. На борт приняли пятимесячный запас провианта; убрали в трюм якоря, канаты, закрыли и законопатили пушечные порты, забили люки. Наконец, 19 июня "Наргин" поставил паруса и лег курсом на горло Белого моря. Рейс проходил при слабых, но попутных ветрах. На несколько дней пинк задержался у Копенгагена: возили с берега шлюпками питьевую воду в бочках. У борта кружили лодки с торговцами: кто имел деньги, покупали сахар, бамбуковые трости, хлопчатые платки и чулки - все это в Петербурге стоило втрое дороже.

      Пока "Наргин" находился в плавании, Адмиралтейская коллегия перевела Ушакова в числе десяти мичманов выпуска 1766 г. из корабельного в гребной флот, где ощущался некомплект офицеров. Эта мера носила формальный характер и не означала, что переведенные офицеры в дальнейшем будут служить только на судах галерного флота. Действительно, кампанию 1768 г. Ушаков провел на линейном корабле "Три иерарха", которым командовал С. К. Грейг. Служба, хотя и короткая, в качестве помощника вахтенного офицера на одном из лучших кораблей флота под началом такого опытного и знающего моряка, как Грейг, явилась хорошей школой для молодого офицера.
      И все же перевод в галерный флот сыграл важную роль в жизни Ушакова. Осенью 1768 г. началась давно назревавшая война с Турцией. Для содействия сухопутным войскам в проведении операций в прибрежной зоне Азовского моря правительство решило создать флотилию парусно-гребных судов. Их постройку предполагалось произвести на старых донских верфях. Поскольку типы судов, задачи и район их действия соответствовали специфике гребного флота, то и для укомплектования Донской флотилии коллегия решила использовать в первую очередь личный состав галерного флота. Получил приказ явиться в формируемую для отправки на Дон команду и Ушаков. В середине января 1769 г., получив в подчинение, как и другие младшие офицеры, группу нижних чинов, он на ямских подводах отправился через Москву в Воронеж2.
      Прибывающие на Дон команды тут же приступали к исправлению и достройке пяти прамов - плавучих батарей, стоявших на берегу в Павловске еще с русско-турецкой войны 1735-1739 годов. Работы велись день и ночь, чтобы успеть спустить их на воду и сплавить с весенним половодьем к Азову. Первый из прамов пошел вниз по реке 8 мая, второй - на следующий день, 15 мая - третий. Следующие два, на одном из которых находился Ушаков, отправились в путь 17 мая. Двухдневная задержка оказалась для них роковой: уровень воды стремительно падал, и к 5 июля оба прама окончательно застряли среди мелей, не пройдя и 90 верст от Павловска. К концу лета 1769 г. выяснилось, что трех прамов, сумевших дойти до Азова, достаточно для защиты устья Дона. Командующей флотилией контр-адмирал А. Н. Сенявин приказал отвести, при первой возможности, застрявшие прамы в Новопавловск и там их оставить.
      Тем временем в Петербурге и Кронштадте шла энергичная подготовка к походу первой из отправляемых в Средиземное море балтийских эскадр. Екатерина II подписала указ с распоряжением "сделать скорее произвождение, дабы перемещая офицеров не было бы остановки адмиралу Спиридову". Коллегия, "разсмотрев ведомости и послужные списки с аттестатами" срочно провела производство группы офицеров в следующие чины. В этих ведомостях значился и мичман Ушаков, один из немногих выпускников корпуса 1766 г., произведенный 30 июля в лейтенанты3.
      Зимовавшие на Дону прамы "Троил" и "Гектор", - последним командовал Ушаков, - в середине июня 1769 г. добрались до Новопавловска. Сдав судно в порту, Ушаков с большей частью команды прибыл осенью в Таганрог. Прошла еще одна зима. С приближением весны приступили к комплектованию команд для первых двух строящихся в Новохоперске 32-пушечных фрегатов. По мере готовности, партии служителей с офицерами отправлялись на верфь, чтобы успеть сплавить фрегаты с большой водой к устью Дона. С верфи, собственно, отправлялись недостроенные пустые корпуса, что делалось для уменьшения их осадки, в сопровождении каравана барж, лодок и других мелких грузовых судов, везших лес, железо и другие необходимые для достройки фрегатов в Таганроге материалы. Ушаков со своей партией добрался пешим ходом до Новохоперска в три недели. Матросов определили на фрегаты, а Ушакову поручили доставку из Новопавловска на транспортных судах фрегатских канатов и такелажа. Из-за низкого уровня воды растянувшийся по реке караван не успел в летнюю навигацию 1771 г. дойти до Ростова и застрял на зимовку. Льды повредили обшивку некоторых судов, и они начали тонуть. Ушаков отправил их грузы на наемных подводах. Оценивая усилия, предпринятые для своевременной доставки грузов, вице-президент Адмиралтейств-коллегий И. Г. Чернышев писал в марте 1772 г. капитану над Таганрогским портом: "За всем тем коллегия за доброе ваше распоряжение в доставлении тех припасов, как и лейтенанту Ушакову за усердие и исправность, изъясняет свое удовольствие и представляет иметь себе в памяти"4.
      В кампанию 1772 г. Ушаков получил в командование свое первое, хотя и небольшое, но настоящее военное судно - палубный бот "Курьер". В сентябре он отправился из Таганрога к крейсирующему у южных берегов Крыма отряду судов Азовской флотилии. По возвращении отряда в середине октября в Керчь, бот был поставлен на стражу у входа в Керченский пролив. Почти всю следующую кампанию 1773 г. Ушаков продолжал командовать "Курьером". В течение лета бот плавал в Таганрог, Феодосию, крейсировал у южного берега Крымского полуострова. В конце сентября бот пришел к Балаклаву, где находилась часть Азовской флотилии, в том числе и три корабля "новоизобретенного" типа. Два из них имели такие течи, что стояли, опершись килями на отмель, третий - "Модон" - находился в лучшем состоянии, хотя также требовал серьезного ремонта. Чтобы экипажи этих судов "не оставались в праздности" Сенявин решил отправить их в Таганрог, исправив для этого "Модон". Зная усердие и исполнительность Ушакова, Сенявин назначил его командиром "Модона"5. Дважды корабль пытался выйти в море, но оба раза Ушаков вынужден был возвращаться в гавань: первый раз - из-за крепких встречных ветров, второй - по причине сильной течи корпуса. В результате, "Модон" остался на зимовку в Балаклаве.
      1774 год принес обострение военной обстановки в Крыму. Высадившийся турецкий десант при поддержке местных татар, вероятно, захватил бы Балаклаву, если бы не решающие успехи русских войск на Дунае, приведшие к заключению 10 июля мира с Оттоманской Портой. Война была закончена. Многие офицеры и служители флотилии оказались не у дел. Ушаков не был включен в список "Азовской флотилии штаб- и обер-офицеров" на 1775 г. и подлежал к отправке в Петербург. Служба на Балтике в "регулярном" флоте на крупных кораблях являлась более престижной и давала больше шансов на продвижение по служебной лестнице. Так что перевод Ушакова можно расценить как своеобразное поощрение за его более чем шестилетнюю добросовестную и инициативную службу. Подобным образом можно было бы расценить и факт производства Ф.Ушакова в августе 1775 г. в капитан-лейтенанты. Но, скорее всего, это следует считать нормой, поскольку он отслужил в лейтенантском чине более пяти лет.
      Кючук-Кайнарджийский мирный договор принес России право иметь военный флот на Черном море6. Однако в начале 1776 г. в правительственных кругах еще только обсуждался вопрос о выборе места для создания верфи под постройку кораблей для будущего черноморского флота. Поэтому было решено попытаться провести в Черное море несколько балтийских фрегатов под видом купеческих судов. На трех фрегатах оставили только по восемь пушек, остальные опустили в трюм и зарыли в песок.
      Орудийные порты забили и закрасили, численность экипажей сократили вдвое, приведя их в норму, принятую для торговых судов. Уменьшенный соответственно запас продовольствия, воды, дров, амуниции позволил принять на борт товары традиционного российского экспорта - кожи, железо, воск, парусные полотна и лен. Флагманом отряда назначили командира эскортного фрегата "Северный Орел" Т. Г. Козлянинова. Команды подбирались с особым тщанием: третью часть экипажей составляли матросы, служившие в прошедшую войну на российских эскадрах в Средиземном море. Офицеры отбирались из добровольцев, также служивших в последнюю войну в Архипелаге и знавших иностранные языки. В Ливорно к отряду Козлянинова должны были присоединиться еще два небольших фрегата- "Св. Павел" и "Констанция", оставшиеся там после ухода российского флота из Средиземного моря. Эти суда имели малочисленные экипажи, состоявшие преимущественно из греков-волонтеров российской службы. Присутствие греков, в основном подданных Порты, могло вызвать нежелательные осложнения при переговорах с Турцией о пропуске фрегатов в Черное море. Поэтому решено было укомплектовать экипажи ливорнских фрегатов русскими матросами и офицерами. 3 июня, когда суда уже стояли на кронштадском рейде, коллегия постановила: "По некоторым обстоятельствам на отправляющихся в дальний вояж 4 фрегатах командировать еще капитан-лейтенанта Федора Ушакова"7, который должен был принять в командование один из ливорнских фрегатов.
      Плавание отряда фрегатов с пятидневной остановкой в Копенгагене и двухнедельной стоянкой у острова Минорка получилось довольно длительным- только 10 сентября 1776 г. суда пришли в Ливорно. Здесь Ушаков получил ордер Козлянинова о назначении его командиром "Св. Павла". Вскоре новый командир с экипажем перебрались на свой фрегат и сразу же приступили к работам по приданию ему облика транспортного судна. К середине ноября фрегат был загружен и готов к выходу в море. В трюме "Св. Павла", кроме тщательно спрятанных пушек, находилось 20 тыс. штук жженого кирпича, 40 бочек серы, свинец в слитках, бочонки с дробью.
      Тяжелые зимние штормы задержали отряд в пути - лишь в середине января 1777 г. фрегаты достигли острова Тенедос у входа в Дарданеллы. Здесь Козлянинова дожидалась депеша от российского посланника в Порте А. С. Стахиева с уведомлением о согласии турецких властей "купецкие фрегаты в Константинополь пропустить". Дальше коммерческие фрегаты пошли сами: "Северный Орел", будучи под военным флагом, не имел права входить в проливы.
      По приходу на константинопольский рейд на суда явились турецкие таможенные чиновники. Длинными железными прутами они пронзали песчаный балласт в поисках спрятанных там пушек. Но, "хотя действительно по звуку ударения железа о железо, могли оные ощупать, однако ж звук подаренного им золота заглушил сей звук железа и принудил написать, что ничего не нашли"8. Пребывание российских судов в столице еще недавно враждебной страны проходило, в общем, без осложнений, если не считать ходившие поначалу слухи о намерении турок захватить российские суда и побеги матросов. Не обошла эта неприятность и "Св. Павла", с которого после постановки его к причалу пропали три человека. Из посольства сообщили, что матросы приняли магометанство и передали на судно свое обмундирование, возвращенное турками.
      В конце марта "Св. Павел", закончив разгрузку, перешел на рейд. Началось долгое и неопределенное ожидание результатов переговоров Стахиева о пропуске пяти фрегатов в Черное море. Турки еще задолго до прихода российских судов были осведомлены об их истинной миссии. Более полугода провели фрегаты в Константинополе, но разрешения на проход через Босфор так и не получили. В конце сентября 1777 г. пришел рескрипт Екатерины II о возвращении эскадры на Балтику.
      Фрегаты собрались у острова Тенедос, где готовились к обратному плаванию. Из трюмов поднимали пушки, устанавливали их на свои места.
      Пустые орудийные палубы принимали привычный военному глазу вид. В конце декабря эскадра покинула Архипелаг, направляясь в Ливорно, где ее должны были ожидать дальнейшие инструкции. Однако там их не было, и Козлянинов решил ждать их до конца марта, занимаясь тем временем ремонтом своих судов.
      Между тем, возникли непредвиденные обстоятельства, приведшие, в общем, к годичной задержке эскадры в средиземноморских водах. Во время визита вежливости к тосканскому герцогу Леопольду Козлянинов познакомился с марокканским посланником. Последнего сопровождала свита и около сотни освобожденных из итальянского плена марокканцев, которых следовало доставить на родину. Леопольд уговорил Козлянинова "подбросить" марокканцев по пути на Балтику в Танжер. Разместив нежданных пассажиров на двух уже отремонтированных фрегатах, командующий отправил их вперед, приказав капитанам после высадки гостей ожидать его в Гибралтаре. Не дождавшись в оговоренный срок Козлянинова, задержанного исправлением судов, фрегаты вернулись в Ливорно, разминувшись в пути с основным отрядом. Когда эскадра собралась, наконец, в Гибралтаре, кончилось лето. Из-за спешки в ремонте фрегаты снова стали течь, и военный совет капитанов постановил вернуться в Ливорно. Окончательно эскадра оставила этот гостеприимный порт только в середине марта 1779 г., чтобы 13 мая, спустя почти три года после ухода, вновь бросить якорь у бастионов Кронштадта9.
      Офицеров, вернувшихся из длительного плавания, коллегия для смены рода их деятельности и отдыха от монотонности корабельной службы зачастую использовала при выполнении береговых поручений. В соответствии с этой практикой, в конце зимы 1780 г. Ушаков был направлен руководить проводкой в Петербург зазимовавшего в Твери каравана из 34 барок с корабельным лесом. Прибыв на место, Ушаков первым делом распорядился "для сохранения казенного интереса" опорожнить семь барок, догрузив остальные суда. Подрядчики, терявшие на каждой барке по 30 руб., протестовали против действий Ушакова и задерживали отход каравана. Времени же терять было нельзя ни дня: даже при самых благоприятных обстоятельствах барки, вышедшие из Вышнего Волочка ранней весной, прибывали в Петербург лишь в конце лета10. А ведь от Твери, где находился караван, до Волочка следовало пройти еще 177 верст на конной тяге. Для скорейшей отправки каравана Ушакову пришлось самому нанимать за казенный счет лоцманов, коноводов с лошадьми. Не зная, как выйти из конфликта с подрядчиками, требовавшими оплату в соответствии с контрактом за все 34 барки, Ушаков обратился в коллегию за инструкциями. Видимо, на этот раз служебное рвение Ушакова оказалось чрезмерным, поскольку коллегия определила: "Расчет произвести по договору за 34 барки, о чем Ушакову послать указ".
      По прибытии в Петербург этой крупной партии леса коллегия назначила ревизию скопившейся на адмиралтейских складах древесины, организовав для этого комиссию. Среди прочих в ее состав включили однокашника Ушакова П. И. Шишкина. Срок работы комиссии назначался в полтора месяца, в связи с чем коллегия распорядилась: "А как капитан-лейтенант Шишкин находится на придворных яхтах, то на его место определить флота капитан-лейтенанта Федора Ушакова". 12 августа Ушаков принял от Шишкина стоявшие у набережной Зимнего дворца суда придворной флотилии. Императрица и двор находились в Царском Селе, и флотилия стояла без дела. С приближением осени надобность в яхтах и вовсе отпала. В сентябре Ушаков получил приказ перейти в распоряжение коллегии, которая предписала: "Яхты ввесть в галерную гавань и разоружить, и как командиров, так и протчих офицеров и нижних чинов служителей определить в прежние команды". Исполнительный и добросовестный офицер Ушаков и за этот короткий срок успел проявить себя с лучшей стороны, заслужив письменную "похвалу" генерал-адъютанта князя А. М. Голицына за то, что "отправлял положенную на него должность со всею исправностью и подчиненных держал в дисциплине".
      По сдаче придворных судов, коллегия наметила отправить Ушакова, как это часто практиковалось, своим представителем на заготовку корабельного леса в одну из внутренних губерний. Узнав о намерении коллегии, Ушаков обратился непосредственно к графу И. Г. Чернышеву с просьбой об отмене его посылки и назначении на корабль. В ответном письме от 11 ноября 1780 г. вице-президент писал Ушакову: "Коллегия, найдя просьбу вашу справедливою, сделать так и определила"11.
      В феврале 1781 г. Адмиралтейств-коллегия получила высочайший указ о подготовке эскадры из пяти линейных кораблей и двух фрегатов "к охране торгового плавания"12. Командир одного из назначенных в поход кораблей, 66-пушечного "Виктора", обратился в коллегию с просьбой освободить его по болезни от посылки в плавание. Командиром "Виктора" коллегия назначила Ушакова. Факт весьма любопытный, поскольку командирами линейных кораблей в зависимости от их величины назначались, как правило, капитаны 1-го и 2-го рангов. Хотя Ушаков в это время и стоял первым в списке капитан-лейтенантов флота, и, следовательно, в соответствии с действующей системой чинопроизводства, должен был быть первым из капитан-лейтенантов произведен в капитаны 2-го ранга, его назначение можно расценить как поощрение со стороны коллегии. 11 мая Ушаков официально принял корабль от его прежнего командира и окунулся с головой в круговерть дел по подготовке судна к походу.
      Эскадра направлялась в Средиземное море. Флагманом являлся контрадмирал Я. Ф. Сухотин, знавший Ушакова еще по совместной службе в Азовской флотилии. 25 мая корабли снялись с якоря. Это плавание оказалось самым тягостным в жизни Ушакова. Теснота и скученность людей на корабле, отсутствие свежей зелени, которой суда не успели запастись из-за раннего ухода в море, почти сразу же дали себя знать "гнилой горячкой" и цингой. Первая смерть на "Викторе" последовала уже на подходе к Копенгагену. Затем едва ли не ежедневно корабельный священник читал заупокойную молитву над зашитым в старую парусину и с ядром в ногах очередным умершим. После Гибралтара умер судовой лекарь К. Миленберн: болезни усилились еще больше. Наконец, 15 августа, с больными на две трети экипажами, корабли стали на рейде Ливорно. За 12 недель плавания на "Викторе" скончалось 47 человек, что составило более трети потерь в людях по всей эскадре13. С разрешения и с помощью местных властей на берегу оборудовали временный лазарет, куда свезли с судов большую часть больных.
      Несмотря на принятые меры, на начало сентября в лазарете еще находилось до 800 человек. "По сей причине, - сообщал Сухотин в Петербург, - и не имею надежд, чтоб мог от Ливорны отправиться"14. Ушакову предстояло провести в этом порту уже третью зиму. Прибывший из Петербурга курьер доставил указ коллегии об очередном производстве в чины. Как и можно было ожидать, первым в списке капитан-лейтенантов, произведенных в капитаны 2-го ранга, значилось имя Ушакова. Для него чин "флота капитана" значил очень много, так как, кроме качественного перехода из обер- в штаб-офицеры, обеспечивал существенную прибавку к жалованью с увеличением всех сопутствующих доплат, что для человека, живущего, практически, на казенном иждивении, являлось немаловажным.
      В обратный путь эскадра вышла в середине апреля 1782 г., но из-за ветров и сильного волнения почти все корабли, в том числе и "Виктор", получили значительные повреждения. Плавание стало опасным и эскадра возвратилась в Ливорно. Вторично корабли вышли в море в начале мая. На этот раз переход прошел вполне благополучно. Наконец, после годичного отсутствия, моряки услышали гром пушечных выстрелов кронштадтских фортов, салютовавших эскадре Сухотина. Корабли ввели в гавань - им требовался серьезный ремонт; офицеры, имевшие жилье в Кронштадте, перебрались на берег, многие уехали в "домовые отпуска". Но для Ушакова кампания не завершилась.
      Походы русских эскадр с длительными стоянками в южных портах выявили дотоле почти не известное отечественным мореплавателям зло - морского червя-древоточца. В иностранных флотах для защиты подводной части корпусов от разрушающего действия древоточца применяли обшивку из медных листов. Стоимость меди была высокой, и коллегия решила попытаться использовать для этой цели "белый металл", бывший, по ее мнению, "столь же способным, но дешевле". Для сравнения качества медной и "белометаллической" обшивок коллегия выделила два небольших однотипных фрегата - "Св. Марк" и "Проворный". Результатам испытаний придавалось большое значение, и коллегия с особым тщанием подбирала офицеров для назначения командирами опытовых судов. Ими стали Ушаков и капитан-лейтенант К. Обольянинов. Короткий рейс на "Проворном" оказался последним плаванием Ушакова как моряка-балтийца.
      Включение Крымского ханства в состав Российской империи изменило геополитическую ситуацию в Черноморском регионе. Князь Г. А. Потемкин, осуществивший эту акцию, сознавая, что при первом же удобном случае Турция попытается вернуть Крым, наметил ряд организационных мер по усилению обороноспособности южных границ. Исключительно важная роль при этом отводилась флоту, которого Россия на Черном море, практически, не имела. По требованию Потемкина Екатерина II распорядилась командировать на юг морских служителей для комплектования экипажей семи линейных кораблей, заложенных в Херсонском адмиралтействе. Коллегия 13 июня 1783 г. получила предписание генерал-адмирала цесаревича Павла Петровича срочно отобрать требуемое число людей. Спустя две недели Екатерина писала Потемкину: "К вооружению морскому люди отправлены и отправляются, и надеюсь, что выбор людей также недурен - самому генерал-адмиралу поручен был"15. На Черное море было командировано 3880 нижних чинов и 132 офицера, в том числе два капитана 1-го и пять 2-го рангов, одним из которых являлся Ушаков. Опытный, с высоким чувством долга морской офицер, имевший за плечами несколько лет службы в Азовской флотилии, не привязанный к месту прежней службы личными интересами, не обремененный семьей, хозяйством и т. п., он был весьма подходящей кандидатурой для откомандирования на юг.
      Находившийся в стадии организационного становления Черноморский флот открывал широкие возможности для быстрого служебного роста, в чем коллегия и обещала содействовать в качестве компенсации за тяготы жизни в далеком, необустроенном крае. Что касается Ушакова, то уже спустя полгода по прибытии в Херсон он по представлению коллегии производится указом от 1 января 1784 г. в капитаны 1-го ранга, пробыв в предыдущем чине всего два года. Важную роль в этом сыграл вице-президент коллегии граф Чернышев, даривший Ушакова дружеским расположением. Именно Ушакова граф личным письмом просил съездить в одно из его имений в Новороссии, чтобы выяснить гам положение дел.
      В Херсоне Ушаков был назначен командиром одного из стоявших на стапелях 66-пушечных кораблей, находившегося в начальной стадии постройки. Прибывшая из Петербурга команда должна была участвовать в сооружении своего судна наравне с адмиралтейскими мастеровыми. Однако, вскоре работы пришлось прекратить из-за вспышки чумы, завезенной из Турции. По приказу командующего флотом вице-адмирала Ф. А. Клокачева морские команды вывели из города в степь, изолировав друг от друга. Ушаков предпринял все возможные меры для борьбы с болезнью в своей команде, а главное, жестко следил за их неукоснительным исполнением. В результате, в его экипаже число умерших оказалось наименьшим, а в начале ноября эпидемия прекратилась. Чума нанесла жестокий урон - потери умершими только по морскому ведомству составили 1598 человек. В октябре скончался и Клокачев.
      Новым командующим Черноморским флотом стал вице-адмирал Сухотин, с которым судьба уже в третий раз свела Ушакова и который был весьма расположен к нему. По приезде Сухотина в Херсон Ушаков был назначен командиром линейного корабля N 1 - будущего "Св. Павла", имевшего наибольшую степень готовности из всех стоявших на стапелях 66-пушечных кораблей. В начале октября стапельные работы на "Св. Павле" практически завершились; спуск состоялся 12 числа "по полудни в 3 часа в присутствии всех знатных особ обоего пола и не малого числа зрителей".
      При большой занятости в течение лета 1784 г. на "Св. Павле", Ушаков нашел время и для своих личных дел. В июле он подал по команде челобитную на высочайшее имя с просьбой о награждении его орденом св. Владимира за заслуги в борьбе с чумой. Его успешная самоотверженная деятельность в полной мере соответствовала статусу ордена и подтверждалась рядом официальных документов, вплоть до именного благодарственного указа Адмиралтейств-коллегий от 3 мая 1784 года. Челобитная с сопроводительным ходатайством Сухотина, написанным в самых хвалебных выражениях, была направлена Чернышеву, поскольку, как писал Сухотин, "всевысочайшее благоволение, а особливо для его господина Ушакова, состоят из единого вашего милостивый государь предстательства". Бумаги по каким-то причинам не успели попасть в капитул ордена до 22 сентября, когда в день учреждения ордена Екатерина подписывала указы о награждениях. Ушаков получил орден св. Владимира 4-ой степени только через год, в 1785 году. Это дало ему право подписывать бумаги словами "капитан флота и кавалер".
      В зимние месяцы 1784-1785 гг. на вмерзшем в лед "Св. Павле" велись достроечные работы. В первые дни мая корабль провели, воспользовавшись высокой водой, через днепровское устьевое мелководье. Проводкой руководили капитан над Херсонским портом А. П. Муромцов и Ушаков. Почти два месяца корабль находился в Днепровском лимане у Глубокой Пристани: ставили мачты, тянули такелаж, вязали паруса. Затем "Св. Павел" перевели к Кинбурну, где производилась окончательная загрузка кораблей перед выходом в море и устанавливалась артиллерия. Наконец все работы были завершены, и Ушаков подписал адмиралтейский акт о приемке корабля. Переход в Севастополь Ушаков, в соответствии с приказом Сухотина, использовал "к обучению морской практике" команды, в значительной мере состоявшей из рекрутов - вчерашних крестьян. Сообщая Чернышеву о благополучном прибытии 28 августа нового корабля в Севастополь, Сухотин не преминул высказать лестную оценку деятельности его командира: "Могу вашей светлости об оном господине Ушакове свидетельствовать всегдашнюю его исправность, попечение, а при сем случае он особливо доказал оные"16.
      Август 1785 г. стал знаменательным для Черноморского ведомства радикальными переменами в системе его управления и подчиненности. Высочайшим рескриптом Черноморский флот и вся его инфраструктура были изъяты из ведения Адмиралтейской коллегии и переданы под начальство Г. А. Потемкина. Руководящим органом становилось Черноморское адмиралтейское правление во главе со старшим членом правления и подчиняющееся непосредственно Потемкину. "Чистосердечно вашей светлости признаюсь, сие... отделение от адмиралтейств-коллегий здешнего места собственно для меня, да и для всех служащих во флоте весьма сожалительно", - с горечью писал Сухотин Чернышеву17. Ушакова с полным основанием можно отнести к категории лиц, для которых отделение от коллегии было "весьма сожалительно": он терял своего высокого покровителя Чернышева; возвращался на Балтику Сухотин, закончивший к середине ноября передачу дел старшему члену Черноморского правления капитану 1-го ранга П. С. Мордвинову. Теперь судьба и служебная карьера Ушакова зависели от его непосредственного начальника, командира флотской дивизии недоброжелательного М. И. Войновича, малознакомого Мордвинова, недосягаемого Потемкина.
      Однако служба оставалась службой, и главной проблемой Ушакова по прибытии в Севастополь являлось обеспечение благополучной зимовки своему кораблю и команде на базе флота, которой еще фактически не существовало. В первую очередь для разгрузки корабля стали своими силами строить причал. "Он, Ушаков, сам за мастера, офицеры за урядников, унтер-офицеры всех званий и рядовые употреблялись в работе: кто с носилками, другие камень носят и землю, колья бьют, фашинником застилают, а он сам из своих рук бьет палкою, кричит ревучи, как бешенный", - писал в своих воспоминаниях матрос со "Св. Павла"18. С приходом холодов в пушечные порты вставили рамы со стеклами, в командирской каюте сложили камелек, и, прорубив палубу, вывели наружу трубу. В продолжение зимы матросы и канониры занимались ломкой камня-ракушечника, заготовляя его для строительства казармы, работали в местном адмиралтействе.
      Весной, одновременно с сооружением служебных построек, Ушаков приступил к строительству собственного дома. Так поступали многие офицеры, поскольку свободного жилья в Севастополе не имелось. Дома строились из ракушечника, покрывались черепицей, лес покупали в Херсоне. Однако при всей дешевизне материалов и даровой рабочей силе - матросов и корабельных мастеровых, строительство требовало денег. Судя по тому, что Ушаков заложил большой дом, они у него имелись.
      Если сведения, что за отцом будущего адмирала числилось 19 душ крестьян мужского пола, верны, то при наличии в семье еще трех братьев - Ивана, Степана, Гаврилы- материальная поддержка с этой стороны не могла быть существенной. Главным, а на первых порах и единственным, источником благосостояния Ушакова являлось жалованье и соответствующие ему доплаты. Многомесячные заграничные плавания, когда доплаты к жалованью были наибольшими, могли при разумной экономии позволить составить весомую сумму. Ушакову служба обеспечивала не только проживание, но и некоторый избыток средств, которые он использовал для покупки земли и крестьян. Служа на Балтике, он стремился делать эти приобретения в местах, близких к Петербургу или своему родовому имению. Достоверно известно, что во второй половине 1780-х годов Ушаков владел землею в родовом сельце Бурнаково Романовского уезда Ярославской губ., имел землю с крестьянами в деревне Анциферовой Вытегорского уезда Олонецкой губ. и участок земли в том же уезде, купленный им у помещицы А. И. Наумовой. Поместья были небольшими, и надзор за ними осуществлял наездами брат Ушакова Иван Федорович. Ощутимых доходов они не приносили, доставляя только хлопоты и беспокойства своему владельцу. Обосновавшись основательно и, видимо, надолго в Севастополе, Ушаков решил избавиться от вытегорских поместий, поручив брату продать их за "свободную цену". С этим эпизодом его жизни связано любопытное письмо, в какой-то мере характеризующее Ушакова как помещика. "Уведомился я, - обращается он к брату, - что находящийся в деревне Анциферовской крестьянин мой Никита со своим братом и по ныне ослушны моим приказаниям, оброку мне во все времена не плотят, и когда за ним к оным приезжают, из домов своих они убегают, и во всем делают великие бездельства, наглости и ослушание; к отвращению таковых их беззаконных беспокойств прошу вас съездить туда, взять оных ослушников под караул, и обоих отдать в рекруты".
      Весной 1787 г. состоялось путешествие Екатерины II в Новороссию. Находясь в Херсоне, она в ознаменование успехов в создании Черноморского флота подписала 16 мая указ о внеочередном производстве многих офицеров флота: капитаны 1-го ранга Н. С. Мордвинов и М. И. Войнович были пожалованы в контр-адмиралы, П. Алексиано и Ф. Ф. Ушаков - в капитаны бригадирского ранга. Торжества продолжались в Севастополе. Три дня старшие морские офицеры находились в обществе императрицы:
      были жалованы к руке, благодарили за производство, обедали и ужинали за одним столом с Екатериной. В понедельник 24 мая Черноморский флот под грохот артиллерийского салюта прощался с императрицей. И никто не предполагал, что спустя три месяца эти же орудия будут заряжены уже не холостыми, а боевыми зарядами.
      В Херсон сообщение о выступлении Турции против России поступило 20 августа. Мордвинов, не зная планов Потемкина относительно флота, отправил Войновичу предписание выйти в море с эскадрой и держаться пока у Севастополя. Когда стало известно, что армейское командование не намечает в ближайшее время активных действий против Очакова, Мордвинов решил, "что флот должен действовать сам собою". Контр-адмирал отправил Войновичу приказ "учинить нападение на Варну и истребив флот там стоящий, идти к Очакову"19.
      Севастопольская эскадра в составе трех 66-пушечных кораблей, двух новых 54-пушечных и пяти азовских 40- пушечных фрегатов вышла в море 31 августа. На подходе к Варне эскадру застиг затяжной шторм, нанесший урон, какого флот не получил за всю последующую войну: фрегат "Крым" пропал без вести, полузатопленную 66-пушечную "Марию Магдалину" занесло к Босфору, где ее захватили турки. Из всех судов только фрегат "Легкий" сохранил все мачты. Досталось и "Св. Павлу": сначала переломилась передняя фок-мачта, затем упала задняя бизань-мачта, последней рухнула, переломившись у самой палубы, грот-мачта. Корабль занесло к кавказскому побережью. С большим трудом удалось установить на остатке фок-мачты импровизированный парус и повернуть к крымскому берегу. "Ушаков сказал: "Дети мои! Лучше будем в море погибать, нежели у варвара быть в руках", - вспоминал матрос Полномочный20.
      Зима и весна 1788 г. прошли в заботах по ремонту кораблей Севастопольской эскадры. Вся тяжесть борьбы с турецким флотом легла на лиманскую парусно-гребную флотилию. Поначалу она находилась в непосредственном подчинении Н. С. Мордвинова. Ордером от 17 октября 1787 г. Потемкин приказал последнему возвратиться в Херсон и заняться исправлением флота, одновременно предписав Войновичу командировать на лиман вместо Мордвинова бригадира П. Алексиано. Но поскольку последний оказался "одержим болезнью", Войнович вместо него отправил командовать флотилией Ушакова. На лиман тот прибыл в последних числах октября, когда боевые действия флотилии практически прекратились, и главной проблемой являлось обеспечение безопасной зимовки ее судов. После разоружения судов флотилии у Ушакова особых дел на лимане не стало, и Мордвинов ордером от 18 января 1788 г. отправил его обратно в Севастополь, где шел ремонт его "Св. Павла" и других судов. Потемкин, узнав об этом самоуправстве Мордвинова, разгневался, однако Ушакова обратно отзывать не стал.
      Севастопольская эскадра вышла в море 18 июля 1788 г. с целью отвлечения турецкого флота от осажденного русскими войсками Очакова. Эскадре, состоявшей из двух 66-пушечных кораблей, двух 54-пушечных и восьми 40-пушечных фрегатов противостоял флот, в котором только линейных кораблей насчитывалось 16, в том числе пять 80-пушечных. Авангардом русской эскадры командовал Ушаков. Зная нерешительность Войновича, он накануне добился его разрешения "в потребных случаях командующим судов следовать движению передовой эскадры (то есть авангарда. - А. С .)"21. Это позволяло Ушакову в случае необходимости взять в свои руки маневрирование боевым ордером. Ушаков с нетерпением ожидал этого первого в его жизни настоящего морского сражения. "Я с моей стороны чувствовал великое удовольствие, - писал он позже в рапорте, - ...ибо весьма выгодно практикованным подраться регулярным образом против неискуства".
      Сражение произошло 3 июля неподалеку от острова Фидониси. Тактическое мастерство Ушакова, решительные действия авангарда, высокая выучка экипажей решили успех боя. Турецкий флот, несколько кораблей которого получили серьезные повреждения, покинул место сражения, отойдя к устью Дуная. Войнович, не зная намерений противника и опасаясь нападения капитан-паши на таврические берега, отвел эскадру к Евпатории. Тем временем командиры составляли донесения о действиях своих кораблей в прошедшем сражении. Представил свой рапорт Войновичу и Ушаков, описав храбрые действия судов авангарда, на которые пришелся основной удар неприятельского флота. Здесь же он просил о награждении своих офицеров и нижних чинов, которым он для поднятия боевого духа "обещал ...в случае совершенной победы исходатайствовать награждение монаршей милости". Войнович же в своем рапорте принизил значимость действий ушаковского авангарда, никак не выделил решающую роль своего младшего флагмана в успехе сражения, отметив только его мужественное поведение наряду с прочими командирами кораблей.
      В один из последующих дней, когда эскадра медленно двигалась вдоль западного побережья Крыма, в капитанской каюте Ушакова собрались командиры четырех фрегатов и капитан-лейтенанты из команды "Св. Павла" Ф. В. Шишмарев и И. И. Лавров. Обсуждая за столом перепетии недавнего боя, офицеры, не очень стесняясь в выражениях, вспоминали нерешительное, почти паническое поведение своего командующего. Хотя все, казалось бы, были свои, кто-то донес контр-адмиралу о нелицеприятных отзывах о нем его подкомандных, и в первую очередь Ушакова. Войнович написал резкое письмо Ушакову. "Поступок заш весьма дурен, и сожалею, что в такую расстройку (то есть в боевой обстановке.- А. С .) к службе вредительное в команде наносите, - писал контр-адмирал. Сие мне несносно и начальствовать над этакими; решился, сделав точное описание к его светлости (то есть Потемкину. - А. С.), просить увольнения". Ушаков, в свою очередь, подал жалобу на Войновича, обвинив того в замалчивании его заслуг, предвзятости и зависти к его успехам. При этом Ушаков так же, как Войнович, просил светлейшего исхлопотать ему увольнение от службы: "Ничего на свете столь усердно не желаю, как остаток отягащенной всегдашними болезнями моей жизни провесть в покое"22. К письму Ушаков приложил копии рапортов, поданных им командующему после сражения. Потемкин не стал вдаваться в нюансы конфликта флагманов эскадры. Главным являлось то, что слабый русский флот устоял в сражении с несравненно более сильным противником. Конечно, на фоне впечатляющих побед лиманской флотилии, результаты боя при Фидониси выглядели весьма скромно. Награды получили только М. И. Войнович - орден св. Георгия 3-ей степени, и Ушаков - Георгия 4-ой степени.
      В эту кампанию эскадра еще дважды выходила в море для отвлечения турецкого флота от Очакова. И оба раза Войнович выводил корабли только после неоднократных понуканий Потемкина. В конце года произошли изменения в командном составе Черноморского ведомства. В декабре подал в отставку Мордвинов, обвиненный Потемкиным в развале работы адмиралтейского правления и его служб. На его место светлейший определил Войновича, оставив формально под его командованием и севастопольскую эскадру. Войнович, сославшись на необходимость постоянного присутствия в Херсоне, препоручил эскадру следующему по старшинству флагману Ушакову, по представлению Потемкина произведенному указом от 14 апреля 1789 г. в контр-адмиралы.
      К началу кампании 1789 г. Черноморский флот был значительно усилен. Зимой удалось перевести из лимана в Севастополь 66-пушечный корабль "Св. Владимир". Эту рискованную и сложную операцию выполнил по поручению Потемкина капитан-лейтенант Д. Н. Сенявин, бывший прежде флаг-офицером при Войновиче и уехавший из Севастополя вместе с ним. Кроме того, в июле под Очаковым, взятом штурмом русскими войсками в декабре 1788 г., находился в готовности к выходу в море отряд из четырех кораблей: 80- пушечного "Иосифа II", 60-пушечного "Марии Магдалины" и 50-пушечных "Св. Александра" и трофейного турецкого "Леонтия". Севастопольская же эскадра была готова к выходу в море уже 19 июня. Ушакову, которому при решении даже самых незначительных вопросов по эскадре приходилось обращаться в Херсон к Войновичу, подготовка кораблей стоила большого труда и огромного напряжения.
      Время шло, а русские корабли стояли в бездействии. Неприятель также не проявлял активности. Потемкин, занятый военными действиями в Молдавии, казалось, забыл о флоте. Только в конце августа флоту была поставлена задача способствовать армии во взятии крепости Гаджибей. Эскадра Ушакова должна была отвести турецкий флот от крепости в открытое море; лиманскому же отряду Войновича предписывалось оказать поддержку с моря войскам при штурме Гаджибея, затем соединиться с севастопольской эскадрой. Крепость была взята армейскими частями 14 сентября несмотря на сильное противодействие артиллерии турецких кораблей. Ни Ушаков, пришедший к Гаджибею только 22 сентября, ни Войнович, вынужденный укрыться от шторма за островом Березань, порученные им задачи не выполнили, вызвав этим резкое неудовольствие Потемкина. Лиманский отряд прибыл в Севастополь в конце сентября, где соединился с эскадрой, которая за несколько дней до этого пополнилась двумя новыми 46-пушечными фрегатами, пришедшими из Таганрога. Светлейший предписал флоту немедленно идти на поиск турецкой эскадры. На рассвете 8 октября Войнович со всем флотом вышел в море, и до начала ноября крейсировал у западного побережья, но так и не встретил турецкую эскадру. Так закончилась кампания 1789 г., в течение которой корабельный флот не сделал ни единого выстрела по неприятелю. Главным виновником бездействия флота Потемкин посчитал его командующего.
      22 ноября Войнович получил ордер Потемкина с предписанием о скорейшем отправлении Ушакова в ставку светлейшего. Уже на следующий день Ушаков, получив подорожную на восемь лошадей и 300 руб. на прогоны до Ясс и обратно, выехал из Севастополя. В ставке Ушаков находился почти четыре месяца. Результатом неоднократных личных встреч и бесед с Потемкиным о флотских и адмиралтейских делах стали радикальные перемены в начальствующем составе Черноморского ведомства. Светлейший решил формально лично возглавить Черноморский флот, отправив Войновича командовать морскими силами на Каспийское море. Ордером от 14 марта 1790 г. Ушакову было "препоручено начальство флота по военному употреблению"; обязанности старшего члена адмиралтейского правления возлагались на главного строителя флота обер-интенданта С. И. Афанасьева, генерал-майор И. М. де-Рибас определялся командующим гребным флотом. Ушаков получил разрешение самостоятельно назначать командиров кораблей "смотря не на одно старшинство, но и на способность".
      Возвращаясь в конце марта из Ясс, Ушаков задержался на несколько дней в Херсоне для согласования с адмиралтейским правлением вопросов по снабжению флота к предстоящей кампании амуницией, продовольствием, ремонтными материалами. Прибыв в Севастополь, Ушаков в первую очередь занялся подготовкой эскадры из семи фрегатов, отобранных для набеговой операции на порты азиатского побережья Турции, план которой был составлен во время его пребывания в Яссах.
      Утром 16 мая Ушаков, подняв контр-адмиральский флаг на бизань-мачте "Св. Александра Невского", вывел эскадру в море и лег курсом на Синоп. Поход к "анадольским и абазинским берегам" оказался, в общем, удачным, хотя и не столь успешным, как предполагалось. Ограниченный указанием Потемкина беречь суда для будущих больших дел, Ушаков не рискнул вступить в противоборство с береговыми батареями, прикрывавшими стоящие под берегом два фрегата в Синопе и линейный корабль в Анапе. Основным результатом похода стал захват или уничтожение полутора десятка транспортных судов противника. 5 июня эскадра бросила якоря на севастопольском рейде. "Я только весело время проводил в походе, - писал Ушаков, сожалея о завершении операции, - а возвратясь сюда, принужден опять заняться за скучные письменные дела"23.
      Турецкий флот появился в виду мыса Херсонес, держа курс в сторону Анапы, в конце июня. Капитаны кораблей тут же получили приказ приготовиться к выходу в море; 2 июля флот двинулся вслед за турками. Встреча с неприятелем произошла 8 июля 1790 г. напротив входа в Керченский пролив. Турки подходили со стороны Анапы с попутным для них восточным ветром. Русский флот лежал в боевой линии, ожидая нападения. В полдень началось сражение: против пяти линейный кораблей, трех 50-, двух 46- и шести 40-пушечных фрегатов русского флота капитан-паша направил 10 линейных кораблей и 8 фрегатов. Турки атаковали голову русской колонны, из-за чего большая часть судов - центр и арьергард - оказались в бездействии. Ушаков поднял сигнал с приказом 40-пушечным фрегатам покинуть линию, а оставшимся судам, имевшим крупнокалиберную артиллерию, подтянуться к авангарду. Сменивший вскоре в пользу русских направление ветер существенно улучшил их положение. Жестокий непрерывный бой продолжался до 5 час. пополудни, когда турецкий флот сумел вырваться из-под губительного огня русских пушек. Поставив все паруса, турки стали отходить к югу. Ушаков бросился вдогонку, стараясь не упустить "уже бывшую почти в руках наших знатную добычу". Но за ночь капитан-паша сумел оторваться от преследователей. Ушаков, потеряв противника, отошел к Феодосии для неотложного устранения повреждений. Отсюда он отправил Потемкину реляцию о победе и сбитый с одного из турецких линейных кораблей флаг.
      Вернувшись с флотом 12 июля в Севастополь, Ушаков занялся ремонтом и подготовкой судов к повторному выходу в море. Екатерина II в ответном на сообщение Потемкина о победе Черноморского флота послании писала: "Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным". Наградой Ушакову за сражение стал орден Св. Владимира 2-ой степени.
      Турецкий флот вновь показался у таврических берегов в начале августа, затем его видели у Гаджибея. Ушаков вышел в море 25 августа, имея сведения, что неприятельский флот стоит на якорях между островом Тендра и Гаджибеем. Утром 28 августа с кораблей русской эскадры, находившейся у Тендры, увидели неприятеля: 14 линейных кораблей, восемь фрегатов и более двух десятков мелких судов, свернув паруса, покачивались на якорях. Дул свежий юго-восточный ветер, создавая едва ли не идеальные условия для нападения. На русских судах поставили все паруса. Турки, заметив приближение идущего в трех колоннах русского флота, стали спешно сниматься с якорей и в беспорядке отходить, ложась на единственно возможный для них курс, к устью Дуная. Капитан-паша, ушедший с несколькими кораблями вперед, не желал, видимо, принимать бой, но, увидев, что русские вот-вот отрежут отставшую часть его флота, вынужден был повернуть обратно, на ходу выстраивая из ближайших кораблей линию баталии. Ушаков, в свою очередь, четким маневром свел свои три колонны также в линию и дал сигнал к атаке.
      В три часа началось сражение. Турецкие корабли, не выдерживая огня русских пушек с близкой дистанции, стали отступать. Натиск кораблей Ушакова тут же усилился, они "с отличной неустрашимостью спускались беспрестанно весьма близко на передовую часть отборных неприятельских кораблей, где и все флагманские корабли их находились, теснили оных и, поражая, наносили великий вред, и тем принудили всю оную передовую часть неприятельского флота поворотить через фордевинд и бежать к стороне Дуная". Русские корабли преследовали неприятеля пока ночная темнота не скрыла беспорядочно бегущий турецкий флот. На флагманском "Рождестве Христовом" был поднят сигнал с приказом всем судам собраться и стать на якорь. Поменявший направление ветер не позволил многим турецким судам уйти за ночь далеко от места сражения. Рассвет следующего дня застал их в зоне видимости русской эскадры, которая, вступив под паруса, пустилась вдогонку. Вскоре был отрезан 66-пушечный турецкий корабль, сдавшийся без боя. Затем наступила очередь 74-пушечного вице-адмиральского корабля "Капитания", отставшего из-за полученных накануне повреждений более других. Несколько русских кораблей, проходя мимо, обрушивали на него всю мощь бортовых залпов. Когда "Рождество Христово", находясь в какой-то полусотне метров от горящего, без единой мачты турецкого корабля, готовился дать последний, смертельный залп, тот сдался. Однако было поздно. Едва первая из подошедших русских шлюпок успела забрать адмирала, капитана и других офицеров, "Капитания" взлетела на воздух, унеся в пучину моря восемь сотен жизней и казну турецкого флота.
      Черноморский флот одержал впечатляющую победу малой кровью: число убитых составило 21, раненых- 25 человек. В последний день августа флот в полном составе, включая захваченный турецкий корабль, на корме которого развивалось огромное полотнище андреевского флага, стал на якорь в виду Гаджибея, ожидая приезда Потемкина. Утром следующего дня над морем прокатились раскаты орудийного салюта: флот 13-тью выстрелами с каждого корабля приветствовал прибытие высокого гостя. Светлейший пробыл на борту "Рождества Христова", где собрались командиры всех судов, более трех часов. Под грохот пушечных залпов и крики "ура" расставленных по реям и вантам матросов звучали здравицы в честь Екатерины и Потемкина, Ушакова и его боевых капитанов. А в это время курьеры мчались во все стороны, неся весть о второй за лето внушительной победе Черноморского флота. Заслуга Ушакова в этом была несомненной. Потемкин писал в Николаев своему сподвижнику М. Л. Фалееву: "Наши благодаря богу такого перцу туркам задали, что любо. Спасибо Федору Федоровичу! Коли бы трус Войнович был, то он бы с...л у Тарханова Кута, либо в гавани"24. Отвечая светлейшему, Фалеев в свою очередь отмечал: "Я много слышал хорошего о неустрашимости духа Федора Федоровича. Спасибо ему, и дай бог, чтоб он и всегда таков был и преуспевал!".
      Указом от 16 сентября 1790 г. Екатерина II наградила Ушакова по просьбе Потемкина орденом св. Георгия 2-го класса и пожаловала ему деревни и 500 душ мужского пола в Могилевской губернии. Вторая степень военного ордена являлась очень почетной наградой, которая жаловалась военачальникам более высоких, чем контр-адмирал, рангов. Екатерина, упоминая в частном письме о награждении Ушакова, писала, что "это будет первый в чине генерал-майора, награжденный Георгием этой степени". Орден Георгия 2-ой степени обеспечивал Ушакова пожизненной ежегодной пенсией в 400 рублей.
      От Гаджибея Ушаков вернулся в Севастополь для ремонта кораблей. Следующей задачей, поставленной Потемкиным перед флотом, являлось прикрытие перехода гребной флотилии к устью Дуная, а затем поиск неприятельской эскадры для окончательного ее разгрома. Суда гребной флотилии, вооруженные крупнокалиберными орудиями, крайне нужны были для взятия турецких придунайских укреплений, и, в первую очередь, Измаила. В конце сентября Ушаков и командующий флотилией генерал-майор де-Рибас получили ордера Потемкина о проведении совместной операции.
      Однако из Севастополя флот, вместо обещанного Ушаковым 8 октября, вышел, задержанный встречными ветрами, только спустя восемь дней. Потемкин видя, что флот не идет в море, ордером от 11 октября приказал де-Рибасу двигаться к Дунаю самостоятельно. Когда, наконец, флот подошел к устью, уже последние суда флотилии втягивались в Килийское гирло. Ушаков, не выполнив приказа Потемкина, пытался все же создать впечатление своего активного участия в действиях флотилии. Он пишет Потемкину несколько донесений, а также просит де-Рибаса замолвить за него слово перед светлейшим: "Когда будете писать реляцию о ваших действиях, желал бы я, чтоб упомянули о флоте, что вы под прикрытием оного в разсуждении неприятельского флота ...совершенно обеспечены; желание мое для того, чтоб после бывших дел видно было, что мы не стоим в гаванях"25. Ушаков обещает де-Рибасу любую помощь. Однако когда де-Рибас попросил Ушакова помочь гребными судами, корабельными солдатами и присылкой нескольких морских офицеров, контр-адмирал, сославшись на их нехватку на флоте, отказал.
      Оба командующих стали после этого врагами. "Я не ожидал никак со стороны вашей так мало уважения, и что вы, поспешая донести его светлости о происшествиях на Дунае, лишили флотилию той славы, которую она заслужила своим подвигом без малейшего вспомоществования вашего флота, - высказывал свое негодование де-Рибас в письме от 28 октября, копию которого он отправил Потемкину. - И так как вы мне дали полный случай, что пренебрегаете мою дружбу, то мы остаемся между собою врозь". Ушаков в этот же день отправляет письмо Потемкину, с обвинениями в адрес де-Рибаса и других "недоброхотов" из гребной флотилии. Светлейший, верный своей практике не вмешиваться в подобные конфликты, ответил Ушакову: "Я люблю отдавать справедливость. Никто у меня, конечно, ни белого очернить, ни черного обелить не в состоянии и приобретение всякого от меня добра и уважения зависит единственно от прямых заслуг"26.
      В декабре русская армия взяла штурмом Измаил. Вклад гребной флотилии в овладении этой твердыней был очень значительным. Флотилия была преобразована в Черноморский гребной флот. Теперь на Черном море имелось два флота и два командующих одинакового ранга. Такое положение грозило обострением конфронтации между Ушаковым и де-Рибасом, особенно в ситуации, когда Черноморское адмиралтейское правление возглавлял корабельный мастер С. И. Афанасьев, имевший чин бригадира. Потемкин решил внести изменения в управление Черноморским ведомством. Ушаков был срочно вызван в Яссы. Здесь светлейший 11 января 1791 г. подписал распоряжение, которым Ушаков назначался старшим членом адмиралтейского правления, оставаясь при этом командующим корабельным флотом. При этом Ушаков не переводился в Херсон, а остался в Севастополе. С этим назначением Ушаков занял высшую административную должность в Черноморском ведомстве и формально мог чрез правление распоряжаться также и гребным флотом. Посетив на обратном пути из Ясс Николаев и Херсон, где в соответствии со своими новыми обязанностями ознакомился с работой адмиралтейств, осмотрев строящиеся там корабли, Ушаков в конце февраля возвратился в Севастополь, чтобы взяться за подготовку флота к летней кампании.
      Ставя превыше всего долг и дисциплину, Ушаков постоянно вступал в конфликты с нерадивыми или неисполнительными офицерами. В марте это был капитан 1-го ранга А. Г. Баранов, в апреле - капитан 2-го ранга Д. Н. Сенявин. Будущий знаменитый адмирал являлся командиром фрегата "Навархия", на который он, кстати, был назначен Потемкиным, и одновременно числился при штабе светлейшего в должности генеральс-адъютанта. Истоки недоброжелательства в отношениях Ушакова и Сенявина относятся, скорей всего, еще ко времени службы последнего флаг-офицером при Войновиче.
      Сенявин, который, подобно другим командирам, должен был в соответствии с распоряжением Ушакова выделить из состава своего экипажа несколько служителей "в своем звании исправных, здоровых и способных к исполнению должностей", для отправки в Херсон на новые корабли, в числе прочих выделил для этого трех больных. Повторный же приказ Ушакова заменить больных здоровыми выполнить отказался. Командующий приказом по флоту объявил Сенявину выговор, а тот со своей стороны подал по команде прошение на имя Потемкина с жалобой на Ушакова. Реакцией последнего явился очередной приказ по флоту, на что Сенявин ответил отправкой жалобы светлейшему. Ушаков, узнав об этом, отослал Потемкину личное письмо с просьбой "повелеть строго исследовать справедливость дела" и защитить его от наветов, подчеркнув, что "недоброжелательства ко мне не чрез одно здешнее место клонятся, большей частью происходят они из Херсона, напоследок и от гребного флота"27. Но Потемкин в это время находился в Петербурге.
      Когда в конце июня 1971 г. турецкий флот появился у берегов Крыма, севастопольская эскадра уже стояла на рейде, практически готовая к походу. В море Ушаков вышел 10 июля, осуществляя плавание к Керченскому проливу. Встретившись, противники несколько раз сближались, но турки всякий раз уклонялись от сражения, отойдя, в конце концов, к румелийским берегам. Ушаковская же эскадра вернулась в Севастополь для исправления полученных в бурном море повреждений.
      Вторично Черноморский флот вышел в море 29 июля, но теперь его курс лежал на запад, где по предположениям Ушакова, должны были находиться турки. 31 июля с русских кораблей увидели турецкий флот, стоящий под прикрытием мыса Калиакра. Турки, ошеломленные внезапным появлением русской эскадры, стали в спешке сниматься с якоря. Воспользовавшись их замешательством, Ушаков, перестроив походный ордер в линию баталии, атаковал противника. Состоялось знаменитое сражение при Калиакре, принесшее турецкому флоту очередное и, пожалуй, самое крупное, поражение. Турецкие адмиралы так и не сумели организовать серьезное сопротивление, и их флот бежал к югу, преследуемый российскими кораблями. Только опустившаяся ночь заставила Ушакова дать сигнал о прекращении погони. Исправив наскоро за три дня повреждения, Ушаков повел эскадру к Варне, где по сведениям разведчиков находилась часть турецких сил. Однако 8 августа адмирал получил повеление о прекращении военных действий в связи с подписанным 31 июля перемирием. Говоря о впечатлении, какое произвело на султана возвращение его судов от Калиакры, Екатерина II писала: "Испуганный при виде своих кораблей, лишенных мачт и совершенно разбитых, и экипажа, среди которых много убитых и раненых, он тотчас же отдал приказ кончать возможно скорее, и даже сами турки говорили, что его высочество, заносившееся двадцать четыре часа тому назад, стал мягок и сговорчив, как теленок". Наградой Ушакову за Калиакру стал орден св. Александра Невского и 200 душ крестьян в Тамбовской губернии.
      Флот возвратился в Севастополь 20 августа. Спустя неделю Ушаков получил приказ Потемкина отправить к нему капитана 2-го ранга Д. Н. Сенявина, отстранив его от должности командира фрегата. Еще через несколько дней курьер доставил ордер с предписанием явиться в ставку теперь уже самому Ушакову. Для скорейшего прибытия адмирала Потемкин распорядился приготовить по тракту от Очакова до Бендер по десяти лошадей на каждой станции. В Яссах Ушаков встретил теплый прием у светлейшего. Главной темой их бесед являлись проблемы подготовки флота к возможному возобновлению военных действий.
      Попутно решался вопрос о дальнейшей службе Сенявина, содержавшегося в кордегардии под арестом. За неподчинение командующему в военное время ему грозил суд, на чем настаивал Потемкин. Ушаков считал такое наказание слишком суровым. По его мнению, нахождение под арестом и сама угроза военного суда являлись хорошим уроком молодому офицеру. Благородная позиция Ушакова в отношении Сенявина импонировала князю: "Ваше о нем ходатайство из- за уважения к заслугам вашим удовлетворяю я великодушную о нем просьбу и препровождаю здесь снятую с него шпагу, которую можете возвратить, когда заблагорассудите"28. Ушаков вернул шпагу Сенявину и, распрощавшись с Потемкиным, отбыл через Херсон в Севастополь. Сенявин же, не имея должности в корабельном флоте, был определен в гребной и отправлен в Галац, где базировались суда Дунайской флотилии.
      5 октября 1791 г. по пути из Ясс в Николаев скончался Потемкин. Отношение к Ушакову в Главной квартире сразу же изменилось. "Я довольно уже чувствую, предвидя, сколь много я потерял, лишившись истинного моего покровителя и милостивца", - с горечью отмечал он в письме от 9 ноября. Указом Екатерины II Южная армия и Черноморский флот были на время переданы под начальство генерал-аншефа М. В. Каховского. Спустя несколько месяцев неопределенность в руководстве Черноморским ведомством закончилась: 24 февраля 1792 г. императрица пожаловала находившегося не у дел Мордвинова в вице-адмиралы и назначила председателем Черноморского адмиралтейского правления. Ушаков же остался командующим флотом.
      В первую послевоенную кампанию флот в море не выходил. В течение четырех военных лет все заботы были обращены прежде всего на флот; береговые сооружения и постройки возводились только при крайней необходимости и на скорую руку. Теперь, по окончании войны, значительно возросшая численность судов и служителей морского ведомства обусловили острую потребность в казармах, госпиталях, магазинах и т. п. Поэтому практически весь 1792 год Ушаков занимался обустройством главной базы флота. Из-за скудости отпускаемых денежных средств строительство велось почти исключительно силами судовых команд и адмиралтейских мастеровых. Тем не менее, успехи были заметными. Наряду с казенным строительством, Ушаков занимался благоустройством и упорядочением жилой застройки Севастополя29.
      Много внимания уделял Ушаков поддержанию воинского порядка в подкомандных ему частях. Падению дисциплины способствовало нахождение служителей при береговых работах, отсутствие жесткого судового распорядка дня, тесные контакты с городскими жителями и возможность приобретения спиртных напитков, зачастую в обмен на казенное имущество. Пьянство, драки, карточные игры, самовольные отлучки, побеги стали едва ли не повседневным явлением. Многочисленные дисциплинарные приказы Ушакова пестрят выражениями: "наказать при команде по рассмотрению", "наказать жестоко при разводе фрунта", "наказать нещадно кошками", "наказать шпицрутенами". Вместе с тем, Ушаков делал все, чтобы сократить число больных и умерших, сохранить здоровье служителей, видя в здоровых и бодрых экипажах залог боевых успехов флота.
      В декабре 1792 г. Ушаков получил разрешение императрицы на четырехмесячный отпуск для поездки в Петербург. В середине января он прибыл в столицу. Оттуда не преминули сообщить Мордвинову: "Федор Федорович дней десять как сюда приехал и много говорит о своих заслугах". За короткое время адмирала пять раз приглашают в Зимний дворец на званные обеды к Екатерине II, где обычно присутствуют члены императорской фамилии и узкий круг высших сановников, военачальников, дипломатов. В апреле Ушаков возвратился в Севастополь. Эскадра в кампанию 1793 г. опять не выходила в море, и командующий продолжал заниматься береговым строительством. Этот год ознаменовался для него дальнейшем продвижением по служебной лестнице: 2 сентября Ушаков был пожалован в вице-адмиралы. Зимние месяцы, когда флот стоял на приколе, проходили в Севастополе, если говорить об офицерской среде, не скучно: был организован театр, устраивались маскарады, и, как вспоминает современник, "Ушаков давал балы"30.
      Начало 1794 г. ознаменовалось "угрожением войною со стороны вероломной Порты Оттоманской". Ушаков занимается исправлением, вооружением и оснасткой уже более двух лет не выходившего в море флота. Трудности в подготовке кораблей усугублялись плохим его самочувствием. Он вынужден просить Мордвинова приказать доктору Мотике, который пользовал Ушакова и по своим делам находился в Херсоне, немедленно отправиться в Севастополь, "ибо я по худости моего здоровья крайнюю надобность в нем имею"31. В общем, Ушаков не был здоровым человеком: упоминания в документах о его болезненном состоянии встречаются довольно регулярно начиная с 1784 г., когда он страдал "частыми припадками".
      Тревога в отношении враждебных действий Турции оказалась несостоятельной, и эскадра вышла в море для обычных практических плаваний. Почти два месяца день за днем шла напряженная учеба, восстановление утраченных за три года навыков движения кораблей в различных ордерах, уборки и постановки парусов, аварийной смены рангоута, пушечные и ружейные учения. Неправильно или не вовремя выполненный маневр или поставленный парус, несоблюдение дистанции в строю или задержка с исполнением сигнала, - ничто не ускользало от всевидящего ока адмирала и не оставалось без последствий для командиров кораблей.
      К весне 1795 г. российско-турецкие отношения вновь вошли в мирное русло. В связи с этим Мордвинову было приказано "вооружить и выслать в море елико возможно менее и только то число, которое признаете вы необходимо нужным для экзерциции". Небольшая эскадра под флагом вице-адмирала Ушакова вышла в море в начале июня "для практики и обучения флотских офицеров и служителей". Плавание было недолгим, и вскоре корабли бросили якоря на рейде Северной бухты Севастополя.
      В конце года Мордвинов уехал на всю зиму в Петербург, поручив руководство Черноморским ведомством адмиралтейскому правлению. Ушаков оказался в унизительной для него ситуации, когда он, вице-адмирал и командующий флотом, вынужден был подчиняться членам правления, имевшим более низкие чипы, но отдававшим распоряжения в форме обязательных к исполнению указов правления. В последнем на ключевых постах имелось немало недоброжелателей Ушакова, пользовавшихся должностными возможностями для мелочных придирок и уколов самолюбия адмирала. С приездом в 1792 г. Мордвинова на Черное море возле него сплотился круг лиц, главным образом из береговой администрации и ряда флотских офицеров, не благоволивших по личным причинам к Ушакову. К ним, в частности, относился и Д. П. Сенявин. Его первый биограф отмечал, что "по смерти князя Потемкина, Дмитрий Николаевич нашел ревностного покровителя в лице Мордвинова".
      В кампанию 1796 г. Ушаков, как обычно, возглавил практическую эскадру и ушел в учебное плавание в северо- западную часть Черного моря, "имея при том в виду охранение берегов между Севастополем и Одессою". По возвращении в главную базу Ушаков отправился в Херсон, Николаев и Глубокую Пристань "для вспоможения в надобностях приуготовляющемся к выходу оттоль трем новым кораблям, дабы их непременно в самой скорости привести в Севастополь в соединение к флоту"32. Речь шла о построенном в Николаеве 90-пушечном "Св. Павле" и сооруженных в Херсоне 74-пушечных "Св. Петре" и "Святых Захарии и Елисавете".
      "Св. Петр", которым командовал Сенявин, и "Святые Захарий и Елисавета", где командиром являлся близкий к Ушакову капитан 1-го ранга И. И. Ознобишин, были спроектированы и построены талантливым корабельным мастером А. С. Катасановым. Суда имели конструктивное новшество - сплошную верхнюю палубу. Появление этих судов в октябре 1796 г. в Севастополе разделило флотскую среду на два лагеря - противников и сторонников указанного новшества, нарушив почти на два года нормальное течение флотской жизни и обострив до предела отношения между Ушаковым и Черноморским правлением во главе с Мордвиновым. В конфликт оказался втянутым широкий круг лиц, вплоть до императора Павла I, вступившего на российский трон в ноябре 1796 года.
      Ушаков и поначалу многие из его капитанов-сподвижников по прошедшей войне встретили в штыки внедренное при поддержке Мордвинова усовершенствование. Спор о достоинствах и недостатках новых кораблей вскоре перешел во взаимные обвинения адмиралов в подтасовке фактов и давлении на подчиненных. Спор осложнялся тем, что капитаны этих двух совершенно одинаковых кораблей давали им противоположные оценки: Сенявин - положительную, а Ознобишин - отрицательную. Воцарение Павла I, сопровождавшееся ликвидацией самостоятельности Черноморского правления, придало Ушакову надежду найти поддержку со стороны Адмиралтейской коллегии, ряд членов которой неприязненно относились к Мордвинову. Ушаков пишет в коллегию и на имя царя жалобы на предвзятое к нему отношение и гонения со стороны администрации Черноморского ведомства, считая, что "они ничто иное есть, как продолжающееся ко мне неприятство и политическое притеснение вице-адмиралом Н. С. Мордвиновым"33. Он также обращается несколько раз в коллегию и к Павлу I за разрешением на приезд в Петербург для личного свидания с императором: "Беспредельная крайность состояния моего понуждает искать по команде, чрез кого надлежит высочайшую защиту, милость и покровительство".
      Однако в Петербург в январе 1797 г. поехал Мордвинов, формально вызванный для отчета о деятельности Черноморского ведомства, а на самом деле - для дачи показаний комиссии, проводившей на основании доноса следствие о злоупотреблениях в экспедиции строения порта в Одессе. Ушакову же было предписано исполнять должность председателя правления. Адмирал, ссылаясь на нездоровье, продолжал оставаться в Севастополе, и в Николаев, где с 1794 г. размещалось правление, прибыл только 2 марта. На следующий день туда возвратился Мордвинов, сумевший доказать суду свою невиновность. Ушаков же сразу вернулся в Севастополь, где занялся подготовкой эскадры к кампании.
      Летние 1797 г. практические плавания эскадры прошли, в соответствии с указанием Павла I, под знаком многообразных сравнительных испытаний традиционных и катасановских кораблей. Ушаков старался собрать доказательства для подтверждения своего отрицательного мнения в отношении новых 74-пушечных кораблей.
      Известие о подготовке оттоманского флота к раннему выходу в Черное море, полученное в Петербурге в начале 1798 г., насторожило Павла I. Хотя официальная причина, называвшаяся турецким правительством, состояла в усмирении мятежных придунайских пашей, и ничто пока не указывало на ухудшение отношения Турции к России, подозрительный император не исключал возможность внезапной перемены намерений Порты и нападения при поддержке или под давлением Франции на черноморские владения России. Обеспокоенность Павла I усилилась, когда стали поступать сведения о начавшейся в марте в средиземноморских портах широкомасштабной подготовке французского флота и высадочных средств для какой-то секретной экспедиции, возглавить которую Директория поручила Бонапарту. Уже только это свидетельствовало о серьезности планируемой операции.
      Указом от 9 апреля Павел предписал Ушакову выйти с линейным флотом в море для крейсирования между Севастополем и Одессою. Затем последовал новый рескрипт императора, которым Ушакову приказывалось дать, по возможности, решительное сражение французской эскадре, если она "покусится войти в Черное море". При этом Павел подчеркивал: "Мы надеемся на ваше мужество, храбрость и искусство, что честь нашего флага соблюдена будет"34. Столь лестная оценка была для Ушакова как нельзя кстати после царского выговора, полученного неделю назад за вмешательство в дела, лежащие вне сферы его служебных обязанностей. "Буде сие еще от вас учинено будет, то строго от вас взыщется", - предупреждал Павел I. Такое же предупреждение получил и П. С. Мордвинов. Гнев царя был вызван очередным столкновением между адмиралами.
      Результаты испытаний 74-пушечных кораблей, полученные Ушаковым в кампанию 1797 г., он отправил в коллегию, представив одновременно дубликаты Павлу I. Коллегия обязала рассмотреть их петербургским корабельным мастерам. Хотя ведущие кораблестроители и признали введенное Катасановым новшество полезным, коллегия все же не сочла возможным игнорировать протесты Ушакова и решила вернуться к прежней конструкции кораблей. Несмотря на это Мордвинов, стремясь доказать свою правоту, властью главного командира провел весной 1798 г. новые испытания. Комиссия в выводах отметила, что "в остойчивости корабли не токмо чтоб имели недостаток, но даже имеют преимущество перед прочими". Ушаков, единственный из членов комиссии не подписавший это заключение, подал на имя Павла! очередную жалобу на Мордвинова. Выведенный из себя император распорядился "о удобности кораблей сих сделать единожды заключение и впредь о сем более не представлять", указав в отношении Ушакова, что "протесты ...со стороны вице-адмирала неосновательны по каким-либо личным ссорам; то дабы подобных чему представлений не могло последовать впредь, подтвердить с тем, чтобы всякая личность была отброшена, где дело идет о пользе службы"35.
      Неуступчивая позиция Ушакова в споре о кораблях со сплошной верхней палубой надолго задержала введение в отечественном флоте этого прогрессивного новшества. При этом трудно заподозрить адмирала Ушакова в консерватизме.
      Конец столкновениям с Мордвиновым и черноморской администрацией, спорам о качествах 74-пушечных кораблей и прочим большим и мелким обидам и ссорам положило прибытие 4 августа в Севастополь столичного курьера с именным секретным императорским указом Ушакову о немедленном выходе эскадры в Константинополь для совместных действий с турецким флотом против Франции. Работа по подготовке к походу велась днем и ночью, и уже 13 августа 1798 г. шесть линейных кораблей, семь фрегатов и три посыльных судна, ядро Черноморского флота, оставили за кормой крымский берег.
      Поход выдался тяжелым: шторм нанес многочисленные повреждения судам. Один корабль и посыльное судно пришлось вернуть с половины пути в Севастополь. Только 23 августа эскадра пришла к Босфору. На следующий день, получив официальное подтверждение Порты о свободном пропуске российских военных судов через проливы, корабли под орудийный грохот салюта турецких батарей вошли в Босфор.
      Официальный Стамбул встретил Ушакова золотой с бриллиантами табакеркой в качестве награды за скорое прибытие. Адмирал съехал на берег и поселился в резиденции российского посланника В. С. Томары. Пока суда эскадры устраняли повреждения, Ушаков знакомился с состоянием турецкого флота, участвовал в совещаниях с высшими чиновниками Порты, российским и английским посланниками, обговаривая стратегические задачи совместных действий военно-морских сил, уточняя организационные, финансовые и другие вопросы. Достигнутое соглашение предусматривало занятие соединенным флотом захваченных Францией Ионических островов, охрану берегов турецких владений и содействие английскому флоту у побережья Египта. Общее руководство русско-турецким флотом было возложено на Ушакова.
      По завершении переговоров российская эскадра оставила Константинополь и, прибыв 8 сентября в Дарданелльский пролив, соединилась там с турецким отрядом из четырех линейных кораблей, шести фрегатов, трех корветов и 14-ти канонерских лодок, которым командовал вице-адмирал Кадыр-бей. Соединенный флот проследовал в Архипелаг и приступил к освобождению Ионических островов, начав операцию с овладения лежащим первым в цепочке острова Цериго. Ионическое население, состоявшее преимущественно из греков, среди которых имелось довольно много лиц, сражавшихся на стороне России в первую и вторую русско-турецкие войны, с надеждой и нетерпением ожидало своих освободителей, готовое оказать им всемерную помощь.
      Совместные действия русско-турецкого десанта, установленных на берегу батарей и угроза штурма заставили французский гарнизон спустить флаг главной опорной точки острова крепости Капсали. Павел I щедро наградил черноморцев: Ушаков получил бриллиантовые знаки ордена св. Александра, все представленные им к награждению офицеры- ордена, и все 300 нижних чинов, участвовавших в десанте, - знаки ордена св. Анны.
      Затем последовало освобождение островов Занте, Кефаллонии и Св. Мавры. За взятие Занте Ушаков был награжден большим командорским крестом ордена св. Иоанна Иерусалимского с полагающейся при этом пожизненной ежегодной орденской пенсией в 2 тыс. рублей. Обеспечив таким образом безопасность тыла и коммуникаций с Константинополем и портами Черного моря, Ушаков мог вплотную заняться самым крепким орешком - городом-крепостью Корфу на одноименном острове. Ее гарнизон в 3700 человек располагал почти 650 орудиями и имел запас продовольствия на несколько месяцев. С морского направления крепость прикрывал надежно укрепленный скалистый остров Видо, со стороны суши - три форта. В проливе между Видо и Корфу стояли два французских линейных корабля - "Женеро" и "Леандр", фрегат и более десятка мелких судов. Взятие этой твердыни штурмом возможно было только с суши, для чего требовалось порядка 10 тыс. солдат. Ушаков же при довольно мощном флоте, (по данным января 1799 г. - 12 линейных кораблей и 11 фрегатов)36 располагал несравненно меньшим количеством людей, которых он мог выделить для этой цели из экипажей русских и турецких судов. Ионическое ополчение не представляло собой серьезной военной силы, и до прибытия турецких войск Ушакову оставалось только блокировать крепость для пресечения доставки осажденному гарнизону подкрепления и продовольствия.
      После сокрушительного поражения французского флота при Абукире союзные военно-морские силы, основу которых составляла английская эскадра, стали фактическими хозяевами Средиземного моря. Поэтому падение оставшейся без помощи извне и блокированной Ушаковым крепости Корфу являлось, в общем, вопросом времени. Командование крепости, видимо, понимало это, подтверждением чему является уход "Женеро" с двумя мелкими судами в Анкону. Ночью 26 января французский корабль, воспользовавшись благоприятным ветром и вычернив для скрытности паруса, сумел практически безнаказанно прорваться сквозь двойную блокадную линию русских и турецких судов, и, пользуясь преимуществом в скорости хода, уйти от посланной Ушаковым погони. Каковы бы ни были объективные причины и кто бы ни был конкретным виновником допущенной оплошности, ответственность за этот инцидент ложилась на командующего флотом. Теперь только скорая и впечатляющая победа могла сгладить негативное впечатление от побега "Женеро", уже считавшегося верной добычей союзного флота, и оправдать Ушакова перед Петербургом. Страшился султанского гнева и Кадыр-бей. Адмиралы решили захватить, не откладывая, Видо наличными силами. О штурме собственно Корфу пока речь не шла, поскольку прибывшие на остров 4 тыс. человек албанского воинства не имели амуниции, провианта, требовали жалованья и были практически неуправляемы.
      Утром 18 февраля к острову Видо подошла русская эскадра. Став на якоря на дистанции картечного выстрела от берега и оборотясь бортами к французским батареям и укреплениям, линейные корабли и фрегаты открыли интенсивный огонь. Турецкая эскадра расположилась мористее второй линией, и ее корабли стреляли в промежутки между русскими судами. К 11 час., когда все пять батарей противника были подавлены, началась высадка русско-турецкого десанта. Несмотря на упорное сопротивление французов, к 14 час. Видо был взят. Тем временем сухопутные части под прикрытием огня осадных батарей предприняли, с целью отвлечения неприятеля от Видо, штурм предкрепостных укреплений Корфу. И здесь был достигнут успех: после трехчасовой бомбардировки противник оставил ключевой форт Сальвадор и отступил во внутреннюю крепость. Безнадежность положения Корфу побудила ее командование уже на следующий день начать переговоры о сдаче. 20 февраля на борту флагманского "Св. Павла" состоялось подписание капитуляции.
      Штурм крепости Корфу стал классическим образцом успешного взаимодействия корабельной артиллерии и десантных войск. Главная тяжесть блокады, а затем и сражения за Корфу лежала на русской эскадре; турецкий флот играл роль, скорей, статистов и использовался, в лучшем случае, для выполнения второстепенных задач. Значимость достигнутого успеха выглядит еще весомее, если учесть постоянно испытываемую эскадрой нехватку продовольствия, осадных орудий, амуниции, сухопутных войск, необходимость выделения кораблей для проведения крейсерских операций, плохое техническое состояние судов37.
      Об уходе "Женеро" Ушаков рискнул доложить царю только спустя неделю после капитуляции Корфу. Известие о потере верного трофея - 74-пушчного линейного корабля, а в еще большей мере - сопутствующие этому обстоятельства вызвали понятное неудовольствие императора. Как результат Павел I оставил без последствий обширный список представленных Ушаковым к награждению флотских и армейских офицеров. Высочайшей милости удостоились трое: Ушаков, произведенный в адмиралы, П. В. Пустошкин и Кадыр-бей.
      Пока длилась блокада Корфу, Ушаков не хотел, да, собственно, и не мог отвлекать флотские силы на выполнение других оперативных задач. Требования же о выделении кораблей неоднократно поступали от союзников России по антифранцузской коалиции. Так, российский посланник при Неаполитанском дворе от имени короля сообщил Ушакову, что "его величество со всевозможным домогательством просит вас о оказании ему помощи", имея в виду прикрытие флотом берегов Сицилии и защиту Мессины. Англичане, со своей стороны, требовали от Ушакова отделения судов для содействия в блокаде Египта, оказания им помощи у Мальты, прикрытия берегов острова Крит. Освободив Ионические острова, Ушаков должен был обратиться к решению других неотложных задач, важнейшими из которых являлись организация структуры гражданского управления на островах и подготовка флота к оказанию военной помощи Неаполитанскому королевству, что адмирал считал первоочередной задачей.
      С завершением военных действий ослабло влияние патриотической идеи, объединявшей дотоле население Ионических островов в борьбе за освобождение от французского господства. Противоречия между традиционно правившей дворянской верхушкой и вкусившей плодов "якобинской" свободы местной буржуазией и крестьянством, внесших основной вклад в дело освобождения, резко обострились, поставя ионическое население на грань гражданской войны. В этой ситуации главной задачей адмирала стало обеспечение социально-политической стабильности на островах, которые для него, как командующего флотом, представляли ценность, в первую очередь, в качестве устойчивой операционной базы. Ушаков вынужден был вплотную заниматься вопросами организации местного и центрального управления, избирая такие его компромиссные формы, которые хоть в какой-то степени удовлетворяли бы противоборствующие общественно-политические силы. Созданный Ушаковым комитет, активно сотрудничая с передовыми представителями дворянства, разработал статус ионического выборного правления - так называемый "Временный план об учреждении правления", утвержденный Ушаковым. План отражал общие принципы политики адмирала, направленной на умиротворение и смягчение противоречий в ионическом обществе в стратегических интересах России на Средиземном море.
      Ремонт судов эскадры грозил затянуться надолго, и Ушаков по настоятельным просьбам неаполитанского и австрийского дворов отправил в апреле в Адриатическое море два отряда судов. Первый должен был содействовать в восстановлении королевской власти в прибрежных городах Южной Италии, второй- обеспечить блокаду захваченной французами Анконы и охрану австрийских судов, занятых перевозкой провианта. Вскоре адмирал получил императорский рескрипт, содержание которого он истолковал как подтверждение правильности предпринятых им шагов и "доверенность, что могу я предпринимать и исполнять по случаям обстоятельств, какие есть настоящие и вновь окажутся"38.
      Закончив с большими трудностями к середине лета самые неотложные работы по исправлению судов и отозвав из Адриатики оба находившихся там отряда, Ушаков с соединенным флотом перешел в Палермо, намереваясь совместно с эскадрой Г. Нельсона отправиться затем к Мальте для овладения этой крепостью. Однако англичане, опасаясь утверждения России в этом ключевом пункте Средиземноморья, отказались от совместной операции, и Ушаков по настоянию неаполитанского двора отправился со своею эскадрой в Неаполь для утверждения там королевской власти и содействия в освобождении Римской области от французов. В Палермо Ушаков распрощался с Кадыр-беем.
      Основной состав российской эскадры находился в Неаполе, когда Ушаков в конце октября вновь получил предложение Нельсона принять участие во взятии Мальты. Спустя два месяца, ушедших на подготовку, эскадра Ушакова направилась к Мальте. По пути эскадра зашла в Мессину, где адмирала ожидал пакет с рескриптом Павла I о возвращении флота на Черное море. Поход к Мальте был прерван. Срочно разослав ордера командирам отдельных отрядов о соединении с основными силами, адмирал отплыл на Корфу, где был назначен сборный пункт.
      Эскадра находилась в Корфу, когда в марте 1800 г. вновь встал вопрос о российском участии в боевых действиях против Мальты. Через посланника в Палермо Ушаков получил присланную из Петербурга инструкцию о размещении русских войск, наряду с английскими и неаполитанскими, на Мальте после ее захвата. Однако при этом высочайшего повеления об отмене приказа о возвращении на родину или рескрипта об отправлении к Мальте адмирал не получил. Посчитав, что указ задерживается в пути, он решил готовить эскадру к походу к Мальте.
      Между тем военно-политическая обстановка в Северной Италии резко изменилась. В июне австрийская армия потерпела крупное поражение, и Вена вынуждена была заключить перемирие на выгодных для Франции условиях. Неаполитанский двор впал в смятение. Правительство королевства обратилось к Ушакову с просьбой о помощи войсками и кораблями. Адмирал дал обнадеживающий ответ, хотя не знал, сможет ли он это выполнить. С одной стороны, продолжал действовать указ о возвращении, с другой, - войска должны были участвовать в боях за Мальту, а теперь еще и требование о помощи в защите Неаполитанского королевства. При всем этом большая часть российских кораблей уже не в состоянии была выдержать сколько-нибудь серьезного плавания. Ушаков оказался в исключительно сложной ситуации. Обращение за разъяснениями в Петербург мало что могло дать - ответ в лучшем случае мог поступить через два- три месяца. Следовало на что-то решиться. Адмирал в соответствии с Морским уставом, собрал военный совет, на котором было решено незамедлительно возвращаться в черноморские порты, как это предписывалось прежним высочайшим повелением. Впереди был опасный переход на обветшалых кораблях, с чиненым-перечиненым такелажем, латаными парусами, практически без провианта. Уповать приходилось лишь на благоприятное для плавания летнее время.
      Большая часть населения Ионических островов с сожалением расставалась с российскими моряками и особенно Ушаковым, воплотившем в себе их надежды на государственную самостоятельность и ставшего олицетворением бескорыстной помощи единоверной России. Сенат Ионической республики тожественно заявил, что население островов "единогласно возглашает Ушакова отцом своим". Корфу преподнес адмиралу в качестве памятного подарка украшенную алмазами шпагу, Занте - серебряный щит и золотую шпагу, Кефаллония - золотую медаль с портретом Ушакова и благодарственной надписью, Итака - золотую медаль.
      В начале июля российская эскадра покинула Корфу и после долгого, почти двухмесячного, плавания пришла в Босфорский пролив. Константинополь с почестями встретил Ушакова: султан в знак признательности наградил адмирала алмазным челенгом и подарил ему пять медных пушек. Исправление кораблей, получение провианта и противные ветры задержали эскадру в проливе. Только 26 октября корабли после более чем двухлетнего похода вновь бросили якоря на севастопольском рейде. Уже здесь Ушаков получил присланную через Петербург высшую награду Неаполитанского королевства - орден св. Яну ария 1-ой степени - в сопровождении высочайшего соизволения принять ее.
      За время отсутствия Ушакова в руководстве Черноморским ведомством произошли изменения: впавший в немилость Мордвинов был отставлен от службы, и теперь главным командиром Черноморских флотов и портов являлся адмирал В. П. фон Дезин, человек во всех отношениях весьма посредственный, но по старшинству стоявший выше Ушакова в списке флагманов.
      В Севастополе Ушакова поглотила круговерть канцелярских дел: подготовка ведомостей на ремонт кораблей, составление финансового, материального и исторического отчетов по прошедшей кампании. Ушакову следовало также привести в порядок и свои запущенные за время отсутствия хозяйственные дела.
      Ушаков, подобно Мордвинову, де-Рибасу, Войновичу и другим, в свое время получил по распоряжению Потемкина довольно значительные земельные наделы в Крыму - дачи Дуванкой и Кууш, общей площадью 8506 десятин39. Осенью 1794 г. адмирал купил еще участок земли в 1462 дес., расположенный на Северной стороне с находящейся на нем татарской деревней Учкуй. К этому времени он продал в казну пожалованные ему Екатериной II деревни с крестьянами в Могилевской губ., оставив себе только 200 душ, полученных им на Тамбовщине. Со временем Ушаков построил в учкуйском имении каменный дом со службами, на реке Бель-бек - каменную мельницу со складами. Вдоль большой дороги, проходящей по его землям из Симферополя через селение Дуванкой к переправе через Северную бухту, адмирал соорудил несколько постоялых дворов, причем самый большой, с трактиром, - непосредственно у переправы. Здесь же, у бухты, он построил два больших каменных склада для хранения зерна и муки. Трактир Ушаков сдавал в аренду конторе питейных откупов с годовой оплатой в 1 тыс. руб.; складами пользовалась иногда безвозмездно, иногда - за небольшую плату Севастопольская портовая контора.
      Земли ушаковских имений состояли в основном из "неудобий", пахотной земли было мало. Жители четырех расположенных на территории адмиральских дач татарских деревень продолжали традиционно пользоваться этими землями, "исправляя те повинности, какие прежним владельцам отбывали", то есть выплачивали десятину и отрабатывали на помещика соответствующее число дней в году. Значительный доход Ушакову приносил дубовый лес, который татары в счет повинности вырубали на его землях и доставляли в адмиралтейство. Цены за лес он назначал более низкие, чем другие поставщики. Так, в 1796 г. Ушаков поставил по контракту Севастопольской портовой конторе корабельного леса на 25 тыс. рублей. При этом имевшийся у них излишек вырубленного леса в 7 тыс. пуд. он передал адмиралтейству без оплаты, составлявшей 3,5 тыс. рублей.
      Наступил март 1801 года. На российский престол взошел Александр I. Молодой император в числе первых шагов по преобразованию управления Морским ведомством назначил Мордвинова вице-президентом Адмиралтейств-коллегий и наметил кадровую перестановку флагманов с целью отстранения старых адмиралов от ключевых должностей. На место главного командира Черноморских флотов и портов Мордвинов и Александр I предполагали назначить адмирала И. И. де-Траверсе. Однако предварительно следовало решить вопрос о перемещении черноморских адмиралов: фон Дезина, и имевших по праву служебного старшинства формальное преимущество в определении на эту должность Ушакова и Войновича.
      Слух о готовящейся смене руководства Черноморским ведомством стал известен Ушакову. Являясь первым претендентом на должность главного командира и будучи уверен, что вице-президент приложит все старания, чтобы воспрепятствовать таковому назначению, адмирал отправился в Петербург, надеясь найти поддержку у Александра I. Он еще не знает, что мнение последнего о нем ненамного отличается от мнения Мордвинова40.
      Впервые Ушаков и де-Траверсе встретились 5 января 1802 г. на воскресном приеме высших сановников в Зимнем дворце. Адмирал, если принять во внимание конфиденциальный характер переговоров Мордвинова с де-Траверсе, скорей всего, не знал о планируемом назначении последнего. По завершении официальной части приема, Ушаков в числе 12 гостей был приглашен на обед к императрице-матери. Это приглашение к Марии Федоровне, где за столом собирались заслуженные, но при молодом царе оказавшиеся не у дел вельможи, видимом, не было случайным. Адмиралу тем самым давали понять, что его время, как и время вдовствующей императрицы и многих приближенных Павла I прошло, и теперь он принадлежит к почетному кругу отрешенных от серьезных государственных постов сановников, военачальников, дипломатов.
      Ушаков продолжал находится в Петербурге, ожидая решения своей судьбы. В начале апреля его даже пригласили на обед в узком кругу у императорской четы. Наконец, в мае неопределенность его положения закончилась: 21 мая император подписал приказ, которым фон Дезин определялся в сенаторы, Ушаков назначался главным командиром балтийского гребного флота, Войновичу предписывалось оставаться в должности директора черноморских училищ, а де-Траверсе назначался главным командиром Черноморского флота.
      Приняв дела от отставленного от службы прежнего командующего гребным флотом адмирала Пущина, Ушаков в середине лета отправился в инспекционную поездку в главную базу флота Роченсальм. Результатом поездки стала докладная записка с предложениями по реконструкции этого порта.
      Осенью 1802 г. началось реформирование государственной административной системы. В числе прочих было образовано Министерство военных морских сил, во главе которого император поставил Мордвинова. Почти одновременно был учрежден Комитет образования флота, задачей которого являлась реорганизация Морского ведомства. Принятая руководством страны к действию континентальная доктрина закрепляла за флотом только оборонительные функции, отводя ему второстепенную роль в системе вооруженных сил России. Фактическое финансирование Морского ведомства было сокращено: корабли в основном стояли в гаванях, морская служба потеряла свою престижность.
      Служебная деятельность Ушакова свелась, главным образом, к рутинной канцелярской работе. Немало времени отнимало составление бумаг по запросам комиссии, занимавшейся назначением призовых денег личному составу подкомандного ему в период Ионической кампании флота. Крупные суммы получил и сам Ушаков как командующий. Так, его доля только в стоимости захваченного французского судна с товарами составила свыше 30 тыс. руб.; 3 тыс. фунтов стерлингов он получил из суммы, выплаченной Англией за линейный корабль "Леандр". Часть денег - 20 тыс. руб. - он положил под проценты в сохраненную кассу Санкт-Петербургского опекунского совета. В общем, Ушаков являлся довольно обеспеченным человеком - только его годовое адмиральское жалованье и столовые деньги
      составляли 7200 рублей. В столице Ушаков жил в собственном доме, находившимся в 4-ой части Измайловского полка и вел скромную холостяцкую жизнь, исключавшую какие-либо излишества41. Когда в 1806 г. среди дворянства был организован сбор средств в связи с войной с Францией, Ушаков пожертвовал 2 тыс. руб., пять пушек и алмазный челенг, подаренные ему султаном Селимом III. Александр I, знав о благородном поступке адмирала, предписал вернуть ему драгоценность, указав, "что сей знак сохранен должен быть в потомстве ею памятником подвигов, на водах Средиземного моря оказанных". В декабре того же года Ушаков безвозмездно передал казне участок в 209 дес., своего учкуйского имения в связи с необходимостью обнесения Севастополя с суши оборонительными укреплениями.
      После ухода Мордвинова с поста министра в отставку из-за его несогласия с проводимыми в Морском ведомстве реформами, Ушаков передвинулся на самую верхнюю ступеньку флотской иерархической лестницы. Теперь его имя стояло первым в списке адмиралов отечественного флота. Время от времени его, в соответствии с придворными церемониальными правилами, приглашали в числе других лиц 1-го и 2-го классов на торжественные приемы и званные обеды в царские дворцы: Зимний, Таврический, а летом - Петергофский. В 1804 г. таких приглашений было 10, в 1805 - 7. Однако служба не приносила удовлетворения. Не видя ни смысла в такой службе, ни перспектив, адмирал в декабре 1806 г. подал прошение об отставке, сославшись, что "при старости лег своих отягощен телесною и душевною болезнию и опасается по слабости здоровья быть в тягость службе". Горечь и обида, звучавшие в прошении, побудили Александра I обратиться к Ушакову за разъяснениями. Адмирал откровенно ответил, что "по окончании знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море,... замечаю в сравнении противу прочих лишенным себя высокомонарших милостей и милостивого возрения"42. Император этим удовольствовался- 17 января 1807 г. последовало высочайшее повеление: "Балтийского флота адмирал Ушаков по прошению за болезнью увольняется от службы с ношением мундира и с полным жалованьем". В июле 1807 г. Ушаков получил на руки указ Адмиралтейств-коллегий с изложением его служебных и боевых заслуг. Теперь уже ничто, кроме воспоминаний, не связывало заслуженного адмирала с флотом, беззаветному служению которому он отдал 46 лет.
      Хотя большая часть земель и недвижимости Ушакова находились в Крыму, для жительства он избрал свое тамбовское имение - невыносимо тяжко было бы находиться в Севастополе будучи, практически, никем. Скромная усадьба в с. Алексеевка Темниковского уезда - каменный двухэтажный дом "монастырской архитектуры", кирпичная конюшня, деревянный каретный сарай, погреб с ледником, большой фруктовый сад, огород, - стала прибежищем последних десяти лет его жизни. По сведениям 1812 г. за ним числилось 118 крепостных душ мужского пола. Не имея своей семьи, он содержал живших при нем осиротевших двух племянников и племянницу43.
      Летом 1811 г. Ушаков в последний раз посетил любезный его сердцу Севастополь. Это была печальная поездка. Неумолимо приближалась смерть, и адмирал, не имея прямых наследников, решил избавиться от своей крымской собственности. Первым он продал дуванкойское имение; затем учкуйское вместе с постоялым двором, трактиром и пятью крестьянскими семьями за 15 тыс. рублей. Продал Ушаков и свой севастопольский дом с флигелями, хозяйственными постройками и прочим, оставив в подарок новому владельцу свою реликвию - столик красного дерева, за которым в 1787 г. играли в ломбер Екатерина II и Иосиф II. Впоследствии дом откупило морское ведомство, и еще долгие годы он был известен как "дом Ушакова". Здесь никто не жил, и он, полностью меблированный, содержался на случай приезда именитых гостей. Часть вырученной суммы адмирал пожертвовал на храм. Деньги пошли на расширение соборной церкви св. Николая, построенной еще в 1783 г. за казенный счет контр-адмиралом Т. Маккензи. Здесь Ушаков прослушал сотни молебнов, в том числе и в честь побед Черноморского флота, где присягал на верность Павлу I и Александру I, подписывал присяжные листы при получении званий контр- и вице- адмирала. Благотворительную деятельность он продолжал и дома. Летом 1812 г. он пожертвовал 2 тыс. руб. для 1-го Тамбовского пехотного полка, в январе 1813 г. - 540 руб. на продовольствие для находившихся в Темникове военнослужащих, а в апреле - всю хранившуюся в С.- Петербургском опекунском совете сумму с процентами - 31 тыс. руб. - в помощь пострадавшим от наполеоновского нашествия.
      Летом 1812 г. тамбовское губернское дворянское собрание почти единодушно избрало Ушакова на должность начальника намеченного к формированию внутреннего губернского ополчения. Однако 68-летний адмирал вынужден был отклонить данное предложение: "Будучи ныне при совершенной старости лет, находясь в болезни и всегдашней, по летам моим, великой слабости здоровья, должности понесть и в Тамбовское сословие дворянства явиться не могу"44. Он прожил еще пять лет в тишине и забвении. О его кончине, последовавшей "от натуральной болезни" 2 октября 1817 г., в столице стало известно из краткого сообщения тамбовского корреспондента в газете "Северная почта". Мало кого взволновала эта печальная весть (ушли из жизни почти все: и близкие Ушакову сподвижники и бывшие недоброжелатели), разве что побудила воспоминания о черноморской службе у живших в столице и находившихся уже не у дел адмирала Н. С. Мордвинова и вице-адмирала Сенявина. В годы Великой Отечественной войны имя знаменитого русского флотоводца адмирала Ушакова было увековечено путем учреждения в марте 1944 г. ордена Ушакова и медали Ушакова для награждения наиболее отличившихся в боях за свободу и независимость Родины моряков.
      Примечания
      1. КОРГУЕВ Н.А. Обзор преобразований Морского кадетского корпуса с 1852г. СПб. 1897, с. 16-18.
      2. Материалы для истории русского флота. Ч. 6. СПб. 1877, с. 260-268; Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 870, oп. 1, д. 897.
      3. Дневник путешествия в южную Россию академика С.- Петербургской Академии Паук Гильденштедта в 1773-1774г. Записки Одесского общества истории и древностей (300-ИД). Т. II. Одесса. 1879, с. 185; Материала для истории русского флота. Ч. 11. СПб. 1886, с. 498, 499.
      4. РГАВМФ, ф. 212, oп. 4, д. 4, л. 212.
      5. СКАЛОВСКИЙ Р. К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб. 1856, с. 23
      6. ДРУЖИНИНА Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир: Его подготовка и заключение. М. 1995.
      7. Материалы для истории русского флота. Ч. 12. СПб. 1888, с. 356; КРОТКОВА. Русский флот в царствование императрицы Екатерины II с 1772 по 1783 год. СПб. 1889, с. 111, 365.
      8. УШАКОВ Ф.Ф. Документы. T.I. М. 1951, с. 25; ШИШКОВ А. С. Записки адмирала А. С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштадта в Константинополь. СПб. 1834, с. 39.
      9. РГАВМФ, ф. 172, on. 1, д. 72, л. 33.
      10. ИСТОРМИНА Э. Г. Водные пути России во второй половине XVIII - начале XIX века. М. 1982, с. 136.
      11. РГАВМФ, ф. 212, oп. 7, д. 716, л. 306; д. 717, л. 104; д. 718, л. 111;ф. 172, oп. 1, д. 318, л. 136.
      12. Материалы. Ч. 12, с. 635.
      13. РГАВМФ, ф. 212, II отд., д. 168, л. 146.
      14. Материалы. Ч. 12, с. 615.
      15. Русская старина. Т. 16. 1876, с. 44.
      16. РГАВМФ, ф. 172, on. 1, д. 40, л. 113, 90, 169.
      17. Материалы для истории русского флота. Ч. 15. СПБ. 1895, с. 34.
      18. ПОЛНОМОЧНЫЙ И. А. Род мой и происхождение. ЗООИБ. Т. 15. Одесса. 1889, с. 693.
      19. РГАВМФ, ф. 245, oп. 1, д. 34, л. 552; Архив гр. Мордвиновых. T. 1. СПб. 1901, с. 386; Материалы. Ч. 15, с. 63.
      20. Записки командира корабля "Мария Магдалина" капитана Тизделя. - Морской сборник, 1863, N 10, прил.; Записки адмирала Д. Н. Сенявина. - Морской сборник, 1913, N 7, прил.; ПОЛНОМОЧНЫЙ И. А. Ук. соч., с. 696.
      21. Материалы. Ч. 15, с. 55.
      22. УШАКОВ Ф. Ф. Документы, т. 1, с. 63, 66, 73.
      23. Там же, с. 118, 119, 177, 321.
      24. ВИСКОВАТОВ А. Взгляд на военные действия россиян на Черном море и Дунае с 1787 по 1791 год. СПб. 1828, с. 39; СКАЛОВСКИЙ Р. К. Ук. соч., с. 92; Ордера князя Потемкина-Таврического. ЗООИД. Т. 4. Одесса. 1860, с. 371.
      25. УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 1, с. 346, 391.
      26. Материалы. Ч. 15, с. 357; Бумаги кн. Г. А. Потемкина-Таврического Сборник военно-исторических материалов. Вып. VIII. СПб. 1894, с. 185.
      27. Материалы. Ч. 15, с. 384.
      28. УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 1, с. 533; Материалы. Ч. 15, ч. 406.
      29. ГОЛОВАЧЕВ В. Ф. История Севастополя как русского порта. СПб. 1872, с. 189; История города-героя Севастополя (1783-1917). Киев. 1960, с. 48.
      30. Архив гр. Мордвиновых, т. 1, с. 539; Камер-фурьерские церемониальные журналы за 1793 г. СПб. 1892; Жизнь моя. Записки адмирал Данилова, 1759-1806 гг. Кронштадт. 1913, с. 128.
      31. УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 1, с. 602.
      32. Архив гр. Мордвиновых. Т. 1, с. 256; АРЦИМОВИЧ А. Адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин. - Морской сборник, 1885, N 4, с. 162; РГАВМФ, ф. 245, п. 1, д. 138, л. 81.
      33. Материалы для истории русского флота. Ч. 16. СПб. 1902, с. 210.
      34. ТАРЛЕ Е. В. Наполеон. М. 1957, с. 59; Материалы. Ч. 16, с. 239.
      35. Архив гр. Мордвиновых. Т. 2, с. 350; Материалы. Ч. 16, с. 244-245.
      36. ВЕСЕЛАГО Ф. Ф. Краткая история русского флота. СПб. 1893, с. 180.
      37. ИСАКОВ И. С. Приморские крепости. Избранные труды. М. 1984, с. 331-334; Русские и советские моряки на Средиземном море. М. 1976, с. 74.
      38. СТАНИСЛАВСКАЯ А. М. Россия и Греция в конце XVIII - начале XIX века. М. 1976, с. 59-62; ее же. Политическая деятельность Ф. Ф. Ушакова в Греции. М. 1983; УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 2. с. 502.
      39. ТАРЛЕ Е. В. Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798- 1800). Сочинения. Т. 10. М. 1959, с. 165; ЛАШКОВ Ф. Ф. Исторический очерк крымско-татарского землевладения. Известия Таврической ученой архивной комиссии. Т. 24. Симферополь. 1896, с. 59; ДРУЖИНИНА Е. И. Северное Причерноморье в 1775-1800 гг. М. 1959, с. 120.
      40. ЗООИД. Т. 12, с. 339; РГАВМФ, ф. 243, oп. 1, д. 963, д. 189; ф. 25, oп. 1, д. 16, л. 15, 16.
      41. Материалы для истории русского флота. Ч. 17. СПб. 1904, с. 223; ШТОРМ Г. Страницы морской славы. М. 1954, с. 403.
      42. УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 3, с. 493; РГАВМФ, ф. 243; oп. 1, д. 963, л. 185; ф. 227, oп. 1, д. 132, л. 1; ф. 315, oп. 1. д. 602, л. 98.
      43. УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 3, с. 494; Морской сборник, 1992, N 4, с. 77; Флаг Родины, 1990, N 253.
      44. РГАВМФ, ф. 243, oп. 1, д. 4862, л. 3; ЗАКРЕВСКИЙ Н. Севастополь. 1830-1831 год. - Морской сборник, 1861, N 9, неоф, отд., с. 17; Статистическое обозрение военнопортового города Севастополя за 1839 г. - Журнал Министерства внутренних дел, 1840, N 8, с. 249; УШАКОВ Ф. Ф. Документы. Т. 3, с. 501.
    • Кунц Е. В. Михаил Никитич Муравьёв
      Автор: Saygo
      Кунц Е. В. Михаил Никитич Муравьёв // Вопросы истории. - 2012. - № 2. - С. 55—73.
      Михаил Никитич Муравьёв родился 25 октября (по старому стилю) 1757 г. в Смоленске. Он не мог похвастаться блестящим аристократическим происхождением, но имел право сослаться на старинное выслуженное дворянство: его далекие предки, новгородские "боярские дети", с XV в. непрерывно служили московскому самодержцу1.
      Отец будущего поэта и государственного деятеля Никита Артамонович был по образованию военный инженер, затем он стал крупным провинциальным чиновником, который в разное время занимал должности вице-губернатора в Оренбурге и в Твери, председателя Казенной палаты и вице-губернатора Тверского наместничества и переезжал со своей семьей из города в город. Смоленск, Оренбург, Архангельск, Вологда (дважды), Петербург, Москва, Тверь попеременно становились местом жительства для Никиты Артамоновича, его сына Михаила и дочери Федосьи. О матери М. Н. Муравьёва почти ничего неизвестно, кроме того, что она скончалась в 1768 году.
      С раннего детства и на всю жизнь самыми близкими людьми для М. Н. Муравьёва стали его отец и сестра. В 1760 г. семья Муравьёвых переехала в Оренбург. Живя в глухой провинции и не обладая значительным состоянием, Никита Артамонович мечтал дать детям превосходное образование. Молодой Муравьёв получил преимущественно домашнее обучение, которое на протяжении всей своей жизни пополнял, упорно занимаясь самостоятельно. В Оренбурге Муравьёв обучался французскому языку под руководством гувернера, немецкому - у оренбургского немца Калау, математике учил его отец.
      В 1768 г. Муравьёвы переселились в Москву, где Михаил 15 января поступил в гимназию при Московском университете. В гимназии он прекрасно учился и был отмечен при произнесении торжественных речей на немецком и французском языках. О содержании гимназического образования Муравьёва известно из копии аттестата об окончании университетской гимназии, подписанного профессорами А. А. Барсовым и И. М. Шаденом.
      Юный Муравьёв обучался в высших классах: "1) высшем французского стиля, 2) высшем немецкого стиля, 3) в латинском начатков риторики, 4) в российском стиля и переводов с немецкого языка, 5) в геометрическом, 6) в географическом весьма с похвальным прилежанием и притом вел себя всегда честно и добропорядочно"2. Учась в университетской гимназии, в которой исповедовали педагогический принцип: "образование не терпит принуждения", юный Муравьёв уделял внимание преимущественно литературным занятиям.
      В 1770 г. Михаил поступил в Московский университет, где сблизился с Николаем Рахмановым, который стал его ближайшим товарищем, главным образом, на почве учебных интересов и литературных вкусов. В университете Михаил Никитич продолжил изучение избранных во время обучения в гимназии предметов. Кроме того, приятные воспоминания у него оставили лекции по философии профессоров А. А. Барсова и И. М. Шадена. Учеба в Московском университете, несмотря на короткий период, стала важной вехой в судьбе будущего поэта и попечителя московского учебного округа.
      Двенадцатилетний мальчик был готов приняться за сочинение романа в письмах. Роман был начат, но не окончен из-за переезда Муравьёвых в Архангельск, куда был направлен Никита Артамонович.
      Молодой Муравьёв, считавший своим долгом следовать за отцом, оказавшись вдали от Москвы, в письмах Рахманову выражал беспокойство по поводу быстрого прекращения своих занятий в университете и возможности отстать в просвещении от своих московских друзей. Не ограничиваясь этим, он много читал, учил иностранные языки, сочинял.
      Кумиром, нравственным примером, идеалом творческой личности был для Муравьёва Михаил Васильевич Ломоносов, воплощавший в себе яркий образец огромных возможностей русской культуры. В далеком Архангельске Муравьёву выпала возможность посетить родные места великого ученого.
      В Архангельске Муравьёвы пробыли не более десяти месяцев; в конце 1770 г. Никита Артамонович получил новое назначение, после чего вместе с семьей переехал в Вологду. В этом среднерусском городе с "более основательной и интересной культурной традицией" они прожили с 21 февраля 1770 г. по начало сентября 1772 года. Живя в Вологде, юный Муравьёв читал произведения Гомера и Софокла, Вергилия и Горация, великих французов XVII в. и Вольтера, сам писал стихи.
      После возвращения в Петербург он опубликовал два поэтических сборника3. Помимо литературной деятельности в Вологде много внимания Муравьёв уделял встречам с местными помещиками, найдя среди них не только приятных собеседников, но и замечательных друзей. В 1771 г., летом, Муравьёв брал уроки поэтики и стихосложения у М. А. Засодимского, преподавателя риторики в Вологодской духовной семинарии.
      Частым собеседником Муравьёва был будущий историограф Вологды А. А. Засецкий - "литератор-поэт", занимавшийся краеведением, обладатель замечательной библиотеки и разных коллекций, в частности, "окаменелостей". В одном из владений Засецкого, "сельце Новом при Вологде", Муравьёв мог оценить красоту околовологодских пейзажей.
      Однако, наиболее близкими старшими приятелями-собеседниками Муравьёва, оказавшими большое влияние на молодого поэта, были Афанасий Матвеевич Брянчанинов и Алексей Васильевич Олешев.
      Муравьёв и Брянчанинов были единомышленниками, книголюбами, ценителями литературы, соавторами, друзьями, родственниками (Брянчанинов был женат на двоюродной сестре М. Н. Муравьёва). Молодой поэт нуждался в общении со своим старшим "другом-стихотворцем". "Склонного к рефлексии, страдающего от душевного разлада Муравьёва тянуло к Брянчанинову, бытие которого казалось ему исполненным гармонии"4. Муравьёв посвятил ему десять стихотворений - от эпиграммы и сонета до оды и послания - "более чем кому-либо из друзей".
      Близким приятелем Муравьёва и Брянчанинова был Алексей Васильевич Олешев. Его отец служил воеводой в Устюге и смог обеспечить сыну хорошее домашнее образование. Муравьёвы пробыли в Архангельске более двух лет, затем Никита Артамонович получил распоряжение возвратиться в Петербург, где сдал Правительствующему Сенату отчет о своей деятельности. Вскоре он был назначен в тверскую казенную палату, а Михаил Никитич 31 октября был зачислен солдатом лейб-гвардии Измайловского полка. 24 ноября последовало производство в капралы. 22 сентября 1774 г. Муравьёв стал сержантом. 1 января 1782 г. был пожалован в прапорщики.
      В свободное от военной службы время молодой человек продолжал свое образование, занимался литературным творчеством, встречался с известнейшими русскими писателями. Он посещал лекции по математике Л. Эйлера и по экспериментальной физике Крафта. Кроме того, Муравьёв был частым гостем в Академии художеств.
      Продолжая совершенствоваться в знании немецкого, французского и латинского, он также изучал древнегреческий, английский, итальянский языки. Возникший во время обучения в Московском университете интерес к античной филологии усилился в петербургские годы, что заметно отразилось и на его литературном творчестве в 1770-е годы.
      В 1773 г. увидели свет сразу две книги стихов Муравьёва - "Басни" (кн. 1 сдана в типографию еще в 1772 г.) и "Переводные стихотворения". В сентябре 1773 г. был опубликован сборник из переведенных ранее Муравьёвым стихотворений Анакреона, Буало, М. де Скюдери, Вольтера, Брокеса и отрывков из "Цинны" Корнеля, "Истории" Тита Ливия, целого ряда текстов Горация - одного из любимых авторов Муравьёва. В январе вышла новая книга молодого поэта - "Похвальное слово Михайле Васильевичу Ломоносову", а в феврале его перевод поэмы "Гражданская брань". В мае было сдано в печать большое стихотворение "Военная песнь", впоследствии переработанное в три самостоятельных произведения. В августе была опубликована "Ода Его Императорскому Величеству Государыне Екатерине II, Императрице Всероссийской, на замирение России с Портой Оттоманской". Еще раньше, 9 мая 1774 г., Муравьёв завершил трагедию "Дидона", а время 1774 и начала 1775 гг. посвятил работе над сборником "Оды", отпечатанным 27 марта 1775 г., в который вошли стихотворения и других жанров. По всей видимости, в 1774 г. Муравьёв начал сочинять свою трагедию "Болеслав", к работе над которой после вынужденного перерыва вновь обратился в середине 1776 г., а также над поэмами "Раздраженный Ахиллес" и "Осада Нарвы". Таким образом, последний прижизненный сборник стихотворений был опубликован, когда автору было лишь восемнадцать лет.
      В офицерской среде в это время было немало людей, искренне преданных "служению муз". Близкие отношения у молодого поэта складывались с В. И. Майковым, с которым он познакомился на обеде у родственницы Муравьёвых Анны Андреевны Муравьёвой5, вдовы Николая Ерофеевича Муравьёва, инженера, математика, автора стихотворений и песен, состоявшего в тесной связи с академическими кругами. Майков познакомил Муравьёва с М. М. Херасковым. Михаил Никитич и его отец были приглашены в его дом, где происходили встречи литераторов, среди которых были Е. В. Хераскова, Д. И. Фонвизин, Я. Б. Княжнин, А. В. Храповицкий.
      В 1773 - 1774 гг. произошло знакомство и сближение с Н. А. Львовым и через него с И. И. Хемницером. В жизни и творческой судьбе Михаила Никитича эта встреча имела огромное значение. Среди участников львовского кружка и собеседников Муравьёва необходимо упомянуть также имена В. П. Петрова, Н. П. Николаева, М. И. Верёвкина, Д. И. Хвостова, Е. С. Урусова. Особо следует отметить тесное сотрудничество Михаила Никитича с Николаем Ивановичем Новиковым, издававшим в те годы свой журнал "Утренние часы". Тогда же завязалась дружба Муравьёва и Василия Васильевича Ханыкова, ставшего позднее его ближайшим другом.
      Помимо творческой деятельности Михаил Никитич немало времени тратил на "праздные забавы" и "соблазны столичной жизни", что порой отвлекало поэта от занятий литературой и изучения наук, нередко побуждая "оправдываться перед собственной совестью в своем бездействии". В своих сочинениях Муравьёв постоянно анализировал свой характер, упрекая себя в проявлениях праздности и лени, что, по его мнению, вело к невосполнимым потерям времени и полезной деятельности. "Время течет; останавливай его, - говорит Михаил Никитич в своем письме к сестре Федосье Никитичне. - Всякая минута, которую в свою пользу употребишь, не вечно для тебя пропала. Чувствуй свое бытие, дай упражнение своему сердцу, любя ближнего, бога, родителя, сродников, друзей, ежели они есть, и, приготовляя душу свою несть счастье и несчастье"6.
      В стремлении увидеться со своей семьей и отвлечься от столичной жизни Михаил Никитич в сентябре 1776 г., получив отпуск, поехал в Тверь, куда еще 29 декабря 1775 г. получил назначение его отец, а затем в Москву. В Петербург Муравьёв вернулся только 30 июля, спустя более чем 10 месяцев.

      Во время пребывания в 1776 г. в Москве Муравьёв поддерживал тесные связи с Московским университетом, где 3 декабря 1776 г. он был принят в члены действующего при нем Вольного Российского собрания. Два года спустя "Разные переводы и сочинения Вольного Российского собрания члена господина Муравьёва" были опубликованы на страницах "Опыта трудов Вольного Российского собрания" (1778 г., ч. 4). 6 мая 1777 г. в Вольном собрании при Московском университете Муравьёв читал свою "диссертацию" - "Рассуждение о различии слогов высокого, великолепного, величественного, громкого, надутого", изданную в "Опыте трудов Вольного Российского собрания" (1783 г., ч. 6)7.
      В Москве Муравьёв принял участие в дискуссии между И. И. Мелиссино и Г. Ф. Миллером об оригинальности творчества Ломоносова, встречался с В. И. Майковым и А. А. Барсовым. Вскоре после возвращения в Петербург Муравьёв получил от Н. И. Новикова и М. М. Хераскова, готовивших к изданию свой новый журнал "Утренний свет", приглашение перевести "Утешение философии" Боэция и фрагменты из Оссиана.
      Должность председателя Казенной палаты в Твери не удовлетворяла Никиту Артамоновича, который, выражая обеспокоенность бедностью семьи, просил сына похлопотать через близких ко двору лиц о его дальнейшем продвижении по службе. Михаил Никитич передал письма отца Я. Е. Сиверсу, М. Н. Кречетникову, кн. А. А. Вяземскому, кн. М. М. Щербатову, пользуясь содействием близкого дому Муравьёвых И. А. Ганнибала, познакомился с фаворитом императрицы С. Г. Зоричем, обращался к знакомым, имевшим связи при дворе. Однако его настойчивые усилия долгое время не приносили результатов. Сочувствие семье выражал кн. М. М. Щербатов, но он сам был обижен невниманием императрицы8. " У братца есть люди, которые не любят его при дворе", - передавал Михаил Никитич слова своего дяди. Назначение на пост тверского вице-губернатора стоило Н. А. Муравьёву немалых усилий9.
      Неудачно продвигалась и карьера сына. Предпринятая попытка перевестись в Преображенский полк не увенчалась успехом, несмотря на настойчивые хлопоты знакомых. Долгое время Муравьёв оставался сержантом. Не желая перечить воле отца, Михаил Никитич делал робкие шаги на пути к получению следующего чина, но весьма неохотно, и вскоре прекратил всякие хлопоты. Полагая, что искать чинов его может побудить в будущем только материальная нужда, необходимость содержать семью, Муравьёв предпочитал быть "ленивцем", учиться, "упражняться в письменах", посещать театр и друзей.
      Он продолжал постоянно видеться со многими известными литераторами. С удовольствием выполнял просьбы Н. И. Новикова о поиске подписчиков на журнал "Утренний свет", приглашал своего знакомого по Твери, тверского публичного нотариуса Д. И. Карманова, автора "Тверской истории", к сотрудничеству в журнале Новикова10.
      Исследователи отмечают удивительную доброжелательность Михаила Никитича, лишь однажды отозвавшегося плохо о другом поэте. Прочитав стихи Рубана, посвященные новому фавориту императрицы Зоричу, Муравьёв заметил: "Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его ... Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования"11. Осознание чувства собственного достоинства, в том числе в своих отношениях с сильными мира сего, - ведущий мотив мировоззрения Муравьёва. После получения чина он сделал следующую запись: "Гвардии прапорщиком я [стал] поздно и своим величеством могу удивлять только капралов. Но дурак я, ежели стыжусь в мои годы быть прапорщиком; дурак, ежели кто почитает меня по прапорщичеству. Неоспоримые титлы мои должны быть в сердце"12.
      Человек независимый, строящий свою жизнь на основе литературных примеров, взятых, прежде всего, из античной словесности, высоко ценящий дружбу, Муравьёв высказывался в письме отцу от 17 июля 1778 г. о своем отношении к системе придворного фаворитизма: "Вы изволите писать, что была великая перемена, но, сколько я знаю, она была только при дворе. А там все управляется по некоторым ветрам, вдруг восстающим и утихающим так же. Любимец становится вельможей; за ним толпа подчиненных вельмож ползает: его родня, его приятели, его заимодавцы. Все мы теперь находим в них достоинства и разум, которых никогда не видали. Честный человек, который не может быть льстецом и хвастуном, проживет в неизвестности"13.
      Однако внешне Муравьёв проявлял лояльное отношение к власти. Он не откликнулся на события крестьянской войны 1773 - 1775 гг., хотя и выражал твердое убеждение, что "бунт - обыкновенное следствие народных неудовольствий"14.
      Муравьёв не мог считаться крупным влиятельным землевладельцем: его родовые поместья в Новгородской и Рязанской губерниях были невелики и малодоходны. Ситуация изменилась после женитьбы Михаила Никитича на Екатерине Федоровне Колокольцевой. Ее отец в 1770-е гг. был прокурором Адмиралтейской части. Богатый человек, дворянин-откупщик, он владел несколькими тысячами крепостных и десятками тысяч десятин земли. Жена принесла Михаилу Никитичу в приданное четырнадцать деревень, разбросанных по разным губерниям Нечерноземного края, более тысячи десятин земли и около 450 душ крепостных15.
      В 1785 г. императрица Екатерина II подыскивала способных педагогов для своих внуков. Кто-то при дворе обратил ее внимание на молодого талантливого и высокообразованного прапорщика, и 30 ноября 1785 г. Муравьёв был назначен в "кавалеры" великого князя Константина Павловича, а затем стал воспитателем и учителем русской истории, русской словесности и нравственной философии великих князей Константина и Александра. Он начал быстро продвигаться по службе. В 1786г. Муравьёв получил чин капитана-поручика, 1 января 1790 г. был произведен в капитаны, 1 января 1791 г. - в полковники. Вскоре после прибытия в Петербург в октябре 1792 г. принцессы Марии-Луизы-Августы Баден-Дурлахской (будущей императрицы Елизаветы Алексеевны) Михаил Никитич был назначен к ней учителем русского языка. Занимаясь с великими князьями, он в то же время воспитывал Н. и П. Вульфов.
      Михаил Никитич очень ответственно подошел к своим обязанностям на новом поприще. "Законы управляют обществом; воспитание приуготовляет души будущих граждан к исполнению законов. Следовательно, оно должно быть одним из главнейших предметов законодателей и правителей. Никогда человек не может приобрести удобнее и более способности и знаний, которые делают его почтения достойным и полезным отечеству, как во времена молодости. В сей возраст наполняется разум его понятиями, сердце возвышается благородными чувствованиями. Хорошо проведенная молодость ответствует за целую жизнь" - считал он16.
      Занимаясь педагогической деятельностью, Михаил Никитич опирался на свою энциклопедическую образованность. "Опись книгам, принадлежащим Михайле Муравьёву" от 1 января 1798 г. насчитывала 248 названий, среди которых были произведения Геродота, Исократа, Платона, Демосфена, Вольтера, Руссо, Галлерта, Лессинга, Поппа17.
      Михаил Никитич был в курсе содержания ряда педагогических систем, разработанных в России, однако был вполне самостоятелен при выработке собственной программы воспитательной деятельности. Высокая степень нравственного влияния учителя на учеников - основание системы педагогических воззрений Муравьёва. Эта цель достигается ровностью и спокойствием в общении учителя с учениками. Меры наказания, по мнению Муравьёва, не достигают цели, так как решающее значение имеет безупречный нравственный характер воспитателя в глазах его питомцев: "владеть надобно не гневом и строгостью, но важностью и почтением, которое внушаем... Чем можно увеличить вес свой внутренний? Сердцем безпрестанно благородным, разумом изобильным, украшенным. Должно нравиться, пленять силою и красотою души"18.
      Являясь страстным поклонником эстетических и философских идей Ж.-Ж. Руссо, Муравьёв не разделял его теории "естественного состояния" и всегда подчеркивал роль наук, образования в деле воспитания юношества. "Сколь счастлив тот, в каком бы состоянии и в каком бы возрасте он ни был, который с душевным удовольствием пробегает поле наук" - писал он19. Отводя важную роль физическому развитию детей, указывая на необходимость их интеллектуального развития, Муравьёв видил главную цель педагогической деятельности в нравственном воспитании: "Внешняя красота есть только обещание прекрасной души. Сияющий и свободный разум заслуживает большее почтение. Но оказание благотворительной души - добродетель, есть верх совершенства"20.
      Свою педагогическую деятельность Муравьёв делил на два этапа. В общении с маленьким детьми, по его мнению, необходимо начинать с шуток и забав, постепенно переходя к знакомству воспитанников с явлениями окружающего мира, с жизнью и взаимоотношениями людей. Основная роль на начальном этапе должна отводиться чтению басен, анекдотов, повестей, жизнеописаний "в подобие Плутарховым или Непотовым"21. Однако для человека воспитанного недостаточно обладать широким запасом знаний, важно уметь выражать свои мысли на бумаге, делая их достоянием других. По мере взросления, когда у ученика накопится достаточно фактического материала, в котором он будет неплохо разбираться, необходимо приступить к письменному изложению своих мыслей, при этом "зачать сочинения от легчайших родов, от кратких повестей, произведений знакомых, подверженных чувствам"22.
      Приступая к занятиям с великими князьями, Муравьёв разработал обширную учебную программу, главное место в которой отводилось истории. Были определены и учебные пособия по истории европейских стран (немецкую историю предполагалось изучать по работам Шмидта, французскую по произведениям Мабли и Кондильяка) и составлена собственная программа изучения русской истории. Желая несколько сократить столь обширную образовательную программу, Муравьёв позднее составил "краткие записки с указанием важнейших моментов в жизни Европы, указав источники"23.
      Завершив преподавание, Муравьёв издал небольшой сборник статей "Опыты истории, письмен и нравоучения" (1796). Большая часть статей Муравьёва была издана по рукописям уже после его смерти. Посмертные издания готовили к печати его младшие современники, хорошо знавшие его и высоко ценившие сделанное им: Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков24. Муравьёв не считал себя профессиональным историком, он мало времени уделял изучению исторических источников и в своих сочинениях был сосредоточен на философском осмыслении фактов российской и зарубежной истории. Будучи человеком века Просвещения, Муравьёв в своих беллетризированных исторических сочинениях взирал на историю, прежде всего, с моралистических позиций.
      В своей программной исторической статье "Учение истории" он писал: "Все роды знаменитости исчезают перед славой; и мало быть Владетелем вселенной, ежели владычество сие не снискало достоинством и заслугами. Те, которые не были полезны на престоле, Сарданапалы, Калигулы, живут только для того в Истории, чтобы устрашать примером своих последователей. Вот для чего учение Истории принадлежит преимущественно к главнейшим учениям Государственного человека. Он должен неотменно занять в ней место свое, и ежели не заслужит быть примером подражания, то осужден быть примером отвращения"25.
      Много внимания Михаил Никитич уделял племяннику Михаилу Лунину, сыну своей сестры Федосьи Никитичны, скончавшейся в 1792 году. Важный этап практической педагогической деятельности Михаила Никитича начался в конце 1790-х гг., с появлением детей в собственной семье. "Я стараюсь отгадывать в воображении положение твое, упражнения, - писал он жене из Твери 21 марта 1797 г. - Иногда играючи с сыном, лелея дочь, иногда вышивая повойник кормилице или читая Мармонтелевы сказки. ... Мои дети, драгоценная надежда будущей жизни, будьте здоровы, составляйте счастие, общество, утешение нашей милой Маменьки..."26. Михаил Никитич принял близкое участие в судьбе своего троюродного племянника Константина Батюшкова, который в 1797 г. приехал в Петербург, чтобы поступить в частный пансион Жакино. С 1802 г. Батюшков поселился в доме Муравьёвых. В 1807 г. молодой поэт писал о Михаиле Никитиче: "Я могу сказать без лжи, что он любит меня, как сына"27. Муравьёв взял его к себе на должность секретаря. Позже Батюшков вспоминал, что он вел себя на этой службе как истый "баловень" и "очень не усердно" занимался письмоводительскими делами28. Муравьёв оказывал поддержку молодому В. А. Жуковскому, учившемуся в Благородном пансионе при Московском университете. "Михаил Никитич не внушал воспитанникам свободомыслия, но противоречие идеалов с реальной действительностью - налицо. Попытка выхода из этого противоречия привела Никиту Муравьёва и Михаила Лунина к политическому протесту, Батюшкова - к душевной болезни"29.
      Дом Муравьёвых в Петербурге славился своим гостеприимством. "С женой Михаил Никитич жил любовно и дружно; их большой дом на Караванной улице был всегда открыт для друзей и родственников, которые по тогдашнему обычаю, приезжая из провинции, иногда целыми семьями подолгу жили у гостеприимной и бесконечно доброй Екатерины Федоровны, - писала А. Бибикова. - По воскресеньям у них бывали семейные обеды, и случалось, что за стол садилось человек семьдесят. Тут были и военные генералы, и сенаторы, и безусая молодежь, блестящие кавалергарды и скромные провинциалы, и все это были родственники близкие и дальние"30.
      В 1797 г., после завершения своего учительства, Муравьёв имел чин бригадира, однако 4 июня 1798 г. император Павел I не пожелал произвести бывшего наставника своих детей в генерал-майоры. Прошение на высочайшее имя, поданное Михаилом Никитичем, хлопоты его близких сановных друзей не изменили решения императора - Муравьёв не был произведен в генерал-майоры и в чине полковника перешел на гражданскую службу. Однако вскоре все уладилось: в 1800 г. он был назначен сенатором.
      Воцарение Александра I открыло перед его бывшим учителем широкие служебные перспективы: в 1801 г. Муравьёв был назначен статс-секретарем для принятия прошений на высочайшее имя, в 1802 г. он стал председателем Комитета по рассмотрению новых уставов Академий и университетов. Первым делом Муравьёва и других участников Комитета явилась реабилитация наук в глазах русского общества, в памяти которого были живы ужасы Французской революции, всколыхнувшей не только самую просвещенную европейскую страну, но и всю Европу. Просвещение стали рассматривать как действенное средство против смут и возмущений в народе, однако доступ к знаниям должен был быть подчинен интересам сословно-монархического государства.
      Участники Комитета обращали внимание на отставание России в сфере гуманитарных наук - философии, политической экономии, истории и статистики. По их мнению: "Чтоб сочинение сего рода было прямо полезным какому-либо государству, может быть потребно, чтоб оно в нем самом произведено было31.
      В соответствии с Манифестом от 8 сентября 1802 г. о создании министерств возникло Министерство народного просвещения, главой которого был назначен граф П. В. Завадовский. Указом Александра I от 28 февраля 1803 г. "Комиссия об организации народных училищ" была преобразована в Главное правление училищ - совещательный орган, членами которого наряду с Завадовским были: М. Н. Муравьёв, граф П. А. Строганов, Н. Н. Новосильцев, князь Адам Чарторыский, Ф. И. Янкович-де-Мириево, генерал-майор Ф. И. Клингер и три академика - С. Я. Румовский, Н. Я. Озерецковский, Н. И. Фусс. Именно они разработали важнейшие нормативные документы, на основе которых начала функционировать зародившаяся в период Александровского царствования система университетского образования России: "Предварительные правила народного просвещения" 24 января 1803 г. и устав императорского Московского университета 5 ноября 1804 г., который лег в основу уставов Казанского и Харьковского университетов, открытых в это время.
      21 ноября 1803 г. М. Н. Муравьёв был назначен товарищем министра народного просвещения. Незадолго до этого, 28 сентября 1803 г., Карамзин обратился к нему с просьбой помочь в своей работе над будущей "Историей государства Российского". "Могу и хочу писать Историю, которая не требует поспешной и срочной работы; но еще не имею способа жить без большой нужды, - писал Н. М. Карамзин. - С журналом ( "Вестник Европы" - Е. К.) я лишаюсь 6000 руб. доходу ...хочу не избытка, а только способа прожить пять или шесть лет: ибо в это время надеюсь управиться с историей .... Сказав все и вручив вам судьбу моего авторства, остаюсь в ожидании вашего снисходительного ответа. Другого человека я не обременил бы такою просьбою; но вас знаю, и не боюсь показаться вам смешным. Вы же наш попечитель"32.
      Михаил Никитич, сам являясь автором трудов по отечественной и всемирной истории, откликнулся на просьбу Карамзина. По представлению Муравьёва указом от 31 октября 1803 г. известный литератор был назначен историографом с определенной пенсией, позволившей Карамзину целиком отдаться работе над своей "Историей". Спустя год Муравьёв снова помог историку, выхлопотав издание императором указа, в соответствии с которым "историограф стал считаться в одном классе с профессорами". "Я могу умереть, не дописав Истории; но Россия должна всегда иметь историографа. Десять обществ не сделают того, что сделает один человек, совершенно посвятивший себя историческим предметам", - горячо благодарил своего высокопоставленного друга Карамзин33.
      Благодаря покровительству просвещенного сановника, Карамзин получил право пользоваться архивами - иностранной коллегии, сенатским и разрядным, а также библиотеками - древней Патриаршей и Троицкой. Муравьёв прислал ему сочинения Рихтера, Шлецера, Дюканжа, поскольку Карамзин нигде не мог их достать. Трудно представить, насколько полно смог бы реализовать свой великий замысел историк без деятельной поддержки М. Н. Муравьёва на подготовительной стадии работы.
      24 января вступили в силу "Предварительные правила народного просвещения", в соответствии с § 1 которых сфера просвещения впервые начала рассматриваться как "особая Государственная часть, вверенная Министру сего отделения, и под его ведением, распоряжаемую Главным Училищ Правлением"34. В стране создавалась централизованная система народного образования, призванная охватить все сословия "соответственно обязанностям и пользам каждого состояния" и включающая в себя образовательные учреждения, разделенные на четыре группы: 1) приходские училища; 2) уездные училища; 3) губернские училища или гимназии; 4) университеты. Приходские училища создавались в каждом церковном приходе, уездные - в каждом уездном городе, губернские училища или гимназии - в каждом губернском городе.
      Вся страна была разделена на шесть учебных округов, во главе которых находились университеты. Наряду с уже существовавшими в Москве, Вильно и Дерпте было объявлено об образовании новых университетов в Санкт-Петербурге, Казани и Харькове, а также о намерении правительства открыть в будущем университеты в Киеве, Тобольске, Устюге-Великом "по мере способов, какие найдены будут к тому удобными"35. В основе создания вертикальных административных и учебно-методических связей меду всеми образовательными учреждениями лежал принцип образовательной преемственности в системе народного просвещения.
      Конечной целью просвещения провозглашалась подготовка "для всех званий и разных родов государственной службы". В соответствии с § 24 объявлялось, что спустя пять лет "никто не будет определен к гражданской должности, требующей юридических и других познаний, не окончив учения в общественном или частном училище", что свидетельствовало о намерении власти напрямую увязать получение чина по службе с уровнем образования чиновника, невзирая на его сословное происхождение36.
      Желая ускорить проведение реформ, правительство уделило главное внимание университетам, которые рассматривались в качестве важнейших распространителей просвещения в стране. Прежде всего, университетам была дарована внутренняя автономия, а их деятельность перестраивалась по образцу наиболее передовых немецких протестантских университетов. На все учебные и административные должности был распространен принцип выборности. Во главе университетов становился ректор, который избирался общим собранием профессоров и затем представлялся Главным училищ правлением через министра народного просвещения на высочайшее имя. Ординарные профессора избирались на общих собраниях большинством голосов.
      Во главе факультетов находились избираемые факультетским собранием деканы, составлявшие во главе с ректором правление университета. Университеты получали право присуждать ученые степени. На университетские должности и ученые степени распространялись классные чины по Табели о рангах. Ректор на время пребывания в должности получал пятый класс, ординарные профессора числились в седьмом классе, адъюнкты и доктора имели восьмой класс, магистры - девятый, кандидаты - двенадцатый. Университетам предоставлялась внутренняя "расправа над подчиненными лицами и местами".
      5 ноября 1804 г. император подписал утвердительные грамоты и уставы императорских Московского, Харьковского и Казанского университетов37.
      По уставу за Московским университетом был закреплен статус "вышнего ученого сословия, для преподавания наук учрежденного", основной целью которого было приготовление юношества "для вступления в различные звания государственной службы"38. Университет находился под начальством министра народного просвещения, а также попечителя, назначавшегося из числа членов Главного училищ правления и занимавшего связующее положение между министерством и университетом.
      Директор императорского Московского университета И. П. Тургенев поставил вопрос о необходимости составления устава Московского университета, который бы соответствовал современному этапу развития науки и учитывал возросшую потребность государства в образованных чиновниках и специалистах. Этому в значительной мере благоприятствовала и обстановка, сложившаяся в русском обществе со вступлением Александра I на русский престол. Однако Московский университет, переживший в 90-е гг. XVIII в. период упадка, стоял особняком в общественной жизни Москвы. Университет не располагал необходимым учебным научным оборудованием и современной библиотекой, а его профессора не всегда могли привлечь слушателей яркими лекциями.
      24 января 1803 г. М. Н. Муравьёв был утвержден попечителем Московского университета. Занимая должности попечителя Московского учебного округа и товарища министра народного просвещения, он стремился реализовать свою просветительскую программу. Наиболее полно эта программа была им воплощена в деятельности по реформированию Московского университета. Михаил Никитич стремился превратить старейший Московский университет в лучший университет России.
      Следует отметить, что автономная университетская корпорация могла успешно функционировать лишь при условии наличия в университете высоквалифицированного профессорско-преподавательского состава. Такого состава научно-педагогических кадров не было в прежнем Московском университете, несмотря на присутствие в нем в разное время отдельных замечательных ученых и преподавателей. Фигура попечителя была весьма значима для университета, поскольку он должен был осуществлять продуманный отбор новых профессоров, заботиться о достаточном содержании университета, привлекать в него студентов, проводить внутренние реформы, которые бы позволили вдохнуть жизнь в будущую "ученую республику".
      До вступления в должность попечителя Муравьёв был прекрасно осведомлен о внутренней жизни учебного заведения, благодаря переписке со своим близким другом И. П. Тургеневым. В качестве попечителя Муравьёв, используя свои близкие отношения с Александром I и придворные связи, начал действовать весьма продуманно и энергично, вникая во все мелочи университетской жизни. Большое беспокойство у попечителя вызывало состояние материальной базы учебного заведения. 17 марта 1803 г. по его настоянию вышел указ о выплате ежегодного содержания в размере 130 тыс. рублей.
      В течение 1803 г. попечитель пополнил собрание университетской библиотеки новейшими трудами по "химии, высокой геометрии, экономии политической", вступил в переписку с известными русскими и европейскими учеными, выписал новое оборудование для химической лаборатории и физического кабинета. Узнав, что прежде астрономия в университете преподавалась "единственно в теории", Муравьёв подыскивал место для строительства астрономической обсерватории вне города. Он выражал готовность пригласить в Московский университет "одного из сотрудников славного Берлинского Астронома Боде", выписывал необходимое астрономическое научное оборудование, в том числе "удобный для больших наблюдений Грегорианский телескоп, Кериевой работы"39. По инициативе Муравьёва в 1804 г. в Московском университете была создана кафедра астрономии.
      В соответствии с уставом Императорского Московского университета от 5 ноября 1804 г. в нем открывалось 28 различных кафедр. Безусловно, заполнить их европейски образованными отечественными профессорами и преподавателями в то время не было никакой возможности. Желая "насадить науки" в империи и дать импульс создаваемой системе отечественного университетского образования, правительство сделало ставку на иностранцев. В этом не было ничего необычного; известно, что к подобной практике российская власть стала регулярно прибегать, начиная с первой четверти XVIII столетия, когда возникла потребность в заполнении штата ученых Петербургской Академии наук.
      Среди первых профессоров Московского университета также были иностранцы. Иностранные, преимущественно немецкие, профессора и преподаватели приглашались в университет и позднее. В начале XIX столетия первое поколение иностранцев почти полностью сходит со сцены, фактически не оставив после себя учеников. Ко времени вступления Муравьёва на должность попечителя (1803) в университете продолжало работать четверо профессоров-иностранцев40. Михаил Никитич, желая соединить "утонченную дворянскую культуру с глубокой ученостью"41, пригласил в 1803 - 1807 гг. десять первоклассных ученых в основном из знаменитого Гёттингенского университета. При этом Муравьёв руководствовался стремлением возвысить славу и научный уровень Московского университета, прежде всего, в глазах благородного российского сословия. Следует отметить, что Гёттингенский университет, собиравший в своих стенах дворян со всего света, славившийся именами профессоров Х. Г. Гейне, А. Л. Шлецера, А. Г. Кестнера и Г. К. Лихтенберга, послужил моделью для Муравьёва при проведении в 1803 - 1807 гг. глубоких реформ Московского университета, направленных на создание в нем "ученой республики".
      Примечательно, что "просвещенный попечитель" Муравьёв призвал преимущественно выдающихся немецких ученых, уже зарекомендовавших себя замечательными научными трудами и еще достаточно перспективных. Во всех случаях обязательным условием являлось знание латинского языка, так как "от иностранцев нельзя ожидать знания русского языка". Приглашая в Московский университет профессоров из-за границы, он мечтал о времени, когда иностранцы будут приезжать в Россию в качестве студентов: "Может быть, со временем приедут шведы учиться в Москву!"42
      Попечитель и совет Московского университета осуществляли отбор кандидатов на вакантные места очень продуманно и целенаправленно. Попечитель проявлял особую заинтересованность в специалистах в областях, наименее развитых в Московском университете, но хорошо разработанных в немецких университетах: философия, теория права (естественного, народного и политического), история права (прежде всего, римского), политическая экономия, статистика, теория изящных искусств, античность, а также химия, ботаника, зоология, натуральная история и астрономия.
      В отношении преподавания физики, математики, русского законоискусства, ораторского искусства, поэзии и красноречия, а также кафедр медицинского отделения, где преобладали русские ученые, в Москве предполагали обойтись собственными силами. Большие надежды возлагались также на то, что иностранная профессура не только привнесет с собой методологию и достижения современной европейской науки, но и послужит решающим фактором воспроизводства научной преемственности в российских университетах. "...Желание привлечь иностранных профессоров требует большого снисхождения на их требования, - писал Муравьёв ректору Х. А. Чеботарёву. - Надобно, чтобы каждый из них образовывал у нас себе последователей. Кроме того, Государству нужны врачи, законоискусники, администраторы, надзиратели механических произведений и проч. Университет должен иметь преподавателей всех отраслей человеческих знаний. Мы должны теперь выписать Профессоров, чтобы впредь не выписывать"43.
      Немаловажное значение приглашенные иностранные ученые придавали фактору наличия в Московском университете соответствующего их специализации научного оборудования (обсерватория, ботанический сад, химическая лаборатория и необходимое для нее оснащение).
      Это условие полностью соответствовало планам попечителя, выступившего еще в 1803 г. с предложением об основании при университете ботанического сада, а позднее предложившего профессору астрономии Ф. Гольдбаху выбрать место для обсерватории44.
      1 апреля 1805 г. университет приобрел у Медико-хирургической академии Аптекарский ботанический сад, находившийся за Сухоревой башней на Большой Мещанской улице. Приобретенный за 11 тыс. рублей ботанический сад, основанный еще при Петре I и предназначавшийся для выращивания лекарственных растений, был передан в заведование профессору Г. Ф. Гофману. Однако обсерватория, несмотря на то, что в 1806 г. на нее были выделены необходимые средства и составлена смета, по неясной причине так и не была построена, а Гольдбах производил астрономические наблюдения из окна собственного дома.
      В соответствии с уставом при Московском университете были открыты хирургический, клинический, повивальный и педагогический институты.
      Помимо выписанных попечителем изданий, библиотека университета была пополнена собраниями из пожертвований меценатов П. Г. Демидова, А. А. Урусова, Е. Р. Дашковой, а также благодаря приобретению Муравьёвым библиотеки у вдовы покойного профессора И. М. Шадена, насчитывавшей 4460 книг. Так он проявил участие к памяти и научному наследию своего учителя45.
      В 1806 г. университет принял под свое ведомство типографию. Благодаря этой мере существенно увеличились типографские доходы университета. Муравьёв составил особые "правила для производства дел типографии университетской". По словам С. П. Шевырёва, еще в середине XIX в. "большая часть этих правил, постановленных М. Н. Муравьёвым, до сих пор сохранила свою силу и служит руководством к управлению типографией"46.
      Просвещенный попечитель, сам прежде учившийся в университетской гимназии, добился ее сохранения при университете. Она получила название "академической" наряду с университетским Благородным пансионом. Примечательно, что расходы, необходимые для содержания академической гимназии, университетскому начальству удалось целиком возместить за счет типографских доходов.
      Приглашенные немецкие профессора рассматривались в просветительской политике Муравьёвым в качестве соединительного моста между европейскими научными школами и пока только формирующейся русской наукой. В результате налаживания тесных связей с европейским научным миром предполагалось "быть всегда наравне с состоянием науки в других странах Европы и приобщать к курсу учения все новые откровения, получившие одобрение ученых"47. Руководствуясь этими соображениями, Муравьёв на заседании совета в апреле 1804 г. предложил установить "сообщение, на первый случай, с Гёттингенским университетом, препроводить в оной диссертации докторов, произведенных в прошлом и нынешнем году, равно как доставлять все... произведения и впредь, через г. Мейнерса, определя ему триста рублей пенсии"48.
      Не менее существенное значение для становления Московского университета Муравьёв придавал подготовке нового поколения русских ученых, призванных стать преемниками профессоров-иностранцев. С этой целью попечитель окружил заботой и вниманием подающих надежды студентов и ученых, организовывал для них образовательные поездки в европейские научные центры, тактично распределяя кафедры между русскими и иностранцами и прикрепляя к каждому из иностранных ученых русских учеников, создавая своеобразную "систему дублеров". По замыслу попечителя со временем каждого приглашенного иностранца должен был сменить способный и подготовленный русский ученый: Баузе - Л. Цветаев, Маттеи - Р. Тимковский, Буле - Н. Кошанский, Шлёцера - А. Чеботарёв (мл.) и т.д.
      Особым вниманием просвещенного попечителя пользовались гуманитарные науки. По его инициативе в Московском университете была учреждена кафедра изящных искусств и археологии, которую занял приглашенный из Гёттингена профессор И. Ф. Буле.
      Много внимания в проекте устава Московского университета Муравьёв отводил изложению основных норм научной этики. Иностранные ученые рассматривались попечителем в качестве приверженцев и популяризаторов этих моральных норм в их новом отечестве, без которых на Западе трудно было представить жизнь ученого сообщества. В этом отношении большое значение имела статья N 3 проекта устава Московского университета, составленного Муравьёвым: "Мнения в науках не должны служить поводом гонений, и есть ли какой Профессор обвиняем был паче чаяния вредным и противоположным мнением, то одно общее собрание имеет право произнести о вредности или безвредности оного и Профессор должен согласиться с положением Собрания или оставить место без малейшего оскорбления прав его, как частного человека"49. К сожалению, именно этой важнейшей нормой научной этики, закрепленной в проекте устава, позднее неоднократно пренебрегали в Московском университете.
      Однако обширные замыслы попечителя по насаждению наук в стране не могли быть реализованы до тех пор, пока русский язык не станет языком научного общения. Необходимость в выработке научной терминологии на русском языке отчетливо сознавалась Муравьёвым и его единомышленниками из числа молодых профессоров. В этом отношении Муравьёв явился продолжателем традиции, заложенной основателями Московского университета М. В. Ломоносовым и И. И. Шуваловым. "...Давно ли иностранцы начали писать хорошо, начавши писать за сто лет и более прежде нас? ... - писал попечителю находившийся в Европе И. А. Двигубский, - До тех пор, пока Русский язык не будет в должном уважении у самих Русских, до тех пор трудно произвести что-нибудь хорошее. Когда пишут для Русских, а учат их наукам не на русском языке, откуда можно почерпнуть знание отечественного языка и привязанность к сему? В целой Европе, может быть, одна Россия не гордится своим языком"50.
      Муравьёв, признавая значение латыни как языка европейской науки и допуская использование в преподавании новых языков, был вполне солидарен с высказыванием молодого ученого. "Желательно, чтобы со временем лекции всех наук преподавались на природном языке, между тем могут Профессоры читать, по приличию наук и желанию своему, на Латинском или тех новейших языках, которые вразумительны слушателям. Университет ободряет как сочинение, так и преложение на Российский язык систем учения в разных науках"51.
      Стремлением просвещенного попечителя к развитию отечественной научной терминологии и литературных способностей ученых Московского университета и одновременно к распространению знаний были вызваны многочисленные поручения русским и иностранным профессорам переводить иностранные и писать отечественные учебные пособия. В "Изложении трудов Императорского Московского Университета в течение 1804 года" сказано: "Многие из Профессоров показали опыты знаний и трудолюбия своего сочинением и изданием в печать книг, служащих для преподавания их наук"52.
      Немаловажное значение в просветительской программе попечителя придавалось изучению древних языков, а также переводу и изданию на русском языке памятников античной литературы. Изучение памятников античной словесности рассматривалось Муравьёвым в качестве важнейшего условия созидания русской национальной культуры. "Мечты возможностей. Наши молодые ученые переведут Илиаду, Одиссею... Мы увидим в русской одежде Геродота (Ивашковский), Ксенофонта (Кошанский), Фукидида (Тимковский). Буринский переведет Геродиана, Болдырев Феофраста и т. д. Спешить не надобно. Пусть десять, двадцать лет жизни употребят на сию работу полезную. Я буду требовать, чтобы более произвели знатоков греческого языка", - писал он53. По инициативе Муравьёва в 1804 г. вышел сборник "Эфемериды", содержащий тексты и переводы античных памятников, выполненные учеными университета54.
      В Московском университете в начале XIX в., как и прежде, оставалась весьма актуальной проблема привлечения в его стены будущих студентов. "Но число студентов, к сожалению, уменьшается. Не можно ли от времени до времени вызывать чрез газеты вступить в Университет на свое содержание", - сетовал Муравьёв55. В стране, где только складывалась система народного просвещения, пока не находилось достаточно подготовленных студентов, готовых слушать лекции иностранных профессоров, приглашенных попечителем в Московский университет. Многие обеспеченные дворяне стремились дать своим детям высшее образование в зарубежных университетах и не очень охотно посылали их в Московский университет, продолжая смотреть на их будущую службу в России, как на дворянскую сословную привилегию. Сказывался и языковой барьер, существовавший между многими слушателями и преподавателями в университете, так как далеко не все студенты в совершенстве владели новыми и древними языками, на которых вели свои занятия иностранные профессора. Как и в XVIII в., университетское руководство привлекало казеннокоштных студентов, происходивших, как правило, из семей бедных дворян и разночинцев. Они жили при Московском университете, находясь на полном государственном содержании, и по окончании учебы должны были прослужить не менее шести лет учителями.
      Стремясь оживить "ученую республику", Муравьёв обратился 9 сентября 1806 г. в совет университета со специальным представлением о том, "что студенты университета по окончании университета и не из дворян будут приниматься на военную службу на тех же правах, что и из дворян"56. Таким образом, Муравьёв выступил последовательным сторонником реализации принципа бессословности при комплектовании Московского университета студентами и способными преподавателями.
      В 1803 - 1804 и 1804 - 1805 гг. профессорами Московского университета были впервые прочитаны курсы лекций для московской публики, собиравшие многочисленных слушателей как среди представителей знати, так и из разночинцев.
      Во время таких лекций профессор впервые обращался к обществу, непосредственно формируя общественное мнение. В результате публичных и приватных лекций, на которых профессора более тесно общались со студентами и слушателями, происходил процесс постепенной ассимиляции иностранцев с русской общественностью, что сыграло благотворную роль в развитии общественного сознания, общественного мнения, полифонии русского общества начала новой эпохи, эпохи Александра I .
      Большую роль в укреплении научной базы Московского университета сыграли частные пожертвования университету. 12 февраля 1802 г. император Александр I издал повеление о пожаловании Московскому университету кабинета натуральной истории, под названием Семятический, так как он прежде находился в имении князей Яблоновских в местечке Семятичи. Примеру монарха вскоре последовали другие меценаты. П. Г. Демидов пожертвовал несколько тысяч крестьян и капитал в 100 тыс. рублей на создание училища для малоимущих дворян Ярославской губернии, и 100 тыс. рублей на организацию университетов в Киеве и в Тобольске. Он также передал в дар Московскому университету богатый кабинет натуральной истории, свою библиотеку, собранную в течение всей его жизни, мини-кабинет с медалями и монетами почти всех европейских государств и собрание художественных редкостей.
      Кроме того, П. Г. Демидов внес в Сохранную казну капитал в 100 тыс. рублей на содержание студентов, на иностранную стажировку самого талантливого из них и, наконец, на содержание кафедры натуральной истории "с поручением ее иностранному профессору пока эта важная часть наук дойдет у нас до большего совершенства".
      Во главе кафедры натуральной истории встал профессор Г. И. Фишер фон Вальдгейм; поскольку в соответствии с § 85 устава в его ведении также находился кабинет натуральной истории, ученый также принял звание директора Музеума натуральной истории и немедленно занялся его систематизацией и описанием. Сам Фишер присоединил к университету свое собрание натуральных произведений, редких скелетов и ископаемых. Коллекцию минералов и собрание мозаик передал Московскому университету князь Урусов, а свою библиотеку и кабинет натуральной истории он подарил создаваемой губернской гимназии.
      В мае 1807 г. свой богатейший кабинет натуральной истории, собиравшийся на протяжении 30 лет, передала университету княгиня Е. Р. Дашкова. Созданный на основе этих пожертвований музей натуральной истории занял почти всю левую половину бель-этажа в главном здании университета, а с 1805 г. был открыт для публики. Активность меценатов свидетельствовала об усилении в русском обществе интереса к изучению природы и культуры родной страны, а также об изменении статуса Московского университета в кругах просвещенного дворянства.
      Другой важной реформой, направленной на оживление культурных связей университета с обществом, явилось создание научных обществ при Московском университете. В мае 1804 г. было образовано Общество истории и древностей российских, председателем которого был избран ректор Х. А. Чеботарёв, а первыми действительными членами стали профессора П. И. Страхов, И. А. Гейм, П. А. Сохацкий, М. М. Снегирёв, Н. Е. Черепанов и адъюнкт А. М. Гаврилов. Основной целью общества было "критическое, то есть, вернейшее и исправнейшее издание оригинальных древних о России летописей, с приобщением к ним нужнейших замечаний, дабы то и другое могло служить основанием в сочинении подлинной Российской истории"57.
      Сам попечитель долгое время вынашивал идею приступить к изучению российских древностей в контексте изучения событий всеобщей истории. "Изыскания древностей Российских привлекали к себе некоторое время внимание публики. Можно, после Миллера, с честью упомянуть Шлёцера, Стриттера и Новикова, который послужил бы более отечеству, оставшись в пределах изучения древностей его. Вивлиофика есть национальное сокровище, из которого любопытные Немцы будут когда-нибудь черпать. Вольное Российское Собрание поместило также в трудах своих некоторые отрывки древностей. Не можно ли бы было соединить с древностями Российскими и весь круг древностей Греческих, Римских, Египетских и так далее?" - вопрошал он58.
      Таким образом, Муравьёв, подобно своему кумиру М. В. Ломоносову, рассматривал исторический путь русского народа в неразрывном единстве с исторической судьбой других великих цивилизаций и, прежде всего, цивилизации европейской.
      26 сентября 1804 г. при Московском университете было создано Общество испытателей природы. Идея основания Общества принадлежала профессору натуральной истории Г. И. Фишеру, который стал его бессменным директором59. Первым президентом Общества был богатый вельможа и меценат А. К. Разумовский.
      В 1804 г. при университете было образовано Общество соревнования физических и медицинских наук. В 1805 г. на его основе учредили Физико-медицинское общество, которое начало издавать два своих печатных органа: "Медико-физический журнал" и латинские "Commentationes". Председателем общества стал профессор Ф. Ф. Керестури.
      К сожалению не все замыслы Муравьёва по созданию при университете научных обществ были реализованы на практике: не было организовано Латинское общество, недолго просуществовало Статистическое общество, целью которого было статистическое описание Российской империи.
      В период попечительства Муравьёва (1803 - 1807) заметно оживилась издательская деятельность университета. Благодаря существенно возросшему выпуску периодических изданий университет активнее включился в общественную жизнь.
      Появились специализированные издания, посвященные отдельным областям жизни. В этом отношении особенно значительной была роль "Московских ученых ведомостей", издаваемых профессором изящных искусств и археологии И. Ф. Буле вместе со своими сотрудниками и переводчиками Н. Кошанским и Я. Десангленом. Уже в своем проекте устава Московского университета Муравьёв отметил необходимость подобного издания: "При Университете издают два раза в неделю ученые ведомости, содержащие рассмотрение всех новых книг и откровений в науках, как в России, так и в чужих краях"60. На страницах "Московских ученых ведомостей" публиковалась подробная библиография, посвященная наиболее значительным научным сочинениям, выходившим в России и за границей. Журнал также содержал отчеты о деятельности университета и его обществ.
      Муравьёв, используя опыт эпизодических командировок, происходивших в Московском университете во второй половине XVIII в., начал систематически практиковать зарубежные стажировки молодых русских ученых, которые должны были заменить временно приглашенных в университет иностранных профессоров. Эти идеи Муравьёва обрели новую жизнь в 1830 - 1840 годах .
      Как сказано выше, Муравьёв занимал две должности - товарища министра народного просвещения и попечителя Московского учебного округа. Примечательно, что если первая должность требовала от Муравьёва присутствия в Петербурге, то вторая была сопряжена с непрерывными разъездами. Это было связано со значительными неудобствами, если учесть расстояние между Петербургом и Москвой и несовершенство путей сообщения того времени. Муравьёв составил проект и штаты министерства народного просвещения, а также новый устав Санкт-Петербургской Императорской Академии Наук, утвердительную грамоту Казанского университета, штаты и личный состав профессоров Ярославского училища высших наук, новые штаты для "Воспитательного училища"61.
      Он активно занимался поиском преподавателей для новых гимназий - казанской, ярославской, смоленской, вологодской, костромской, владимирской, тверской, рязанской, калужской и тульской. Найти необходимое число подготовленных учителей часто было сложнее, чем заполнить штаты создаваемых в стране университетов. Московский университет пока не мог подготовить необходимое число учителей гимназий. В поисках решения проблемы попечитель обратил внимание на семинарии, надеясь привлечь для работы учителями способных семинаристов. Однако и эта мера могла быть использована со значительными ограничениями: "Можно бы взять семинариста для латинского языка" - писал он, - "но какой философии будет он учить? Какой физике или истории натуральной?"62.
      За свои ученые и общественные заслуги Муравьёв был избран членом Академии Наук, Академии Художеств и ученых обществ при, Московском университете, а также почетным членом Виленского университета и Лейпцигского общества латинской литературы.
      Непрерывные разъезды, постоянные хлопоты подточили его здоровье. В конце февраля 1807 г. в Петербурге умер И. П. Тургенев, и на похоронах своего друга Муравьёв простудился и серьезно заболел. По семейным преданиям, тяжелый приступ болезни вызвали у него известия о поражении русских войск под Фридландом и о Тильзитском мире63. 28 июня 1807 г. он скончался.
      Реформы, проводимые Муравьёвым в Московском университете, входили в противоречие с самодержавным устройством государства и с крепостническими порядками, порождая внутренние и внешние конфликты. Смерть попечителя в 1807 г. означала конец его реформ, хотя главное ему удалось64. Значение и авторитет Московского университета в обществе заметно выросли.
      Примечания
      1. ДРУЖИНИН Н. М. Декабрист Никита Муравьёв. Революционное движение в России в XIX вехе. М. 1985, с. 48.
      2. НИОР РГБ, ф. 298/3, к. 4, ед. хр. 14.
      3. См.: Басни лейб-гвардии Измайловского полку фурьера Михайлы Муравьёва. Книга I. СПб. 1773; Переводные стихотворения лейб-гвардии Измайловского полку каптернамуса Михайлы Муравьёва. СПб. 1773.
      4. ЛАЗАРЧУК P.M. М. Н. Муравьёв и Вологда. - Вологда. Краеведческий Альманах. Выпуск 2. Вологда. 1997, с. 163.
      5. Анна Андреевна, урожденная Волкова, была сестрой Александра Андреевича Волкова, известного деятеля театра и литератора.
      6. Письма русских писателей XVIII века. Л. 1980, с. 280.
      7. Там же, с. 260.
      8. Там же, с. 298.
      9. Сенатором и тайным советником Н. А. Муравьёв становится в 1781 году.
      10. Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым. Т. IV. Отд. III. M. 1862, с. 69 - 70.
      11. Там же, с. 269.
      12. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Поэзия Муравьёва. МУРАВЬЁВ М. Н. Стихотворения. Л. 1967, с. 7.
      13. Письма ..., с. 358.
      14. МУРАВЬЁВ М. Н. ПСС. Ч. 2. СПб. 1820, с. 238.
      15. ДРУЖИНИН Н. М. Ук. соч., с. 245 - 248.
      16. Сочинения М. Н. Муравьёва. Т 2. СП6. 1847, с. 290.
      17. НИОР РГБ, ф. 507, к. 2, ед. хр. 5.
      18. Цит. по: ЖИНКИН Н. Л. М. Н. Муравьёв (по поводу истекшего столетия со времени его смерти). - ИОРЯС Императорской Академии наук. Т. XVIII. Кн. 1. СПб. 1913, с. 290. (Рукописи, папка N 3, с. 40).
      19. Сочинения М. Н. Муравьёва, т. 2, с. 339.
      20. Там же, с. 171.
      21. Цит. по: ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 290. (Рукописи, папка N 3, с. 137).
      22. Там же (Рукописи, папка N 3, с. 155).
      23. Там же, с. 291. (Рукописи, папка N 34, л. 48).
      24. МУРАВЬЁВ М. Н. Опыты истории, словесности и нравоучения. Т. 1 - 2. М. 1810; ЕГО ЖЕ. ПСС. Т. 1 - 3. СПб. 1819 - 1820. Это издание готовили Жуковский и Батюшков. В него вошло многое, (но далеко не все) из обширного рукописного наследия Муравьёва, предоставленного в их распоряжение вдовой Муравьёва Е. Ф. Колокольцевой.
      25. МУРАВЬЁВ М. Н. ПСС, ч. 2, с. 8 - 9.
      26. Цит. по: ЯЦЕНКО О. А. "Незабвенное имя для сердец благородных" (М. Н. Муравьёв и его воспитанники). "И в просвещении быть с веком наравне". СПб. 1992, с. 107.
      27. БАТЮШКОВ К. Н. Избранная проза. М. 1988, с. 280.
      28. Цит. по: КОШЕЛЕВ В. В. Константин Батюшков. Странствия и страсти. М. 1987, с. 35.
      29. ЯЦЕНКО О. А. Ук. соч., с. 116.
      30. БИБИКОВ А. А. Из семейной хроники. - Исторический вестник. 1916, N 11, с. 406 - 407.
      31. Государственный архив Российской федерации (ГАРФ), ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 2, л. 2.
      32. Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьёву - Москвитянин. 1845, N 1, с. 2 - 3.
      33. Там же, с. 8 - 9.
      34. Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. 1. СПб. 1864, с. 14.
      35. Там же, с. 15.
      36. Там же, с. 17.
      37. Над составлением утвердительной грамоты императорского Московского университета трудился М. Н. Муравьёв. ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 304 - 305.
      38. Сборник постановлений ..., с. 264.
      39. ШЕВЫРЁВ С. П. История императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею 1755 - 1855. М. 1998, с. 328 - 329.
      40. Медик Ф. Ф. Керестури (1735 - 1811), юрист Ф. Г. Баузе (1752 - 1812), статистик И. А. Гейм (1758 - 1821) и словесник Абиа де Вате (ум. 1809).
      41. Примечательно, что одним из основных требований при отборе кандидатов в профессора Московского университета, выдвигаемых М. Н. Муравьёвым в переписке со своим корреспондентом и добровольным помощником профессором Гёттингенского университета К. Мейнерсом, были "либеральное, образованное обхождение и нравственный характер". Цит. по : АНДРЕЕВ А. Ю. Российские университеты XVIII - первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М. 2009, с. 410.
      42. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Ук. соч., с. 10.
      43. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ), ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 71об.
      44. Там же, л. 1, 77.
      45. Там же, ед. хр. 3, л. 8 - 9.
      46. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 379.
      47. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 21.
      48. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 30 об.
      49. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 2, л. 21.
      50. ТИХОНРАВОВ Н. Письма профессоров Московского университета Попечителю Московского Учебного Округа М. Н. Муравьёву. М. 1807, с. 3 - 4.
      51. ГАРФ, ф. 1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 25 об.
      52. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 338.
      53. Цит. по: КУЛАКОВА Л. И. Ук. соч., с. 10.
      54. В сборнике "Эфемериды" М. Н. Муравьёв опубликовал два биографических очерка, посвященных своим наставникам - профессорам А. А. Барсову и И. М. Шадену, тем самым, выступив в качестве одного из первых исследователей истории Московского университета.
      55. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 71 об.
      56. Там же., ед. хр. 4, л. 32.
      57. К идее создания первого систематизированного свода отечественной истории Муравьёв вернулся полгода спустя, 31 января 1805 г. попечитель издал следующее распоряжение: "Находя существенный недостаток литературы Российской в неимении ученой Истории Отечественной, имею честь предложить Совету о составлении Комитета из профессоров: Баузе, Страхова, Прокоповича-Антонского и Панкевича для начертания систематического порядка, которым можно бы было приступить к изданию первого опыта ученой Российской истории". К сожалению, деятельность комитета вскоре прекратилась. Там же, л. 17 - 18.
      58. ШЕВЫРЁВ С. П. Ук. соч., с. 350 - 351.
      59. ЦИАМ, ф. 459, оп. 11, ед. хр. 2, л. 77.
      60. ГАРФ, ф.1153, оп. 1, ед. хр. 5, л. 25 об.
      61. ЖИНКИН Н. Ук. соч., с. 306 - 308.
      62. Там же., с. 308.
      63. Сочинения К. Н. Батюшкова. Т. 1. СП6. 1885, с. 70.
      64. "Если за три года до его (Муравьёва - Е. К.) назначения попечителем в 1800 - 1801 г. в Московском университете было семнадцать профессоров и четыре преподавателя, то спустя три года уже тридцать один профессор, семь адъюнктов, два лектора и три магистра, также один коллежский советник, занимавший кафедру Российского законоискусства ... По данным на 1809 г. в Московском университете насчитывалось тридцать пять профессоров, девять адъюнктов, два магистра и три лектора". ПЕТРОВ Ф. А. Ук. соч., с. 187 - 188. В течение 1800-х гг. в Московском университете росла численность студентов: в 1804 г. их было 56, в 1805 - 128, в 1806 - 135, в 1807 - 135, в 1808 - 228, в 1809 - 215, в 1810 - 195, в 1811 г. - 220. АНДРЕЕВ А. Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. М. 2000, с. 286.
    • Ананьев С. В. Михаил Николаевич Муравьев
      Автор: Saygo
      Ананьев С. В. Михаил Николаевич Муравьев // Вопросы истории. — 2009. — № 4. — С. 45—57.
      Михаил Николаевич Муравьев (1796 - 1866) - неординарная личность, по сей день вызывающая противоречивые оценки в историографии. В отличие от своих однофамильцев он получил широкую известность не только благодаря участию в декабристских организациях. М. Н. Муравьев запомнился прежде всего как жесткий проводник правительственного курса и поэтому приобрел репутацию крайнего реакционера и крепостника, карателя и непримиримого борца с освободительными движениями. Отсюда и прозвище "Виленский" и "Вешатель" - за подавление восстания 1863 г. в Северо-Западном крае. При Николае I он зарекомендовал себя одним из самых одиозных и принципиальных политиков, крупной политической фигурой был и в годы правления Александра II. В советское время исследователи не вдавались в подробности разносторонней деятельности этого человека, а судили о нем практически только по его охранительной деятельности и не признавали за ним каких-либо других "талантов".



      Михаил Николаевич Муравьев родился 24 сентября (1 октября) 1796 г. в Петербурге. Фамилия Муравьевых происходит от древнего, угасшего рода Аляповских. От двух сыновей В. Аляповского пошли два рода: Муравьевых (родоначальник И. Муравей) и Пущиных (родоначальник О. Пуща). Родовой герб Муравьевых изображал собой щит, разделенный на четыре части, из которых в первой и четвертой - в золотом поле по одной короне, откуда выходят положенные крестообразно меч и стрела; во второй и третьей - также в золотом поле - по одному орлу с распростертыми крыльями, их головы обращены налево и в клювах они держат венки1.
      Михаил Муравьев был третьим сыном в семье (Александр, Николай, Михаил, Андрей, Сергей). Первые свои годы Михаил Муравьев провел в деревне в Лужском уезде Петербургской губернии. Отец уделял сыновьям мало времени, они воспитывались под руководством матери. Сам Михаил впоследствии вспоминал: "Если мы вышли порядочными людьми, а не сорванцами, то обязаны единственно покойной матушке, отцу не было времени, и он не мог с нами заниматься". Религиозная женщина, мать вселила в своих сыновей горячую привязанность к православной вере. В юности среди братьев Михаил проявил наибольшие способности, настойчивость и упорство2. В 1810 г. он поступил в Московский университет на физико-математический факультет и там составил устав общества математиков, а в 1811 г. был принят в училище колонновожатых (основанное его отцом), которое впоследствии выросло в Академию Генерального штаба.
      Михаил Муравьев участвовал в Отечественной войне; при Бородине 26 августа на батарее Н. Н. Раевского был ранен в ногу осколком ядра. В начале 1813 г. он вернулся в войска и участвовал в сражении под Дрезденом 14 - 15 августа. В 1815 г. возвратился в Петербург, где и принял участие в первых декабристских организациях "Священная артель", "Союз спасения", "Союз благоденствия". Устав "Союза спасения" был составлен П. И. Пестелем и основывался на клятвах, проповедовал насилие3. Муравьев не протестовал против конституции, уничтожения абсолютизма и рабства крестьян, но выступил против устава с насилием и клятвами. Объявив, что не останется в обществе, в котором "имеется произвол нескольких лиц, обладающих еще и правом умерщвлять своих товарищей"4, он вышел из организации.
      Участие Муравьева в "Союзе благоденствия", образованном в 1818 г., - наиболее важный момент его декабристской деятельности. Братья Муравьевы были известные враги "немчизны" и стремились в жизни дать место русскому и народному началу. Михаил Николаевич питал враждебность к иноземцам, в особенности к "русским немцам", и считал, что эти люди не должны занимать места в сфере управления. Уже в то время у него складывалась система взглядов о приоритете одной нации в империи (в данном случае - русских). Он называл Петербург - Петроградом в переписке и, по воспоминаниям брата Александра, думал прибить к стене своей комнаты мнимый указ царя Алексея Михайловича против немцев5.
      Члены "Союза благоденствия" с доверием относились к власти и не желали существенных политических перемен. Для него была характерна проповедническая и агитационная деятельность, стремление мирным путем разрешить социальные противоречия и предотвращать насильственные меры. Муравьев являлся инициатором разделения состава общества по четырем родам деятельности: 1) человеколюбие; 2) отрасль образования; 3) отрасль правосудия; 4) общественное хозяйство. Его увлекал образ романтизированного "римлянина"-стоика; героя, вознесенного над толпой, призванного исправлять и поучать ее6. Как и многие другие декабристы, Муравьев совмещал конспиративную деятельность с официальной службой. В 1820 - 1821 гг. он был организатором помощи голодающим крестьянам в Смоленской губернии, в Москве хлопотал о средствах помощи бедным людям. Его теща Н. И. Шереметева собрала от разных лиц пожертвований около 15 тыс. рублей (всего было собрано около 30 тыс.)7.
      В 1821 г. в Москве состоялся съезд "Союза благоденствия" (на последнем совещании присутствовал Муравьев), постановивший о роспуске организации. Был взят курс на усиление конспиративной деятельности и вооруженный переворот, и тогда Муравьев порвал отношения с заговорщиками. После поражения восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. к следствию было привлечено 579 декабристов, 280 из них признаны виновными. Имя М. Н. Муравьева было названо на девятом заседании Следственного комитета. Он был обвинен в том, что мог знать умысел преступников, но не сообщил властям8. Михаил Муравьев оказался одним из раскаявшихся, однако умолчал об участии в "Союзе спасения", о своей роли в реформе тайного общества, выработке устава "Союза благоденствия", назвал очень мало имен (тех, которые на тот момент были уже выявлены следствием)9. На следствии он сумел скрыть то обстоятельство, что принимал активное участие в составлении устава общества.
      С. П. Трубецкой и Е. П. Оболенский признали непричастность Муравьева к заговору после 1821 г., и на этом следствие для него закончилось. Было установлено, что он не только не являлся заговорщиком, но и препятствовал развитию заговора. Муравьева нельзя было считать даже ренегатом. По-видимому, он стремился сделать карьеру государственного деятеля, но не путем свержения правительства, а деятельностью в "Союзе благоденствия", убедившись же в невозможности подобного сотрудничества, последовательно стремился воплотить свою политическую деятельность на официальной службе правительству.
      Первые годы службы Муравьева при Николае I производят впечатление демонстрации рвения, исполнительности и искупления вины за причастность к движению декабристов. Нет никаких сомнений, что он старался сделать карьеру.
      В 1827 г. Муравьев подал Николаю I политическую записку "Опыт рассуждения о причинах лихоимства в России и о способах его прекратить", где отождествлял понятие "лихоимства" с целым социальным слоем - мелкопоместным и личным дворянством. Впоследствии он видел способ борьбы с недобросовестными чиновниками на пути "очищения" дворянского сословия от нежелательных элементов, с выселением их в отдаленные местности.
      Первой должностью Муравьева в Западном крае был пост вице-губернатора Витебской губернии, который он занял в 1827 году. О его пребывании (около года) на этом посту биограф сообщает, что Муравьев в то время изучал литературу по вопросу об унии и православной церкви в Северо-Западном крае. С 1828 г. он занимал пост могилевского гражданского губернатора, на котором его и застал мятеж польских инсургентов 1830 - 1831 годов. Восстание началось в Польше и распространилось на территорию Северо-Западного края. Главным в программе мятежников был крестьянский вопрос, хотя сама эта программа имела консервативный характер (по составу восставшие были преимущественно дворяне и крестьяне - 47% и 36%; на 10% - мещане; 7% - духовенство).
      Во время этого, первого польского восстания Муравьев лично не принимал прямого участия в военных действиях, а проявил себя как администратор, занимался следствием о политических арестантах и устройством гражданского управления, а также выполнял особые поручения по гражданской части при главнокомандующем П. А. Толстом, на него возлагалось составление циркуляров и инструкций военным губернаторам и прочей документации. Важной задачей было "успокоение" мятежной шляхты в Витебской, Минской и Виленской губерниях. В связи с восстанием и чрезвычайным положением во вверенных ему областях Северо-Западного края Муравьев усилил полицейские меры (наблюдение за неблагонадежными лицами, католическими монастырями). Земская полиция стала набираться из коренных русских, была создана секретная полиция и агентура10. По воспоминаниям М. В. Толстого, в 1830 г. Муравьев, не имея войск, созвал помещиков-поляков и предупредил их: "Господа... по полученным сведениям, известно, что у нас в губернии открылась повальная болезнь, и очень опасная: это воспаление мозга... прошу не выезжать из города до минования болезни". Губерния осталась спокойной, хотя вокруг шел мятеж. После падения Варшавы он снова собрал помещиков: "Теперь, господа, болезнь, кажется, миновалась, Варшава взята, и вы можете ехать в ваши деревни. Мера моя, может быть, некоторым из вас показалась крутою, но вы возвращаетесь в свои деревни, а без этого, бог знает, возвратились ли бы вы в них; прощайте"11.
      В августе 1831 г. Муравьев был поставлен гродненским гражданским губернатором, а в 1832 г. - военным губернатором в Минск. Несмотря на то, что вооруженное восстание было к тому времени практически подавлено, в губерниях края продолжали действовать отряды мятежников.
      По отношению к мятежному польскому дворянству и шляхте применялись штрафы и наложение секвестра на их имущество. Эту систему Муравьев впервые ввел в 1830 - 1831 гг. в Лепельском и Дисненском уездах. Содействующие и сочувствующие восстанию были обложены денежным штрафом, и эта мера возымела действие12. Недвижимые имения дворян, участвовавших в восстании, подвергались конфискации, низшего звания лиц отсылали в рекруты, судили военным судом, а крестьян обычно прощали. Неисполнение распоряжений губернатора дорого обходилось. В сентябре 1831 г. в Гродно было направлено предписание о том, что помещик, администратор "должен обязаться подпискою, а всем вместе круговым друг за друга поручительством честью и имуществом и жизнью в том, что они сохранят в уезде тишину и порядок". Помещик в своем поместье должен был стать своего рода полицмейстером, "начальники округов обязаны ежедневно доносить... о всяких происшествиях"13.
      В Гродно Муравьев продолжил политику строгого надзора за подозрительными лицами и католическими монастырями, сосредоточивал об этом сведения и проводил политическое следствие, проявляя своеобразную изобретательность: он "всегда водил с собой какого-то инвалидного солдата, который имел способность удивительно подделываться под голоса и крики мужчин и женщин, - вспоминал чиновник. - Вот этот инвалид и бьет розгами по кожаной подушке и кричит разными голосами. Муравьев, бывало, очень смеялся этой шутке; но серьезно просил меня тогда не рассказывать об этом никому, чтобы не дошло до арестованных, сознавая, что эта комическая, по его мнению, проделка много иногда помогала при допросах"14.
      В ноябре 1831 г. Николай I рассмотрел предложения Муравьева по русификации Белоруссии, и часть его проектов была одобрена. Правительство, в частности, согласилось с тем, что римско-католическая церковь оказывает на население края пагубное воздействие, которое должно быть ограничено. Было запрещено употреблять слова "Литва" и "Белоруссия"15, не признавалось существование литературного белорусского языка. Муравьев являлся инициатором и одним из главных исполнителей царской политики русификации Западного края, действуя довольно жестко.
      На службе в белорусских губерниях в 1828 - 1834 гг. он не прибегал к казням и не сжигал целые шляхетские околицы, однако уже тогда получил в польской среде прозвище "вешатель" из-за однажды сказанной им фразы. В памфлетной биографии Муравьева, напечатанной публицистом П. В. Долгоруковым, рассказывается о приезде Муравьева в Гродно на пост губернатора. "Только что приехав в Гродно, он узнал, что один из тамошних жителей спросил у одного из чиновников: "Наш новый губернатор родня ли моему бывшему знакомому Сергею Муравьеву-Апостолу, который был повешен в 1826 г.?" Муравьев вскипел гневом и воскликнул: "Скажите этому ляху, что я не из тех Муравьевых, которые были повешены, я из тех, которые вешают""16. В губерниях, где он управлял, были ликвидированы недоимки и быстро обеспечен рекрутский набор.
      Правительство осталось довольно деятельностью Муравьева. В декабре 1832 г. он получил чин генерал-майора, за службу в Могилевской и Гродненской губерниях - ордена св. Анны 1-й степени и св. Владимира 2-й степени17.
      С января 1835 г. Муравьев - курский военный губернатор. Имеется немного сведений о его деятельности на новом посту, но современники отмечали, что этот выбор был связан прежде всего с необходимостью "исправления" губернии18. Губернское правление ранее запускало дела и сдавало их в архив, а новый губернатор не давал спуску чиновникам, учредил ревизионное отделение и завел регистры делам: уголовным, следственным, гражданским и пр. Наладилась работа губернаторской канцелярии; проводилась аттестация чиновников, каждому из которых давались подробные наставления19.
      В борьбе с недоимками Муравьев прибегал к продаже имущества должников. Их имения, как правило, дробились (даже крестьянская собственность часто продавалась с торга). Когда задолжавшая помещица просила отсрочить взыскание, Муравьев немедленно приказал на площади города с барабанным боем продать с аукциона ее карету и лошадей20. Многие недоимки в губернии были погашены, а сама губерния была сильно преобразована за четыре года.
      Как опытный администратор, Муравьев пользовался авторитетом. В 1837 г. министр государственных имуществ П. Д. Киселев просил его высказать мнение о способах преобразования министерства. Муравьев подготовил записку, в которой указывал на необходимость улучшить быт казенных крестьян, привести в порядок лесные угодья, набрать штат "благонадежных" чиновников, изучать сведения с мест, а "не полагаться на теоретические выводы"21. В мае 1839 г. он был назначен директором Департамента податей и сборов Министерства финансов и сумел наладить работу департамента, о чем докладывал императору министр финансов Е. Ф. Канкрин.
      Муравьев стал сенатором, а в августе 1842 г. получил чин тайного советника и был назначен управляющим Межевым корпусом. В его ведении находились составление откупных условий (питейные откупа), Комитет земских повинностей. Этот пост он занимал до ноября 1862 года. В апреле 1849 г. Муравьев был произведен в генерал-лейтенанты, а в январе 1850 г. назначен членом Государственного совета. В 1856 г. он получил чин генерала от инфантерии и был поставлен председателем Департамента уделов с сохранением в прежних должностях. Главной задачей его ведомства в те годы была рационализация и страхование хозяйств удельных и государственных крестьян.
      Политика попечительства дала результаты, был ослаблен крепостнический гнет. Заметно увеличились доходы крестьян, почти полностью прекратились их выступления против чиновников, появлялись крестьянские заводы и фабрики, а также артели, пополнилась удельная казна22.
      Муравьев выделялся широким образованием, проявил способности математика, как политик - ум и расчетливость. Он основал Петровскую земледельческую академию (ежегодно она выплачивала ему стипендию - 5760 руб.), а созданный впоследствии земледельческий музей был назван его именем; являлся почетным членом Харьковского университета, Императорской публичной библиотеки, Одесского общества истории и древностей, был вице-президентом Русского географического общества. В 1843 г. он был награжден орденами Белого орла и св. Георгия 4-й степени, в 1852 г. орденом Александра Невского "за неутомимое рвение в исполнении возложенных обязанностей"23.
      С назначением в апреле 1857 г. министром государственных имуществ он стал занимать одновременно три крупных государственных поста: помимо этого ведомства, еще председатель Департамента уделов и директор Межевого корпуса, отчего получил прозвище "трехпрогонного"24. Новый министр пытался создать себе репутацию чиновника, стремившегося к увеличению доходов государства. Недостатки управления он видел в плохой постановке действующих учреждений и слабом личном составе. Исправить положение он намеревался усилением личных указаний на местах, улучшением подбора на должности с добавлением особых чиновников типа фискалов, увеличением надзора и более тщательным сбором сведений25.
      В министерстве были созданы новые структуры: комитет для упрощения управления министерством, кадастровый, межевых работ, по устройству лесной части, по устройству оброчных статей и др. По мнению Муравьева, главный минус административной системы заключался в усложнении всего механизма управления (только на одних сельскохозяйственных должностях он насчитал чиновников в три раза больше необходимого). Уменьшение числа должностных лиц, упрощение порядка делопроизводства и отчетности позволило бы сократить расходы. Планировалось сократить число сельских обществ (для опыта были отобраны пять губерний)26. Был введен контроль над исполнением новых мер. К тому времени Муравьев приобрел репутацию честного и порядочного человека, и она укрепилась после проведенных им ревизий и ряда мер по пресечению злоупотреблений в министерстве.
      В период управления министерством Муравьев разработал ряд смелых политических и социальных проектов. В 1857 г. был сделан первый опыт по переселению крестьян из черноземных губерний в Крым, Западную Сибирь и Калмыцкую степь. Один из проектов заключался в попытке отделить следственную полицию от исполнительной. Министр считал, что надлежит дать больше прав местным исполнительным приставам, убрать лишнюю процедуру и формализм, изменить весь следственный порядок в полиции. Самым грандиозным проектом министра была программа "очищения дворянства от плевел", привлечение к управлению представителей от различных сословий и введение сословного элемента в уездные и губернские учреждения (сословия, по мнению Муравьева, не должны были быть замкнутыми одно от другого)27. Таким образом, предполагалось реформировать дворянское сословие, ввести дворянский ценз.
      Деятельность Муравьева приносила доходы в казну. В 1859 г. правительство увеличило налоги с государственных крестьян, что не могло не отразиться на и без того тяжелом положении почти 9 млн. ревизских государственных крестьян. Муравьев добился некоторого снижения недоимок. Как министр государственных имуществ он оправдал доверие царя. С вступлением его в управление министерством за 1857 - 1861 гг. доходы от государственных имуществ повысились - не только возвышением оброчной подати с государственных крестьян, но и обращением в оброчные статьи части казенных земель, увеличением оброчных статей в Западных губерниях империи. В 1858 г. Муравьев получил орден св. Владимира 1-й степени, а в 1860 г. ему было пожаловано 20 тыс. десятин земли28.
      Опыт Муравьева пригодился при разработке крестьянской реформы 1861 года. В 1857 г. он был назначен членом Комитета Остзейских дел, а в феврале 1858 г. вошел в состав Главного комитета по крестьянскому делу. В 1857 г. он вместе с С. С. Ланским составил "Общие начала для устройства быта крестьян" (22 пункта), в которых говорилось о неприкосновенности помещичьей собственности на землю, уничтожении крепостной зависимости за 8 - 12 лет, приобретении крестьянами в собственность своей усадьбы за выкуп29. В 1859 г. начали работу Редакционные комиссии по разработке проекта отмены крепостного права. Муравьев составил проект "О возможности и необходимости соединить со временем в одно управление сельскими свободными обывателями", в котором критиковал программу редакционных комиссий. В "Записке о плане управления крестьянами в связи с предстоящей реформой" он высказался за уравнение помещичьих крестьян в правах с государственными крестьянами, при условии сохранения на время попечительских прав помещиков. По его мнению, для сохранения стабильности в деревне нужно было соединить администрацию и суд, сохранить значение общины30.
      Муравьев указывал на необходимость временного - на период стабилизации обстановки, 5 - 6 лет - прикрепления крестьян к земле и также временного сохранения патриархальных отношений: в противном случае они могут поднять восстание. После стабилизации управление крестьянами надлежало соединить с управлением другими сословиями. По мнению Муравьева, проводимая властью реформа привела к тому, что помещики начали сгонять с земель уже не нужных им крестьян, что вызывает недовольство - как со стороны дворянства, так и у крестьян31. Большинство проектов и замечаний Муравьева было отвергнуто.
      В ходе разработки крестьянской реформы отношения Муравьева с Александром II стали ухудшаться. Однако министр в этих условиях держал себя с большим достоинством и спокойствием. В октябре 1861 г. состоялся разрыв. Этому способствовало то, что Муравьев позволял себе заниматься критикой правительственных дел. В феврале 1861 г. он составил свои замечания на проект манифеста об отмене крепостного права, отмечая недостатки этого документа32. В ноябре 1862 г. Александр II отметил заслуги Муравьева на государственном поприще и уволил его со всех должностей33.
      Однако центральной главой политической биографии Муравьева стала его служба в Северо-Западном крае в 1863 - 1865 годах. Поставленную ему задачу русификации и "усмирения" края он решал в чрезвычайно тяжелых условиях, в разгар восстания 1863 г., когда определялась судьба западных губерний империи. Северо-Западный край являлся той частью ее территории, которая состояла из русских земель, возвращенных Россией в результате трех разделов Речи Посполитой в 1772, 1793, 1795 годах34. Во второй половине XIX в. край, однако, по-прежнему находился под влиянием польской культуры и католичества. В январе 1863 г. после введения правительством рекрутского набора в Польше началось национально-освободительное восстание, которое распространилось и на губернии Северо-Западного края. В отличие от предыдущего оно имело более радикальный характер35. В нем участвовали многие сословия и группы населения, но наибольшую опасность представляли мятежная шляхта и разночинное дворянство (более 70% мятежников).
      Назначение Муравьева виленским генерал-губернатором состоялось 1 мая 1863 г., в самый разгар восстания. Министр внутренних дел П. А. Валуев представил царю пессимистический доклад: "Все испытано для улучшения дел в Царстве (Польском): перемены лиц, широкие реформы... наконец, сила оружия - и все испытано безуспешно. Мы теперь далее от цели, чем были в феврале 1861 г... Нам предстоят на первый раз дипломатические объяснения, а затем война или уступки"36.
      Начальник края получил в 1861 - 1863 гг. права объявлять на военном положении различные местности, налагать секвестр на имения лиц, участвующих в волнениях, увольнять от должностей чиновников, мировых посредников, приглашать чиновников из других областей империи, учреждать сельские караулы, предавать суду служащих полиции, утверждать приговоры военных судов и т.п.37. Несмотря на то, что вооруженное восстание было практически подавлено еще при генерал-губернаторе В. И. Назимове, в народной памяти укоренилось понятие о том, что эта "заслуга" принадлежит именно Муравьеву38.
      Муравьев подготовил программу мер, направленных на утверждение в крае "русского владычества не оружием, но внутренним устройством и утверждением православия и русской народности". Муравьев был убежден, что в крае народ - русский; шляхта - "ополяченная"; католическая вера - знамя в борьбе39. Была значительно усилена роль военно-полицейского управления, применялись разнообразные жесткие меры. Проводились показательные казни (при этом запрещалось ношение траура, за что полагался штраф). Применялись конфискации, секвестры, поземельные сборы и пр. Генерал-губернатор говорил о двух способах борьбы с восстанием: "Поляка надобно смирить страхом и копейкой"40. Таким образом он стремился повлиять на польское дворянство и заставить его отказаться от участия в борьбе.
      С марта 1863 по декабрь 1864 г., по официальным данным, было казнено 128 человек (однако смертных приговоров в Вильне было в два раза меньше, чем в Варшаве)41. По данным А. Н. Мосолова, число погибших от рук повстанцев приближалось к 600 человек. Современники писали о том, что "террор действовал против терроризма"42. Муравьев отдавал приказания сжигать целые околицы, если их жители содействовали инсургентам43. По словам генерал-губернатора, почти ежедневно он получал из Европы ругательные письма с угрозами убийства (ему присылали карикатуры с эшафотами, виселицами и т.п.): "Некоторые увещевали именем религии оставить поляков в покое, другие как бы по дружбе просили о том же, некоторые вызывали на поединок, угрожали смертью от тайных агентов... Это возбудило еще большую во мне энергию и сочувствие нашей православной России"44.
      Генерал-губернатор всеми силами пытался искоренить национальные и религиозные особенности края, играл на противоречиях крестьянства и помещиков. Одновременно с разоружением польских дворян, шляхты, ксендзов он прибегал к формированию вооруженных отрядов крестьян; выделялись средства на образование сельских караулов. В этот период Муравьев произвел корректировку аграрной реформы в пользу крестьян. Правительство выказывало крестьянству края свое полное доверие, и пропагандировался образ этого слоя населения как единого целого45. Крепостнические воззрения генерал-губернатора не мешали ему руководить освобождением русских и литовских крестьян от произвола польских помещиков. Муравьев стремился замещать польских мировых посредников на русских, пытался придать местному сельскому управлению самобытный характер.
      Важной задачей политики правительства в Северо-Западном крае считалось водворение русского землевладения. Оно увеличивалось, как правило, за счет конфискованных имений польских помещиков. Другой задачей являлся подрыв влияния католической церкви на население Западных губерний и укрепление позиций православия. Царское правительство в крае форсировало политику, основанную на вмешательстве светской власти в дела духовенства. Принимавший участие в восстании 1863 г. католический клир подвергся репрессиям вплоть до высылки и смертной казни46. Ослабление позиций католической церкви в Северо-Западном крае создавало условия для распространения православия. Русификаторская политика Муравьева исходила из представления о Литве и Белоруссии как исконном русском крае, впоследствии ополяченном. Православная церковь стала важным инструментом этой политики.
      Был наложен запрет на преподавание польского языка и употребление польских букварей для обучения крестьян47. Для приобщения литовцев к русскому языку, православию и отделения их от польской культуры вводилась кириллица, издавались буквари, молитвенники на русском языке и т.д. По сути, проводилась культурно-политическая ассимиляция. Большинство местного населения рассматривалось как составная часть русского народа. Но искоренить польскую культуру в крае (которая занимала более прочные позиции, чем русская) не удалось48.
      Одной из форм репрессивной политики Муравьева было выселение поляков во внутренние губернии империи. При подготовке "выдворения" из Северо-Западного края лиц, принявших участие в восстании, было составлено четыре списка. В первую очередь подлежали высылке представители привилегированных сословий (около 67% всех высылаемых - польское дворянство и католическое духовенство)49. Из Северо-Западного края были высланы 4096 человек простолюдинов и 629 семейств околичной шляхты на казенные земли в пустынные места Томской губернии (всего в Сибирь было отправлено около 9 тыс. человек), 1500 человек расселены по внутренним губерниям, еще 9 тыс. оставлены под надзор полиции. "Главных преступников" отправляли на поселение в Якутскую область, Туруханский край, Архангельскую и Тобольскую губернии, остальных - в Томскую, Енисейскую, Вологодскую и Олонецкую губернии50. К 1868 г. из края было выслано около 17,5 тыс. поляков.
      Политика Муравьева встречала много оппонентов среди сановников. В их числе были великий князь Константин Николаевич, министр внутренних дел Валуев, шеф жандармов В. А. Долгоруков, генерал-губернатор Петербурга А. А. Суворов, министр финансов М. Х. Рейтерн, министр императорского двора и уделов В. Ф. Адлерберг, министр почт и телеграфов И. М. Толстой, министр иностранных дел А. М. Горчаков, министр народного просвещения А. В. Головнин51. В результате царское правительство изменило курс, что предрешало увольнение Муравьева в 1865 году. Однако Александр II не мог просто отправить Муравьева в отставку (в общей сложности он служил царям 47 лет), он был уволен с милостивым рескриптом и возведением в потомственное графское достоинство.
      Последним государственным делом Муравьева стало руководство расследованием покушения на жизнь Александра II 4 апреля 1866 года. После этого покушения Д. В. Каракозова консервативная часть общества России требовала выявить все нити заговора. Следственная комиссия Муравьева получила статус самостоятельного государственного учреждения, подчиненного одному лишь царю52. Назначение Муравьева вызвало панику в среде либералов. 27 апреля в Английском клубе на обеде дворянства Муравьев сказал: "Я стар, но или лягу костьми моими, или дойду до корня зла"53. К тому времени сложилось мнение, что Муравьев не может ни раскрыть заговор, ни подавить крамолу.
      Н. А. Вормс писал о сложившейся ситуации в стране после покушения: "С одной стороны, правительство, подозрительное и пугливое, боящееся всякой огласки, с целою стаей шпионов, обладающих сноровкой и чутьем гончих ищеек; с другой - толпа осужденных или ожидающих приговора, люди в оковах, идущие на каторгу, и люди, сидящие в тесных, сырых и гнилых помещениях московских частей". Расследование первое время не давало результатов. Муравьев сам допросил преступника и, увидев, что от него ничего не добьешься, приказал его увести и оставить на время всякие дальнейшие расспросы, но не давать ему книг, не вступать с ним в разговоры54.
      По настоянию Муравьева состав Следственной комиссии пополнили, что существенно усилило работу комиссии. Один из наиболее преданных сотрудников председателя комиссии П. А. Черевин отмечал, что им самим часто приходилось отправляться на обыски, потому что Муравьев не доверял полиции, делопроизводственные материалы приходилось читать нередко до 2 - 3 часов ночи. Комиссия имела широкие полномочия и не была подчинена прокурорскому надзору55. Только цепь нескольких случайностей позволила следствию выйти на след ишутинской "Организации". Начались аресты членов студенческих и просветительских кружков, учащихся воскресных школ, обыски у лиц сомнительной благонадежности и т.д. "Никто не чувствовал себя в безопасности, кроме членов комиссии и сотрудников "Московских ведомостей"", - писал Вормс56.
      В столицах были выявлены революционные деятели, которые под видом литературных занятий руководили различными социалистическими изданиями (мысль об убийстве Александра II содержалась в ряде революционных прокламаций), переводы подобного рода книг оказывали влияние на мысль молодого поколения. Муравьев подозревал в организации покушения поляков. Он пользовался всякой возможностью, усилением "правых" тенденций для возбуждения общественных настроений против поляков и организовывал против них репрессии (в основном административные). К 1 мая следствие уже располагало доносами, оговорами, показаниями. Большую роль при даче показаний играл тот страх, который умел нагонять Муравьев на допрашиваемых лиц. Сам он открыто призывал к реакции, к усилению полицейского надзора, требовал особого подбора должностных лиц на местах, но сознавал, что репрессиями не вырвать с корнем крамолу и не обезопасить Александра II от других покушений.
      Была развернута охота на нигилистов. Полиция хватала людей прямо на улице по внешним признакам ношения длинных волос и синих очков. Проводились акции по дискредитированию (в основном неудачные) нигилистов в глазах общества. Многих заставляли письменно подписывать отречения от нигилизма и социализма. Один из лидеров ишутинцев И. А. Худяков отмечал разгул доносительства: "Жена офицера Алексеева, рассорившись с мужем из-за каких-то пустяков, донесла, что он знаком с друзьями Каракозова"57.
      В июне 1866 г. начал свою работу Верховный уголовный суд под председательством П. П. Гагарина. Комиссия поспешно подготовила и передала на его рассмотрение обширное производство на 26 главных участников заговора и еще более 150 таких лиц, которые по недостатку улик и юридических данных не могли быть судимы. Большинство подследственных отказались от своих показаний, мотивируя отказ пристрастностью следствия и жесткими допросами58. Суду были преданы 34 человека. Муравьев торопился и просил разрешения на дополнительные допросы. Он хотел повлиять на суд и требовал казни всех 11-ти человек, признанных по делу особо важными; в итоге казнен был только Каракозов. Ему также не удалось добиться, чтобы дело рассматривал военный суд - против этого возразил министр юстиции Д. Н. Замятнин. Муравьев продолжал проводить допросы и очные ставки лиц, находившихся уже в ведении Верховного уголовного суда59. Правительство не было довольно результатами следствия, и Муравьев попросил освободить себя от руководства Следственной комиссией.
      Мнение Муравьева, как авторитетного следователя, было учтено в том отношении, что одним из основных обвинений в судебном следствии было недонесение властям лиц, знавших о существовании "Организации"60. В политической и идеологической жизни России наступал новый этап, перед которым власти оказались бессильны. Муравьев стал нервным и раздражительным, но проявлял сдержанность в выражениях, вел себя, как всегда, ровно и деликатно. Его секретарь А. Н. Мосолов писал: "Он заказал Каткову статью в "Московские ведомости" об угрожающей обществу опасности, но Катков написал то, что огорчило Муравьева. В статье была мысль, что событие 4 апреля есть ухищрение Запада, полыцизны и т.п., окутывающее своими сетями Россию. Муравьев находил, что это блестящая софистика, удобная для отвода глаз и для сваливания с больной головы на здоровую. Он решительно не понимал, зачем закрывать глаза на внутреннее, домашнее зло, пустившее глубокие корни, и собирался вступить с Катковым в полемику"61.
      Последним, что удалось сделать Муравьеву, была постройка в его родовом имении храма в память воинов, павших при усмирении мятежа 1863 г., после освящения которого и застигла его смерть в ночь на 29 августа 1966 года.
      Сохранилась карикатура, на которой Муравьев изображен в образе пса с саблей на боку, под виселицей, с надписью: "Извергу рода человеческого вешателю - Муравьеву. Признательная Литва". Много споров и противоречий вызвало открытие ему памятника 8 ноября 1898 г. в Вильне. Однако любой памятник всегда что-то символизирует. В 1919 г. в Свияжске большевиками был поставлен памятник Иуде Искариоту - символизирующий предательство. В представлении же чиновников Северо-Западного края памятник Муравьеву служил символом верности России. Нет сомнения, Муравьев был верен правительству и любил Отечество, был человеком долга, а в революционерах видел врагов России.
      Муравьев вошел в нашу историю как одна из самых мрачных и одиозных политических фигур второй половины XIX века. Это был жестокий и прагматичный политик, непримиримый борец с недоимками и "лихоимством", но и вдохновитель целой эпохи карательных акций, пользовавшийся соответствующей репутацией среди образованных слоев и привилегированных групп населения. Он зарекомендовал себя как ярый противник католичества и поляков, показал себя жестоким проводником царской политики. Принимая активное участие в разработке крестьянской реформы, он остался верен своим крепостническим убеждениям. Но это был один из самых талантливых министров Александра II, показавший себя еще и независимым политиком. Он был взыскателен, грозен, требователен по отношению к своим подчиненным.
      Главной заслугой Муравьева перед империей стало то, что он выполнил задачу по "усмирению" Северо-Западного края в чрезвычайных условиях польского восстания 1863 г., проводил его русификацию и интеграцию с Россией. Однако довести до конца этот процесс и сделать его необратимым Муравьеву не удалось, равно как и преодолеть развитие революционного движения в России.
      Примечания
      1. КРОПОТОВ ДА. Жизнь графа М. Н. Муравьева в связи с событиями его времени и до назначения его губернатором в Гродно. СПб. 1874,с. 1 - 3.
      2. МАЙКОВ П. Памяти графа М. Н. Муравьева. - Русская старина, 1898, N 11, с. 263; КРОПОТОВ Д. А. Ук. соч., с. 44 - 45.
      3. ПЫПИН А. Н. Общественное движение в России при Александре 1. СПб. 2001, с. 343 - 344.
      4. НЕЧКИНА М. В. Движение декабристов. Т. 1. М. 1955, с. 173; КРОПОТОВ Д. А. Ук. соч., с. 212.
      5. МУРАВЬЕВ А. Н. Сочинения и письма. Иркутск. 1986, с. 73.
      6. Там же, с. 393; БОКОВА В. М. Эпоха тайных обществ. М. 2003, с. 315.
      7. ЯКУШКИН ИД. Записки, статьи, письма декабриста И. Д. Якушкина. М. 1951, с. 46.
      8. ЯКОВЛЕВ В. Я. (Богучарский). Государственные преступления в России в XIX веке. Т. 1. СПб. 1906, с. 52.
      9. ЩЕГОЛЕВ П. Е. Муравьев - заговорщик. М. 1926, с. 138 - 139.
      10. КРОПОТОВ Д. А. Ук. соч., с. 247, 278, 353 - 354.
      11. ТОЛСТОЙ М. В. Хранилище моей памяти. Кн. 2. М. 1891, с. 30 - 31.
      12. МАЙКОВ П. Ук. соч., с. 267.
      13. Белоруссия в эпоху феодализма в 4-х т. Т. 4. М. 1979, с. 89, 94, 95.
      14. СОРОКИН Р. М. Н. Муравьев в Литве 1831 г. - Русская старина, 1873, N 7, с. 117.
      15. Белоруссия в эпоху феодализма, с. 131.
      16. См. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. в 30 тт. Т. 14. М. 1959, с. 470 - 471.
      17. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 811, оп. 1, д. 2, л. 47; д. 3, л. 34.
      18. РЕШЕТОВ Н. Как взыскивал недоимки курский губернатор М. Н. Муравьев. - Русский архив, 1885, N 5 - 6, с. 303.
      19. ГАРФ, ф. 109, 1-я эксп., оп. 10, д. 185, л. 4 - 6об.
      20. ДОЛГОРУКОВ П. В. Михаил Николаевич Муравьев. Лондон. 1864, с. 19; РЕШЕТОВ Н. Ук. соч., с. 304.
      21. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 19, л. Зоб., 11 - 16об.
      22. ГОРЛАНОВ Л. И. Сельскохозяйственное рационализаторство в удельных и государственных имениях России в первой половине XIX в. В кн.: Общественная мысль и политические деятели России XIX и XX вв. Смоленск. 1996, с. 31 - 32.
      23. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 12, л. 1об.; д. 2, л. 76об.; д. 3, л. 48 - 63.
      24. Русская старина, 1883, N 3, с. 217 - 219. Имелось в виду, что по каждой должности ему полагалось получать "прогонные" деньги.
      25. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 24, л. 4об.
      26. Там же, л. 5, 10 - 14об.
      27. Там же, л. 82; д. 33, л. 1 - 9об.
      28. Там же, д. 24, л. 16 - 20; д. 2, л. 117; ЗАБЛОЦКИЙ-ДЕСЯТОВСКИЙ А. П. Граф П. Д. Киселев и его время. Ч. 1. СПб. 1882, с. 178.
      29. ЛИТВАК Б. Г. "Переворот" 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М. 1991, с. 35 - 38.
      30. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 133, л. 1 - 4об.
      31. Там же, л. 21 - 29об., 31 - 34.
      32. Дневник П. А. Валуева. Т. 1. М. 1961, с. 73; ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 37, л. 2 - 4об.
      33. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 7, л. 1 - 2.
      34. ДМОВСКИЙ Р. Германия, Россия и польский вопрос. СПб. 1909, с. 38 - 40. По площади Северо-Западный край был больше Царства Польского в три раза. В край входили белорусские и литовские земли.
      35. История Литовской ССР. Вильнюс. 1978, с. 218.
      36. Цит. по: РЕВУНЕНКОВ В. Г. Польское восстание 1863 г. и европейская дипломатия. Л. 1957, с. 264.
      37. ПСЗ-2. Т. 36. Отд. 2, N 37328, 39377, 393542, 393562.
      38. ИМЕРЕТИНСКИЙ Н. К. Воспоминания о графе М. Н. Муравьеве. СПб. 1892, с. 606. См. также: ДОЛБИЛОВ М. Д. Конструирование образов мятежа: политика М. Н. Муравьева в Литовско-Белорусском крае в 1863 - 1865 гг, как объект историко-антропологического анализа. - Actio Nova, 2000, с. 342.
      39. Письма М. Н. Муравьева к А. А. Зеленому. - Голос минувшего, 1913, N 12, с. 264; РАТЧ В. Ф. Сведения о польском мятеже 1863 г. в Северо-Западной России. Т. 1. Вильна. 1867, с. 239 - 240.
      40. МИЛЮТИН Д. А. Воспоминания 1863 - 1864 гг. М. 2003, с. 239; Письма М. Н. Муравьева к А. А. Зеленому. - Голос минувшего, 1913, N 9, с. 259.
      41. ВОЙТ В. К. Воспоминание о графе М. Н. Муравьеве. СПб. 1898, с. 10 - 11; ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 57, л. 9 - 10, 39.
      42. МОСОЛОВ А. Н. Виленские очерки 1863 - 1865 гг. СПб. 1898, с. 27; ЧЕРЕВИН П. А. Воспоминания. Кострома. 1920, с. 19; ЖЕРВЕ К. Воспоминания. - Исторический вестник, 1898, N 10, с. 49.
      43. Восстание в Литве и Белоруссии 1863 - 1864 гг. М. 1965, с. 323.
      44. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 65, л. 52 - 53.
      45. Там же, л. 103 - 104; д. 45, л. 2об.
      46. Там же, д. 57, л. 42об., 45; Записки графа М. Н. Муравьева. - Русская старина, 1883, N 3, с. 622 - 623.
      47. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 50, л. 2об.
      48. КАРНОВИЧ Е. Раздумье над "Записками" графа Муравьева. - Наблюдатель, 1883, N 12, с. 28 - 29.
      49. САМБУК С. М. Политика царизма в Белоруссии во второй половине XIX века. М. 1980, с. 25.
      50. ГАРФ, ф. 811, оп. 1, д. 57, л. 8.
      51. Там же, д. 65, л. 84 - 87об.; МЕЩЕРСКИЙ В. П. Воспоминания. СПб. 1897, с. 131 - 205.
      52. ТКАЧЕНКО П. С. Следственные комиссии 60-х гг. XIX века. - Вестник Московского университета. Сер. 8, 1979, N 1, с. 48.
      53. НИКИТЕНКО А. В. Дневник. Т. 3. М. 1956, с. 26.
      54. ВОРМС Н. А. Белый террор, или выстрел 4 апреля 1866 года. Лейпциг. 1875, с. 6.
      55. ЧЕРЕВИН П. А. Ук. соч., с. 12; ТКАЧЕНКО П. С. Ук. соч., с. 49 - 50, 20.
      56. ВОРМС Н. А. Ук. соч., с. 14.
      57. Там же, с. 30 - 34; ХУДЯКОВ И. А. Записки каракозовца. М-Л. 1930, с. 123.
      58. ТКАЧЕНКО П. С. Ук. соч., с. 49; ВОРМС Н. А. Ук. соч., с. 61.
      59. ШИЛОВ А. А. Каракозов и покушение 4 апреля 1866 года. СПб. 1920, с. 43 - 44; ВИЛЕНС-КАЯ Э. С. Революционное подполье в России. М. 1965, с. 35.
      60. Покушение Каракозова. Т. 2. М-Л. 1930, с. 130.
      61. МОСОЛОВ А. Н. Ук. соч., с. 245, 244.