Sign in to follow this  
Followers 0

Селиванов И. Н. Чан Нгок Дан

   (0 reviews)

Saygo

В России хорошо известны имена вьетнамских политиков-коммунистов: основателя независимой Демократической Республики Вьетнам (ДРВ) Хо Ши Мина, его преемника на высших постах в партии и в государстве Ле Зуана, многолетнего главы вьетнамского правительства и талантливого дипломата Фам Ван Донга, выдающегося военачальника Во Нгуен Зиапа. В последние годы появились работы и о политических оппонентах вьетнамских коммунистов - бывшем императоре Бао Дае и президенте Республики Вьетнам в 1955 - 1963 гг. Нго Динь Зьеме. Постепенно появляется объективная информация о лидерах вьетнамского троцкистского движения, руководстве религиозно-политических сект Као Дай и Хоа Хао.

 

Однако ряд имен видных вьетнамских политических деятелей, в том числе тех, жизнь которых на определенных этапах была связана с СССР, находится в забвении. Одной из таких исторических личностей, оставивших в свое время заметный след на дипломатическом поприще, представляя интересы ДРВ во взаимоотношениях с Францией, был Чан Нгок Дан1.

 

Архивные материалы позволяют восстановить основные вехи жизненного пути Чан Нгок Дана2, осмелившегося в конце 1949 - начале 1950 г. направить в ЦК ВКП(б) несколько посланий, в которых сдержалась резкая критика теоретических воззрений и практической деятельности Хо Ши Мина и его ближайших соратников. После этого он был вызван для объяснений в Советский Союз и вскоре бесследно исчез.

 

Чан Нгок Дан родился 1 января 1909 г. в городе Хатинь - административном центре одной из самых слаборазвитых вьетнамских провинций, граничащей с Лаосом. На свет ему было суждено появиться последним ребенком в многодетной семье чиновника и домохозяйки. По имеющимся косвенным сведениям, отец уже скончался к моменту рождения младшего сына либо умер в первые месяцы его жизни. К этому времени в семье было три сына и две дочери, и воспитание младшего легло в основном на старших детей. По некоторым источникам, глава семьи являлся высокопоставленным чиновником в местной администрации (должность соответствовала на французской государственной службе суперпрефекту); из патриотических соображений он отказался выполнить приказ колониальных властей о расстреле на подконтрольной ему территории восставшего населения и покончил с собой3.

 

Мать пережила главу семьи лишь на пять лет и не оставила детям никакого наследства. Старшие братья и сестры в поисках лучшей доли разъехались из родного дома. Двум младшим братьям - Чан Фу и Чан Нгок Дану - было в тот момент, соответственно, десять и пять лет4, и только благодаря помощи старшей сестры, содержавшей их на нищенскую зарплату младшего медицинского работника в больнице города Хюэ, они могли весьма скромно жить, не отказываясь ни от каких, даже самых незначительных подработок.

 

Чан Фу окончил четырехлетнюю начальную школу и думал продолжить образование, но вскоре сестра заболела, была уволена и уже не имела возможности материально поддерживать младших членов семьи. На помощь пришел один из старших братьев, с трудом выкраивавший средства из своего скудного заработка для оказания родственникам незначительной финансовой поддержки.

 

Вскоре Чан Фу сам стал зарабатывать, давая частные уроки, потом получил государственную стипендию и на эти средства сумел получить среднее образование. В 1922 г., в девятнадцатилетнем возрасте, он устроился на работу учителем в начальную школу в г. Вине, где преподавал четыре года. Работу учителя он совмещал с участием в деятельности подпольных революционных кружков.

 

Чан Нгок Дану, по всей видимости, тоже повезло с государственной поддержкой для продолжения учебы, поскольку ему удалось получить среднее образование в Ханое.

 

В 1927 г. Чан Нгок Дан возвратился в Винь и там вступил в коммунистический кружок - Товарищество революционной молодежи Вьетнама, а через год он стал членом организации Новый Аннам5. Старшего брата в этом городе уже не было, поскольку незадолго до его возвращения Чан Фу сменил род занятий, служил на горных рудниках в соседнем Лаосе, а затем отправился в охваченный революционными событиями Китай.

 

В начале 1927 г. Чан Фу поехал учиться в Москву, в тогдашнюю кузницу революционных кадров - Коммунистический университет трудящихся Востока им. И. В. Сталина (КУТВ)6 и находился там до 1929 года. Проявив себя в Москве с положительной стороны, он возвратился через Китай на родину для подготовки к созданию еще одного детища Коминтерна на Востоке. - единой индокитайской коммунистической партии, организационно отделенной от французской7.

 

На смену старшему брату в Москву в КУТВ приехал Чан Нгок Дан. До этого времени, прожив некоторое время в Вине, он перебрался в Шанхай, где продолжил свое марксистское образование и революционную деятельность среди вьетнамской диаспоры. По его утверждению, в Москву он поехал по собственной инициативе, разыскал здание Исполкома Коминтерна и обратился к его сотрудникам за поддержкой.

 

Чан Нгок Дан был зачислен в КУТВ в июле 1929 года. Все иностранные учащиеся университета числились там под псевдонимами и так наз. домашними именами. Чан Нгок Дан получил имена "Блоков" и "Морис". В 1930 г. он вступил в ВЛКСМ и, по некоторым данным, был переведен на учебу в еще одно заведение, находившееся в ведении Коминтерна - Международную ленинскую школу (МЛШ).

 

Судя по заполненным в тот период анкетам, Чан Нгок Дан свободно владел вьетнамским и французским языками и немного английским, который, вероятнее всего, начал изучать в Шанхае. Русский язык, как видно из собственноручно написанной автобиографии, он начал осваивать в Москве и преуспел в этом (по крайней мере, на письме) лишь на самом элементарном уровне. Впрочем, большинство других вьетнамских слушателей не могло похвастаться хорошим знанием французского или английского языков, что создавало для преподавательского состава КУТВ и МЛШ определенные трудности в их обучении8.

 

В январе 1931 г. Чан Нгок Дан прервал обучение и возвратился в Китай, где, по-видимому, был принят в ряды КПИК9. Можно предположить, что он поехал помогать родному брату, незадолго до этого избранному первым генеральным секретарем новой партии.

 

После неудачного для молодой компартии восстания в провинциях Хатинь и Нгеан под лозунгом создания "власти Советов", многие ее лидеры либо были расстреляны, либо оказались в заключении. Чан Фу также вскоре был арестован колониальными властями и в октябре 1931 г. умер в сайгонской тюрьме. С этого момента у Чан Нгок Дана появился новый жизненный стимул - мстить врагам за смерть брата, продолжить революционное дело и быть достойным его светлой памяти. Теперь и в Коминтерне о нем говорили не иначе как о "брате Ликвея"10.

 

Во второй половине 1932 г. Чан Нгок Дан возвратился из Китая во Вьетнам и включился в подпольную работу, но вскоре был арестован и приговорен к пожизненным каторжным работам11. Соответствующая информация его товарищами была переправлена в Москву вместе с исписанными от руки листками, на которых Чан Нгок Дан фиксировал результаты своей революционной деятельности.

 

За два года пребывания в тюрьме в Буон Ме Тхуоте, а затем на каторге и ссылке в Кохинхине12 Чан Нгок Дан морально не сломался, как некоторые его товарищи, а продолжил и в той обстановке свою работу среди заключенных. По воспоминаниям бывших узников, при всех невыносимых условиях содержания, у них имелась возможность не только вести между собой дискуссии, но и изучать революционные материалы, которые разными путями попадали к ним на Пуло-Кондор. Заключенные переписывали их от руки и передавали из камеры в камеру; в тайнике хранилось красное знамя и другая революционная атрибутика13. Нужно было быть авторитетной среди политзаключенных личностью, чтобы стать в тех условиях партийным вожаком. Могли сыграть свою роль и другие обстоятельства: близкое родство с геройски погибшим генсеком ЦК КПИК и разносторонняя подготовка, полученная в Москве и в Шанхае.

 

Все попытки бежать не увенчались успехом, и на свободу Чан Нгок Дан вышел лишь после провозглашения в сентябре 1945 г. Демократической Республики Вьетнам. Хо Ши Мин, ее президент и одновременно глава правительства, отправил на Пуло-Кондор несколько судов, чтобы забрать с острова остававшихся к тому времени в живых полторы тысячи бывших политических заключенных14. В их числе получил свободу и Чан Нгок Дан, являвшийся секретарем партийной ячейки КПИК на всем острове15. К тому моменту его здоровье уже было сильно подорвано нечеловеческими условиями содержания на каторге и он нуждался в постоянном наблюдении со стороны врачей.

 

Стремясь тактически переиграть своих политических оппонентов внутри страны, обвинявших его в принадлежности к не очень популярной среди местной верхушки (особенно на юге страны) коммунистической партии, Хо Ши Мин пошел на нетрадиционные для деятеля с таким мировоззрением шаги: обратился за помощью к президенту США Г. Трумэну (на его имя было отправлено до начала 1946 г. несколько писем, правда, ответа ни на одно из них не последовало), а в ноябре 1945 г. он официально объявил о прекращении деятельности компартии; вместо ее ячеек были созданы так наз. группы по изучению марксизма, объединенные в общенациональном масштабе в Ассоциацию. Стоит отметить, что Хо Ши Мин осенью 1945 г. обращался за поддержкой и в Москву, но ответа на свои две телеграммы, отправленные на имя И. В. Сталина, не получил. Поэтому Хо Ши Мину привилось самому вырабатывать стратегию и тактику, направленную на отстаивание независимости родины.

 

К ноябрю 1945 г. высшее руководство компартии Индокитая условно состояло из трех категорий: это были, во-первых, функционеры, получившие подготовку в Москве в "школе Коминтерна", во-вторых, работники, овладевшие азами марксистской подготовки в районах, контролировавшихся коммунистами на территории Китая, и, в-третьих, "теоретики", сформировавшиеся в ходе многолетнего каторжного "сидения" на Пуло-Кондоре. Естественно, что каждая из перечисленных групп по-своему отреагировала на "самороспуск" КПИК, что привело к разладу в рядах партии.

 

Новые вьетнамские руководители, судя по всему, весьма благожелательно приняли заслуженного революционера, значительную часть своей сознательной жизни проведшего в застенках колониального режима. Он остался работать на юге страны, был избран в состав Национального собрания ДРВ, стал кандидатом в члены ЦК КПИК.

 

Позиции коммунистов на юге были слабее, чем в северной и центральной частях Вьетнама. В практической работе по привлечению местного населения на сторону коммунистов Чан Нгок Дану и другим партийным лидерам пришлось столкнуться с противодействием со стороны местных антикоммунистически настроенных политиков, популяризацию идей социализма также затрудняло влияние религиозных сект Као Дай и Хоа Хао16.

 

В сложившихся обстоятельствах Хо Ши Мин предпочитал не вступать в дискуссии с оппонентами, взяв на себя личную ответственность за будущее Вьетнама. Все несогласные с ним либо должны были принять его правила, либо рисковали быть объявленными врагами и подвергнуться суровым мерам воздействия. Такие методы властвования никак не вязались с европейскими представлениями о демократии, но вполне отвечали политическому менталитету индокитайских левых17.

 

В первой половине 1946 г., накануне начала переговоров лидеров ДРВ с руководством Четвертой республики о будущем юридическом статусе Вьетнама, Чан Нгок Дан был направлен во Францию на ответственную работу: сначала в качестве члена (заместителем главы) генеральной делегации ДРВ в Париже, а затем и возглавил ее в ранге полномочного министра. Делегация выполняла роль своеобразного дипломатического представительства ДРВ, и от ее имени были выдвинуты многие важные для сторонников Хо Ши Мина внешнеполитические инициативы18.

 

Чан Нгок Дан вошел в состав делегации ДРВ, возглавляемой Фам Ван Донгом, на конференции о будущем статусе Вьетнама, которая началась 6 июля 1946 г. в Фонтенбло. О его прямолинейной, с точки зрения дипломатии, позиции красноречиво говорил тот факт, что, находясь в конце октября 1946 г. в Лондоне по приглашению одной из английских общественных организаций, Чан Нгок Дан в беседе с корреспондентом агентства Рейтер заявил: являясь депутатом Национального собрания ДРВ от Кохинхины, он будет всячески сопротивляться отделению французами этой территории от остального Вьетнама19.

 

Скорее всего, французские руководители, объявляя, накануне начала переговоров, о создании на юге Вьетнама автономной "Республики Кохинхина", пытались оказать давление на представителей ДРВ, показав им, что у них есть с кем договариваться; статус Кохинхины в составе французской колониальной империи это вполне позволял сделать20. Делегации ДРВ пришлось уступить по некоторым важным вопросам, но представителям метрополии этого показалось мало: началась подготовка к силовому захвату контролируемой ее сторонниками территории.

 

Деятельность Генеральной делегации ДРВ, вопреки ожиданиям политических противников Хо Ши Мина, не прекратилась с началом во второй половине декабря 1946 г. вооруженного вмешательства Франции в дела ДРВ, вскоре переросшего в полномасштабную колониальную войну21.

 

Возникает закономерный вопрос: почему выбор Хо Ши Мина для представительства ДРВ в метрополии в ранге министра, упал на человека, почти всю сознательную жизнь проведшего на каторге и, по-видимому, не очень склонного к коллективным тактическим действиям - качества, столь необходимого на дипломатической работе? Надо полагать, руководство ДРВ прагматично использовало такого рода политических деятелей, подчинив их личные амбиции общей задаче - достижению независимости. Чан Нгок Дан, следуя этой логике, даже при отсутствии какого-либо практического опыта, более всего подходил для работы во Франции, где ему пришлось контактировать как с властями, так и с руководителями ФКП22.

 

В марте 1947 г., когда уже три месяца на территории Вьетнама шли боевые действия, Чан Нгок Дан сделал заявление представителям печати, в котором от имени правительства Хо Ши Мина потребовал немедленно прекратить войну в Индокитае и освободить из заключения его заместителя, арестованного по ордеру, выданному французскими властями в Сайгоне. Официальные правительственные круги немедленно отреагировали заявлением, что Чан Нгок Дан не имеет никакой связи со своей родиной и, таким образом, является самозванцем, представляющим лишь самого себя, но никак не интересы народа Вьетнама23.

 

В начале июня того же года Чан Нгок Дан опубликовал коммюнике, в котором от имени своего правительства отверг мирные предложения французской стороны, заявив при этом: "Мы хотим мира, но такого мира, в котором нет ни победителя, ни побежденных"24.

 

Французские власти раздражала такая несговорчивость, и было принято решение об аресте Чан Нгок Дана. 21 января 1948 г. он в первый раз подвергся задержанию. После этого в действие вступила пропагандистская машина французской компартии, использовавшая эту акцию властей Четвертой республики в своих целях. Чан Нгок Дан был объявлен "узником антинародного режима" и по стране покатилась волна демонстраций протеста в его поддержку, в которых активное участие принимали выходцы из Вьетнама25.

 

В центральном печатном органе ФКП "L'Humanite" в начале февраля появилось сообщение, из которого следовало, что незаконный арест Чан Нгок Дана был произведен французскими властями по указанию из США. Связывалось это с именем американского политика Дж. Буллита, который 22 декабря 1947 г. на страницах журнала "Life" в категоричной форме потребовал ликвидировать Генеральную делегацию ДРВ в Париже26.

 

Сообщения о стойком вьетнамском дипломате дошли до Москвы. В газете "Правда" было помещено сообщение о том, что Политбюро ЦК ФКП "с возмущением протестует против ареста вьетнамского парламентария Тран Нгок Дана" и, "решило поддержать действия народных масс, требующих его освобождения"27.

 

Спустя месяц после ареста по настоянию судебных врачей Чан Нгок Дан на короткое время был отпущен на свободу, но затем вновь отправлен под арест и с перерывами находился в заключении до января 1949 года28.

 

Между арестами Чан Нгок Дан успевал выступать перед французскими журналистами с жесткими заявлениями. Во время пресс-конференции, состоявшейся 29 октября 1948 г., он заявил, что "ответственность за события, происшедшие в ноябре и декабре 1946 г., и за продолжение в настоящее время военных действий несут французские колониальные власти, решившие вести войну за отвоевание колоний, - войны, которая противоречит духу французской конституции". Чан Нгок Дан также утверждал, что недействительным будет являться всякое соглашение, заключенное французским правительством от имени Вьетнама с какой-либо третьей державой и игнорирующее законное правительство Хо Ши Мина. Он заявил, что ДРВ "всегда готова сотрудничать со всеми членами Французского Союза в рамках Французского Союза и со всеми демократическими нациями в рамках ООН"29.

 

Вскоре по инициативе лидеров ДРВ, считавших себя единственными законными представителями вьетнамского народа и не признававших созданное французами на территории Вьетнама лояльное метрополии правительство30, был поставлен вопрос о членстве ДРВ в ООН. Министерство иностранных дел ДРВ 15 ноября 1948 г. поручило Чан Нгок Дану официально обратиться в ООН и передать просьбу о принятии в эту организацию, а также в юридическую комиссию ООН31. Спустя неделю эта просьба и обязательство о принятии правительством ДРВ обязательств, вытекающих из членства в ООН, за подписью Чан Нгок Дана были отправлены в Нью-Йорк32.

 

Дипломатические маневры правительства ДРВ были основаны на определенном расчете. Конечно, Хо Ши Мин понимал, что в Совете Безопасности ООН Франция и ее союзники наложат вето на такую инициативу, но с точки зрения логики начавшейся "холодной войны" подобный шаг мог стать отправной точкой к признанию ДРВ со стороны Советского Союза. По крайней мере, СССР в случае попыток принять в ООН "профранцузский" режим, мог также наложить вето на такой проект.

 

Министерство по делам заморских территорий Франции 24 ноября 1948 г. выступило с официальным заявлением о том, что "правительство Франции признает только одно правительство Вьетнама - правительство генерала Ксюана33, связанное с Бао Даем". В этом же заявлении подчеркивалось, что "демократическая республика Вьетнам", которую пытается представлять в Париже Чан Нгок Дан, официально не существует, в связи с чем Чан Нгок Дан "не может выполнять никакой дипломатической миссии и его сообщения не могут считаться достоверными"34. По этой причине просьба ДРВ даже не была обсуждена на заседании Совета безопасности ООН.

 

В тот момент ничто не свидетельствовало о нарастании серьезных противоречий между Чан Нгок Даном и руководством ДРВ. Но дальше началось нечто неожиданное, необычное в среде революционеров, отстаивавших - кто с оружием в руках, а кто дипломатическими методами - независимость своей родины: в середине 1949 г. Чан Нгок Дан уехал из Парижа в Прагу35. В столицу Чехословакии он прибыл без согласования своих действий с Хо Ши Мином, руководившим в те дни сопротивлением французам из горного района Вьетбак36. В одном из документов, составленном по "горячим следам" в МИД СССР, по этому поводу содержалась следующая информация: "8 августа 1949 г. Чан Нгок Дан объявил от имени своего правительства о прекращении деятельности постоянной делегации ДРВ во Франции с 1 августа 1949 г. в связи с позицией, которую занимает французское правительство в отношении Вьетнама"37.

 

Ряд французских газет на следующий день выступил со статьями, осуждающими политику французского правительства, которая привела к такому развитию событий. Появление Чан Нгок Дана в Праге выглядело отнюдь не случайным. Организацией там представительства ДРВ занимался другой промосковски настроенный вьетнамский политик - Ле Хи, во многом по своей инициативе устанавливавший в августе 1948 г. контакты с советскими дипломатами в Москве и вскоре подвергнутый критике руководством ДРВ за "самодеятельность"38.

 

В Праге у Чан Нгок Дана возникло желание "открыть глаза" Сталину на положение во вьетнамском коммунистическом движении, особенно на неправильную линию Хо Ши Мина и его ближайших единомышленников. В середине октября 1949 г. через секретариат ЦК компартии Чехословакии Чан Нгок Дан попытался передать свое первое послание в Москву39, которое состояло из краткой пояснительной записки к подборке материалов КПИК и ДРВ, имевших, с его точки зрения, "антипартийный" характер. Чехословацкие коммунистические руководители, видимо, какое-то время раздумывали, стоит ли ввязываться в такое "щекотливое" дело, и медлили с отправкой материалов Чан Нгок Дана.

 

В начале второй декады декабря 1949 г., когда в Москве завершались приготовления к празднованию 70-летия со дня рождения Сталина, на торжества по случаю которого из Пекина на специальном поезде выехал лидер незадолго до того провозглашенной Китайской Народной Республики Мао Цзэдун, Чан Нгок Дан отправил еще одно послание в ЦК ВКП(б)40 и одновременно просил "советских товарищей" передать в ЦК КПК аналогичное по содержанию письмо41.

 

По заведенному в советском партийном руководстве правилу, бумаги Чан Нгок Дана вначале попали на стол председателю Внешнеполитической комиссии В. Г. Григорьяну, который после ознакомления с ними отправил 31 декабря 1949 г. на имя Сталина и ряда других членов Политбюро записку с кратким изложением обвинений Чан Нгок Дана по адресу своих непосредственных руководителей, а также биографическую справку на отправителя. Материалы для справки он затребовал в Архиве Коминтерна, где с начала 1920-х годов собирали сведения на всех слушателей КУТВ и МЛШ42.

 

Кроме того, Григорьян рекомендовал Сталину разрешить переслать копии представленных Чан Нгок Даном материалов представителю ЦК КПК в Москве Ван Цзясяну и поставить в известность об этом Мао Цзэдуна43. Ознакомившись с документами, В. М. Молотов (вероятно, по указанию Сталина) дал распоряжение составить резюме присланных из Праги материалов44.

 

Чан Нгок Дана, видимо, не поставили в известность, что его письма дошли до адресата, поэтому 10 января 1950 г. он решил отправить в Москву свое очередное послание, причем адресатом на этот раз являлся не ЦК ВКП(б), а главный редактор газеты "За прочный мир, за народную демократию!" П. Ф. Юдин45. Через какое-то время (скорее всего в начале последней декады января) оно также попало в ЦК ВКП(б)46.

 

Сталину и другим членам советского руководства информация по данному вопросу была доложена трижды: 31 декабря 1949 г. и 9 и 18 февраля 1950 года47.

 

Из первого письма Чан Нгок Дана48 следовало, что проводимую руководством ДРВ "оппортунистическую и националистическую линию" он понял благодаря документам Коминформа49. По мнению автора письма, роспуск КПИК в 1945 г. "мог быть произведен только в результате энергичного вмешательства товарища Хо Ши Мина". При этом Чан Нгок Дан не стал отрицать большой авторитет, которым тот пользовался во вьетнамском народе. Правда, объяснял он это обстоятельство не личными качествами и революционными заслугами президента ДРВ, а тем, что в глазах коммунистов тот оставался представителем Коминтерна на вьетнамской земле. На самом деле, писал Чан Нгок Дан, перерождение Хо Ши Мина началась не вчера: еще когда он в начале 1920-х годов присутствовал на Турском съезде компартии Франции50, уже там Хо Ши Мин сформулировал свою "порочную" доктрину51.

 

Как видно из письма, Чан Нгок Дан перед тем как отправить свое послание и приложенные к нему документы советовался с неназванными членами руководства своей партии, которые "рекомендовали" ему этого не делать. Тем не менее, исходя из "благих" побуждений, Чан Нгок Дан взял на себя ответственность информировать советское руководство о положении в революционном движении Вьетнама. В конце письма автор заверил своих адресатов в личной преданности и дал клятву "всегда быть верным знамени Ленина-Сталина"52.

 

Пояснительная записка к направленным в Москву официальным бумагам ЦК КПИК имела более конкретный характер и содержала резко сформулированные претензии Чан Нгок Дана в отношении Хо Ши Мина и его единомышленников. В ней он вновь поставил вопрос о незаконности роспуска КПИК в ноябре 1945 г. и дополнил содержание своего первого послания выражением озабоченности - не создает ли название "Индокитайская коммунистическая партия" впечатление, что Вьетнам вмешивается во внутренние дела Камбоджи и Лаоса, которые являются самостоятельными государствами? По мнению Чан Нгок Дана, у руководства КПИК имелось ясно выраженное желание установить над ними контроль через образование Федеративной республики Новых демократий Индокитая. Он предлагал переименовать КПИК во Вьетнамскую коммунистическую партию, поскольку с момента ее основания "настоящая работа велась только на территории Вьетнама"53.

 

Оценивая деятельность КПИК, Чан Нгок Дан добавил к своим прежним обвинениям новые: из-за своих националистических взглядов руководство ДРВ недопонимает историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции, отступает от марксизма-ленинизма, отрицает руководящую роль коммунистической партии, что привело к появлению в ней "оппортунистических и бухаринских ликвидаторских тенденций". Кроме того, они недооценивают собственные силы и переоценивают силы противника, развивают "ревизионистские концепции" по вопросу о классах, классовой борьбе и гегемонии пролетариата, интересы нации ставят выше классовых интересов.

 

Отдельным пунктом обвинений Чан Нгок Дана являлся вопрос о крестьянстве, поскольку он считал, что у руководителей КПИК проявляются "народнические тенденции в отношении крестьянства", которое, по их мнению, "является главной силой революции". Ко всему прочему, Хо Ши Мин недооценивал классовую борьбу в деревне, допускал "бухаринскую проповедь о врастании капитализма в социализм"; поощрял "левацкие тенденции социализации земли", проповедовал оппортунистические взгляды по вопросу о кооперативах54.

 

По мнению Чан Нгок Дана, "антиленинская" позиция Хо Ши Мина в вопросе о революции и власти допускала полное "растворение партии в едином национальном фронте", поскольку при социализме члены единого фронта якобы поднимутся до уровня сознательности членов партии. Отсюда у него вытекало отрицание необходимости партии, а также отказ от "основных организационных принципов и ленинско-сталинского учения о партии", отсутствие внутрипартийной демократии, критики и самокритики, "обожествление" партийного руководства и т.д.

 

Чан Нгок Дан попытался доказать, что он не одинок в своей критике Хо Ши Мина. Он писал, что имел в Праге ряд бесед "с некоторыми товарищами, прибывшими из Вьетнама"55, и на основе своих впечатлений сделал вывод, что вьетнамское партийное руководство "пытается политически изолировать тех, кто протестует против проводимой им политики", прибегает к различным маневрам с целью показать, что его политика правильна. Ответственные партийные работники "цепляются за свое положение", в то время как "товарищи, принимавшие участие в классовых боях" в первые годы существования Компартии Индокитая, "более или менее теоретически вооруженные", сохраняют "верность принципам партии". К этой категории он отнес около 2% членов партии "из рабочих и передовых крестьян"56. Свое послание Чан Нгок Дан закончил фразой: "Примите, дорогие товарищи, выражение моих коммунистических и сталинских чувств".

 

Поскольку советское руководство не стало знакомиться с присланными материалами в оригинале, несомненный интерес представляет текст резюме, подготовленного сотрудником аппарата Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б) И. И. Козловым, так как именно оно легло на стол Сталина и других членов Политбюро.

 

Составитель этого документа обратил внимание на то, что Чан Нгок Дан "ограничивается только общими заявлениями о националистском и оппортунистическом уклонах у руководства компартии Индокитая и не дает оценки политики и тактики компартии по конкретным вопросам" и лишь подчеркивает отдельные места в самих документах, где видел неправильность или спорность того или иного высказывания своих оппонентов57.

 

Как считал Козлов, в тех материалах, где шла речь о внутрипартийном положении, Чан Нгок Дан приводил противоречивые данные. Но, отмечалось далее в записке, "наиболее серьезное расхождение в партии вызывает вопрос о ее роспуске, о чем свидетельствовал тот факт, что ЦК Индокитайской компартии рассматривал данный вопрос на одном из своих заседаний в расширенном составе и принял специальную резолюцию, в которой подчеркивалось, что "выход партии из подполья считается преждевременным"". Часть обвинений Чан Нгок Дана, отмечал Козлов, все же имела под собой какие-то основания, поскольку "некоторые из высказываний Хо Ши Мина действительно вызывают недоумение и даже сомнение"58.

 

В итоге истории с первыми двумя посланиями Чан Нгок Дана в Москву очевидно, что вердикт партийного чиновника был для Хо Ши Мина в целом положительным и мнение Козлова не могло не сказаться на решении Сталина принять в Москве Хо Ши Мина и обсудить с ним затронутые в письме Чан Нгок Дана проблемы.

 

Следующее, самое пространное письмо (по сути, обширная аналитическая записка) Чан Нгок Дана было написано в Праге 10 января 1950 года. В добавление к уже изложенному, Чан Нгок Дан выдвинул еще несколько, с его точки зрения, весомых обвинений по адресу руководства ДРВ. Прежде всего, в очередной раз был приведен, как ему казалось, убийственный аргумент: Хо Ши Мин явно сочувственно относится к Тито и проводимой им в Югославии политике, и резолюция Коминформа по югославскому вопросу "помогает правильно определить положение во Вьетнаме"59. Кроме того, по его информации, никакого энтузиазма у руководства ДРВ не вызвал факт победы коммунистов в Китае и провозглашение ими 1 октября 1949 г. КНР, да и вообще Хо Ши Мин "больше не является коммунистом"60.

 

Очевидно, Сталин внимательно изучил представленные материалы, попытался вникнуть в аргументацию Чан Нгок Дана и, обменявшись мнениями по этому вопросу с находившимся в Москве Мао Цзэдуном, уже в начале 1950 г. (еще до получения в Москве последнего послания из Праги) принял решение не в пользу вьетнамского оппозиционера, о чем косвенно свидетельствует пассаж из его письма Мао Цзэдуну, датированного 6 января 1950 г.: "Я имел возможность просмотреть на днях материалы о Вьетнаме и тов. Хо Ши Мине. У меня получилось убеждение, что тов. Хо Ши Мин является твердым и толковым коммунистом, ведет свое дело хорошо и заслуживает всяческой поддержки"61. В этом заключении отражено признание того, что Хо Ши Мин относился к числу тех коммунистических руководителей, которые практически самостоятельно, без указаний и материальной поддержки из Москвы пришли к власти в географически отдаленных от СССР государствах.

 

В начале февраля 1950 г. Сталин пригласил Хо Ши Мина в Москву. В середине февраля состоялась личная аудиенция в присутствии ряда членов советского руководства, которая показала, что Хо Ши Мин вполне соответствовал той роли, которая ему отводилась в социалистическом лагере. Естественно, что интерес к Чан Нгок Дану, оторванному от вьетнамских политических реалий и не имевшему такого авторитета, как президент ДРВ, у Сталина пропал.

 

Промежуточную точку в данном вопросе Сталин поручил поставить секретарю ЦК М. А. Суслову, на имя которого Хо Ши Мин перед своим отъездом из Москвы написал письмо, в котором дал неблагоприятную оценку личности Чан Нгок Дана и его практической деятельности на посту дипломатического представителя ДРВ во Франции. Анализ содержания этого "документа эпохи" позволяет несколько по иному взглянуть на Хо Ши Мина, представленного во вьетнамской и советской пропаганде обычно в образе "доброго дядюшки", снисходительно относившегося к "прегрешениям" своих единомышленников.

 

Вначале письма Хо Ши Мин в краткой форме изложил некоторые биографические данные Чан Нгок Дана62, а затем перешел к характеристике его "парижской деятельности", в частности, объясняя отъезд в Чехословакию (названный "дезертирством") испугом перед преследованием со стороны французских властей. При этом роспуск Генеральной делегации он произвел без разрешения высшего руководства ДРВ. Хо Ши Мин далее отмечал, что Чан Нгок Дану неоднократно предлагали вернуться в ДРВ, но он не подчинился, ссылаясь на свою болезнь. Хо Ши Мин также обвинил Чан Нгок Дана в том, что он доставил "неприятности" Французской коммунистической партии, о чем якобы сообщил "один товарищ, вернувшийся из Парижа"63.

 

В дополнение к этим грехам, Хо Ши Мин приписал Чан Нгок Дану еще один, с его точки зрения, существенный порок: в Париже тот женился на вьетнамке, натурализованной француженке, которая, по его словам, имела сомнительную репутацию, дважды до него выходила замуж за французов, а ее двоюродный брат являлся министром в кабинете "предателя Бао Дая"64.

 

Исходя из всего изложенного, Хо Ши Мин считал, что в Москве должны были принять следующие меры: рассказать о позиции и ошибках Чан Нгок Дана представителям ФКП и просить руководство КПЧ приказать ему "возвратиться немедленно во Вьетнам через Китай и до его отъезда наблюдать за его антипартийной деятельностью"65.

 

Очевидно, что Сталин распорядился ознакомить Хо Ши Мина с обвинениями, выдвинутыми Чан Нгок Даном66, и дать ему возможность оправдаться, отправив перед отъездом из Москвы соответствующее письмо на имя Суслова. Но аргументация Хо Ши Мина не показалась Сталину и Суслову вполне убедительной. Поэтому Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б) запросила о Чан Нгок Дане дополнительные сведения от Международного отдела ЦК КПЧ.

 

С пометкой "Секретно" 22 марта 1950 г. за подписью Козлова появилась еще одна справка о Чан Нгок Дане, из содержания которой становилось понятно, что Хо Ши Мин сгустил краски, оценивая деятельность своего представителя во Франции. Ссылаясь на Б. Геминдера67, Козлов сообщал, что Чан Нгок Дан отнюдь не "дезертировал" из Парижа, а тайно был переправлен в Прагу по инициативе руководства ФКП и что его деятельности во главе дипломатического представительства ДРВ во Франции дал очень высокую оценку Ж. Дюкло - один из самых авторитетных лидеров ФКП.

 

Критические оценки Чан Нгок Даном деятельности руководства ДРВ, по мнению Геминдера, могли быть вызваны неправильным толкованием им слов Тай Луонг Нама68, сообщившего во время своего визита в Прагу, что под компартией во Вьетнаме подразумевают небольшой нелегальный аппарат высших функционеров, оставленный после роспуска КПИК. Но на самом деле Тай Луонг Нам заявлял лидерам КПЧ, что положение компартии во Вьетнаме "прочное", ее численность за последнее время выросла до 200 тысяч, под контролем партии находятся профсоюзы и другие местные массовые организации. Кроме он сообщил Чан Нгок Дану, что во Вьетнаме "осуждают" его за безосновательную критику Хо Ши Мина "без анализа действительного положения вещей". Чехословацкие партийные чиновники также сообщали, что в период пребывания в Праге Чан Нгок Дан проявил себя исключительно с положительной стороны, как "активный, политически грамотный работник"69.

 

Полученная новая информация не прояснила, а еще более запутала вопрос, и в Москве утвердились в желании лично познакомиться со "смутьяном". Согласно донесению советского Посла в Чехословакии М. А. Силина, самолет, на борту которого находился Чан Нгок Дан, вылетел 14 июня 1950 г. из Праги70 и в тот же день приземлился в советской столице. Что произошло после этого, пока не представляется возможным объективно осветить в силу отсутствия достоверных материалов.

 

На что же все-таки мог рассчитывать Чан Нгок Дан, отправляя в Москву свои послания с приложенным к ним "документальным" компроматом? Очевидно, в первую очередь он руководствовался теми политическими реалиями, которые сложились к концу 1949 г. в социалистическом лагере в связи с разоблачением "клики Тито" и ее "приспешников". Судебные процессы над некогда всесильными К. Дзодзе в Албании, Р. Л. Райком в Венгрии, Т. Костовым в Болгарии, главное обвинение в отношении которых заключалось в поддержке ими курса Югославии в социалистическом строительстве, вселяли в него надежду, что нетрудно будет скомпрометировать и Хо Ши Мина, предъявив Москве свидетельства его нелояльности по отношению к СССР и сообщив об его отказе публично осудить Тито.

 

Кроме того, являясь свидетелем происходившей в конце 1920-х годов в СССР резкой критики сталинским руководством так называемого "правого уклона" в ВКП(б), Чан Нгок Дан для убедительности приводил факты, с его точки зрения подтверждавшие то, что Хо Ши Мин и его соратники заражены "бухаринской" идеологией. Естественно было с его точки зрения рассчитывать на соответствующую реакцию Сталина по отношению к Хо Ши Мину.

 

Со своими догматическими представлениями о социализме Чан Нгок Дан мог оказаться для Москвы предпочтительнее, но Сталин и к догматикам относился в зависимости от конкретной ситуации, а Хо Ши Мин для него в тот момент оказался нужнее.

 

Во всяком случае заслуживают большого сомнения высказанная в литературе версия, будто Чан Нгок Дан мог являться в конце 1940-х годов "тайным агентом Москвы" и Хо Ши Мина71.

 

Существуют две версии дальнейшего жизненного пути Чан Нгок Дана. Согласно первой, он жил в Чехословакии и там скончался72, а по другой - его возвратили в ДРВ, где он погиб в период проведения аграрной реформы73. Таким образом, еще рано ставить точку в освещении судьбы вьетнамского дипломата и революционера, попытавшегося выступить против внутренней и внешней политики своего руководства в один из самых напряженных периодов "холодной войны".

 

Чан Фу, в отличие от своего младшего брата, в современном Вьетнаме является весьма почитаемой фигурой в "революционном Пантеоне" и признан одним из главных основателей правящей коммунистической партии и верных соратников Хо Ши Мина.

 

Примечания

 

1. Мы используем современную транскрипцию его имени. В работах того времени на русском языке оно. звучало по разному: Тран Нгок Дан, Транн-Нгок-Дан, Тран Нгок Данн, Тран Нгок Занх и др. Иногда такая транскрипция встречается и в некоторых современных переводных с французского или английского языка работах.
2. В первой половине 1990-х годов вьетнамской стороне были переданы копии ряда хранящихся в РГАСПИ документов, относящихся к деятельности Чан Нгок Дана в период учебы в 1929 - 1931 гг. в Москве, а также к его работе во главе дипломатический миссии ДРВ в Париже в 1946 - 1949 годах. Другие архивные материалы о Чан Нгок Дане пока не стали доступными для исследователей.
3. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 495, оп. 154, д. 648, л. 1, 5.
4. Согласно вьетнамской традиции, датой рождения зачастую считается не день появления на свет, а приблизительный день зачатия. От этого в Москве иногда возникала путаница с определением точной даты рождения приезжавших на учебу вьетнамцев, сообщавших устно или писавших в анкетах либо дату своего зачатия, либо дату появления на свет, как это принято в европейской традиции.
5. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 6.
6. Там же, ф. 495, оп. 201, д. 71, л. 19об.
7. Официальной датой создания КПИК считается 8 февраля 1930 года. Вначале она называлась Коммунистическая партия Вьетнама, но по настоянию Коминтерна была вскоре переименована в индокитайскую.
8. СОКОЛОВ А. А. Коминтерн и Вьетнам. М. 1988, с. 41 - 51.
9. Эта дата фигурировала в кратких биографических данных, которыми Чан Нгок Дан сопроводил одно из своих писем в Москву (РГАСПИ, ф. 17, оп. 137, д. 425, л. 60).
10. Псевдоним Чан Фу во время учебы в КУТВ.
11. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 25.
12. Буон Ме Тхуот - местность в 363 км от Сайгона, где была расположена тюрьма для политических заключенных. Кохинхина - одно из названий южной части Вьетнама, где на архипелаге Пуло-Кондор (Кондао) находились места заключения с наиболее тяжелым режимом содержания политических противников французских колониальных властей.
13. АФОНИН С. Н. Жаркие годы. М. -Киев. 2011, с. 16 - 17. - http.://www.biblio.nhat-nam.ru/Afonin-Zarkie_gody.pdf.
14. Их общее число, по официальным данным, приближалось к 5 тыс., остальные погибли от издевательств охраны, болезней и из-за тяжелых условий содержания.
15. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 53.
16. Секта Као Дай была создана в 1926 г., а секта Хоа Хао в 1939 году. В обоих случаях это происходило при участии властей метрополии, стремившихся отвлечь население Южного Вьетнама от влияния "чуждых" идей.
17. Некоторые авторы, анализировавшие положение во Вьетнаме накануне выборов в Национальное собрание ДРВ в начале 1946 г., высказывали мысль, что система, при которой правящая партия может еще до их начала обещать своим политическим оппонентам определенное количество депутатских мандатов, не имеет ничего общего ни с демократией, ни с парламентаризмом (FALL В. Le Viet-Minh. La Republique democratique du Viet Nam 1945- 1960. P. 1960, p. 46).
18. Франция де-юре не признавала ДРВ, но, как считают некоторые исследователи, признанием де-факто послужил официальный прием в Париже делегации ДРВ во главе с Хо Ши Мином и подписание соглашения, по которому ДРВ была признана "независимым государством в составе Французского Союза".
19. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 21.
20. Кохинхина до марта 1945 г. имела статус полной колонии, управляемой чиновниками метрополии, а Аннам и Тонкин являлись протекторатами с местной администрацией во главе с императором.
21. В ДРВ она называется "Первой войной Сопротивления", а в остальном мире более известна как "Первая индокитайская война".
22. Представители ФКП до мая 1947 г. входили в состав правительства. Партия получила в 1946 г. на выборах более 28 процентов голосов избирателей, и ее депутаты создали многочисленную фракцию в парламенте.
23. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 20.
24. Там же, л. 19.
25. Там же, л. 14.
26. L'Humanite, 5.II.1948.
27. Правда, 7.II.1948.
28. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 8.
29. Там же, л. 7.
30. Французское правительство в качестве альтернативы ДРВ к тому времени уже создавало на юге страны "Республику Кохинхин" и готовилось к провозглашению на всей вьетнамской территории "Государства Вьетнам" с приглашением в качестве правителя ушедшего в августе 1945 г. в "добровольную" отставку императора Бао Дая.
31. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 79, оп. 8, д. 1, п. 3, л. 26.
32. Там же, оп. 2, д. 3, п. 1, л. 7 - 9.
33. Генерал Ксюан (Нгуен Ван Ксуан) сформировал лояльное метрополии "центральное" правительство Вьетнама в мае 1948 года. В следующем году его сменил Бао Дай.
34. АВП РФ, ф. 79, оп. 4, д. 4, п. 1, л. 25.
35. В начале 1948 г. в Чехословакии при поддержке СССР к власти пришли коммунисты, образовавшие собственное правительство и отстранившие от руководства государством буржуазные партии.
36. Местность, примыкающая к границе с Китаем.
37. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 26. Полный текст заявления Чан Нгок Дана был опубликован 9 августа 1949 г. в "Правде".
38. По данным Б. де Треглоде, официальные представители ДРВ сообщали в Москву: деятельность Ле Хи привела к усилению в ДРВ "левацких" настроений, неуместных в сложившейся там ситуации (TREGLODE В. Heroes et Revolution du Vietnam. Paris. 2001, p. 99). Как и Чан Нгок Дан, до сих пор во Вьетнаме Ле Хи остается "фигурой умолчания".
39. Копия, датированная 12 октября 1949 г., хранится в Архиве МИД Чешской Республики, где ее обнаружил Треглоде.
40. Опять же через секретариат Компартии Чехословакии, датирована Чан Нгок Даном 12 декабря.
41. РГАСПИ, ф. 575, оп. 1, д. 183, л. 1 - 3.
42. Там же, ф. 495, оп. 201, д. 10. К делу подшита расписка И. И. Козлова о его временном изъятии из Архива Коминтерна.
43. Там же, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 1. Мао Цзэдун жил в это время на одной из подмосковных дач и был очень недоволен тем, что Сталин не хочет с ним встретиться лично.
44. Там же, л. 8 - 17.
45. Сотрудник газеты приехал в Прагу, и от него при встрече Чан Нгок Дан узнал, что Юдин поручил ему попросить Хо Ши Мина написать статью для данного издания. Вместо того, чтобы оказать содействие, Чан Нгок Дан вручил ему свое послание для передачи Юдину.
46. Записка Чан Нгок Дана опубликована: Исторический архив, 2008, N 2, с. 86 - 111.
47. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 1, 48, 85.
48. Датировано Чан Нгок Даном 12 декабря 1949 года.
49. Полное название - Информационное бюро коммунистических и рабочих партий. Учреждено в 1947 г. и должно было выполнять координирующие функции, которые ранее возлагались на Коминтерн. Прекратил существование в 1956 году.
50. Турский съезд Французской социалистической партии, на котором было принято решение о выделении из ее рядов ФКП, состоялся во второй половине декабря 1920 года.
51. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 2.
52. Там же, л. 3.
53. Там же, л. 50.
54. Там же.
55. Там же, л. 51,
56. В письме Чан Нгок Дана на имя ЦК Китайской компартии значилось 5% (там же, л. 52. Примечание в конце русского перевода текста).
57. Там же, л. 10.
58. Там же, л. 14, 16. При этом Козлов сделал важную оговорку: "Имеется ряд неправильных и политически вредных высказываний Хо Ши Мина, если только они не извращены буржуазными телеграфными агентствами", а "из-за отсутствия надежной информации непосредственно из Вьетнама проверить подлинность заявлений Хо Ши Мина невозможно". См. Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран (Курск), 2012, вып. 8, с. 32 - 48.
59. Действительно, в номерах "Правды" (за 14, 22, 24, 31 августа, 2 и 3 сентября 1949 г.) с зарубежными откликами в осуждение политики Тито нет ни одного упоминания о негативной реакции в ДРВ на югославскую политику. Хо Ши Мин в тот период объяснял отсутствие с его стороны критики Тито "незнанием" причин, которые привели к разрыву отношений Москвы и Белграда. После поездки в Москву в феврале 1950 г. и он подключился к критической кампании против Тито и продолжал ее некоторое время после "примирения" между СССР и Югославией.
60. Исторический архив, 2008, N 2, с. 89, 95, 97, 91.
61. Русско-китайские отношения в XX веке. Т. 5, кн. 2. М. 2006, с. 260.
62. На русский язык в этом письме в ЦК ВКП(б) его имя перевели как Тран Нгок Занх.
63. РГАСПИ, ф. 82, д. 2, оп. 1157, л. 85 - 86.
64. По вьетнамским традициям, это существенное негативное обстоятельство. Сам Хо. Ши Мин хотя и был влюблен в русскую В. Я. Васильеву и, по некоторым сведениям, в китаянку во время своего пребывания в Южном Китае, во имя сохранения своего авторитета в народе никогда не предлагал им официально оформить брак и до конца жизни оставался холостяком.
65. Там же, л. 86.
66. Скорее всего, это сделал составитель резюме материалов, присланных Чан Нгок Даном, Козлов. В этом предположении убеждает также и тот факт, что в середине февраля 1950 г. Сталин лично передал Мао Цзэдуну поступавшие к нему ранее телеграммы из Китая от просоветски настроенного Гао Гана, в которых тот критиковал руководство КПК, то есть фактически "сдал" его новому союзнику (КАПИЦА М. С. На разных параллелях. М. 1996, с. 52).
67. Б. Геминдер занимал должность заведующего Международным отделом ЦК КПЧ.
68. Член Политбюро ЦК Компартии Индокитая, более известный в хот период под псевдонимом Фонг.
69. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 22.
70. Советский фактор в Восточной Европе. Т. 2. М. 2002, с. 352.
71. ВОЛЬТОН Т. КГБ во Франции. М. 2003, с. 81.
72. СОКОЛОВ А. А. Ук. соч., с. 127.
73. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10. Аграрная реформа в ДРВ проходила в середине 1950-х годов.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.




  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Порох во Вьетнаме.
      By hoplit
      - Sun Laichen. Chinese Military Technology and Dai Viet c. 1390–1497. 2003.
      - Sun Laichen. Military Technology Transfers from Ming China and the Emergence of Northern Mainland Southeast Asia (c. 1390-1527). 2003.
      - Sun Laichen. Chinese-style Firearms in Dai Viet (Vietnam). The Archaeological Evidence. 2008.
      - Sun Laichen. Chinese-style gunpowder weapons in Southeast Asia. Focusing on archeological evidence. 2011
      - George Dutton. Flaming Tiger, Burning Dragon: Elements of Early Modern Vietnamese Military Technology. 2003.
      -  Frédéric Mantienne. The Transfer of Western Military Technology to Vietnam in the Late Eighteenth and Early Nineteenth Centuries: The Case of the NguyễN. 2003.
      - John K. Whitmore. The two great campaigns of the Hong-duc era (1470–97) in Dai Viet. 2004.
      - Victor Lieberman. Some Comparative Thoughts on Premodern Southeast Asian Warfare. 2003.
       
       
      -  Michael W Charney. Southeast Asian Warfare, 1300-1900. 2004.
      - Warring Societies of Pre-Colonial Southeast Asia: Local Cultures of Conflict within a Regional Context. 2017
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Просмотреть файл Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
       
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
      Автор hoplit Добавлен 09.01.2020 Категория Китай
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.
    • Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд
      By Saygo
      Суслопарова Е. А. Маргарет Бондфилд // Вопросы истории. - 2018. - № 2. С. 14-33.
      Публикация посвящена первой женщине — члену британского кабинета министров — Маргарет Бондфилд (1873—1953). Автор прослеживает основные этапы биографии М. Бондфилд, формирование ее личности, политическую карьеру, взгляды, рассматривает, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых была.
      На протяжении десятилетий научная литература пестрит работами, посвященными первой британской женщине премьер-министру М. Тэтчер. Авторы изучают ее характер, привычки, стиль руководства и многое другое. Однако на сегодняшний день мало кто помнит имя женщины, во многом открывшей двери в британскую большую политику для представительниц слабого пола. Лейбориста Маргарет Бондфилд стала первой в истории Великобритании женщиной — членом кабинета министров, а также Тайного Совета еще в 1929 году.
      Сама Бондфилд всегда считала себя командным игроком. Взлет ее карьеры неотделим от истории развития и усиления лейбористской партии в послевоенные 1920-е годы. Лейбористы впервые пришли к власти в 1924 г. и традиционно поощряли участие женщин в политической жизни в большей степени, нежели консерваторы и либералы. Несмотря на статус первой женщины-министра Бондфилд не была обласкана вниманием историков даже у себя на Родине. Практически единственной на сегодняшний день специально посвященной ей книгой остается работа современницы М. Гамильтон, изданная еще в 1924 году1.
      Тем не менее, Маргарет прожила довольно яркую и насыщенную событиями жизнь. Неоценимым источником для историка являются ее воспоминания, опубликованные в 1948 г., где Бондфилд подробно описывает важнейшие события своей жизни и карьеры. Книга не оставляет у читателя сомнений в том, что автор знала себе цену, была достаточно умна, наблюдательная, обладала сильным характером и умела противостоять обстоятельствам. В отечественной историографии личность Бондфилд пока не удостаивалась пристального изучения. В этой связи в данной работе предполагается проследить основные вехи биографии Маргарет Бондфилд, разобраться, кем же была первая британская женщина-министр, как она оценивала важнейшие события в истории лейбористской партии, свидетелем которых являлась, стало ли ее политическое восхождение случайным стечением обстоятельств или закономерным результатом успешной послевоенной карьеры лейбористской активистки.
      Маргарет Бондфилд родилась 17 марта 1873 г. в небогатой многодетной семье недалеко от небольшого городка Чард в графстве Сомерсет. Ее отец, Уильям Бондфилд, работал в текстильной промышленности и со временем дослужился до начальника цеха. К моменту рождения дочери ему было далеко за шестьдесят. Уильям Бондфилд был нонконформистом, радикалом, членом Лиги за отмену Хлебных законов. Он смолоду много читал, увлекался геологией, астрономией, ботаникой, а также одно время преподавал в воскресной церковной школе. Мать, Энн Тейлор, была дочерью священника-конгрегационалиста. До 13 лет Маргарет училась в местной школе, а затем недолгое время, в 1886—1887 гг., работала помощницей учителя в классе ддя мальчиков. Всего в семье было 11 детей, из которых Маргарет по старшинству была десятой. По ее собственным воспоминаниям, по-настоящему близка она была лишь с тремя из детей2.
      В 1887 г. Маргарет Бондфилд начала полностью самостоятельную жизнь. Она переехала в Брайтон и стала работать помощницей продавца. Жизнь в городе была нелегкой. Маргарет регулярно посещала конгрегационалистскую церковь, а также познакомилась с одной из создательниц Женской Либеральной ассоциации — активной сторонницей борьбы за женские права Луизой Мартиндейл, которая, по воспоминаниям Бондфилд, а также по свидетельству М. Гамильтон, оказала на нее огромное влияние. По словам Маргарет, у нее был дар «вытягивать» из человека самое лучшее. Мартиндейл помогла ей «узнать себя», почувствовать себя человеком, способным на независимые суждения и поступки3. Луиза Мартиндейл приучила Бондфилд к чтению литературы по социальным проблематике и привила ей вкус к политике.
      В 1894 г., накопив, как ей казалось, достаточно денег, Маргарет решила перебраться в Лондон, где к тому времени обосновался ее старший брат Фрэнк. После долгих поисков ей с трудом удалось найти уже привычную работу продавца. Первые несколько месяцев в огромном городе в поисках работы она вспоминала как кошмар4. В Лондоне Бондфилд вступила в так называемый Идеальный клуб, расположенный на Тоттенхэм Корт Роуд, неподалеку от ее магазина. Членами клуба в ту пору были драматург Б. Шоу, супруги фабианцы Сидней и Беатриса Вебб и ряд других интересных личностей. Как вспоминала сама Маргарет, целью клуба было «сломать классовые преграды». Его члены дискутировали, развлекались, танцевали.
      В Лондоне Маргарет также вступила в профсоюз продавцов и вскоре была избрана в его районный совет. «Я работала примерно по 65 часов в неделю за 15—25 фунтов в год... я чувствовала, что это правильный поступок», — отмечала она впоследствии5. В результате в 1890-х гг. Бондфилд пришлось сделать своеобразный выбор между церковью и тред-юнионом, поскольку мероприятия для прихожан и профсоюзные собрания проводились в одно и то же время по воскресеньям. Маргарет предпочла посещать последние, однако до конца жизни оставалась человеком верующим.
      Впоследствии она подчеркивала, что величайшая разница между английским рабочим движением и аналогичным на континенте состояла в том, что его «островные» основоположники имели глубокие религиозные убеждения. Карл Маркс обладал лишь доктриной, разработанной в Британском музее, отмечала Бондфилд. Британские же социалисты имели за своей спиной вековые традиции. Сложно определить, что ими движет — интересы рабочего движения или религия, писала она о социалистических и профсоюзных функционерах, подобных себе. Ее интересовало, что заставляет таких людей после тяжелой работы, оставаясь без выходных, ехать в Лондон или из Лондона, возвращаться домой лишь в воскресенье вечером, чтобы с утра в понедельник вновь выйти на работу. Неужели просто «желание добиться более короткой продолжительности рабочего дня и увеличения зарплаты для кого-то другого?» На взгляд Бондфилд, именно религиозность лежала в основе подобного самопожертвования6.
      Маргарет также вступила в Женский промышленный совет, членами которого были жена будущего первого лейбористского премьер-министра Р. Макдональда Маргарет и ряд других примечательных личностей. Наиболее близка Бондфилд была с активистской Лилиан Гилкрайст Томпсон. В Женском промышленном совете Маргарет занималась исследовательской рабой, в частности, проблемой детского труда7.
      В 1901 г. умер отец Бондфилд, и проживавший в Лондоне ее брат Фрэнк был вынужден вернуться в Чард, чтобы поддержать мать. В августе того же года в возрасте 24 лет скончалась самая близкая из сестер — Кэти. Еще один брат, Эрнст, с которым Маргарет дружила в детстве, умер в 1902 г. от пневмонии. После потери близких делом жизни Маргарет стало профсоюзное движение. Никакие любовные истории не нарушали ее спокойствие. «У меня не было времени ни на замужество, ни на материнство, лишь настойчивое желание служить моему профсоюзу», — писала она8. В 1898 г. Бондфилд стала помощником секретаря профсоюза продавцов, а в дальнейшем, до 1908 г., занимала должность секретаря.
      В этот период Маргарет познакомилась с активистами образованной еще в 1884 г. Социал-демократической федерации (СДФ), возглавляемой Г. Гайндманом. Она вспоминала, что в первые годы профсоюзной деятельности ей приходилось выступать на митингах со многими членами СДФ, но ей не нравился тот акцент, который ее представители ставили на необходимости «кровавой классовой войны»9. Гораздо ближе Бондфилд были взгляды другой известной социалистической организации тех лет — Фабианского общества, пропагандировавшего необходимость мирного и медленного перехода к социализму.
      Маргарет с интересом читала фабианские трактаты, а также вступила в «предвестницу» лейбористской партии — Независимую рабочую партию (НРП), созданную в Брэдфорде в 1893 году.
      На рубеже XIX—XX вв. Бондфилд приняла участие в организованной НРП кампании «Война против бедности» и познакомилась со многими ее известными активистами и руководителями — К. Гради, Б. Глазье, Дж. Лэнсбери, Р. Макдональдом. Впоследствии Маргарет подчеркивала, что членство в НРП очень существенно расширило ее кругозор. Она также была представлена известному английскому писателю У. Моррису. По свидетельству современницы и биографа Бондфилд М. Гамильтон, в эти годы ее героиня также довольно много писала под псевдонимом Грейс Дэе для издания «Продавец».
      В своей работе Гамильтон обращала внимание на исключительные ораторские способности, присущие Маргарет смолоду. На взгляд Гамильтон, Бондфилд обладала актерским магнетизмом и невероятным умением устанавливать контакт с аудиторией. «Горящая душа, сокрытая в этой женщине с блестящими глазами, — отмечала Гамильтон, — вызывает ответный отклик у всех людей, с кем ей приходится общаться»10. Сама Бондфильд в этой связи писала: «Меня часто спрашивают, как я овладела искусством публичного выступления. Я им не овладевала». Маргарет признавалась, что после своей первой публичной речи толком не помнила, что сказала11. Однако с началом профсоюзной карьеры ей приходилось выступать довольно много. Страх перед трибуной прошел. Бондфилд обладала хорошим зычным голосом, смолоду была уверена в себе. По всей вероятности, эти качества и сделали ее одной из лучших женщин-ораторов своего поколения. Впрочем, современники признавали, что ей больше удавались воодушевляющие короткие речи, нежели длинные.
      В 1899 г. Маргарет впервые оказалась делегатом ежегодного съезда Британского конгресса тред-юнионов (БКТ). Она была единственной женщиной, присутствовавшей на профсоюзном собрании, принявшим судьбоносную для британской политической истории резолюцию, приведшую вскоре к созданию Комитета рабочего представительства для защиты интересов рабочих в парламенте. В 1906 г. он был переименован в лейбористскую партию. На съезде БКТ 1899 г. Бондфилд впервые довелось выступить перед столь представительной аудиторией. Издание «Морнинг Лидер» писало по этому поводу: «Это была поразительная картина, юная девушка, стоящая и читающая лекцию 300 или более мужчинам... вначале конгресс слушал равнодушно, но вскоре осознал, что единственная леди делегат является оратором неожиданной силы и смелости»12.
      С 1902 г. на два последующих десятилетия ближайшей подругой Бондфилд стала профсоюзная активистка Мэри Макартур. По словам биографа Гамильтон, это был «роман ее жизни». С 1903 г. Мэри перебралась в Лондон и стала секретарем Женской профсоюзной лиги, основанной еще в 1874 г. с целью популяризации профсоюзного движения среди представительниц слабого пола. Впоследствии, в 1920 г., лига была превращена в женское отделение БКТ. Бондфилд долгие годы представляла в этой Лиге свой профсоюз продавцов. В 1906 г. Мэри Макартур также основала Национальную федерацию женщин-работниц. Последняя в дальнейшем эволюционировала в женскую секцию крупнейшего в Великобритании профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих, с которым будет связана и судьба Маргарет.
      В своих мемуарах Бондфилд писала, что впервые оказалась на континенте в 1904 году. Наряду с Макартур и женой Рамсея Макдональда она была приглашена на международный женский конгресс в Берлине. Маргарет не осталась безучастна к важнейшим событиям, будоражившим ее страну в конце XIX — начале XX века. Она занимала пробурскую сторону в годы англо-бурской войны. Бондфилд приветствовала известный «Доклад меньшинства», подготовленный, главным образом, Беатрисой Вебб по итогам работы королевской комиссии, целью которой было усовершенствование законодательства о бедных13. «Доклад» предлагал полную отмену Работных домов, учреждение вместо этого специального государственного департамента с целью защиты интересов безработных и ряд других мер.
      Маргарет была вовлечена в суфражистское движение, являясь членом, а затем и председателем одного из суфражистских обществ. С точки зрения Гамильтон, убеждение в полном равенстве мужчин и женщин шло у Бондфилд из детства, поскольку ее мать подчеркнуто одинаково относилась как к дочерям, так и к сыновьям14. Позиция Маргарет была специфической. Сама она писала, что выступала, в отличие от некоторых современников, против ограниченного распространения избирательного права на женщин на основе имущественного ценза. На ее взгляд, это лишь усиливало политическую власть имущих слоев населения. Маргарет же требовала всеобщего избирательного права для мужчин и женщин, а также призывала к борьбе с коррупцией на выборах. Вспоминая тщетные предвоенные попытки добиться расширения избирательного права, Бондфилд справедливо писала о том, что только вклад женщин в победу в первой мировой войне наконец свел на нет аргументы противников реформы15.
      В 1908 г. Маргарет оставила пост секретаря профсоюза продавцов. Ее биограф Гамильтон объясняет этот поступок желанием своей героини найти себе более широкое применение16. В 1910 г. Маргарет впервые посетила США по приглашению знакомой. В ходе поездки ей довелось присутствовать на выступлении Теодора Рузвельта, который, по ее мнению, эффективно сочетал в себе таланты государственного деятеля и способного пропагандиста17.
      Маргарет много ездила по стране и выступала в качестве оратора-пропагандиста от НРП. Как писала Гамильтон, в эти годы она была среди тех, кто «создавал общественное мнение»18. В 1913 г. Маргарет стала членом Национального административного совета этой партии. Она также участвовала в работе Женской профсоюзной лиги и Женской лейбористской лиги, основанной в 1906 г. при участии жены Макдональда. Лига работала в связке с лейбористской партией с целью популяризации ее среди женского электората. В 1910 г. Бондфилд приняла участие в выборах в Совет лондонского графства от Вулвича, но заняла лишь третье место. Она начала активно работать в Женской кооперативной гильдии, созданной еще в 1883 г. и насчитывавшей примерно 32 тыс. человек19.
      Очень многие представители НРП были убежденными пацифистами. Бондфилд была с ними солидарна. Она отмечала, что разделяла взгляды тех, кто осуждал тайную предвоенную дипломатию министра иностранных дел Э. Грея. Маргарет вспоминала, как восхищалась лидером лейбористской партии Макдональдом, когда он осмелился в ходе известных парламентских дебатов 3 августа 1914 г. выступить в палате общин против Грея20. Тем не менее, большинство членов лейбористской партии, в отличие от НРП, с началом войны поддержало политику правительства. Это вынудило Макдональда подать в отставку со своего поста.
      Вскоре после начала войны Бондфилд согласилась, по просьбе подруги Мэри Макартур, занять пост помощника секретаря Национальной федерации женщин-работниц. В 1916 г. Маргарет, как и большинство представителей НРП, резко протестовала против перехода к всеобщей воинской повинности. В своих мемуарах она отмечала, что отношение к человеческой жизни как к самому дешевому средству решения проблемы стало «величайшим позором» первой мировой войны21.
      В 1918 г. в лейбористской партии произошли серьезные перемены, инициированные ее секретарем А. Гендерсоном, к которому Бондфилд всегда испытывала симпатию и уважение. Был принят новый Устав, вводивший индивидуальное членство, позволившее в дальнейшем расширить электорат партии за счет населения за рамками тред-юнионов. Наряду с этим была принята первая в истории программа, включавшая в себя важнейшие социал-демократические принципы. Все это существенно укрепило позицию лейбористской партии и способствовало ее заметному усилению в послевоенное десятилетие. Как вспоминала Маргарет, «мы вступили в военный период сравнительно скромной и небольшой партией идеалистов... Мы вышли из него с организацией, политикой и принципами великой национальной партии»22. Несмотря на то, что лейбористы проиграли выборы 1918 г., новая партийная машина, запущенная в 1918 г., позволила им добиться заметного успеха в ближайшее десятилетие, а Бондфилд со временем занять кресло министра.
      В начале 1919 г. Бондфилд приняла участие в международной конференции в Берне, явившей собой неудавшуюся в конечном счете попытку возродить фактически распавшийся с началом первой мировой войны Второй интернационал. Наряду с Маргарет, со стороны Великобритании в ней участвовали Р. Макдональд, Г. Трейси, Р. Бакстон, Э. Сноуден и ряд других фигур. В том же году Бондфилд была отправлена в качестве делегата БКТ на конференцию Американской федерации труда. Это был ее второй визит в США. В ходе поездки она познакомилась с президентом Американской федерации труда С. Гомперсом.
      В первые послевоенные годы одним из острейших в британской политической жизни стал ирландский вопрос. «Пасхальное воскресенье» 1916 г., вооруженное восстание ирландских националистов, подавленное британскими властями, практически перечеркнуло все довоенные попытки премьер-министра Г. Асквита умиротворить Ирландию обещанием предоставить ей самоуправление. «Если мы не откажемся от военного господства в Ирландии, то это чревато катастрофой, — заявила Бондфилд в 1920 г. в одном из публичных выступлений. — Я твердо стою на том, чтобы предоставить большинству ирландского населения возможность иметь то правительство, которое они хотят, в надежде, что они, возможно, пожелают войти в наше союзное государство. Это единственный шанс достичь мира с Ирландией»23.
      Маргарет приветствовала англо-ирландский договор 1921 г., который было вынуждено заключить послевоенное консервативно-либеральное правительство Д. Ллойд Джорджа после провала насильственных попыток подавить национально-освободительное движение. Согласно договору, большая часть Ирландии провозглашалась «Ирландским свободным государством», однако Северная Ирландия (Ольстер) оставалась в составе Соединенного королевства. Бондфилд с печалью отмечала, что политики «опоздали на десять лет» в решении ирландского вопроса24.
      В 1920 г. Маргарет стала одной из первых англичанок, посетивших большевистскую Россию в рамках лейбористско-профсоюзной делегации. Членами делегации были также Б. Тернер, Т. Шоу, Р. Уильямс, Э. Сноуден и ряд других активистов25. Целью визита было собрать и донести до британского рабочего движения достоверную информацию о том, что на самом деле происходит в России. В ходе поездки Бондфилд вела подробный дневник, впоследствии опубликованный на страницах ее воспоминаний. Он позволяет судить о том, какое впечатление первое в мире социалистическое государство произвело на автора. Любопытно, что другая женщина — член делегации — Этель Сноуден, жена будущего лейбористского министра финансов, также обнародовала свои впечатления от этого визита, в 1920 г. издав книгу «Сквозь большевистскую Россию»26. Если сравнивать наблюдения двух лейбористок, то Бондфилд увидела Россию в целом в менее мрачных тонах, нежели ее спутница.
      Маргарет посетила Петроград, Москву, Рязань, Смоленск и ряд других мест. Она встречалась с Л. Б. Каменевым, С. П. Середой, В. И. Лениным. Последний, по воспоминаниям Бондфилд, был откровенен и даже готов признать, что власть допустила некоторые ошибки, а западные демократии извлекут урок из этих ошибок27. Простые люди, встречавшиеся в ходе поездки, показались Маргарет худыми и холодными. Ее поразило, что женщины наравне с мужчинами занимаются тяжелым физическим трудом.
      В отличие от Э. Сноуден, Маргарет не склонна была резко критиковать большевистский режим. Она отмечала в дневнике, что неоднократно встречалась с простыми людьми, которые от всего сердца поддерживали перемены. Тем не менее, Бондвилд не скрывала и того, что столкнулась в России с теми, для кого новый режим стал трагедией. По поводу иностранной интервенции Маргарет писала в 1920 г., что, на ее взгляд, она не сможет сломить советских людей, но лишь «заставит их ненавидеть нас»28.
      Более того, впоследствии в своих мемуарах Бондфилд подчеркивала, что делегация не нашла в России ничего, что оправдывало бы политику войны против нее. Активная поддержка представителями лейбористской партии кампании «Руки прочь от России» в целом не была обусловлена желанием основной массы активистов повторить сценарий русской революции. Бондфилд, как и многие ее коллеги по партии, была убеждена в том, что жители России имеют полное право без иностранного вмешательства определять контуры того общества, в котором они намерены жить.
      В 1920 г. Маргарет впервые выставила свою кандидатуру на дополнительных выборах в парламент от округа Нортамптон. Борьба закончилась поражением, принеся, тем не менее, Бондфилд ценный опыт предвыборной борьбы. В начале 20-х гг. XX в. лейбористы вели на местах напряженную организационную работу, чтобы перехватить инициативу у расколовшейся еще в 1916 г. либеральной партии. В ходе всеобщих выборов 1922 г., последовавших за распадом консервативно-либеральной коалиции во главе с Ллойд Джорджем, Бондфилд вновь боролась за Нортамптон. Несмотря на второй проигрыш подряд, она справедливо отмечала, что выборы 1922 г. стали вехой в лейбористской истории. Они принесли партии первый в XX в. настоящий успех. Лейбористы заняли второе место, вслед за консерваторами, обойдя наконец обе группировки расколовшейся либеральной партии вместе взятые. Впервые, писала Бондфилд, «мы стали оппозицией Его Величества, что на практике означало альтернативное правительство»29.
      Несмотря на неудачные попытки Маргарет стать парламентарием, ее профсоюзная карьера в послевоенные годы складывалась весьма успешно. В 1921 г. Национальная федерация женщин-работниц слилась с профсоюзом неквалифицированных и муниципальных рабочих, превратившись в его женскую секцию. После смерти своей подруги Макартур Бондфилд стала с 1921 г. на долгие годы секретарем секции. В 1923 г. она оказалась первой женщиной, которой была оказана честь стать председателем БКТ30.
      В конце 1923 г. консервативный премьер-министр С. Болдуин фактически намеренно спровоцировал досрочные выборы с тем, чтобы консерваторы могли осуществить протекционистскую программу реформ, не представленную ими в ходе последней избирательной кампании 1922 года. Лейбористы вышли на эти выборы под флагом защиты свободы торговли. Маргарет вновь была заявлена партийным кандидатом от Нортамптона. В своем предвыборном обращении она заявляла, что ни свобода торговли, ни протекционизм сами по себе не способны решить проблемы британской экономики. Необходима «реальная свобода торговли», отмена всех налогов на продукты питания и предметы первой необходимости, тяжелым бременем лежащих на рабочих и среднем классе31.
      Выборы впервые принесли Бондфилд успех. Она одержала победу как над консервативным, так и над либеральным соперником. «Округ почти сошел с ума от радости», — не без гордости вспоминала Маргарет. Победительницу торжественно провезли по городу в открытом экипаже32. Наряду с Бондфилд, в парламент были избраны еще две женщины-лейбористки: С. Лоуренс и Д. Джусон33. Что касается результатов по стране, то в целом парламент оказался «подвешенным». Ни одна из партий — ни консервативная (248 мест), ни лейбористская (191 мест), ни впервые объединившаяся после войны в защиту свободы торговли либеральная (158 мест) — не получила абсолютного парламентского большинства34.
      Формирование правительства могло быть предложено лидеру либералов Г. Асквиту, но он не желал зависеть от благосклонности соперников. В результате с согласия Асквита, изъявившего готовность подержать в парламенте стоящих на стороне фри-треда лейбористов, в январе 1924 г. было создано первое в истории Великобритании лейбористское правительство во главе с Р. Макдональдом.
      В действительности это был трагический рубеж в истории либеральной партии, которой больше никогда в XX в. не представится даже отдаленный шанс сформировать собственное правительство, и судьбоносный в истории лейбористов. Бондфилд, вспоминая события того времени, полагала, что решением 1924 г. Асквит фактически «разрушил свою партию». Вопрос спорный, поскольку в трагической судьбе либералов свою роль, несомненно, сыграл и другой известный либеральный политик — Д. Ллойд Джордж. Именно он согласился в 1916 г. стать премьер-министром взамен Асквита и тем самым способствовал расколу либеральных рядов в годы первой мировой войны на две группировки (свою и асквитанцев). Тем не менее, на взгляд Бондфилд, Асквит в своем решении 1924 г. руководствовался не только интересами свободы торговли, но и личными мотивами. Он желал, пишет она, отомстить людям, «вытолкнувшим» его из премьерского кресла в 1916 году35.
      В рядах лейбористов были определенные колебания относительно того, стоит ли формировать правительство меньшинства, не имея надежной опоры в парламенте. На митинге 13 января 1924 г., проходившем незадолго до объявления вотума недоверия консерваторам и создания лейбористского кабинета, Бондфилд говорила о том, что за возможность прийти к власти «необходимо хвататься обеими руками»36. Эту позицию полностью разделяло и руководство лейбористской партии. В итоге 22 января 1924 г. Макдональд занял пост премьер-министра. В ходе дебатов по вопросу о доверии кабинету Болдуина Маргарет произнесла свою первую речь в парламенте. Ее внимание было, главным образом, обращено к проблеме безработицы, а также фабричной инспекции37. Спустя годы, в своих воспоминаниях Бондфилд не без гордости отмечала, что представители прессы охарактеризовали эту речь как «первое интеллектуальное выступление женщины в палате общин, которое когда-либо доводилось слышать»38.
      С приходом лейбористов к власти Маргарет было предложено занять должность парламентского секретаря Министерства труда, которое в 1924 г. возглавил Т. Шоу. Как отмечала Бондфилд, новость ее одновременно опечалила и обрадовала. В связи с назначением она была вынуждена оставить почетный пост председателя БКТ. Рассказывая о событиях 1924 г., Бондфилд не смогла в своих мемуарах удержаться от комментариев относительно неопытности первого лейбористского кабинета. Она писала об огромном наплыве информации и деталей, что практически не позволяло ей вникнуть в работу других связанных с Министерством труда департаментов. «Мы были новой командой, — вспоминала она, — большинству из нас предстояло постичь особенности функционирования палаты общин в равной степени, как и овладеть навыками министерской работы, справиться с огромным количеством бумаг...»39
      К тому же работу первого лейбористского кабинета осложняло отсутствие за спиной парламентского большинства в палате общин. При продвижении законопроектов министрам приходилось оглядываться на оппозицию, строго следившую за тем, чтобы правительство не вышло из-под контроля. Комментируя эту ситуацию спустя более двух десятилетий, в конце 1940-х гг., Бондфилд по-прежнему удивлялась тому, что правительство не допустило серьезных промахов и в целом показало себя вполне достойной командой.
      Кабинет Макдональда в самом деле продемонстрировал британцам, что лейбористы способны управлять страной. Отсутствие серьезных внутренних реформ (самой заметной стала жилищная программа Уитли — предоставление рабочим дешевого жилья в аренду) с лихвой компенсировалось яркими внешнеполитическими шагами. Первое лейбористское правительство признало СССР, подписало с ним общий и торговый договоры, способствовало принятию репарационного плана Дауэса на Лондонской международной конференции, позволившего в пику Франции реализовать концепцию «не слишком слабой Германии». Партия у власти активно отстаивала идею арбитража и сотрудничества на международной арене.
      В должности парламентского секретаря Министерства труда Бондфилд отправилась в сентябре 1924 г. в Канаду с целью изучить возможность расширения семейной миграции в этот британский доминион. Пока Маргарет находилась за океаном, события на родине стали приобретать неприятный для лейбористов поворот. В августе 1924 г. был задержан Дж. Кэмпбелл, исполнявший обязанности редактора прокоммунистического издания «Уокере Уикли». На страницах газеты был опубликован сомнительный, с точки зрения респектабельной Англии, призыв к военнослужащим не выступать с оружием в руках против рабочих во время стачек, напротив, обратить это оружие против угнетателей. Генеральный атторней, однако, приостановил дело Кэмпбелла за недостатком улик. Собравшиеся на осеннюю сессию консерваторы и либералы потребовали назначить следственную комиссию с целью разобраться в правомерности подобных действий. Макдональд расценил это как знак недоверия кабинету. Парламент был распущен, а новые выборы назначены на 29 октября.
      Лейбористы вышли на выборы под лозунгом «Мы были в правительстве, но не у власти», требуя абсолютного парламентского большинства. Однако избирательная кампания оказалась омрачена публикацией в прессе за несколько дней до голосования так называемого «письма Зиновьева», являвшегося в то время председателем исполкома Коминтерна. Вероятная фальшивка, «сенсация», по словам «Таймс», содержала в себе указания британским коммунистам, как вести борьбу в пользу ратификации англо-советских договоров, заключенных правительством Макдональда, а также рекомендации относительно вооруженного захвата власти40. По неосмотрительности Макдональда, наряду с премьерством исполнявшего обязанности министра иностранных дел, письмо было опубликовано в прессе вместе с нотой протеста. Это косвенно свидетельствовало о том, что лейбористское правительство признает его подлинность. На этом фоне недавно заключенные с СССР договоры предстали в глазах публики в сомнительном свете. По воспоминаниям одного из современников, репутация Макдональда в этот момент «опустилась ниже нулевой отметки»41.
      Лейбористы проиграли выборы. К власти вновь вернулось консервативное правительство во главе с Болдуином. Бонфилд возвратилась из Канады слишком поздно, чтобы успешно побороться за свой округ Нортамптон. Как писала она сама, оппоненты обвиняли ее в том, что она пренебрегла своими обязанностями, «спасаясь за границей». В результате Маргарет оказалась вне стен парламента. Возвращаясь к событиям осени 1924 г. в своих мемуарах, Бондфилд не скрывала впоследствии своего недовольства Макдональдом. Давая задним числом оценку лейбористскому руководителю, Маргарет писала, что он не обладал силой духа, необходимой политическому лидеру его ранга. «При неоспоримых способностях и личном обаянии... он по сути был человеком слабым, — отмечала она, — при всех его внешних добродетелях и декоративных талантах». Его доверчивость и слабость оставались скрыты от посторонних глаз, пока враги этим не воспользовались42.
      В мае 1926 г. в Великобритании произошло эпохальное для всего профсоюзного движения событие — всеобщая стачка, руководимая БКТ и закончившаяся поражением рабочих. В течение девяти дней Бондфилд разъезжала по стране, встречалась с профсоюзными активистами, о чем свидетельствует ее дневник 1926 г., вошедший в издание воспоминаний 1948 года. Маргарет отмечала, с одной стороны, преданность, дисциплину бастующих, с другой, некомпетентность работодателей. В то же время она винила в плачевном для рабочих исходе событий руководителей профсоюза шахтеров — Г. Смита и А. Кука. Поддержка бастующих горняков другими рабочими, с точки зрения Маргарет, практически ничего не дала в итоге из-за того, что указанные двое заняли слишком жесткую позицию в ходе переговоров с шахтовладельцами и не желали идти на компромисс43. Тот факт, что Кук по сути явился бунтарской фигурой, на протяжении 1925—1926 гг. намеренно подогревавшей боевые настроения в шахтерских районах, отмечали и другие современники44. В своих наблюдениях Бондфилд была не одинока.
      Летом того же 1926 г. один из лейбористских избирательных округов (Уоллсенд) оказался вакантным, и Бондфилд было предложено выступить там парламентским кандидатом на дополнительных выбоpax. Избирательная кампания закончилась ее победой. Это позволило Маргарет, не дожидаясь всеобщих выборов, вернуться в палату общин уже в 1926 году.
      Еще в ноябре 1925 г. правительство Болдуина дало поручение лорду Блэнсбургу возглавить комитет, который должен был заняться проблемой усовершенствования системы поддержки безработных. Бондфилд получила приглашение войти в его состав. В январе 1927 г. был обнародован доклад комитета. Документ носил компромиссный характер и в целом не удовлетворил многих рабочих, полагавших, что система предоставления пособий безработным не охватывает всех нуждающихся, а выплачиваемые суммы недостаточны. Тем не менее, Бондфилд подписала доклад наряду с представителями консерваторов и либералов. Таким образом она обеспечила единогласие в рамках всего комитета. Это вызвало волну недовольства. По воспоминаниям самой Маргарет, в лейбористских рядах против нее поднялась настоящая кампания. Многие были возмущены тем, что Бондфилд не подготовила свой собственный «доклад меньшинства». Более того, некоторые недоброжелатели подозревали, что она подписала доклад комитета Блэнсбурга, не читая его. Впрочем, сама героиня этой статьи категорически опровергала данное утверждение45.
      Много лет спустя в свое оправдание Маргарет писала, что была солидарна далеко не со всеми предложениями подписанного ею доклада. Однако в целом настаивала на своей правоте, поскольку полагала, что на тот момент доклад был очевидным шагом вперед в плане совершенствования страхования по безработице46.
      На парламентских выборах 1929 г. лейбористская партия одержала самую крупную за все межвоенные годы победу, завоевав 287 парламентских мест. Активная пропагандистская работа в избирательных округах, стремление дистанцироваться от излишне радикальных требований принесли плоды. Лейбористам удалось переманить на свою сторону часть «колеблющегося избирателя». Бондфилд вновь выставила свою кандидатуру от Уоллсенда. Наряду с консервативным соперником в округе, в 1929 г. ей также довелось сразиться с коммунистом. Тем не менее, выборы 1929 г. вновь оказались для Маргарет успешными. Более того, по совету секретаря партии А. Гендерсона, Макдональд предложил ей занять пост министра труда. Это была должность в рамках кабинета, ступень, на которую в британской истории на тот момент не поднималась еще ни одна женщина. В должности министра Бондфилд также вошла в Тайный Совет.
      Размышляя, почему выбор в 1929 г. пал именно на нее, Маргарет впоследствии без ложной скромности называла себя вполне достойной кандидатурой, умеющей аргументировано отстаивать свою точку зрения, спонтанно отвечать на вопросы, не боясь противостоять враждебной критике. По иронии судьбы, скандал с докладом Блэнсбурга продемонстрировал широкой публике, как считала сама Бондфилд, ее бойцовские качества и сослужил в итоге хорошую службу. Маргарет писала в воспоминаниях, что в 1929 г. в полной мере осознавала значимость момента. Это была «часть великой революции в положении женщин, которая произошла на моих глазах и в которой я приняла непосредственное участие», — отмечала она47. Впоследствии Маргарет не раз спрашивали, волновалась ли она, принимая новое назначения. Она отвечала отрицательно. В 1929 г. Бондфилд казалось, что ей предстояло заниматься вопросами, хорошо знакомыми по профсоюзной работе.
      Большое внимание было приковано к тому, как должна быть одета первая женщина-министр во время представления королю. Маргарет вспоминала, что у нее даже не было времени на обновление гардероба. Из новых вещей были лишь шелковая блузка и перчатки. Из Букингемского дворца поступило указание, что дама должна быть в шляпе. Бондфилд была категорически с этим не согласна и в дальнейшем появлялась на официальных церемониях без головного убора. Она пишет, что в момент представления королю Георгу V, последний, вопреки обычаям, нарушил молчание и произнес: «Приятно, что мне представилась возможность принять у себя первую женщину — члена Тайного Совета»48.
      Тем не менее, как справедливо отмечала Маргарет, Министерство труда не было синекурой. Главная, стоявшая перед министром задача, заключалась в усовершенствовании страхования по безработице. В ноябре 1929 г. в палате общин состоялось второе чтение законопроекта о страховании по безработице, подготовленного и представленного Бондфилд. Несмотря на возражения оппозиции, Билль прошел второе чтение и в декабре обсуждался в рамках комитета. Он поднимал с 7 до 9 шиллингов размеры пособий для взрослых иждивенцев, а также на несколько шиллингов увеличивал пособия для безработных подростков. Бондфилд также удалось откорректировать ненавистную для безработных формулировку относительно того, что на пособие может претендовать лишь тот, кто «действительно ищет работу»49. Отныне власти должны были доказывать в случае отказа в пособии, что претендент «по-настоящему» не искал работу.
      Тем не менее в рядах лейбористов закон не вызвал удовлетворения. Еще до представления Билля, в начале ноября 1929 г., совместная делегация БКТ и исполкома лейбористской партии встречалась с Бондфилд и настаивала на более высокой сумме пособий50. Пожелания не были учтены. В дальнейшем недовольные участники ежегодной лейбористской конференции 1930 г. приняли резолюцию, призывавшую увеличить суммы пособий безработным, к которой также не прислушались51.
      В целом деятельность второго кабинета Макдональда оказалась существенно осложнена навалившимся на Великобританию мировым экономическим кризисом. Достойная поддержка безработных была слишком дорогим удовольствием для страны, зажатой в тисках финансовых проблем. На фоне недостатка денежных средств на поддержку малоимущих Бондфилд в целом не смогла проявить себя в роли министра труда в 1929—1931 годах. В своих воспоминаниях Маргарет всячески подчеркивает, что на посту министра труда не была способна смягчить проблему безработицы в силу объективных, нисколько не зависевших от нее обстоятельств начала 1930-х годов52. Отчасти это действительно так. Но напористое желание возложить ответственность на других и отстраниться от возможных обвинений достаточно ярко характеризует автора мемуаров.
      Еще в 1929 г. при правительстве Макдональда был сформирован специальный комитет во главе с профсоюзным функционером Дж. Томасом для изучения вопросов безработицы и разработки средств борьбы с нею. В комитет вошли канцлер герцогства Ланкастерского О. Мосли, помощник министра по делам Шотландии Т. Джонстон и руководитель ведомства общественных работ, левый лейборист Дж. Лэнсбери. Проект оказался провальным. По признанию современников, в том числе самой Бондфилд, Томас не обладал должным потенциалом для руководства подобным комитетом. Его младший коллега Мосли попытался форсировать события и подготовил специальный Меморандум, представленный в начале 1930 г. на рассмотрение Кабинета министров. Он включал такие предложения, как введение протекционистских тарифов, контроль над банковской политикой и ряд других мер. Они показались неприемлемыми для правительства Макдональда и, прежде всего, Министерства финансов во главе со сторонником ортодоксального экономического курса Ф. Сноуденом. Последующая отставка Мосли и его попытка поднять знамя протеста за рамками правительства в конечном счете ни к чему не привели. Сам же Мосли вскоре связал свою судьбу с фашизмом.
      31 июля 1931 г. был обнародован доклад комитета под председательством банкира Дж. Мэя. Комитет должен был исследовать экономическое положение Великобритании и предложить конструктивное решение. Согласно оценкам доклада, страна находилась на грани финансового краха. Бюджетный дефицит на следующий 1932/1933 финансовый год ожидался в размере 120 млн фунтов. Рекомендации комитета состояли в жесточайшей экономии государственных средств. В частности, значительную сумму предполагалось сэкономить за счет снижения пособий по безработице53.
      Как вспоминала Бондфилд, с публикацией доклада «вся затруднительная ситуация стала достоянием гласности»54. В результате 23 августа 1931 г. во время голосования о возможности сокращения пособий по безработице кабинет Макдональда раскололся фактически надвое. Это означало его невозможность функционировать в прежнем составе и скорейший уход в отставку. Однако на. следующий день, 24 августа, Макдональд поддался уговорам короля и остался на посту премьер-министра. Он изъявил готовность возглавить уже не лейбористское, а так называемое «национальное правительство», состоявшее, главным образом, из консерваторов, а также горстки либералов и единичных его сторонников из числа лейбористов. Вскоре этот поступок и намерение Макдональда выйти на досрочные выборы под руку с консерваторами против лейбористской партии были расценены как предательство. В конце сентября 1931 г. Макдональд и его соратники решением исполкома были исключены из лейбористской партии55.
      События 1931 г. стали драматичной страницей в истории лейбористской партии. Возникает вопрос, как же проголосовала Маргарет на историческом заседании 23 августа? Согласно отчетам прессы, Бондфилд в момент раскола кабинета выступила на стороне Макдональда, то есть за сокращение пособий на 10%56. Показательно, что в своих весьма подробных воспоминаниях, где автор периодически при­водит подробную информацию даже о том, что подавали к столу, Маргарет странным образом обходит вниманием детали августовского голосования, лишь отмечая, что 24 августа лейбористский кабинет, «все еще преисполненный решимости не сокращать пособия по безработице, ушел в отставку»57. Складывается впечатление, что Бондфилд намеренно не хотела сообщать читателю, что всего лишь накануне она лично не разделяла подобную решимость. В данном случае молчание автора красноречивее ее слов. Маргарет не желала вспоминать не украшавший ее биографию поступок.
      Впрочем, приведенный выше эпизод с голосованием нельзя назвать «несмываемым пятном». Так, например, голосовавший вместе с Бондфилд ее более молодой коллега Г. Моррисон успешно продолжил свое политическое восхождение в 1940-е гг. и добился немалых высот. Однако Маргарет было уже 58 лет. Ее министерская карьера завершилась августовскими событиями 1931 года. В своей автобиографии она подчеркивала, что у нее нет ни малейшего намерения предлагать читателю какие-то «сенсационные откровения» относительно раскола 1931 года58.
      В лейбористской послевоенной историографии Макдональд был подвергнут резкой критике на страницах целого ряда работ. В адрес бывшего партийного лидера звучали такие эпитеты, как «раб» консерваторов, «ренегат», человек, поставивший задачей в 1931 г. «удержать свой пост любой ценой»59. Бондфилд, издавшая мемуары в 1948 г., не разделяла такую точку зрения. «Нам не следует..., — писала она, — думать о нем (Макдональде. — Е. С.) как ренегате и предателе. Он не отказался ни от чего, во что сам действительно верил, он не изменил своему мнению, он не принял ничьи взгляды, с коими бы не был согласен». Макдональд никогда не принадлежал к числу профсоюзных функционеров и, с точки зрения Бондфилд, не слишком симпатизировал «промышленному крылу» партии. Его отношения с заметно сместившейся влево на рубеже 1920—1930-х гг. НРП, через которую бывший лидер много лет назад оказался в лейбористских рядах, также были испорчены из-за расхождения во взглядах. «Ничто не препятствовало для его перехода к сотрудничеству с консерваторами», — заключает Бондфилд60.
      С этим утверждением можно отчасти поспорить. Макдональд до «предательства» был относительно популярен среди лейбористов, и испорченные отношения с НРП, недовольной умеренным характером деятельности первого и второго лейбористских кабинетов, еще не означали потери диалога с партией в целом, с ее менее левыми представителями. Тем не менее, определенная доля истины, в частности относительного того, что Макдональду в начале 1930-х гг. на посту премьера порой легче было найти понимание у представителей правой оппозиции, нежели у бунтарского крыла лейбористов и у тред- юнионов, недовольных скудостью социальных реформ, в словах Бондфилд присутствует.
      Наблюдая за деятельностью Макдональда в последующие годы, Маргарет отмечала, что он постепенно погружался «в своего рода старческое слабоумие, за которым все наблюдали молча»61. Сама она не скрывала, что с сожалением покинула министерское кресло в августе 1931 года.
      В октябре 1931 г. в Великобритании состоялись парламентские выборы, на которых лейбористская партия выступила против «национального правительства» во главе с Макдональдом. Большинство лейбористских кандидатов оказалось забаллотировано. Из примерно 500 претендентов в парламент прошло лишь 46 человек62. Такого поражения в XX в. лейбористам больше переживать не доводилось. Бондфилд вновь баллотировалась от Уоллсенда и проиграла.
      Вспоминая события осени 1931 г., Маргарет отмечала, что избирательная кампания стала для партии, совсем недавно пребывавшей в статусе правительства Его Величества, хорошим уроком. С ее точки зрения, 1931 г. оказался своего рода рубежом в истории лейбористов. Они расстались с Макдональдом, упорно на протяжении своего лидерства двигавшим партию вправо. К руководству пришли новые люди — К. Эттли, С. Криппс, X. Далтон. Для партии наступил период переосмысления своей политики и раздумий. Бондфилд характеризует Эттли, ставшего лидером лейбористской партии в 1935 г. и находившегося на посту премьер-министра после второй мировой войны, как человека твердого, практичного и даже, на ее взгляд, прозаичного. Как пишет Маргарет, он был полностью лишен как достоинств, так и недостатков Макдональда63.
      После поражения на выборах 1931 г. Бондфилд вновь заняла пост руководителя женской секции профсоюза неквалифицированных и муниципальных рабочих. Все ее время занимали работа, лекции и выступления. В начале 1930-х гг., будучи свободной от парламентской деятельности, Маргарет вновь посетила США. Ей посчастливилось встретиться с президентом Франклином Рузвельтом. Реформы «нового курса» вызвали у Бондфилд живейший интерес. «У Франклина Рузвельта за плечами единодушная поддержка всей страны, которой редко удостаивается политический лидер. Он поймал волну эмоциональной и духовной революции, которую необходимо осторожно направлять, проявляя в максимальной степени политическую честность...», — писала она64.
      Рассуждая о проблемах 1930-х гг. в своих воспоминаниях, Маргарет уделяет значительное внимание фашистской угрозе. С ее точки зрения, до появления фашизма фактически не существовало общественной философии, нацеленной на то, чтобы противостоять социализму. Однако, «как лейбористская партия отвергла коммунизм как доктрину, враждебную демократии, — пишет Бондфилд, — так она отвергла по той же причине и фашизм». Даже в неблагоприятные кризисные годы Маргарет никогда не теряла веры в демократические идеалы. «Демократия, — отмечала она позднее, — сильнее, чем любая другая форма правления, поскольку предоставляет свободу для критики»65. В 1930-е гг. Бондфилд не раз выступала в качестве профсоюзной активистки на антифашистскую тему.
      Вновь в качестве кандидата Маргарет приняла участие в парламентских выборах в 1935 году. Но, как ив 1931 г., результат стал для нее неутешительным. Однако, наблюдая изнутри происходившие в эти годы процессы в лейбористских рядах, она отмечала, что партия постепенно возрождалась. «Не было ни малейших причин сомневаться, — писала она, — в том, что со временем мы получим (парламентское. — Е. С.) большинство и вернемся к власти, преисполненные решимости реализовать нашу собственную надлежащую политику. Как скоро? Консервативное правительство несло ветром прямо на камни, оно не было готово ни к миру, ни к войне; у него не было определенной согласованной политики, направленной на национальное возрождение и улучшение; оно стремилось умиротворить неумиротворяемую враждебность нацистов»66. С точки зрения Бондфилд, лейбористская партия, находясь в оппозиции, напротив, переживала в эти годы период «переобучения», оттачивая свои программные установки и принципы.
      В 1938 г. Маргарет оставила престижный пост в профсоюзе неквалифицированных и муниципальных рабочих. «Есть люди, для которых выход на пенсию звучит как смертный приговор, — писала она в воспоминаниях. — Это был не мой случай». В интервью журналисту в 1938 г. Бондфилд отмечала, что не чувствует своего возраста, полна энергии и планов, а также не намерена думать о полном отстранении от дел. Однако годы напряженной работы, подчеркнула она в ходе беседы, научили ее ценить свободное время, которым она была намерена воспользоваться в большей мере, нежели ранее67.
      Последующие два годы Маргарет много путешествовала. В 1938— 1939 гг. она посетила США, Канаду, Мексику. Несмотря на приятные впечатления, встречу со старыми знакомыми и обретение новых, Бондфилд отмечала, что даже через океан чувствовала угрозу войны, исходившую из Европы. В ее дневнике за 1938 г., включенном в книгу мемуаров, уделено внимание Чехословацкому кризису. Еще 16 сентября 1938 г. Маргарет писала о том, что ценой, которую западным демократиям придется заплатить за мир, похоже, станет предательство Чехословакии. После Мюнхенского договора о разделе этой страны, заключенного в конце сентября лидерами Великобритании и Франции с Гитлером, Бонфилд справедливо подчеркивала, что от старого Версальского договора не осталось камня на камне68.
      Вернувшись из Америки в конце января 1939 г., летом того же года Маргарет направилась к подруге в Женеву. Пакт Молотова-Риббентропа, подписанный в августе 1939 г., вызвал у Бондфилд, по ее собственным словам, «состояние шока». В воспоминаниях Маргарет содержатся комментарии на тему двух мировых войн, свидетельницей которых ей довелось быть, и состояния лейбористской партии к началу каждой из них. Бондфилд писала об огромной разнице между обстановкой 1914 и 1939 годов. Многие по праву считают, отмечала она, что первой мировой войны можно было избежать. Вторая мировая война была из разряда неизбежных. Лейбористская партия в 1939 г., продолжает Маргарет, была неизмеримо сильнее и влиятельнее в сравнении с 1914 годом69.
      В 1941 г. Бондфилд опубликовала небольшую брошюру «Почему лейбористы сражаются». «Мы последовательно отвергли методы анархистов, синдикалистов и коммунистов в пользу системы парламентской демократии..., — писала она, — мы принимаем вызов диктатуры, которая разрушила родственные нам движения в Германии, Австрии, Чехословакии и Польши, и угрожает подобным в Скандинавских странах в равной степени, как и в нашей собственной»70.
      В 1941 г. Маргарет вновь отправилась в США с лекциями. Как вспоминала она сама, ее главной задачей было донести до американской аудитории британскую точку зрения. В годы войны и вплоть до 1949 г. Бондфилд являлась председателем так называемой «Женской группы общественного благоденствия»71. В период военных действий она занималась, главным образом, вопросами санитарных условий жизни детей.
      На первых послевоенных выборах 1945 г. Маргарет не стала выдвигать свою кандидатуру. В свое время она дала себе слово не баллотироваться в парламент после 70 лет и сдержала его. Наступают времена, когда силы уже необходимо экономить, писала Маргарет72. Впрочем, она приняла участие в предвыборной кампании, оказывая поддержку другим кандидатам. Последние годы жизни Маргарет были посвящены подготовке мемуаров, вышедших в 1948 году. В 1949 г. она в последний раз посетила США. Маргарет Бонфилд умерла 16 июня 1953 г. в возрасте 80 лет. На похоронах присутствовали все руководители лейбористской партии во главе с К. Эттли.
      Судьба Бондфилд стала яркой иллюстрацией изменения статуса женщины в Великобритании в первые десятилетия XX века. «Когда я начинала свою деятельность, — писала Маргарет, — в обществе превалировало мнение, что только мужчины способны добывать хлеб насущный. Женщинам же было положено оставаться дома, присматривать за хозяйством, кормить детей и не иметь более никаких интересов. Должно было вырасти не одно поколение, чтобы взгляды на данный вопрос изменились»73.
      Бондфилд сумела пройти путь от продавца в магазине в парламент, а затем и в правительство благодаря своей энергии, работоспособности, определенной силе воли, такту и организаторским качествам. Всю жизнь она была свободна от домашних обязанностей, связанных с воспитанием детей и заботой о муже. В результате Маргарет имела возможность все свое время посвящать профсоюзной и политической карьере. Размышляя на тему успеха на политическом поприще, она признавалась, что от современного политика требуются такие качества, как сила, быстрота реакции и неограниченный запас «скрытой энергии»74. Безусловно, она ими обладала.
      В своей книге Гамильтон вспоминала случившийся однажды разговор с Бондфилд на тему счастья и радости. Счастья добиться непросто, делилась своими размышлениями Маргарет, однако служение и самопожертвование приносят радость. Именно этим и была наполнена ее жизнь. Бондфилд невозможно было представить в плохом настроении, скучающую или в состоянии депрессии, писала ее биограф. Лондонская квартира Маргарет всегда была полна цветов. Своим внешним видом Бондфилд никогда не походила на изысканных английских аристократок и не стремилась к этому. Однако, по мнению Гамильтон, она всегда оставалась «женщиной до кончиков пальцев»75. Ее стиль одежды был весьма скромен и непретенциозен. Собранные в пучок волосы свидетельствовали о нежелании «пускать пыль в глаза» замысловатой и модной прической. Тем не менее, в профсоюзной среде, где безусловно доминировали мужчины, Маргарет держалась уверенно и свободно, ее мнение уважали и ценили.
      По свидетельству Гамильтон, Маргарет была практически напрочь лишена таких качеств как рассеянность, склонность волноваться по пустякам. Ей было свойственно чувство юмора, исключительная сообразительность76. Тем не менее, едва ли Бондфилд можно назвать харизматичной фигурой. Ее мемуары свидетельствуют о настойчивом желании показать себя с наилучшей стороны. Однако порой им не хватает некой глубины в анализе происходивших событий, свойственной лучшим образцам этого жанра. При характеристике лейбористской партии, Маргарет неизменно пишет, что она «становилась сильнее», «извлекала уроки». Тем не менее, более весомый анализ ситуации часто остается за рамками ее работы. Бондфилд обладала высоким, но не выдающимся интеллектом.
      По своим взглядам Маргарет была ближе скорее к правому крылу лейбористской партии. Как правило, она не участвовала в кампаниях, организуемых левыми бунтарями в 1920-е — 1930-е гг. с целью радикализации лейбористского партийного курса, на посту министра труда не форсировала смелые социальные реформы. Тем не менее, ее можно охарактеризовать как социалистку, пришедшую в политику не по карьерным соображениям, а по убеждениям. Как писала Бондфилд, социализм, который она проповедовала, это способ направить всю силу общества на поддержку бедных и слабых, которые в ней нуждаются, с тем, чтобы улучшить их уровень жизни. Одновременно, подчеркивала она, социализм — это и стремление поднять стандарты жизни обычных людей77. В отсутствие «государства благоденствия» в первые десятилетия XX в. такие убеждения были востребованы и актуальны. Мемуары героини этой публикации также свидетельствуют, что до конца жизни она в принципе оставалась идеалисткой, верящей в духовные, христианские корни социалистической идеи.
      Примечания
      1. HAMILTON М.А. Margaret Bondfield. London. 1924.
      2. BONDFIELD M. A Life’s Work. London. 1948, p. 19.
      3. Ibid., p. 26. См. также: HAMILTON M. Op. cit., p. 46.
      4. BONDFIELD M. Op. cit., p. 27.
      5. Ibid., p. 28.
      6. Ibid., p. 352-353.
      7. Ibid., p. 30.
      8. Ibid., p. 37.
      9. Ibid., p. 48.
      10. HAMILTON M. Op. cit., p. 16-17.
      11. BONDFIELD M. Op. cit., p. 48.
      12. Цит. по: HAMILTON M. Op. cit., p. 67.
      13. BONDFIELD M. Op. cit., p. 55, 76, 78.
      14. HAMILTON M. Op. cit., p. 83.
      15. BONDFIELD M. Op. cit., p. 82, 85, 87.
      16. HAMILTON M. Op. cit., p. 71.
      17. BONDFIELD M. Op. cit., p. 109.
      18. HAMILTON M. Op. cit., p. 72.
      19. BONDFIELD M. Op. cit., p. 80, 124-137.
      20. Ibid., p. 140, 142.
      21. Ibid., p. 153.
      22. Ibid., p. 161.
      23. Ibid., p. 186.
      24. Ibid., p. 188.
      25. Report of the 20-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1920, p. 4.
      26. SNOWDEN E. Through Bolshevik Russia. London. 1920.
      27. BONDFIELD M. Op. cit., p. 200.
      28. Ibid., p. 224. Фрагменты дневника Бондфилд были изданы и в отчете британской рабочей делегации за 1920 год. См.: British Labour Delegation to Russia 1920. Report. London. 1920. Appendix XII. Interview with the Centrosoius — Notes from the Diary of Margaret Bondfield; Appendix XIII. Further Notes from the Diary of Margaret Bondfield.
      29. BONDFIELD M. Op. cit., p. 245.
      30. Ibidem.
      31. Ibid., p. 249-250.
      32. Ibid., p. 251.
      33. Report of the 24-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1924, p. 12.
      34. Ibid., p. 11.
      35. BONDFIELD M. Op. cit., p. 252.
      36. Ibid., p. 254.
      37. Parliamentary Debates. House of Commons. 1924, vol. 169, col. 601—606.
      38. BONDFIELD M. Op. cit., p. 254.
      39. Ibid., p. 255-256.
      40. Times. 27.X.1924.
      41. BROCKWAY F. Towards Tomorrow. An Autobiography. London. 1977, p. 68.
      42. BONDFIELD M. Op. cit., p. 262.
      43. Ibid., p. 268-269.
      44. См., например: CITRINE W. Men and Work: An Autobiography. London. 1964, p. 210; WILLIAMS F. Magnificent Journey. The Rise of Trade Unions. London. 1954, p. 368.
      45. BONDFIELD M. Op. cit., p. 270-272.
      46. Ibid., p. 275.
      47. Ibid., p. 276.
      48. Ibid., p. 278.
      49. The Annual Register. A Review of Public Events at Home and Abroad for the Year 1929. London. 1930, p. 100; См. также представление Бондфилд Билля в парламенте: Parliamentary Debates. House of Commons, v. 232, col. 738—752.
      50. Report of the 30-th Annual Conference of the Labour Party. London. 1930, p. 56—57.
      51. Ibid., p. 225—227.
      52. BONDFIELD M. Op. cit., p. 296-297.
      53. SNOWDEN P. An Autobiography. London. 1934, vol. II, p. 933—934; New Statesman and Nation. 1931, v. II, № 24, p. 160.
      54. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      55. Daily Herald. 30.IX.1931.
      56. Ibid. 24, 25.VIII.1931.
      57. BONDFIELD M. Op. cit., p. 304.
      58. Ibid., p. 305.
      59. The British Labour Party. Its History, Growth, Policy and Leaders. Vol. I. London. 1948, p. 175. COLE G.D.H. A History of the Labour Party from 1914. New York. 1969, p. 258.
      60. BONDFIELD M. Op. cit., p. 306.
      61. Ibid., p. 305.
      62. В дополнение к этому несколько депутатов представляли отдельную фракцию НРП, которая в скором времени покинула лейбористские ряды в связи с идейными спорами.
      63. BONDFIELD М. Op. cit., р. 317.
      64. Ibid., р. 323.
      65. Ibid., р. 319-320.
      66. Ibid., р. 334.
      67. Ibid., р. 339-340.
      68. Ibid., р. 340, 343-344.
      69. Ibid., р. 350.
      70. Ibid., р. 351.
      71. Dictionary of Labour Biography. London. 2001, p. 72.
      72. BONDFIELD M. Op. cit., p. 338.
      73. Ibid., p. 329.
      74. Ibid., p. 338.
      75. HAMILTON M. Op. cit., p. 176, 179-180.
      76. Ibid., p. 93, 178.
      77. BONDFIELD M. Op. cit., p. 357.