Sign in to follow this  
Followers 0

Селиванов И. Н. Чан Нгок Дан

   (0 reviews)

Saygo

В России хорошо известны имена вьетнамских политиков-коммунистов: основателя независимой Демократической Республики Вьетнам (ДРВ) Хо Ши Мина, его преемника на высших постах в партии и в государстве Ле Зуана, многолетнего главы вьетнамского правительства и талантливого дипломата Фам Ван Донга, выдающегося военачальника Во Нгуен Зиапа. В последние годы появились работы и о политических оппонентах вьетнамских коммунистов - бывшем императоре Бао Дае и президенте Республики Вьетнам в 1955 - 1963 гг. Нго Динь Зьеме. Постепенно появляется объективная информация о лидерах вьетнамского троцкистского движения, руководстве религиозно-политических сект Као Дай и Хоа Хао.

 

Однако ряд имен видных вьетнамских политических деятелей, в том числе тех, жизнь которых на определенных этапах была связана с СССР, находится в забвении. Одной из таких исторических личностей, оставивших в свое время заметный след на дипломатическом поприще, представляя интересы ДРВ во взаимоотношениях с Францией, был Чан Нгок Дан1.

 

Архивные материалы позволяют восстановить основные вехи жизненного пути Чан Нгок Дана2, осмелившегося в конце 1949 - начале 1950 г. направить в ЦК ВКП(б) несколько посланий, в которых сдержалась резкая критика теоретических воззрений и практической деятельности Хо Ши Мина и его ближайших соратников. После этого он был вызван для объяснений в Советский Союз и вскоре бесследно исчез.

 

Чан Нгок Дан родился 1 января 1909 г. в городе Хатинь - административном центре одной из самых слаборазвитых вьетнамских провинций, граничащей с Лаосом. На свет ему было суждено появиться последним ребенком в многодетной семье чиновника и домохозяйки. По имеющимся косвенным сведениям, отец уже скончался к моменту рождения младшего сына либо умер в первые месяцы его жизни. К этому времени в семье было три сына и две дочери, и воспитание младшего легло в основном на старших детей. По некоторым источникам, глава семьи являлся высокопоставленным чиновником в местной администрации (должность соответствовала на французской государственной службе суперпрефекту); из патриотических соображений он отказался выполнить приказ колониальных властей о расстреле на подконтрольной ему территории восставшего населения и покончил с собой3.

 

Мать пережила главу семьи лишь на пять лет и не оставила детям никакого наследства. Старшие братья и сестры в поисках лучшей доли разъехались из родного дома. Двум младшим братьям - Чан Фу и Чан Нгок Дану - было в тот момент, соответственно, десять и пять лет4, и только благодаря помощи старшей сестры, содержавшей их на нищенскую зарплату младшего медицинского работника в больнице города Хюэ, они могли весьма скромно жить, не отказываясь ни от каких, даже самых незначительных подработок.

 

Чан Фу окончил четырехлетнюю начальную школу и думал продолжить образование, но вскоре сестра заболела, была уволена и уже не имела возможности материально поддерживать младших членов семьи. На помощь пришел один из старших братьев, с трудом выкраивавший средства из своего скудного заработка для оказания родственникам незначительной финансовой поддержки.

 

Вскоре Чан Фу сам стал зарабатывать, давая частные уроки, потом получил государственную стипендию и на эти средства сумел получить среднее образование. В 1922 г., в девятнадцатилетнем возрасте, он устроился на работу учителем в начальную школу в г. Вине, где преподавал четыре года. Работу учителя он совмещал с участием в деятельности подпольных революционных кружков.

 

Чан Нгок Дану, по всей видимости, тоже повезло с государственной поддержкой для продолжения учебы, поскольку ему удалось получить среднее образование в Ханое.

 

В 1927 г. Чан Нгок Дан возвратился в Винь и там вступил в коммунистический кружок - Товарищество революционной молодежи Вьетнама, а через год он стал членом организации Новый Аннам5. Старшего брата в этом городе уже не было, поскольку незадолго до его возвращения Чан Фу сменил род занятий, служил на горных рудниках в соседнем Лаосе, а затем отправился в охваченный революционными событиями Китай.

 

В начале 1927 г. Чан Фу поехал учиться в Москву, в тогдашнюю кузницу революционных кадров - Коммунистический университет трудящихся Востока им. И. В. Сталина (КУТВ)6 и находился там до 1929 года. Проявив себя в Москве с положительной стороны, он возвратился через Китай на родину для подготовки к созданию еще одного детища Коминтерна на Востоке. - единой индокитайской коммунистической партии, организационно отделенной от французской7.

 

На смену старшему брату в Москву в КУТВ приехал Чан Нгок Дан. До этого времени, прожив некоторое время в Вине, он перебрался в Шанхай, где продолжил свое марксистское образование и революционную деятельность среди вьетнамской диаспоры. По его утверждению, в Москву он поехал по собственной инициативе, разыскал здание Исполкома Коминтерна и обратился к его сотрудникам за поддержкой.

 

Чан Нгок Дан был зачислен в КУТВ в июле 1929 года. Все иностранные учащиеся университета числились там под псевдонимами и так наз. домашними именами. Чан Нгок Дан получил имена "Блоков" и "Морис". В 1930 г. он вступил в ВЛКСМ и, по некоторым данным, был переведен на учебу в еще одно заведение, находившееся в ведении Коминтерна - Международную ленинскую школу (МЛШ).

 

Судя по заполненным в тот период анкетам, Чан Нгок Дан свободно владел вьетнамским и французским языками и немного английским, который, вероятнее всего, начал изучать в Шанхае. Русский язык, как видно из собственноручно написанной автобиографии, он начал осваивать в Москве и преуспел в этом (по крайней мере, на письме) лишь на самом элементарном уровне. Впрочем, большинство других вьетнамских слушателей не могло похвастаться хорошим знанием французского или английского языков, что создавало для преподавательского состава КУТВ и МЛШ определенные трудности в их обучении8.

 

В январе 1931 г. Чан Нгок Дан прервал обучение и возвратился в Китай, где, по-видимому, был принят в ряды КПИК9. Можно предположить, что он поехал помогать родному брату, незадолго до этого избранному первым генеральным секретарем новой партии.

 

После неудачного для молодой компартии восстания в провинциях Хатинь и Нгеан под лозунгом создания "власти Советов", многие ее лидеры либо были расстреляны, либо оказались в заключении. Чан Фу также вскоре был арестован колониальными властями и в октябре 1931 г. умер в сайгонской тюрьме. С этого момента у Чан Нгок Дана появился новый жизненный стимул - мстить врагам за смерть брата, продолжить революционное дело и быть достойным его светлой памяти. Теперь и в Коминтерне о нем говорили не иначе как о "брате Ликвея"10.

 

Во второй половине 1932 г. Чан Нгок Дан возвратился из Китая во Вьетнам и включился в подпольную работу, но вскоре был арестован и приговорен к пожизненным каторжным работам11. Соответствующая информация его товарищами была переправлена в Москву вместе с исписанными от руки листками, на которых Чан Нгок Дан фиксировал результаты своей революционной деятельности.

 

За два года пребывания в тюрьме в Буон Ме Тхуоте, а затем на каторге и ссылке в Кохинхине12 Чан Нгок Дан морально не сломался, как некоторые его товарищи, а продолжил и в той обстановке свою работу среди заключенных. По воспоминаниям бывших узников, при всех невыносимых условиях содержания, у них имелась возможность не только вести между собой дискуссии, но и изучать революционные материалы, которые разными путями попадали к ним на Пуло-Кондор. Заключенные переписывали их от руки и передавали из камеры в камеру; в тайнике хранилось красное знамя и другая революционная атрибутика13. Нужно было быть авторитетной среди политзаключенных личностью, чтобы стать в тех условиях партийным вожаком. Могли сыграть свою роль и другие обстоятельства: близкое родство с геройски погибшим генсеком ЦК КПИК и разносторонняя подготовка, полученная в Москве и в Шанхае.

 

Все попытки бежать не увенчались успехом, и на свободу Чан Нгок Дан вышел лишь после провозглашения в сентябре 1945 г. Демократической Республики Вьетнам. Хо Ши Мин, ее президент и одновременно глава правительства, отправил на Пуло-Кондор несколько судов, чтобы забрать с острова остававшихся к тому времени в живых полторы тысячи бывших политических заключенных14. В их числе получил свободу и Чан Нгок Дан, являвшийся секретарем партийной ячейки КПИК на всем острове15. К тому моменту его здоровье уже было сильно подорвано нечеловеческими условиями содержания на каторге и он нуждался в постоянном наблюдении со стороны врачей.

 

Стремясь тактически переиграть своих политических оппонентов внутри страны, обвинявших его в принадлежности к не очень популярной среди местной верхушки (особенно на юге страны) коммунистической партии, Хо Ши Мин пошел на нетрадиционные для деятеля с таким мировоззрением шаги: обратился за помощью к президенту США Г. Трумэну (на его имя было отправлено до начала 1946 г. несколько писем, правда, ответа ни на одно из них не последовало), а в ноябре 1945 г. он официально объявил о прекращении деятельности компартии; вместо ее ячеек были созданы так наз. группы по изучению марксизма, объединенные в общенациональном масштабе в Ассоциацию. Стоит отметить, что Хо Ши Мин осенью 1945 г. обращался за поддержкой и в Москву, но ответа на свои две телеграммы, отправленные на имя И. В. Сталина, не получил. Поэтому Хо Ши Мину привилось самому вырабатывать стратегию и тактику, направленную на отстаивание независимости родины.

 

К ноябрю 1945 г. высшее руководство компартии Индокитая условно состояло из трех категорий: это были, во-первых, функционеры, получившие подготовку в Москве в "школе Коминтерна", во-вторых, работники, овладевшие азами марксистской подготовки в районах, контролировавшихся коммунистами на территории Китая, и, в-третьих, "теоретики", сформировавшиеся в ходе многолетнего каторжного "сидения" на Пуло-Кондоре. Естественно, что каждая из перечисленных групп по-своему отреагировала на "самороспуск" КПИК, что привело к разладу в рядах партии.

 

Новые вьетнамские руководители, судя по всему, весьма благожелательно приняли заслуженного революционера, значительную часть своей сознательной жизни проведшего в застенках колониального режима. Он остался работать на юге страны, был избран в состав Национального собрания ДРВ, стал кандидатом в члены ЦК КПИК.

 

Позиции коммунистов на юге были слабее, чем в северной и центральной частях Вьетнама. В практической работе по привлечению местного населения на сторону коммунистов Чан Нгок Дану и другим партийным лидерам пришлось столкнуться с противодействием со стороны местных антикоммунистически настроенных политиков, популяризацию идей социализма также затрудняло влияние религиозных сект Као Дай и Хоа Хао16.

 

В сложившихся обстоятельствах Хо Ши Мин предпочитал не вступать в дискуссии с оппонентами, взяв на себя личную ответственность за будущее Вьетнама. Все несогласные с ним либо должны были принять его правила, либо рисковали быть объявленными врагами и подвергнуться суровым мерам воздействия. Такие методы властвования никак не вязались с европейскими представлениями о демократии, но вполне отвечали политическому менталитету индокитайских левых17.

 

В первой половине 1946 г., накануне начала переговоров лидеров ДРВ с руководством Четвертой республики о будущем юридическом статусе Вьетнама, Чан Нгок Дан был направлен во Францию на ответственную работу: сначала в качестве члена (заместителем главы) генеральной делегации ДРВ в Париже, а затем и возглавил ее в ранге полномочного министра. Делегация выполняла роль своеобразного дипломатического представительства ДРВ, и от ее имени были выдвинуты многие важные для сторонников Хо Ши Мина внешнеполитические инициативы18.

 

Чан Нгок Дан вошел в состав делегации ДРВ, возглавляемой Фам Ван Донгом, на конференции о будущем статусе Вьетнама, которая началась 6 июля 1946 г. в Фонтенбло. О его прямолинейной, с точки зрения дипломатии, позиции красноречиво говорил тот факт, что, находясь в конце октября 1946 г. в Лондоне по приглашению одной из английских общественных организаций, Чан Нгок Дан в беседе с корреспондентом агентства Рейтер заявил: являясь депутатом Национального собрания ДРВ от Кохинхины, он будет всячески сопротивляться отделению французами этой территории от остального Вьетнама19.

 

Скорее всего, французские руководители, объявляя, накануне начала переговоров, о создании на юге Вьетнама автономной "Республики Кохинхина", пытались оказать давление на представителей ДРВ, показав им, что у них есть с кем договариваться; статус Кохинхины в составе французской колониальной империи это вполне позволял сделать20. Делегации ДРВ пришлось уступить по некоторым важным вопросам, но представителям метрополии этого показалось мало: началась подготовка к силовому захвату контролируемой ее сторонниками территории.

 

Деятельность Генеральной делегации ДРВ, вопреки ожиданиям политических противников Хо Ши Мина, не прекратилась с началом во второй половине декабря 1946 г. вооруженного вмешательства Франции в дела ДРВ, вскоре переросшего в полномасштабную колониальную войну21.

 

Возникает закономерный вопрос: почему выбор Хо Ши Мина для представительства ДРВ в метрополии в ранге министра, упал на человека, почти всю сознательную жизнь проведшего на каторге и, по-видимому, не очень склонного к коллективным тактическим действиям - качества, столь необходимого на дипломатической работе? Надо полагать, руководство ДРВ прагматично использовало такого рода политических деятелей, подчинив их личные амбиции общей задаче - достижению независимости. Чан Нгок Дан, следуя этой логике, даже при отсутствии какого-либо практического опыта, более всего подходил для работы во Франции, где ему пришлось контактировать как с властями, так и с руководителями ФКП22.

 

В марте 1947 г., когда уже три месяца на территории Вьетнама шли боевые действия, Чан Нгок Дан сделал заявление представителям печати, в котором от имени правительства Хо Ши Мина потребовал немедленно прекратить войну в Индокитае и освободить из заключения его заместителя, арестованного по ордеру, выданному французскими властями в Сайгоне. Официальные правительственные круги немедленно отреагировали заявлением, что Чан Нгок Дан не имеет никакой связи со своей родиной и, таким образом, является самозванцем, представляющим лишь самого себя, но никак не интересы народа Вьетнама23.

 

В начале июня того же года Чан Нгок Дан опубликовал коммюнике, в котором от имени своего правительства отверг мирные предложения французской стороны, заявив при этом: "Мы хотим мира, но такого мира, в котором нет ни победителя, ни побежденных"24.

 

Французские власти раздражала такая несговорчивость, и было принято решение об аресте Чан Нгок Дана. 21 января 1948 г. он в первый раз подвергся задержанию. После этого в действие вступила пропагандистская машина французской компартии, использовавшая эту акцию властей Четвертой республики в своих целях. Чан Нгок Дан был объявлен "узником антинародного режима" и по стране покатилась волна демонстраций протеста в его поддержку, в которых активное участие принимали выходцы из Вьетнама25.

 

В центральном печатном органе ФКП "L'Humanite" в начале февраля появилось сообщение, из которого следовало, что незаконный арест Чан Нгок Дана был произведен французскими властями по указанию из США. Связывалось это с именем американского политика Дж. Буллита, который 22 декабря 1947 г. на страницах журнала "Life" в категоричной форме потребовал ликвидировать Генеральную делегацию ДРВ в Париже26.

 

Сообщения о стойком вьетнамском дипломате дошли до Москвы. В газете "Правда" было помещено сообщение о том, что Политбюро ЦК ФКП "с возмущением протестует против ареста вьетнамского парламентария Тран Нгок Дана" и, "решило поддержать действия народных масс, требующих его освобождения"27.

 

Спустя месяц после ареста по настоянию судебных врачей Чан Нгок Дан на короткое время был отпущен на свободу, но затем вновь отправлен под арест и с перерывами находился в заключении до января 1949 года28.

 

Между арестами Чан Нгок Дан успевал выступать перед французскими журналистами с жесткими заявлениями. Во время пресс-конференции, состоявшейся 29 октября 1948 г., он заявил, что "ответственность за события, происшедшие в ноябре и декабре 1946 г., и за продолжение в настоящее время военных действий несут французские колониальные власти, решившие вести войну за отвоевание колоний, - войны, которая противоречит духу французской конституции". Чан Нгок Дан также утверждал, что недействительным будет являться всякое соглашение, заключенное французским правительством от имени Вьетнама с какой-либо третьей державой и игнорирующее законное правительство Хо Ши Мина. Он заявил, что ДРВ "всегда готова сотрудничать со всеми членами Французского Союза в рамках Французского Союза и со всеми демократическими нациями в рамках ООН"29.

 

Вскоре по инициативе лидеров ДРВ, считавших себя единственными законными представителями вьетнамского народа и не признававших созданное французами на территории Вьетнама лояльное метрополии правительство30, был поставлен вопрос о членстве ДРВ в ООН. Министерство иностранных дел ДРВ 15 ноября 1948 г. поручило Чан Нгок Дану официально обратиться в ООН и передать просьбу о принятии в эту организацию, а также в юридическую комиссию ООН31. Спустя неделю эта просьба и обязательство о принятии правительством ДРВ обязательств, вытекающих из членства в ООН, за подписью Чан Нгок Дана были отправлены в Нью-Йорк32.

 

Дипломатические маневры правительства ДРВ были основаны на определенном расчете. Конечно, Хо Ши Мин понимал, что в Совете Безопасности ООН Франция и ее союзники наложат вето на такую инициативу, но с точки зрения логики начавшейся "холодной войны" подобный шаг мог стать отправной точкой к признанию ДРВ со стороны Советского Союза. По крайней мере, СССР в случае попыток принять в ООН "профранцузский" режим, мог также наложить вето на такой проект.

 

Министерство по делам заморских территорий Франции 24 ноября 1948 г. выступило с официальным заявлением о том, что "правительство Франции признает только одно правительство Вьетнама - правительство генерала Ксюана33, связанное с Бао Даем". В этом же заявлении подчеркивалось, что "демократическая республика Вьетнам", которую пытается представлять в Париже Чан Нгок Дан, официально не существует, в связи с чем Чан Нгок Дан "не может выполнять никакой дипломатической миссии и его сообщения не могут считаться достоверными"34. По этой причине просьба ДРВ даже не была обсуждена на заседании Совета безопасности ООН.

 

В тот момент ничто не свидетельствовало о нарастании серьезных противоречий между Чан Нгок Даном и руководством ДРВ. Но дальше началось нечто неожиданное, необычное в среде революционеров, отстаивавших - кто с оружием в руках, а кто дипломатическими методами - независимость своей родины: в середине 1949 г. Чан Нгок Дан уехал из Парижа в Прагу35. В столицу Чехословакии он прибыл без согласования своих действий с Хо Ши Мином, руководившим в те дни сопротивлением французам из горного района Вьетбак36. В одном из документов, составленном по "горячим следам" в МИД СССР, по этому поводу содержалась следующая информация: "8 августа 1949 г. Чан Нгок Дан объявил от имени своего правительства о прекращении деятельности постоянной делегации ДРВ во Франции с 1 августа 1949 г. в связи с позицией, которую занимает французское правительство в отношении Вьетнама"37.

 

Ряд французских газет на следующий день выступил со статьями, осуждающими политику французского правительства, которая привела к такому развитию событий. Появление Чан Нгок Дана в Праге выглядело отнюдь не случайным. Организацией там представительства ДРВ занимался другой промосковски настроенный вьетнамский политик - Ле Хи, во многом по своей инициативе устанавливавший в августе 1948 г. контакты с советскими дипломатами в Москве и вскоре подвергнутый критике руководством ДРВ за "самодеятельность"38.

 

В Праге у Чан Нгок Дана возникло желание "открыть глаза" Сталину на положение во вьетнамском коммунистическом движении, особенно на неправильную линию Хо Ши Мина и его ближайших единомышленников. В середине октября 1949 г. через секретариат ЦК компартии Чехословакии Чан Нгок Дан попытался передать свое первое послание в Москву39, которое состояло из краткой пояснительной записки к подборке материалов КПИК и ДРВ, имевших, с его точки зрения, "антипартийный" характер. Чехословацкие коммунистические руководители, видимо, какое-то время раздумывали, стоит ли ввязываться в такое "щекотливое" дело, и медлили с отправкой материалов Чан Нгок Дана.

 

В начале второй декады декабря 1949 г., когда в Москве завершались приготовления к празднованию 70-летия со дня рождения Сталина, на торжества по случаю которого из Пекина на специальном поезде выехал лидер незадолго до того провозглашенной Китайской Народной Республики Мао Цзэдун, Чан Нгок Дан отправил еще одно послание в ЦК ВКП(б)40 и одновременно просил "советских товарищей" передать в ЦК КПК аналогичное по содержанию письмо41.

 

По заведенному в советском партийном руководстве правилу, бумаги Чан Нгок Дана вначале попали на стол председателю Внешнеполитической комиссии В. Г. Григорьяну, который после ознакомления с ними отправил 31 декабря 1949 г. на имя Сталина и ряда других членов Политбюро записку с кратким изложением обвинений Чан Нгок Дана по адресу своих непосредственных руководителей, а также биографическую справку на отправителя. Материалы для справки он затребовал в Архиве Коминтерна, где с начала 1920-х годов собирали сведения на всех слушателей КУТВ и МЛШ42.

 

Кроме того, Григорьян рекомендовал Сталину разрешить переслать копии представленных Чан Нгок Даном материалов представителю ЦК КПК в Москве Ван Цзясяну и поставить в известность об этом Мао Цзэдуна43. Ознакомившись с документами, В. М. Молотов (вероятно, по указанию Сталина) дал распоряжение составить резюме присланных из Праги материалов44.

 

Чан Нгок Дана, видимо, не поставили в известность, что его письма дошли до адресата, поэтому 10 января 1950 г. он решил отправить в Москву свое очередное послание, причем адресатом на этот раз являлся не ЦК ВКП(б), а главный редактор газеты "За прочный мир, за народную демократию!" П. Ф. Юдин45. Через какое-то время (скорее всего в начале последней декады января) оно также попало в ЦК ВКП(б)46.

 

Сталину и другим членам советского руководства информация по данному вопросу была доложена трижды: 31 декабря 1949 г. и 9 и 18 февраля 1950 года47.

 

Из первого письма Чан Нгок Дана48 следовало, что проводимую руководством ДРВ "оппортунистическую и националистическую линию" он понял благодаря документам Коминформа49. По мнению автора письма, роспуск КПИК в 1945 г. "мог быть произведен только в результате энергичного вмешательства товарища Хо Ши Мина". При этом Чан Нгок Дан не стал отрицать большой авторитет, которым тот пользовался во вьетнамском народе. Правда, объяснял он это обстоятельство не личными качествами и революционными заслугами президента ДРВ, а тем, что в глазах коммунистов тот оставался представителем Коминтерна на вьетнамской земле. На самом деле, писал Чан Нгок Дан, перерождение Хо Ши Мина началась не вчера: еще когда он в начале 1920-х годов присутствовал на Турском съезде компартии Франции50, уже там Хо Ши Мин сформулировал свою "порочную" доктрину51.

 

Как видно из письма, Чан Нгок Дан перед тем как отправить свое послание и приложенные к нему документы советовался с неназванными членами руководства своей партии, которые "рекомендовали" ему этого не делать. Тем не менее, исходя из "благих" побуждений, Чан Нгок Дан взял на себя ответственность информировать советское руководство о положении в революционном движении Вьетнама. В конце письма автор заверил своих адресатов в личной преданности и дал клятву "всегда быть верным знамени Ленина-Сталина"52.

 

Пояснительная записка к направленным в Москву официальным бумагам ЦК КПИК имела более конкретный характер и содержала резко сформулированные претензии Чан Нгок Дана в отношении Хо Ши Мина и его единомышленников. В ней он вновь поставил вопрос о незаконности роспуска КПИК в ноябре 1945 г. и дополнил содержание своего первого послания выражением озабоченности - не создает ли название "Индокитайская коммунистическая партия" впечатление, что Вьетнам вмешивается во внутренние дела Камбоджи и Лаоса, которые являются самостоятельными государствами? По мнению Чан Нгок Дана, у руководства КПИК имелось ясно выраженное желание установить над ними контроль через образование Федеративной республики Новых демократий Индокитая. Он предлагал переименовать КПИК во Вьетнамскую коммунистическую партию, поскольку с момента ее основания "настоящая работа велась только на территории Вьетнама"53.

 

Оценивая деятельность КПИК, Чан Нгок Дан добавил к своим прежним обвинениям новые: из-за своих националистических взглядов руководство ДРВ недопонимает историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции, отступает от марксизма-ленинизма, отрицает руководящую роль коммунистической партии, что привело к появлению в ней "оппортунистических и бухаринских ликвидаторских тенденций". Кроме того, они недооценивают собственные силы и переоценивают силы противника, развивают "ревизионистские концепции" по вопросу о классах, классовой борьбе и гегемонии пролетариата, интересы нации ставят выше классовых интересов.

 

Отдельным пунктом обвинений Чан Нгок Дана являлся вопрос о крестьянстве, поскольку он считал, что у руководителей КПИК проявляются "народнические тенденции в отношении крестьянства", которое, по их мнению, "является главной силой революции". Ко всему прочему, Хо Ши Мин недооценивал классовую борьбу в деревне, допускал "бухаринскую проповедь о врастании капитализма в социализм"; поощрял "левацкие тенденции социализации земли", проповедовал оппортунистические взгляды по вопросу о кооперативах54.

 

По мнению Чан Нгок Дана, "антиленинская" позиция Хо Ши Мина в вопросе о революции и власти допускала полное "растворение партии в едином национальном фронте", поскольку при социализме члены единого фронта якобы поднимутся до уровня сознательности членов партии. Отсюда у него вытекало отрицание необходимости партии, а также отказ от "основных организационных принципов и ленинско-сталинского учения о партии", отсутствие внутрипартийной демократии, критики и самокритики, "обожествление" партийного руководства и т.д.

 

Чан Нгок Дан попытался доказать, что он не одинок в своей критике Хо Ши Мина. Он писал, что имел в Праге ряд бесед "с некоторыми товарищами, прибывшими из Вьетнама"55, и на основе своих впечатлений сделал вывод, что вьетнамское партийное руководство "пытается политически изолировать тех, кто протестует против проводимой им политики", прибегает к различным маневрам с целью показать, что его политика правильна. Ответственные партийные работники "цепляются за свое положение", в то время как "товарищи, принимавшие участие в классовых боях" в первые годы существования Компартии Индокитая, "более или менее теоретически вооруженные", сохраняют "верность принципам партии". К этой категории он отнес около 2% членов партии "из рабочих и передовых крестьян"56. Свое послание Чан Нгок Дан закончил фразой: "Примите, дорогие товарищи, выражение моих коммунистических и сталинских чувств".

 

Поскольку советское руководство не стало знакомиться с присланными материалами в оригинале, несомненный интерес представляет текст резюме, подготовленного сотрудником аппарата Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б) И. И. Козловым, так как именно оно легло на стол Сталина и других членов Политбюро.

 

Составитель этого документа обратил внимание на то, что Чан Нгок Дан "ограничивается только общими заявлениями о националистском и оппортунистическом уклонах у руководства компартии Индокитая и не дает оценки политики и тактики компартии по конкретным вопросам" и лишь подчеркивает отдельные места в самих документах, где видел неправильность или спорность того или иного высказывания своих оппонентов57.

 

Как считал Козлов, в тех материалах, где шла речь о внутрипартийном положении, Чан Нгок Дан приводил противоречивые данные. Но, отмечалось далее в записке, "наиболее серьезное расхождение в партии вызывает вопрос о ее роспуске, о чем свидетельствовал тот факт, что ЦК Индокитайской компартии рассматривал данный вопрос на одном из своих заседаний в расширенном составе и принял специальную резолюцию, в которой подчеркивалось, что "выход партии из подполья считается преждевременным"". Часть обвинений Чан Нгок Дана, отмечал Козлов, все же имела под собой какие-то основания, поскольку "некоторые из высказываний Хо Ши Мина действительно вызывают недоумение и даже сомнение"58.

 

В итоге истории с первыми двумя посланиями Чан Нгок Дана в Москву очевидно, что вердикт партийного чиновника был для Хо Ши Мина в целом положительным и мнение Козлова не могло не сказаться на решении Сталина принять в Москве Хо Ши Мина и обсудить с ним затронутые в письме Чан Нгок Дана проблемы.

 

Следующее, самое пространное письмо (по сути, обширная аналитическая записка) Чан Нгок Дана было написано в Праге 10 января 1950 года. В добавление к уже изложенному, Чан Нгок Дан выдвинул еще несколько, с его точки зрения, весомых обвинений по адресу руководства ДРВ. Прежде всего, в очередной раз был приведен, как ему казалось, убийственный аргумент: Хо Ши Мин явно сочувственно относится к Тито и проводимой им в Югославии политике, и резолюция Коминформа по югославскому вопросу "помогает правильно определить положение во Вьетнаме"59. Кроме того, по его информации, никакого энтузиазма у руководства ДРВ не вызвал факт победы коммунистов в Китае и провозглашение ими 1 октября 1949 г. КНР, да и вообще Хо Ши Мин "больше не является коммунистом"60.

 

Очевидно, Сталин внимательно изучил представленные материалы, попытался вникнуть в аргументацию Чан Нгок Дана и, обменявшись мнениями по этому вопросу с находившимся в Москве Мао Цзэдуном, уже в начале 1950 г. (еще до получения в Москве последнего послания из Праги) принял решение не в пользу вьетнамского оппозиционера, о чем косвенно свидетельствует пассаж из его письма Мао Цзэдуну, датированного 6 января 1950 г.: "Я имел возможность просмотреть на днях материалы о Вьетнаме и тов. Хо Ши Мине. У меня получилось убеждение, что тов. Хо Ши Мин является твердым и толковым коммунистом, ведет свое дело хорошо и заслуживает всяческой поддержки"61. В этом заключении отражено признание того, что Хо Ши Мин относился к числу тех коммунистических руководителей, которые практически самостоятельно, без указаний и материальной поддержки из Москвы пришли к власти в географически отдаленных от СССР государствах.

 

В начале февраля 1950 г. Сталин пригласил Хо Ши Мина в Москву. В середине февраля состоялась личная аудиенция в присутствии ряда членов советского руководства, которая показала, что Хо Ши Мин вполне соответствовал той роли, которая ему отводилась в социалистическом лагере. Естественно, что интерес к Чан Нгок Дану, оторванному от вьетнамских политических реалий и не имевшему такого авторитета, как президент ДРВ, у Сталина пропал.

 

Промежуточную точку в данном вопросе Сталин поручил поставить секретарю ЦК М. А. Суслову, на имя которого Хо Ши Мин перед своим отъездом из Москвы написал письмо, в котором дал неблагоприятную оценку личности Чан Нгок Дана и его практической деятельности на посту дипломатического представителя ДРВ во Франции. Анализ содержания этого "документа эпохи" позволяет несколько по иному взглянуть на Хо Ши Мина, представленного во вьетнамской и советской пропаганде обычно в образе "доброго дядюшки", снисходительно относившегося к "прегрешениям" своих единомышленников.

 

Вначале письма Хо Ши Мин в краткой форме изложил некоторые биографические данные Чан Нгок Дана62, а затем перешел к характеристике его "парижской деятельности", в частности, объясняя отъезд в Чехословакию (названный "дезертирством") испугом перед преследованием со стороны французских властей. При этом роспуск Генеральной делегации он произвел без разрешения высшего руководства ДРВ. Хо Ши Мин далее отмечал, что Чан Нгок Дану неоднократно предлагали вернуться в ДРВ, но он не подчинился, ссылаясь на свою болезнь. Хо Ши Мин также обвинил Чан Нгок Дана в том, что он доставил "неприятности" Французской коммунистической партии, о чем якобы сообщил "один товарищ, вернувшийся из Парижа"63.

 

В дополнение к этим грехам, Хо Ши Мин приписал Чан Нгок Дану еще один, с его точки зрения, существенный порок: в Париже тот женился на вьетнамке, натурализованной француженке, которая, по его словам, имела сомнительную репутацию, дважды до него выходила замуж за французов, а ее двоюродный брат являлся министром в кабинете "предателя Бао Дая"64.

 

Исходя из всего изложенного, Хо Ши Мин считал, что в Москве должны были принять следующие меры: рассказать о позиции и ошибках Чан Нгок Дана представителям ФКП и просить руководство КПЧ приказать ему "возвратиться немедленно во Вьетнам через Китай и до его отъезда наблюдать за его антипартийной деятельностью"65.

 

Очевидно, что Сталин распорядился ознакомить Хо Ши Мина с обвинениями, выдвинутыми Чан Нгок Даном66, и дать ему возможность оправдаться, отправив перед отъездом из Москвы соответствующее письмо на имя Суслова. Но аргументация Хо Ши Мина не показалась Сталину и Суслову вполне убедительной. Поэтому Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б) запросила о Чан Нгок Дане дополнительные сведения от Международного отдела ЦК КПЧ.

 

С пометкой "Секретно" 22 марта 1950 г. за подписью Козлова появилась еще одна справка о Чан Нгок Дане, из содержания которой становилось понятно, что Хо Ши Мин сгустил краски, оценивая деятельность своего представителя во Франции. Ссылаясь на Б. Геминдера67, Козлов сообщал, что Чан Нгок Дан отнюдь не "дезертировал" из Парижа, а тайно был переправлен в Прагу по инициативе руководства ФКП и что его деятельности во главе дипломатического представительства ДРВ во Франции дал очень высокую оценку Ж. Дюкло - один из самых авторитетных лидеров ФКП.

 

Критические оценки Чан Нгок Даном деятельности руководства ДРВ, по мнению Геминдера, могли быть вызваны неправильным толкованием им слов Тай Луонг Нама68, сообщившего во время своего визита в Прагу, что под компартией во Вьетнаме подразумевают небольшой нелегальный аппарат высших функционеров, оставленный после роспуска КПИК. Но на самом деле Тай Луонг Нам заявлял лидерам КПЧ, что положение компартии во Вьетнаме "прочное", ее численность за последнее время выросла до 200 тысяч, под контролем партии находятся профсоюзы и другие местные массовые организации. Кроме он сообщил Чан Нгок Дану, что во Вьетнаме "осуждают" его за безосновательную критику Хо Ши Мина "без анализа действительного положения вещей". Чехословацкие партийные чиновники также сообщали, что в период пребывания в Праге Чан Нгок Дан проявил себя исключительно с положительной стороны, как "активный, политически грамотный работник"69.

 

Полученная новая информация не прояснила, а еще более запутала вопрос, и в Москве утвердились в желании лично познакомиться со "смутьяном". Согласно донесению советского Посла в Чехословакии М. А. Силина, самолет, на борту которого находился Чан Нгок Дан, вылетел 14 июня 1950 г. из Праги70 и в тот же день приземлился в советской столице. Что произошло после этого, пока не представляется возможным объективно осветить в силу отсутствия достоверных материалов.

 

На что же все-таки мог рассчитывать Чан Нгок Дан, отправляя в Москву свои послания с приложенным к ним "документальным" компроматом? Очевидно, в первую очередь он руководствовался теми политическими реалиями, которые сложились к концу 1949 г. в социалистическом лагере в связи с разоблачением "клики Тито" и ее "приспешников". Судебные процессы над некогда всесильными К. Дзодзе в Албании, Р. Л. Райком в Венгрии, Т. Костовым в Болгарии, главное обвинение в отношении которых заключалось в поддержке ими курса Югославии в социалистическом строительстве, вселяли в него надежду, что нетрудно будет скомпрометировать и Хо Ши Мина, предъявив Москве свидетельства его нелояльности по отношению к СССР и сообщив об его отказе публично осудить Тито.

 

Кроме того, являясь свидетелем происходившей в конце 1920-х годов в СССР резкой критики сталинским руководством так называемого "правого уклона" в ВКП(б), Чан Нгок Дан для убедительности приводил факты, с его точки зрения подтверждавшие то, что Хо Ши Мин и его соратники заражены "бухаринской" идеологией. Естественно было с его точки зрения рассчитывать на соответствующую реакцию Сталина по отношению к Хо Ши Мину.

 

Со своими догматическими представлениями о социализме Чан Нгок Дан мог оказаться для Москвы предпочтительнее, но Сталин и к догматикам относился в зависимости от конкретной ситуации, а Хо Ши Мин для него в тот момент оказался нужнее.

 

Во всяком случае заслуживают большого сомнения высказанная в литературе версия, будто Чан Нгок Дан мог являться в конце 1940-х годов "тайным агентом Москвы" и Хо Ши Мина71.

 

Существуют две версии дальнейшего жизненного пути Чан Нгок Дана. Согласно первой, он жил в Чехословакии и там скончался72, а по другой - его возвратили в ДРВ, где он погиб в период проведения аграрной реформы73. Таким образом, еще рано ставить точку в освещении судьбы вьетнамского дипломата и революционера, попытавшегося выступить против внутренней и внешней политики своего руководства в один из самых напряженных периодов "холодной войны".

 

Чан Фу, в отличие от своего младшего брата, в современном Вьетнаме является весьма почитаемой фигурой в "революционном Пантеоне" и признан одним из главных основателей правящей коммунистической партии и верных соратников Хо Ши Мина.

 

Примечания

 

1. Мы используем современную транскрипцию его имени. В работах того времени на русском языке оно. звучало по разному: Тран Нгок Дан, Транн-Нгок-Дан, Тран Нгок Данн, Тран Нгок Занх и др. Иногда такая транскрипция встречается и в некоторых современных переводных с французского или английского языка работах.
2. В первой половине 1990-х годов вьетнамской стороне были переданы копии ряда хранящихся в РГАСПИ документов, относящихся к деятельности Чан Нгок Дана в период учебы в 1929 - 1931 гг. в Москве, а также к его работе во главе дипломатический миссии ДРВ в Париже в 1946 - 1949 годах. Другие архивные материалы о Чан Нгок Дане пока не стали доступными для исследователей.
3. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 495, оп. 154, д. 648, л. 1, 5.
4. Согласно вьетнамской традиции, датой рождения зачастую считается не день появления на свет, а приблизительный день зачатия. От этого в Москве иногда возникала путаница с определением точной даты рождения приезжавших на учебу вьетнамцев, сообщавших устно или писавших в анкетах либо дату своего зачатия, либо дату появления на свет, как это принято в европейской традиции.
5. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 6.
6. Там же, ф. 495, оп. 201, д. 71, л. 19об.
7. Официальной датой создания КПИК считается 8 февраля 1930 года. Вначале она называлась Коммунистическая партия Вьетнама, но по настоянию Коминтерна была вскоре переименована в индокитайскую.
8. СОКОЛОВ А. А. Коминтерн и Вьетнам. М. 1988, с. 41 - 51.
9. Эта дата фигурировала в кратких биографических данных, которыми Чан Нгок Дан сопроводил одно из своих писем в Москву (РГАСПИ, ф. 17, оп. 137, д. 425, л. 60).
10. Псевдоним Чан Фу во время учебы в КУТВ.
11. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 25.
12. Буон Ме Тхуот - местность в 363 км от Сайгона, где была расположена тюрьма для политических заключенных. Кохинхина - одно из названий южной части Вьетнама, где на архипелаге Пуло-Кондор (Кондао) находились места заключения с наиболее тяжелым режимом содержания политических противников французских колониальных властей.
13. АФОНИН С. Н. Жаркие годы. М. -Киев. 2011, с. 16 - 17. - http.://www.biblio.nhat-nam.ru/Afonin-Zarkie_gody.pdf.
14. Их общее число, по официальным данным, приближалось к 5 тыс., остальные погибли от издевательств охраны, болезней и из-за тяжелых условий содержания.
15. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 53.
16. Секта Као Дай была создана в 1926 г., а секта Хоа Хао в 1939 году. В обоих случаях это происходило при участии властей метрополии, стремившихся отвлечь население Южного Вьетнама от влияния "чуждых" идей.
17. Некоторые авторы, анализировавшие положение во Вьетнаме накануне выборов в Национальное собрание ДРВ в начале 1946 г., высказывали мысль, что система, при которой правящая партия может еще до их начала обещать своим политическим оппонентам определенное количество депутатских мандатов, не имеет ничего общего ни с демократией, ни с парламентаризмом (FALL В. Le Viet-Minh. La Republique democratique du Viet Nam 1945- 1960. P. 1960, p. 46).
18. Франция де-юре не признавала ДРВ, но, как считают некоторые исследователи, признанием де-факто послужил официальный прием в Париже делегации ДРВ во главе с Хо Ши Мином и подписание соглашения, по которому ДРВ была признана "независимым государством в составе Французского Союза".
19. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 21.
20. Кохинхина до марта 1945 г. имела статус полной колонии, управляемой чиновниками метрополии, а Аннам и Тонкин являлись протекторатами с местной администрацией во главе с императором.
21. В ДРВ она называется "Первой войной Сопротивления", а в остальном мире более известна как "Первая индокитайская война".
22. Представители ФКП до мая 1947 г. входили в состав правительства. Партия получила в 1946 г. на выборах более 28 процентов голосов избирателей, и ее депутаты создали многочисленную фракцию в парламенте.
23. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 20.
24. Там же, л. 19.
25. Там же, л. 14.
26. L'Humanite, 5.II.1948.
27. Правда, 7.II.1948.
28. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 8.
29. Там же, л. 7.
30. Французское правительство в качестве альтернативы ДРВ к тому времени уже создавало на юге страны "Республику Кохинхин" и готовилось к провозглашению на всей вьетнамской территории "Государства Вьетнам" с приглашением в качестве правителя ушедшего в августе 1945 г. в "добровольную" отставку императора Бао Дая.
31. Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 79, оп. 8, д. 1, п. 3, л. 26.
32. Там же, оп. 2, д. 3, п. 1, л. 7 - 9.
33. Генерал Ксюан (Нгуен Ван Ксуан) сформировал лояльное метрополии "центральное" правительство Вьетнама в мае 1948 года. В следующем году его сменил Бао Дай.
34. АВП РФ, ф. 79, оп. 4, д. 4, п. 1, л. 25.
35. В начале 1948 г. в Чехословакии при поддержке СССР к власти пришли коммунисты, образовавшие собственное правительство и отстранившие от руководства государством буржуазные партии.
36. Местность, примыкающая к границе с Китаем.
37. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 26. Полный текст заявления Чан Нгок Дана был опубликован 9 августа 1949 г. в "Правде".
38. По данным Б. де Треглоде, официальные представители ДРВ сообщали в Москву: деятельность Ле Хи привела к усилению в ДРВ "левацких" настроений, неуместных в сложившейся там ситуации (TREGLODE В. Heroes et Revolution du Vietnam. Paris. 2001, p. 99). Как и Чан Нгок Дан, до сих пор во Вьетнаме Ле Хи остается "фигурой умолчания".
39. Копия, датированная 12 октября 1949 г., хранится в Архиве МИД Чешской Республики, где ее обнаружил Треглоде.
40. Опять же через секретариат Компартии Чехословакии, датирована Чан Нгок Даном 12 декабря.
41. РГАСПИ, ф. 575, оп. 1, д. 183, л. 1 - 3.
42. Там же, ф. 495, оп. 201, д. 10. К делу подшита расписка И. И. Козлова о его временном изъятии из Архива Коминтерна.
43. Там же, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 1. Мао Цзэдун жил в это время на одной из подмосковных дач и был очень недоволен тем, что Сталин не хочет с ним встретиться лично.
44. Там же, л. 8 - 17.
45. Сотрудник газеты приехал в Прагу, и от него при встрече Чан Нгок Дан узнал, что Юдин поручил ему попросить Хо Ши Мина написать статью для данного издания. Вместо того, чтобы оказать содействие, Чан Нгок Дан вручил ему свое послание для передачи Юдину.
46. Записка Чан Нгок Дана опубликована: Исторический архив, 2008, N 2, с. 86 - 111.
47. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 1, 48, 85.
48. Датировано Чан Нгок Даном 12 декабря 1949 года.
49. Полное название - Информационное бюро коммунистических и рабочих партий. Учреждено в 1947 г. и должно было выполнять координирующие функции, которые ранее возлагались на Коминтерн. Прекратил существование в 1956 году.
50. Турский съезд Французской социалистической партии, на котором было принято решение о выделении из ее рядов ФКП, состоялся во второй половине декабря 1920 года.
51. РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1157, л. 2.
52. Там же, л. 3.
53. Там же, л. 50.
54. Там же.
55. Там же, л. 51,
56. В письме Чан Нгок Дана на имя ЦК Китайской компартии значилось 5% (там же, л. 52. Примечание в конце русского перевода текста).
57. Там же, л. 10.
58. Там же, л. 14, 16. При этом Козлов сделал важную оговорку: "Имеется ряд неправильных и политически вредных высказываний Хо Ши Мина, если только они не извращены буржуазными телеграфными агентствами", а "из-за отсутствия надежной информации непосредственно из Вьетнама проверить подлинность заявлений Хо Ши Мина невозможно". См. Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран (Курск), 2012, вып. 8, с. 32 - 48.
59. Действительно, в номерах "Правды" (за 14, 22, 24, 31 августа, 2 и 3 сентября 1949 г.) с зарубежными откликами в осуждение политики Тито нет ни одного упоминания о негативной реакции в ДРВ на югославскую политику. Хо Ши Мин в тот период объяснял отсутствие с его стороны критики Тито "незнанием" причин, которые привели к разрыву отношений Москвы и Белграда. После поездки в Москву в феврале 1950 г. и он подключился к критической кампании против Тито и продолжал ее некоторое время после "примирения" между СССР и Югославией.
60. Исторический архив, 2008, N 2, с. 89, 95, 97, 91.
61. Русско-китайские отношения в XX веке. Т. 5, кн. 2. М. 2006, с. 260.
62. На русский язык в этом письме в ЦК ВКП(б) его имя перевели как Тран Нгок Занх.
63. РГАСПИ, ф. 82, д. 2, оп. 1157, л. 85 - 86.
64. По вьетнамским традициям, это существенное негативное обстоятельство. Сам Хо. Ши Мин хотя и был влюблен в русскую В. Я. Васильеву и, по некоторым сведениям, в китаянку во время своего пребывания в Южном Китае, во имя сохранения своего авторитета в народе никогда не предлагал им официально оформить брак и до конца жизни оставался холостяком.
65. Там же, л. 86.
66. Скорее всего, это сделал составитель резюме материалов, присланных Чан Нгок Даном, Козлов. В этом предположении убеждает также и тот факт, что в середине февраля 1950 г. Сталин лично передал Мао Цзэдуну поступавшие к нему ранее телеграммы из Китая от просоветски настроенного Гао Гана, в которых тот критиковал руководство КПК, то есть фактически "сдал" его новому союзнику (КАПИЦА М. С. На разных параллелях. М. 1996, с. 52).
67. Б. Геминдер занимал должность заведующего Международным отделом ЦК КПЧ.
68. Член Политбюро ЦК Компартии Индокитая, более известный в хот период под псевдонимом Фонг.
69. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10, л. 22.
70. Советский фактор в Восточной Европе. Т. 2. М. 2002, с. 352.
71. ВОЛЬТОН Т. КГБ во Франции. М. 2003, с. 81.
72. СОКОЛОВ А. А. Ук. соч., с. 127.
73. РГАСПИ, ф. 495, оп. 201, д. 10. Аграрная реформа в ДРВ проходила в середине 1950-х годов.


Sign in to follow this  
Followers 0


User Feedback

There are no reviews to display.


  • Categories

  • Files

  • Blog Entries

  • Similar Content

    • Поход во Вьетнам (1788-1789)
      By Чжан Гэда
      Начал ревизию отечественной и иностранной историографии по вторжению цинских войск во Вьетнам в конце 1788 г. и их изгнанию в начале 1789 г.
      Удручающая картина с советской и российской стороны:
      1) И. Огнетов - 2 статьи настолько низкого научного уровня, что их серьезно рассматривать не приходится. На сайте они есть, каждый может ознакомиться.
      2) Г. Ф. Мурашева "Вьетнамо-китайские отношения XVII - XIX вв.", М.: "Наука", 1973 г. - целая глава, посвященная такому незаурядному событию + 3 статьи, которые предшествовали этой книге, где в разной степени затрагивается тема.
      3) Е. Д. Степанов - обзорная статья, уровень примерно как у Огнетова в целом, и очень мало по вторжению.
      Современных работ не вижу. И, возможно, не увижу - кто будет делать?
      Зарубежные работы представлены массой обзорных или слабо специализированных работ на французском языке. Причем старых. Особо сильно никаких работ тоже не заметно. Иногда в качестве "лирического отступления" это включается в работы абстрактного содержания типа "Формирование нового Китая 1750-1850" и т.п.
      Работа Мурашевой отличается от всего, что есть на русском, в выгодную сторону, но тоже есть минусы - оглядка на статьи Огнетова, попытка найти некие "моральные основы" в политике (их отрицание для Китая и утверждение для Вьетнама), неумение анализировать сведения с двух сторон (отдается предпочтение вьетнамским источникам даже в отношении того, что касается Китая).
      Но все же плюс!
      Остальное - на разработку.
    • Порох во Вьетнаме.
      By hoplit
      - Sun Laichen. Chinese Military Technology and Dai Viet c. 1390–1497. 2003.
      - Sun Laichen. Military Technology Transfers from Ming China and the Emergence of Northern Mainland Southeast Asia (c. 1390-1527). 2003.
      - Sun Laichen. Chinese-style Firearms in Dai Viet (Vietnam). The Archaeological Evidence. 2008.
      - Sun Laichen. Chinese-style gunpowder weapons in Southeast Asia. Focusing on archeological evidence. 2011
      - George Dutton. Flaming Tiger, Burning Dragon: Elements of Early Modern Vietnamese Military Technology. 2003.
      -  Frédéric Mantienne. The Transfer of Western Military Technology to Vietnam in the Late Eighteenth and Early Nineteenth Centuries: The Case of the NguyễN. 2003.
      - John K. Whitmore. The two great campaigns of the Hong-duc era (1470–97) in Dai Viet. 2004.
      - Victor Lieberman. Some Comparative Thoughts on Premodern Southeast Asian Warfare. 2003.
       
       
      -  Michael W Charney. Southeast Asian Warfare, 1300-1900. 2004.
      - Warring Societies of Pre-Colonial Southeast Asia: Local Cultures of Conflict within a Regional Context. 2017
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Просмотреть файл Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
       
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
      Автор hoplit Добавлен 09.01.2020 Категория Китай
    • Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty
      By hoplit
      Yingcong Dai. A Disguised Defeat: The Myanmar Campaign of the Qing Dynasty // Modern Asian Studies. Volume 38. Issue 01. February 2004, pp 145 - 189.
    • Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Андрей Яковлевич Италинский // Вопросы истории. - 2018. - № 3. - С. 20-34.
      Публикация, основанная на архивных документах, посвящена российскому дипломату конца XVIII — первой трети XIX в. А. Я. Италинскому, его напряженному труду на благо Отечества и вкладу отстаивание интересов России в Европе и Турции. Он находился на ответственных постах в сложные предвоенные и послевоенные годы, когда продолжалось военно-политическое противостояние двух великих держав — Российской и Османской империй. Часть донесений А. Я. Италинского своему руководству, хранящаяся в Архиве внешней политики Российской империи Историко-документального Департамента МИД РФ, впервые вводится в научный оборот.
      Вторая половина XVIII в. ознаменовалась нахождением на российском государственном поприще блестящей когорты дипломатов — чрезвычайных посланников и полномочных министров. Высокообразованные, эрудированные, в совершенстве владевшие несколькими иностранными языками, они неустанно отстаивали интересы и достоинство своей державы, много и напряженно трудились на благо Отечества. При Екатерине II замечательную плеяду дипломатов, представлявших Россию при монархических Дворах Европы, пополнили С. Р. Воронцов, Н. В. Репнин, Д. М. Голицын, И. М. Симолин, Я. И. Булгаков. Но, пожалуй, более значимым и ответственным как в царствование Екатерины II, так и ее наследников — императоров Павла и Александра I — являлся пост на Востоке. В столице Турции Константинополе пересекались военно-стратегические и геополитические интересы ведущих морских держав, туда вели нити их большой политики. Константинополь представлял собой важный коммуникационный узел и ключевое связующее звено между Востоком и Западом, где дипломаты состязались в искусстве влиять на султана и его окружение с целью получения политических выгод для своих держав. От грамотных, продуманных и правильно рассчитанных действий российских представителей зависели многие факторы, но, прежде всего, — сохранение дружественных отношений с государством, в котором они служили, и предотвращение войны.
      Одним из талантливых представителей русской школы дипломатии являлся Андрей Яковлевич Италинский — фигура до сих пор малоизвестная среди историков. Между тем, этот человек достоин более подробного знакомства с ним, так как за годы службы в посольстве в Константинополе (Стамбуле) он стяжал себе уважение и признательность в равной степени и императора Александра I, и турецкого султана Селима III. Высокую оценку А. Я. Италинскому дал сын переводчика российской миссии в Константинополе П. Фонтона — Ф. П. Фонтон. «Италинский, — вспоминал он, — человек обширного образования, полиглот, геолог, химик, антикварий, историолог. С этими познаниями он соединял тонкий политический взгляд и истинную бескорыстную любовь к России и непоколебимую стойкость в своих убеждениях». А в целом, подытожил он, «уже сами факты доказывали искусство и ловкость наших посланников» в столице Османской империи1.Только человек такого редкого ума, трудолюбия и способностей как Италинский, мог оставить о себе столь лестное воспоминание, а проявленные им дипломатическое искусство и ловкость свидетельствовали о его высоком профессиональном уровне. Биографические сведения об Италинском довольно скудны, но в одном из архивных делопроизводств Историко-документального Департамента МИД РФ обнаружены важные дополнительные факты из жизни дипломата и его служебная переписка.
      Андрей Яковлевич Италинский, выходец «из малороссийского дворянства Черниговской губернии», родился в 1743 году. В юном возрасте, не будучи связан семейной традицией, он, тем не менее, осознанно избрал духовную стезю и пожелал учиться в Киевской духовной академии. После ее успешного окончания 18-летний Андрей также самостоятельно, без чьей-либо подсказки, принял неординарное решение — отказаться от духовного поприща и посвятить жизнь медицине, изучать которую он стремился глубоко и основательно, чувствуя к этой науке свое истинное призвание. Как указано в его послужном списке, «в службу вступил медицинскую с 1761 года и проходя обыкновенными в сей должности чинами, был, наконец, лекарем в Морской Санкт Петербургской гошпитали и в Пермском Нахабинском полку»2. Опыт, полученный в названных местах, безусловно, пригодился Италинскому, но ему, пытливому и талантливому лекарю, остро не хватало теоретических знаний, причем не отрывочных, из различных областей естественных наук, а системных и глубоких. Он рвался за границу, чтобы продолжить обучение, но осенью 1768 г. разразилась Русско-турецкая война, и из столичного Санкт-Петербургского морского госпиталя Италинский выехал в действующую армию. «С 1768 по 1770 год он пребывал в турецких походах в должности полкового лекаря»3.
      Именно тогда, в царствование Екатерины II, Италинский впервые стал свидетелем важных событий российской военной истории, когда одновременно с командующим 1-й армией графом Петром Александровичем Румянцевым находился на театре военных действий во время крупных сражений россиян с турками. Так, в решающем 1770 г. для операций на Дунае Турция выставила против Рос­сии почти 200-тысячную армию: великий визирь Халил-паша намеревался вернуть потерянные города и развернуть наступление на Дунайские княжества Молдавию и Валахию. Однако блестящие успехи армии П. А. Румянцева сорвали планы превосходящего в силах противника. В сражении 7 июля 1770 г. при реке Ларге малочисленные российские войска наголову разбили турецкие, россияне заняли весь турецкий лагерь с трофеями и ставки трех пашей. Остатки турецкой армии отступили к реке Кагул, где с помощью татар великий визирь увеличил свою армию до 100 тыс. человек В честь победы при Ларге Екатерина II назначила торжественное богослужение и благодарственный молебен в церкви Рождества Богородицы на Невском проспекте. В той церкви хранилась особо чтимая на Руси икона Казанской Божьей Матери, к которой припадали и которой молились о даровании победы над врагами. После завершения богослужения при большом стечении народа был произведен пушечный салют.
      21 июля того же 1770 г. на реке Кагул произошло генеральное сражение, завершившееся полным разгромом противника. Во время панического бегства с поля боя турки оставили все свои позиции и укрепления, побросали артиллерию и обозы. Напрасно великий визирь Халил-паша с саблей в руках метался среди бегущих янычар и пытался их остановить. Как потом рассказывали спасшиеся турки, «второй паша рубил отступавшим носы и уши», однако и это не помогало.
      Победителям достались богатые трофеи: весь турецкий лагерь, обозы, палатки, верблюды, множество ценной утвари, дорогие ковры и посуда. Потери турок в живой силе составили до 20 тыс. чел.; россияне потеряли убитыми 353 чел., ранеными — 550. Румянцев не скрывал перед императрицей своей гордости, когда докладывал ей об итогах битвы при Кагуле: «Ни столь жестокой, ни так в малых силах не вела еще армия Вашего Императорского Величества битвы с турками, какова в сей день происходила. Действием своей артиллерии и ружейным огнем, а наипаче дружным приемом храбрых наших солдат в штыки ударяли мы во всю мочь на меч и огонь турецкий, и одержали над оным верх»4.
      Сухопутные победы России сыграли важную роль в коренном переломе в войне, и полковой лекарь Андрей Италинский, оказывавший помощь больным и раненым в подвижных лазаретах и в полковых госпитальных палатках, был непосредственным очевидцем и участником того героического прошлого.
      После крупных успехов армии Румянцева Италинский подал прошение об увольнении от службы, чтобы выехать за границу и продолжить обучение. Получив разрешение, он отправился изучать медицину в Голландию, в Лейденский университет, по окончании которого в 1774 г. получил диплом доктора медицины. Достигнутые успехи, однако, не стали для Италинского окончательными: далее его путь лежал в Лондон, где он надеялся получить практику и одновременно продолжить освоение медицины. В Лондоне Андрей Яковлевич познакомился с главой российского посольства Иваном Матвеевичем Симолиным, и эта встреча стала для Италинского судьбоносной, вновь изменившей его жизнь.
      И. М. Симолин, много трудившейся на ниве дипломатии, увидел в солидном и целеустремленном докторе вовсе не будущее медицинское светило, а умного, перспективного дипломата, способного отстаивать державное достоинство России при монархических дворах Европы. Тогда, после завершения Русско-турецкой войны 1768—1774 гг. и подписания Кючук-Кайнарджийского мира, империя Екатерины II вступала в новый этап исторического развития, и сфера ее геополитических и стратегических интересов значительно расширилась. Внешняя политика Петербурга с каждым годом становилась более активной и целенаправленной5, и Екатерина II крайне нуждалась в талантливых, эрудированных сотрудниках, обладавших аналитическим складом ума, которых она без тени сомнения могла бы направлять своими представителями за границу. При встречах и беседах с Италинским Симолин лишний раз убеждался в том, что этот врач как нельзя лучше подходит для дипломатической службы, но Симолин понимал и другое — Италинского надо морально подготовить для столь резкой перемены сферы его деятельности и дать ему время, чтобы завершить в Лондоне выполнение намеченных им целей.
      Андрей Яковлевич прожил в Лондоне девять лет и, судя по столь приличному сроку, дела его как практикующего врача шли неплохо, но, тем не менее, под большим влиянием главы российской миссии он окончательно сделал выбор в пользу карьеры дипломата. После получения на это согласия посольский курьер повез в Петербург ходатайство и рекомендацию Симолина, и в 1783 г. в Лондон пришел ответ: именным указом императрицы Екатерины II Андрей Италинский был «пожалован в коллежские асессоры и определен к службе» при дворе короля Неаполя и Обеих Сицилий. В справке Коллегии иностранных дел (МИД) об Италинском записано: «После тринадцатилетнего увольнения от службы (медицинской. — Г. Г.) и пробытия во все оное время в иностранных государствах на собственном его иждивении для приобретения знаний в разных науках и между прочим, в таких, которые настоящему его званию приличны», Италинский получил назначение в Италию. А 20 февраля 1785 г. он был «пожалован в советники посольства»6.
      Так в судьбе Италинского трижды совершились кардинальные перемены: от духовной карьеры — к медицинской, затем — к дипломатической. Избрав последний вид деятельности, он оставался верен ему до конца своей жизни и с честью служил России свыше сорока пяти лет.
      Спустя четыре года после того, как Италинский приступил к исполнению своих обязанностей в Неаполе, в русско-турецких отношениях вновь возникли серьезные осложнения, вызванные присоединением к Российской державе Крыма и укреплением Россией своих южных границ. Приобретение стратегически важных крепостей Керчи, Еникале и Кинбурна, а затем Ахтиара (будущего Севастополя) позволило кабинету Екатерины II обустраивать на Чёрном море порты базирования и развернуть строительство флота. Однако Турция не смирилась с потерями названных пунктов и крепостей, равно как и с вхождением Крыма в состав России и лишением верховенства над крымскими татарами, и приступила к наращиванию военного потенциала, чтобы взять реванш.
      Наступил 1787 год. В январе Екатерина II предприняла поездку в Крым, чтобы посмотреть на «дорогое сердцу заведение» — молодой Черноморский флот. Выезжала она открыто и в сопровождении иностранных дипломатов, перед которыми не скрывала цели столь важной поездки, считая это своим правом как главы государства. В намерении посетить Крым императрица не видела ничего предосудительного — во всяком случае, того, что могло бы дать повод державам объявить ее «крымский вояж» неким вызовом Оттоманской Порте и выставить Россию инициатором войны. Однако именно так и произошло.
      Турция, подогреваемая западными миссиями в Константинопо­ле, расценила поездку русской государыни на юг как прямую подготовку к нападению, и приняла меры. Английский, французский и прусский дипломаты наставляли Диван (турецкое правительство): «Порта должна оказаться твердою, дабы заставить себя почитать». Для этого нужно было укрепить крепости первостепенного значения — Очаков и Измаил — и собрать на Дунае не менее 100-тысячной армии. Главную задачу по организации обороны столицы и Проливов султан Абдул-Гамид сформулировал коротко и по-военному четко: «Запереть Чёрное море, умножить гарнизоны в Бендерах и Очакове, вооружить 22 корабля». Французский посол Шуазель-Гуфье рекомендовал туркам «не оказывать слабости и лишней податливости на учреждение требований российских»7.
      В поездке по Крыму, с остановками в городах и портах Херсоне, Бахчисарае, Севастополе Екатерину II в числе прочих государственных и военных деятелей сопровождал посланник в Неаполе Павел Мартынович Скавронский. Соответственно, на время его отсутствия всеми делами миссии заведовал советник посольства Андрей Яковлевич Италинский, и именно в тот важный для России период началась его самостоятельная работа как дипломата: он выполнял обязанности посланника и курировал всю работу миссии, включая составление донесений руководству. Италинский со всей ответственностью подо­шел к выполнению посольских обязанностей, а его депеши вице-канцлеру России Ивану Андреевичу Остерману были чрезвычайно информативны, насыщены аналитическими выкладками и прогнозами относительно европейских дел. Сообщал Италинский об увеличении масштабов антитурецкого восстания албанцев, о приходе в Адриатику турецкой эскадры для блокирования побережья, о подготовке Турцией сухопутных войск для высадки в албанских провинциях и отправления их для подавления мятежа8. Донесения Италинского кабинет Екатерины II учитывал при разработках стратегических планов в отношении своего потенциального противника и намеревался воспользоваться нестабильной обстановкой в Османских владениях.
      Пока продолжался «крымский вояж» императрицы, заседания турецкого руководства следовали почти непрерывно с неизменной повесткой дня — остановить Россию на Чёрном море, вернуть Крым, а в случае отказа русских от добровольного возвращения полуострова объявить им войну. Осенью 1787 г. война стала неизбежной, а на начальном ее этапе сотрудники Екатерины II делали ставку на Вторую экспедицию Балтийского флота в Средиземное и Эгейское моря. После прихода флота в Греческий Архипелаг предполагалось поднять мятеж среди христианских подданных султана и с их помощью сокрушать Османскую империю изнутри. Со стороны Дарданелл балтийские эскадры будут отвлекать силы турок от Чёрного моря, где будет действовать Черноморский флот. Но Вторая экспедиция в Греческий Архипелаг не состоялась: шведский король Густав III (двоюродный брат Екатерины II) без объявления войны совершил нападение на Россию.
      В тот период военно-политические цели короля совпали с замыслами турецкого султана: Густав III стремился вернуть потерянные со времен Петра Великого земли в Прибалтике и захватить Петербург, а Абдул Гамид — сорвать поход Балтийского флота в недра Османских владений, для чего воспользоваться воинственными устремлениями шведского короля. Получив из Константинополя крупную финансовую поддержку, Густав III в июне 1788 г. начал кампанию. В честь этого события в загородной резиденции турецкого султана Пере состоялся прием шведского посла, который прибыл во дворец при полном параде и в сопровождении пышной свиты. Абдул Гамид встречал дорогого гостя вместе с высшими сановниками, улемами и пашами и в церемониальном зале произнес торжественную речь, в которой поблагодарил Густава III «за объявление войны Российской империи и за усердие Швеции в пользу империи Оттоманской». Затем султан вручил королевскому послу роскошную табакерку с бриллиантами стоимостью 12 тысяч пиастров9.Таким образом, Густав III вынудил Екатерину II вести войну одновременно на двух театрах — на северо-западе и на юге.
      Италинский регулярно информировал руководство о поведении шведов в Италии. В одной из шифрованных депеш он доложил, что в середине июля 1788 г. из Неаполя выехал швед по фамилии Фриденсгейм, который тайно, под видом путешественника прожил там около месяца. Как точно выяснил Италинский, швед «проник ко двору» неаполитанского короля Фердинанда с целью «прельстить его и склонить к поступкам, противным состоящим ныне дружбе» между Неаполем и Россией. Но «проникнуть» к самому королю предприимчивому шведу не удалось — фактически, всеми делами при дворе заведовал военный министр генерал Джон Актон, который лично контролировал посетителей и назначал время приема.
      Д. Актон поинтересовался целью визита, и Фриденсгейм, без лишних предисловий, принялся уговаривать его не оказывать помощи русской каперской флотилии, которая будет вести в Эгейском море боевые действия против Турции. Также Фриденсгейм призывал Актона заключить дружественный союз со Швецией, который, по его словам, имел довольно заманчивые перспективы. Если король Фердинанд согласится подписать договор, говорил Фриденсгейм, то шведы будут поставлять в Неаполь и на Сицилию железо отличных сортов, качественную артиллерию, ядра, стратегическое сырье и многое другое — то, что издавна привозили стокгольмские купцы и продавали по баснословным ценам. Но после заключения союза, уверял швед, Густав III распорядится привозить все перечисленные товары и предметы в Неаполь напрямую, минуя посредников-купцов, и за меньшие деньги10.
      Внимательно выслушав шведа, генерал Актон сказал: «Разговор столь странного содержания не может быть принят в уважение их Неаполитанскими Величествами», а что касается поставок из Швеции железа и прочего, то «Двор сей» вполне «доволен чинимою поставкою купцами». Однако самое главное то, что, король и королева не хотят огорчать Данию, с которой уже ведутся переговоры по заключению торгового договора11.
      В конце июля 1788 г. Италинский доложил вице-канцлеру И. А. Остерману о прибытии в Неаполь контр-адмирала российской службы (ранга генерал-майора) С. С. Гиббса, которого Екатерина II назначила председателем Призовой Комиссии в Сиракузах. Гиббс передал Италинскому письма и высочайшие распоряжения касательно флотилии и объяснил, что образование Комиссии вызвано необходимостью контролировать российских арматоров (каперов) и «воздерживать их от угнетения нейтральных подданных», направляя действия капитанов судов в законное и цивилизованное русло. По поручению главы посольства П. М. Скавронского Италинский передал контр-адмиралу Гиббсу желание короля Неаполя сохранять дружественные отношения с Екатериной II и не допускать со стороны российских арматоров грабежей неаполитанских купцов12. В течение всей Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Италинский координировал взаимодействие и обмен информацией между Неаполем, Сиракузами, островами Зант, Цериго, Цефалония, городами Триест, Ливорно и Петербургом, поскольку сам посланник Скавронский в те годы часто болел и не мог выполнять служебные обязанности.
      В 1802 г., уже при Александре I, последовало назначение Андрея Яковлевича на новый и ответственный пост — чрезвычайным посланником и полномочным министром России в Турции. Однако судьба распорядилась так, что до начала очередной войны с Турцией Италинский пробыл в Константинополе (Стамбуле) недолго — всего четыре года. В декабре 1791 г. в Яссах российская и турецкая стороны скрепили подписями мирный договор, по которому Российская империя получила новые земли и окончательно закрепила за собой Крым. Однако не смирившись с условиями Ясского договора, султан Селим III помышлял о реванше и занялся военными приготовлениями. Во все провинции Османской империи курьеры везли его строжайшие фирманы (указы): доставлять в столицу продовольствие, зерно, строевой лес, железо, порох, селитру и другие «жизненные припасы и материалы». Султан приказал укреплять и оснащать крепости на западном побережье Чёрного моря с главными портами базирования своего флота — Варну и Сизополь, а на восточном побережье — Анапу. В Константинопольском Адмиралтействе и на верфях Синопа на благо Османской империи усердно трудились французские корабельные мастера, пополняя турецкий флот добротными кораблями.
      При поддержке Франции Турция активно готовилась к войне и наращивала военную мощь, о чем Италинский регулярно докладывал руководству, предупреждая «о худом расположении Порты и ее недоброжелательстве» к России. Положение усугубляла нестабильная обстановка в бывших польских землях. По третьему разделу Польши к России отошли польские территории, где проживало преимущественно татарское население. Татары постоянно жаловались туркам на то, что Россия будто бы «чинит им притеснения в исполнении Магометанского закона», и по этому поводу турецкий министр иностранных дел (Рейс-Эфенди) требовал от Италинского разъяснений. Андрей Яковлевич твердо заверял Порту в абсурдности и несправедливости подобных обвинений: «Магометанам, как и другим народам в России обитающим, предоставлена совершенная и полная свобода в последовании догматам веры их»13.
      В 1804 г. в Константинополе с новой силой разгорелась борьба между Россией и бонапартистской Францией за влияние на Турцию. Профранцузская партия, пытаясь расширить подконтрольные области в Османских владениях с целью создания там будущего плацдарма против России, усиленно добивалась от султана разрешения на учреждение должности французского комиссара в Варне, но благодаря стараниям Италинского Селим III отказал Первому консулу в его настойчивой просьбе, и назначения не состоялось. Император Александр I одобрил действия своего представителя в Турции, а канцлер Воронцов в письме Андрею Яковлевичу прямо обвинил французов в нечистоплотности: Франция, «республика сия, всех агентов своих в Турецких областях содержит в едином намерении, чтоб развращать нравы жителей, удалять их от повиновения законной власти и обращать в свои интересы», направленные во вред России.
      Воронцов высказал дипломату похвалу за предпринятые им «предосторожности, дабы поставить преграды покушениям Франции на Турецкие области, да и Порта час от часу более удостоверяется о хищных против ея намерениях Франции». В Петербурге надеялись, что Турция ясно осознает важность «тесной связи Двора нашего с нею к ограждению ея безопасности», поскольку завоевательные планы Бонапарта не иссякли, а в конце письма Воронцов выразил полное согласие с намерением Италинского вручить подарки Рейс-Эфенди «и другим знаменитейшим турецким чиновникам», и просил «не оставить стараний своих употребить к снисканию дружбы нового капитана паши». Воронцов добавил: «Прошу уведомлять о качествах чиновника сего, о доверии, каким он пользуется у султана, о влиянии его в дела, о связях его с чиновниками Порты и о сношениях его с находящимися в Царе Граде министрами чужестранных держав, особливо с французским послом»14.
      В январе 1804 г., докладывая о ситуации в Египте, Италинский подчеркивал: «Французы беспрерывно упражнены старанием о расположении беев в пользу Франции, прельщают албанцов всеми возможными средствами, дабы сделать из них орудие, полезное видам Франции на Египет», устраивают политические провокации в крупном турецком городе и порте Синопе. В частности, находившийся в Синопе представитель Французской Республики (комиссар) Фуркад распространил заведомо ложный слух о том, что русские якобы хотят захватить Синоп, который «в скорости будет принадлежать России», а потому он, Фуркад, «будет иметь удовольствие быть комиссаром в России»15. Российский консул в Синопе сообщал: «Здешний начальник Киозу Бусок Оглу, узнав сие и видя, что собралось здесь зимовать 6 судов под российским флагом и полагая, что они собрались нарочито для взятия Синопа», приказал всем местным священникам во время службы в церквах призывать прихожан не вступать с россиянами ни в какие отношения, вплоть до частных разговоров. Турецкие власти подвигли местных жителей прийти к дому российского консула и выкрикивать протесты, капитанам российских торговых судов запретили стрелять из пушек, а греческим пригрозили, что повесят их за малейшее ослушание османским властям16.
      Предвоенные годы стали для Италинского временем тяжелых испытаний. На нем как на главе посольства лежала огромная ответственность за предотвращение войны, за проведение многочисленных встреч и переговоров с турецким министерством. В апреле 1804 г. он докладывал главе МИД князю Адаму Чарторыйскому: «Клеветы, беспрестанно чинимые Порте на Россию от французского здесь посла, и ныне от самого Первого Консула слагаемые и доставляемые, могут иногда возбуждать в ней некоторое ощущение беспокойства и поколебать доверенность» к нам. Чтобы нарушить дружественные отношения между Россией и Турцией, Бонапарт пустил в ход все возможные способы — подкуп, «хитрость и обман, внушения и ласки», и сотрудникам российской миссии в Константинополе выпала сложная задача противодействовать таким методам17. В течение нескольких месяцев им удавалось сохранять доверие турецкого руководства, а Рейс-Эфенди даже передал Италинскому копию письма Бонапарта к султану на турецком языке. После перевода текста выяснилось, что «Первый Консул изъясняется к Султану словами высокомерного наставника и учителя, яко повелитель, имеющий право учреждать в пользу свою действия Его Султанского Величества, и имеющий власть и силу наказать за ослушание». Из письма было видно намерение французов расторгнуть существовавшие дружественные русско-турецкий и русско-английский союзы и «довести Порту до нещастия коварными внушениями против России». По словам Италинского, «пуская в ход ласкательство, Первый Консул продолжает клеветать на Россию, приводит деятельных, усердных нам членов Министерства здешнего в подозрение у Султана», в результате чего «Порта находится в замешательстве» и растерянности, и Селим III теперь не знает, какой ответ отсылать в Париж18.
      Противодействовать «коварным внушениям французов» в Стамбуле становилось все труднее, но Италинский не терял надежды и прибегал к давнему способу воздействия на турок — одаривал их подарками и подношениями. Письмом от 1 (13) декабря 1804 г. он благодарил А. А. Чарторыйского за «всемилостивейшее Его Императорского Величества назначение подарков Юсуфу Аге и Рейс Эфендию», и за присланный вексель на сумму 15 тыс. турецких пиастров19. На протяжении 1804 и первой половины 1805 г. усилиями дипломата удавалось сохранять дружественные отношения с Высокой Портой, а султан без лишних проволочек выдавал фирманы на беспрепятственный пропуск российских войск, военных и купеческих судов через Босфор и Дарданеллы, поскольку оставалось присутствие российского флота и войск в Ионическом море, с базированием на острове Корфу.
      Судя по всему, Андрей Яковлевич действительно надеялся на мирное развитие событий, поскольку в феврале 1805 г. он начал активно ходатайствовать об учреждении при посольстве в Константинополе (Стамбуле) студенческого училища на 10 мест. При поддержке и одобрении князя Чарторыйского Италинский приступил к делу, подготовил годовую смету расходов в размере 30 тыс. пиастров и занялся поисками преподавателей. Отчитываясь перед главой МИД, Италинский писал: «Из христиан и турков можно приискать людей, которые в состоянии учить арапскому, персидскому, турецкому и греческому языкам. Но учителей, имеющих просвещение для приведения учеников в некоторые познания словесных наук и для подаяния им начальных политических сведений, не обретается ни в Пере, ни в Константинополе», а это, как полагал Италинский, очень важная составляющая воспитательного процесса. Поэтому он решил пока ограничиться четырьмя студентами, которых собирался вызвать из Киевской духовной семинарии и из Астраханской (или Казанской, причем из этих семинарий обязательно татарской национальности), «возрастом не менее 20 лет, и таких, которые уже находились в философическом классе. «Жалования для них довольно по 1000 пиастров в год — столько получают венские и английские студенты, и сверх того по 50 пиастров в год на покупку книг и пишущих материалов». Кроме основного курса и осваивания иностранных языков студенты должны были изучать грамматику и лексику и заниматься со священниками, а столь высокое жалование обучающимся обусловливалось дороговизной жилья в Константинополе, которое ученики будут снимать20.
      И все же, пагубное влияние французов в турецкой столице возобладало. Посол в Константинополе Себастиани исправно выполнял поручения своего патрона Наполеона, возложившего на себя титул императора. Себастиани внушал Порте мысль о том, что только под покровительством такого непревзойденного гения военного искусства как Наполеон, турки могут находиться в безопасности, а никакая Россия их уже не защитит. Франция посылала своих эмиссаров в турецкие провинции и не жалела золота, чтобы настроить легко поддающееся внушению население против русских. А когда Себастиани пообещал туркам помочь вернуть Крым, то этот прием сильно склонил чашу турецких весов в пользу Франции. После катастрофы под Аустерлицем и сокрушительного поражения русско-австрийских войск, для Селима III стал окончательно ясен военный феномен Наполеона, и султан принял решение в пользу Франции. Для самого же императора главной целью являлось подвигнуть турок на войну с Россией, чтобы ослабить ее и отвлечь армию от европейских театров военных действий.
      Из донесений Италинского следовало, что в турецкой столице кроме профранцузской партии во вред интересам России действовали некие «доктор Тиболд и банкир Папаригопуло», которые имели прямой доступ к руководству Турции и внушали министрам султана недоброжелательные мысли. Дипломат сообщал, что «старается о изобретении наилучших мер для приведения сих интриганов в невозможность действовать по недоброхотству своему к России», разъяснял турецкому министерству «дружественно усердные Его Императорского Величества расположения к Султану», но отношения с Турцией резко ухудшились21.В 1806 г. положение дел коренным образом изменилось, и кабинет Александра I уже не сомневался в подготовке турками войны с Россией. В мае Италинский отправил в Петербург важные новости: по настоянию французского посла Селим III аннулировал русско-турецкий договор от 1798 г., оперативно закрыл Проливы и запретил пропуск русских военных судов в Средиземное море и обратно — в Чёрное. Это сразу затруднило снабжение эскадры вице-адмирала Д. Н. Сенявина, базировавшейся на Корфу, из Севастополя и Херсона и отрезало ее от черноморских портов. Дипломат доложил и о сосредоточении на рейде Константинополя в полной готовности десяти военных судов, а всего боеспособных кораблей и фрегатов в турецком флоте вместе с бомбардирскими и мелкими судами насчитывалось 60 единиц, что во много крат превосходило морские силы России на Чёрном море22.
      15 октября 1806 г. Турция объявила российского посланника и полномочного министра Италинского персоной non grata, а 18 (30) декабря последовало объявление войны России. Из посольского особняка российский дипломат с семьей и сотрудниками посольства успел перебраться на английский фрегат «Асйуе», который доставил всех на Мальту. Там Италинский активно сотрудничал с англичанами как с представителями дружественной державы. В то время король Англии Георг III оказал императору Александру I важную услугу — поддержал его, когда правитель Туниса, солидаризируясь с турецким султаном, объявил России войну. В это время тунисский бей приказал арестовать четыре российских купеческих судна, а экипажи сослал на каторжные работы. Италинский, будучи на Мальте, первым узнал эту новость. Успокаивая его, англичане напомнили, что для того и существует флот, чтобы оперативно решить этот вопрос: «Зная Тунис, можно достоверно сказать, что отделение двух кораблей и нескольких фрегатов для блокады Туниса достаточно будет, чтоб заставить Бея отпустить суда и освободить экипаж»23. В апреле 1807 г. тунисский бей освободил российский экипаж и вернул суда, правда, разграбленные до последней такелажной веревки.
      В 1808 г. началась война России с Англией, поэтому Италинский вынужденно покинув Мальту, выехал в действующую Молдавскую армию, где пригодился его прошлый врачебный опыт и где он начал оказывать помощь больным и раненым. На театре военных действий
      Италинский находился до окончания войны с Турцией, а 6 мая 1812 г. в Бухаресте он скрепил своей подписью мирный договор с Турцией. Тогда император Александр I, желая предоставить политические выгоды многострадальной Сербии и сербскому народу, пожертвовал завоеванными крепостями Анапой и Поти и вернул их Турции, но Италинский добился для России приобретения плодородных земель в Бессарабии, бывших турецких крепостей Измаила, Хотина и Бендер, а также левого берега Дуная от Ренни до Килии. Это дало возможность развернуть на Дунае флотилию как вспомогательную Черноморскому флоту. В целом, дипломат Италинский внес весомый вклад в подписание мира в Бухаресте.
      Из Бухареста Андрей Яковлевич по указу Александра I выехал прямо в Стамбул — вновь в ранге чрезвычайного посланника и полномочного министра. В его деятельности начался напряженный период, связанный с тем, что турки периодически нарушали статьи договоров с Россией, особенно касавшиеся пропуска торговых судов через Проливы. Российскому посольству часто приходилось регулировать такого рода дела, вплоть до подачи нот протестов Высокой Порте. Наиболее характерной стала нота от 24 ноября (6 декабря) 1812 г., поданная Италинским по поводу задержания турецкими властями в Дарданеллах четырех русских судов с зерном. Турция требовала от русского купечества продавать зерно по рыночным ценам в самом Константинополе, а не везти его в порты Средиземного моря. В ноте Италинский прямо указал на то, что турецкие власти в Дарданеллах нарушают статьи ранее заключенных двусторонних торговых договоров, нанося тем самым ущерб экономике России. А русские купцы и судовладельцы имеют юридическое право провозить свои товары и зерно в любой средиземноморский порт, заплатив Порте пошлины в установленном размере24.
      В реляции императору от 1 (13) февраля 1813 г. Андрей Яковлевич упомянул о трудностях, с которым ему пришлось столкнуться в турецкой столице и которые требовали от него «все более тонкого поведения и определенной податливости», но при неизменном соблюдении достоинства державы. «Мне удалось использовать кое-какие тайные связи, установленные мною как для получения различных сведений, так и для того, чтобы быть в состоянии сорвать интриги наших неприятелей против только что заключенного мира», — подытожил он25.
      В апреле 1813 г. Италинский вплотную занялся сербскими делами. По Бухарестскому трактату, турки пошли на ряд уступок Сербии, и в переговорах с Рейс-Эфенди Италинский добивался выполнения следующих пунктов:
      1. Пребывание в крепости в Белграде турецкого гарнизона численностью не более 50 человек.
      2. Приграничные укрепления должны остаться в ведении сербов.
      3. Оставить сербам территории, приобретенные в ходе военных действий.
      4. Предоставить сербам право избирать собственного князя по примеру Молдавии и Валахии.
      5. Предоставить сербам право держать вооруженные отряды для защиты своей территории.
      Однако длительные и напряженные переговоры по Сербии не давали желаемого результата: турки проявляли упрямство и не соглашались идти на компромиссы, а 16 (28) мая 1813 г. Рейс-Эфенди официально уведомил главу российского посольства о том, что «Порта намерена силою оружия покорить Сербию». Это заявление было подкреплено выдвижением армии к Адрианополю, сосредоточением значительных сил в Софии и усилением турецких гарнизонов в крепостях, расположенных на территории Сербии26. Но путем сложных переговоров российскому дипломату удавалось удерживать султана от развязывания большой войны против сербского народа, от «пускания в ход силы оружия».
      16 (28) апреля 1813 г. министр иностранных дел России граф Н. П. Румянцев направил в Стамбул Италинскому письмо такого содержания: «Я полагаю, что Оттоманское министерство уже получило от своих собственных представителей уведомление о передаче им крепостей Поти и Ахалкалак». Возвращение таких важных крепостей, подчеркивал Румянцев, «это, скорее, подарок, великодушие нашего государя. Но нашим врагам, вовлекающим Порту в свои интриги, возможно, удастся заставить ее потребовать у вас возвращения крепости Сухум-Кале, которая является резиденцией абхазского шаха. Передача этой крепости имела бы следствием подчинения Порте этого князя и его владений. Вам надлежит решительно отвергнуть подобное предложение. Допустить такую передачу и счесть, что она вытекает из наших обязательств и подразумевается в договоре, значило бы признать за Портой право вновь потребовать от нас Грузию, Мингрелию, Имеретию и Гурию. Владетель Абхазии, как и владетели перечисленных княжеств, добровольно перешел под скипетр его величества. Он, также как и эти князья, исповедует общую с нами религию, он отправил в Петербург для обучения своего сына, наследника его княжества»27.
      Таким образом, в дополнение к сербским делам геополитические интересы России и Турции непосредственно столкнулись на восточном побережье Чёрного моря, у берегов Кавказа, где в борьбе с русскими турки рассчитывали на горские народы и на их лидеров. Италинский неоднократно предупреждал руководство об оказываемой Турцией военной помощи кавказским вождям, «о производимых Портою Оттоманскою военных всякого рода приготовлениях против России, и в особенности против Мингрелии, по поводу притязаний на наши побережные владения со стороны Чёрного моря»28. Большой отдачи турки ожидали от паши крепости Анапа, который начал «неприязненные предприятия против российской границы, занимаемой Войском Черноморским по реке Кубани».
      Италинский вступил в переписку с командованием Черноморского флота и, сообщая эти сведения, просил отправить военные суда флота «с морским десантом для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» с целью не допустить турок со стороны моря совершить нападение на российские форпосты и погранзаставы. Главнокомандующему войсками на Кавказской линии и в Грузии генерал-лейтенанту Н. Ф. Ртищеву Италинский настоятельно рекомендовал усилить гарнизон крепости Святого Николая артиллерией и личным составом и на случай нападения турок и горцев доставить в крепость шесть орудий большого калибра, поскольку имевшихся там «нескольких азиатских фальконетов» не хватало для целей обороны.
      На основании донесений Италинского генерал от инфантерии военный губернатор города Херсона граф А. Ф. Ланжерон, генерал-лейтенант Н. Ф. Ртищев и Севастопольский флотский начальник вице-адмирал Р. Р. Галл приняли зависевшие от каждого из них меры. Войсковому атаману Черноморского войска генерал-майору Бурсаку ушло предписание «о недремленном и бдительнейшем наблюдении за черкесами», а вице-адмирал Р. Р. Галл без промедления вооружил в Севастополе «для крейсирования у берегов Абхазии, Мингрелии и Гурии» военные фрегаты и бриги. На двух фрегатах в форт Св. Николая от­правили шесть крепостных орудий: четыре 24-фунтовые пушки и две 18-фунтовые «при офицере тамошнего гарнизона, с положенным числом нижних чинов и двойным количеством зарядов против Штатного положения»29.
      Секретным письмом от 17 (29) апреля 1816 г. Италинский уведомил Ланжерона об отправлении турками лезгинским вождям большой партии (несколько десятков тысяч) ружей для нападения на пограничные с Россией территории, которое планировалось совершить со стороны Анапы. Из данных агентурной разведки и из показаний пленных кизлярских татар, взятых на Кавказской линии, российское командование узнало, что в Анапу приходило турецкое судно, на котором привезли порох, свинец, свыше 50 орудий и до 60 янычар. В Анапе, говорили пленные, «укрепляют входы батареями» на случай подхода российских войск, и идут военные приготовления. Анапский паша Назыр «возбудил ногайские и другие закубанские народы к завоеванию Таманского полуострова, сим народам секретно отправляет пушки, ружья и вооружает их, отправил с бумагами в Царь Град военное судно. Скоро будет произведено нападение водою и сухим путем»30.
      Италинский неоднократно заявлял турецкому министерству про­тесты по поводу действий паши крепости Анапа. Более того, дипломат напомнил Порте о великодушном поступке императора Александра I, приказавшего (по личной просьбе султана) в январе 1816 г. вернуть туркам в Анапу 61 орудие, вывезенное в годы войны из крепости. Уважив просьбу султана, Александр I надеялся на добрые отношения с ним, хотя понимал, что таким подарком он способствовал усилению крепости. Например, военный губернатор Херсона граф Ланжерон прямо высказался по этому вопросу: «Турецкий паша, находящийся в Анапе, делает большой вред для нас. Он из числа тех чиновников, которые перевели за Кубань 27 тысяч ногайцев, передерживает наших дезертиров и поощряет черкес к нападению на нашу границу. Да и сама Порта на основании трактата не выполняет требований посланника нашего в Константинополе. Возвращением орудий мы Анапскую крепость вооружили собственно против себя». Орудия доставили в Анапу из крымских крепостей, «но от Порты Оттоманской и Анапского паши кроме неблагонамеренных и дерзких предприятий ничего соответствовавшего Монаршему ожиданию не видно», — считал Ланжерон. В заключение он пришел к выводу: «На случай, если Анапский паша будет оправдываться своим бессилием против черкесе, кои против его воли продолжают делать набеги, то таковое оправдание его служит предлогом, а он сам как хитрый человек подстрекает их к сему. Для восстановления по границе должного порядка и обеспечение жителей необходимо... сменить помянутого пашу»31.
      Совместными усилиями черноморских начальников и дипломатии в лице главы российского посольства в Стамбуле тайного советника Италинского удалось предотвратить враждебные России акции и нападение на форт Св. Николая. В том же 1816 г. дипломат получил новое назначение в Рим, где он возглавлял посольство до конца своей жизни. Умер Андрей Яковлевич в 1827 г. в возрасте 84 лет. Хорошо знакомые с Италинским люди считали его не только выдающимся дипломатом, но и блестящим знатоком Италии, ее достопримечательностей, архитектуры, живописи, истории и археологии. Он оказывал помощь и покровительство своим соотечественникам, приезжавшим в Италию учиться живописи, архитектуре и ваянию, и сам являлся почетным членом Российской Академии наук и Российской Академии художеств. Его труд отмечен несколькими орденами, в том числе орденом Св. Владимира и орденом Св. Александра Невского, с алмазными знаками.
      Примечания
      1. ФОНТОН Ф.П. Воспоминания. Т. 1. Лейпциг. 1862, с. 17, 19—20.
      2. Архив внешней политики Российской империи (АВП РИ). Историко-документальный департамент МИД РФ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. боб.
      3. Там же, л. 6об.—7.
      4. ПЕТРОВ А.Н. Первая русско-турецкая война в царствование Екатерины II. ЕГО ЖЕ. Влияние турецких войн с половины прошлого столетия на развитие русского военного искусства. Т. 1. СПб. 1893.
      5. Подробнее об этом см.: Россия в системе международных отношений во второй половине XVIII в. В кн.: От царства к империи. М.-СПб. 2015, с. 209—259.
      6. АВП РИ, ф. 70, оп. 70/5, д. 206, л. 6 об.-7.
      7. Там же, ф. 89, оп. 89/8, д. 686, л. 72—73.
      8. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 188, л. 33, 37—37об.
      9. Там же, д. 201, л. 77об.; ф. 89, оп.89/8, д. 2036, л. 95об.
      10. Там же, ф. 70, оп. 70/2, д. 201, л. 1 — 1 об.
      11. Там же, л. 2—3.
      12. Там же, л. 11об.—12.
      13. Там же, ф. 180, оп. 517/1, д. 40, л. 1 —1об. От 17 февраля 1803 г.
      14. Там же, л. 6—9об., 22—24об.
      15. Там же, д. 35, л. 13— 1 Зоб., 54—60. Документы от 12 декабря 1803 г. и от 4 (16) января 1804 г.
      16. Там же, л. 54—60.
      17. Там же, д. 36, л. 96. От 17 (29) апреля 1804 г.
      18. Там же, л. 119-120. От 2 (14) мая 1804 г.
      19. Там же, д. 38, л. 167.
      20. Там же, д. 41, л. 96—99.
      21. Там же, л. 22.
      22. Там же, д. 3214, л. 73об.; д. 46, л. 6—7.
      23. Там же, л. 83—84, 101.
      24. Внешняя политика России XIX и начала XX века. Т. 7. М. 1970, с. 51—52.
      25. Там же, с. 52.
      26. Там же.
      27. Там же, с. 181-183,219.
      28. АВПРИ,ф. 180, оп. 517/1, д. 2907, л. 8.
      29. Там же, л. 9—11.
      30. Там же, л. 12—14.
      31. Там же, л. 15—17.