Sign in to follow this  
Followers 0

Огнетов И. А. Славная страница борьбы Вьетнама за независимость

   (0 reviews)

Saygo

В многовековой истории Вьетнама XVIII столетие — это период значительных социальных потрясений, выразившихся в непрекращающихся крестьянских восстани­ях, важный этап в политическом развитии страны, характерной чертой которого было воссоединение Вьетнама в единое государство, и, наконец, рубеж, положивший конец вторжениям во Вьетнам феодальных полчищ с Севера. Основные события этого века в той или иной степени связаны с великой крестьянской войной Тэйшонов (1771— 1802 гг.), которая явилась завершением целой эпохи классовых выступлений, пот­рясавших феодальное общество во Вьетнаме.

640px-Sun_Shiyi.jpg

Сун Ши-и

Chinese_officials_receiving_depossed_Vietnamese_Emperor_Le_Chieu_Thong.jpg

Император Ле Тьеу Тхонг

Battle_at_the_River_Tho-xuong.jpg

Кит. битва на р. Шоучан 寿昌江之战 = вьет. битва на р. Тхосюонг (Tho-xuong), 13 числа 11 лунного месяца 1788 г.

Battle_at_Tam-dy_and_Tru-huu.jpg

Кит. битва у Саньи и Чжую 三异柱右之战 = вьет. битва в Тамди (Tam-dy) и Чухюу (Tru-huu)

Battle_at_the_River_Thi-cau.jpg

Кит. битва на р. Шицю 市球江之战 = вьет. битва на р. (Thi-cau), 15-17 числа 11 лунного месяца 1788 г.

Battle_at_the_River_Phu-luong.jpg

Кит. битва на р. Фулан 富良江之战 = вьет. битва на р. Фулуонг (Phu-luong), 19 числа 11 лунного месяца 1788 г.

Annam%27s_envois_with_Qing%27s_officials.jpg

Император Цяньлун принимает Нгуен Кван Хьена

Это восстание началось весной 1771 г. в районе гор Тэйшон (территория нынеш­них провинций Контум и Биньдинь), по имени которых оно и называется. Его руко­водителями и организаторами стали три брата Нгуены: Нгуен Няк, Нгуен Хюе и Нгуен Лы. Предки братьев-Тэйшонов — выходцы из Северного Вьетнама. Семья Нгуенов считалась довольно зажиточной и принадлежала к низшему разряду феодальной иерар­хии, а все три брата были довольно образованными для своего времени людьми. Основ­ной движущей силой восстания являлось крестьянство. Именно оно составило костяк армии Тэйшонов, которая сумела овладеть сначала относительно небольшой террито­рией в фу Куиньон, а затем стала настолько многочисленной и боеспособной, что смог­ла нанести решающий удар южновьетнамским феодалам и разгромить вторгшихся в пределы страны сиамских завоевателей.

«Восстание Тэйшонов 1771—1802 гг.,— отмечается в книге одного из руково­дителей Партии трудящихся Вьетнама, члена Политбюро ЦК ПТВ Чыонг Тиня,— рево­люционное движение крестьянства, охватившее всю страну, имевшее характер борь­бы против реакционных феодалов внутри страны (Ле, Чини, Нгуены) и вне ее (маньч­журы)»1. В восстании участвовали, по существу, все слои вьетнамского общества, включая и наиболее дальновидных представителей господствующего класса. Начав­шись как локальное крестьянское выступление, оно переросло его рамки и приняло характер борьбы за ликвидацию феодальной раздробленности, за воссоединение Вьет­нама и образование централизованного государства. В этом основная особенность восстания Тэйшонов, отличающая его от других крестьянских движений; в этом ис­торическая заслуга его руководителей и прежде всего Нгуен Хюе (Куанг Чунга).

Антифеодальная борьба, вылившаяся в движение за объединение страны, была непосредственно связана с активной деятельностью Тэйшонов по отражению попыток иноземных феодалов отторгнуть часть территории Вьетнама или подчинить его свое­му влиянию. Так было на начальной стадии восстания, когда вооруженные крестья­не отбили нашествие сиамцев на юге страны. Так была написана одна из ярчайших страниц в истории Вьетнама — осуществлен полный разгром огромной цинской армии, вторгшейся в пределы Северного Вьетнама с севера. В изданной в 1971 г. в самый разгар борьбы вьетнамского народа против империалистической агрессии «Истории Вьетнама» победа Тэйшонов над маньчжурами и ее значение для дальнейшей судьбы Вьетнама оцениваются следующим образом: «Этот блестящий и славный подвиг стоит в самых первых рядах свершений в истории борьбы вьетнамского народа против ино­земных захватчиков. Победа в войне сопротивления захватчикам, имеющая важное историческое значение, заключалась в том, что в течение короткого периода вьетнам­ский народ проявил все свои духовные силы, собрал все материальные ресурсы и сор­вал замыслы маньчжурской династии, объединившейся с реакционными феодалами внутри страны, направленные на то, чтобы разграбить Вьетнам, подавил ее захватни­ческие устремления. Одна из самых крупных и опасных экспансионистских попыток феодалов с Севера по отношению к Вьетнаму была разбита вдребезги, как ударом грома»2.

*****

Своеобразие Вьетнама в рассматриваемый период состояло в том, что номиналь­но в столице государства Тханглонге (нынешний Ханой) правила начиная с XV в. ди­настия Ле. Однако фактическими вершителями судеб страны были представители воз­высившегося в XVI—XVII вв. крупного феодального семейства Чиней, ставших нас­ледственными регентами при императорах династии Ле. Соперничество Чиней с дру­гим могущественным семейством — Нгуенов, обосновавшимся на юге страны, породило непрекращающиеся междоусобные войны и привело к фактическому разделу стра­ны в XVI в. на два враждующих княжества — Чиней (на Севере) и Нгуенов (на Юге). Династия Ле по-прежнему считалась правящей на территории всей страны, и не слу­чайно враждующие феодальные группировки, ведя междоусобные войны, выступали зачастую под лозунгом защиты династии Ле. Особенно часто к этому прибегали Нгуены.

В этих условиях и разразилось восстание Тэйшонов. К середине 80-х годов XVIII в. Тэйшоны занимали территорию нынешнего Южного Вьетнама — от мыса Камау на юге до Фусуана на севере, создав самостоятельное государство со столицей в Куиньоне. Эти земли они объединили под своей властью в результате успешных военных дейст­вий против правителей Южного Вьетнама Нгуенов в 1771—1784 гг. и изгнания пос­ледних из страны. Государство Тэйшонов к этому времени настолько окрепло, что старший брат — руководитель восстания Нгуен Няк — провозгласил себя императо­ром (1778 г.). Посвятив несколько лет укреплению своих владений, Тэйшоны в 1786 г. начали поход на Север, чтобы свергнуть сохранявшуюся здесь власть Чи­ней3. Характерно, что, начиная эту войну против группировки северных феодалов. Тэйшоны использовали уже употреблявшийся Нгуенами девиз «Уничтожить Чиней, восстановить власть Ле!». Менее чем за десять дней армия Тэйшонов, которой ко­мандовал второй из братьев Нгуенов — Нгуен Хюе, разгромила 30-тысячное войско Чиней и освободила территорию вплоть до реки Зиань. Таким образом, весь Южный и Центральный Вьетнам (Намбо и Чунгбо) оказался под контролем восставших кре­стьян.

Организация и проведение этого первого северного похода Тэйшонов не только свидетельствовали об их могуществе, но выявили противоречия и разногласия среди офеодализировавшейся верхушки восстания. В частности, старший брат, император Нгуен Няк, не хотел, чтобы Нгуен Хюе форсировал реку Зиань и продолжал движение к столице вьетнамского государства Тханглонгу, хотя армия Чиней фактически была уже не в состоянии оказывать какое-либо вооруженное сопротивление. Нгуен Хюе по­нимал, что подорванная непрекращающимися крестьянскими выступлениями и внут­ренними распрями власть Чиней в Северном Вьетнаме готова рухнуть, а это откры­вало путь к объединению всего Вьетнама. О том, что именно в Тэйшонах Хюе видел единственную силу, способную объединить страну, говорит, в частности, «Манифест Тэйшонов», обнародованный перед их наступлением на Тханглонг:

«Куангнам4 очищен от пыли.

Тхуанхоа5 тоже возвратилась в родные пределы.

На юге исчезают следы недавних распрей, и спокойствие уже рядом.

Но с севера поступают тревожные вести...

Так что пользы в том, чтобы сидеть и ждать?

Надо спешить на помощь»6.

При продвижении на север Тэйшоны встречали полную поддержку со стороны крестьянства. Отряды «травяных пиратов», «бунтарей» вливались в армию Тэйшонов, принимали участие в наступлении на столицу. Девиз похода «Уничтожить Чиней, вос­становить власть Ле!» обеспечил лояльность и в ряде случаев сотрудничество мелких и средних феодальных чиновников-куанов, недовольных самовластием регента и же­лавших восстановления власти «законной династии». 21 июля 1786 г. Тэйшоны всту­пили в Тханглонг. Регенту Чиню удалось бежать из столицы, а вскоре он покончил жизнь самоубийством7. «После двух с лишним веков феодальной раздробленности, порожденной враждующими группировками, было восстановлено единство страны,— подчеркивается в «Истории Вьетнама».— Впервые была объединена обширная терри­тория от Бакха до Зядиня» (то есть территория современного Вьетнама)8. Нгуен Хюе объявил о восстановлении династии Ле на Севере страны. В наиболее важных пунк­тах были расквартированы тэйшонские гарнизоны для поддержания порядка в стране. Однако Нгуен Хюе не сумел провести крупных мероприятий, в частности по урегули­рованию отношений между императором Ле и Тэйшонами, так как он был вскоре отоз­ван в Куиньон. Император Нгуен Няк «беспокоился, что эта блестящая победа брата может подорвать его, Няка, авторитет и повлиять на его положение в руководстве»9.

В последние месяцы 1786 г. наиболее четко проявилась ограниченность устрем­лений и мыслей Нгуен Няка. Личные интересы, которыми он руководствовался, отзывая Нгуен Хюе из Тханглонга, а также кровопролитные столкновения между сторонниками братьев в начале 1787 г. свидетельствовали о том, что защита интересов крестьян­ства — основной силы восстания и государства Тэйшонов — уступила место у руководителей восстания личным амбициям. В то же время междоусобия Тэйшонов содействовали росту сепаратистских настроений среди их военачальников в Северном Вьетнаме, намеревавшихся вкупе с императором Ле и его придворными изг­нать крестьянскую армию из дельты Красной реки. Это заставило Нгуен Няка и Нгуен Хюе прекратить междоусобицу и пойти на компромисс в целях сохранения единого государства Тэйшонов. Братья определили области, которыми они должны были отны­не управлять. «Нгуен Няк провозгласил себя императором Центра, Нгуен Хюе был объ­явлен выонгом (правителем) Севера, а младший из братьев Нгуен Лы — правителем южных областей страны»10.

В конце 1787 г. Нгуен Хюе направил в дельту Красной реки армию для подав­ления сепаратистских выступлений, а затем в середине 1788 г. лично возглавил экс­педицию на Север с тем, чтобы ликвидировать мятежи и восстановить спокойствие и порядок в этом районе государства. Узнав о приближении войск Тэйшонов к столи­це, император Ле Тьеу Тхонг, являвшийся инициатором антитэйшонских заговоров, бежал к китайской границе. Отсюда он обратился к императору правившей в Китае маньчжурской династии Цянь Луну с просьбой о помощи в борьбе против Тэйшонов. Стремясь любой ценой сохранить власть, Ле Тьеу Тхонг встал на путь предательства национальных интересов.

Вьетнамские и китайские хроники по-разному освещают характер столкновения между двумя государствами в конце XVIII в., диаметрально противоположно отвечая на вопрос, была ли это агрессия маньчжурских феодалов во Вьетнам или это лишь форма оказания помощи «большого малому»11. История отношений между Вьетнамом и Китаем на протяжении веков изобилует многочисленными примерами героической и успешной борьбы вьетнамского народа против посягательств на свою независимость, против попыток Китая установить в стране свое владычество. За три столетия до вос­стания Тэйшонов в результате народного движения, возглавленного Ле Лоем, было покончено с очередной китайской оккупацией Северного Вьетнама, продолжавшейся с 1407 г. по 1428 год. И хотя на протяжении трехсот лет каждый из императоров ди­настии Ле, вступая на вьетнамский престол, получал по традиции инвеституру от правителя «Поднебесной империи», этот акт все более и более приобретал чисто сим­волический характер. «Вьетнамские власти сознательно шли на формальное призна­ние своей зависимости от маньчжурского императора, считая это тактически воз­можной формой связи с Китаем. В рассматриваемый период (XVIII в.) от сюзерена — цинского Китая рассчитывали получить поддержку или невмешательство в борьбе с соперниками»12.

Цинский Китай, формально объявляя Вьетнам своим «внешним владением», вы­нужден был признавать его суверенитет, о чем свидетельствовала, например, долгая дипломатическая борьба за спорные пограничные земли, деятельность совместной «вьетнамо-китайской пограничной комиссии по установлению принадлежности зе­мель и обозначения границы», где Вьетнам выступал скорее как самостоятельное го­сударство, нежели как вассал. В официальных документах цинского двора 20-х годов XVJII в. Вьетнам часто называют иностранным государством, соседом, с которым хо­тят иметь «дружественные отношения»13. В XVIII в. в результате расширения тер­ритории в южном направлении Вьетнам превратился в самую значительную державу на Индокитайском полуострове. Однако, раздираемая феодальными междоусобицами, она не представляла собой грозной силы. И только в результате действий Тэйшонов, изгнавших из страны южных сепаратистов Нгуенов, уничтоживших северных узур­паторов Чиней и ликвидировавших власть династии Ле, Вьетнам стал единым целым.

Существование на южных границах Китая единого и сильного Вьетнама, возглав­ляемого деятелями, выступающими за подлинную независимость своей родины, не устраивало Пекин. Многовековая история взаимоотношений между двумя странами полна недвусмысленных свидетельств о том, сколь настойчиво стремились правители «Поднебесной» любым способом, вплоть до вооруженного вторжения, превратить Вьет­нам в сферу своего влияния на Индокитайском полуострове. И на этот раз цинский двор не отказался использовать удобный случай для демонстрации своего влияния во Вьетнаме. Просьба императора Ле, обращенная к правителю «Поднебесной империи», позволяла маньчжурам предпринять очередную попытку утвердить в Тханглонге пол­ностью послушного им императора-марионетку, а также, воспользовавшись плодами восстания Тэйшонов, распространить китайское влияние на всю территорию объеди­ненного Вьетнама. Между тем прибывший в Китай за помощью посланец императора Ле Тьеу Тхонга просил не вводить во Вьетнам вооруженные силы маньчжуров, а ор­ганизовать «моральную поддержку», сосредоточив у границ Вьетнама китайские вой­ска для устрашения Тэйшонов14.

По-иному рассуждали представители «Поднебесной империи». Военачальник Сун Ши-и утверждал: «Прежде Аньнань (Вьетнам.— И. О.) принадлежал династиям Хань и Тан... Теперь настало время вернуть нам эту страну»15. Будучи одним из крайних экспансионистов, Сун Ши-и обращался к императору Цянь Луну с таким предложе­нием: «Теперь, когда Ле взывает о помощи, наша династия не может не помочь... Ес­ли после восстановления Ле оставить армию в стране, то можно одним ударом убить двух зайцев, обеспечить охрану Ле и снова взять Аньнань в наши руки»16. Китай­ские хроники, в частности «Дайцин личао шилу», характеризуют позицию Цянь Луна как сдержанную, подчеркивают, что император считал бесполезным поход маньчжур­ских войск во Вьетнам17. Однако Нгуен Лыонг Бить и Фам Нгок Фунг, авторы издан­ной в 1966 и 1971 гг. в Ханое книги «Военный гений Куанг Чунга», ссылаясь на хроники, а также на труд китайского автора Вэй Юаня «Шэн у цзы», по-иному трак­туют отношение императора Цянь Луна к вторжению во Вьетнам.

Получив известие о том, что Ле Тьеу Тхонг просит о помощи, Цянь Лун совмест­но с Сун Ши-и разработал следующий план необходимых, на его взгляд, мероприятий: 1. Усилить охрану границы, чтобы преградить путь Тэйшонам в том случае, если они попытаются перейти рубеж с целью преследования императора Ле на территории Ки­тая..; 2. Написать манифест, который верные императору Ле чиновники могли бы распространять во Вьетнаме, поднимая народ против Тэйшонов и поощряя феодалов на организацию «армии спасения императора» — кан выонг, которая действовала бы совместно с вторгшимися маньчжурскими войсками; 3. Отдать приказ, чтобы племен­ной вождь Чжан И-дун совместно с принцами из династии Ле — Ле Зюи Ти и Нгуен Динъ Маем начал создание добровольческой армии на границе с вьетнамской провин­цией Каобанг. Эта армия, которую именовали «верной и могущественной», должна бы­ла идти в авангарде, указывая путь регулярным силам маньчжуров, вторгшихся во Вьетнам; 4. Перебросить значительные регулярные силы для оккупации Вьетнама. Эти силы должны состоять из подразделений и частей, находящихся в провинциях Гуандун, Гуанси, Юньнань, Гуйчжоу, а также из военно-морского флота провинций Гуандун и Фуцзянь18.

Этот план был реализован в течение довольно короткого времени. Соответствую­щий манифест-призыв был направлен во Вьетнам, и остатки разгромленных Тэйшонами феодальных группировок стали спешно собираться в отряды «спасения импера­тора». На севере страны, в Тхайнгуене были организованы отряды, состоящие из вы­ходцев из Китая, общей численностью свыше 10 тыс. человек, которые заявили о своем желании влиться в ряды «верной и могущественной» армии Чжан И-дуна, го­товой вступить в пределы Каобанга. Цянь Лун и Сун Ши-и заявляли, что им удалось подготовить для вторжения во Вьетнам армию численностью в полмиллиона бойцов19. Современные вьетнамские авторы считают, что это завышенная цифра, что заявле­ния о такой численности цинской армии были рассчитаны на то, чтобы запутать Тэйшонов. Подавляющее большинство вьетнамских исследователей называют цифру в 200 тыс. солдат сухопутных маньчжурских войск, которые были брошены пекинским двором к китайско-вьетнамской границе (не считая численности армии Чжан И-дуна, армии «спасения императора» Ле Тьеу Тхонга, а также матросов и солдат из приве­денных в состояние боевой готовности флотилий в Гуандуне и Фуцзяни).

Цянь Лун придавал огромное значение организации снабжения войск. Уже после того, как маньчжуры захватили Тханглонг, на двух основных путях из Китая во Вьет­нам — из Юньнани и Гуанси — было организовано свыше 70 перевалочных пунктов — постов, занимавшихся снабжением армии вторжения. Только на пути из Мук Нам-куанa в Тханглонг во время продвижения маньчжуров ими было организовано 18 складов продовольствия и снаряжения20. Установки, данные Цянь Луном военачаль­никам, активная и тщательная подготовка к походу свидетельствуют о том, что мань­чжурская династия, отправляя экспедицию во Вьетнам, преследовала цель осуще­ствить экспансионистские устремления в этом районе Юго-Восточной Азии и в той или иной форме вновь утвердить китайское влияние во Вьетнаме, то есть продолжала ре­ализацию захватнических устремлений феодалов «Поднебесной империи» в отношении ее южного соседа. Современные вьетнамские историки подчеркивают, что «Цянь Лун и Сун Ши-и хотели во что бы то ни стало захватить Вьетнам и превратить его в свою вотчину»21.

Обращает на себя внимание метод, с помощью которого маньчжуры намерева­лись подавить Тэйшонов и добиться осуществления своих целей во Вьетнаме. Одна из инструкций Цянь Луна Сун Ши-и гласила: «Не надо спешить. Прежде всего нуж­но опубликовать манифест, чтобы продемонстрировать мощь, затем надо, чтобы сторон­ники Ле вернулись в страну и повели бои с Нгуеном Хюе. Если Хюе отступит, то Ле должен двинуть армию вдогонку, а наша великая армия пойдет следом. Таким обра­зом, с малыми затратами мы добьемся успеха, и это будет наилучшим исходом. Если же в этой стране половина населения поддерживает Хюе и если он не отступит, то следует сделать так, чтобы военный флот из Фуцзяни и Гуанси, пройдя по морю, уда­рил по Тхуанхоа и Куангнаму, и только после этого удара должна наступать сухопутная армия. И когда Нгуен Хюе получит удар в грудь и в спину, он, естественно, дол­жен будет покориться. И в этом случае мы сохраним обе стороны. Часть страны на юг от Тхуанхоа и Куангнама отдадим Нгуен Хюе, а землю к северу от Нгеана и Тханьхоа передадим Ле. Нашу армию мы расквартируем в этой стране, чтобы укрощать ее. Позднее можно будет принять другие меры»22.

В основе замыслов маньчжурских феодалов лежал человеконенавистнический принцип «уничтожить вьетнамцев руками вьетнамцев» с тем, чтобы таким путем обескровить Вьетнам. Однако Сун Ши-и, который был едва ли не самым агрессивно настроенным из приближенных маньчжурского императора, довольно легко удалось убедить Цянь Луна в том, что Ле не в состоянии самостоятельно вести борьбу против Тэйшонов. Разбить их сможет только «великая армия», и поэтому нужно, не отклады­вая, начать наступление на Тханглонг. Маньчжуры явно недооценивали силы Тэйшо­нов и не верили в то, что Нгуен Хюе удастся собрать войско, достаточное, чтобы ока­зать отпор захватчикам. В частности, именно поэтому Сун Ши-и самонадеянно отказался от помощи военно-морских сил. 25 ноября 1788 г. все подразделения сухо­путной армии цинской империи, сосредоточенные на китайско-вьетнамской границе, начали вторжение во Вьетнам. Главные силы маньчжуров под командованием Сун Ши-и двигались через Лангшон к Тханглонгу. Вторая колонна, которой руководил Чжан И-дун, шла через Каобанг на Тхайнгуен и далее к Тханглонгу. Третья колонна, командиром которой был У Да-цин, из Юньнани через Тюенкуанг направлялась на Шонтэй.

Обстановка в Северном Вьетнаме складывалась неблагоприятно для Тэйшонов. После бегства императора Ле из столицы летом 1788 г. Нгуен Хюе с основными сила­ми возвратился в южную часть своих владений, в Фусуан. На севере оставалось, по маньчжурским данным, около 8—9 тыс. тэйшонских солдат23. Когда уполномочен­ный Нгуена Хюе в Северном Вьетнаме Нго Шо сообщил правителю о готовящемся вторжении маньчжурских войск, Нгуен Хюе приказал отрядам, расположенным на севере, самостоятельно отражать атаки захватчиков, не рассчитывая на скорую по­мощь со стороны главных сил. Одновременно он начал активную подготовку к войне с полчищами цинских феодалов, если последние оккупируют Вьетнам. Несмотря на то, что силы были неравными, тэйшонские командиры сумели оказать сопротивление маньчжурам, чтобы, по замыслу Нго Ван Шо, выиграть время для сосредоточения всех воинских подразделений, расквартированных на севере, в районе Тханглонга. Этим це­лям служили бои возле Лангшона, в непосредственной близости от границы, сражение на реке Тхи Кау, где военачальник Фан Ван Лам с 1 тыс. воинов пытался преградить путь наступавшим окуппантам с тем, чтобы дать возможность силам Тэйшонов, соб­равшимся в Тханглонге, организованно отступить из столицы в горы Тамдьеп24.

Нго Ван Шо понимал, что главное для Тэйшонов в этот начальный период воен­ных действий, когда перевес на стороне маньчжуров, состоит в том, чтобы сохранить силы и подготовиться к решительному отпору захватчикам. «Сейчас мы соберем силы и отступим, не потеряв ни одной стрелы,— говорил он подчиненным.— Пусть они (маньчжуры.— И. О.) переночуют, а потом мы выгоним их»25. Нгуен Хюе высоко оценил действия Нго Ван Шо. Он писал ему: «Вы сумели сделать так, что избежали ударов их стрел, разделились для охраны наиболее слабых и опасных участков. Это, с одной стороны, вдохновляет нашу армию, а с другой — порождает у врага чувство самоуверенности и самодовольства. Ваш замысел очень правильный»26. Маневры, предпринятые Нго Ван Шо, сыграли свою роль. Отступая, Тэйшоны разрушали мосты и переправы, топили плавучие средства. Не удивительно поэтому, что подход маньчжу­ров от Лангшона до Тханглонга продолжался 20 дней27, то есть средняя скорость их продвижения была не более 5 км в сутки.

17 декабря 1788 г. маньчжурская армия вступила в оставленный Тэйшонами Тханглонг. Успех опьянил захватчиков. Главнокомандующий войсками оккупантов Сун Ши-и говорил о Тэйшонах не иначе, как с презрением. Получив известие о зах­вате Тханглонга, Цянь Лун выразил похвалу своему военачальнику, назвав его «талант­ливым вельможей», человеком, «берущим на себя большую ответственность, руко­водящим войсками в соответствии с полученными установками и поэтому менее чем за месяц добившимся победы; человеком, поистине достойным тех полномочий, кото­рые дал ему государь»28. Маньчжурский император пожаловал Сун Ши-и титул князя-богатыря первейшего ранга. Каждый из солдат, участвовавших в походе, получил награду в размере одного или двух месячных окладов29. Поскольку приближалось празднование Нового года по лунному календарю, Цянь Лун отдал приказ расклеить по всем городам и селам Китая панно с традиционными новогодними приветствиями и изречениями, основная тема которых — «усмирение Аньнаня»30.

Сун Ши-и не собирался долго оставаться в Тханглонге, намереваясь продвинуть­ся дальше на юг Вьетнама. Хроника «Дай Цин Гао-цзун чунь хуанди шилу» сообщает, что маньчжуры намеревались создать 123 укрепленных пункта-поста по переброске снабжения в армию на пути от Тханглонга до Куангнама, и для этого Сун Ши-и запро­сил у императора еще 200 тыс. человек вспомогательных войск31. Маньчжурский главнокомандующий хотел выступить на юг непосредственно после окончания празд­неств по случаю Нового года по лунному календарю. Совершенно недооценивая воз­можности Тэйшонов, он приказал готовиться к празднику, говоря, что «смотрит на все происходящее, опустив руки в карманы, и нет никого», кто мог бы его устрашить: «Сейчас праздник, все отдыхают... Подождем, когда наступит новый месяц, тогда и приступим к военным действиям — и не опоздаем» ударить в «самое сердце разбой­ников и уничтожить Нгуен Хюе»32.

Главные силы маньчжуров расположились лагерем по обоим берегам Красной ре­ки. За пределами Тханглонга была создана система сильных постов, ключевое место среди которых занимало укрепление Нгокхой (местечко Тхыонгтин в провинции Хатей). Группировка войск, которой командовал Чжан И-дун, была также расквартирована вблизи от Тханглонга, в местечке Кхыонгтхыонг (ныне район Ханоя — Донгда), и обороняла город с юго-запада. Войска, подчиненные У Да-цину, разбили лагерь в Шонтэе, на северо-запад от Тханглонга. Еще одна группировка маньчжурских войск была расположена в Хайзыонге, в 50 км к востоку от Тханглонга. Таким образом, Тханглонг и значительная часть дельты Красной реки были оккупированы маньчжу­рами. Заверения о стремлении восстановить реальную власть династии Ле, сделанные Цянь Луном, Сун Ши-и и другими маньчжурскими сановниками перед началом похода, по существу, остались словами. Сун Ши-и фактически не контролировал действия своих солдат, «творивших любые беззакония, кто как умел»; обычным явлением ста­ли грабежи и убийства; жестокость стала принципом отношения к местному населе­нию; маньчжурские солдаты, отмечает хроника, «любым способом клеветали на чест­ных людей, чтобы убить их и овладеть их имуществом. Дело доходило до того, что людей обирали среди рынков, посреди дороги; бесчестили женщин, не боясь никого и ничего»33.

Столь же очевидно показывает истинные захватнические замыслы маньчжуров и их отношение к императору Ле Тьеу Тхонгу, который вошел в Тханглонг, «цепляясь за каблуки» оккупантов. Обеспечивая видимость «законности» присутствия маньчжу­ров в Тханглонге, Сун Ши-и вручил Ле Тьеу Тхонгу от имени маньчжурского импера­тора инвеституру в соответствии «с древними традиционными отношениями между Вьетнамом и Китаем»34. На деле же Ле Тьеу Тхонг, получивший титул «Аннам Куок выонг» (то есть император умиротворенного Юга.— И. О.) не обладал никакой вла­стью даже в самом Тханглонге, не говоря уже о периферийных районах, где суд и расправу чинили маньчжуры. Ле Тьеу Тхонг занимался только тем, что выколачивал из народа продовольствие для многотысячной армии захватчиков. В этих целях им ис­пользовалась созданная по инициативе маньчжуров «армия спасения императора». Еже­дневно Ле Тьеу Тхонг в сопровождении эскорта направлялся во дворец Тэйлонг, где была резиденция главнокомандующего маньчжурской армии. Случалось так, что ему отказывали в аудиенции, и император-марионетка был вынужден покидать чертоги Сун Ши-и. Эти оскорбительные для национальных чувств вьетнамцев визиты демонстративно организовывались маньчжурами на глазах жителей Тханглонга, которые с горечью говорили: «Сколько уж было в нашей стране выонгов, но никогда еще не бывало, чтобы правитель так заискивал да унижался!»35. Как отмечают современ­ные вьетнамские историки, поведение и действия маньчжуров «открыли, наконец, глаза тем, кто ошибался относительно истинных целей завоевателей. И только Ле Тьеу Тхонг и косные феодалы цеплялись за оккупантов»36.

В то время, как армия захватчиков, упиваясь первыми победами, готовилась к встрече Нового года по лунному календарю, вьетнамские войска, во главе которых сто­ял Нгуен Хюе, начали интенсивную подготовку к наступлению на Север, чтобы покон­чить с иноземными оккупантами. 12 декабря 1788 г. Нгуен Хюе, находившийся в Фусуане, получил от Нго Ван Шо сообщение о положении дел на севере страны. Нгуен Хюе принял решение объявить себя императором под именем Куанг Чунг с тем, чтобы возглавить борьбу населения Северного и Центрального Вьетнама против незваных пришельцев. Мотивы, побудившие Нгуена Хюе пойти на такой шаг, ясно выражены в его «Эдикте о восшествии на престол»: «Мы простолюдины из Тэйшона, у нас нет ни одной пяди земли и нет ничего, что позволило бы именоваться императором. У нас есть лишь искреннее желание покончить с теми беспорядками, которыми полна вся наша жизнь, и мы решили объявить себя императором, чтобы возвратить народу спо­койствие. А поэтому считаем мы необходимым собрать солдат справедливости, обла­читься в плащ из пальмовых листьев, дабы отправиться в дальний поход, преодолеть горы и леса, помочь великому выонгу37, мы думаем послать всадников, чтобы изгнать тех, кто сеет смуту, спасти народ от стихии... Мы дважды пытались восстановить ди­настию Ле, однако она не в состоянии спасать и защищать наше отечество; Ле бежали, покинув свою страну. Население Бакха (то есть Северного Вьетнама.— И. О.) уже не обращает свои взоры к династии Ле, а смотрит на нас»38.

Положение Куанг Чунга было сложным. Еще в период подготовки маньчжурского вторжения он получил сведения, что в Южном Вьетнаме с войсками высадился изг­нанный Тэйшонами из страны бывший правитель юга Нгуен Ань. Следовало выбирать, где вести войну — на севере или на юге? И Куанг Чунг принимает верное решение: направив гонца на юг с требованием оказывать всяческое сопротивление Нгуену Аню, он готовится к борьбе с маньчжурами, уже вступившими в пределы Вьетнама, ибо ви­дел в них самую большую опасность для независимости страны. Нгуен Хюе распола­гал в Фусуане всего 60-тысячным войском. Необходимо было в срочном порядке не только значительно увеличить численность армии, но и хорошо обучить ее. 26 декаб­ря 1788 г. Куанг Чунг прибыл в Нгеан, который стал, по существу, основным цент­ром подготовки тэйшонской армии. Куанг Чунг отдал приказ набирать в нее каждого третьего, записанного в кадастровые списки в провинциях Тханьхоа и Нгеан. Насе­ление откликнулось на его призыв, и в течение первых же дней в армию вступило несколько десятков тысяч человек. Ее численность возросла до 100 тыс. бойцов39. По определению члена Политбюро ЦК ПТВ, министра обороны ДРВ Во Нгуен Зиапа, ар­мия Тэйшонов «из отрядов вооруженных крестьян выросла в народную, а затем — в национальную армию»40. В момент готовности к продвижению на север она состояла из пехоты, кавалерии, отрядов боевых слонов, морского флота.

Особую надежду Куанг Чунг возлагал на боевых слонов. Поскольку маньчжуры, по существу, не умели воевать против этого рода войск, на отряды слонов возлагалась обязанность быть основной ударной силой при штурме вражеских укреплений. Кроме того, Куанг Чунг ввел новшество в оснащение отрядов боевых слонов, значительно улучшившее их боеспособность: помимо пехотинцев, вооруженных «огнемечущими трубами» и сидевших на слонах, на спины животных стали устанавливать и артилле­рийские орудия. Морской флот Тэйшонов был оснащен большим количеством боевых и транспортных судов. По свидетельству иностранных миссионеров, у Куанг Чунга были такие корабли, которые могли перевозить боевых слонов, или 60 24-фунтовых ору­дий, или 700 солдат41. В период подготовки к наступлению на север и в ходе боев флот сыграл важную роль в переброске войск, обеспечивая высокие темпы их пере­движения. В частности, четкая деятельность моряков позволила Куанг Чунгу доставить часть войск в тыл отступавшим маньчжурам, когда они покинули Тханглонг.

Отдавая должное специальной военной подготовке и оснащению армии, Куанг Чунг в то же время понимал необходимость укрепления ее боевого духа, добивался, чтобы все офицеры и солдаты понимали справедливость борьбы, к которой Тэйшоны призывали народ. Величайшей исторической заслугой Куанг Чунга и Тэйшонов явля­ется то, что они сплотили под знаменем антиманьчжурской борьбы подавляющее большинство населения Бакбо (Северного Вьетнама). Во время военного парада, уст­роенного в Нгеане, Куанг Чунг говорил, обращаясь к войскам: «Маньчжурская армия захватила нашу страну, и сейчас она в Тханглонге, знаете ли вы об этом? Каждая звезда в поднебесье видит, что наша страна Юга и Северная империя существуют отдельно друг от друга... Если считать со времени правления Ханьской династии, то сколько раз полчища с Севера вторгались в пределы нашей страны, грабили народ, разоряли богатства. Но мы не покорялись и каждый раз жаждали изгнать их. В эпо­ху династии Хань это сделали героические сестры Чынг42, в эпоху династии Сун за это боролись Динь Тиен Хоанг43, Ле Дай Хань44. В годы правления династии Юань против оккупантов сражался Чан Хынг Дао45, в эпоху Мин — Ле Тхай То46. Эти ге­рои не хотели сидеть смиренно и созерцать, какие бесчинства творят захватчики, поэто­му они зажигали сердца людей, подымали их на борьбу, одерживали победы в боях и гнали пришельцев обратно на Север. И в те времена Север и Юг были отделены друг от друга, на границе царило спокойствие... Начиная с династии Мин и до сего дня, наш народ не был в зависимости от другого государства, как и в древние времена... И вот к нам вновь пришли маньчжуры, явились, чтобы захватить нашу страну Юга и сделать ее своей вотчиной. Они забыли о печальных примерах династий Сун, Юань и Мин. И поэтому мы двинем армию, чтобы изгнать их»47.

Куанг Чунг подчеркивал, что вторжение маньчжурских полчищ во Вьетнам — это не случайное явление, а закономерное выражение внешнеполитических доктрин Цинской династии, часть реализации экспансионистских планов, вынашиваемых пра­вителями «Поднебесной империи»: «С тех пор, как воцарился Цянь Лун, маньчжуры все замышляют расширить пределы своих владений: они уже осуществили захваты на западе, а теперь двинулись на юг»48. Поэтому он иризывал каждого вьетнамца отдать все силы борьбе с иноземцами, поскольку наступил такой момент, когда «на всех нас ложится такая ответственность, которой мы не знали раньше»49. Хроники отмечают, что большое значение для укрепления единства армии и подъема патриотических чувств имел организованный Куанг Чунгом в Тханьхоа (после выступления войск из Нгеана) праздник принятия присяги, на котором он обратился к офицерам и солдатам с призывом быть до конца верными долгу перед родиной. В хронике «Ле Кюи Ки шы» так описывается это событие: «Хюе закончил речь. Офицеры ответили дружным «Да!», гремевшим подобно грому, который потряс горы и долы; небо и земля смешались. А потом загудел медный призывный барабан, армия быстро пошла в северном направ­лении»50.

15 января 1789 г., пройдя через территорию провинции Тханьхоа, армия Тэй­шонов расположилась лагерем в горах Тамдьеп. Здесь Куанг Чунг разработал деталь­ный план наступления на Тханглонг. В основе его лежал трезвый учет всех сильных и слабых сторон как самих Тэйшонов, так и маньчжуров. Куанг Чунг исходил из двух основных моментов. Во-первых, армия маньчжуров вдвое больше войск Тэйшонов. Во-вторых, Сун Ши-и намеревался сразу же после праздника Тет (Нового года по лунному календарю) выступить из Тханглонга на юг. В этих условиях Куанг Чунг рассчитывал, что только быстрота действий, нанесение удара по противнику в самый неожиданный момент и в самом уязвимом для него месте могут принести успех. Он понимал, что Тэйшоны должны покончить с захватчиками в результате одного круп­ного 5оя, в котором «сражаться надо решительно, чтобы не осталось и обломков от вражеских щитов, чтобы ни одна вражеская колесница не смогла возвратиться. Надо, чтобы захватчики поняли, что страна Юга — эта страна героев и у нее есть хо­зяева»51.

Войска маньчжуров располагались тогда в Шонтэе, Тханглонге и Хайзыонге. Несмотря на известную отдаленность друг от друга, маньчжурские группировки были связаны между собой и в случае необходимости могли направлять подкрепления из одного лагеря в другой. Такая дислокация цинских войск позволяла им в случае прод­вижения на юг успешно наступать также на основные оборонительные сооружения Тэйшонов в горах Тамдьеп и в Биеншоне. В главной ставке маньчжуров продолжали господствовать самоуверенность и беспечность. Дисциплина падала. Сун Ши-и рав­нодушно относился к тому, что солдаты, расквартированные в укрепленных постах, «самовольно покидали гарнизоны... Были и такие, которые уходили от своих укреп­лений на десятки миль (вьетнамская миля равна 432 м.— И. О.), чтобы собирать топливо, а иные шли на рынок, в простонародье, чтобы торговать. Ежедневно уходи­ли спозаранку, а возвращались поздно вечером... А генералы проводили дни в развле­чениях и пирах, и никто не заботился о военных делах. Если кто и говорил о против­нике, то они отвечали: «Да ведь он все равно что в темнице, еще немножко — и испустит дух. Не стоит он того, чтобы о нем говорить!»52.

Еще во время подготовки армии к продвижению на север Куанг Чунг принял соответствующие меры по усыплению бдительности противника. Так, при выступле­нии из Нгеана он направил гонца «отвезти письмо Сун Ши-и с сообщением о готов­ности капитулировать. Стиль письма был скромным и уважительным»53. Получив это послание, Сун Ши-и еще более возгордился и направил приказание Куанг Чунгу «отвести армию в Тханьхоа (то есть на юг. — И. О.) и ждать разрешения спора»54. Вместе с тем Сун Ши-и не исключал возможности наступления Тэйшонов на Тханг­лонг. Поэтому он приказал организовать в 60 милях (26 км) к югу от города три больших укрепленных поста с многочисленными гарнизонами: Нгокхой (ныне район Тхыонгтин, Ханой), Няттао (Зюитиен, провинция Намха) и пост на северном берегу реки Нгуеткует (Тханьлием, пров. Намха)55. Получив известие, что Тэйшоны нахо­дятся уже в Тханьхоа, маньчжурский главнокомандующий отдал приказ спешно увеличить гарнизоны на созданных оборонительных сооружениях («обороняться, чтобы солдаты охраняли все уязвимые места во всех направлениях»), а также пост­роить новые посты к югу от Тханглонга.

Тщательно изучив систему оборонительных сооружений вражеских войск, Куанг Чунг отдал приказ наступать на север. Вся его армия была разделена на пять групп- колонн. Первая группа, в которой были сосредоточены основные силы Тэйшонов, возглавленные Куанг Чунгом (а также генералами Нго Ван Шо и Фан Ван Ланом), включала подразделения пехотинцев, кавалеристов, боевых слонов. В ее задачу входи­ло нанести удар по главным оборонительным пунктам маньчжурской армии к югу от Тханглонга. Вторая группа под командованием Нгуен Ван Туета на судах по реке Люкдау должна была достигнуть Хайзыонга (восточное крыло маньчжурских позиций) и уничтожить находившиеся там «отряды спасения императора» Ле Тьеу Тхонга. Затем Тует должен был угрожать левому флангу маньчжурских войск, расположен­ных по берегам Красной реки, играя роль подкрепления главных сил и других отря­дов, атакующих Тханглонг. Третья группа, возглавленная Локом, передвигалась вме­сте со второй группой. Достигнув реки Люкдау, она должна была быстро овладеть районами Фынгнян, Ланзянг, Йентхе, чтобы преградить цинской армии путь к от­ступлению. В задачу четвертой группы во главе с Бао, состоявшей из подразделений боевых слонов и кавалеристов, входило скрытное продвижение по дороге юго-западнее маньчжурского укрепления Нгокхой с тем, чтобы принять участие в атаке этого важного пункта cовместно с главными силами, а также развернуть бои в южной ча­сти Тханглонга и в районе расположения заместителя главнокомандующего маньчжур­ской армии Сюй Ши-хэна. Пятая группа также включала подразделения кавалери­стов и боевых слонов. Ее командиру Лонгу было приказано нанести внезапный удар по Тханглонгу и вступить в город, не дожидаясь других колонн, чтобы вражеские отряды, ведущие бои вокруг Тханглонга, пришли в замешательство. Эта группировка должна была двигаться по направлению к Шонтэю, затем внезапно повернуть и выйти к Кхыонгтхыонгу, где войска Чжан И-дуна обороняли Тханглонг с юго-запада. Разгромив эти отряды, Лонг должен был ворваться в город с запада и, очищая его от противника, нанести удар по главной квартире маньчжуров во дворце Тэйлонг, а так­же не допустить, чтобы в город вступили солдаты противника из Нгокхоя и других укреплений южной оборонительной полосы56.

25 января 1789 г., непосредственно накануне праздника Тет, Куанг Чунг при­казал атаковать вражеские посты. Перед выступлением он сказал своим офицерам: «Сегодня следовало бы отметить Тет. Но подождем седьмого дня первого месяца бу­дущего года; когда вступим в Тханглонг, то устроим большой пир. Попомните мои слова, и вы убедитесь, что так и будет»57. Этой же ночью Тэйшоны, форсировав реку Зиан, напали на передовые укрепления маньчжурской армии и захватили их. Отступавших преследовали до Фусуена (провинция Хатэй), и «никто не смог убежать»58. В ночь на 28 января 1789 г. Тэйшоны скрытно окружили значительный пост противника Хахой, расположенный всего в 20 км от Тханглонга. В этой опера­ции принимали участие не все главные силы. Однако внезапность нападения и тре­бование сдаться привели вражеский гарнизон в замешательство, «все дрожали от страха и выразили готовность капитулировать»59. Не потеряв ни одного человека, Тэйшоны овладели важным опорным пунктом врага и захватили много оружия и про­довольствия. После этой победы Куанг Чунг приостановил продвижение вперед, чтобы выждать, какие меры предпримет противник.

Для дальнейшего наступления необходимо было овладеть укрепленным постом Нгокхой. 29 января армия Тэйшонов подошла к этому пункту, окруженному со всех сторон земляными валами, ловушками, волчьими ямами. Гарнизон Нгокхоя насчитывал 30 тыс. солдат. Маньчжуры уже знали о захвате Тэйшонами поста Хахой и опасались боя, говоря, что у Тэйшонов «генерал поистине спустился с неба, а армия выросла из-под земли»60. Главнокомандующий маньчжурской армии приказал подбросить к Нгокхою подкрепление и непрестанно информировать его о развитии обстановки. Од­нако Куанг Чунг не атаковал поста Нгокхой, дожидаясь того часа, когда группиров­ка, которой командовал Лонг, начнет бой в Кхыонгтхыонге, в юго-западной части города. В течение 29 января небольшие передовые отряды Тэйшонов вели непрекращающиеся мелкие бои с засевшим за укреплениями противником. Куанг Чунг достиг цели: осажденные были все время в напряжении, не зная, с какой стороны последует основная атака. Такие действия вьетнамского полководца укрепили веру Сун Ши-и и его приближенных в то, что Тэйшоны не осмелятся напасть на столь мощный пункт обороны, как Нгокхой, а тем более — на Тханглонг. Заместитель главнокомандующе­го маньчжурской армии Сюй Ши-хэн хвалился: «Завтра армия снова ударит, и по­смотрите, как мы сметем войско аньнаньцев»61.

Тэйшоны начали штурм поста Нгокхой еще до восхода солнца 30 января. Не­сколько отрядов вьетнамской армии атаковали вражеские укрепления с южной сторо­ны. Куанг Чунг ввел в бой 100 боевых слонов, на каждом из которых было по 13—14 воинов, вооруженных «огнемечущими трубами». Сюй Ши-хэн бросил им на­встречу отборные кавалерийские отряды, но атака захлебнулась, и маньчжурские кон­ники в беспорядке отступили за укрепления62. Под прикрытием боевых слонов к оборонительным сооружениям маньчжуров подошел штурмовой отряд Тэйшонов числен­ностью в 600 человек. Разделенный на 20 групп, он продвигался вперед сквозь рас­ступившиеся ряды слонов. Каждая группа прикрывалась огромным деревянным щитом, который толкали перед собой. Щиты были покрыты толстым слоем мокрой соломы. Огонь вражеских орудий и стрельба из «огнемечущих труб» не причиняли им вреда. Штурмовой отряд Тэйшонов прорвал маньчжурские укрепления. В образовавшуюся брешь хлынули главные силы. Китайские хроники признавали впоследствии, что в бою на укрепленном посту Нгокхой «армия врага (то есть Тэйшонов.— И. О.) была многочисленна, как муравьи, и наступала, все сметая на пути, как река в поло­водье»63. Пост Нгокхой был взят. Остатки его гарнизона в беспорядке отступали, а начальник укрепленной линии маньчжуров к югу от Тханглонга, заместитель главнокомандующего армией оккупантов Сюй Ши-хэн покончил жизнь самоубийством.

Фактически предоставленные самим себе, оставшиеся в живых маньчжурские солдаты пытались кратчайшим путем пробиться в Тханглонг, оторвавшись от преследо­вавших их основных сил Тэйшонов. Однако путь к отступлению им преградила груп­па вьетнамских войск, которой командовал Бао. Маневр, задуманный Куанг Чунгом, удался. Отряд Бао, пройдя по проселочным дорогам западнее Хахой — Нгокхой, свое­временно вышел на удобные позиции в районе, известном под названием «болото Мык». Отряд Бао взял остатки маньчжурского гарнизона в клещи, загнал его в болото и там уничтожил. Таким образом, отмечает современный вьетнамский историк, в течение «одного утра 5 дня первого месяца года Кизау (30 января 1789 г. — И. О.) армия Тэйшонов разрушила пост Нгокхой, полностью уничтожила его гарнизон как в самом Нгокхое, так и в болоте Мык. Армия Тэйшонов быстро ликвидировала самый ключе­вой пункт обороны противника южнее Тханглонга и тем самым открыла широкий путь к освобождению столицы»64.

Когда главные силы Тэйшонов начали штурм поста Нгокхой, отряд, которым командовал Лонг (его называли также генералом Донгом), внезапно атаковал маньч­журов в Кхыонгтхыонге, с юго-западной стороны от Тханглонга. Хотя здесь были сос­редоточены и не самые отборные части оккупационной армии, они обороняли важную позицию в непосредственной близости от главной квартиры Сун Ши-и. В этом районе маньчжуры не строили укреплений. Их лагерь был расположен на широкой равнине и окружавших ее высотах, которые господствовали над местностью, в особенности над дорогами, ведущими в Тханглонг. Гарнизон этого лагеря состоял из нескольких десят­ков тысяч человек. Пользуясь утренним туманом, Лонг переправил через рекуТолить кавалерийские отряды, подразделения боевых слонов и начал штурмовать холм, на котором находилась ставка начальника этой маньчжурской группировки Чжан И-дуна. В течение непродолжительного времеии Тэйшоны отбили плохо организованные контр­атаки маньчжуров и вывели из строя 6 тыс. солдат противника. Чжан И-дун бежал с поля боя в один из мелких укрепленных постов и дожидался там подкреплений. Видя, что события развиваются не в пользу обороняющихся, а Сун Ши-и не посылает подкреплений, Чжан И-дун покончил жизнь самоубийством. Его примеру последовало еще несколько сот человек65.

В Кхыонгтхыонге в бою принимало участие местное население. В момент бегст­ва Чжан И-дуна из лагеря вокруг маньчжурских позиций образовалось огненное кольцо, преградившее противнику путь к отступлению. Поэт Нго Нгок Зу так описы­вает это событие, которое было результатом сотрудничества между Тэйшонами и ме­стным населением: «Армия Тэйшонов атаковала Тханглонг, и в это время население девяти волостей из пригорода собрало солому и уложило ее вокруг маньчжурского ла­геря, облив горючим маслом, и подожгло эту солому, и она, как огненный дракон, окружила врага»66. Опираясь на помощь местного населения, Лонг разбил противника, оборонявшего посты Йензюет и Намдонг, и ворвался в Тханглонг.

В главной квартире маньчжурских войск царила растерянность. Сун Ши-и счи­тал главными бои к югу от города и выжидал, чтобы в подходящий момент направить туда подкрепления. Поэтому для него было полной неожиданностью услышать на рас­свете 5 января гул боя в юго-западном направлении. Вслед за этим гонец привез ему донесение о том, что Тэйшоны захватили пост Нгокхой. Далее последовало сообщение, что Кхыонгтхыонг пал. Растерянность Сун Ши-и видна и из его донесения императо­ру Цянь Луну, в котором он, оправдываясь, писал, что «армия врагов весьма много­численна», что маньчжуры «окружены со всех сторон»67. Сун Ши-и, даже не обла­чившись в доспехи, вскочил на лошадь и в сопровождении своих телохранителей поспешил переправиться по наплавному мосту на северный берег Красной реки, бро­сив оставшиеся в городе войска на произвол судьбы68.

Маньчжурские солдаты были охвачены паникой. Никто не помышлял о сопро­тивлении. Возле переправ вспыхивали стычки, ибо все хотели быстрее перебраться через Красную реку. Однако Сун Ши-и, опасаясь преследования со стороны Тэйшо­нов, приказал разрушить наплавной мост (китайский автор Вэй Юань говорит о не­скольких наплавных мостах), в результате чего «люди падали в реку, и погибло до нескольких десятков тысяч человек, так что течение реки было остановлено» (Вэн Юань пишет: «Более десяти тысяч человек... бросились в реку, чтобы переплыть на се­верный берег, и все они были убиты»)69. Участь остатков маньчжурской армии, оставшейся в Тханглонге, была решена. Те, кто оказывал сопротивление, были пере­биты. В течение 10 дней после этого маньчжуры приходили из деревень и хуторов, окружающих город, чтобы сдаться в плен. В полдень 30 января Тханглонг встречал армию Тэйшонов во главе с Куанг Чунгом. Поэт Нго Нгок Зу так описал день осво­бождения вьетнамской столицы от захватчиков:

«Злость врагов повсюду сменилась яростью,

Но армия выонга окружила их ненавистью с четырех сторон.

Со сказочной быстротой она ударила прямо,

Как будто спустилась с неба, и никто не осмелился ей противостоять.

Враг был разбит наголову, как будто сожжен огнем из пасти дракона,

И бросился наутек, хватая лодки, чтоб скрыться побыстрее.

А три армии ровными шеренгами идут вперед,

И сотни семей теснятся вдоль дороги, приветствуя их И уплыли облака, и рассеялся туман, а небо вновь засияло,

И древний город помолодел и расцвел,

И люди стоят плечом к плечу в парадных одеждах Так, что не протолкнешься, и говорят друг другу:

— Вечно столица принадлежит родным горам и рекам!»70.

Вступив в Тханглонг, Куанг Чунг сразу же приказал принять меры к восстанов­лению в городе порядка и спокойствия. Что же касается дальнейших военных дейст­вий, то было решено не преследовать отступавшую из Шонтэя группировку, которой командовал У Да-цин, но до конца уничтожить главные силы маньчжуров, бежав- . ших из столицы. Эта задача была возложена на ту часть вьетнамского войска, кото­рую возглавлял Лок. Еще в то время, как Куанг Чунг и военачальники Лонг и Бао вели бои под Тханглонгом, а Тюет наступал на Хайзыонг, Лок со своими отрядами во­шел в район севернее и северо-восточнее Тханглонга и перекрыл дороги, ведущие из столицы к проходу Нам-куан на вьетнамо-китайской границе. Именно поэтому Сун Ши-и, бежавший из Тханглонга, не мог возвращаться по той же дороге, которая при­вела маньчжуров во Вьетнам. Он был вынужден пробираться к границе по тропам, ми­нуя населенные пункты. А с тыла его преследовали отряды Лока. Французский миссио­нер М. Биссашер, находившийся в то время во Вьетнаме, писал, что в отряде, который сопровождал Сун Ши-и в его бегстве по джунглям и горам Северного Вьетнама, «насчи­тывалось всего лишь 40—50 человек»71. Насколько плачевным было положение по­терпевшего полное поражение незадачливого маньчжурского главнокомандующего, свидетельствуют воспоминания одного из его приближенных: «Я вместе с военачаль­ником (то есть Сун Ши-и.— И. 0.) голодал, и испытывал жестокую жажду, и не знал, где найти еду и питье. Семь дней мы только и знали, что идти, и только на седьмую ночь достигли Чан-нам-куана (то есть вьетнамо-китайской границы.— И. О.)»72.

Убегая из Тханглонга, Сун Ши-и бросил на произвол судьбы и императора-марионетку Ле Тьеу Тхонга, который не смог переправиться через Красную реку, так как наплавной мост уже был разрушен по приказу маньчжурского главнокомандующего. Тогда Ле Тьеу Тхонгу пришлось похитить лодку у рыбака, чтобы преодолеть реку. Он попытался догнать Сун Ши-и, но тот бежал с такой поспешностью, что император- предатель догнал главу захватнической армии только в Нам-куане, на вьетнамо-китай­ской границе. Спасаясь от гнева Тэйшонов, оба врага вьетнамского народа спешно перешли ее.

Так бесславно кончилось маньчжурское вторжение во Вьетнам в XVIII веке. Китайские официальные хроники, ссылаясь на высказывания Цянь Луна, пытаются представить дело таким образом, будто во всем происшедшем виноват Сун Ши-и, кото­рый не выполнил приказания императора и не вывел войска из Вьетнама, а цинский император совсем «не желал» господства над Вьетнамом и пр. По приказанию Цянь Луна на сей счет были изготовлены даже специальные разъяснительные материалы. Однако реальные факты говорят о противоположном.

Победа, одержанная Тэйшонами, как отмечают современные вьетнамские исто­рики, «укрепила независимость нашей родины и навсегда положила конец угрозе зах­вата со стороны северных феодалов, которая в течение нескольких тысячелетий довлела над вьетнамским народом»73. Задуманная маньчжурскими феодалами и одоб­ренная цинским императором Цянь Луном экспансия на юг потерпела крах.

Примечания

1. Чыонг Тинь. Бан ве кать манг Вьет Нам. Ханой. 1956. К. 1, ч. 30 (на вьетн. яз.).

2. «Лить шы Вьет Нам». К. I. Ханой. 1971, ч. 357 (на вьетн. яз.).

3. Ван Тан. Кать манг Тэй-шон. Ханой. 1957, ч. 57 (на вьетн. яз.).

4. То есть Южный Вьетнам.

5. Важнейший опорный пункт Чиней на южных границах княжества, которым Тэйшоны овладели в 1786 году.

6. «Лить шы Вьет Нам». К. I, ч. 343.

7. Там же, ч. 344.

8. Там же, ч. 346; Ван Тан. Кать манг Тэй-шон, ч. 68.

9. «Лить шы Вьет Нам». К. I, ч. 346.

10. Ван Тан. Кать манг Тэй-шон, ч 79.

11. О реакции пекинского двора на просьбу изгнанного из столицы императора Ле, колебаниях Цянь Луна перед принятием окончательного решения, о характере и формах оказания помощи Ле Тьеу Тхонгу и международно-правовой «основе» мань­чжурского вмешательства во внутренние дела Вьетнама см. Г. Ф. Мурашева. Вьетнамо-китайские отношения XVII—XIX вв. М. 1973, стр. 71 —107.

12. Там же, стр. 70.

13. Там же, стр. 69—70.

14. «Хоанг Ле ньят тхонг ти» Ханой. 1964, ч. 322 (на вьетн. яз.).

15. Хоа Банг. Куанг Чунг, ань хунг зан ток. Ханой. 1951, чч. 202—204 (на вьетн. яз.).

16. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 332.

17. Г. Ф. Мурашева. Указ. соч., стр. 9, 81.

18. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг Тим хнеу тхьен тай куан шы куа Нгуен Хюэ. Ханой. 1971, чч. 187—188 (на вьетн. яз.).

19. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 336.

20. Ван Тан. Кать манг Тэй-шон, ч. 135.

21. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хнеу..., ч. 189.

22. «Дам Нам типь биен лиет чюеп», шо тап. К. 30, ч. 35 (па вьетн. яз.).

23. «Дай Цин Гаоцзун чунь хуанди шилу». К. 1312, ч. 26. Цит. по: «Нгиен кыу лить шы» (далее — «NCLS»), 1974, № 154.

24. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хнеу.., чч. 198—207.

25. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 342.

26. Ibid., ч. 361.

27. «Лить шы Вьет Нам». К I, ч. 349.

28. «Дай Цин Гао-цзун чунь хуанди шилу». Кн. 1318, л. 21. Цит, по: «NCLS», 1974, № 154.

29. «NCLS», 1974, Ле 154, ч. 5.

30. Ibid., ч. 14.

31. Ibid., чч. 5—6.

32. «Кыонг Мук», к. 47, то 37 б; «NCLS», 1974, № 154, ч. 6.

33. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», чч. 348, 350.

34. «Дай Нам тинь биен лиет чюен», к. 30, ч. 32.

35. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 348.

36. Nguyen Khak Vien. Histoire du Vietnam. P. 1974, p. 88.

37. To есть Нгуен Няку, императору Тэйшонов.

38. «Лить шы Вьет Нам». К. I, ч. 350.

39. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хиеу.., чч. 217—218.

40. Во Нгуен Зиап. By чанг куан тюнг кать манг ва сэй зынг куан дой нян зан. «NCLS», 1974, № 154, ч. 7 (на вьетн. яз.).

41. Письмо миссионера Баризи Летондалу («NCLS», 1974, № 154, ч. 8).

42. Сестры Чынг Чак и Чынг Ньи — национальные героини вьетнамского народа, поднявшие в 39—42 гг. восстание против захватчиков — китайских феодалов.

43. Динь Тиен Хоанг (Динь Бо Линь) —основатель династии Динь (968—981 гг.), объединивший страну и стремившийся к созданию независимого государства.

44. Ле Дай Хань, основатель первой династии Ле (979—1009 гг.), с успехом от­разил нападение Китая, нанеся в 981 г. в битве на реке Батьданг решительное пора­жение противнику.

45. Чан Хынг Дао, национальный герой Вьетнама, в 1288 г. разбил на реке Бать­данг вторгшуюся в пределы Вьетнама монгольскую армию, в состав которой вхо­дили и китайские гарнизоны провинции Юньнань.

46. Ле Тхай То (Ле Лой ) — основатель второй династии Ле (1428—1789 гг.). В 1418—1428 гг. возглавил народное восстание против китайских оккупантов, в резуль­тате которого китайцы были изгнаны из Вьетнама.

47. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 359.

48. Фан Хюи Ле. Тиен тханг Нгок-хой — Донг-Да. «NCLS», 1974, № 154, ч. 13 (на вьетн. яз.).

49. Xоа Банг. Куанг Чунг.., ч. 184.

50. «NCLS», 1974, № 154, ч. 9.

51. «Лить шы Вьет Нам». К. 1, ч. 353.

52. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 354.

53. «Кыонг мук», к. XX, ч. 61.

54. «NCLS», 1974, № 154, ч. 10.

55. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 350.

56. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хиеу чч. 230—231.

57. Nguyen Khak Vien. Op. cit., p. 89.

58. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 363.

59. Ibid.

60. Ibid., ч. 365.

61. «NCLS», 1974, № 154, ч. 21.

62. «Кыонг мук», к. XX, ч. 62.

63. «NCLS», 1974, Ко 154, ч. 23.

64. Фан Хюи Л е. Тиен тханг Нгок-хой... «NCLS», 1974, № 154, ч. 26 (на вьетн. яз.).

65. «Кыонг мук», к. XX, ч. 62.

66. «NCLS», 1969, № 119, ч. 22. После победы на поле боя было подобрано несколь­ко десятков тысяч трупов солдат противника. Они были снесены в кучи, а затем за­сыпаны землей. Таков древний обычай погребения во многих странах Востока. Он преследует две цели: во-первых, оставить памятник о победе, чтобы ее чтили потомки; во-вторых, сделать устрашающее напоминание врагам. Всего было насыпано 12 таких холмов («NCLS», 1974, № 154, ч. 29).

67. «Дай Цин Гаоцзун чунь хуанди шилу» («NCLS», 1974, № 154, ч. 29).

68. «Хоанг Ле ньят тхонг ти», ч. 365.

69. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хиеу.., чч. 238—239.

70. «Лить шы Вьет Нам» К. I, ч. 356.

71. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг Тим хиеу.., ч. 250.

72. «Лить шы Вьет Нам». К. 1, ч. 356.

73. Нгуен Лыонг Бить, Фам Нгок Фунг. Тим хнеу., ч. 252.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Темы на форуме

  • Similar Content

    • Огнищане, гридь, купьце вячьшее
      By Сергий
      Сергий @ Сегодня, 12:56) Русин (гридин) князя Святослава не был опытнее словенина (огнищанина)?
      Собственно нетрудно догадаться - налицо три сословия составлявшие русскую элиту того времени:
      1. купцы вятшие - сословие торговое
      2. гридь - военно-дружинное сословие
      Что остается неохваченным?
      3. огнищане - знатные землевладельцы - соль земли
      (этакий аналог скандинавских "могучих бондов")
      По собственному наблюдению - неоднократно натыкался где-нибудь в глухомани на невероятных размеров курган. Чей он? Князя? Едва ли... Купца? Нет. Очень далеко от пригодной для торговых путей реки... Подходящий ответ один - это могила хозяина этой земли - огнищанина.
    • Переломов Л. С. Становление императорской системы в Китае
      By Saygo
      Переломов Л. С. Становление императорской системы в Китае // Вопросы истории. - 1973. - № 5.- С. 113-132.
      Как известно, одной из характерных черт маоизма является его эклектизм. Маоизм содержит, в частности, некоторые понятия и взгляды, сложившиеся в Китае еще в глубокой древности и восходящие к той эпохе, когда шло становление императорского режима. Дело в том, что мировоззрение Мао Цзэ-дуна складывалось под большим влиянием традиционной политической структуры и идеологии императорского Китая. Еще в 30-е годы в ходе длительных бесед с американским журналистом Э. Сноу Мао не раз признавал влияние ортодоксального конфуцианства на формирование его взглядов, особенно в период обучения в педагогическом училище г. Чанша, когда его "политические идеи начали принимать отчетливую форму"1, причем он нередко использовал для их выражения манеру древних классиков2. Анализ идейной сущности маоизма и события последних лет в КНР свидетельствуют, что Мао воспринял многое из теоретического наследия императорского Китая, умело прикрывая это псевдомарксистской фразеологией3. В 60 - 70-е годы в КНР возродились некоторые традиционные институты, в первую очередь те, которые цементировали в прошлом режим абсолютной личной власти. Поэтому ознакомление с самим процессом становления такого режима в древности приобретает политическую актуальность.
      В данной статье пойдет речь о тех, кто принимал непосредственное участие в создании теоретической платформы императорской власти в Китае, об их идеях и практической деятельности. История сохранила нам сведения о наиболее известных из числа этих лиц: Гуань Чжуне (VII в. до н. э.), Цзы Чане (VI в. до н. э.), Конфуции (551 - 479 гг. до н. э.), Мо Цзы (прибл. 479 - 381 гг. до н. э.) и Шан Яне (390 - 338 гг. до н. э.).
      В древних китайских царствах власть правителей была непрочна. Большую роль в определении внутренней и внешней политики играла наследственная аристократий. Ее представители занимали почти все крупные посты в центральных органах управления, передавая свои должности по наследству. Высшие административные посты были закреплены за представителями нескольких знатных фамилий4. Наследственные аристократы вмешивались даже в вопросы престолонаследия, убирая неугодных царей и возводя на трон своих ставленников.
      Значительные территории отдельных царств продолжали оставаться под юрисдикцией наследственной аристократии, и, там не существовало царской администрации. В VII-V вв. до н. э. усиливается борьба царя с представителями наследственной аристократии за полноту власти. Об этом свидетельствует введение в Цинь, Чу, Цзинь и других царствах административных районов (уездов), руководимых чиновниками, присланными из центра. Такие административные единицы возникали первоначально в пограничных областях, нередко на вновь завоеванной территории. Вероятно, именно в этих районах власть царя как верховного военачальника была наиболее сильна. По мере укрепления царской власти уездная система распространялась по стране5.
      К V в. до н. э. главенствующее положение в Китае заняли семь крупных царств: Цинь, Чу, Ци, Хань, Чжао, Вэй и Янь. Правители их вели постоянные междоусобные войны за главенство в стране. Это время известно в китайской истории как период Чжаньго - "Сражающихся царств" (V-III вв. до н. э.). В ту смутную пору наблюдалось стремление царей привлекать в качестве советников людей, не связанных кровными узами с наследственной аристократией. Распространяется институт странствующих ученых "ши", специализировавшихся в области управления государством и предлагавших свои знания и услуги правителям царств. Странствующие ученые подразделялись на три различные категории: ученых-теоретиков (сюе ши), ученых - политических деятелей (цэ ши) и ученых-администраторов (фан ши). Эта активная прослойка, насчитывавшая несколько тысяч образованных и честолюбивых людей, стала родоначальницей китайской бюрократии-социального слоя, во многом определявшего в течение сотен лет основное направление государственного развития. "Прабюрократы" трудились над созданием такой государственной системы, которая открыла бы перед ними наиболее широкие возможности приобщения к реальной политической власти. Один из ученых-администраторов, занимавший в V в. до н. э. пост советника в царстве Чжао, предложил царю в законодательном порядке лишить представителей наследственной аристократии права на пост "первого советника"- главы административного аппарата6. Аналогичные предложения вносились при дворах многих царей, и там, где была возможность, правители государств ущемляли привилегии аристократов. К концу периода "Сражающихся царств" не менее половины первых советников в царствах Чжао, Ци, Чу, Хань, Вэй и Янь происходили из семей, не связанных кровными узами с местной наследственной аристократией7.
      Консолидация власти в руках царя вызвала резкое противодействие наследственной аристократии. Отдельные ее представители отказывались даже от уплаты налогов. В период Чжаньго на позиции враждующих сторон все большее влияние начинают оказывать разбогатевшие общинники из незнатных патронимии. Зажиточная часть общины, не довольствуясь главенствующим положением в совете старейшин, пытается распространить свое влияние за пределы общины и тянется к административным постам. Требование общинной верхушки отменить систему наследственных должностей и допустить к управлению государством "сыновей из богатых семей" объективно совпадало с желанием царя урезать права наследственной аристократии. Появление на политической арене такого могущественного союзника укрепляло позиции царя.
      Ожесточенная политическая борьба и социальные сдвиги в обществе оказали заметное влияние на развитие общественно-политической и философской мысли. Как отмечал К. Маркс, "...философы не вырастают как грибы из земли, они - продукт своего времени, своего народа, самые тонкие, драгоценные и невидимые соки которого концентрируются в философских идеях"8. Для подавляющего большинства китайских мыслителей VII-III вв. до н. э. характерно увлечение политическими теориями, проблемами управления государством и народом. Отец основателя китайской историографии Сыма Цяня (135 - 87 гг. до н. э.) Сыма Тань, придворный историк в 140 - 110 гг. до н. э., указывал, что представители всех основных философских школ - конфуцианцы, моисты, легисты, даосы, логики и натурфилософы увлекались проблемами управления государством и обществом. Многие из них пытались даже создать свои собственные концепции. Наиболее плодотворными в этом отношении оказались усилия двух школ - конфуцианской и легистской, противоположных по своим методам, но стремившихся к одной цели - обоснованию идеи сильного, централизованного государства. Именно их представители оказали решающее влияние на формирование той теории государства и права, на основании которой сплошь и рядом строилась практика государственного управления Китаем вплоть до XX века.
      Взаимоотношения этих двух школ, ведших длительную борьбу, в ходе которой уничтожались не только книги идеологических противников, но и сами спорившие, сложны и противоречивы. Борьба, длившаяся около 500 лет, завершилась к I в. до н. э. слиянием в единое учение ортодоксального конфуцианства, являвшегося затем государственной идеологией императорского Китая на протяжении 2 тысяч лет. У истоков этой борьбы стояли предшественники легистов (фа цзя - "школы закона") Гуань Чжун и Цзы Чань. В середине VII в. до н. э. Гуань Чжун занимал пост первого советника в царстве Ци - богатом государстве с развитой торговлей и ремеслами на востоке страны, где он собирался провести несколько важных административных реформ, направленных на ослабление позиций наследственной аристократии9. Гуань первым в истории Китая выдвинул концепцию об управлении страной на основании закона, резюмировав свои высказывания в следующей фразе: "Законы - это отец и мать народа"10. Ему принадлежит идея о всеобщности закона: "Правитель и чиновники, высшие и низшие, знатные и подлые - все должны следовать закону. Это и называется великим искусством управления"11.
      Поскольку творцом законов являлся правитель, то роль его в управлении царством неизмеримо возрастала. Гуань настаивал на том, чтобы вся полнота политической и экономической власти, вплоть до регулирования рыночных цен, находилась в руках правителя. Он наставлял царя уделять особое внимание уровню развития земледелия, считая его основным и наиболее почетным занятием. Гуань внушал правителю и высшим сановникам, что величие государства зависит от процветания сельского хозяйства. И не случайно в главе "Об управлении государством" встречается следующее высказывание: "Если народ занимается земледелием, это значит, что поля возделаны, целинные земли обрабатываются, а раз поля возделаны, это значит, что зерна много, а если зерна много, это значит, что государство богато, а в богатом государстве воины сильны, при сильных же воинах войны победоносны, а при победоносных войнах расширяются пределы государства"12. Царю многое нравилось в проповедях Гуаня, но кое-что и настораживало. Его пугало чрезмерное увлечение законом, стремление Гуаня поставить закон даже над правителем. "Закон ограждает народ от необузданности государя, которой нет границ"13, - наставлял Гуань. Из многочисленных предложений Гуаня были реализованы в царстве Ци немногие, да и то уже после его смерти.
      Удачнее сложилась судьба второго предшественника легизма, Цзы Чаня, являвшегося в середине VI в. до н. э. первым советником в небольшом царстве Чжэн. Цзы относился к числу ученых-администраторов. Он понимал, что стабильность царской власти возможна лишь при условии сокрушения позиций наследственной аристократии, и объявил о проведении серии реформ, а прежде всего попытался ликвидировать старую административную структуру, создавая постепенно новые территориально- административные единицы, подчиненные центру. Именно Цзы, первому в Китае из сторонников сильной царской власти, принадлежит идея принудительного деления населения на группы из 5 взаимосвязанных семей каждая14. Введение системы взаимной ответственности на уровне семьи и подчинение руководителей этих пятерок царской администрации наносили удар не только по наследственной аристократии, но и по органам общинного самоуправления. Правда, Цзы не удалось осуществить свой замысел. Однако идея была заманчивой, и через 200 лет выдающийся теоретик и практик легизма Шан Ян попытался осуществить ее на западе страны, в царстве Цинь.
      Идеи Гуаня и практическая деятельность Цзы оказали большое влияние на развитие политической мысли, вызвав разноречивые отклики. Характерна позиция Конфуция - мыслителя из царства Лу, занимавшего пост низшего сановника. Если суммировать его высказывания о Гуане, о последователе Цзы Чаня Фань Сюань-цзы и других сторонниках закона, то станет ясно, что их основной порок, по мнению Конфуция, состоял в том, что они при помощи закона стремились уничтожить различия между благородными и простыми людьми15. Ранние легисты, действовавшие разрозненно и не имевшие достаточно разработанной теории, столкнулись теперь с грозным противником, строившим свое учение об управлении государством и народом, напротив, на идее полного игнорирования закона. Конфуций еще при жизни пользовался известностью и имел около 70 учеников. Когда Конфуцию было за 50, он отправился странствовать по Китаю. Но никто из правителей не решился апробировать идеи очередного претендента на должность первого советника. Вернувшись через 10 лет в царство Лу, он вскоре скончался, так и не сделав служебной карьеры. Ученики Конфуция, записывавшие его изречения и беседы, составили в начале IV в. до н. э. из этих записей небольшой трактат, назвав его "Лунь юй" ("Беседы и рассуждения").
      Центральное место в концепции Конфуция занимает учение о "благородном человеке" - цзюнь цзы. Отдельные исследователи иногда даже называют учение Конфуция в целом учением о "благородном человеке"16. Конфуций придавал большое значение этому "эталону человеческой мудрости". Благородный муж у Конфуция - образец поведения, человек, которому должны подражать все жители Поднебесной.
      Эта концепция привлекла к себе внимание широких кругов образованных людей из числа свободных, ибо, как поучал Конфуций, каждый мог стать цзюнь цзы; все зависело от самого человека. Согласно этой же концепции, главой государства может быть только цзюнь цзы. Когда Конфуция спросили, каким же должен быть благородный муж, он привел в качестве примера Кун Вэнь-цзы, одного из представителей аристократии в царстве Вэй, и сказал, что Кун был умен и любил учиться, отличался скромностью и не стыдился спрашивать у нижестоящих о том, чего не знал17. Существенную роль в учении Конфуция играет концепция "ли" - системы морально-этических принципов, тех норм поведения, которые должны соблюдать все жители Поднебесной. Носителем таких норм и является благородный муж. Учение о "ли" и "цзюнь цзы" взаимосвязано: "Благородный муж, беря за основу своей деятельности справедливость, приводит ее в соответствие с "ли"18. Значение "ли" весьма объемно: сюда входят "сяо" - почитание предков и особенно родителей, человеколюбие, и прежде всего любовь к родственникам, уважение к старшим и подчинение им, честность и искренность, стремление к внутреннему самоусовершенствованию и др. Эти принципы вырабатывались Конфуцием с учетом некоторых давних норм поведения, существовавших в общинах, где представители старшего поколения пользовались непререкаемым авторитетом. Но нормы морали, интерпретированные Конфуцием, не совпадали целиком с нормами обычного права и включали в себя ряд новых моментов. Представление о почитании старшего поколения, бытовавшее в общинах, было вынесено Конфуцием за рамки мелких социальных ячеек и перенесено на общество в целом. Согласно его схеме, правитель возвышался лишь на несколько ступенек над главой семьи. Это должно было оказать реальное воздействие на общинников, ибо Конфуций вводил правителя в круг их обычных представлений, подчеркивая, что государство - та же семья, только большая. Такая трактовка легко воспринималась современниками, поскольку для мышления многих китайцев было характерно представление о государстве как о большой семье. Не случайно одним из ранних обозначений понятия "государство" служили в китайском языке слова "го цзя" (государство-семья), сохранившиеся как термин и по сей день. Широко известно изречение Конфуция, что "правитель должен быть правителем". Чтобы представить реальное значение этого выражения в системе взглядов Конфуция, необходимо привести весь соответствующий текст: "Циский правитель Цзин гун [547 - 490 гг. до н. э.] спросил Конфуция относительно хорошего управления. Конфуций ответил: "Правитель должен быть правителем, сановник - сановником, отец - отцом, сын - сыном". "Замечательно! - воскликнул [Цзин] гун. - В самом деле, если правитель не будет правителем, сановник - сановником, отец - отцом, сын - сыном, то пусть даже у меня будет просо, смогу ли я его есть?"19. Консервируя внутриобщинную социальную дифференциацию, Конфуций переносил это правило и на все общество. Но если в первом случае, в силу естественных законов, сыновья со временем могли стать отцами, заняв в общине место "старшего поколения", то в общественной жизни значительная социальная мобильность исключалась. Некоторое регламентирование социальной мобильности достигалось здесь с помощью концепции "жэнь" (гуманность, человеколюбие). Впрочем, Конфуций не распространял стихийно это достоинство на всех людей. Таковым мог быть лишь "благородный муж": "Случается, что благородный муж лишен "жэнь", но не бывает так, чтобы низкий человек обладал "жэнь"20.
      Через сто с лишним лет после смерти Конфуция активный последователь и проповедник его идей Мэн цзы (прибл. 371 - 289 гг. до н. э.) покажет, что имели в виду сами конфуцианцы, подразделяя людей на "благородных" и "низких": "Одни заняты интеллектуальным трудом, другие - физическим. Занятые интеллектуальным трудом управляют людьми, а занятые физическим трудом управляются людьми. Управляемые кормят людей, а управляющих кормят люди"21. Здесь поставлены все точки над "i". Однако вернемся к Конфуцию. Конфуций придавал очень большое значение выработанным им нормам поведения. Он говорил: "Нельзя смотреть на то, что противоречит "ли", нельзя слушать то, что противоречит "ли", нельзя говорить то, что противоречит "ли"22. На смену обычному праву и Нарождающемуся законодательству Конфуций стремился Поставить реконструированные им нормы. Теперь все управление страной и народом должно было осуществляться на основании "ли"23. Во времена Конфуция, когда большинство населений входило в общины с их органами самоуправления, сила личного примера продолжала играть немалую роль. А прежде всего взоры людей были обращены на руководителей общины, глав больших семей24. Стремись сделать образ правителя более земным и доступным рядовому общиннику, Конфуций обязывал и царя соблюдать весь комплекс правил, связанных с "ли": "Если правитель любит "ли", то никто из народа не посмеет быть непочтительным; если правитель любит справедливость, то никто из народа не посмеет не последовать ему; если правитель любит искренность, то никто из народа не Посмеет скрывать свои чувства"25.
      Признавая верховную власть, Конфуций в то же время был противником абсолютизации царской власти. Он стремился ограничить права царя. Поэтому, видимо, и возникла концепция "благородного мужа" - прообраза будущего "совершённого" бюрократа. Правителю, принявшему концепцию Конфуция, вольно или невольно приходилось взваливать на себя и бремя обязанностей "благородного мужа". Роль же наставников, следивших за соблюдением правителем принципов "ли", отводилась конфуциански образованным сановникам, тем же "благородным мужам", составлявшим ближайшее окружение цари. Конфуций возлагал определенные надежды на этих сановников, обязанных своим возвышением добросовестному изучению его теории. В то же время, стремясь успокоить правителей, Конфуций внушал им, что если они будут досконально соблюдать все его наставления, то со временем может отпасть необходимость и в наставниках. "Когда в Поднебесной царит Дао26, правление уже не находится в руках сановников"27.
      Помимо того, Конфуций привлек на службу своей теории традиционное верование в божественную силу Неба. Культ Неба зародился в Китае в середине периода Чжоу. Вначале он сосуществовал с культом Шанди (тотемный первопредок династии Инь), а впоследствии сменил Шанди и стал единственной верховной божественной силой. Наместником Неба на Земле был Сын Неба - чжоуский правитель. Ко времени Конфуция в связи с ослаблением реальной власти чжоуского правителя пошатнулась и вера в Небо. Конфуций приложил много усилий к тому, чтобы восстановить прежнюю веру. В его учении Небу отведена особая роль.
      Оно выступает в качестве высшей направляющей силы, от которой зависит судьба всех жителей Поднебесной, от простого общинника до правителя. Оно определяет и жизнь всего государства. "Жизнь и смерть зависят от веления Неба, - поучает один из последователей Конфуция, - богатство и знатность - в руках Неба"28. В голосе Конфуция звучат жесткие ноты, когда речь заходит хотя бы о малейших колебаниях веры в святость Неба: "Тот, кто не постиг веления Неба, не может стать благородным мужем"29. Но постичь веления Неба суждено не каждому. Для этого нужно обладать Знаниями и соблюдать "ли".
      Конфуций не верил в разум простого народа и его способности к приобретению знаний: "Народ можно заставить следовать должным путем, Но нельзя заставить его понять, почему так надо"30. Он не допускал и мысли о том, что простой люд может осознанно воспринять учение о Небе: "Низкий человек не способен познать веление Неба и не боится его, он презирает великих людей и оставляет без внимания речи совершенномудрых"31. В роли земных интерпретаторов небесной воли выступали у Конфуция лишь "благородные мужи", прежде всего аристократы и те, кто овладел принципами "ли". Здесь тонкий политик вручал своим последователям мощное идеологическое оружие. Конфуций превратил Небо в стража основных догматов своей теории. Небо знает, кто и как претворяет учение о "ли". Ведь именно Небо помогает людям, стремящимся к знаниям, познать этические нормы и полностью овладеть ими. Именно благосклонность Неба помогает правителю стать "благородным мужем".
      "Небо породило во мне добродетель"32, - говорил Конфуций. Он не случайно связывал столь прочно Небо с делами людей. Небо контролировало не только деяния простых смертных, но и поступки правителя. Небо прежде всего должно было следить, насколько верен правитель принципам его учения. Отныне над правителем нависала угроза потери власти, если он сошел бы с начертанного Конфуцием пути. "Благородный муж, - проповедовал Конфуций, - боится трех вещей. Он боится веления Неба, боится великих людей, боится совершенномудрых"33. Горе тому правителю, которого оставило Небо: небесный отец покинул своего неблагодарного сына. Общинники, поклонявшиеся предкам и почитавшие старшее поколение, не случайно называли глав общин "фу лао" (отцы-старейшие). Отречение отца от сына было самым тяжким наказанием. От такого сына отворачивалась вся община, и он превращался в изгоя. А поскольку волю Неба, выражавшуюся через различные природные явления, могли постичь и объяснить народу лишь конфуциански образованные сановники, их роль в политической жизни страны неизмеримо возрастала. Фактически правитель подпадал под контроль своих же сановников. В случае какого-нибудь крупного конфликта ничто не мешало им, выгодно истолковав любое явление природы (появление кометы и т. п.), выдать его за голос Неба и пустить в народе слух о недовольстве Неба правителем.
      Именно поэтому учение Конфуция встретило такую горячую поддержку у наследственной аристократии. Конфуций как бы вдохнул в этот пошатнувшийся слой новые силы. Не случайно столь ярый противник конфуцианства, как Мо цзы, обрушивался впоследствии на Конфуция именно за его стремление ограничить власть правителя. Слегка сгущая краски, Мо цзы в полемическом задоре произнес поистине пророческие слова: "Он потратил свой ум и знания на то, чтобы распространять зло, побуждать низы бунтовать против верхов, наставлял сановников, как следует убивать правителей"34. Мо цзы оказался прав, но лишь частично. Низы - китайское крестьянство - поднимались на восстания под другими лозунгами. Их эгалитарные устремления не имели ничего общего с конфуцианскими идеалами. Что касается сановников, то китайская бюрократия действительно взяла на вооружение данный способ свержения правителей. Десятки поколений дворцовых клик и группировок использовали этот санкционированный самим Конфуцием метод борьбы против неугодных императоров. Такое довольно привилегированное положение "благородных мужей" в системе административного управления и иерархии и ограничение сферы деятельности правителя заранее запрограммированным направлением вызывали тревогу у наиболее дальновидных царей, хотя конфуцианская идея покорности властям импонировала очень многим. По-видимому, именно колеблющейся позицией царей объясняется тщетность десятилетних странствий Конфуция. Родовая аристократия была уже слаба, а активный потребитель его идей еще не вырос, ибо государственная бюрократия делала лишь первые шаги. В VII-III вв. до н. э. за политические теории и идеи могли платить только главы государств, и от их прихоти зависела судьба странствующего ученого.
      В этом отношении весьма характерен жизненный путь Мо цзы, внесшего определенную лепту в будущее здание императорского Китая, однако так и не сделавшего служебной карьеры из-за неугодной правителям социальной направленности его учения. Поскольку конфуцианская концепция незыблемости социальной градации закрывала незнатным общинникам, ремесленникам и торговцам путь наверх, уготовив им судьбу вечных слуг правящей элиты, - появились политические теории, отражавшие интересы других социальных слоев. Творцом одной из таких этико-политических теорий и был Мо цзы, выражавший в несколько своеобразной форме интересы более бедных общинников, мелких торговцев и ремесленников. Осуждая праздную жизнь наследственной аристократии, Мо писал: "У простого люда - три бедствия. Голодающие не имеют пищи, замерзающие не имеют одежды, уставшие не имеют отдыха. От этих трех бед народ испытывает огромные страдания. Но если именно в такое время ваны и гуны развлекаются колокольным звоном и барабанным боем, играют на лютнях, цинах, свирелях и шенах, а также устраивают боевые упражнения для показа оружия, то откуда же простой люд возьмет средства для пищи и одежды? Поэтому я считаю, что так не должно быть. Мой замысел состоит в том, чтобы уничтожить это"35.
      Мо впервые в истории китайской общественно-политической мысли создал утопию о совершенном государстве и обществе36. По мнению Мо, все несчастья и беспорядки в мире происходят из-за отсутствия взаимной любви. Когда люди научатся одинаково относиться друг к другу независимо от положения в обществе и происхождения, когда "всеобщая любовь восстановит равенство между людьми", в мире наступят счастье и покой. Развивая принцип "всеобщей любви", Мо выступал против захватнических войн. Он осуждал грабительские походы, приводившие к гибели сотен тысяч людей и истощению ресурсов страны. В то же время Мо признавал необходимость оборонительных войн и уделял внимание выработке серии конкретных мер по укреплению обороны городов. Мо и его последователи критиковали конфуцианское учение о судьбе, отрицая самое ее существование. Тем самым они выступали против концепции незыблемости привилегий аристократии, ниспосланных им якобы самой судьбой. Мо принадлежит идея активной деятельности человека, творящего собственную судьбу. Трактовка понятия судьбы тесно связана с моистским представлением о "воле Неба". В отличие от конфуцианцев, обожествлявших Небо и делавших его творцом и стражем своих социально-этических принципов, Мо относился к традиционной вере в "волю Неба" весьма скептически. "У меня воля Неба, - писал он, - подобна циркулю колесника и угломеру плотника". Тоже наделяя Небо этическими принципами своего учения, Мо использовал его для подкрепления некоторых теоретических положений, однако уже иных по содержанию.
      Моистский принцип "почитания мудрости" носит антиконфуцианский характер. Мо считал, что основным критерием при назначении на административные посты должна быть не родовитость, а знания и компетентность соискателя: "Если земледелец, ремесленник или торговец проявит способности, то его должно выдвинуть, наделить высоким рангом и жалованьем, дать ему дело соразмерно с его способностями и выделить ему в подчинение людей"37. Принцип "почитания мудрости" оказал существенное влияние на развитие китайской государственности и явился провозвестником создания качественно новой административной структуры, основанной на большей социальной мобильности. Выдвигая новый критерий социальной ценности человека (обладание мудростью), Мо фактически уравнивал в правах знать и простой люд. Эта идея нашла свое развитие в принципе "почитания единства". Мо считал, что в государстве не должно быть противоречия между властью и народом: обе стороны обязаны заботиться об общих интересах. Утопическую для того времени идею "единства" администрации и народа он пытался осуществить с помощью унификации взглядов, предоставляя администрации решающее право определения "правильных воззрений": "Услышав о хорошем или плохом, необходимо сообщить об этом волостному начальнику, и то, что он найдет правильным, все должны признать правильным, а то, что он признает неправильным, все должны признать неправильным"38. Этот принцип оказал двоякое влияние на развитие общественно-политической мысли в Китае. Идея "единства взглядов" породила концепцию насильственной унификации мышления народа, получившей наиболее полное выражение у легистов. А представление о равенстве людей оплодотворило учение "да тун" об обществе "великого единства" с уравнительным распределением всех благ, пользовавшееся большой популярностью в крестьянской среде в течение многих веков, вплоть до наших дней. Идея равенства была несовместима с резкой социальной дифференциацией. Поэтому Мо так решительно осуждал роскошь, излишние траты на пышные похороны, ритуальную музыку и пр.
      Учение Мо содержало и противоречивые положения. Так, стремление к увеличению окладов компетентных администраторов не корреспондировалось с его заявлениями о равномерном удовлетворении потребностей людей. Мо понимал, что существование общества его типа возможно, в частности, лишь в случае, если у правителя будут надежные рычаги власти, с помощью которых он сможет осуществлять управление. Такими рычагами власти Мо считал награды и наказания - материальное поощрение "знающих" и наказание "неумелых", что должно было способствовать нормальному функционированию государственной машины и воспитанию народа в духе новых принципов. Хотя Мо наделял правителя реальными рычагами власти, в целом его модель государства была отвергнута, как и конфуцианская, правда, по иным причинам: в ту эпоху не могло быть и речи об обществе, основанном на всеобщем равенстве.
      Поиск "совершенной" модели государственного устройства продолжался. Самодержавные устремления китайских правителей все же нашли удовлетворение, но лишь после того, как Шан Ян обогатил легизм, создав на основе ранних легистских представлений развернутую концепцию управления государством и народом. Шан Ян родился в 390 г. до н. э. в семье, принадлежавшей к обедневшему аристократическому роду, в царстве Вэй. Он получил традиционное образование, но уже в юности его влекло к легизму. На формирование мировоззрения Шана оказали влияние взгляды Гуань Чжуна, Цзы Чаня и других сторонников закона. Шан был хорошо знаком с учением Конфуция и Мо. Честолюбивый и волевой, он еще в молодости покинул Вэй, ибо советник вэйского царя, хорошо знавший талантливого юношу и предсказывавший ему блестящую карьеру, порекомендовал царю использовать Шана либо убить его, но ни в коем случае не выпускать за пределы государства39. Использовать его не захотели, и Шану грозила смертная казнь. Поэтому он тайно направился на запад, в далекое Цинь, к царю Сяо гуну (361 - 338 гг. до н. э.), который рассылал гонцов в поисках ученого, способного укрепить позиции правителя и обуздать всесилие наследственной аристократии. Первые беседы с Сяо не дали результатов: царь засыпал, слушая стандартные политические программы очередного претендента на должность советника. Однако, когда Шан поделился с царем самым сокровенным - своими новыми идеями, царь столь увлекся его планами, что не заметил, как сполз с циновки и подполз к пришельцу40. Вскоре Шан был назначен советником царя, и ему поручили провести реформы. Сведения об учении Шана ограничиваются текстом "Шан цзюнь шу" ("Книга правителя области Шан"), сохранившимся до наших дней41. Шан разработал две программы переустройства структуры традиционного общества - экономическую и политическую42.
      Остановимся сначала на экономической программе. Многие древнекитайские философы и политические деятели связывали благосостояние государства с уровнем развития земледелия. Сельское хозяйство считалось основным и наиболее важным занятием. И Конфуций и Мо цзы почитали труд земледельца. Мо считал трудящимися лишь тех, кто обрабатывал землю: "Из 10 человек лишь 1 пашет, а 9 бездельничают"43. Шан Ян перенял эту идею. "Совершенномудрый, - говорил Шан, обращаясь к Сяо гуну, - знает, что составляет сущность хорошего управления государством, поэтому он заставляет людей вновь обратить все свои помыслы к земледелию"44. В его учении сельское хозяйство наделяется дополнительными функциями, выступая в роли активного элемента формирования особой государственной системы. Прежде сановники, как правило, получали за службу право взимания налогов с определенной территории. Высшие посты находились в руках аристократов и передавались по наследству. На местах не было царских чиновников. Низший аппарат содержался аристократией или общиной. Содержание такой администрации обходилось казне недорого. Осуществление же кардинальных политических концепций Шана связывалось им с успешным разрешением зерновой проблемы. От этого зависела перестройка структуры управления, ибо создание нового бюрократического аппарата, находившегося полностью на содержании казны, должно было в десятки раз повысить расходы царского двора. От этого зависело осуществление и новых принципов внешней политики, так как страна могла вести агрессивные войны, лишь имея большие запасы продовольствия: "Только умный правитель понимает, что любовь к рассуждениям не способна укрепить армию и расширить границы. Лишь совершенномудрый, хорошо управляя страной, добивается сосредоточения помыслов народа на Едином45 и объединяет усилия всех только в земледелии"46.
      В те времена в Цинь, как и в других царствах, в связи с повсеместным ростом крупной частной земельной собственности и разорением мелких землевладельцев наблюдалось сокращение общего числа свободных земледельцев-общинников. Это отрицательно сказывалось на состоянии государственной казны. Сокращался не только объем налоговых поступлений, но и масштабы повинностей, трудовых и воинских. Шан убеждал правителя любыми средствами приостановить разорение и бегство земледельцев, ибо это подрывало экономическое могущество царя. Тревога за судьбу земледельца - основного налогоплательщика - проходит красной нитью через экономическую программу Шана: "Управляя государством, умный правитель должен... сделать так, чтобы земледельцы не покидали земли, чтобы они могли прокормить своих родителей и управляться ер всеми семейными делами"47. Шан выдвинул серию конкретных мер, направленных на повышение производства зерна и увеличение налоговых поступлений. Он убеждал правителя провести всеобщую подворную перепись, которая позволила бы представить реальное положение в деревне, и ввести новую, более совершенную налоговую систему, заменив поземельный налег взиманием определенной доли урожая. При помощи подворных списков Шан надеялся выявить всех уклоняющихся от земледелия, особенно тех, кто оказался в частной зависимости, перейдя под покровительство "сильных домов", и перестал платить налоги государству. Он даже пытался запретить использование наемного труда, чтобы как-то притормозить разорение и бегство общинников.
      Однако, если бы даже ему удалось собрать вместе всех безземельных общинников, включая и тех, кто, покинув деревню, странствовал в поисках работы, необходимо было наделить их землей. А это была трудная проблема. Заброшенные или проданные участки перешли в собственность общинной верхушки. Государство же в то время еще не было столь могущественно, чтобы решиться на экспроприацию земель у богатых общинников. Шан, видимо, и сам не решался на такой шаг, ибо он потерял бы важного союзника в борьбе против аристократии. Поэтому он попытался разрешить аграрный кризис за счет целинных земель, предоставляемых желающим на льготных условиях: "Иметь огромные земли и не распахивать целину - все равно, что не иметь земли... Поэтому искусство управления государством заключается в умении сосредоточить все усилия на поднятии целины"48. Поднятие целины должно было укрепить экономическое положение царской власти, поскольку взимаемые с целинников налоги шли непосредственно в распоряжение казны. Установление прямой связи между земледельцами и царской администрацией способствовало бы созданию нового слоя государственно зависимых земледельцев, обязанных своим благополучием царскому двору.
      Особые надежды возлагал Шан на официальную торговлю государственными должностями и рангами знатности. Он был одним из первых (если не самым первым) мыслителем древнего Китая, кто выдвинул эту идею: "Если в народе есть люди, обладающие излишком зерна, пусть им за сдачу лишнего зерна предоставляются чиновничьи должности и ранги знатности"49. Многие мечтали в то время об административных постах. Ведь чиновники освобождались от уплаты налогов и несения повинностей. Особенно прельщали ранги знатности. Обладатель такого ранга освобождался от трудовой повинности, и государство разрешало ему иметь одного зависимого человека, а тех, кто обладал 9-м или более высоким рангом знатности, обещали наделить правом взимания налогов с 300 семей общинников50. В источниках не сохранилось сведений о том, по какой цене намеревался продавать Шан административные должности и ранги знатности. Известно лишь, что в 243 г. до н. э. в царстве Цинь один ранг знатности стоил около 1 тыс. даней (30 тыс. кг) зерна, что составляло годовой доход сановника. Государственная торговля должностями и рангами открывала доступ в новый привилегированный слой прежде всего богатым общинникам. Одновременно она превратилась в дополнительный, весьма прибыльный источник пополнения доходов казны.
      Значительное место в экономической программе Шана уделяется частной торговле зерном. В то время представители легистской школы разрабатывали концепцию регулирующей роли государства в стабилизации рыночных цен. Они полагали, что государственный контроль над ценами на зерно и разумная политика государственных закупок смогут пресечь ростовщическую деятельность купцов, наживавшихся на искусственном колебании цен. Шан пошел дальше: он предложил вообще запретить всякую частную торговлю зерном, дабы купцы не могли скупать по низким ценам сельскохозяйственные продукты в урожайные годы и сбывать их втридорога в голодное время. "Пусть торговцы не имеют возможности скупать зерно, а земледельцы - продавать его. Если купцы будут лишены возможности скупать зерно, то в урожайный год они не получат новых благ. А если они не получат новых благ в урожайный год, то и в голодный год лишатся богатых барышей"51. Среди теоретических положений экономической программы Шана заслуживает также внимания предложение о введении царской монополии на разработку естественных богатств: "Если сосредоточить в единых руках [право собственности] на горы и водоемы, то людям, ненавидящим земледелие, лентяям и стремящимся извлечь двойную [прибыль], нечем будет кормиться"52. Это предложение сыграло в дальнейшем большую роль в укреплении экономической основы китайского централизованного бюрократического государства в империях Цинь и Хань (III в. до н. э. - III в. н. э.), когда были учреждены государственные монополии на соль и железо. Фактически уже в тот период государство наделялось экономическими функциями. В целом экономическая программа Шана намечала реальные пути укрепления царской власти и превращения Цинь в одно из самых могущественных царств древнего Китая.
      Перейдем теперь к политической программе Шана. Подобно Конфуцию, он не представлял себе иной формы правления, кроме монархической. Но на этом сходство кончается. В учении Шана правитель наделялся абсолютной властью. По существу, его программа явилась первой в истории Китая завершенной моделью деспотического государства53. Первое и самое главное: любой человек может возглавлять страну. Но для этого необходимо овладеть искусством управления обществом и государством. Правитель, мечтающий иметь послушный народ, который с радостью будет выполнять любые его указания, должен разбираться в психологии человека и знать его сокровенные желания, дабы воздействовать на них в нужном направлении. Что же такое человек и каковы его характерные черты в представлении Шана? "Людям свойственно следующее: когда голодны - стремиться к пище; когда утомлены - стремиться к отдыху; когда тяжело и трудно - стремиться к радостям; когда унижены - стремиться к славе. Такова природа людей. Стремясь к выгоде, люди забывают о "ли"; стремясь к славе, теряют основные качества человека"54. "Поэтому и говорят: "Народ устремляется туда, где собрались вместе слава и выгода. Если правитель держит в руках рукояти славы и выгоды, то он может заставить [людей] добиваться славы и выгоды"55. "Природа людей, - поучал Шан, - [такова]: при измерении каждый норовит захватить себе часть подлиннее; при взвешивании каждый норовит захватить себе часть потяжелее; при определении объема каждый норовит захватить себе часть побольше. Если просвещенный правитель умело разбирается во всех трех [проявлениях человеческой природы], он способен установить хорошее правление у себя в - государстве, а люди смогут достичь того, к чему стремятся"56. А установить хорошее правление можно лишь одним путем: "Необходимо заставить народ активно заниматься сельским хозяйством и военным делом"57.
      Именно эти два вида деятельности, умело сочетаемые правителем, могут усилить его личную власть и превратить слабое государство в могущественное, способное поглотить земли соседей. Шан вводит новое понятие в древнекитайскую политическую теорию - "И" (Единое). Под Единым понимается постоянное сочетание земледелия и войны как норма жизни народа. "Обычно добивающийся хорошего управления беспокоится, как бы народ не оказался рассеян, и тогда невозможно будет подчинить его какой-то одной [идее]. Вот почему совершенномудрый добивается сосредоточения всех усилий народа на Едином, дабы объединить [его помыслы и деятельность]. Государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином хотя бы на один год, будет могущественно десять лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на десять лет, будет могущественно сто лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на сто лет, будет могущественно тысячу лет; а тот, кто могуществен тысячу лет, добьется владычества [в Поднебесной]"58. Как же достичь такого сосредоточения усилий народа? Правителю надлежит перекрыть все "источники славы и выгоды", оставив людям лишь два: сельское хозяйство и военную службу. "В земледелии люди страдают от трудностей, а на войне - от опасностей. Однако, рассчитывая [разбогатеть], люди забывают о трудностях и совершают поступки, которых они раньше страшились, ибо при жизни они все время рассчитывали, где бы извлечь выгоду, а на пороге смерти - прославить свое имя. Необходимо уяснить, что является истоком славы и выгоды. Если земля приносит выгоду, то народ отдаст все свои силы земледелию, а если на войне можно прославиться, то люди будут сражаться, не жалея жизни"59.
      Шан Ян предлагал ввести новую систему рангов знатности (20 рангов), сделав ее открытой для любого члена общества, независимо от происхождения или социального положения. Эта идея, основанная на заимствованном у Мо цзы принципе равных возможностей, обладала большой притягательной силой, ибо прежде ранги знатности передавались лишь по наследству и в среде аристократических семей. Обладатели шановских рангов знатности наделялись рядом привилегий, возраставших в зависимости от величины ранга. Непременным условием получения ранга являлись успехи в земледелии или воинская доблесть. Для зажиточных, но не знатных жителей делалось исключение: они могли купить ранг, но только за зерно. И еще для одной категории делалось исключение: стремясь поощрить доносы на недовольных режимом, Шан наделил и доносчиков правом на получение рангов знатности. Донос приравнивался к воинской доблести. Созданная с помощью рангов знатности элита должна была, по замыслу ее творца, служить социальной опорой режима деспотической власти. В то же время Шан предупреждал обладателей рангов знатности, что они могут легко их лишиться, если нарушат предписания правителя. Перманентное встряхивание и просеивание элиты должно было стать одним из незыблемых законов существования могущественного государства. Правитель должен постоянно обновлять элиту за счет притока свежих сил, чтобы держать ее в повиновении. "Если при управлении государством преуспевают в превращении бедных в богатых, а богатых - в бедных, то у такого государства будет много силы; а тот, у кого много силы, добьется владычества [в Поднебесной]"60.
      Шан был достаточно прозорлив, чтобы понимать, что найдется много людей, не желающих жить по легистским нормам, несмотря на обещанные "славу и выгоду". Поэтому из созданной им модели он вычленил "хорошего подданного" и подверг осуждению те нормы духовной жизни и поведения человека, которые были неугодны его режиму. Так родилась концепция "вшей", которые являются врагами государства. К категории "вшей", от которых надлежит очистить страну, Шан относил всех, кто изучал поэзию, историю, музыку, правила благопристойности, стремился к добродетели, человеколюбию, бескорыстию, красноречию и обладал острым умом61, то есть всех, кто мог стать критически мыслящей личностью. "Красноречие и острый ум способствуют беспорядкам; "ли" и музыка способствуют распущенности нравов; доброта и человеколюбие - мать проступков; назначение и выдвижение на должность добродетельных людей - источник порока"62. Искоренить эти явления можно лишь с помощью наград и наказаний. Одни, уповая на награды, сами избавятся от "вшей", а упорствующих следует перевоспитывать наказаниями, причем наказаний должно быть больше, чем наград. Шан составил шкалу оптимального соотношения наград и наказаний. "В стране, добившейся владычества [в Поднебесной], на каждые девять наказаний приходится одна награда; в сильной стране на каждые семь наказаний приходятся три награды; в стране, обреченной на гибель, на каждые пять наказаний приходится пять наград"63.
      Развивая положение Мо о наградах и наказаниях как рычагах управления народом, Шан выдвигает не известную ранее в Китае концепцию о наказаниях: он отказывается признавать наличие какой-либо причинной связи между мерой наказания и тяжестью содеянного преступления, особенно если оно направлено против государственных интересов. Необходимо жестоко карать даже за малейшее нарушение приказов правителя. В противном случае невозможно управлять народом.
      "Там, где людей сурово карают за тяжкие преступления и мягко наказывают за мелкие проступки, не только нельзя будет пресечь [тяжкие] преступления, но невозможно будет предотвратить даже мелкие проступки"64. Стремясь повысить эффективность метода наград и наказаний, Шан предлагал ввести в стране систему круговой поруки, разбив население на группы семей, обязанных постоянно наблюдать друг за другом и доносить властям о нарушителях и инакомыслящих. Идея эта, выдвинутая впервые в VI в. до н. э. предшественником легизма Цзы Чанем, получила в политической программе Шана законченное воплощение. Он разработал серию мер, охватывавших все слои населения. Широкое распространение системы круговой поруки позволяло правителю держать жителей царства в постоянном страхе и создавало, по замыслу ее творца, благоприятные условия для воспитания "хороших подданных". Следует упомянуть еще об одной "находке" Шана: он первый в истории Китая предложил сожжение неугодной литературы в качестве эффективного средства борьбы со "вшами" и идеологическими противниками режима65.
      Та непосредственность, доходящая порой до цинизма, с которой Шан излагал свою теорию управления и будущего государственного устройства, шокировала некоторых современников и потомков. Но нельзя забывать, что высказывания Шана были рассчитаны на узкий круг лиц. То был цикл бесед с правителем царства, хотя на некоторых из них присутствовали и высшие сановники царства Цинь66. Претендент на пост первого советника должен был продемонстрировать не только высокую профессиональную квалификацию, но и убедить главу государства в необходимости принятия именно его системы управления. Система эта, ориентированная на максимальную концентрацию политической, экономической и духовной власти в руках правителя, могла вызвать лишь благоприятное отношение. Правда, для этого необходим был огромный административный аппарат67, самое существование которого тоже порождало опасность режиму личной власти. Возникал новый порочный круг: чрезмерная концентрация власти влекла за собой разбухание административного аппарата, следовательно, частичную неуправляемость68 и возможность притязаний высшего чиновничества на свою долю власти. Как обезопасить правителя от подобных притязаний, сделав в то же время аппарат послушным и жизнеспособным? Эта проблема уже давно занимала легистов. Шан предложил серию мер. Прежде всего необходимо кровно заинтересовать чиновничество в упрочении именно данной системы управления. Одним из действенных средств являлась отмена сословной ограниченности и провозглашение принципа равных возможностей не только при поступлении на службу, но и при продвижении по служебной лестнице. Отныне ценность чиновника определялась не происхождением, а его личными способностями. Непременным правилом, распространявшимся на всю административную систему, являлась также четкая градация материальных благ и внешних атрибутов службы в зависимости от занимаемой должности. Таковы "награды". Одновременно вводились и "наказания" наряду с распространением среди чиновничества системы круговой поруки и цензорского надзора, осуществляемого особой категорией администраторов.
      Наибольшие надежды возлагал Шан на законодательную систему, призванную сыграть организующую и регулирующую роль как в самом обществе, так и среди чиновничества. Творцом законов являлся правитель. Чиновникам отводилась роль активных исполнителей законов. Исключалось привилегированное положение чиновничества. Более того, население, обязанное знать законы, получало право контроля над деятельностью администрации. "Если [кто-либо из государственных должностных лиц] в своих отношениях с народом не будет следовать закону, то люди могут обратиться за разъяснением к высшему чиновнику - законнику, и тот обязан объяснить им, какое наказание ожидает нарушившего закон. Эти люди должны ознакомить провинившегося чиновника с мнением высшего чиновника - законника. Когда чиновники узнают об этом, они не осмелятся попирать закон в отношениях с народом"69. Таким образом, правитель как бы брал чиновничество в клещи, сочетая собственный контроль с наблюдением со стороны народа. Закон, по учению Шана, должен был стать опорой деспотической власти.
      Многодневные беседы, в ходе которых Шан подробно излагал планы социального и государственного переустройства, убедили Сяо гуна в необходимости и, главное, результативности преобразований. Он принял Шана на службу и поручил ему претворить эти планы в жизнь. Следует отдать должное прозорливости Шана. Словно предвидя возможную реакцию народа на реформы, он издал специальный указ, направленный на то, чтобы рассеять всякие сомнения и заставить людей поверить в силу законов. Суть указа: каждого, кто перенесет бревно от северных ворот столицы к южным, наградят 10 золотыми монетами. Цена неслыханная! Люди дивились, но, подозревая какой-то обман, не брались за дело. Тогда объявили на площади, что награда увеличивается до 50 золотых! Наконец нашелся смельчак, который согласился проделать эту операцию, взял на глазах у толпы бревно, взвалил на плечо и перенес через весь город от одних ворот к другим. И ему действительно было вручено публично 50 золотых. А все это было проделано для того, заключает свой рассказ Сыма Цянь, чтобы народ "поверил, что [законы] не обманывают"70. На таких наглядных примерах Шан пытался обучать жителей царства доверять законам.
      В 356 г. до н. э. Шан провел следующие преобразования: 1. "Приказал народу разделиться на [группы] по пять и десять [семей], установил [систему] взаимного наблюдения и ответственности [за преступления]. Тот, кто не донесет о преступнике, будет разрублен пополам; тот, кто донесет о преступнике, будет награжден так же, как [воин], отрубивший голову врагу71; скрывших преступника наказывать так же, как и [воина], сдавшегося врагу"72. 2. "Те из народа, кто, имея [в семье] двух и более мужчин, не разделил [с ними хозяйства], платят двойной налог". 3. "Имеющий воинские заслуги получает от правителя ранг знатности в соответствии с [установленным] порядком. Тот, кто сражается [с другими] из-за личных интересов, подвергается суровым или легким наказаниям, в зависимости от тяжести преступления". 4. "Большие и малые - те, кто, усиленно трудясь, [на ниве] основного занятия, пашут, ткут и производят много зерна и шелка, освобождаются от несения трудовых повинностей. Извлекающие выгоду из второстепенных занятий, а также бедные из-за [собственной] лени должны быть превращены в рабов". 5. "[Члены] знатных домов, не имеющие воинских, заслуг, рассматриваются как не имеющие права быть внесенными в списки знати. Для [обладателя] каждого [ранга] устанавливается четкое деление в [размере] частных полей, [количестве] домов, слуг, служанок и в [виде] одежды. Имеющим заслуги оказывать почести; не имеющим оных не разрешать роскоши даже при богатстве"73. Через 6 лет Шан провел еще одну серию реформ. Вся территория царства была разделена на 31 уезд, управляемый чиновниками. Впервые было официально узаконено право частной собственности на пахотные земли, унифицированы меры длины, веса и объема.
      Не все указы Шана были претворены в жизнь. Указ о порабощении торговцев и ремесленников носил скорее устрашающий характер, чтобы приостановить неконтролируемое развитие "второстепенных" занятий. Практика легистских царей показала, что они усматривали четкое различие между крупными и мелкими торговцами. Порабощению могла подвергнуться лишь какая-то часть бедных торговцев, ремесленников, наемных работников, занятых в различных промыслах, а также бродячих людей, покинувших свои общины. Возможно, были порабощены и некоторые общинники. Однако в то время процесс этот не принял массового характера. Он усилился позднее, во II - I вв. до н. э. по мере роста крупной частной земельной собственности. В целом реформы Шана явились конкретным воплощением его экономической и политической программ. Они вызвали ожесточенное сопротивление со стороны наследственной аристократии и связанных с нею руководителей общин, а также части торговцев. Однако Шану с помощью Сяо гуна удалось на время подавить протест. Недовольные были сосланы в отдаленные пограничные районы. После этого, как сообщает Сыма Цянь, "уже никто из народа не осмеливался осуждать законы"74. Со смертью Сяо гуна аристократия вновь подняла голову. Шану пришлось бежать. Он пытался скрыться в провинции, однако никто не решился приютить опального сановника, ибо уже функционировала введенная им система взаимной ответственности. Вскоре Шан был пойман и по настоянию аристократов "разорван на части колесницами"75.
      Преемник Сяо гуна Хуэй ван (337 - 311 гг. до н. э.), недолюбливавший Шана за издевательство над его учителем, которому по приказу Шана отрезали нос, и отдавший поэтому бывшего первого сановника на расправу аристократам, не отменил, однако, ни одной из реформ 356 - 350 гг. до н. э. Последовательное осуществление преобразований Шана позволило циньским царям сосредоточить в своих руках всю полноту власти. Постепенно возникает новый слой бюрократии и устанавливается тот тип связей между правителем и чиновниками, правителем и народом, о котором говорил Шан. Царство Цинь начинает вести активную агрессивную внешнюю политику, поглощая соседние царства и превращаясь в одно из самых могущественных государств Китая. В конце второй половины III в. до н. э. это царство, возглавленное Ин Чжэном (259 - 210 гг. до н. э.), полководцем и администратором, воспитанным на легистских идеях, завершает объединение страны, и в 221 г. до н. э. на месте разрозненных государств создается единая империя с централизованной (властью - империя Цинь. Ин Чжэн провозглашает себя Ши хуан ди - "первым императором", принимает титул "Цинь Ши хуан ди" и реализует, уже в масштабах всего Китая, идеи и преобразования Шана.
      На этом заканчивается первый этап становления императорского Китая. Второй этап, охватывающий империи Цинь и Хань (III в. до н. э. - III в. н. э.), знаменуется дальнейшим совершенствованием системы, отработкой ее отдельных институтов и звеньев, формированием ортодоксального конфуцианства, отличавшегося от первоначального учения Конфуция и воспринявшего многое, особенно в области теории и практики управления, как раз от своего соперника - легизма.
      Создание императорской системы сыграло в свое время заметную роль в истории Китая. Она способствовала в ту пору дальнейшей консолидации китайцев. Именно этой системе страна обязана той сравнительной внутренней устойчивостью, которая позволила сохранить непрерывность исторического развития и преемственность культуры. Так было в древности и в средние века. Но ознакомление с концепциями некоторых теоретиков императорского Китая в древности вызывает в то же время прямые ассоциации с тем, что происходит или недавно происходило в КНР. Ассоциации эти, к сожалению, не беспочвенны. Вспомним еще раз о беседе между Э. Сноу и Мао Цзэ-дуном. В ней опять всплыла извечная для Китая проблема - присутствие и роль "древности" на современном этапе развития страны. Мао не скрывает сейчас своей заинтересованности в культивировании давних методов управления и в использовании концепций и методов императорского Китая. В новой беседе с Э. Сноу, в феврале 1971 г., он заявил, что "китайскому народу трудно отвыкать от привычек, выработанных трехтысячелетней традицией поклонения императорам", и добавил, что в период "культурной революции" он умышленно раздул культ личности, чтобы вдохновить массы на борьбу с его противниками. Именно тут понадобились такие концепции императорского режима, как обожествление власти правителя, унификация мышления, антиинтеллектуализм и апологетика войны. Так перекликаются седая древность и современность.
      В N 12 китайского журнала "Хунци" за 1972 г. (стр. 45 - 54) помещена статья, имеющая непосредственное отношение к рассматриваемой нами теме. Она написана проф. Ян Юн-го и называется "Борьба двух линий в идеологии периода Чуньцю - Чжаньго. (О социальных сдвигах периода Чуньцю - Чжаньго на основании полемики конфуцианцев с легистами)". Факт обращения центрального теоретического органа ЦК КПК к древности тоже не случаен. В течение последних двух лет, начиная с августа 1971 г., в китайской печати вновь все чаще упоминается лозунг Мао Цзэ-дуна "использовать древность ради современности", впервые выдвинутый в 50-е годы, в период "расцвета 100 цветов". Возрождение этого лозунга связано со стремлением как-то оправдать в глазах широких народных масс тот огромный моральный ущерб, который нанесла китайскому обществу "культурная революция". Под "древностью" понимаются вся многовековая история и культура китайского народа. Маоисты пытаются показать, что они чтут и используют наследие предков. Внезапное появление многочисленных сведений об археологических раскопках, сопровождаемых красочными фотографиями, выдается за наглядные достижения "культурной революции". В действительности раскопки, в ходе которых были обнаружены уникальные исторические ценности, свидетельствующие о талантливости и трудолюбии китайского народа, велись в течение многих лет. Но сведения о них появились сравнительно недавно, и они не имеют никакого отношения к "культурной революции". Вслед за археологией в ход была пущена древняя история. Статья Го Мо-жо "Проблема периодизации древней истории Китая" ("Хунци", 1972, N 7) должна была на конкретном материале показать читателям не только "правильность" исторических концепций Мао, но и доказать, что Китай раньше всех стран мира миновал рабовладельческую формацию и вступил в феодализм.
      Появление статьи Ян Юн-го - первое со времени "культурной революции" обращение этого журнала к древнекитайским политическим учениям. Для общественной жизни КНР стало уже традиционным начинать очередной этап политической борьбы или кампании с переоценки роли конфуцианства. Легизм же появляется на страницах китайской официальной печати впервые, что вызывает особый интерес. Известно, что Мао Цзэ-дун неплохо знаком с классической древнекитайской философией и широко пользуется ею в своих построениях. Однако, если внимательно вчитаться в его работы, можно заметить, что он оперирует как бы двумя слоями "древности": открытым, рассчитанным на широкую публику в стране и за рубежом, и закрытым, предназначенным для внутреннего пользования. Легизм и легистские правители (Шан Ян, Цинь Ши хуан) всегда попадали в закрытый слой. Достаточно напомнить о выступлении Мао на закрытом заседании 2-й сессии VIII съезда КПК в 1958 г., ставшем известным лишь сравнительно недавно из хунвэйбиновской печати. Там Мао выдвинул концепцию полного игнорирования конституции КНР. Говоря, что никто не в состоянии запомнить все законы и статьи конституции, он заявил: "Мы, как правило, ими не руководствуемся, а опираемся главным образом на решения, на совещания, которые проводим четыре раза в год. Поддерживаем порядок, не прибегая к гражданскому и уголовному законодательству. У Собрания Народных Представителей, у Государственного Совета - свои порядки, а мы предпочитаем руководствоваться нашими". В качестве одного из самых веских аргументов в поддержку своей идеи Мао сослался на деятельность легистского императора Цинь Ши хуана: "Нельзя придерживаться только демократии, нужно сочетать Маркса и Цинь Ши хуана".
      Отнесение легизма к закрытому слою "древности" объясняется также влиянием давней традиции. В течение многих веков не без активной помощи конфуцианцев легисты предавались анафеме и выдавались за злейших врагов китайского народа. Мао долгое время считался с этой укоренившейся в сознании народа традиционной оценкой легизма. Однако по мере дальнейшей абсолютизации своей власти он начал постепенно реабилитировать легизм. В своих выступлениях перед хунвэйбинами Мао восхвалял Цинь Ши хуана. Первый китайский император стал одним из его любимых героев. Легисты создали первую в истории Китая завершенную модель деспотического государства, что импонирует Мао Цзэ-дуну. Теперь решено доказывать уже открыто прогрессивность всех легистских концепций и деяний Цинь Ши хуана, дабы легистская древность работала на маоистскую современность. Ян Юн-го - широко известный специалист в области философии и политической теории. Перед Ян Юн-го стояла нелегкая задача: необходимо было перед лицом широких масс, прежде всего кадровых работников, военных, интеллигенции и молодежи, доказать реакционность раннего конфуцианства и прогрессивность всех легистских концепций, в первую очередь знаменитой шановской концепции "вшей", которые мешали нормальному функционированию легистского государства.
      Статья начинается с исторического экскурса, где говорится о борьбе двух формаций: старой, рабовладельческой, и новой, феодальной. Исходя из концепции Го Мо-жо, признанной ныне в качестве ортодоксальной, Ян Юн-го доказывает, что в период Чуньцю - Чжаньго (VII - III вв. до н. э.) в Китае произошел переход от рабовладения к феодализму. Переход этот сопровождался не только острой социальной борьбой (восстания рабов), но и "ожесточенной борьбой на идеологическом фронте". В те времена выразительницей интересов обреченного класса рабовладельцев была группировка конфуцианской школы - Конфуций, Цзы Сы и Мэн Цзы. А чаяния нового класса - феодалов выражала легистская школа в лице Шан Яна, Хань Фэя и других. На фоне борьбы конфуцианцев и легистов, пишет автор, можно увидеть грандиозные социальные реформы того времени; понять, кто способствовал развитию нового, прогрессивного строя, а кто стремился защитить старый; выяснить, чье учение соответствовало историческому развитию и служило новому, а чье тянуло историю назад (указ. статья, стр. 46). Поскольку легисты отражали интересы нового господствующего класса, все их концепции и вся деятельность объявлены прогрессивными. Особенно хвалит Ян Юн-го Шан Яна за тесную связь с практикой: Шан Ян исходил из практической борьбы, поэтому он воспевал земледелие и войну, и это отвечало социальным требованиям эпохи. Мэн Цзы же призывал людей руководствоваться субъективным мнением, закрыться в хижине и тратить время на самосозерцание (там же, стр. 51). Перебросив мостик от Шан Яна к Цинь Ши хуану, Ян Юн-го заключает, что политика первого китайского императора в отношении конфуцианцев и гуманитарной литературы ("Шицзина" и "Шуцзина", которые он приказал сжечь) была абсолютно правильной; "его деяния соответствовали требованию эпохи, он шел вперед по пути, проложенному легистами" (там же, стр. 54). Этой фразой заканчивается статья.
      Весь пафос статьи, в которой полемика двух направлений изложена весьма поверхностно, отчего конфуцианство и легизм выглядят крайне обедненными, направлен на оправдание шановской идеи "вшей" и расправы Цинь Ши хуана с его идейно-политическими противниками - конфуцианцами. Аудитории Ян Юн-го, наверное, памятно выступление Мао на второй сессии VIII съезда КПК, в котором он не только восхвалял Цинь Ши хуана за решительные действия, но и признавал, что превзошел первого императора: "Я утверждаю, что мы сильнее Цинь Ши хуана. Он закопал 460 человек, а мы закопали 46 тысяч, в сто раз больше Цинь Ши хуана. Я как-то дискутировал с некоторыми демократическими деятелями. Они называют нас Цинь Ши хуанами, деспотами. Мы в общем принимаем их обвинения". Вновь возвращая читателя к событиям глубокой древности, редакция "Хунци" пытается ссылками на легистов оправдать деяния маоистов в период "культурной революции". Так на практике выглядит лозунг Мао - "использовать древность ради современности".
      Примечания
      1. E. Snow. Red Star over China. N. Y. 1961, pp. 142 - 143.
      2. Ibid., p. 132.
      3. Подробнее см.: М. Алтайский, В. Георгиев. Антимарксистская сущность философских взглядов Мао Цзэ-дуна. М. 1969. стр. 36 - 51; К. В. Иванов. К вопросу об идейных истоках маоизма. "Вопросы философии", 1969, N 7, стр. 42 - 52; В. Ф. Федоров. Феодальная идеология и "идеи Мао Цзэ-дуна". "Научные доклады высшей школы". Философские науки, 1971, N 4, стр. 131 - 140; А. М. Румянцев. Истоки и эволюция "идей Мао Цзэ-дуна". М. 1972, стр. 8 - 39, 145 - 155; см. также Л. С. Васильев. Конфуцианство в Китае. "Вопросы истории", 1968, N 10.
      4. Яо Янь-цюй. Собрание важнейших материалов периода Чуньцю. Шанхай. 1956, стр. 1 - 26;. Ян Куань История Сражающихся царств. Шанхай. 1957, стр. 107 (цитируемые здесь и ниже работы китайских авторов - на кит. языке).
      5. H. G. Creel. The Beginnings of Bureaucracy in China: the Origin of the Hsien. "The Journal of Asian Studies", vol. XXIII, 1954, N 2, pp. 155 - 183.
      6. К. В. Васильев. Пожалования "поселений" и раздача земель в древнем Китае V- III вв. до н. э. "Проблемы социально-экономической истории Древнего мира" М. -Л. 1963, стр. 113.
      7. Сюй Чжо-юнь. Социальные сдвиги в период Чуньцю - Чжаньго. "Лиши юйянь яньцзюсо цзикань", т. 34, 1963, стр. 566 - 569.
      8. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 1, стр. 105.
      9. Высказывания Гуань Чжуна были записаны и собраны его последователями, составившими лет через 300 после его смерти трактат "Гуань цзы".
      10. "Гуань цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей" ("Чжуцзы цзичэн"). Т. 5. Пекин. 1956, гл. 16, стр. 89.
      11. Там же, гл. 45, стр. 257.
      12. Там же, стр. 264.
      13. Там же, гл. 52, стр. 288.
      14. "Чуньцю цзочжуань". "Тринадцать классических книг с комментариями и пояснениями к комментариям" ("Шисань цзин чжушу"). Т. 30. Шанхай. 1957, гл. 40, стр. 1602.
      15. "Лунь юй". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 1, гл. 4, § 3, стр. 69; "Чуньцю цзочжуань". Т. 32, гл. 53, стр. 2154 - 2195.
      16. Чжао Цзи-бинь. Философская мысль в Китае. Шанхай. 1948, стр. 41 - 42.
      17. "Лунь юй", гл. 6, § 5, стр. 100.
      18. Там же, гл. 18, § 15, стр. 342.
      19. Там же, гл. 15, § 12, стр. 271.
      20. Там же, гл. 17, § 14, стр. 303.
      21. "Мэн цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 1, гл. 10, стр. 430.
      22. "Лунь юй", гл. 4, § 3, стр. 69; "Чуныцю цзочжуань", гл. 53, стр. 2154-2155.
      23. "Лунь юй", гл. 2, § 2, стр. 22.
      24. См. подробнее: Л. С. Переломов. Об органах общинного самоуправления в Китае в V-III зв. до н. э. "Китай, Япония. История и философия". М. 1961; его же. Община и семья в древнем Китае. М. 1964.
      25. "Лунь юй", гл. 16, § 13, стр. 284.
      26. Конфуций рассматривает Дао ("путь") как воплощение всех этических норм своего учения.
      27. "Лунь юй", гл. 19, § 16, стр. 355 - 356.
      28. Там же.
      29. Там же, гл. 15, § 12, стр. 264.
      30. Там же, гл. 23, § 20, стр. 419.
      31. Там же, гл. 9, § 8, стр. 161.
      32. Там же, гл. 8, § 7, стр. 147.
      33 Там же, гл. 19, § 16, стр. 359 - 360.
      34. "Мо цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 4, гл. 39, стр. 184.
      35. "Мо цзы", гл. 32. "Древнекитайская философия". М. 1972, стр. 197.
      36. Подробнее см.: М. Л. Титаренко. Социально-политические идеи Мо цзы и школы моцзя раннего периода. "Научные доклады высшей школы". Философские науки, 1965, N 6, стр. 72 - 78.
      37. "Мо цзы", гл. 9. "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 4, стр. 26 - 27.
      38. "Мо цзы", гл. 11, Указ. соч., стр. 45.
      39. См. об этом Сыма Цянь. Исторические записки. "Шицзи хуйнжу каочжен". "Исторические записки с собранием комментариев, исследованием и подтверждениями". Пекин. 1955, гл. 68, стр. 2 - 3 (3398 - 3399).
      40. См. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 4 - 5 (3400 - 3401).
      41. В основе лежат черновики указов Шана, его речи и наставления, записанные придворными историографами. Самый памятник был составлен последователями Шана, легистами царства Цинь во второй половине III в. до н. э. Подробнее см. нашу вступительную статью к "Книге правителя области Шан" (М. 1968, стр. 13 - 42).
      42. Там же, стр. 68 - 97.
      43. "Мо цзы", гл. 47. Указ. соч., стр. 25.
      44. "Книга правителя области Шан", стр. 153.
      45. Под "Единым" Шан понимал сочетание земледелия и военной службы.
      46. "Книга правителя области Шан", стр. 156.
      47. Там же, стр. 227.
      48. Там же, стр. 169.
      49. Там же, стр. 192.
      50. Там же, стр. 218.
      51. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 6, стр. 4 (418).
      52. "Книга правителя области Шан", стр. 143 - 144.
      53. Подробнее см. там же, стр. 59 - 97.
      54. Там же, стр. 169.
      55. Там же, стр. 170.
      56. Там же, стр. 172.
      57. Там же.
      58. Там же, стр. 154.
      59. Там же, стр. 170.
      60. Там же, стр. 159.
      61. Там же, стр. 158.
      62. Там же, стр. 162.
      63. Там же, стр. 159.
      64. Там же, стр. 164.
      65. "Хань фэй цзы". "Собрание сочинений древнекитайских мыслителей". Т. 5. гл. 4, ч. 13. Пекин. 1956, стр. 67.
      66. "Книга правителя области Шан", стр. 135 - 141; "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 5 - 7 (3401 - 3403).
      67. Шан включил "управление" в одну из трех основных функций государства - земледелие, торговля и управление.
      68. Шан говорил, что "управление" неизбежно размножает "дух вшей" - пренебрежение своими прямыми обязанностями и стяжательство (там же, стр. 221 - 222).
      69. Там же, стр. 237. Под "народом" следует понимать скорее всего глав патронимии и руководителей общины, осуществлявших контакт с представителями царской администрации.
      70. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 68, стр. 9 (3405).
      71. То есть получит ранг знатности. См. там же, стр. 8 (3404).
      72. По циньским законам семья сдавшегося в плен обращалась в рабство, а сам он в случае поимки подвергался смертной казни.
      73. "Шицзи хуйчжу каочжен", гл. 6, стр. 7 - 9 (3403 - 3405).
      74. Там же, гл. 68, стр. 10 (3406).
      75. Там же, стр. 21 (3417).
    • Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      By foliant25
      Просмотреть файл Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения / монография/ — Москва : РУСАЙНС, 2019. — 378 с.
      ISBN 978-5-4365-3633-0
      "Сэкигахара (1600) — крупнейшая и важнейшая битва самураев, перевернувшая ход истории Японии. Причины битвы, ее итоги, обстоятельства самого сражения окружены множеством политических мифов и фальсификаций.
      Эта книга — первое за пределами Японии подробное исследование войны 1600 года, основанное на фактах и документах. Книга вводит в научный оборот перевод и анализ синхронных источников.
      Для студентов, историков, востоковедов и всех читателей, интересующихся историей Японии".


      Автор foliant25 Добавлен 18.07.2019 Категория Япония
    • Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения
      By foliant25
      Либерман М. А. Сэкигахара: фальсификации и заблуждения / монография/ — Москва : РУСАЙНС, 2019. — 378 с.
      ISBN 978-5-4365-3633-0
      "Сэкигахара (1600) — крупнейшая и важнейшая битва самураев, перевернувшая ход истории Японии. Причины битвы, ее итоги, обстоятельства самого сражения окружены множеством политических мифов и фальсификаций.
      Эта книга — первое за пределами Японии подробное исследование войны 1600 года, основанное на фактах и документах. Книга вводит в научный оборот перевод и анализ синхронных источников.
      Для студентов, историков, востоковедов и всех читателей, интересующихся историей Японии".


    • Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в.
      By Saygo
      Сенкевич И. Г. Георгий Скандербег - руководитель освободительной борьбы албанского народа в XV в. // Вопросы истории. - 1968. - № 3. - C. 71-82.
      В январе текущего года исполнилось 500 лет со дня смерти национального героя албанского народа Георгия Кастриоти, прозванного Скандербегом. Георгий Скандербег стоит у истоков национальной албанской истории, давшей немало примеров героизма и свободолюбия. Он воплотил в себе величие народного вождя, мудрость государственного деятеля и талант военачальника. В исторических сочинениях XV - XVIII вв. и воспоминаниях современников Скандербег предстает во всем великолепии ратных подвигов средневекового рыцаря и неутомимого борца за веру и спасение "христианской" культуры. Песни и сказания албанского и других народов рисуют его борцом за справедливость, героем-титаном, наделенным сказочными силами, защитником бедных и слабых. И народная память и средневековая историческая традиция считали Скандербега достойным лавров Александра Македонского, а происхождение прозвища "Скандербег" (от турецкого "Искандер-бей"), полученного им в Османской империи, связывали с его воинскими доблестями и талантом полководца.
      Один из феодальных князей Албании XV в., Скандербег был не только легендарным героем в истории своего народа, но и политической фигурой европейского масштаба. С его именем связаны многие важные страницы в истории стран Юго-Восточной Европы, Венгрии, Италии. Уже в XVI в. имя Скандербега стало хорошо известно за пределами его родины. Биография Скандербега, написанная его младшим современником, уроженцем албанского города Шкодры монахом Марином Барлети (1450 - 1512 гг.), была переведена на многие европейские языки и неоднократно переиздавалась1. История жизни и деятельности Скандербега хорошо была известна в соседних с Албанией южных, а позднее и в западных славянских землях, также боровшихся против турецкого нашествия. В XVII в. имя народного героя Албании стало широко известно в России благодаря сочинениям, образно и талантливо пересказывавшим главу о Скандербеге из известной "Всемирной хроники" знаменитого польского публициста Мартина Бельского (1435 - 1575 гг.). В этот период появилось яркое произведение русской исторической литературы "Повесть о Скандербеге, княжати албанском"2.
      В конце XIV - начале XV в., после ликвидации господства Византийской империи на Балканах и падения сербской державы Стефана Душана, на территории феодальной Албании возникли независимые албанские княжества. Наиболее влиятельным и сильным в Северной Албании был княжеский род Бальша, владевший торговым городом Шкодрой и прилегавшими областями. Княжеской фамилии Топиа принадлежали земли между реками Мати и Шкумбини. Центром этого феодального владения была сначала крепость Круя, а позднее - порт Дуррес. Временами владения Топиа простирались на юг вплоть до залива Арта. На юго-востоке Албании расположены были земли знатного и старого рода Музаки, их центром была крепость Берат. Менее влиятельными и богатыми были князья: Лек Захария в Даньо, Петер Спани в Дривасте, Лек Душмани в области Пулати, Николай и Павел Дукагьини, владевшие землями по реке Дрини, и другие3. Мелкие албанские феодалы находились в вассальной зависимости от княжеских фамилий и в награду за военную службу в дружинах князей получали небольшие земельные владения. В дружине Андрея Музаки, возглавлявшего в 40-х годах XIV в. крупнейшую княжескую фамилию Музаки, были вассалы, владевшие двумя - пятью, а иногда и одним селением4. Феодальная раздробленность страны и вассальные отношения князей создавали почву для междоусобных войн и столкновений. Эти же обстоятельства были одной из главных причин последующего распространения не только на территории Албании, но и по всему Балканскому полуострову господства турок-османов.
      Армия Османского государства начала захватывать балканские земли, бывшие владения Византийской империи, в 1352 году. Покорив в течение нескольких лет Восточную Фракию, турецкий султан превратил в 1362 г. Адрианополь (Эдирне) в балканский плацдарм своей державы. За два последних десятилетия XIV в. турки завоевали большую часть Балкан, что впоследствии создало угрозу Италии и областям внутренней Европы. Разгромив Болгарию и сербские княжества во Фракии и Македонии, армия Османского государства заняла Костур (1379 г.), Битолу (Монастырь - 1380 г.) и Скопле. Коалиции балканских феодальных правителей (в том числе албанских) были разгромлены в 1371 г. на реке Марице, в 1389 г. - в битве на Косовом поле. В 1396 г. при Никополе была разбита сколоченная против турок армия рыцарей-"крестоносцев". Балканские правители, занятые внутренними междоусобицами, своей близорукой политикой часто сами открывали путь в Албанию для чужеземных войск. В 1385 г. Карл Топиа, боровшийся в этот момент с Бальшей II за порт Дуррес, призвал на помощь турецкую армию. У подступов к Люшне впервые встретились турецкие и албанские воины. Но османы выступали на этот раз не в роли завоевателей, а как союзники одного из албанских княжеств. Не отказавшись, разумеется, от завоевательных планов, османы вскоре усилили свое военное наступление на Албанию. Албанские феодалы поплатились за свою недальновидную политику и вынуждены были признать недавнего союзника своим сюзереном, платить огромную дань и посылать военные отряды в армию турецкого султана.
      В конце XIV в. во многих крепостях и городах Албании - Шкодре, Даньо, Круе - уже стояли турецкие гарнизоны5. В первые годы XV в. наступление османских сил на Албанию несколько ослабло. Султан был принужден повести свою армию в Малую Азию, куда вторглись войска Тамерлана, в 1402 г. одержавшего победу над турками. Но помыслы османских завоевателей были направлены по-прежнему на захват и покорение Балканского полуострова, в том числе Албании, которая являлась важным объектом в турецких завоевательных планах потому, что она находилась на пути продвижения османской армии в Европу. Через албанские земли лежал путь к побережью Адриатического моря и дальше - в Италию, в Рим, о завоевании которого мечтали турецкие султаны. Уже в 1417 г., когда турки на время получили выход к Адриатическому морю, они начали в гавани Влёры строительство военных кораблей для экспедиции в Италию6. В Албании завоеватели рассчитывали на военную добычу в виде дани, скота и людских ресурсов.
      Помимо османского ига, над Албанией в начале XV в. нависла и другая опасность - хищническое господство Венеции, которая препятствовала образованию сильного политического объединения на территории Албании, так как оно представляло бы серьезную угрозу ее господству на Адриатике. В 80 - 90-х годах XIV в., ловко используя феодальные раздоры, царившие между албанскими князьями, и страх их перед турецкими завоевателями, венецианский сенат при помощи беззастенчивых интриг и золота получил под свою власть албанские прибрежные города и крепости. В 1387 г. владелец Дурреса Юрий Топиа (внук вышеупомянутого Андрея Топиа) предложил свой город венецианцам, которые в 1392 г. заняли Дуррес, дав ничего не стоящее обещание управлять им "по древним законам и обычаям". Через два года (в 1394 г.) княжеская фамилия Дукагьини уступила Венеции город Лежу, оставив за собой право получать с него одну треть доходов. В 1396 г. князь Юрий Стражимирович отдал Венеции Шкодру, Дривасти и Даньо, за что был пожалован в наследные венецианские нобили с ежегодной пенсией в тысячу дукатов. Изучавший средневековую историю Албании по архивам Милана, Венеции и других городов Италии известный русский славист В. В. Макушев (1837 - 1883 гг.) показал в своих исследованиях, что Венеция жестоко эксплуатировала население захваченных ею албанских земель, а материальные богатства края подвергались бессовестному разграблению или уничтожению7. Не менее губительной, чем эта разбойничья эксплуатация, была для Албании и политика Венеции в отношении Османского государства: ради военной и торговой выгоды (венецианские купцы были заинтересованы в продолжении торговли с бывшими владениями Византии, попавшими в руки османов) сенат Венеции шел на сотрудничество с турками. Венецианцы прибегали к помощи турок и против Бальши III, с которым они вели длительную борьбу за преобладание в Северной Албании8. Грабительская политика Венеции в Албании и ее двусмысленная дипломатическая игра с турецким султаном значительно облегчили османской армии продвижение в албанские земли.
      К середине 20-х годов XV в. в главных крепостях и городах Албании, включая Крую, Берат, Влёру, Канину, Светиград, Даньо и другие, вновь стояли султанские гарнизоны. Власть местных князей сохранялась лишь номинально, настоящими хозяевами стали султанские правители - паши. В 1423 г. турецкие войска под командованием Иса-бея нанесли поражение князьям Георгию Аранити и Гьону Кастриоти, которые признали над собой сюзеренитет султана Мурада II9. Раздробленная на мелкие княжества, обескровленная княжескими междоусобицами, в которых гибли лучшие людские силы, потерявшая уже в значительной мере свою независимость, опустошаемая грабежом венецианских правителей и военными контрибуциями, шедшими в казну султана, Албания в 20 - 30-х годах XIV в. стояла на краю гибели. Спасти ее от угрозы полного порабощения можно было только ценой огромного напряжения сил всего народа, собрав воедино все людские и материальные ресурсы страны. А последние были невелики. В конце XIV - начале XV в. Албания являлась страной натурального хозяйства. Большая часть населения в горных районах была занята скотоводством, соответственно развивалась и переработка продуктов скотоводства - сыроварение, обработка шерсти и кож. На побережье и в долинах рек жители занимались земледелием. Помимо зернового хозяйства, существовали и отрасли, требовавшие сравнительно высокой культуры земледелия: виноградарство, садоводство, разведение оливковых деревьев и т. д.10.
      Влияние земельных отношений Византии, сохранившей большую семью и семейную собственность, сербских аграрных отношений, а также введенной турками в XIV в. военно-ленной системы, переплеталось в Албании со значительными родовыми пережитками. Это позволяет предполагать, что хозяйственной единицей в средневековой Албании была крестьянская семейная община11. Состоявшая из нескольких семейных общин деревня подчинялась феодальному владетелю: им мог быть князь или мелкий феодал, монастырь или городская знать. Среди немногих опубликованных документов средневековой истории Албании имеется грамота неаполитанского короля Альфонса V, подтвердившая в 1457 г. феодальные права жителей города Круи на принадлежавшие городу земли и сидевших на этих землях крестьян12. Упомянутый документ говорит об одной из категорий зависимых крестьян, которых В. В. Макушев называет "поселянами". Поселянин был обязан феодалу оброком и не должен был без согласия землевладельца уходить со своего земельного надела. Макушев отмечал и существование другой категории зависимых крестьян - крепостных, прикрепленных к земле и обязанных платить оброк феодалу13. Степень развития феодальных отношений и закабаления крестьян была различна в отдельных областях страны. Во внутренних горных областях деревни еще сохраняли свободными свои общинные земли, размер оброка ограничивался потребностями самого феодала, сильны были пережитки родового строя, а власть князей представляла нечто среднее между господством феодала и правом старшего в роде14. Однако и во внутренних районах в XV в. свободные скотоводы постепенно превращались в зависимых, так как должны были выплачивать налог за пользование зимними пастбищами, захваченными тем или иным местным феодалом. Так, уже упомянутая выше иммунитетная грамота Альфонса V, дарованная городу Круе, давала ему право свободно распоряжаться его феодальными земельными владениями, в том числе и пастбищами15. В конце XIV - начале XV в Албании наряду с отработочной рентой была распространена продуктовая рента, так как в стране отсутствовали крупные феодальные поместья, и феодалы жили в городах, получая ренту-налог. Существовала и денежная рента - ее собирали с зависимых крестьян города и монастыри16.
      Процесс развития феодальных отношений протекал в Албании медленнее, чем, в соседних землях, однако в XIV - XV вв. эти отношения определяли структуру албанского общества. Города внутренних районов, в этот период были не центрами ремесла и внутренней торговли, а прежде всего военными укреплениями или резиденциями феодалов. У таких городов еще не было обычного для средневековья политического и административного статуса. Иной характер имели города побережья - Влёра, Дуррес, Шкодра и другие. Они являлись центрами торговли с Сербией, и городами Италии17. Города побережья (почти все они, как уже было сказано, к концу XIV в. оказались проданными албанскими князьями Венеции.) владели землями и крепостными крестьянами, получали большие прибыли от торговли и имели свое самоуправление - городской совет из богатых и знатных граждан. Сохранение пережитков родового строя и обособленность отдельных сельских общин использовались мелкими албанскими князьями в их феодальных распрях для противопоставления одного селения или небольшого района другим, для разжигания местнической мелкой вражды. Таким образом, наслаивались факторы, препятствовавшие объединению албанских земель для борьбы с чужеземным завоеванием. Низкий уровень развитие феодального хозяйства не мог дать экономической основы для политического объединения албанских земель. Сельские общины имели слабую связь с близлежащими городами. Крестьяне из селений, расположенных в непосредственной близости к городу, искали во время войн убежище в городской крепости. Однако, живя обособленно, ведя замкнутое хозяйство, сельские жители не чувствовали общности своих жизненных интересов с городом. Если зависимые крестьяне или скотоводы-горцы пользовались на условиях феодальной аренды землей или пастбищами городской общины, то это лишь порождало в отношениях города с жителями сельских районов социальные противоречия. Выступая в роли феодального земельного собственника, албанский город не мог стать центром объединения материальных, военных и духовных сил албанского общества XV века. Знать албанских прибрежных городов, связанная торговыми интересами с Венецией, Дубровником (Рагузой), оказалась плохим союзником тех, кто пытался организовать сопротивление османским завоевателям.
      Гибельные последствия хозяйничанья венецианцев и османского завоевания тяжело сказались на положении народных масс Албании. Помимо непомерно больших налогов, которые собирали албанские феодалы в счет дани султану, крестьяне выносили на своих плечах всю тяжесть ежегодных постоянных грабительских набегов османской конницы, так называемых "акынджи"18. Доведенные до крайней нищеты, албанцы покидали свои селения, некоторые из них уходили в соседние страны. Но среди албанского народа не затухали очаги сопротивления чужеземным завоевателям. Турецкая армия должна была вести непрерывные военные действия против мелких албанских отрядов для того, чтобы удерживать в своих руках крепости и стратегические пути. Турецкий летописец Дурсун-бей писал: "Сам род албанцев был создан для того, чтобы вам (туркам. - И. С.) перечить, не покоряться и раздражать вас"19. В 1432 - 1434 гг. в Албании разразился ряд народных восстаний против османских завоевателей. Наиболее значительным из них было выступление, возглавленное князем Георгием Аранити, разбившим в 1433 - 1434 гг. султанские войска20. Но эти локальные восстания не могли принести больших результатов. Без объединения народных сил, без военной и политической централизации страны длительное сопротивление было невозможно. И только спустя десять лет, когда в 1443 г. во главе народных сил стал Георгий Скандербег, началась всеобщая борьба против иноземного завоевания.
      Георгий Скандербег (1405 - 1468 гг.) происходил из феодального рода Кастриоти, владевшего в XIV в. землями на северо-востоке Албании. При Гьоне, отце Скандербега, род Кастриоти становится могущественным и влиятельным. Владения Гьона начинались на побережье у Лежи и простирались на восток до Дибры, включая области Мирдиту и Люму. Присоединив к своим землям крепость Крую (ранее принадлежавшую семье Топиа), Гьон Кастриоти получил важный опорный пункт на торговых путях из Албании в Сербию и Дубровник. От торговых таможен и соляных промыслов на побережье отец Скандербега имел значительные доходы, самостоятельно заключал торговые договоры с Дубровником и Венецией. Дружина князя насчитывала 2 тыс. конных воинов. Современные документы называют Гьона Кастриоти "могущественным албанским сеньором, почетным гражданином Венеции и Рагузы"21. В течение двух десятилетий Гьон Кастриожи вел борьбу против войск турецкого султана, временами выступая в качестве союзника то Венеции, то сербского деспота Стефана Лазаревича. В 1430 г. султан снарядил большой поход в албанские земли, и Гьон Кастриоти, потерпев поражение, стал военным ленником турецкого султана22. Еще раньше, в 1410 г., Гьон отдал в заложники в султанский дворец одного из своих сыновей, теперь же его сыновья в качестве вассалов начали участвовать в походах султанских войск. Документы свидетельствуют, что сыновья Гьона Кастриоти, в том числе и Георгий, состояли в свите султана вместе с сыновьями других албанских князей23. М. Барлети писал, что Скандербег "был почитаем Мурадом словами и дарами. Во всякой войне, в которой он принимал участие, он всегда опытностью и счастьем разбивал врага, превращал славу и доблести врага в ничто и привозил оттоманам реальные доказательства побед: знамена и пленных"24. В 1438 г., после смерти Гьона, Георгий получил земли отца от султана в качестве военного лена - тимара. Турецкий хронист XV в. Ашик-паша-заде так сообщал об этом факте: "Неверный, носивший имя Искендер, был сыном албанского бея. Султан дал ему его земли как тимар. Он был предан султану, потом стал его врагом..."25.
      В 1443 г. Скандербег вместе со своим отрядом принимал участие в походе армии султана Мурада II против объединенных войск, возглавляемых королем Польши и Венгрии Владиславом, выдающимся венгерским полководцем Яношем Хуньяди и сербским деспотом Георгием Бранковичем. 22 ноября 1443 г. войска султана и европейская армия встретились в долине реки Моравы. Турки потерпели жестокое поражение. В этот день Скандербег с отрядом из 300 конников покинул турецкий лагерь. Вместе с ним бежал и его племянник Хамза Кастриоти, также бывший тимариотом турецкого султана. Спустя неделю, 29 ноября 1443 г., Скандербег прибыл в Крую и, захватив крепость, поднял над нею фамильное знамя Кастриотов - красное поле с черным орлом, - ставшее символом албанской независимости, а впоследствии - национальным флагом Албании. Первой задачей Скандербега было формирование войска. М. Барлети писал: "Он прошел по своим деревням, рассказывая о своем деле, но нигде не был узнан, ибо трудно было предположить такое геройство и смелость... С каждым часом росло войско за счет простого народа, и через несколько недель у Скандербега была армия в 12 тысяч человек"26.
      Вслед за Круей Скандербег освободил от турецких гарнизонов крепости Петрелю (юго-западнее Тираны), Петральбу (у истоков р. Мати), Стелуссио (южнее Петральбы) и Светиград. Стремясь собрать воедино разрозненные военные силы отдельных албанских княжеств, Скандербег созвал в марте 1444 г. в городе Леже съезд князей, на котором была создана Лига албанских княжеств, включавшая представителей влиятельных феодальных фамилий: Дукагьини, Топиа, Аранити, Душмани, Музаки и других. Главой и командующим Лиги был избран Скандербег. Князья дали клятву помогать ему войском и деньгами (около 200 тыс. золотых дукатов в год)27. Заручившись поддержкой князей и располагая достаточной суммой денег, Скандербег восстановил разрушенные крепости, снабдил их оружием и снаряжением, организовал подвижные отряды разведчиков, проникавших далеко на территорию врага. 29 июня 1444 г. при Торвиоли (Дибра) албанская армия нанесла серьезное поражение 25-тысячной армии султана. Турецкая армия потеряла 7 тыс. убитыми, албанская - около 2 тыс. убитыми и столько же ранеными28. Последующие походы турецких войск в 1445 - 1446 гг. были успешно отбиты армией Скандербега.
      Победы Лиги под руководством Скандербега вызвали беспокойство в Венеции, для которой, говоря словами К. Маркса, "упрочение власти венгров, сербского короля и Искандер-бея в Албании было нож острый"29. Венеция стремилась внести разлад в Лигу и, использовав ссору двух албанских князей, захватила крепость Даньо. Потеря этой крепости была серьезным уроном для Лиги, и Скандербег в союзе с правителем Сербии Георгием Бранковичем и неаполитанским королем Альфонсом V начал в 1447 г. войну против Венеции. В июне 1448 г. на реке Дрини Скандербег разбил войско венецианцев, а в августе занял Даньо и окружил Дуррес и Шкодру. Тогда Венеция обратилась за помощью к Турции. Османские войска под руководством самого султана осадили пограничную крепость Светиград и после долгой осады взяли ее30. Однако закрепить эту победу и пройти в глубь страны султан не смог из-за беспрерывных нападений на его армию летучих албанских отрядов. Военные действия албанской армии против османов во второй половине 40-х годов XV в. оказали значительную помощь Венгрии" упорно отбивавшей в эти годы наступления султанских войск. К. Маркс писал: "1446, 1447, 1448 - Мурад не мог обрушиться со своей армией на Венгрию, так как ему грозило нападение с фланга со стороны Искандер-бея", отмечая, что "наибольшую выгоду от борьбы Скандербега с турками получила тогда Венеция"31. Борьба албанского народа под руководством Скандербега имела, таким образом, большое международное значение.
      Готовясь к участию вместе с армией Яноша Хуньяди в "крестовом походе" против султана, Скандербег начал вести переговоры о мире с Венецией. Переговоры затянулись. По договору, заключенному Скандербегом 4 октября 1448 г. с Венецией, последняя разрывала военный союз с Мурадом II. Крепость Даньо оставалась за Венецией, но ее сенат должен был выплачивать Скандербегу за владение этой крепостью ежегодную дань32. В конце октября 1448 г. войско Хуньяди было разбито турками на Косовом поле. Заключение мира с Венецией к тому моменту, когда международное положение Албании резко ухудшилось из-за поражения "крестоносного" ополчения на Косовом поле (Янош Хуньяди находился в плену в Сербии у союзника султана Георгия Бранковича), было значительной дипломатической удачей Скандербега. Однако мир с Венецией был малонадежным, так как сенат стремился установить прочные торговые отношения с Османской империей и не хотел оказывать военную помощь Албании.
      Внутреннее положение в Албании в этот момент было очень сложным. Усиление власти Скандербега, рост его популярности и авторитета среди народа вызывали недовольство албанских князей - членов Лиги. Феодалов-сепаратистов более заботило сохранение своей весьма призрачной "самостоятельности", чем общие интересы защиты независимости албанских земель. К 1449 г. часть князей, в том числе самые влиятельные - Дукагьини, Аранити, Топиа, - покинула Лигу. Они стремились к прекращению войны с турками на любых условиях, не желая нести материальные потери: из-за войны князья в течение нескольких лет не получали оброка со своих крестьян. Хозяйство в стране было подорвано, стада уничтожены, поля заброшены. Все взрослые мужчины-работники ушли в армию Скандербега, да и те, кто остался в родных селениях, как писал М. Барлети, "одной рукой должны были обрабатывать землю, другой держать меч"33. Но ни предательство князей, ни коварство Венеции, которая, несмотря на договор 1448 г., продолжала тайно поддерживать отношения с султаном, ни недостаток военного снаряжения и продовольствия не остановили Скандербега и не сломили воли албанцев к борьбе. Героическое сопротивление албанского народа продолжалось и в годы, предшествовавшие падению Константинополя.
      После победы на Косовом поле турецкий султан задался целью взять оплот албанского сопротивления - крепость Крую. В начале апреля 1450 г. авангард турецкой армии появился под Круей. Еще до прихода турецких войск Скандербег оставил там сильный гарнизон, а сам занял удобные позиции в горах против крепости и окружил турецкие войска кольцом своих летучих конных отрядов. Таким образом, атаковавшие Крую турки сами оказались окруженными. Пять месяцев продолжалась осада. Турецкие войска неоднократно пытались штурмовать крепость, но героическое сопротивление гарнизона и нападения отрядов Скандербега с тыла вынуждали их всякий раз отходить34. Поздней осенью Мурад II увел остатки своих войск в Адрианополь. Победа под Круей укрепила влияние Скандербега в албанской Лиге, возродила его воинскую славу, стабилизировала позиции Албании на международной арене. Но вместе с тем оборона Круи стоила огромных людских и материальных затрат, и Скандербег, стремясь получить помощь извне, начал искать новых внешних союзников. Используя соперничество между Венецией и Неаполитанским королевством, он склонил короля Альфонса V к союзу. По договору, заключенному в марте 1461 г., Неаполитанское королевство обещало помощь албанцам в их войне против османов, в том числе и ежегодную сумму в 1500 золотых Дукатов. Со своей стороны Скандербег обязался принять вассалитет по отношению к Альфонсу V после освобождения Албании от войск султана35.
      Вступивший на османский престол в 1451 г. султан Мехмед II направил основной удар своих войск против Византии. Однако, не добившись покорности албанцев, турки должны были, несмотря на концентрацию своих сил под Константинополем, по-прежнему держать значительную армию на подступах к Албании. Построив в 1451 г. на границе с Турецкими владениями крепость Модрика (южнее Требиште), Скандербег в следующем году дважды разбил турок у этой крепости. Весной 1453 г. турки сделали последнюю перед штурмом Константинополя попытку сломить албанцев, но были разгромлены конницей Скандербега 21 апреля 1453 года36. 29 мая 1453 г. столица Византийской Империи Константинополь, когда-то являвшийся для европейских народов оплотом, противостоявшим османской агрессии, был взят войсками Мехмеда II. Турки получили важный стратегический опорный пункт ДЛЯ дальнейшего наступления. В первые годы после этого устрашившего всю Европу события появления новых армий османов ждали и на Аппенинском полуострове. Для Албании падение византийской столицы означало угрозу нового наступления турок, у которых освободилась теперь значительная часть войск. Албания еще более, чем в прежние годы, нуждалась во внешней поддержке, надежды на которую, однако, были невелики. Венгрия заключила в 1451 г. трехлетний мир с Мехмедом II. Итальянские государства, интересы которых значительно пострадали с переходом в руки турок Константинополя и торговых путей, ведущих из Средиземноморья на Восток, были заняты междоусобными войнами. Венеция в этот Момент, предпочтя мир с Мехмедом II, обязалась по договору 1454 г. выплачивать султану дань за свои балканские владений и строго соблюдать нейтралитет37.
      После 1453 г. единственным реальным военным союзником Скандербега оказалось Неаполитанское королевство. Для Неаполя угроза вторжения турок в случае, если Албания прекратила бы сдерживать их продвижение к Адриатике, была достаточно реальной, и потому Альфонс V был заинтересован в союзе с Албанией. По договору, заключенному Скандербегом в Неаполе в 1454 г., неаполитанский король обещал поддержать новый поход Скандербега, целью которого должно было стать освобождение Берата и других крепостей Южной Албании. Весной 1455 г. Скандербег получил из Неаполя 2 тыс. пехотинцев и осадную артиллерию, без которой он не мог бы начать осаду Берата38. В июне того же года 14-тысячная албанская армия окружила Берат. Осада вначале шла успешно, и Скандербег, поручив командование молодому талантливому военачальнику Музаки Топиа, отправился освобождать соседние районы. Тем временем к Берату подошла новая 40-тысячная турецкая армия, которая 26 июля 1455 г. нанесла албанцам поражение. Музаки Топиа, а с ним и около половины воинов, осаждавших крепость, пали в этой жестокой битве. Поражение под Бератом вызвало панику среди албанских князей. Некоторые из них перешли на сторону турок или Венеции. Скандербега покинули братья Дукагьини, военачальник Мосес Големи и даже его племянник Хамза Кастриоти. Попытка Скандербега перейти от обороны к наступлению и очистить от султанских войск крепости Южной Албании оказалась неудачной. Но, несмотря на это, героизм и упорство, проявленные албанцами в Берате в 1455 г. в тот момент, когда в Европе господствовал всеобщий страх перед османским нашествием, служили ободряющим примером для тех, кто готовился продолжать борьбу.
      В 1456 г. положение Скандербега значительно улучшилось: в июле войска Мехмеда II, осаждавшие Белград, были разгромлены венгерской армией Яноша Хуньяди и "крестоносной" европейской флотилией, созданной по призыву папы Пия II. Победу венгерских войск значительно облегчило то обстоятельство, что их противник должен был вести борьбу на два фронта: в его тылу находилась непокоренная Албания во главе со Скандербегом39. В 1457 г. Мехмед II послал в Албанию две армии общей численностью в 40 - 50 тыс. человек. Командовали ими Иса-бей и Хамза Кастриоти. На этот раз Скандербег не встретил противника на границе. Избегая решительной битвы, он отступал во внутренние районы страны, увлекал за собой врага, истощая турецкую армию в мелких стычках. Когда турки, дойдя до Адриатического побережья у Лежи, уже не ожидали битвы со Скандербегом, он в сентябре 1457 г. внезапно напал на них у Альбулены в долине реки Мати. Первое в эту кампанию крупное сражение оказалось и последним: армия турок была разгромлена и деморализована, Хамза Кастриоти взят в плен40. Мехмед II, потеряв надежду на быстрый успех в Албании, заключил мир со Скандербегом и признал за ним права на владение Албанией и Эпиром.
      В военной кампании 1457 г. ясно проявился народный характер войны, которую вели албанцы под руководством Скандербега. Против султанских войск выступала не только армия, а весь албанский народ - жители городов, земледельцы, скотоводы, создававшие вооруженные отряды во всех районах страны. Скандербег смог осуществить свой тактический план и завести турецкие войска в глубь Албании, а затем разгромить их в первой же битве только благодаря всеобщей поддержке народа. Война албанского народа против Османского государства была войной освободительной, вот почему Албания смогла одерживать победы над таким сильным противником, каким была Османская империя, о которой К. Маркс писал, что это "единственно подлинно военная держава средневековья"41.
      В начале 60-х годов XV в. в Западной Европе возникли стремления договориться о совместных действиях против османских завоевателей. Борясь за политическую гегемонию в Европе, рассчитывая к тому же спасти последние позиции католической церкви на Балканах, римский папа Пий II созвал церковный собор в Мантуе, на котором было решено предпринять европейскую военную экспедицию против Мехмеда II. В Венеции, которая с 1460 г. стала налаживать свои отношения со Скандербегом, и в Риме составлялись проекты совместного антитурецкого похода албанских и французских отрядов под командованием герцога Бургундского42. Однако новые союзники Албании спешили использовать ее силы прежде всего в своих интересах. Так, в 1461 г. Скандербег по призыву Пия II оказал помощь новому неаполитанскому королю Фердинанду (уступившему за это папе часть своих земель) в его борьбе за престол против герцога Калабрийского Иоанна43. К. Маркс следующим образом комментировал эти события: "Благочестивый Пий II на соборе в Мантуе обобрал христианский мир, наложив на него "турецкий налог" для крестового похода против турок, но обратил эти деньги на поддержку варвара Фердинанда I и уговорил даже Скандербека вместо войны с турками пойти в поход против Иоанна"44.
      Осенью 1463 г. Пий II призвал все христианские государства Европы к новому "крестовому походу". Но собравшиеся летом 1464 г. в Анконе отряды не получили от римского папы ни оружия, ни денег, ни продовольствия, поэтому никаких военных приготовлений в Анконе не производилось. Всеобщее недовольство папой усилило разброд и недоверие в рядах "крестоносцев", и после его смерти в августе 1464 г. замысел "крестового похода" был оставлен. Албания, уже начавшая в 1463 г. военные действия против войск Мехмеда II, осталась без союзников. Между тем турки вновь начали ежегодные регулярные походы в Албанию, рассчитывая измотать военные силы противника и подавить дух сопротивления албанского народа. Весной 1466 г. во главе турецких войск вновь стал Мехмед II, решивший сломить Албанию, оставшуюся единственным непокорившимся государством на Балканах. Огромная султанская армия, заняв Светиград и Берат, подошла к Круе. После неудавшейся попытки взять крепость штурмом турки начали осаду. К югу от Круи они построили свой опорный пункт - крепость Эльбасан45. Обороной Круи руководил албанский князь Тануш Топиа, а Скандербег наносил туркам удары извне. В течение нескольких месяцев албанцы удерживали военное преимущество, и с наступлением зимы Мехмед II снял осаду, оставив в Эльбасане одного из лучших своих полководцев, Балабан-пашу, албанца по происхождению. Уставшая от двадцати с лишним лет непрерывной борьбы, албанская армия в этот момент, как никогда, нуждалась в деньгах и новом снаряжении. У Скандербега не было технических средств для того, чтобы овладеть Эльбасаном. Надеясь получить помощь в Италии, он в декабре 1466 г. поехал в Рим и Неаполь, отправив своих послов также и в Венецию. В Неаполе, Риме Скандербег, а в Венеции его представители были встречены с большой торжественностью. На пышной церемонии в соборе св. Петра папа Павел II преподнес Скандербегу меч. Но дальше восхваления подвигов албанского полководца ни папа, ни итальянские правители не шли. Ни Неаполь, ни Венеция, ни Рим не дали Скандербегу ничего, кроме обещаний46. К. Маркс отмечал: "Искендер-бей отправился к Павлу II в Рим за помощью, но этот паршивец [Stinker] был слишком скуп, чтобы дать ему деньги для вербовки солдат; Искендер-бей, ничего не добившись, возвратился домой"47.
      Весной 1467 г. военные действия под Круей возобновились. На помощь Балабану-паше направилась новая армия, но Скандербегу удалось настичь ее на пути и разгромить. Балабан-паша пал в боях под стенами Круи, и войска турок были разбиты48. Однако Эльбасан продолжал оставаться неприступным. Тем временем турки двинулись в Албанию с севера, из Черногории и Косовы в направлении к Шкодре. С не прекращавшейся энергией продолжал Скандербег собирать военные силы для того, чтобы усилить сопротивление вражескому наступлению. В инваре 1468 г. Скандербег решил созвать в Леже новый съезд албанских князей, но осуществить этот замысел не успел: 17 января 1468 г. он внезапно заболел и умер в Леже, где и был погребен.
      Смерть Скандербега вызвала всеобщую глубокую скорбь в Албании. Русская "Повесть о Скандербеге" рассказывает, что ближайший соратник албанского вождя Лек Дукагьини, выражая боль всех албанцев, заявил: "Ныне города и стены повалились, ныне сила и слава наша вся упала, ныне надежда наша вся миновалась, ныне дорога чиста и престранна к нам стало - что у нас Скандербега не стало. То была княжества Олбанского крепкая защита и оборона..."49. Борьба албанского народа за независимость продолжалась и после смерти Скандербега. Только спустя 11 лет Круя оказалась в руках турок, а еще через год по договору с Венецией султанские войска заняли Шкодру. Албания попала под чужеземное иго. Но албанский народ в течение веков не прекращал своего сопротивления завоевателям, сохраняя в своих песнях и сказаниях славный образ народного руководителя, выдающегося военачальника и политика Георгия Кастриоти - Скандербега.
      Примечания
      1. Marinus Barletius. Historia de vita et gestis Scanderbegi, Epirotarum principis R. [1508 - 1510]. В настоящей статье использован один из ранних немецких переводов этой книги: Marinus Barletius. Des aller streitbarsten und teuresten Fursten und Herrn, Herrn Georgen Castrioten, gennant Scanderbeg, Hertzogen zu Epyro und Albanien usw. Frankfurt a/M. 1561. Последнее издание этой книги см. на албанском языке: Marin Barleti. Historia e jetes dhe e vepravet te Skenderbeut. Tirane. 1964.
      2. В 1957 г. научное издание этого произведения было осуществлено в Советском Союзе Н. А. Розовым и Н. А. Чистяковой ("Повесть о Скандербеге". М. - Л. 1957). Книга снабжена комментарием, справочным аппаратом и приложением, содержащим исследовательские статьи Н. Н. Розова и албанского ученого Алекса Буды.
      3. Marinus Barletius. Op. cit., S. 147.
      4. См. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах в Албании в средние века. "Варшавские университетские известия", 1871, N 5, стр. 39.
      5. См. Алекс Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. "Повесть о Скандербеге", стр. 63 - 65.
      6. Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit. "Illyrisch-Albanische Forschungen". Bd. I. Miinchen und Leipzig. 1916, S. 79.
      7. См. В. В. Макушев. Указ. соч.
      8. F. Thiriet. Regestres des deliberations de Senat de Venise concernant la Romanie. Vol. III. P. 1961, p. 101, N 2604; S. Ljubic. Listine o odnosajih izmedju juznoga slavenstva i Mletacke republike. Vol. VI. Zagreb. 1878, str. 5.
      9. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 64; А. М. Селищев. Славянское население в Албании. София. 1931, стр. 67.
      10. Ludwig Thаlioczу, Konstantin Jirecek. Zwei Urkunden aus NordaJbanien. "Illyrische-Albanische Forschungen". Bd. I. 1916. S. 148.
      11. Алекс Буда. Указ. соч., стр. 60. Косвенным доказательством могут служить данные В. В. Макушева о том, что албанская деревня из 150 домов поставляла в армию 500 солдат. Следовательно, "дом" состоял из большой семьи и в среднем давал на войну трех взрослых мужчин (В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 127).
      12. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op. cit., S. 148; И. Божh. Параспор у Скадарскоj области. Српска академиjа наука. Зборник радова. Кнь. XLIX. Византолошки институт. Кнь. 4. Београд. 1956, стр. 22.
      13. В. В. Макушев. Указ. соч., стр. 122 - 124.
      14. Marinus Barletius - Op. cit., S. 88; J. Hahn, Atbanische Studien. Wien. 1853, S. 157.
      15. Ludwig Thalloczy, Konstantin Jirecek. Op, cit., S. 147 - 149.
      16. "Законски споменици српских држава среднега века". Прикупио и уредио Стоjан Новаковиh. Српска кральевска академиjа Кн. V. Београд. 1912, стр. 467 - 468.
      17. Konstantin Jirecek. Skutari und cein Gebiet im Mittelalter; ejust. Die Lage und Vergangenheit der Stadt Durazzo in Albanien; ejusd. Valona im Mittelalter. "Illyrisch- Albanische Forschungen". Bd. I. 1916.
      18. F. Thiriet. Op. cit. p. 32, N 2326; Ducas. Istoria turco-bizantina (1341 - 1462). [Bucuresti]. 1958, pp. 176, 178.
      19. J. Радоний, frypah Кастриот Скендербег и Арбаниjа у XV веку. (Историска rpaha). Српска кральевска академиjа. Споменик XCV, други разред. Београд. 1942, стр. 249.
      20. Laonic Chalcocondil. Expuneri istorice. In romtne§te de Vasile Grecu. [Bucuresti]. 1958, p. 153; Konstantin Jirecek. Albanien in der Vergangenheit, s. 81. См. также Е. Б. Веселаго. Византийский историк XV в. Лаоник Халкокондил как источник по средневековой истории Албании. Автореферат кандидатской диссертации. М. 1955, стр. 10.
      21. S. Ljubic. Op. cit., str. 51.
      22. Fan Noli. Georgi Castrioti Scanderbeg (1405 - 1468). N. Y. 1947, p. 30; I. Uzuncarsili Osmanli tarihi, C. I. Ankara. 1947 - 1949, s. 209.
      23. Aleks Buda. Fytyra e Skenderbeut ne driten e studimeve te reja. "Buletirt t Institutit te Shkencavet". Tirane. 1951, N 3 - 4, f. 139 - 164. Изложенная М. Барлети версия о том, что Скандербег якобы провел все детство и молодость (с 1413 по 1443 г., то есть более 30 лет) во дворце султана, не нашла документального подтверждения.
      24. Marinus Barletius. Op. cit., S 9; Laonic Chalcocondil. Op. cit., p. 206.
      25. I. Uzuncarsili. Op. cit., C. I, s. 223.
      26. Marinus Barletius. Op. cit., S. 32, 41, 62.
      27. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82. М. Барлети пишет, что Скандербег выбрал Лежу, принадлежавшую в это время Венеции, для того, "чтобы не обидеть княжескую честь".
      28. I. Uzuncarsili. Op. cit., С. II, s. 60; Dilaver Radeshi. Beteja e Torviollit. Tirane. 1963.
      29. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 200.
      30. Fan Noli. Op. cit, pp. 39, 153; F. Thiriet. La Romanie venitienne au moyen age. Le devellopementet l'exploitatiofi dtt domaine colonial venitien (XII - XV siecles) P. 1959, pp. 379 - 380; ejusd. Regestres des deliberations..., p. 145, N 2779; Dilaver Radeshi. Beteja e Drinit dhe Oranikut. Tirane. 1964; I. Uzuncars 111 Op. cit., C II, s. 62.
      31. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 203.
      32. J. Радониh. Указ. соч., стр. 51.
      33. Marinus Barletius. Op. cit., S. 82.
      34. "Historia e Shqiporiie". Tirafte. Vol. I. 1959, f. 284 - 287.
      35. I. Uzuncarcili. Op. cit., C. II, s. 65; Fan Noli. Op. cit., p. 49.
      36. A. Gfegaj. L'Albanie fct l'invaslon turque au XV Siecle P. 1937, p 110.
      37. F. Thiriet. Regestres des deliberations..., p. 207, N 2996.
      38. В. В. Макушев. Исторические памятники южных славян и соседних с ними народов. Ч. II. Варшава. 1874, стр. 148; Fan Noli.. Op. cit., p. 52.
      39. Lajos Elekes. Die Verbundeten und die Feinde des ungarischen Volkes in den Kampfen gegen die tiirkischen Eroberer. "Studia historica Academiae scientiarum hungaricae". Budapestini. 1954, S. 13, 16, 22.
      40. J. Pisko. Scanderbeg. Wien. 1894, S. 69; Marinus Barletius. Op. cit., S. 231. N. Jorga. Geschichte des osmanischen Reiches. Bd. 2. Gatha. 1909, S. 84.
      41. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 189.
      42. G. Vоigt. Enea Silvio d'Piccolomini als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter. Bd. 3. B. 1863, S. 893.
      43. Fan Noli. Op. cit., p. 62.
      44. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VII, стр. 37.
      45. Marinus Barletius. Op. cit., S. 286, 290 - 291; N. Jorga. Op. cit, S. 130; Fan Noli. Op. cit., p. 153.
      46. L. Pastor. Geschichte der Papste. Bd. Freiburg im Breiseau. 1904, S. 361; C. Paganel. Histoire de Scanderbeg ou turks et Chretiens au XV siecle. P. 1855, p. 357.
      47. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI, стр. 208.
      48. R. P. Dupottset. Histoire de Scanderbeg roy d'Albatlie. P. 1709. pp. 553 - 551
      49. "Повесть о Скандербеге", стр. 53.