Мишин Д. Е. Викинги в мусульманской Испании

   (0 отзывов)

Saygo

Набеги викингов оставили неизгладимый след в истории раннесредневековой Европы. Убийства, грабежи и бесчинства, которыми они неизменно сопровождались, вселяли ужас в сердца европейцев. Ничто не останавливало норманнов, никто не мог чувствовать себя в полной безопасности. В 843 г. викинги, войдя на кораблях в устье Луары, захватили Нант и ворвались в городской собор. Там шло пасхальное богослужение, но для язычников-викингов это не имело никакого значения. Прямо в соборе они устроили резню. Погибли местный епископ, многие священники и прихожане; кровь пролилась и в алтаре1.

Разрушительных набегов викингов не избежали и страны Востока. Из истории России знаем мы о походах варягов на мусульманские владения в Прикаспии2. Одновременно норманны обрушилась и на другую окраину исламского мира - мусульманскую Испанию. Впервые корабли викингов появились у андалусских берегов вскоре после разорения Нанта - в 844 г.; это событие открыло длительную историю набегов норманнов на западную часть исламского мира.

Разорив Нант, норманны продолжили продвижение на юг. Они достигли Бордо и Тулузы, а затем попытались закрепиться в районе Хихона на севере Испании, в землях, находившихся под властью королей Астурии. Здесь, как и во Франции, викинги были беспощадны к местному населению, и испанские источники с самых первых упоминаний характеризуют их как "жесточайших людей" (gens crudelissima)3. Между тем король Астурии Рамиро II (842-850), незадолго до этого вступивший на престол, выдвинул против викингов своё войско и в решающем сражении разбил их. Потеряв часть добычи и около 70 кораблей, которые воинам короля, согласно источникам, удалось сжечь4, викинги покинули Астурию. Обогнув северо-западную оконечность Пиренейского полуострова, они устремились на юг в поисках страны, которую можно было бы грабить с большей безнаказанностью. Такой страной была, по их расчётам, Андалусия.

19 августа 844 г. корабли норманнов появились перед Лиссабоном. Несмотря на понесённые в Астурии потери, флот викингов был велик и насчитывал в общей сложности 108 кораблей и судов разной величины5. Мусульманская Испания в то время военного флота практически не имела, и такое множество кораблей произвело на андалусцев неизгладимое впечатление. "Как будто сонм чёрных птиц заполонил море", - писал впоследствии один средневековый мусульманский автор, точно передавая настроения, владевшие жителями Лиссабона в ту минуту6.

Оправившись от первого шока, андалусцы оказали норманнам упорное сопротивление. Наместник Лиссабона Вахбуллах Ибн Хазм немедленно послал правителю мусульманской Испании - эмиру Абд ар-Рахману II (822-852) - гонца с известием о вторжении норманнов, а сам организовал оборону города. Только после трёх сражений викингам удалось овладеть Лиссабоном. Неделю или две они оставались в городе, грабя, убивая и бесчинствуя. Вслед за этим флот норманнов двинулся дальше на юг и через некоторое время достиг устья Гвадалквивира.

Здесь флот викингов, по всей вероятности, разделился. Большая его часть - около 80 кораблей - вошла в устье Гвадалквивира и направилась вверх по реке к Севилье; остальные двинулись к Кадису и Сидонии7.

Продвигаясь к Севилье, викинги встретили на своём пути остров Каптель (ныне - Малый остров, Isla Menor). Этот остров, на котором в мусульманской Испании разводили породистых лошадей, стал прекрасной базой для дальнейших операций норманнов. Утвердившись на Каптеле 25 сентября 844 г., норманны через три дня предприняли первую вылазку в сторону Севильи. Дойдя до Кории дель Рио, они разбили ополчение местных жителей - йеменских арабов-йахсубитов, а затем разорили поселение, перебив всех его обитателей.

Проведя в Кории дель Рио ночь и следующий день, викинги 1 октября выступили в поход на Севилью. Вопреки сообщениям некоторых авторов8, продвижение норманнов не было неожиданностью: многочисленные беженцы разносили вести об их приближении. Но даже зная о наступлении врагов, севильцы были практически лишены возможности защищаться. Город не был обнесён крепостными стенами (эмиры боялись восстания местных жителей), а наместник не принял реальных мер для организации обороны9. В попытке сдержать норманнов на подступах к городу севильцы сами наспех собрали ополчение и вышли на бой, но это нестройное, лишённое единого командования и даже знамени воинство быстро потерпело поражение. Оставшиеся в живых ополченцы частью отошли к Кармоне, частью вместе с населением укрылись в горах, оставив город без защиты.

Не встречая на своём пути никакого сопротивления, норманны вошли в Севилью. На первых порах викинги, видимо, чувствовали себя в городе не совсем уверенно: проведя там ночь, они на следующий день вернулись на корабли. Затем, однако, норманны - видимо, убедившись, что никакого сопротивления им оказано не будет, - вновь вошли в Севилью. Целую неделю они властвовали над городом, убивая, грабя и обращая в рабство местных жителей, не успевших спастись бегством. Творимые ими бесчинства были столь ужасны, что известия о них разлетелись далеко за пределы мусульманской Испании. Даже христианские хронисты севера Испании, обычно мало интересовавшиеся событиями в Андалусии, не преминули отметить, что норманны "ворвались в Севилью и, захватывая в ней добычу, истребили огнём и мечом многих халдеев", т. е. мусульман10.

9 октября викинги погрузили добычу на корабли, согнали туда же пленных и двинулись обратно на остров Каптель. Одновременно они объявили, что готовы выпустить пленников за выкуп.

Кордовский хронист Иса Ибн Ахмад ар-Рази (ум. в 989 г., по одним сведениям, или после 1016 г. - по другим) был, очевидно, прав, охарактеризовав это заявление как уловку11. Норманны прибегли к ней для того, чтобы заманить бежавших из Севильи людей обратно в город, а затем расправиться с ними. Горожан спас их собственный страх: они были столь напуганы, что не отважились вернуться. Когда через несколько дней викинги вернулись в Севилью, чтобы захлопнуть ловушку, они обнаружили в городе лишь небольшую горстку людей, запершихся в одной из мечетей. Мечеть была немедленно взята приступом, а собравшиеся в ней - перебиты. В память об этом севильцы впоследствии нарекли мечеть "Мечетью мучеников" (Масджид ашшухада).

Донесения о действиях викингов стекалась в столицу Андалусии Кордову, ко двору эмира Абд ар-Рахмана II. Эмир был полон решимости прийти на помощь своим подданным, но выступить немедленно не мог: войск в столице стояло немного. Во все концы страны летели приказы собирать войска и отправлять их в Кордову. В критической ситуации эмир обратился за помощью даже к людям, отношения с которыми у него были далеко не дружественными. Так, Абд ар-Рахману II удалось с помощью лести и уступок склонить на свою сторону крупного мятежного феодала Мусу Ибн Мусу ал-Каси12; известно также, что вместе с андалусцами против норманнов воевал Галиндо Иньигес, сын короля Наварры13.

По мере того как к Кордове стягивались войска, эмир формировал отряды и направлял их к Севилье. Командование войсками было доверено лучшим полководцам; общее руководство осуществлял фаворит эмира - влиятельный евнух Абу-л-Фатх Наср. Для Насра поход против норманнов имел особое значение: он был уроженцем расположенной совсем рядом с Севильей Кармоны, и теперь ему предстояло защищать от врага родной город.

Вскоре войска эмира появились в окрестностях Севильи. Первый бой с викингами неожиданно принёс им успех: норманны, потеряв около 70 человек, отступили на корабли. Тем не менее страх перед боевой мощью викингов оставался, и полководцы эмира не решались ввязываться в новое сражение.

Но решающая битва всё же состоялась. В арабских источниках есть два рассказа о том, как она проходила. Согласно одному из них, норманны, разграбив Севилью, стали предпринимать походы на соседние области; их набегам подвергся даже район Кордовы. Однажды полководцы эмира, заметив издали, что три отряда викингов выходят из города по разным направлениям, решили напасть на один из них. Викинги двигались на юго-восток, к Морону; когда они отошли на достаточное расстояние, войска эмира отрезали их от реки и в жестокой сече разгромили. Увидев, что отряд потерпел поражение, оставшиеся в городе викинги покинули город, сели на корабли и двинулись вверх по Гвадалквивиру на соединение с ушедшими на север товарищами. Когда все викинги вернулись на корабли, их флот развернулся и, преследуемый по берегам Гвадалквивира войсками эмира, ушёл вниз к устью реки14.

Другой рассказ, значительно более распространённый в средневековой мусульманской литературе, представляет картину сражения по-иному. Главный герой здесь - Мухаммад Ибн Саад Ибн Ростем, отпрыск рода Ростемидов, правившего в Тахерте (Северная Африка). Будучи хариджитами, т. е., теоретически, заклятыми врагами Омейядов, ростемидские имамы Тахерта тем не менее поддерживали тесные связи с правителями Кордовы, и Мухаммад Ибн Саад нашёл тёплый приём при андалусском дворе. Выступив по приказу Абд ар-Рахмана II против норманнов, Мухаммад Ибн Саад расположился с войском около Таблады, в нескольких километрах к югу от Севильи по течению Гвадалквивира, а затем, 6 ноября 844 г., отобрал лучших, прошедших через войны с Астурией бойцов, и направил их к городу. Этот передовой отряд непрерывно навязывал викингам стычки, а затем отступал в предместья города. Наконец, 10 ноября норманны бросились в погоню; их поддерживал двигавшийся вниз по реке флот. Но андалусцы именно этого и добивались, чтобы пустить в ход испытанный боевой приём народов Востока - притворное бегство. Достигнув Таблады, отступавшие развернулись и ударили на викингов; одновременно из засады выступили главные силы войск эмира. Но и отряд викингов получил подкрепление: к нему присоединились сошедшие с кораблей воины. В завязавшейся сече перевес склонялся первоначально на сторону норманнов, но Мухаммад Ибн Саад внезапным манёвром вышел им в тыл, отрезав от кораблей. В итоге успех сопутствовал войскам эмира: им удалось отбить часть награбленного викингами и, главное, нанести им значительные потери. Наиболее внушительные цифры приводит Иса Ибн Ахмад ар-Рази, согласно которому викинги потеряли около тысячи человек убитыми (включая своего предводителя) и приблизительно 400 пленными; кроме того, из-за недостатка людей им пришлось бросить 30 кораблей, которые захватили и сожгли мусульмане15. По другим данным, потери викингов были меньше: 500 человек убитыми и четыре корабля16. Победа мусульман, однако, была неполной: викингам удалось отразить нанесённый по ним удар, пробиться к кораблям и отплыть. Для их устрашения Мухаммад Ибн Саад приказал тут же на берегу казнить пленных. Трупы норманнов, укреплённые на досках, были затем выставлены в Севилье на всеобщее обозрение17.

События последующих дней подтвердили, что полководцам эмира не удалось одержать решающую победу. Норманны закрепились между Табладой и Каптелем и эпизодически предпринимали вылазки в районы, где андалусских войск было немного. Андалусцы, которые тоже понесли немалые потери, как и прежде, не решалась начать крупное сражение. Боевые действия свелись к мелким стычкам, масштаб которых иллюстрируется следующим: в единственном бою, о котором упоминают на этом этапе источники, погибло два викинга18.

Одновременно начались переговоры о выкупе пленных. Мусульманам удалось выкупить большинство пленников, причём их немало удивило то, что норманны, отказываясь от золота и серебра, требовали в основном одежду и съестные припасы. Опустошённая и покинутая населением земля, на которой стояло войско викингов, уже не могла прокормить их, и недостаток провианта чувствовался в их лагере всё сильнее.

Пополнив свои запасы, викинги оставили Каптель и двинулись вниз по течению Гвадалквивира. Войска эмира неотступно следовали за ними по берегам реки, не давая высадиться на берег. Норманны достигли Сидонии, где, видимо, соединились с не пошедшими на Севилью товарищами. Затем флотилия викингов двинулась на запад.

Отступление викингов отнюдь не означало, что угроза Андалусии устранена. Норманны следовали своей прежней тактике, заходя в устья крупных рек, поднимаясь вверх по течению и подвергая разграблению наиболее богатые города и области. Сведения источников позволяют заключить, что викинги совершили как минимум два таких похода. Сначала они, овладев островом Сальтес и сделав его своей базой, подобной Каптелю, поднялись вверх по реке Рио Тинто и разорили Ниеблу. Вполне вероятно, что пострадала и расположенная в устье реки Уэльва. Двигаясь далее на запад, норманны предприняли поход по течению реки Гвадиана, достигли Бежи и разграбили её. Вслед за этим они, проплыв вдоль берега Португалии и остановившись ещё раз у Лиссабона, направились на север19.

Весть об уходе норманнов вызвала в Андалусии всеобщее ликование. Абд ар-Рахман II послал победные реляции своим союзникам в Северную Африку, в том числе и в Тахерт; туда же были отправлены отрубленные головы викингов и их предводителя. Главнокомандующий Наср, который привёз в Кордову головы норманнов, стал в глазах андалусцев, говоря современным языком, национальным героем. "Из страха перед ним (Насром - Д. М.) расступаются горы высокие, а вершины земли разливаются, - писал в похвальном слове ему один андалусский панегирист того времени. - Тот, с кем воюет он, претерпевает бедствие великое... Все вершины превзошла слава его, до самых высот поднялась"20. Прославление Насра, заметим, длилось недолго: через несколько лет он погиб, попытавшись отравить эмира, и о нём стали высказываться в совсем других тонах.

В Севилью вступили войска эмира, затем стали возвращаться жители. Город был порядком разрушен, серьёзно пострадала соборная мечеть. Норманны пытались разрушить её, меча в поддерживавшие купол балки стрелы и сосуды с горючей смесью. По преданию, мечеть спасло чудесное явление отрока, изгнавшего норманнов и не позволявшего им войти вплоть до самой битвы при Табладе21. Абд ар-Рахман II немедленно приказал начать отстраивать мечеть, причём хотел даже расширить её. Но подданные эмира, больше всего боявшиеся теперь нового вторжения норманнов, видели главную задачу в другом - скорейшем строительстве укреплений. Влиятельный факих (богослов и правовед) Абд ал-Малик Ибн Хабиб написал эмиру послание, призывая его приостановить работы по расширению мечети и употребить все силы на скорейшую постройку городских стен. Богослову, разумеется, нелегко дался этот призыв, но таково было требование времени; сходного мнения придерживались и многие визири и высшие сановники эмира. Абд ар-Рахман II, однако, рассудил по-своему: он не отказался от расширения мечети, отдав одновременно приказ о начале возведения городских стен. Позднее, когда страх перед новым нападением викингов стал проходить, эмир приказал приостановить постройку стен, опасаясь, что севильцы могут поднять мятеж и воспользоваться готовыми укреплениями.

Строительство стен было лишь одним элементом нового плана обороны страны от нападений викингов. Эмир деятельно взялся за создание собственного флота: в портах Андалусии строились корабли, шёл набор моряков. Уже через четыре года после вторжения норманнов Абд ар-Рахман II смог послать против восставших жителей Балеарских о-вов флот в 300 кораблей22. Андалусские корабли оснащалась необходимым военным снаряжением, включая машины для метания сосудов с зажигательной смесью23.

Деятельность эмира дала свои плоды. Когда в 859 г. новая флотилия викингов в составе 62 кораблей24 после тяжёлых боёв и поражения в Астурии25 двинулась в поход на Андалусию, нападавших встретило куда более серьёзное и организованное противодействие, чем 15 лет назад. Корабли эмира патрулировали всё морское побережье от Галисии до Барселоны. Уже в первом морском бою у берегов Португалии мусульманам удалось захватить два корабля норманнов, высланные вперёд на разведку. Тем не менее викинги смогли продвинуться на юг и разорить Бежу. Вслед за этим их флот достиг устья Гвадалквивира и направился к Севилье. Но в 859 г. эмир Мухаммад (852-866), сын и преемник Абд ар-Рахмана II, мобилизовал силы быстрее и успешнее, чем его отец в 844 г. Столкнувшись с войсками эмира, которыми командовал высший по рангу сановник Андалусии - хаджиб26 Иса Ибн ал-Хасан Ибн Аби Абда, норманны были вынуждены отступить от Севильи и вернуться к устью Гвадалквивира. Пройдя далее на восток, они захватили Альхесирас, разрушили в нём соборную мечеть, а затем ушли в Северную Африку. Там их главной целью стал Накур, столица эмирата, в котором правила династия Салихидов. После взятия и разграбления Накура, норманны покинули Африку и, разорив по пути Балеарские о-ва, вернулись в Андалусию, обрушившись на её юго-восточное побережье. Поднявшись по реке Рио Сегура, норманны захватили Ориуэлу, а затем ушли зимовать в южную Францию.

На этом этапе флот викингов разделился. Часть кораблей - около 40 - двинулась в новый поход на Андалусию. Недалеко от Сидонии путь им преградил флот эмира Мухаммада. Завязалось морское сражение, в ходе которого андалусцы применили зажигательную смесь. Они захватили два корабля норманнов, а затем сожгли ещё два - со всеми, кто находился на борту. В абордажном бою, однако, превосходство викингов было очевидным. Мусульмане понесли большие потери, погиб один из командующих андалусским флотом. Тем не менее андалусцам удалось отразить удар. Флот викингов развернулся и вновь двинулся на восток. Норманны совершили удачный набег на Наварру, взяв в плен её короля Гарсиа Иньигеса (брата Галиндо Иньигеса, упомянутого выше), за которого был впоследствии уплачен огромный выкуп - 70 тыс. золотых. После этого викинги, видимо, направились во Францию, на соединение с оставшимися там товарищами27.

Сообщение о походе викингов 859 г. в нашем основном мусульманском источнике - трактате "Заимствование известий" ("ал-Муктабис") Ибн Хаййана (987/88-1076) - и других мусульманских авторов на этом заканчивается. Снова они упоминают о норманнах под 247 г. х. (14 марта 861 - 6 марта 862), причём этот поход викингов изображается ими как самый неудачный. "Не занимали [корабли их всего] моря и не причинили они ущерба жителям прибрежных местностей, как это обычно происходило, - читаем мы у Ибн Хаййана, - и не могли они найти себе цели на побережье: так сильно всё охранялось"28. Викинги даже не попыталась организовать нападение; кроме того, 14 их кораблей потерпели крушение возле Альхесираса. Пройдя мимо Андалусии, норманны направились в "земли франков", но и там действовали безуспешно. Не снискав ни добычи, ни славы, норманны вернулись восвояси29.

Сообщение Ибн Хаййана интересно сопоставить со сведениями европейских источников. Из "Хроникона о деяниях норманнов во Франции" (создан после 911 г.) мы узнаём, что викинги, покинув в 859 г. Андалусию, закрепились на каком-то острове в дельте Роны, а затем стали совершать походы вверх по реке, разоряя всё на своём пути. В 860 г. они захватили Валанс, а затем предприняли поход в Италию, где взяли и разграбили Пизу30. Себастиан Саламанкский (писал после 884 г.) сообщает даже о походе норманнов на "Graecia", но имеет в виду, очевидно, не современную Грецию, а византийские владения на юге Италии. Поход викингов оказался, таким образом, весьма долгим, и лишь через три года после его начала они, согласно тому же автору, двинулись в обратный путь31.

Нетрудно заметить, что дата возвращения викингов по Себастиану Саламанкскому совпадает с датой их третьего похода по Ибн Хаййану. По всей видимости, мусульманские авторы говорят в действительности не о новом походе, а просто о прохождении флота викингов вдоль побережья Андалусии. Такое предположение хорошо объясняет отмеченную Ибн Хаййаном пассивность викингов: они уже достаточно награбили в Испании, Африке, Франции и Италии, и вновь идти за добычей им было незачем.

После похода 859-861 гг. норманны надолго перестали тревожить Андалусию. Остриё их набегов было теперь обращено против христианской Европы. С 856 г. участились вторжения викингов во Францию; нападению подверглись Париж, Тур, Амьен, Орлеан и многие другие города, а также аббатства. В 865 г. "великое войско" датчан высадилось в восточной Англии. Дальние походы в Андалусию и Северную Африку были забыты, и в следующий раз флот норманнов появился у берегов Испании лишь столетие спустя, в 966 г. Но военная мощь Андалусии к тому времени заметно выросла, а флоту по-прежнему уделялось большое внимание. После того, как в 955 г. порт Альмерия - главная база андалусского флота - был разорён Фатимидами, восстановление и развитие военно-морских сил стало для правителей мусульманской Испании делом первостепенной важности. Летом 964 г. кордовский халиф32 ал-Хакам II (961-976) посетил Альмерию, чтобы лично проконтролировать ход работ на верфях33. Численность андалусского флота, базировавшегося в Альмерии, достигала на тот момент 300 единиц34.

Мусульманская Испания, таким образом, располагала достаточными силами для отражения нападения. Когда летом 966 г. небольшая норманнская флотилия из 28 кораблей появилась у берегов мусульманской Испании, андалусцы дали викингам бой уже у Лиссабона. Не добившись особых успехов, викинги двинулись далее на юг, однако у Сильвеса их встретил пришедший из Севильи флот халифа. В начавшемся сражении мусульманам удалось захватить несколько кораблей викингов и освободить находившихся на них пленников. Норманны были вынуждены отступить35. По некоторым сведениям, они дошли до района Альмерии и попытались взять приступом одну из расположенных там крепостей, но и эта попытка закончилась неудачей36.

Сходным образом развивались события в 971 г. Тогда норманны достигли Андалусии после длительного похода против королевства Леон. В 968 г. им удалось закрепиться в Галисии; в течение трёх лет они безжалостно разоряли страну, захватив, в частности, Сантьяго де Компостелла и убив местного епископа. Когда же викинги стали готовиться покинуть разорённую страну, против них выступил местный феодал граф Гонсало Санчес. В сражении с ним викинги потерпели поражение. Погиб их вождь Гундеред, значительная часть флота была сожжена37. Чтобы не остаться совсем без добычи, норманны двинулись к Андалусии. Известие о появлении викингов вблизи пределов страны было получено в Кордове в конце июня 971 г.; 22 июля в столице узнали, что двумя неделями ранее они вошли в устье Дуэро. Хотя известие о приближении норманнов, как и прежде, вызвало страх и волнение, халиф быстро справился с опасностью. 2 июля по приказу ал-Хакама II известный флотоводец Абд ар-Рахман Ибн Мухаммад Ибн Румахис выехал в Альмерию, чтобы привести флот к Севилье и прикрыть наиболее опасное направление. Для снабжения флота было принято решение произвести реквизиции продовольствия в районах Малаги и Сидонии; туда направились специальные посланники эмира. 13 июля из Кордовы вышло войско, которому предстояло сражаться с норманнами на суше; командовал им лучший андалусский полководец того времени Галиб. Уже к сентябрю, однако, в Кордову поступило известие о том, что норманны, потерпев несколько поражений и убедившись в решимости халифа дать им достойный отпор, отступили38.

Последние упоминания о набегах норманнов на мусульманскую Испанию относятся к 972 г. И в этом случае события развивались по очень похожему сценарию. Когда какая-то флотилия викингов появилась у берегов Португалии, халиф ал-Хакам II 19 июня собрал своих ближайших сподвижников на совет и принял решение о немедленном направлении войск на запад страны. Войска выступили в поход, но в сражение с неприятелем так и не вступили. Когда полководцы халифа Зийад Ибн Афлах и Хишам Ибн Мухаммад Ибн Усман прибыли в Сантарен, им сообщили, что норманны, узнав о приближении большого и хорошо вооруженного войска, поспешно ретировались. Более того, лазутчики доносили, что викинги ушли к Сантьяго де Компостелла, а это означало их отказ от дальнейших попыток нападения на Андалусию39.

Поход 972 г. был последней предпринятой викингами попыткой вторжения в мусульманскую Испанию. Окидывая взглядом историю этих набегов, мы видим, что за исключением событий 844 и частично 859 г., правители Андалусии смогли поставить барьер на пути норманнов. Викингам не удалось ни закрепиться в мусульманской Испании (как они закреплялись в Англии, Ирландии, Нормандии), ни - после 859 г. - захватить хотя бы один крупный город.

Причин тому, видимо, несколько. Прежде всего, до мусульманской Испании доходили лишь отдельные отплески той мощной волны скандинавской экспансии, которая обрушилась на Европу. Даже в Испании главный удар викингов принимала на себя не Андалусия, а Астуро-Леонское королевство. В некоторых случаях, как мы видели, до Андалусии добирались лишь остатки флотилий викингов, потерпевшие поражение от североиспанских христиан. Далее, набеги викингов пришлись именно на те времена, когда мусульманская Испания была мощным государством и располагала самыми значительными материальными и людскими ресурсами за всю свою историю. Не следует забывать и субъективного фактора - той серьёзности и основательности, с которой её правители подходили к защите страны от вторжений норманнов. Показателен следующий эпизод: в 966 г., после отражения очередного набега, халиф ал-Хакам II приказал построить на Гвадалквивире новый флот, предназначенный для борьбы с викингами. Для того чтобы андалусские корабли не уступали вражеским по манёвренности, их строили по образу и подобию скандинавских дракенов40. После принятых мер флот халифа стал насчитывать около 600 единиц41. За всеми передвижениями викингов неотступно следили наместники приграничных областей, на отражение нападений направлялись лучшие военачальники и флотоводцы. Усилия андалусских правителей увенчались успехом: страна была защищена от разрушительных набегов норманнов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Chronicon de gestis Normannorum in Francia // MGH Scriptores. 1. [Annales et chronica aevi Carolini]. Hannover, 1826. P. 532; Reginonis abbatis Prumiensis Chronicon cum continuatione Treverensi. MGH Script rer Germ [50]. Hannover, 1890. P. 76.

2. Об этом см. прежде всего: Dorn B. Caspia. Über die Einfälle der alten Russen in Tabaristan // Mémoires de l'Académie impériale des Sciences de St.-Pétersbourg. XIIe série. T. XXIII. № 1. St.-Pétersbourg, 1875, где приведены отрывки из произведений мусульманских историков, посвящённые походам викингов в прикаспийские земли.

3. Monachi Silensis Chronicon // España Sagrada. T. XVII. Madrid, 1763. P. 289.

4. Ibid. Об этом набеге викингов на Астурию см. также: Chronicon Albeldense // España Sagrada. T. XIII. Madrid, 1756. P. 452; Sebastiani Chronicon // Ibid. P. 486; Rodericus Ximenius de Rada. Opera. Valencia, 1968. P. 87; Lucae Tudensis Chronicon mundi // Hispaniae illustratae scriptores varii. T. IV. Francfort, 1606. P. 77.

5. Приведённая в тексте цифра основана на донесении, которое наместник Лиссабона Вахбуллах Ибн Хазм направил в Кордову тогдашнему правителю мусульманской Испании - эмиру Абд ар-Рахману II (822-852). По словам наместника, флотилия норманнов состояла из 54 кораблей, именуемых маркаб, и такого же количества других судов, называемых кариб. Родерих Толедский (род. ок. 1170 г., ум. в 1247 г.), описывающий прибытие флота норманнов на основе сведений арабских авторов, сообщает, что в походе участвовало 54 naves (кораблей) и 54 galeas (гребных судов) (Rodericus Ximenius de Rada. Op. cit. P. 265), однако известно, что все корабли викингов были парусно-гребными. Тот факт, что в источниках маркабы упоминаются прежде карибов, наводит на мысль, что они были больше по размерам и важнее в военном отношении. Донесение Вахбуллаха Ибн Хазма в Кордову пересказывают Ахмад ар-Рази, сообщение которого известно в передаче Ибн Хаййана (Ben Haián de Córdoba. Muqtabis II. Anales de los Emires de Córdoba Alhaquém I (180-206 H. / 796-822 J. C.) y Abderramán II (206-232 / 822-847). Madrid, 1999. P. 196), и, очевидно, со слов последнего - ал-Узри (Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Fragmentos geográfico-históricos de al-Masālik ilā Gamī' al-Mamālik. Madrid, 1965. P. 98).

6. Histoire de l'Afrique du Nord et de l'Espagne musulmane intitulée Kitāb al-Bayān al-Mughrib par Ibn ‘Idhārī al-Marrākushī et Fragments de la Chronique de ‘Arīb. T. 2. Leyde, 1948. P. 87.

7. Источники (см. прим. 5 и 6) не сообщают напрямую о разделении флота норманнов, однако такая реконструкция событий логически вытекает из их сообщений. Согласно Исе Ибн Ахмаду ар-Рази, сообщение которого приводит Ибн Хаййан, в поход на Севилью норманны выступили на 80 кораблях (Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 197), хотя в начале экспедиции имели 108; следовательно, часть флота должна была остаться в Средиземном море. Далее, если норманны собирались идти на Севилью, им незачем было плыть на юг, к Кадису, а затем ещё подниматься вверх по реке Гвадиана, чтобы овладеть Сидонией.

В пользу того, что часть флота норманнов осталась в Средиземном море, говорит и один интересный фрагмент из андалусской географии XI в. ал-Бакри. Согласно этому автору, норманны в ходе изучаемого похода зашли на кораблях в гавань североафриканского порта Асила и попросили у местных берберов разрешения забрать укрытые поблизости припасы (просо, которое к тому моменту уже пришло в негодность). Приняв издали зерно за золото, берберы попытались внезапно напасть, но викинги успели добраться до кораблей и отплыть в сторону Севильи (Kitāb al-Masālik wa-l-Mamālik d'Abu Ubayd al-Bakrī. Tunis, 1992. P. 791). Очевидно, норманны перед началом похода против Испании устроили на побережье Северной Африки склад припасов, забирать которые по мере надобности была призвана часть флота, оставшаяся в Средиземном море.

8. Муавийа Ибн Хишам аш-Шабаниси, цит. по: Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 199.

9. По сообщению Исы Ибн Ахмада ар-Рази, наместник Севильи при приближении норманнов бежал в более безопасную Кармону (Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 197). Иные сведения сообщает Ибн ал-Кутиййа, согласно которому наместник заперся в городской цитадели и отбивался вплоть до того времени, когда в Севилью вошли войска эмира (Тарих Ифтитах ал-Андалус. Таалиф Ибн ал-Кутийа. Бейрут, 1982. С. 80). В любом случае, севильское ополчение, о котором далее идёт речь, билось с норманнами на подступах к городу без видимого участия наместника.

10. Sebastiani Chronicon... P. 486.

11. Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 197.

12. Тарих Ифтитах ал-Андалус... С. 79; Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 201.

13. Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 98.

14. Тарих Ифтитах ал-Андалус... С. 79-81.

15. Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 198.

16. См. напр.: Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 100; Ibn el-Athiri Chronicon quod perfectissimum inscribitur. V. 7. Lugduni Batavorum, 1865. P. 11; ан-Нувайри. Нихайат ал-Араб фи Фунун ал-Адаб. Т. 23. Каир, 1980. С. 384.

17. Анализируя сведения арабских источников, мы не должны забывать и о рассказе о битве при Табладе у Родериха Толедского. Основываясь на данных восточных авторов, Родерих сообщает, что решающей битве предшествовали многочисленные мелкие стычки, в ходе которых ни та, ни другая сторона не могла одержать победу. Наконец норманны укрепились в Табладе, однако мусульманам с помощью боевых машин (видимо, камнемётов) удалось выбить их оттуда. В начавшейся после этого сече погибло около 400 викингов и приблизительно столько же мусульман; норманны потеряли также четыре корабля (Rodericus Ximenius de Rada. Op. cit. P. 265). Рассказ Родериха кажется менее достоверным, чем сообщения, приведённые в тексте, так как не даёт ответа на целый ряд вопросов, например: зачем норманны сами двинулись к Табладе, или каким образом мусульманам удалось столь оперативно (в разгар битвы) подвести к селению громоздкие машины. Между тем в этом рассказе есть, видимо, рациональное зерно. Представляется, что часть норманнов, отрезанных мусульманами от кораблей, захватила селение и попыталась укрепиться в нём, после чего мусульмане начали осаду с использованием боевых машин.

18. Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 100; ан-Нувайри. Указ. соч. Т. 23. Каир, 1980. С. 384.

19. Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 100; Ибн Халдун. Китаб ал-Ибар. Булак, 1284 г. х. Т. 4. С. 129; Analectes sur l'histoire et la littérature des Arabes d'Espagne par al-Makkari. T. 1, 1- ère partie. Leyde, 1855. P. 223. По словам ал-Узри, норманны, двигаясь к Лиссабону, сделали промежуточные остановки ещё в двух поселениях, называемых С.‘.с. и ал-Маадан. С.‘.с., видимо, - искажённое написание С.н.с., т. е. названия города Синеш (Sines), расположенного на мысе, где норманны вполне могли встать лагерем. Под ал-Мааданом разумеется, очевидно, не испанский Альмаден, фигурирующий обычно в восточных источниках под этим названием, а португальская Алмада близ Лиссабона. Принимая такую идентификацию, легко объяснить, почему ал-Узри пишет, что норманны "переместились (танаккалу) [из ал-Маадана] в Лиссабон". Очевидно, Алмада служила викингам первоначальной базой, как Каптель и Сальтес, а затем они покинули её, обосновавшись на некоторое время во вновь захваченном Лиссабоне.

20. Ben Haián de Córdoba. Op. cit. P. 201.

21. Тарих Ифтитах ал-Андалус... С. 82.

22. Ал-Муктабис мин Анба Ахл ал-Андалус ли Ибн Хаййан ал-Куртуби. Бейрут, 1973. С. 2.

23. Тарих Ифтитах ал-Андалус... С. 83.

24. Такую численность флота норманнов указывают Ибн Хаййан (Ал-Муктабис... С. 308) и с опорой на его сообщение - Ибн Изари (Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 96). Ал-Узри, напротив, сообщает, что у норманнов было 80 кораблей (Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 118). Поскольку ал-Узри основывается на сведениях Ибн Хаййана, можно сделать вывод, что он ошибается при копировании.

25. Chronicon Albeldense... P. 453.

26. В мусульманской Испании того времени хаджиб был ближайшим сподвижником эмира, старшим над визирями.

27. Наши важнейшие источники по этим событиям - христианские: Sebastiani Chronicon... P. 489; Rodericus Ximenius de Rada. Op. cit. P. 89; Lucae Tudensis Chronicon... P. 79, мусульманские: Ал-Муктабис... С. 307-309, 311-313; Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 118-119; Ibn el-Athiri Chronicon... P. 58; ан-Нувайри. Указ. соч. С. 388-389; Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 96-97; Ибн Халдун. Указ. соч. С. 130-131; Analectes... T. 1, 1- ère partie. P. 225. В мусульманских источниках дата вторжения норманнов - 245 г. х. (8 апреля 859 - 27 марта 860). Учитывая, что викинги двинулись в Северную Африку лишь после неудачи у Севильи, можно подвергнуть сомнению приводимую обычно в источниках дату нападения норманнов на Накур - 244 г. х. (19 апреля 858 - 7 апреля 859 гг.) (Kitāb al-Masālik wa-l-Mamālik... P. 766; Histoire de l'Afrique du Nord... T. 1. Leyde, 1948. P. 176; Тарих ал-Магриб ал-Араби фи-л-Аср ал-Васит. Ал-Кисм ас-Салис мин Китаб Амал ал-Алам ли-л-Вазир ал-Гарнати Лисан ад-Дин Ибн ал-Хатиб. Касабланка, 1964. С. 173). О нападении норманнов на Накур говорит также Ибн ал-Кутиййа (Тарих Ифтитах ал-Андалус... С. 81), однако он явно ошибается, представляя это событие как часть похода 844 г., продлившегося, согласно ему, четырнадцать лет. Согласно Ибн ал-Кутиййе, викинги дошли до "страны румов" и Александрии. Этот рассказ, очевидно, основан на сведениях о походе викингов 859-861 гг., когда они, как показано в тексте, достигли Италии ("земли румов").

28. Ал-Муктабис... С. 311.

29. Ал-Муктабис... С. 311; Aḥmad Ibn ‘Umar Ibn Anas al-‘Udhrī. Op. cit. P. 119. Видимо, к описываемым событиям относится и не датированное сообщение ал-Бакри о том, что после 844 г. корабли норманнов ещё раз появились в порту Асилы; их гнал сильный ветер, и многие из них затонули (Kitāb al-Masālik wa-l-Mamālik... P. 791).

30. Chronicon de gestis... P. 533.

31. Sebastiani Chronicon... P. 489.

32. С 929 г. правители мусульманской Испании носили халифский титул.

33. Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 236.

34. The History of Granada entitled al-Iḥāṭ a fī Akhbār Gharnāṭa by Lisān-ud-Dīn Ibn-ul-Khaṭīb. Cairo, 1957. P. 487.

35. Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 238-239.

36. Lisān ad-Dīn Ibn al-Khaṭīb. Histoire de l'Espagne musulmane (Kitāb a‘māl al-a‘lām). Beyrouth, 1956. P. 42.

37. Chronicon Sampiri, asturiensis episcopi, circa annum millesimum scriptum // España Sagrada. T. XIV. Madrid, 1758. P. 456-457; Rodericus Ximenius de Rada. Op. cit. P. 104-105; Lucae Tudensis Chronicon... P. 86.

38. Ибн Хаййан. Ал-Муктабис фи Ахбар Балад ал-Андалус. Бейрут, 1983. С. 23-25, 27-28, 58, 66-67; Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 241.

39. Ибн Хаййан. Указ. соч. С. 78, 92-93.

40. Histoire de l'Afrique du Nord... T. 2. P. 239.

41. Lisān ad-Dīn Ibn al-Khaṭīb. Op. cit. P. 42.


1 пользователю понравилось это


Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Немного "бронемамонтов на бронемишках" (или наоборот?): http://rockartblog.blogspot.com/2014/03/armored-horse-petroglyphs-in.html Одна группа индейцев (пуэбло?) защищается от нападения другой (команчей?), которые воюют в доспехах и на конях: Интересно, что у атакующих есть даже мечи - это к выводу Стукалина, что индейцы трофейные мечи использовали только в качестве наконечников для копий. Либо, что маловероятно, всадники - это испанцы. Но тогда перья на голове причем?
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      А вот команчский конный копейщик - картина Теодора Жентилза (Theodore Gentilz, 1819-1906): Для 1890 г., как было подписано в книге о Техасской войне, это слишком примитивно, но для 1840-х, когда Теодор создал массу картин "на тему", вполне ничего. А вот еще пара ссылок, где много интересного про конных копейщиков, которые, оказывается, были своего рода пасынками властей: http://somosprimos.com/michaelperez/ribera14/ribera14.htm http://www.americanrevolution.org/cal.php Например, сержант конных копейщиков Педро Амадор жаловался, что за 18 лет службы на границе он не получил никакого вознаграждения, кроме 14 ран от индейских стрел (кстати, вот так и колет не всегда спасал). И с миссионерами у них были терки - миссионеры пытались нести Слово Божие индейцам, а копейщики воспринимали индейцев как жестоких врагов. Ну миссионеры и строчили доносы, как злобные копейщики обижают бедных команчей.
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Вот настоящий колет испанского копейщика: http://www.sonsofdewittcolony.org/adp/history/hispanic_period/cuera4.html А вот - индейские петроглифы, которые толкуют как изображение испанских копейщиков:
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Правда, есть отчет о разгроме экспедиции Виласура в 1720 г., в которой сражались пресловутые копейщики (почти все погибли - 35 из 40). И есть свидетельство от 1770 г.: Это написал военный инженер и картограф Мигель Констансо (Miguel Costansó, 1741–1814), который сопровождал экспедицию в Калифорнию. Это осмысленный автоперевод заметок Констансо с испанского на английский. Сделал в меру понимания ситуации. А еще есть регламент 1772 г., где перечислено вооружение таких копейщиков - щит упомянут вместе с копьем и espada ancha. Кроме того, упоминается, что "щит должен быть таким же, как и применяемый в настоящее время".
    • Размышления о коннице разных времен и народов
      Вот конный егерь: Про самого Мурильо ничего неизвестно, кроме того, что он 26 августа 1804 г. подал прожект о реформе системы обороны границ с приложением 3 акварелей, где он собственноручно нарисовал soldados da cuera и прочих персонажей так, как он их представлял.
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Португалия и Мономотапа // Вопросы истории. - 1972. - № 1. - С. 136-149.
      История героической борьбы африканских народов против португальской колонизации еще ждет своего освещения. Особое место в этой истории занимает государство Мономотапа - "крепкий орешек" для колонизаторов. О прошлом этой страны известно пока очень мало. Что касается почти двухвековой героической борьбы Мономотапы против португальской экспансии, то многие буржуазные историки явно фальсифицируют ее, преуменьшая ее значение. Между тем опубликованные архивные документы, португальские хроники, описания путешественников и другие источники дают возможность воссоздать объективную историю этой борьбы.
      Мономотапа (дословно "владыка гор", или "владыка рудников") - одно из крупнейших ранних африканских государств. В эпоху своего расцвета (середина XV в.) оно занимало половину территории современной Родезии и часть Мозамбика (между Замбези и Саби). В источниках упоминается большое количество названий племенных групп и народов, живших здесь, которые, несомненно, принадлежали к группе банту. Некоторые из них, такие, как батонга, макаранга, маника и другие, существуют и до сих пор1. По свидетельству португальского хрониста Ж. дос Сантуша, господствующее положение в стране занимали макаранга (или каранга), а наиболее распространенным языком был язык каранга2. Позже макаранга, маника, розви и другие составили народность шона, говорящую на языке чишона. Скудные сведения источников, к сожалению, не дают возможности сколько-нибудь полно восстановить картину социально-экономических отношений, существовавших в Мономотапе, но позволяют установить, что хозяйство аборигенов, по преимуществу земледельческое, не было еще товарным и в основном оставалось близким по типу к потребительскому. "По всей вероятности, производство у них осуществлялось трудом отдельных патриархальных больших семей с материнским счетом родства", - пишет советский исследователь Л. А. Фадеев. Однако община, составлявшая важную ячейку социальной структуры Мономотапы, уже разлагалась. Налицо был процесс имущественной дифференциации, чему в значительной степени способствовал уже развивавшийся обмен3. Наибольшие материальные выгоды от обмена получали вожди племен, родовые старейшины и военачальники. К моменту появления португальцев в Мономотапе там существовал слой феодализирующейся или уже феодальной знати. Сантуш сообщает, что глава Мономотапы имел в качестве вассалов и данников "различных крупных сеньоров своего королевства, которые представляют собой то же самое, что и титулованные дворяне в Португалии, которые владеют землями и вассалами, и кафры называют их не королями, а энкоссес, или фумос"4. По всей вероятности, Сантуш допускает некоторую модернизацию существовавших в Мономотапе социальных отношений. И все же невозможно себе представить, чтобы здесь речь шла об обычных родоплеменных вождях и старейшинах.
      Фумос - это люди, которые "владеют землями и вассалами", феодалы. Наличие в Мономотапе лиц, имевших в своем распоряжении огромные земельные владения на правах условного или наследственного держания, а также феодально-иерархической структуры общества подтверждается и другими источниками. Хронист А. Бокарро перечисляет среди вассалов Мономотапы правителей: Инаморера, владевшего землями Монгас; Макобе, возглавлявшего Барве; Чиканга, вершившего власть в Маника, и других. Кроме этих наследственных правителей, источники упоминают о должностных лицах, имевших специальные титулы и тоже входивших в верховную знать страны. Наиболее важными из них были нингомоаша - канцлер, мокомоаша - губернатор и амбуйя - министр двора. Все они являлись крупными феодалами, владели землей, имели вассалов5. В то время как у рядовых жителей Мономотапы было, как правило, по одной жене, среди феодальной знати существовало многоженство. По сообщениям хрониста Д. де Гоиша, "они имеют столько жен, сколько могут прокормить, но первая считается как бы сеньорой над другими, и дети от нее являются наследниками"6.
      На вершине социальной и политической пирамиды стоял верховный правитель, также называвшийся мономотапа. Португальские авторы изображали его как всесильного монарха, имевшего право жизни и смерти в отношении подданных. Д. Барбоса писал, что "бенаметапа (так он называл мономотапу. - А. Х.) - величайший государь, имеющий под своим господством много других королей... Ежегодно он посылает во все концы королевства к своим вассалам многочисленных знатных людей, обязанных потушить все огни и дать новый огонь лишь тем, кто его попросит в знак повиновения и подчинения. Те же, кто не сделает этого, считаются мятежниками, и король тотчас посылает для их уничтожения необходимое число людей, и всюду, где они проходят, жители оплачивают все расходы"7. Сантуш утверждает, что ни один человек не говорит с королем или с его женой, не предложив подарка. "Если же он настолько беден, что не имеет ничего, чтобы предложить ему, то несет мешок земли в знак признания своего вассалитета или пучок соломы, которой кроют дома"8. Здесь, несомненно, речь идет о налоге, взимавшемся правителем со своих подданных в виде натуральных податей. Эти поборы можно рассматривать как типичное для всякого феодального общества присвоение на основе внеэкономического принуждения, имевшее форму ренты-налога.
      Не менее характерен для общества феодального типа с развитой сеньориальной структурой страх перед верховным сеньором, вассалом которого считается все население государства. В стране существовал своего рода культ мономотапы, личность которого считалась божественной. Д. де Гоиш сообщает, что жители страны "имеют, согласно религии, несколько священных дней, в число которых входит день, когда родился их король". По сведениям того же автора, "когда мономотапа пьет, кашляет или чихает, все, кто находится в доме, громким голосом желают ему многих лет, и то же делают те, кто находится вне дома..., и это пожелание переходит от одного к другому по всей местности, так что все знают, когда король пьет, кашляет или чихает"9. Любопытны приводимые Гоишем данные о символах власти, которые носил при себе мономотапа: "Этот король использует два знака отличия, из которых один - очень маленькая мотыга с наконечником из слоновой кости, которую он всегда носит за поясом, давая понять своим подданным, что они должны работать и возделывать землю и зарабатывать, чтобы жить в мире, не отбирая чужое, и другой знак отличия - два дротика, показывающих, что с помощью одного он творит правосудие, а с помощью другого защищает свой народ"10.
      Для Мономотапы было характерно своеобразное "сращивание" органов родового самоуправления с аппаратом зарождавшейся государственной власти. Согласно источникам, это раннефеодальное государство ко времени появления португальцев сохраняло еще множество элементов догосударственных форм правления, свидетельством чего, в частности, служит тот факт, что в состав государства входили племенные княжества (Монгас, Барве, Маника и др.), во главе которых стояли наследственные правители - племенные вожди, ставшие своего рода "губернаторами провинций". Наряду с феодальными и родоплеменными институтами существовал и рабовладельческий уклад.







      С начала XVI в. португальцы, привлеченные слухами о баснословных богатствах Мономотапы, начали медленное, но упорное продвижение в глубь страны. К середине века они включили ее в сферу своего политического, идеологического и экономического влияния. Огромную роль в этом сыграли миссионеры-иезуиты, вообще приложившие немало сил к духовному закабалению африканских народов. На протяжении первой половины XVI в. португальская колонизация прибрежных и глубинных районов Восточной Африки шла как бы "двумя эшелонами". Вслед за солдатами и купцами, продвигавшимися вверх по Замбези, шел "второй эшелон" - представители различных религиозных орденов. Первые португальские священники появились в Софале и Мозамбике примерно с 1506 года. В 1560 г. в Мозамбик прибыли три иезуита11. Одним из них был Гонсалу да Силвейра, который за четыре года до того покинул Лиссабон, где имел репутацию весьма красноречивого проповедника. Во время путешествия на Восток он услышал об "империи Мономотапа" и, будучи в Индии, стал добиваться разрешения возглавить миссионерскую экспедицию в эту, по его словам, "духовно пустынную землю". Силвейра прибыл на остров Мозамбик, а затем перебрался на материк и провел семь недель в краале одного африканского вождя в районе нынешнего Келимане, где уговорил этого вождя и 500 его подданных принять христианство. Оставив там двух своих Спутников-иезуитов, он поднялся вверх по Замбези и направился в столицу Мономотапы Зимбабве. Здесь проповедник рьяно взялся за работу, обнаружив истинно иезуитскую изобретательность. В докладе о путешествии отца Гонсалу, составленном иезуитской коллегией в Гоа (1561 г.), говорится: "Мономотапа послал Гонсалу Силвейре большую сумму в золоте, много коров и людей служить ему, так как португальцы сказали ему, что этот падре очень знатен и является одним из главных лиц в Индии. Но падре с великой скромностью и благодарностью за такую щедрость вернул королю его подарки". Дальше в этом документе идет многозначительная фраза, которая показывает, что мономотапа имел уже порядочный опыт общения с португальцами и хорошо изучил их разбойничьи нравы и хищнические повадки: "Король был изумлен, увидев среди португальцев человека, не пожелавшего золота, провизии или людей, которые бы ему служили"12.
      Завоевав таким образом расположение правителя, хитрый иезуит с находчивостью опытного авантюриста тотчас же изобрел еще более эффектный трюк, рассчитанный на то, чтобы окончательно сделать верховного правителя Мономотапы своим духовным пленником: "Однажды, когда он служил мессу, несколько знатных лиц королевства проходили мимо дверей и увидели на алтаре очень красивое изображение нашей мадонны, которое падре привез с собой. Они пошли к королю и рассказали, что падре имеет музинга, то есть очень красивую женщину, в своем доме и что его следует спросить об этом. Король направил ему письмо, в котором написал..., чтобы тот привел ее к нему, так как он очень хочет ее видеть. Падре завернул картину в роскошные ткани и принес королю. Но прежде, чем показать ее, сообщил ему через переводчика, что эта дама - божья матерь и что все короли и императоры мира - ее слуги". Мономотапа и его мать были в восторге от картины, которую Силвейра им подарил. Действуя столь ловко, оборотистый монах быстро продвигался к намеченной цели: примерно через 25 дней после его прибытия в страну ему удалось обратить в христианство главу государства, его мать и знатнейших людей13.
      Деятельность Силвейры вызвала растущее беспокойство у арабских купцов, которые опасались, что, став христианином, мономотапа запретит торговлю с мусульманами и будет продавать золото португальцам. Арабы убедили мономотапу, что Силвейра - португальский шпион, "наговорив ему столь много, что он приказал предать его смерти в тот же день"14. Пожалуй, ни одно событие в Африке в течение второй половины XVI в. не привлекло внимание Европы в такой степени, как убийство этого иезуита. По словам Дж. Даффи, "на короткое время внимание Рима и Лиссабона было сосредоточено на далекой африканской реке"15. Впрочем, расправа с миссионерами не была редким явлением. Почему же убийство Силвейры вызвало такой резонанс? Есть основания думать, что шумиха вокруг смерти иезуита искусственно раздувалась португальцами, так как давала удобный предлог для военного вмешательства в дела Мономотапы и установления своего контроля над ее золотыми рудниками.
      Как только известие об убийстве достигло Португалии, началась подготовка военной экспедиции, официальной целью которой было наказание мономотапы за смерть Силвейры. Предстоящая война советом высших прелатов церкви была объявлена "справедливой". Характерную черту португальской колониальной политики всегда составляло сочетание грубого насилия с изуверским ханжеством и фарисейством. Осуществляя захватнические, грабительские войны, колонизаторы заботились о том, чтобы подвести под свои действия морально-юридическое "основание" и придать им "законный характер". Иллюстрацией тому может служить составленный упомянутым советом документ от 23 января 1569 г., в котором указывалось, что "императоры Мономотапы часто убивают и грабят своих вассалов и невинных людей и чинят другие дурные дела и тиранства по самым ничтожным поводам... Один из этих императоров приказал убить падре Гонсалу, который приехал проповедовать веру Христа от имени короля, нашего сеньора, и как его посол, посланный вице-королем Индии...". Поэтому, говорилось далее, "будет вполне справедливо начать войну, низложить королей и сеньоров, которые этому сопротивляются, и назначить других"16.
      Обвиняя африканцев в убийствах, насилиях и грабежах, португальские колонизаторы под шумок этих разговоров готовили кровопролитную войну против Мономотапы. В 1557 г. на португальский трон вступил король Себастьян. Обуреваемый честолюбивыми стремлениями, он мечтал о захвате огромных колониальных владений в Африке, простиравшихся южнее Замбези, от Индийского до Атлантического океана. В качестве первого шага к осуществлению этого плана Себастьян решил прибрать к рукам золотые рудники Мономотапы. Для их захвата и эксплуатации снаряжалась экспедиционная армия. Предлогом для экспедиции было объявлено убийство Силвейры. Идея короля вызвала оппозицию со стороны меньшинства в королевском совете. В конце концов был достигнут компромисс: прежде, чем начать военные действия, командующий экспедицией направит мономотапе ультиматум: в связи с убийством португальских подданных, в том числе Г. да Силвейры, мономотапа должен был разрешить свободный въезд в свою страну португальским торговцам и миссионерам и уплатить компенсацию за "прошлые обиды". Кроме того, ему предлагалось изгнать из пределов государства арабов - главных торговых конкурентов португальцев в Восточной Африке. Командующим экспедицией, которому поручалось вручить ультиматум африканскому правителю, был назначен бывший генерал-губернатор Индии Ф. Баррету, заранее получивший титулы губернатора отторгнутых от Мономотапы земель и "завоевателя рудников"17, что прямо свидетельствовало о цели экспедиции. В качестве главного советника к Баррету был приставлен иезуит Ф. де Монкларуш, который являлся одним из двух миссионеров, сопровождавших Силвейру в Восточной Африке. В экспедиции принял также участие великий магистр ордена св. Яго В. Ф. Омем. В распоряжение Баррету была предоставлена тысяча добровольцев, в том числе много дворян, которым были пожалованы крупные суммы из королевской казны и обещано возобновлять ежегодно эти пожалования до тех пор, пока экспедиция не достигнет желаемого результата. Экспедицию щедро снабдили оружием, амуницией, вьючными животными и всевозможными припасами. Королевский двор и дворянство Португалии жаждали золота. Ради него они готовы были на любые преступления. В Мономотапе "рыцари наживы" надеялись найти то, о чем грезили. По свидетельству современника, "ввиду новизны этой экспедиции, а также того, что ее целью было открытие золотых рудников, весь Лиссабон был приведен в волнение". Королевский двор принял решение ежегодно до тех пор, пока завоевание не будет закончено, предоставлять Баррету 100 тыс. крузадо и 500 человек. "По его приказам чиновники казначейства Индии должны доставлять средства для снабжения провизией его флота"18.
      Баррету отплыл из Лиссабона в апреле 1569 г. на трех судах и, прибыв в Восточную Африку в ноябре, разбил лагерь в Сена. С началом сезона дождей многие члены экспедиции заболели лихорадкой. Португальцы заподозрили живших неподалеку арабов в отравлении продуктов. Тогда Баррету приказал окружить арабскую деревню и убить всех, кто попадется на пути. Не щадили ни женщин, ни детей. Португальцы привязывали жителей деревни попарно к пушкам. Выстрелы разрывали несчастных на куски19. Тем временем Баррету послал своего эмиссара к мономотапе, чтобы получить разрешение пройти в район рудников в Маника. Посланец, добравшись до резиденции мономотапы, стал разговаривать с ним с "позиции силы". Как сообщает современников день аудиенции эмиссар "направил какого-то португальца со стулом и ковром, которые были помещены напротив трона мономотапы и поблизости от него, после чего посол вошел со всеми португальцами, которые были (вопреки принятому в Зимбабве этикету. - А. Х.) одеты, обуты и с оружием... Мономотапа встал со своего трона и любезно приветствовал его"20.
      Вскоре эмиссар вернулся в Сена, сообщив, что правитель Мономотапы согласился удовлетворить требования португальцев21. Получив столь ободряющее известие, Баррету с 500 оставшимися в живых мушкетерами направился на юг. Ему предстояло пройти через земли Китеве, владыка которого был в полувассальной зависимости от мономотапы. По свидетельству Сантуша, Баррету пришлось вести "великие и жестокие войны с Китеве, королем земель между Софалой и Маника, ибо тот постоянно старался помешать ему пройти к упомянутым рудникам, расположенным в королевстве одного из его соседей по имени Чиканга, а губернатор не мог достигнуть рудников, не пройдя через все королевство Китеве... Причиной его отказа было отчасти нежелание, чтобы португальцы имели дело и торговлю с его врагом Чиканга и доставляли в его страну много тканей и бус для обмена их на золото из его рудников, благодаря чему тот мог стать богатым и могущественным..., а отчасти нежелание, чтобы португальцы получили сведения о его стране, пересекая все его королевство"22. Правитель Китеве призвал своих подданных оказать упорное сопротивление португальцам. По свидетельству Сантуша, он дал незваным пришельцам "много сражений, выступая против португальцев очень храбро и доставляя Баррету много трудностей...". Вооруженные лишь стрелами и дротиками, африканцы воочию убеждались в превосходстве огнестрельного оружия европейцев. Будучи не в состоянии противостоять этому оружию в открытом бою, они прибегли к тактике пассивного сопротивления: прятали на пути следования португальцев продовольствие, уходили из деревень в леса, затрудняя тем самым продвижение европейцев в глубь страны. Однако португальцам удалось добраться до города, где жил Китеве, который вынужден был бежать в горы со своими женами и большинством горожан. Баррету предал город огню23. Совершив этот традиционный мрачный церемониал португальских колонизаторов, Баррету с оставшимся войском направился в район золотых рудников. По свидетельству Сантуша, правитель княжества Чиканга послал встретить Баррету на пути с множеством провизии и коров. В ответ же он получил ткани и бусы. Воспользовавшись излишней доверчивостью этого вождя, Баррету сумел навязать ему соглашение, по которому португальцы впредь приобрели право беспрепятственного въезда в Маника и свободного обмена своих товаров на золото. Заключив столь выгодный договор, пришельцы обрели уверенность, что сумеют быстро прибрать к рукам золотые рудники. Но их ждало горькое разочарование. "Когда португальцы оказались в стране золота, - писал Сантуш, - они думали, что тотчас же смогут наполнить им мешки и унести столько, сколько найдут. Но, когда они провели несколько дней около рудников и увидели, с какими трудностями, трудом и риском для жизни кафры (африканцы. - А. Х.) извлекают его из недр земли и скал, их надежды были развеяны". После этого Баррету решил вернуться в Софалу, пройдя тем же путем, каким пришел в Маника, и готовясь к новым сражениям с владыкой Китеве. Но последний не рискнул оказать сопротивление европейцам и послал Баррету предложения о мире, "которые тот принял с большой радостью, желая обеспечить этот путь для торговцев из Софалы"24. Согласно договору, португальцы должны были выдавать Китеве ежегодно 200 кусков ткани, а взамен он обязывался разрешать им свободный проход через свои земли.
      После похода в Маника войско Баррету направилось в Чикова, где, по слухам, находились серебряные рудники. Для этого ему предстояло пройти через земли монгас - вассалов мономотапы, которые, по словам Сантуша, были "расположены на южном берегу реки (Замбези. - А. Х.), как и Сена, и Тете". Сантуш характеризует монгас как "черных язычников, очень храбрых и самых воинственных из всех племен, которые жили тогда на этих реках, и поэтому они доставили великие трудности нашим завоевателям, с которыми у них было множество битв"25. В боях с португальскими завоевателями монгас проявляли исключительное упорство и мужество26. Так, перед одним из сражений вперед вышла старая женщина, которая, бросив горсть пыли в сторону португальцев, заявила, что ослепит их всех, после чего их легко будет разбить и взять в плен. Африканцы двинулись на пришельцев, настолько уверенные в победе, что взяли с собой веревки, чтобы связать португальцев, как овец. Однако ударом из Фальконета была убита предрекавшая гибель врагу женщина. "Кафры были крайне удивлены неожиданным событием и опечалены смертью своей колдуньи, на которую очень надеялись. Однако они были не так напуганы, чтобы оставить битву, а, наоборот, начали ее и сражались весьма храбро"27.
      Баррету приказал подпустить наступавших плотными рядами монгас поближе, а затем с близкого расстояния открыть по ним огонь из Фальконетов и ружей. По словам де Коуту, "этим залпом было убито столько людей, что поле покрылось трупами, а когда дым рассеялся, кавалерия и пехота атаковали приведенную в замешательство толпу кафров. Их рубили до тех пор, пока они не отступили, оставив на поле боя более шести тысяч трупов, не считая многих, умерших в пути"28. Два дня спустя произошло еще более яростное сражение. Монгас использовали боевой порядок в виде полумесяца, который позже применили зулусы в борьбе с англичанами29. В третьем бою португальцы были вынуждены защищаться за частоколом, а затем отступить в Сена. Отряд Баррету уменьшился до 180 человек. Это были уже не прежние блиставшие выправкой и верившие в легкий успех, самонадеянные солдаты, а истощенные и больные люди, думавшие только о том, как бы "поскорее выбраться из проклятого африканского ада". Через две недели после возвращения в Сена, в мае 1573 г., Баррету умер от лихорадки. Его преемник В. Ф. Омем погрузил остатки разбитого войска на корабли и отплыл в Европу30. Итак, первый этап войны Португалии против Мономотапы закончился для португальцев бесславно. Колонизаторы на горьком опыте убедились, что захват золотых рудников - дело нелегкое. Воинственность и свободолюбие местных народов, силу и масштабы их сопротивления они явно недооценили.
      В 1574 г. Омем, собрав новую армию, отплыл в Софалу. Прибыв в этот порт, он направился к золотоносным землям Маника, путь к которым снова лежал через земли вождя Китеве. На этот раз Китеве решительно отказался пропустить европейцев, поскольку опасался, что, как только рудники будут открыты, одежда и бусы, получаемые благодаря торговле с португальцами, пойдут к Чиканга31. Будучи не в состоянии воспрепятствовать продвижению конкистадоров силой оружия, Китеве прибег к прежней тактике. Он приказал спрятать все продовольствие и засыпать колодцы. Относившийся к африканцам со свойственным португальцам презрением, де Коуту в данном случае не мог скрыть своего восхищения их изобретательностью. "Это показывает, - писал он, - что кафры уж не такие варвары, чтобы не суметь использовать ту же стратегию, которую применяли короли Персии..., когда в их королевство вторглись турки"32. После ряда стычек с аборигенами Омем достиг заветной цели и разбил свой лагерь недалеко от места, где находится современный Умтали. Осмотрев рудники, португальцы еще раз убедились, что без применения механизированного труда добыча руды будет малоэффективной. Вернувшись в Софалу, Омем решил повторить попытку завоевать Чикова, серебряные рудники которой, как он надеялся, могли бы с лихвой вознаградить его за неудачу. В Чикова португальцы предприняли интенсивные поиски серебряных рудников. Здешние жители прибегли к проверенной тактике, убегая из деревень в леса и унося с собой все продукты. Сантуш сообщает по этому поводу: "Ни один кафр не осмеливался указать точное местонахождение рудников, ибо они очень боялись, что португальцы после открытия этих рудников отнимут у них земли и выгонят их, и потому теперь все бежали, оставив страну португальцам, а также и для того, чтобы кто- нибудь из них не мог быть схвачен и принужден силой или пытками раскрыть тайну"33. Африканцы в борьбе с португальскими колонизаторами проявили массовой героизм. Народ Чикова, поголовно ушедший в леса, продемонстрировал не только большую силу духа и готовность к самопожертвованию, но и высокую степень организованности. Как видно из источников, не нашлось ни одного предателя, несмотря на "обещания и щедрые подарки, которые губернатор предложил каждому, кто покажет эти рудники"34. Тогда губернатор покинул стоянку и спустился вниз по реке к Сена, оставив в лагере 200 солдат. Укрывшись за частоколом в Чикова, они оказались в необычайно трудном положении, будучи со всех сторон окружены враждебным населением, стремившимся во что бы то ни стало избавиться от ненавистных чужеземцев. "Солдаты оставались в этом месте несколько месяцев, но не нашли никого, кто бы показал им то, что они желали знать, никого, кто бы продал им за деньги провизию, которую они просили, и потому они были вынуждены отнимать ее силой у кафров"35. Понимая, что штурм укрепленного португальского форта - дело рискованное, африканцы покончили с врагами с помощью хитрости. Они послали в португальский лагерь представителей, которые обещали показать, где находятся серебряные рудники. Оставив 40 человек для охраны форта, солдаты двинулись вслед за проводниками. Но, как только португальцы вступили в густые заросли, вышли из засады три тысячи вооруженных африканцев. Колонизаторы, атакованные со всех сторон, были почти все уничтожены. После этого удалось преодолеть и сопротивление гарнизона в форте.
      Таким образом, попытки Баррету и Омема овладеть местными богатствами окончились провалом. Португальцы не рисковали выходить далеко за пределы своих крепостей в Тете, Сена, Мозамбике, Софале и других местах, расположенных вблизи побережья. Но и там их жизнь не была безмятежной. Сантуш замечает, что "многие катастрофы случались с португальцами из-за их великой самоуверенности в этих землях и презрения, с которым они относились к кафрам"36. Хронист, отнюдь не питавший теплых чувств к африканцам, вынужден был признать, что конкистадоры часто терпели военные неудачи в борьбе с африканцами из-за своей кичливости, спеси, презрительного отношения к местному населению и недооценки интеллектуальных возможностей аборигенов. Однако с течением времени португальцы, получившие не один горький урок в сражениях с африканцами, постепенно вынуждены были менять свои оценки и стали считать их серьезными противниками: сильными, ловкими, храбрыми, умными и необыкновенно находчивыми.
      В 90-х годах XVI в. португальским пришельцам пришлось вести изнурительную войну с воинственным и свободолюбивым племенем мазимба (зимбас), жившим на северном берегу Замбези, напротив форта Сена37. А в начале XVII в. Мономотапа переживала значительные внутренние трудности вследствие восстаний вассально зависимых князей против центральной власти. Португальцы использовали эти междоусобные войны и в ряде случаев выступали подстрекателями. С помощью дипломатии, подарков и угроз им удалось добиться разгрома войсками мономотапы племени монгази, жившего на правом берегу Замбези38. Еще в конце XVI в. правителем Мономотапы стал Гатси Русере (1596 - 1627 гг.). Он вначале делал вид, что сотрудничает с колонизаторами. Но затем, накопив силы, начал бороться против них.
      Длительная подготовка его к борьбе объясняется, по-видимому, тем обстоятельством, что к этому времени португальцы стали активной политической и военной силой в Юго-Восточной Африке. Им удалось вытеснить из бассейна Замбези и с побережья Индийского океана арабских торговцев, оказывавших на протяжении всего XVI в. энергичное сопротивление проникновению в этот район португальцев. Борьба за высокодоходную торговлю с Мономотапой изобиловала острыми коллизиями, включая вооруженные столкновения, нападения, грабежи, интриги, заговоры, попытки привлечь на свою сторону африканских вождей, межплеменные конфликты и войны. Португальцы неоднократно приходили на помощь мономотапе и при этом каждый раз извлекали для себя выгоды в торговле и в использовании золотых и серебряных рудников. Первый раз они помогли Гатси Русере в 1597 - 1599 гг., когда против него восстал вождь Чунзо. В 1607 г., когда против мономотапы поднял восстание Матузианье, объявивший себя правителем Каранга, Гатси Русере оказал поддержку португальский купец из Тете Диогу Симоэнс Мадейра. Он сформировал небольшое войско из европейцев, вооруженных аркебузами, и, одержав ряд побед над Матузианье, вернул правителю Каранга почти все потерянные территории. За оказанную услугу пришлось дорого заплатить: португальцы еще более укрепили свои политические и экономические позиции в стране. Видимо, под их прямым нажимом мономотапа пожаловал Мадейре район Иньябанзо на правах личной собственности, уступил королю Португалии золотые и медные рудники, а также разрабатывавшиеся месторождения железа и олова. Под документом, санкционировавшим эту сделку, мономотапа собственноручно поставил три креста. С португальской стороны документ подписал Мадейра39.
      Это кабальное соглашение, насильственно навязанное африканскому правителю, фактически отдавало в руки португальцев огромные богатства Мономотапы. По-видимому, для того, чтобы подкрепить эти требования более убедительными аргументами и сделать их более "доходчивыми" для мономотапы, португальцы в августе 1607 г. устроили в его присутствии на берегу Мазоэ парад своих войск. Это, видимо, возымело эффект, так как мономотапа в тот же день согласился подписать документ. Однако действия Гатси Русере отнюдь не свидетельствовали о его полной капитуляции перед европейцами. Это был с его стороны лишь тактический маневр. Не имея достаточно сил для вооруженного отпора завоевателям и вынужденный отбивать атаки восставших вассалов, Гатси Русере вначале умело использовал действия португальцев в своих интересах, расправившись с их помощью с опасными соперниками. В то же время с большой долей уверенности можно предположить, что, оставаясь лояльным к португальцам, Гатси Русере рассматривал их как истинных и потенциальных соперников и, не теряя времени, накапливал силы для отпора завоевателям, военную тактику и оружие которых он тщательно изучал. Подписание мономотапой кабального соглашения с португальцами 1 августа 1607 г. обычно рассматривается буржуазными историками как триумф португальцев и полная капитуляция мономотапы. На наш взгляд, это соглашение было со стороны мономотапы вовсе не предательством интересов африканского населения, а вынужденным актом, своего рода "дипломатической хитростью" с целью выиграть время, необходимое для подготовки вооруженного отпора. Последующие события показали, что мономотапа вовсе не собирался выполнять условия соглашения, которые так и остались на бумаге. По-видимому, сами португальцы догадывались, что мономотапа ведет с ними сложную игру с тем, чтобы воспользоваться их помощью для укрепления своей власти, а потом освободиться от них. Недаром колонизаторы добивались, чтобы он послал двух своих сыновей к Д. С. Мадейре в качестве заложников. Живя в Тете, они были окрещены под именами Филиппа и Диогу и получили воспитание и образование под руководством монахов-доминиканцев40.
      Когда известие о кабальном договоре, навязанном мономотапе, достигло Мадрида, оно вызвало ликование королевского двора и его окружения. Испанский король Филипп III (в 1581 г. Португалия была присоединена к Испании) в предвкушении золота и серебра, которые, по его расчетам, должны были теперь потоком хлынуть из Африки в его казну, начал принимать спешные меры, чтобы столь неожиданно свалившееся на него богатство не выскользнуло из рук. В письме-инструкции (март 1608 г.) вице-королю Индии он приказал произвести реорганизацию колониальной администрации в Восточной Африке. С этой целью был назначен капитан-жерал (главнокомандующий). Это - высшее должностное лицо в Юго-Восточной Африке, которое, в свою очередь, подбирало капитанов отдельных фортов и регионов (капитаны в португальских колониях были облечены как военной, так и гражданской властью и имели весьма широкие права). Главная их задача состояла в поисках и эксплуатации золотых и серебряных рудников, на скорейшей разработке которых король настаивал. В письме-инструкции предусматривались постройка и усиление ключевых крепостей не только вдоль всего побережья, но и в глубинных районах Юго-Восточной Африки. В то же время король рекомендовал, чтобы будущий капитан-жерал не вмешивался во внутренние дела верховного правителя Мономотапы, дабы не оказаться втянутым в сложные перипетии африканской политики.
      В июле 1609 г. в Сена прибыл новый капитан-жерал Э. де Атайде. Послы мономотапы потребовали подарков ("куруа"), которые по традиции каждый новый португальский командующий должен был посылать правителю Мономотапы при вступлении в должность. Э. де Атайде посулил дать ткани, но не выполнил своего обещания. Действия колонизаторов, которые хищнически грабили страну, их алчность, жестокость и необузданный произвол вызывали всеобщую ненависть к ним. Отказ платить "куруа" явился поводом для открытого выступления жителей Мономотапы против португальцев. 1609 год стал тем рубежом, когда Гатси Русере перешел от накапливания сил к открытой борьбе против колонизаторов. Верховный правитель Мономотапы приказал отнять у португальских купцов все товары, которыми они торговали в его землях41. Этот акт мономотапы получил название "эмпата". Конфискацией португальской собственности, проведенной по всей стране, и убийством нескольких купцов правитель Мономотапы бросил открытый вызов португальцам, желая пресечь их произвол и избавиться от их контроля. Тогда Э. де Атайде решил начать войну против Мономотапы, получив поддержку со стороны португальских офицеров, которым военные действия сулили рабов, золото и другую богатую добычу42. В июле 1613 г. пришел приказ об отставке Э. де Атайде. Он отправился в Индию, но умер по дороге, оставив собственность в золоте и слоновой кости стоимостью в 110 тыс. крузадо43. Преемником Атайде стал Д. С. Мадейра. В 1614 г. он получил письмо от верховного правителя Мономотапы, в котором тот писал, что при условии, если ему будет прислано новым капитан-жералом товаров на 4 тыс. крузадо в качестве "куруа", Мадейра сможет пользоваться серебряными рудниками Чикова. Мадейра тотчас же послал требуемые товары. Тогда мономотапа направил своего человека к новому капитан-жералу, чтобы передать ему рудники. 15 апреля 1614 г. Мадейра вышел из Тете с сотней португальских солдат, с 600 воинами-банту и многочисленными рабами, несшими имущество и съестные припасы. 8 мая экспедиция достигла Чикова, где Мадейра построил форт Сан-Мигел. Посланец мономотапы не смог или не захотел указать местонахождение рудников, а вождь Чикова бежал, как только стала известна цель экспедиции. По требованию Мадейры верховный правитель прислал другого человека, по имени Черема. Когда Мадейра спросил его о местонахождении рудников, Черема "притворился, что ничего не знает о них, и сказал, что когда нужно серебро ему, то он приносит в жертву овец и куриц..., во сне они указывают ему, где находится серебро". Несмотря на подарки и увещевания, Черема показал только отдельные куски руды, но не сказал, где находятся сами рудники. Мадейра приказал жестоко избить его, бросить в тюрьму и "охранять так, чтобы ни один кафр не мог говорить с ним". Тогда Черема попросил о встрече с Мадейрой и сказал, что он не показывает рудники "из страха перед мономотапой, который, хотя и послал его показать их, тайно приказал ему не делать этого"44.
      Мадейра и его войско из-за отсутствия достаточного количества провизии не могли долго находиться в Чикова и, 24 июня 1614 г. покинув этот край, прибыли в Сена. По желанию испано-португальского двора Мадейра отправил солдат в Мозамбик, которому угрожало вторжение голландских конкистадоров. Выполнив этот приказ и не будучи в состоянии вести войну против Мономотапы, Мадейра решил задобрить ее правителя подарками, послав ткани и шелковое знамя. Он вернул мономотапе его старшего сына Филиппа, который возвратился к отцу в португальском костюме. Тот приказал ему тотчас же переодеться в традиционную одежду каранга. Позднее Филипп, имевший свои цели, бежал к португальцам. Мономотапа, взбешенный изменой сына, обещал награду тому, кто убьет предателя, и решил начать войну против португальцев. Главная причина такого решения крылась в нежелании отдать иноземным пришельцам Чикова45. Этого он добился, успешно атаковав в марте 1615 г. форт Сан-Мигел.
      В 1619 г. в Тете прибыл вновь назначенный капитан-жерал Н. А. Перейра с инструкциями короля Филиппа сохранить хорошие отношения с мономотапой и продолжать поиски золотых, серебряных и медных рудников. На нового капитан-жерала возлагались серьезные надежды - захватить столь желанные рудники. Перейре предписывалась "приступить к завоеванию с достаточным числом дисциплинированных солдат, привыкших к климату Мономотапы, обменяв для этого солдат, посланных из Лиссабона, на солдат, находящихся в крепости Мозамбик". Однако все усилия конкистадоров завладеть серебряными рудниками наталкивались на упорный отказ африканцев открыть их местонахождение46. Буржуазные историки обходят молчанием тот поразительный и волнующий исторический факт, что в течение многих десятилетий народ Мономотапы, несмотря на всевозможные ухищрения колонизаторов, прибегавших к подкупам, угрозам и репрессиям, скрывал от них местонахождение рудников. Эпопея героической и полной актов самопожертвования борьбы аборигенов за спасение природных богатств своей страны должна быть яркими буквами вписана в историю борьбы народов Африки против колониализма.
      В 1627 г. верховным правителем Мономотапы стал Капранзине, сын Гатси Русере. В ноябре 1628 г. Перейра направил к нему своего эмиссара Ж. де Барруша, но новый мономотапа приказал объявить "эмпата" по всей стране47. Некоторые буржуазные историки пытались объяснить эту акцию отсутствием или недостаточной ценностью подарка, который прислал Перейра Капранзине48. Это объяснение представляется малоубедительным. В действительности мономотапа был обеспокоен растущей активностью португальцев и их упорными попытками завладеть рудниками и установить контроль над его страной. Это беспокойство не осталось не замеченным португальцами.
      Капранзине решил оказать вооруженное сопротивление захватчикам. Став во главе большого войска, мономотапа атаковал форты Массапа и Луанзе. Португальцы двинулись на помощь осажденным. Решительная битва произошла около Луанзе в декабре 1628 года. Капранзине был разбит и некоторое время спустя низложен. Новым мономотапой стал ставленник португальцев Мануза (по другим источникам, Мавура), дядя Капранзине49. 24 мая 1629 г. португальские пришельцы заставили Манузу подписать кабальный договор, в котором тот признал себя вассалом короля Португалии. Согласно договору, мономотапа давал португальцам разрешение искать и эксплуатировать рудники драгоценных металлов. Он обязался в течение года изгнать из своей страны всех мусульман и разрешить португальцам конфисковать их имущество, отказался от претензий на земли, прилегающие к крепости Тете, и сам должен был посылать три куска золота каждому новому капитану Мозамбика. Миссионерам было позволено строить церкви по всей стране. Португальские послы освобождались от церемоний, предусмотренных местными традициями. Мономотапе предлагалось предоставить свободу действий португальским торговцам и не укрывать беглых рабов. Через восемь месяцев после подписания кабального договора Мануза согласился исповедовать христианство50. Договор, заключенный с марионеточным правителем, получил одобрение мадридского двора. Дж. Даффи пишет: "Первый раз в истории колонии португальцы добились нелегкого господства над большей частью племен макаранга"51.
      В апреле 1631 г. король Филипп IV направил инструкции вице-королю Индии, в которых настоятельно требовал принять меры для открытия и разработки золотых, серебряных и медных рудников Мономотапы. Вице-королю предписывалось построить крепость в центре страны и укрепить устья рек Келимане и Луабо. Три куска золота, которые обязался посылать мономотапа, предлагалось отправлять в Мадрид. "Зная, что одно из главных условий договора, заключенного с мономотапой, - писал король, - состояло в том, что он должен быть моим вассалом и давать ежегодно три куска золота капитанам Мозамбика и что они должны посылать ему взамен какой-либо подарок, считаю нужным сообщить вам, что, поскольку эти три куска золота даются как знак подчинения и вассалитета, следует представлять мне лично эту дань"52. Между тем Капранзине, оправившись от поражения, не оставил намерений изгнать европейцев. К 1631 г. он объединил под своими знаменами большое число враждебно настроенных к португальцам вождей, включая и вождя Маника.
      Освободительная война, начатая против португальских захватчиков народом каранга под руководством Капранзине, заслуживает внимания не только благодаря своим масштабам, но и как яркое свидетельство солидарности различных африканских племен и тенденции к консолидации всех сил в борьбе против завоевателей. После ряда сражений португальцы были загнаны в форты Сена и Тете. На помощь осажденным поспешил капитан Мозамбика, который нанес Капранзине поражение. По словам Даффи, "Лиссабон был окрылен такими новостями и упорно твердил о возрождении планов эксплуатации неоткрытых рудников, но все эти попытки были бессистемными и, как всегда, безуспешными. Первым практическим результатом того, что они имели марионеточного мономотапу, явились энергичная экспансия миссионерской активности и крах африканского сопротивления. Отдельные португальцы с помощью подарков или подкупов, а также взяток и угроз смогли овладеть великими путями на Замбези, которой они управляли"53. С помощью своей марионетки-мономотапы португальцы открыли в бассейне Замбези ряд факторий, установив полную монополию на торговлю в этом районе. Образовался контролируемый ими единый торговый район Марамука, где африканцы были вовлечены в торговлю с европейцами, которая носила неэквивалентный характер. Торговый обмен сопровождался, а чаще всего заменялся внеэкономическим присвоением.
      Мануза умер в 1652 г., после 22 лет правления, в течение которых он был послушным орудием в руках португальских хозяев. Законный наследник трона мономотапы - сын Капранзине задолго до этого был вывезен португальцами в Гоа, где его определили в орден доминиканцев. Португальцы провозгласили новым мономотапой сына Манузы, который принял христианство, и это событие с огромной помпой было отпраздновано в Лиссабоне и в Риме54. Однако радость была преждевременной. Хотя португальцам удавалось сажать на трон в Мономотапе своих марионеток, в стране нарастало антипортугальское движение, которое охватывало все новые и новые районы. Вскоре колонизаторам пришлось иметь дело с человеком, который положил конец португальскому засилью в Мономотапе. Имя этого человека - Домбо Чангамире - сейчас незаслуженно забыто, хотя оно должно занять свое место в ряду самых выдающихся фигур в истории африканского континента. Его происхождение неизвестно. По-видимому, он был вождем племени розви - давнего соперника каранга. Мономотапа пожаловал ему земли, соседствовавшие с "королевством" Бутуа. Чангамире вел войну против Бутуа и овладел этим "королевством". Провозгласив себя вождем Бутуа, Чангамире начал вооруженную борьбу против ненавистных ему европейцев. Ему тайно помогал и сам мономотапа, не решившийся, однако, на открытое выступление против португальцев. В борьбе против чужеземцев Чангамире опирался на поддержку подавляющего большинства коренного населения.
      Португальские колонизаторы, уверенные в своей полной безнаказанности благодаря обладанию огнестрельным оружием, грабили, убивали и обращали в рабство местное население. При этом среди них функции были четко распределены: солдаты убивали, торговцы покупали и перепродавали родственников и имущество убитых, священники отпускали грехи солдатам и купцам. Все они наживали огромные богатства на продаже в рабство десятков тысяч африканцев. Мономотапа Мануза признавал, что португальские торговцы "причиняли огромный вред туземцам, убивая одних, раня других, воруя их сынов и дочерей, а также коров из их стад"55. Особенно дикий произвол чинили португальские колонизаторы в Маника и других районах добычи золота. Они прибегали к изощренным пыткам, чтобы заставить местных жителей указать, где находятся рудники. Но их усилия были тщетными: они обычно не могли получить нужных сведений. К тому же многие аборигены бежали из этих районов, которые вскоре почти совсем обезлюдели. Насилие и произвол португальцев повсюду вызывали чувства негодования и ненависти. В конце XVII в. эти чувства нашли выход в вооруженном восстании Чангамире против португальского господства. Накопившееся возмущение вызвало взрыв, против которого оказались беспомощными и более совершенное оружие и военная организация европейцев. По словам историка Аксельсона, "волна общего чувства преодолела даже страх туземцев перед превосходством португальцев в оружии, и последние... были вдребезги разбиты"56.
      Восстание началось в 80-х годах XVII века. Первая битва между Чангамире и португальцами произошла у Маунго. Она продолжалась целый день. Воины Чангамире пять раз атаковали оборонявшихся португальцев. Хотя африканцы несли тяжелые потери, они вновь и вновь бесстрашно бросались на врага. Африканским лучникам нелегко было противостоять европейским мушкетам и аркебузам, но слабость своего оружия они восполняли необыкновенной силой духа и отвагой. Наступила ночь, а битва все продолжалась. Португальцы спешно укрепляли свой лагерь. Тогда Чангамире прибег к военной хитрости, свидетельствовавшей о его воинском даровании. Он приказал разжечь костры в разных местах на значительном расстоянии друг от друга. В португальском лагере решили, что это лагерные огни вновь прибывших подкреплений противника. Среди африканских войск в португальском лагере началась паника, и многие африканские рекруты бежали. За ними вынуждены были последовать и португальцы. Уловка Чангамире принесла ему успех. На сторону победоносного африканского вождя переходили все новые и новые племена, и его силы быстро увеличивались. Вскоре под его контролем оказалась вся северная часть современной Родезии. Португальцы перешли к обороне. Вокруг Сена и Тете спешно возводились крепостные стены. В феврале 1687 г. совет по делам заморских территорий рекомендовал отправить значительное число солдат в форт Мозамбик, "ибо эта крепость - единственный якорь спасения"57.
      В начале 90-х годов XVII в. умер мономотапа Мукомбве. Правителем стал его брат Ньякамбиро. Он пошел на открытый союз с Чангамире и посоветовал ему атаковать португальские форты. Опираясь на военную и моральную поддержку мономотапы, Чангамире в ноябре 1693 г. внезапно напал на форт Дамбараре. Застигнутые врасплох португальцы не смогли оказать сопротивления и были разгромлены. Это страшное поражение повергло португальцев в отчаяние. В поисках выхода они направили специальный отряд в Зимбабве с целью убить мятежного мономотапу. Однако отряд встретил у резиденции вождя столь многочисленную охрану, что в панике бежал, преследуемый африканцами. Между тем победоносные войска Чангамире заняли почти все земли каранга, блокировав португальские форты Сена и Тете. Не успев возвести крепостные стены вокруг города, обитатели Сена расставили вооруженные патрули на улицах и поставили пушки у городских ворот. Войска Чангамире освободили от португальцев Манику. Португальские торговцы и резиденты бежали в Софалу. Лишь внезапная кончина в середине 90-х годов Чангамире несколько изменила положение. По-видимому, он был умерщвлен наемниками португальцев.
      Несмотря на смерть Чангамире, поднятое им восстание нанесло сокрушительный удар португальцам в Юго-Восточной Африке. Оно положило конец португальскому политическому влиянию за пределами нынешних границ Мозамбика. Восстание Чангамире окончательно подорвало также и могущество Мономотапы. Некогда великая "империя" распалась на части и потеряла свое былое значение. В результате португальской колониальной экспансии и междоусобных войн внутри государства Мономотапа народ каранга оказался раздробленным. С этого времени каждое племя стало рассматривать себя как независимое. Практически португальская экспансия была главной причиной распада государства Мономотапа, завершившегося в начале XVIII века. Мономотапа сохранил лишь маленький район к югу от Замбези. Его власть стала пустой фикцией. В ряде случаев он являлся марионеткой в руках хозяйничавших в стране португальцев. Огромная территория между Замбези и Северным Трансваалем оказалась под властью династии Чангамире, которая правила здесь почти до середины XIX века.
      В течение долгого времени португальские колонизаторы не могли установить полный политический и идеологический контроль над этим государством. Борьба с народом каранга на протяжении почти двух веков стоила им таких огромных материальных и людских потерь, что это сопротивление можно рассматривать как один из факторов, обусловивших последующее крушение португальского колониального могущества в Восточной Африке и потерю португальцами всех владений за пределами современного Мозамбика. За государством Мономотапа должна быть признана, в частности, та историческая заслуга, что оно нанесло португальской колониальной империи серьезный удар в одном из жизненно важных для него районов. Народ каранга совершил замечательный подвиг, проявив лучшие качества африканцев - несгибаемое мужество, силу духа и неукротимую страсть к свободе. В упорных сражениях с колонизаторами формировались традиции освободительной борьбы, которые, подобно эстафете, передавались затем от одного поколения к другому. Эти славные традиции вдохновляют ныне народы португальских колоний в их борьбе с империалистическими угнетателями.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация. "Африканский этнографический сборник". IV. 1962; его же. Буржуазная историография генезиса средневековых государств банту в Юго-Восточной Африке. "Вопросы истории", 1962, N 4; его же. Мономотапа. (Опыт исследования общественно-экономического строя народов междуречья Замбези - Лимпопо в средние века). "Советская этнография", 1961, N 3.
      2. J. dos Santos. Ethiopia Oriental. In: G. M. Theal. Records of South-Eastern Africa. Vol. VII. Cape Town. 1964, pp. 272 - 274. Племенной состав населения Мономотапы исследован в работах: G. M. Theal. The Portuguese in South Africa. L. 1897; H. A. Junod. The Life of a South African Tribe. T. I. L. 1927; M. Correa. Racas do Imperio. Porto. 1943.
      3. Л. А. Фадеев. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация, стр. 73 - 74; Н. А. Ксенофонтова. Машона Междуречья в конце XIX - начале XX вв. (Очерк общественных отношений.) Кандидатская диссертация. М. 1971.
      4. J. dos Santos. Op. cit., p. 286.
      5. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro". In: G. M. Theal. Records... Vol. III. Cape Town. 1964, pp. 355, 357. Португальские авторы обычно называли правителей этих мелких политических образований и племенных вождей "королями" и даже "императорами", произвольно перенося на своеобразные африканские институты привычные европейские политические категории.
      6. D. de Gois. Cronica do felicissimorei D. Manuel. Coimbra. 1949 - 1955. Pt. II. Cap. X.
      7. "The Book of Duarte Barbosa". L. 1918; D. de Gois. Op. cit., p. 36.
      8. J. dos Saittos. Op. cit., p. 288.
      9. D. de Gois. Op. cit., pp. 35, 36.
      10. Ibid., p. 36. Политические, и социальные институты Мономотапы подробно исследованы в работах Л. А. Фадеева, Н. А. Ксенофонтовой и других.
      11. J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge. 1959, p. 107.
      12. "Da viagem do padre D. Goncalo ao Reino de Manamotapa e de seu felice transito". In: G. M. Theal. Records... Vol. II. Cape Town. 1964, p. 108.
      13. Ibid., p. 109.
      14. "Carta que Antonio Caiado escrevou de Manamotapa a outro seu amigo...". Ibid., p. 99.
      15. J. Duffy. Op. cit., p. 107.
      16. W. G. L. Randles. L'image du Sud-Est Africain. Lisboa. 1959, p. 177.
      17. "Documentacao ultramarina". Vol. II. Lisboa. 1960, p. 173; F. Ch. Danvers. The Portuguese in India. Vol. II. L. 1894, p. 13.
      18. D. de Couto. Asia: dos feitos que os portuguezes fizeram na conquista e descobrimento das terras e mares do Oriente. Iru G. M. Theal. Records.... Vol. VI. Cape Town. 1964, pp. 357 - 358.
      19. Ibid., pp. 370, 372.
      20. Ibid., pp. 372 - 373.
      21. F. Ch. Danvers. Op. cit., pp. 16 - 17.
      22. J. dos Santos. Op. cit., p. 217. Потомки племени китеве и сейчас живут в Мозамбике под этим названием.
      23. Ibid., p. 218.
      24. Ibid., pp. 218 - 219.
      25. Ibid., p. 263.
      26. J. Wills. An Introduction to the History of Central Africa. L. 1964, p. 36.
      27. J. dos Santos. Op. cit., p. 264.
      28. D. de Couto. Op. cit., pp. 376, 377.
      29. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent L'Afrique, jusqu'à nos jours. P. 1775. p. 132.
      30. J. Duffy. Op. cit., p. 38.
      31. D. de Conto. Op. cit., pp. 387 - 388.
      32. Ibid., p. 388.
      33. J. dos Santos. Op. cit., p. 282.
      34. Ibid., p. 283.
      35. Ibid., pp. 283, 284.
      36. Ibid.
      37. Потомками этого племени, по-видимому, являются современные мазимба - одно из племен, говорящих на диалекте языка ньянджа.
      38. G. M. Theal. The Portuguese in South Africa, p. 130.
      39. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 367 - 370.
      40. Ibid., pp. 369, 372.
      41. Ibid., pp. 382 - 383.
      42. Ibid., p. 386.
      43. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II. Cape Town. 1964, p. 390.
      44. "Extractos da Decada composta por Antonio Bocarro", pp. 399, 400.
      45. E. Axelson. Portuguese in South-East Africa. 1600 - 1700. Johannesburg. 1960, p. 45.
      46. Ibid., p. 183.
      47. B. Rezende. Do estado da India. 1635. In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 415.
      48. G. M. Theal. History of South Africa. Vol. II, p. 405.
      49. "Letter from the Rev. Fr. Geronimo. Advices from Goa of 1630". In: G. M. Theal. Records... Vol. II, p. 429; E. Axelson. Op. cit., p. 70.
      50. G. M. Theal. History of South Africa, pp. 406 - 407.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 46.
      52. "Letters from the King to the Viceroys of India". In: G. M. Theal. Records... Vol. IV. Cape Town. 1964, pp. 216, 221.
      53. J. Duffy. Op. cit., p. 47.
      54. G. M. Theal. Records... Vol. II, pp. 443 - 444; E. A. Alpers. Dynasties of the Mutapa-Rozwi Complex. "The Journal of African History", 1970, vol. XI, N 2; D. P. Abraham. Maramuca in the Combined Use of Portuguese Records and Oral Tradition. Ibid., 1961, vol. II. N 2.
      55. Ibid., p. 125.
      56. E. Axelson. Op. cit., p. 194.
      57. Ibid., p. 180.
    • Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866)
      Автор: Saygo
      Петухов В. И. Последняя интервенция Испании в Южной Америке (1863 - 1866) // Вопросы истории. - 1970. - № 7. - С. 79-94.
      Борьба народов Южной Америки за политическую независимость, за утверждение суверенитета своих национальных государств была тяжелой и длительной. На протяжении не одного десятка лет после исторической битвы при Аякучо (8 декабря 1824 г.), положившей конец испанской колониальной империи в Южной Америке, мадридский двор - один из самых реакционнейших в монархической Европе - упорно не желал признавать самостоятельность южноамериканских государств и вынашивал планы реставрации господства Испании в ее бывших колониях. Он неоднократно предпринимал попытки силой оружия восстановить хотя бы некоторые из утраченных там позиций. Последней такой попыткой мадридского двора в Южной Америке была вооруженная интервенция против Перу и Чили в начале 60-х годов прошлого столетия. Республики тихоокеанского побережья ответили на интервенцию объединением своих усилий, что позволило им в результате борьбы, продолжавшейся почти три года, принудить Испанию к окончательному уходу из этого района и к признанию независимости южноамериканских государств. События, связанные с испанской интервенцией 1863 - 1866 гг., являются важной вехой в истории Южной Америки. Опыт южноамериканских республик, единым фронтам выступивших против испанских интервентов, по-своему поучителен и в наши дни, когда США и другие империалистические державы наряду с "более благопристойными", неоколониалистскими формами грабежа и закабаления слаборазвитых стран широко пользуются также давними средствами прямого давления на них, вплоть до вооруженной интервенции.
      В середине XIX в. Испания переживала глубокий кризис своей одряхлевшей экономической и политической системы. Засилье пережитков феодализма; опирающаяся на всевластный союз земельной аристократии, военщины и католической церкви деспотическая монархия, о которой К. Маркс писал, что она должна быть приравнена к азиатским формам правления1; бесконечные междоусобицы - все это серьезно тормозило развитие капитализма в Испании и низводило ее, некогда могущественную империю, на положение отсталой страны, зависимой от других великих держав, хотя она по-прежнему старалась держаться с ними на равной ноге. Разложение династической верхушки, невообразимый хаос внутриполитической борьбы, подогреваемой интригами придворной камарильи, убивали всякую надежду на стабилизацию политического положения в стране и облегчали "появление в Испании середины прошлого века кавалькады военных диктаторов, которые составляют такую характерную особенность длинного и злосчастного царствования Изабеллы II"2. За 25 лет этого царствования (1843 - 1868 гг.) сменилось 34 правительства, а в составе правительств - 40 военных министров, 46 министров иностранных дел и 50 министров финансов.

      Салазар-и-Масарредо

      Пареха

      Испанская эскадра у островов Чинча

      Испанские солдаты

      Битва у острова Абтао

      Испанские корабли в битве при Абтао

      Бомбардировка Вальпараисо

      Вальпараисо во время бомбардировки

      План битвы при Кальяо 2 мая 1866 г.


      Бомбардировка Кальяо

      Береговые батареи Кальяо
      Внешняя политика Испании в тот период представляла собой сплошную цепь, авантюр, которые были нужны прежде всего для расправы с нарастающей оппозицией, а также для того, чтобы отвлечь общественное мнение от острых внутренних проблем и оправдать увеличение налогов и усиление эксплуатации трудящихся. После участия, совместно с Францией, в военных операциях в Индокитае (1858 г.) и новых колониальных приобретений в результате, войны в Марокко (1859 - 1860 гг.) мадридский двор решил активизировать свои действия в Латинской Америке. С ними он связывал грандиозные проекты возрождения былой колониальной империи. В начале 1861 г. Испания оккупировала Санто-Доминго, а затем выступила в авангарде вооруженной интервенции трех европейских держав в Мексике: ее войска первыми высадились на мексиканской территории, а в январе 1862 г. к ним присоединились английские и французские силы. Вооруженная интервенция, однако, захлебнулась, столкнувшись с героическим сопротивлением народов Мексики и Доминиканской Республики. "Активизация политики" в Латинской Америке привела Испанию буквально на грань катастрофы как в экономическом, так и в политическом отношении. Испанцы, убедившись, что рассчитывать на успех в Мексике бессмысленно, убрались оттуда прочь уже на четвертом месяце интервенции. Но положение в Санто-Доминго оказалось еще более тяжелым. Понеся огромные жертвы и расходы, испанцы были вынуждены, хотя и много позднее (в 1865 г.), оставить эту страну и признать ее независимость. Однако прежде, чем это произошло, Испанией была предпринята еще одна авантюра - военно-морская экспедиция в Южную Америку. Первоначально эта экспедиция, а подготовка к ней началась в 1860 г., была задумана как демонстрация силы в поддержку интервенции в Санто-Доминго и Мексике. Мадридский двор намеревался на всякий случай припугнуть молодые южноамериканские республики, показав им, сколь могущественна Испания3. Однако снарядить внушительную экспедицию не удалось. Эскадра, отплывшая из Кадиса в Южную Америку в августе 1862 г., состояла лишь из четырех кораблей. Посетив Бразилию, Уругвай, Аргентину и Чили, эскадра в июле 1863 г. появилась у берегов Перу.
      Командовал эскадрой адмирал Пинсон. Но фактически главным действующим лицом в последующих событиях стал состоявший при адмирале особый агент испанского правительства, Салазар-и-Масарредо, который, будучи депутатом кортесов, рассчитывал сделать карьеру на активной поддержке агрессивного курса мадридского двора. Ему-то и было поручено выяснить возможности и подготовить почву для реализации намеченного в Мадриде плана. Существо плана сводилось к тому, чтобы очередной военной авантюрой отвлечь внимание возбужденного общественного мнения от провала интервенции в Мексике и нараставших затруднений в Санто-Доминго, а также пополнить королевскую казну за счет Перу. Там процветала торговля ценным сырьем - гуано, огромные залежи которого находились на островах Чинча, в 20 - 30 милях от перуанского побережья. Эти острова обеспечивали в те годы три четверти всех государственных доходов Перу4. Испанцы, надеясь на превосходство своих военно-морских сил, рассчитывали без труда оккупировать острова и, закрепившись там, воздействовать на Перу и соседние южноамериканские республики.
      В порядке подготовки к интервенции в Лиму, Кальяо и другие перуанские центры были заранее засланы из Испании многочисленные эмиссары и шпионы, которые информировали Мадрид о положении в стране, занимались политическими диверсиями и устанавливали тайные контакты с влиятельными представителями местных кругов. Важное место в расчетах Мадрида отводилось связям прежде всего с крупными землевладельцами Перу, в большинстве своем испанцами по происхождению, мечтавшими о возвращении к колониальным порядкам, когда им легче было держать народ в кабале и рабском повиновении5. Для осуществления плана интервенции был использован так называемый "инцидент в Таламбо". Через месяц после того, как эскадра Пинсона стала на якорь в Кальяо, на хлопковой плантации в Таламбо (перуанская провинция Чикалайо) произошло столкновение между местными жителями и группой басков, прибывших туда для работы по контракту. Один баск был убит, четверо ранено. Возникло дело, которое за год прошло все судебные инстанции, вплоть до верховного трибунала Перу. Обвинения, выдвинутые испанцами, не подтверждались материалами. Инцидент легко можно было бы урегулировать, если бы испанская сторона желала этого. Но из Мадрида консулу Испании в Лиме последовали указания заявить в самом резком тоне перуанскому правительству, что оно несет "безмерную моральную ответственность за пролитие крови иностранных подданных" и что "королевское правительство требует безотлагательного удовлетворения"6. Напрасно консул Перу в Мадриде заверял испанское правительство, что вопрос будет рассмотрен без задержки, что Перу в отношении Испании руководствуется добрыми намерениями и сожалеет, что до сих пор не был заключен договор двух стран о мире и дружбе. Испанцы продолжали нагнетать атмосферу и отказывались вывести свою эскадру из перуанских вод.
      Салазар лично отправился в Мадрид для доклада о ходе операции и получения дальнейших указаний. 18 марта 1864 г. он снова появился в Лиме, на этот раз уже в качестве "чрезвычайного комиссара", и потребовал, чтобы правительство Перу немедленно приняло его. Салазару было заявлено, что правительство Перу готово принять его как "конфиденциального агента" королевского правительства, но не как "чрезвычайного комиссара", поскольку такой титул, напоминавший о временах испанского господства в Южной Америке, когда метрополия направляла туда своих комиссаров для наведения порядка в колониях, не соответствовал общепринятым правилам сношений между суверенными государствами и в этом смысле был оскорбительным для Перу. Не вступая в дальнейшие переговоры, Салазар выехал из Лимы и на шхуне "Ковадонга" отправился на о-ва Чинча. Там уже обосновался весь экипаж испанской эскадры, так как Салазар заблаговременно дал знать Пинсону, чтобы тот заранее стянул свои силы к островам7. Действия разворачивались так, как это было предусмотрено сценарием, составленным в Мадриде.
      Перед отъездом из Лимы Салазар направил дипломатическим представителям союзных держав меморандум, в котором, излагая претензии Испании к Перу, подчеркнул, что, "поскольку политика примирения привела лишь к обострению конфликта", наступил, как он считает, "момент, когда от дипломатических акций следует перейти к мерам более эффективным"8. Первой из таких мер была оккупация Чинча. Этому насильственному захвату чужой территории интервенты пытались придать видимость законности; по их заявлениям выходило, что, поскольку Испания не успела признать независимость Перу, она "имеет право" восстановить свою власть над всей страной или над любой ее частью9.
      Провозглашение подобной доктрины реконкисты10 уже само по себе, даже независимо от практических акций интервентов, означало вызов всем странам Латинской Америки - бывшим колониям Испании. И они незамедлительно выступили с официальным осуждением интервенционистской доктрины. Особенно резко реагировало правительство Чили. 4 мая 1864 г. оно обратилось к правительствам других стран Америки с декларацией, в которой решительно отвергало притязания испанцев на право реконкисты и, протестуя против оккупации Чинча, заявляло, что никогда не признает иностранного контроля над этими островами. В декларации выдвигалось требование, чтобы испанское правительство безотлагательно дезавуировало действия своих представителей в Перу11. Интервенты же, чтобы подкрепить свои позиции, прибегли к новой провокации. Салазар вдруг объявил себя жертвой нападения со стороны каких-то неизвестных лиц из местного населения, якобы преследовавших его во время поездки в Кальяо, "Делу" было придано, разумеется, то значение, которое отвечало целям интервенции. Перуанцам открыто угрожали расправой, им предъявляли новые претензии, стараясь еще более обострить конфликт.
      В дипломатических документах испанского правительства по этому вопросу нельзя было не увидеть серьезных противоречий, свидетельствовавших о неуклюжих попытках колонизаторов скрыть свои истинные намерения. Испанское правительство, с одной стороны, утверждало 1 циркуляре от 24 июня 1864 г., что оно не разделяет заявлений Пинсона и Салазара о непризнании Испанией независимости Перу и не одобряет предпринятой (якобы по инициативе только этих лиц) оккупации Чинча. С другой стороны, в указанных требованиях, которые были предъявлены Перу сразу же после рассылки циркуляра, подчеркивалось, что острова будут возвращены перуанскому правительству только после того, как оно примет нового "чрезвычайного комиссара"12, Иными словами, предъявлением заведомо неприемлемых требований испанское правительство в действительности пыталось просто узаконить оккупацию перуанских островов.
      Вооруженная интервенция Испании на перуанские острова вслед за событиями в Мексике и Санто-Доминго всколыхнула Латинскую Америку, заставив ее в полной мере оценить нависшую угрозу реставрации испанского колониального господства. Во многих странах происходили массовые демонстрации протеста против действий Испании. Толпы возмущенных латиноамериканцев осаждали испанские представительства, требуя прекращения интервенции. "Возмущение этих стран неописуемо, оно граничит с яростью", - докладывал в Мадрид посланник Испании в Чили Тавира13. Отражая патриотические настроения общественности, местная пресса призывала к сплочению братских народов в целях защиты независимости и территориальной целостности их государств от посягательств колониальных держав. В октябре 1864 г. в Лиме по инициативе правительства Перу был созван конгресс латиноамериканских республик, в котором приняли участие представители Перу, Чили, Боливии, Эквадора, Колумбии, Венесуэлы и Сальвадора. США было отказано в приглашении на конгресс, так как ряд латиноамериканских республик решительно возражал против этого14.
      В повестке дня конгресса значились различные проблемы латиноамериканского сотрудничества, но центральное место в его работе занял вопрос об интервенции Испании в Перу. Защита суверенитета и территориальной неприкосновенности Перу от посягательств интервентов была провозглашена на конгрессе общим делом государств Латинской Америки. Еще до официального открытия конгресса его участники направили 31 октября совместную ноту адмиралу Пинсону, пытаясь убедить его прекратить незаконную оккупацию Чинча. В декабре 1864 г. Пинсона, обвиненного в недостаточно энергичном ведении дел против Перу, сменил на посту командира эскадры адмирал Пареха, который был ранее морским министром Испании и выступал одним из вдохновителей интервенции. Именно Пареха отдал Пинсону приказ ни в коем случае не возвращать Чинча и избегать всяких переговоров по этому вопросу, поскольку испанское правительство приняло решение держать острова под своим контролем до тех пор, пока Перу не удовлетворит его требований15. Этот испанский деятель по иронии судьбы сам был родом из Перу, Его отец, занимавший видное место в колониальной администрации в Лиме, был убит южноамериканскими патриотами в одном из сражений во время войны за независимость, и Пареха испытывал по отношению к южноамериканцам нечто вроде жажды кровной мести16, Мадридский двор возлагал на него особые надежды, наделил его широкими полномочиями и предоставил возможность по собственному усмотрению вести как военные операции, так, в случае необходимости, и дипломатические переговоры.
      Накануне прибытия Парехи в Перу испанская эскадра понесла там серьезный урон: на фрегате "Триунфо", находившемся в бухте Писко, 25 ноября возник пожар, в результате которого корабль пришел в полную негодность. Это подняло боевой дух перуанцев: они получили некоторый перевес в силах на море и оказались теперь в состоянии нанести удар по интервентам. Конец испанского "Триунфо" (в переводе - триумф) мог в таком случае положить начало триумфу Перу. Народные массы требовали от правительства принятия решительных мер, Под воздействием настроений в народе перуанский парламент 26 ноября одобрил резолюцию, в которой президенту предлагалось немедленно потребовать от испанцев эвакуации Чинча, а правительству запрещалось заключать какие-либо соглашения с Мадридом до тех пор, пока испанцы не покинут эти острова "добровольно или в результате применения силы со стороны республики"17. Но президент Перу Песет и его правительство были настроены по-другому: они не собирались применять силу и, надеясь добиться урегулирования конфликта мирным путем, готовы были пойти на уступки. Данную позицию многие исследователи объясняют влиянием таких факторов, как общая неподготовленность Перу к войне, экономическая и военная слабость страны, острая борьба между различными политическими силами в перуанском обществе. Это все верно. Очевидно, однако, что не последнюю роль играли и тесные связи, которые издавна поддерживали с Мадридом люди из окружения Песета. Определенное значение имело также давление, оказанное на Лиму державами-союзницами Испании. Англия, в частности, выразила одобрение действиям Испании и заверила Мадрид, что использует все свое влияние для того, чтобы убедить правительство Перу не идти на военные осложнения18. Аналогичную позицию занимала Франция.
      Что касается США, то они, стремясь нажить политический капитал на событиях в Южной Америке, предприняли попытку выступить в роли миротворца и предложили свои "добрые услуги", которые, как и следовало ожидать, были отклонены испанской стороной. Бросалось в глаза, что в своих заявлениях по этому вопросу Вашингтон поставил агрессора и жертву агрессии на одну доску и не только не осудил действий Испании, но позаботился прежде всего о том, чтобы подчеркнуть свое дружеское расположение к ней19. Несколько позже государственный секретарь США Сьюард в указаниях американскому послу в Мадриде Кернеру заявил: "Я полагаю, что, ввиду настойчивых обращений южноамериканских государств к нашему правительству с просьбой выразить солидарность и оказать помощь, испанское правительство, как можно надеяться, поймет, что мы действуем в духе не менее дружественном к Испании, чем к Перу"20. А когда Перу после захвата испанцами Чинча обратилось к США с призывом осудить акцию интервентов и заявить, что Соединенные Штаты будут и впредь считать названные острова территорией, принадлежащей Перуанской республике, госдепартамент уклонился от этого. Он наложил также запрет на покупку перуанцами в США военных материалов и кораблей, хотя правительство Перу дало заверения, что приобретаемое вооружение будет использовано исключительно в целях обороны страны21. Многократные просьбы перуанских представителей пересмотреть столь недружественную позицию ни к чему не привели. Перу могло рассчитывать лишь на поддержку со стороны братских республик Южной Америки, собравшихся на конгресс в Лиме. Однако правительство Песета не проявляло особой заинтересованности в получении такой поддержки и предпочитало маневрировать между конгрессом и командованием испанской эскадры. Оно даже не попыталось заручиться согласием стран - участниц конгресса на коллективные действия в случае провозглашения состояния войны между Испанией и Перу. Капитулянтская линия Песета и его окружения, по существу, подрывала усилия конгресса, направленные на пресечение испанской интервенции. В декабре 1864 г. участники конгресса дважды обращались к испанскому командованию с требованием эвакуировать Чинча. Но адмирал Пареха, зная о настроениях Песета и его сторонников, отказался вести переговоры с представителями конгресса, заявив, что не признает права других государств вмешиваться в вопрос, который касается-де только Испании и Перу22. Песет молчаливо согласился с этим и в секретном порядке назначил своего представителя для двусторонних переговоров, хотя шестью месяцами ранее он заявлял, что не начнет никаких переговоров с испанцами, пока они не оставят Чинча. Участники конгресса были вынуждены открыто выразить свое недовольство по поводу того, что перуанское правительство не заняло более твердой позиции и оказалось не подготовленным к вооруженному отпору интервентам.
      Выгодный момент для нанесения удара по испанской эскадре был упущен: Пареха вскоре получил подкрепление, которое обеспечивало ему решающее превосходство на море. Эскадра была пополнена рядом новых военных кораблей. Появление у берегов Перу мощного испанского флота убедительнее всего свидетельствовало о далеко идущих агрессивных намерениях Мадрида. Вскоре в Лиме стало известно, что генерал Виванко, поддерживавший тесные связи с испанцами, ведет по уполномочию перуанского правительства тайные переговоры с Парехой, причем на территории, оккупированной интервентами, - на одном из островов Чинча. Правительство Песета своими действиями как бы заявляло, что предпочитает заниматься этим вопросом самостоятельно, без вмешательства соседей. Однако на всякий случай оно продолжало поддерживать деятельность латиноамериканского конгресса. В итоге длительных дискуссий конгрессом были подготовлены проекты двух договоров: об оборонительном союзе23 и о поддержании мира между государствами - участниками конгресса24. Оба эти договора, подписанные 23 января 1865 г., отражали стремление латиноамериканских стран, проявившееся еще с начала их совместной освободительной борьбы, рассматривать себя в качестве "одной семьи, объединенной общими принципами и общими интересами в деле поддержания своей независимости, своих автономных прав и своего национального существования"25. В обоих договорах было установлено, что присоединиться к ним могут лишь те государства, которым направлены приглашения на конгресс. США, таким образом, не допускались к участию в этом союзе. Несмотря на то, что непосредственным поводом к подписанию договоров служила интервенция европейской державы, в них, вопреки доктрине Монро, вовсе не упоминалось о Европе: союз латиноамериканских государств мыслился как орган совместной защиты от агрессивных посягательств со стороны любой державы, в том числе и США. Только тенденциозные североамериканские исследователи могли позже узреть нечто общее между этим латиноамериканским сотрудничеством и доктриной Монро26 и вывести родословную нынешней Организации американских государств от латиноамериканских конгрессов XIX века27.
      Дипломатические шаги и решения конгресса в Лиме способствовали укреплению позиций южноамериканских республик, воодушевляли их на сопротивление интервентам. Испанцы же тем временем продолжали угрожать и Перу и его соседям. Переговоры между Парехой и Виванко затянулись: командование испанской эскадры выдвигало все более жесткие требования в ожидании указаний из Мадрида о переходе к решительным действиям, а правительству Песета нужно было время, чтобы подготовить общественное мнение страны к намечавшейся капитуляции. Предвидя, что эта капитуляция может привести к восстанию в стране, правительство пыталось добиться смягчения некоторых требований, особенно об уплате огромной контрибуции. Пареха, однако, не собирался пересматривать свою позицию, утверждая, что Перу якобы обязано возместить все расходы, понесенные интервентами, поскольку, дескать, длительное пребывание эскадры в Южной Америке и оккупация Чинча были вызваны отказом перуанского правительства принять "чрезвычайного комиссара" Испании и своевременно урегулировать спорные вопросы. Как говорили уязвленные в своем достоинстве перуанцы, их страну пытались низвести на положение пленника, от которого требовали оплатить стоимость цепи, наброшенной на его же шею.
      25 января 1865 г. испанский адмирал предъявил ультиматум, угрожая по истечении сорока восьми часов начать бомбардировку Кальяо и других перуанских портов. Песет передал требования испанцев на рассмотрение парламента, который отказался удовлетворить их. Тогда президент и его министры решили действовать вопреки воле парламента. Они снова направили своего представителя к Парехе, и 27 января на борту испанского флагмана "Вилья де Мадрид" состоялось подписание договора, по которому перуанское правительство соглашалось удовлетворить все требования интервентов. Условия договора включали следующие обязательства Перу: принять "специального комиссара" Испании для расследования инцидента в Таламбо; выразить осуждение актов насилия, которые якобы пытались совершить местные жители против испанского представителя; заключить с Испанией договор о мире, дружбе, навигации и торговле, который предусматривал бы выплату перуанским правительством возмещения испанским подданным, лишившимся своей собственности в Перу или пострадавшим иным образом в результате войны за независимость и произведенных перуанскими властями конфискаций; уплатить Испании контрибуцию в размере 3 млн. испанских золотых песо28. Интервенты соглашались возвратить о-ва Чинча перуанцам только после ратификации договора и уплаты контрибуции.
      Договор вызвал крайнее возмущение в стране. Тем не менее он был передан парламенту для ратификации. После нескольких дней ожесточенных дебатов парламент предпочел разойтись, не приняв никакого решения, чтобы избежать ответственности за позорный акт. Президент имел право в этом случае созвать чрезвычайную сессию парламента, но, поскольку было очевидно, что парламент все равно не согласится одобрить договор, Песет прибег к беспрецедентной мере: игнорируя конституцию, он поручил ратифицировать договор правительству, которое немедленно приняло соответствующее решение и уведомило о том испанцев. Действия правительства встретили резкую оппозицию со стороны общественных кругов страны. В народе распространялись небезосновательные слухи, что правительство капитулировало перед испанцами после того, как Песет и Виванко получили от них солидную взятку. В Лиме и Кальяо начались волнения. Между правительством и парламентом произошел ряд столкновений, которые были использованы Песетом для расправы со своими противниками. Одним из первых подвергся аресту председатель сената, бывший президент генерал Кастилья, который обвинил Песета в предательстве национальных интересов. Старого генерала отвезли тайно в Кальяо и выпроводили из Перу на военном корабле в Англию. Вице-президент Кансеко, находившийся в родстве с Кастильей, бежал из Лимы в Арекипу29. По обвинению в заговоре было арестовано несколько военных и политических деятелей30.
      Страна оказалась в состоянии глубокого кризиса. Правительство Песета держалось у власти лишь посредством репрессий и военных мер. После того, как испанское командование добилось удовлетворения своих требований, оно решило направить очередной удар против Чили. Пареха, мечтавший о возрождении испанской колониальной империи в Южной Америке, давно вынашивал план реконкисты Чили и добивался одобрения этого плана Мадридом. Считая Чили наиболее сильной и развитой страной на тихоокеанском побережье Южной Америки, Пареха доказывал, что именно поэтому ее нужно в первую очередь поставить на колени и заставить принять требования Испании31. К тому же, по утверждению Парехи, Чили проявило большую враждебность к Испании, нежели Перу, и, следовательно, в большей мере "заслуживало наказания"32. Чили действительно занимало с самого начала испанской интервенции позицию решительного осуждения этой авантюры Мадрида и требовало ее прекращения. Вскоре после оккупации Чинча в Сант-Яго перед зданием испанской миссии состоялась массовая демонстрация протеста. Посланник Испании Тавира потребовал принятия мер против демонстрантов, утверждая, что те пытались якобы нанести оскорбление испанскому флагу. Но в ответ министр иностранных дел Чили Коваррубиас заявил, что задевшие испанцев события вызваны их заявлениями о намерении лишить Перу части его территории. Министр подчеркнул также, что считает выражение народом своих патриотических настроений естественным и справедливым делом и что любые дипломатические представления по этому поводу несостоятельны и неприемлемы. Чилийское правительство предупредило испанцев, что не может разрешить их военным кораблям снабжаться в портах Чили углем и другими припасами, так как это способствует продолжению враждебных операций против Перу. "Это противоречило бы не только долгу Чили как доброго соседа, но и его собственным интересам, а также интересам Америки", - указывалось в чилийской ноте33. Тавира пытался протестовать, ссылаясь, в частности, на то, что перуанские корабли свободно снабжаются в чилийских портах. Но в ответ ему было заявлено, что, поскольку Перу не находится в состоянии войны с Испанией, нет оснований лишать его корабли права на снабжение34.
      Еще в июне 1864 г. в Перу были отправлены две большие группы чилийских добровольцев для участия в военных действиях, которые, как предполагалось, могли возникнуть между Перу и Испанией. На протест Тавиры чилийское правительство уклончиво ответило, что отбывшие в Перу пассажиры не были вооружены и что, следовательно, не было оснований задерживать их. Тщетными оказались и попытки испанского посланника склонить чилийское правительство к принятию мер против публикации местной прессой враждебных Испании материалов. Этот вопрос был использован в дальнейшем для предъявления Испанией претензий к Чили. А пока что Пареха, как только он подписал договор с перуанским правительством, сообщил Тавире о своем намерении прибыть в Чили и в связи с этим настаивал на предъявлении чилийскому правительству требования салютовать его эскадре, выплатить возмещение за убытки, понесенные ею в связи с отказом Чили от поставок угля, и направить в Мадрид полномочного представителя, который дал бы от имени чилийского правительства удовлетворяющие Испанию объяснения по всем этим претензиям35. Тавира, однако, занял другую позицию. Он понимал, что Пареха ведет дело к войне, не сулившей Испании лавров и означавшей лишь новые огромные расходы, которые, даже в случае победы, не удалось бы возместить за счет Чили. Вследствие войны пострадали бы и испанские подданные в Чили, которые могли лишиться своей собственности и влияния. Наконец, эта война восстановила бы против Испании все латиноамериканские страны и нанесла бы непоправимый ущерб долговременным интересам ее политики в Америке. Поэтому Тавира предпочел избрать линию на мирное урегулирование. Пока вопрос об интервенции в Чили не был решен Мадридом, эта линия не расходилась с указаниями, которые имелись у посланника. Опираясь на свои связи в правительственных кругах Сант-Яго, Тавира сумел договориться с чилийцами о формуле урегулирования. 16 мая ему была направлена нота, в которой правительство Чили дало объяснения по всем инцидентам, приведшим к осложнению отношений, и выразило надежду, что это послужит ликвидации "препятствий, которые могли бы затруднить восстановление сердечного взаимопонимания между двумя странами". Тавира, в свою очередь, подтвердил в ноте, что он полностью удовлетворен этими объяснениями и считает, что они "устраняют все причины недовольства, которое испытывало испанское правительство"36.
      Но в Мадриде произошла очередная смена кабинетов, а новое правительство решило одобрить предложение Парехи о предъявлении Чили ультиматума. И вот Тавире были направлены измененные указания, которые дошли до него как раз в момент, когда он достиг соглашения с чилийским правительством. Воспользовавшись этим, Пареха обвинил посланника в том, что тот проявил нелояльность к собственному правительству и вошел в соглашение с чилийцами уже после получения новых оказаний. По настоянию Парехи, Тавира был немедленно отозван. Испанское правительство предоставило Парехе, по существу, полную свободу действий в отношении Чили. Он мог в любое время предъявить свои требования чилийскому правительству, вступить в переговоры в качестве полномочного посла Испании и в зависимости от их исхода заключить соглашение или порвать отношения с Чили, подвергнув эту страну блокаде и бомбардировкам37. Волнения в Перу задержали, однако, экспедицию против Чили: испанцы опасались, что в случае их ухода из Перу правительство Песета падет и навязанный перуанцам договор будет перечеркнут. Все же Пареха не выдержал: 7 сентября 1865 г. его эскадра снялась с якоря в Кальяо и направилась в Вальпараисо. Сразу же по прибытии туда Пареха, не вступая в переговоры, направил чилийскому правительству ультиматум, который был доставлен в Сант-Яго специально 18 сентября, в день очередной годовщины независимости Чили. Сообщив, что объяснения, сделанные чилийской стороной Тавире, признаны в Мадриде неприемлемыми, Пареха потребовал представить ему объяснения, которые удовлетворили бы испанское правительство, а также отдать салют его эскадре в виде 21 пушечного залпа. На ответ чилийцам отводилось четыре дня. Пареха угрожал, что в случае отказа он порвет дипломатические отношения с Чили и прибегнет к силе.
      21 сентября правительство Чили дало ответ, в котором решительно отвергало все домогательства Парехи. "Инсинуации, содержащиеся в заявлении господина Парехи, - указывал чилийский министр иностранных дел Коваррубиас, - заставляют думать, что данный ответ будет использован командующим испанской эскадрой для открытия военных действий против республики. Поэтому от имени своего правительства я здесь же заявляю в самой решительной и торжественной форме протест против таких действий, которые будут противоречить духу договора, действующего между Чили и Испанией, явятся сигналом к объявлению войны между двумя странами и будут представлять собой вопиющее злоупотребление силой. Вся тяжкая ответственность за такие действия ляжет на агрессора". Испанский адмирал повторил свои угрозы. 23 сентября Коваррубиас опять сообщил ему, что Чили не намерено идти на уступки агрессору38. Тогда 24 сентября Пареха заявил о разрыве дипломатических отношений и об установлении блокады чилийских портов. В ответ Чили 25 сентября объявило Испании войну.
      Блокада чилийских портов явилась, пожалуй, самым выразительным свидетельством полнейшей несостоятельности интервентов как в политическом, так и в военном отношении. Государственный министр Испании Бермудес де Кастро, направляя командующему эскадрой указания о блокаде, первоочередной целью которой он считал прекращение торговых связей Вальпараисо, вывоза угля из Лоты и меди из Кальдеры, выражал уверенность, что хватит месячной блокады, чтобы принудить Чили принять требования. Фактически же попытка семью кораблями блокировать более сорока портов была заведомо обречена на провал.
      Отдаленность баз, с которых приходилось действовать эскадре; трудности со снабжением ее углем и провиантом; утомленность экипажей, находившихся в плавании уже более трех лет и в своей массе утративших боевой дух; отсутствие условий для высадки десанта и ведения операций на суше - все это ставило интервентов в труднейшее положение, которое только усугублялось объявлением блокады. От нее должны были пострадать не столько чилийцы, сколько сами испанцы. Так и произошло в действительности.
      На первых порах интервентам удалось парализовать деятельность финансовых и коммерческих, в основном иностранных, фирм, что привело к нарушению денежного обращения в странен сокращению ее торгового оборота. Но в результате энергичных мер, принятых чилийским правительством (одной из них явилось открытие для иностранных судов 38 небольших портов с освобождением ввозимых и вывозимых через них товаров от таможенных сборов), а также благодаря обнаружившейся вскоре неэффективности блокады прежнее положение было быстро восстановлено. Испанское командование через два с половиной месяца было вынуждено ограничиться блокадой лишь двух портов - Вальпараисо и Кальдеры. 10 января 1866 г. оно объявило о снятии блокады и с Кальдеры, так как испанская эскадра столкнулась с возросшей активностью чилийцев на море. Именно там решался исход войны. Испанцы обладали подавляющим превосходством: их мощным по тому времени кораблям, на вооружении которых находилось в общей сложности 207 пушек, вначале противостояли лишь два небольших и слабо вооруженных корабля Чили - корвет "Эсмеральда" с 18 пушками и пароход "Майпу" с четырьмя пушками39. Чилийское правительство направляло все усилия к тому, чтобы изменить неблагоприятное для него соотношение сил, увеличить и укрепить свой флот.
      Прежде всего были приняты меры к мобилизации средств на оборону. Парламент предоставил правительству право на получение за границей займа в размере 20 млн. долларов. Президент получил неограниченные полномочия по набору войск, приобретению судов и вооружения. В ряд стран были направлены эмиссары для получения кредитов, покупки военных материалов и судов. Чилийское правительство развило также активную политическую и дипломатическую деятельность с целью привлечь на свою сторону другие южноамериканские государства. Оно предупреждало их, что вооруженная интервенция против Чили является частью большого плана, рассчитанного на реконкисту Испанией ее бывших колоний, и что южноамериканские страны во имя собственных национальных интересов, а также принципа континентального сотрудничества должны присоединиться к Чили в целях окончательного изгнания Испании с континента. Усилия Чили увенчались успехом, ибо семена солидарности и взаимоподдержки, посеянные конгрессом в Лиме, стали давать благодатные всходы.
      Первостепенное значение чилийское правительство придавало заключению союза с Перу, которое располагало относительно большим флотом и могло оказать существенную поддержку Чили. Сразу же после объявления войны Испании в Лиму поехал специальным уполномоченным видный чилийский политический деятель Санта-Мариа, который должен был договориться о заключении союза и объединении флотов Чили и Перу или же о продаже перуанцами своих военных кораблей чилийцам40. Правительство Песета отклонило эти предложения. Тогда эмиссар Чили установил контакт с полковником Прадо, руководителем антиправительственного движения в Южном Перу, которое в то время принимало все более широкий размах. Прадо и его сподвижники проявили себя горячими поборниками дела межамериканского сотрудничества и выразили готовность в случае успеха движения и прихода к власти объявить войну Испании и направить перуанский флот на помощь. Еще 6 ноября 1865 г. Прадо вступил в Лиму, а Песет бежал в Англию. 5 декабря перуанское правительство во главе с Прадо подписало договор о наступательном и оборонительном союзе с Чили. После ратификации этого договора обеими сторонами Перу 14 января 1866 г. объявило войну Испании. Четыре перуанских корабля, вооруженные 90 пушками, тотчас были переданы в распоряжение Чили. Порты Перу оказались закрытыми для испанской эскадры.
      Эквадор и Боливия поддержали своих соседей и также объявили войну Испании (соответственно - 27 февраля и 11 апреля 1866 г.). Хотя эти страны ввиду отсутствия у них флота не могли оказать помощи союзникам на море, Испании теперь противостоял общий фронт четырех республик. Все порты на протяжении 4 тыс. миль тихоокеанского побережья Южной Америки были закрыты для интервентов, что создало для них большие трудности в снабжении своей эскадры. Основную тяжесть борьбы несло Чили. В первые же месяцы войны оно нанесло испанцам ряд ощутимых ударов, имевших большой морально-политический эффект и способствовавших достижению соглашения о союзе с соседними республиками. Расчеты испанского командования на быструю капитуляцию Чили потерпели полный провал. Попытки настичь в море чилийские корабли и потопить их не имели успеха. Еще 26 ноября 1865 г. чилийцам удалось захватить испанскую шхуну "Ковадонга", которая вскоре приняла участие в военных операциях уже под флагом Чили. Захват "Ковадонги" вызвал ликование в стране. Он был воспринят как первый значительный успех, предвещавший победу над врагом.
      Настроение у чилийцев еще более поднялось, когда стало известно о самоубийстве Парехи. Командующий испанской эскадрой оказался в безвыходном положении. Его преследовали сплошные неудачи. Падение правительства Песета в Лиме перечеркнуло подписанное с ним соглашение. Это свело на нет результаты интервенции в Перу. Поставить чилийцев на колени оказалось невозможным. В его эскадре начались волнения. Ко всему этому - позорная потеря корабля. Адмирал предпочел уйти от ответственности и застрелиться в своей каюте на "Вилья де Мадрид", оставив завещание, в котором признавал, что нападение на Чили было ошибкой с его стороны. Обращаясь к испанскому правительству, он писал, что необходимо воспользоваться первой же возможностью для заключения мира41. Командование эскадрой было возложено на Мендеса Нуньеса, командира фрегата "Нумансиа". Он склонен был искать пути к урегулированию конфликта, но из Мадрида последовали указания иного характера. В Испании началась истерия шовинизма. Пропаганда кровавого отмщения охватила испанскую прессу, которая требовала направить в Южную Америку более мощный флот и нанести сокрушительный удар по Чили и Перу. "Война насмерть!" - неистовствовали потомки конкистадоров; "лучше со славой погибнуть во вражеских водах, чем возвратиться в Испанию опозоренными и обесчещенными", - вторил им государственный министр Бермудес де Кастро в указаниях новому командующему эскадрой42.
      Тогда Нуньес предпринял попытку расправиться с теми несколькими суденышками, которыми располагало Чили и которые маневрировали вдоль побережья, избегая при этом столкновения с эскадрой. Испанские корабли долго выискивали объект добычи. В конце 1865 г. несколько катеров с фрегатов "Нумансиа" и "Беренгуэла" вторглись в бухту Кальдерилья и захватили стоявшее там на якоре паровое судно, но еще не успели вывести его в море, как подоспевший чилийский отряд напал на испанцев. Потеряв в стычке несколько человек, последние должны были бросить трофей и спасаться бегством. В феврале 1866 г. испанцам удалось выследить чилийско-перуанскую эскадру, укрывшуюся в бухте у острова Абтао, неподалеку от Чилоэ. Когда фрегаты "Вилья де Мадрид" и "Бланка" подошли к острову, из четырех кораблей объединенной эскадры одна лишь "Ковадонга" была в состоянии передвигаться, а другие корабли стояли на капитальном ремонте, и часть их машин была переправлена на берег. Чилийцы и перуанцы первыми открыли огонь. Испанцы попытались сблизиться с противником, но мелководье преградило им путь. "Бланка" села на мель, оказалась под артиллерийским обстрелом с близкой дистанции, сильно пострадала и едва спаслась. С большими повреждениями был вынужден отойти и "Вилья де Мадрид". Бой закончился, по существу, поражением испанцев.
      После ремонта своих кораблей Нуньес решил совершить новое нападение на Абтао, рассчитывая атаковать чилийско-перуанскую эскадру. Но ее там уже не оказалось. Испанцы стали на якорь в узком канале у Тубильды, где неожиданно подверглись удару со стороны чилийских войск, находившихся в засаде на берегу. Интервенты опять отошли, понеся потери. Вскоре они обнаружили чилийско-перуанскую эскадру в районе Чилоэ, но ее позиции были неуязвимы: она стояла на якоре в бухте, вход в которую прикрывали мощные береговые батареи, а подходы были недостаточно глубоки для крупных испанских кораблей. Простояв несколько дней возле бухты, испанцы убрались восвояси.
      Убедившись в тщетности попыток разгромить чилийцев и перуанцев на море, интервенты прибегли к мере, которая, несмотря на всю ее очевидную нелепость и варварскую жестокость, должна была, по их представлению, загладить неудачи и возместить потери: в марте 1866 г. Мадрид отдал Нуньесу приказ о бомбардировке портов противника. Этот приказ всполошил иностранные компании, в руках которых находилось большинство торговых, финансовых и промышленных предприятий Чили и Перу. Еще в сентябре 1865 г., когда испанцы установили блокаду чилийских портов, иностранные компании, терпевшие из-за блокады значительные убытки, начали требовать от своих правительств вмешательства и оказания воздействия на Мадрид. Именно интересы этих компаний лежали в основе дипломатической активности, которую развили правительства Англии, Франции, США и Пруссии через своих представителей в Мадриде и Сант-Яго. В их (намерение не входило осуждение агрессора или оказание поддержки его жертве. Напротив, их проекты урегулирования учитывали прежде всего требования Испании. Так, правительства Англии и Франции в совместном меморандуме от 2 декабря 1865 г., излагая свои условия урегулирования, предложили, чтобы Чили заявило, что оно "не имело намерения нанести оскорбления Испании, честь и достоинство которой оно уважает", и что оно готово первым салютовать испанскому флагу. Такого рода предложения, как указывал министр иностранных дел Перу, представляли собой попытку принудить Чили к соглашению ради чужих интересов43.
      В этой связи следует особо остановиться на позиции и роли США в конфликте. Хотя их экономические интересы в Южной Америке были в то время еще незначительными, США не хотели отставать от других держав в попытках навязать Чили и Перу свои "добрые услуги". Они придавали важное значение соперничеству с Англией и Францией в этом деле, рассчитывая в случае успеха поднять свой престиж и обеспечить на будущее выгодные позиции для экономической экспансии в южноамериканских странах. Однако чилийское правительство особенно настороженно относилось ко всем шагам именно со стороны США. Было время, еще в начальный период испанской интервенции, когда общественные крути Чили питали надежду на то, что победа Севера в гражданской войне с Югом положит конец агрессивным вылазкам США против латиноамериканских государств, предпринимавшимся ранее в интересах рабовладельцев Юга, и что это откроет путь к сотрудничеству и дружбе44. Надежда не оправдалась: после гражданской войны Вашингтон продолжал вести политику, которая не сулила ничего хорошего Латинской Америке. Что касается Чили, то новая администрация США начала с предъявления ему, как раз в критический момент борьбы с испанской интервенцией, ряда крупных денежных претензий, основанных на исках частных американских коммерсантов и судовладельцев. Вашингтон уклонился не только от материальной помощи, но и от политической поддержки Чили в период испанской интервенции45.
      Чтобы привлечь общественное мнение США на сторону Чили, чилийское правительство в октябре 1865 г. направило в Вашингтон своим конфиденциальным агентом Бенхамина Викунью Маккенну, члена парламента, известного публициста и общественного деятеля. Одновременно на него была возложена задача приобрести военные корабли и оружие. Как писал позднее Викунья о поездке в США, он был поражен, встретив полное безразличие официального Вашингтона к делу Чили. Вашингтон, по заключению чилийского эмиссара, выступал скорее сторонником Испании. Государственный секретарь Сьюард, поддерживавший тесные дружественные связи с посланником Испании Габриэлем Тассара и "не скрывавший своего преклонения перед коронованными особами Европы", не проявил никакого интереса к положению южноамериканцев, а заботился лишь о том, чтобы не возникли трудности в отношениях с Испанией. Как ни старался Викунья убедить Сьюарда в необходимости оказать помощь Чили, он не добился разрешения ни на покупку судов, ни на получение кредитов. Более того, после ряда выступлений в печати и на общественных митингах он, несмотря на дипломатический иммунитет, был арестован американскими властями по обвинению в нарушении закона о нейтралитете и должен был покинуть США. "Доктрина Монро, - писал после этой поездки чилийский деятель, - всего лишь уловка с целью завоевать престиж среди слабых наций Америки... Чили надеялось на помощь от своего большого брата, но, будучи нейтральным, тот в действительности помогал Испании, которая не нуждалась в помощи, тогда как Чили нуждалось во всем"46.
      Ко времени возвращения Нуньеса в Вальпараисо из безуспешной экспедиции в район Чилоэ в чилийских водах появилась американская военная эскадра в составе шести кораблей, один из которых, монитор "Монаднок", превосходил по своей боевой характеристике испанские судна. Командовал эскадрой капитан Роджерс. Он вместе со вновь назначенным посланником США в Сант-Яго генералом Килпатриком занялся посредничеством между воюющими сторонами. Однако все предложения, сделанные американскими представителями, являлись лишь модификацией испанских требований, и чилийское правительство должно было отклонить их. К тому же эти предложения совершенно игнорировали Перу и других союзников Чили, без участия которых оно не могло вступать в переговоры об урегулировании конфликта.
      Мадрид тем временем торопил своего командующего, и Нуньес 27 марта объявил, что через четыре дня испанская эскадра осуществит бомбардировку Вальпараисо, если его требования не будут приняты правительством Чили. Находившиеся в порту американская и английская эскадры были в состоянии, как это подтверждал Роджерс47, предотвратить бомбардировку города, так как они превосходили силой испанскую эскадру. Для защиты города чилийцы могли построить береговые укрепления, установить батареи, наконец, использовать против испанских кораблей появившиеся тогда у них торпеды, но они отказались от всего этого по настоянию американцев и англичан, которые заявили, что подобные меры чилийской стороны послужат испанцам в качестве предлога для осуществления их угроз и лишат американских и английских представителей возможности вмешаться и предотвратить бомбардировку Вальпараисо. Чилийцы решили, что это позволяет им надеяться на помощь обеих держав.
      "Естественно было предположить, - отмечал позднее министр иностранных дел Чили, - что Соединенные Штаты и Англия предупредят осуществление акта столь бесполезного варварства, грозившего потерями многим английским подданным и североамериканским гражданам"48. Но английский и американский командующие предпочли ретироваться: "Все, что они сделали, - это отвод своих эскадр в другое место так, чтобы ускорить бомбардировку Вальпараисо". Роджерс заранее уведомил Нуньеса о выходе из игры. Он заявил испанцу: "Когда первоначально я занялся этим делом, то считал, что у Испании нет оснований (для бомбардировки. - В. П.) и что мне следует в этом случае употребить силу для защиты интересов нейтралов. Теперь я понимаю, что чилийцы ведут себя, как глупые и невоспитанные дети"49. Нуньес утверждал, что США вообще выразили согласие с позицией испанского командования50. В 8 часов утра 31 марта американская и английская эскадры покинули Вальпараисо, а через час исламские корабли открыли огонь по беззащитному городу. Бомбардировка продолжалась в течение двух часов. Испанцы выпустили более 2 тыс. снарядов. Были уничтожены или повреждены многие портовые сооружения, склады, служебные и жилые помещения. Материальный ущерб, причиненный городу в результате бомбардировки, по данным посланника США в Чили, составлял приблизительно 15 млн. долларов51. Эхо морской канонады в Вальпараисо прокатилось по всей Латинской Америке и далеко за ее пределами, вызывая повсюду возмущение тупой жестокостью и вандализмом обанкротившихся интервентов. В Чили и других странах отмечалось одновременно резкое усиление настроений против США. Посланник США в Сант-Яго в донесениях своему правительству отмечал: "Сердечность, которая долгое время существовала между народом Чили и нашей страной, нарушена, а ее место заняла холодная вежливость, если не откровенное недоброжелательство. Много причин привело к такому положению. Прежде всего мы создали у Чили впечатление, что оно рано или поздно получит помощь от США... Когда американская эскадра вышла из бухты Вальпараисо и позволила испанскому флоту подвергнуть обстрелу часть этого города, народ Чили почувствовал, как зло он обманут". Посланник констатировал: "У многих чилийцев сложилось мнение, что Соединенные Штаты проявили значительно больше действительной дружбы и симпатии к Испании и ее делу, нежели к Чили"52. Накал подобных настроений был настолько велик, что чилийское правительство приняло решение об отзыве своего посланника из Вашингтона. Североамериканцам пришлось специально обращаться к чилийскому правительству с заверениями в "беспристрастности"53.
      Через две недели после бомбардировки Вальпараисо испанская эскадра покинула Чили. В конце апреля она появилась у берегов Перу. Нуньес сразу же объявил блокаду порта Кальяо. Ему, однако, не удалось застать врасплох перуанцев, принявших необходимые меры к обороне. В Кальяо заблаговременно провели большие фортификационные работы. Береговые укрепления снабдили закупленной за границею артиллерией, превосходившей вооружение испанских кораблей. Подготовкой Кальяо к обороне руководили лично президент Прадо и военный министр Гальвес. Перуанское правительство твердо заявило, что до тех пор, пока флот интервентов не уйдет из Южной Америки, оно не вступит с Испанией в переговоры54.
      2 мая испанская эскадра подошла к Кальяо и открыла огонь. Ей ответила перуанская артиллерия. В операции участвовали семь испанских кораблей, имевших на вооружении 250 пушек. Оборона перуанцев располагала 57 орудиями, которые были установлены на башнях фортов и вдоль берега, а также на нескольких маленьких судах, укрывшихся в блокированном порту55. Бой продолжался четыре с половиной часа. Командующий испанской эскадрой был тяжело ранен, число убитых и раненых с испанской стороны превысило 300 человек. Большинство кораблей эскадры получило сильные повреждения. Потери перуанцев составляли около 200 человек56. Повреждения в порту были сравнительно невелики57. Испанская эскадра была вынуждена первой прекратить огонь и отойти основательно побитой. Вскоре, отремонтировав наспех корабли, испанцы отправились восвояси.
      Так закончилась последняя вооруженная интервенция Испании в Южной Америке. "Победа Перу была блестящей и полной. Результаты этого сражения окажут очень сильное влияние на южноамериканскую политику", - сообщал в Вашингтон посланник США в Лиме58. 2 мая было объявлено перуанцами днем национального праздника. Он и поныне отмечается в Перу и других странах - участницах войны против Испании как день окончательной победы южноамериканских республик над бывшей метрополией. Мужественное сопротивление и твердость южноамериканцев сорвали планы интервентов. Испания потерпела поражение, которое привело к дальнейшему падению ее престижа и ослаблению ее международных позиций. Вместе с тем война помогла южноамериканцам лучше разглядеть истинное лицо США, претендовавших на роль "старшего брата", а на деле ведших двойную игру и объективно содействовавших агрессору в его попытках расправиться с молодыми государствами Южной Америки. Надежда на помощь и поддержку США, посеянная некогда пропагандой пресловутой "доктрины Монро", не оправдалась. Лишь благодаря объединению своих усилий южноамериканские республики оказались в состоянии успешно противостоять натиску интервентов. Необходимость сотрудничества и взаимопомощи в борьбе против общего врага - вот главный урок, который преподала южноамериканцам эта война. Многие нынешние бедствия народов Южной Америки, оказавшихся под экономической, а порой и политической пятой американского империализма, снова и снова напоминают о непреходящем значении этого урока исторического прошлого.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Революция в Испании. Статьи и корреспонденции 1854 - 1873. М. 1937.
      2. И. М. Майский. Испания. М. 1957, стр. 229.
      3. J. Becker. Historia de las relaciones exteriores de Espana. Madrid. 1924, p. 707.
      4. W. С Davis. The Last Conquistadores. Georgia. 1950, p. 52.
      5. J. Edwards Bello. El bombardeo de Valparaiso y su epoca. Santiago. 1965, p. 67.
      6. Депеша государственного министра Испании Мирафлореса консулу Угарте от 9 октября 1863 г. (цит. по: J. Becker. Op. cit., pp. 710 - 711).
      7. J. Becker. Op. cit., p. 716.
      8. Ibid., p. 715.
      9. L. Caldames. A History of Chile. 1941, p. 307.
      10. В заявлениях Пинсона и Салазара был употреблен термин "reivindicacion" (требование о восстановлении прав).
      11. М. А. Tocornal. Circular a los gobiernos de America, May 4, 1864. "Memoria... al congreso nacional de 1864". Santiago. 1864, pp. 69 - 72.
      12. J. Becker. Op. cit., pp. 718 - 720.
      13. "Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865". Madrid. 1865, p. 29.
      14. R. W. Frazer. The Role of the Lima Congress 1863 - 1865 in the Development of Pan-Americanism. "Hispanic American Historical Review". Vol. 29, August 1949, N 3, p. 323.
      15. P. de Novoy Colson. Historia de la guerra de Espana en el Pacifico. Madrid. 1882, p. 230.
      16. W. С. Davis. Op. cit., p. 125.
      17. Ibid., p. 119.
      18. J. Becker. Op. cit, p. 722.
      19. W. С. Davis. Op. cit., p. 131.
      20. Ibid., p. 134.
      21. Ibid., p. 130.
      22. J. N. Hurtado. La legacion de Chile en el Peru, desde abril hasta setiembre de 1864, y el conflicto peruano-espanol. Santiago. 1872, pp. 267 - 268.
      23. Текст см. "British and Foreign State Papers". L. Vol. 58, p. 420.
      24. Текст см.: R. Aranda. Congress у conferencias internacionales en que ha tornado parte el Peru. Vol. I. Lima. 1909, p 424.
      25. R. W. Frazer. Op. cit., p. 324.
      26. См., например, R. Burr, R. D. Hussey. Documents on Inter-American Cooperation. Vol. 1. Philadelphia. 1955, p. 19.
      27. См. Б. И. Гвоздарев. Эволюция и кризис межамериканской системы. М. 1966.
      28. "Peru. Ministerio de relaciones exteriores. Documentos relativos a la cuestidn espanola". Lima. 1866, pp. 20 - 21.
      29. C. R. Markham. A History of Peru. Chicago. 1892, p. 358.
      30. W. С. Davis. Op. cit., p. 167.
      31. "Pareja al Ministerio de estado, Junio 11. 1865 (Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos presentados a las Cortes, 1865)". Madrid. 1865, pp. 178 - 180.
      32. Ibid., pp. 123 - 126.
      33. Ibid., pp. 38 - 65.
      34. "Chile, Ministerio de relationes exteriores. Contra-manifesto sobre la presente guerra entre la Republica у Espana". Santiago. 1865, p. 20.
      35. "Espana, Ministerio de estado. Documentos diplomaticos", p. 122.
      36. Ibid., pp. 169 - 176.
      37. Ibid., pp. 204 - 206.
      38. Ibid., pp. 224 - 237.
      39. R. Burr. By Reason or Force. Los-Angeles. 1965, p. 98.
      40. D. Santa-Maria. Memorias politicas, 1865 - 1867. "Revista Chilena de historia y geografia". F. LXIV, enero-marzo de 1930, N 68, p. 6.
      41. Обстоятельства самоубийства Парехи описаны в донесении посланника США Нельсона госсекретарю Сьюарду от 31 декабря 1865 г. ("Congress of the United States. House of the Representatives. Executive documents, the 39th Congress, 2nd session, 1766 - 1867" (далее - HRED). Vol. I. Part 2, p. 366).
      42. J. E. Bello. Op. cit., p. 126.
      43. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relativa a la cuestion espanola". Lima. 1867, pp. 62 - 63.
      44. Н. С. Evans. Chile and its Relations with the United States. Durham. 1927, pp. 85 - 89.
      45. "New York Times", 30.XI.1865.
      46. B. Vicuna McKenna. Diez meses de mision a los Estados Unidos de Notre America como ajente confidencial de Chile. Vol. II. Santiago. 1867, p. 211.
      47. "New York Times", 3.V.1866.
      48. HRED, p. 422.
      49. J. E. Bello. Op. cit., p. 148.
      50. HRED, pp. 415 - 416.
      51. Ibid., p. 388.
      52. HRED, pp. 408, 417.
      53. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica relative a la cuestion espanola", p. 316; HRED, pp. 413 - 414.
      54. "Peru, Secretario de relaciones exteriores. Correspondencia diplomatica...", pp. 289 - 290.
      55. С. R. Marckham. Op. cit., pp. 316 - 362.
      56. W. С. Davis. Op. cit., p. 318. (Различными исследователями приводятся противоречивые цифровые данные.)
      57. HRED, р. 641.
      58. Ibid., p. 640.
    • Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке)
      Автор: Saygo
      Хазанов А. М. Свободолюбивая дочь Африки (из истории борьбы народа Анголы против колонизаторов в XVII веке) // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 129-145.
      Одна из славных страниц истории борьбы народа Анголы за независимость связана с именем Нзинги Мбанди Нгола. В начале XVII в. она подняла Анголу на вооруженную борьбу против португальских колонизаторов. Эта народная война велась в течение 30 лет. Буржуазные историки, как правило, изображают Нзингу кровожадной фурией, ненасытным чудовищем, утолявшим жажду кровью, а голод - мясом своих жертв. Между тем почти все, что написано о ней в колониалистской историографии, относится скорее к области фантастики, чем к области науки. Источники же рисуют совершенно иной образ этой женщины - человека незаурядного ума, горячего сердца и страстного, гордого, свободолюбивого характера. Предлагаемый очерк представляет собой попытку приоткрыть завесу тайны над историей загадочной "черной королевы" - историей, изобилующей поистине шекспировскими драматическими ситуациями.
      * * *
      Ко времени появления португальских колонизаторов в бассейне реки Конго (конец XV в.) здесь уже существовало несколько раннефеодальных африканских государств, крупнейшими из которых были Конго1, Ндонго, Лунда, Бенгела. Одним из самых могущественных являлось Ндонго. Португальцы назвали его Анголой, так как там правила династия Нгола. Ндонго простиралось между реками Данде на севере, Кванза - на юге и Кванго - на востоке. Столицей государства был город Мбанза Кабаса. Плотность населения в Ндонго была довольно высокой. Португальский чиновник Абреу де Бриту писал в 1591 г. об Анголе: "Это один из самых больших невольничьих рынков, который не будет исчерпан до конца света".
      Основное население принадлежало к языковой семье банту (главным образом амбундос и др.). Ко времени появления здесь европейцев аборигены вовсе не были примитивными дикарями, какими их хотят представить в некоторых вышедших на Западе книгах. В XVI - XVII вв. народ Анголы знал государственность, умел обрабатывать металлы, в том числе железо и медь, владел гончарным и другими ремеслами. Жители Ндонго использовали переложную систему земледелия, разводили домашних животных. Источники указывают на большое разнообразие сельскохозяйственных культур, возделывавшихся в королевстве Ндонго.
      Одним из важных видов хозяйственной деятельности жителей этого государства была добыча раковин "нзимбу", служивших в некоторых районах средневековой Африки единицей обмена. Главным местом добычи этой своеобразной африканской валюты был остров Луанда. Сбор раковин являлся неоспоримой монополией могущественного короля Конго, который ревниво следил за тем, чтобы ни одна раковина не миновала королевскую казну. Эти сокровища король и его соседи, свидетельствовал португальский купец Д. Лопиш, "ценят больше, чем золото и серебро. Там собирают женщин, которые входят неглубоко в море и наполняют корзины песком; из него затем извлекают маленькие раковинки. Их промывают, очищают и отправляют в казну короля"2. Покупательная способность раковин определялась их размером. В зависимости от размеров эти оригинальные денежные знаки делились на десять категорий различного достоинства. При крупных торговых сделках пользовались специальными мешочками, вмещавшими 1 тысячу, (фунда), 10 тысяч (луфуку) и 20 тысяч (кофу) денежных единиц3. Любопытно, что нзимбу, являвшиеся как бы главной монетой в государстве Конго, не играли такой роли там, где они добывались, - в государстве Ндонго. Здесь они выступали лишь как вспомогательное средство обмена. "Священным кумиром" в этом районе являлись соль, дешевые ткани, раковины-либонгос и панос, а после прихода европейцев - венецианское стекло. "Соль служит черным деньгами, за которые они покупают товары и продукты"4, - с удивлением отмечали монахи-иезуиты. То же чувство владело и Лопишем, когда он рассказывал: "Монеты этой страны - не те же самые, что монеты Конго. Они состоят не из раковин, а из бусинок венецианского стекла величиной с орех и меньше. Эти бусинки служат деньгами, а также украшениями в виде колье и браслетов, которые носят и мужчины и женщины"5.
      После появления португальцев на африканском континенте вся жизнь Анголы оказалась подчиненной работорговле - этому ненасытному Молоху, беспрестанно поглощавшему негров. Основываясь на свидетельствах голландских путешественников, О. Даппер (XVII в.) отмечал:, "Самая большая торговля португальцев состоит в рабах, которых отправляют в Америку..., чтобы заставить работать на сахарных заводах, в рудниках, где труд столь тяжел, что быстро подтачивает здоровье европейцев, и лишь негры Анголы могут его выдерживать в течение некоторого времени. Именно кровью этих несчастных португальцы приобрели великие блага, которыми они владеют в Новом Свете. Уверяют, что испанцы ...отправляли ежегодно из Анголы в Америку 15000 рабов, и думают, что португальцы сегодня обезлюдивают страну не меньше. Так как большая часть рабов приходит из Помбу, свыше чем в 200 или 300 лье от берега, они сильно страдают по дороге"6. Относительно источников получения рабов в Анголе современники сообщают, что "из них число военнопленных ничтожно по сравнению с купленными на ярмарках, на которые короли и сеньоры всей Эфиопии (то есть Африки. - А. Х.) посылают продавать рабов, и эта торговля у них очень давняя и обычная, причем рабы служат вместо денег для покупки одежды и всего необходимого. Наиболее распространенные причины... продажи черных в рабство следующие: 1) когда какой- нибудь вассал изменяет сеньору или хочет восстать или совершает прелюбодеяние с женщинами сеньора, то этот вассал должен умереть, а все его потомство обращается в рабство; 2) короли и вожди имеют рабов..., оставленных их предшественниками, и они увеличивают их число войнами и покупками. Их детей используют как деньги и посылают на ярмарки"7. Работорговцы ввозили в Африку большое количество "зеленого змия" - вина, стремясь приохотить африканцев к "веселящему напитку". Спаивание африканцев принимало такие масштабы, что даже некоторые португальские чиновники взывали к королю Португалии с просьбой "издать указ, запрещающий ввозить больше определенного числа бочек вина, и наказывать людей путем продажи или обращения в неволю. Но так как губернаторы и капитаны, - сообщает автор письма, - хотят лишь иметь как можно больше золота..., они приказывают ввозить вино и как можно больше солдат и наказывать продажей и обращением в рабство мужчин их жен, детей и родителей"8.
      Население Ндонго делилось на три категории: благородные (макотас); дети страны (свободные лица: земледельцы, ремесленники, мелкие вожди, купцы и т. д.); рабы9. Наличие последней группы лиц еще не дает основания отнести Ндонго к числу рабовладельческих государств. Характер существовавших в нем тогда социальных отношений при преобладающей роли земледельцев в общественном труде позволяет определить его как государство раннефеодального типа. Верховным владетелем земли был король, а его вассалы - правители провинций и вожди племен - обладали правом на условное пожизненное держание земель и обязаны были платить королю дань. Эти вассалы, в свою очередь, являлись сеньорами для лиц, стоявших ступенькой ниже на феодально-иерархической лестнице. Страна была разделена на провинции и сеньории, во главе которых стояли правители - собас. Им должны были оказывать знаки уважения все, включая макотас. По свидетельству Даппера, "макотас, или благородные, имеют право подходить к ним и разговаривать с ними, но для этого они должны встать на колени и хлопнуть в ладоши в знак уважения". Современники сообщают, что как король, так и собас, "имеют очень много жен и среди них одну, главную"10. Многоженство было распространенным и узаконенным обычаем. При этом количество, жен зависело от общественного и имущественного положения человека. Что касается религиозных верований, то перед появлением христианских миссионеров жители Анголы исповедовали анимистические культы и поклонялись духам. Верховная власть находилась в руках короля. При королевском дворе, отличавшемся необычайной пышностью, строго соблюдался сложнейший церемониал, бывший в значительной степени имитацией придворного этикета в государстве Конго. Дело в том, что вплоть до португальского вторжения государство Ндонго зависело от правителей Конго. Но с появлением в Африке европейцев заработали гигантские жернова работорговли. Могущество и богатство Нгола, бойко торговавших живым товаром, стали быстро расти. Одержав победу над войсками Конго и добившись полной независимости (1556 г.), Ндонго, однако, оказалось перед лицом более страшного и коварного врага - португальцев. В 1574 г. в юго-западную часть. Африки прибыл Паулу Диаш де Новаиш, племянник мореплавателя Бартоломеу Диаша. Диаш заверил ндонгского короля Инене, что у него лишь торговые цели. Однако вскоре недвусмысленные действия португальцев породили у короля сомнения относительно истинных намерений пришельцев. Эти скрытые подозрения переросли в открытую тревогу, когда король Конго, хорошо знавший по личному опыту лицемерие и алчность португальских колонизаторов, направил к Инене гонцов, предупредив его, чтобы тот не доверял пришельцам и остерегался их: они хотят отнять у него королевство и завладеть торговлей и серебряными рудниками. Вскоре королю доложили, что один из португальцев добивается аудиенции, чтобы сообщить нечто важное. Перед ним появился высокий статный старик с окладистой бородой на смуглом лице. Он упал на колени и торопливо заговорил на местном языке (оказалось, что пришедший прожил в Анголе более четверти века), предупреждая короля Ндонго, что губернатор Диаш Новаиш замышляет отнять у него королевство и завладеть серебряными рудниками, и для этого в Кабасе уже находятся 40 солдат, привезено много пороха и двигается множество вооруженных португальцев11.
      Инене срочно созвал совет макотас, на котором было решено, что нельзя ждать ни минуты, надо напасть на португальцев первыми и вырвать инициативу из их рук. Это намерение было претворено в жизнь. Несколько десятков португальских захватчиков, направлявшихся в Кабасу под видом купцов, были изрублены на куски. Поняв, что король Ндонго осведомлен о его истинных планах, Диаш двинулся с войсками вверх по течению Кванзы, приказав другому отряду во главе с Мануэлем Жуаном войти в провинцию Иламба и опустошить ее "огнем и железом". Посланные королем Ндонго войска терпели поражение за поражением. Португальцы пользовались мушкетами, а стрелы африканцев были бессильны против португальских лат. В 1581 г. провинция Иламба была завоевана, и Диаш поставил во главе ее своего ставленника. Два года спустя губернатор приступил к осуществлению сокровенной мечты португальских конкистадоров - к завоеванию гор Камбамбе, Где они предполагали найти богатые залежи серебряных руд. 2 февраля 1583 г., когда португальцы были, казалось бы, близко от цели, на них обрушилось огромное войско, которое, по словам хронистов, было наибольшим из всех, какие удавалось собрать королю Ндонго, ибо "в нем было сто или двести тысяч человек и оно занимало три лиги земли, покрывая горы и долины"12.
      Имея на своей стороне нескольких собас и рабов-христиан, Диаш разделил войско на три батальона и двинулся навстречу африканцам до того, как те успели спуститься вниз с холмов. В жестокой битве португальцы одержали победу. Много африканцев было убито, причем, по словам хрониста, немногим меньше было число тех, кто бросился со скал, и тех, кто убивал соотечественников, чтобы расчистить себе путь к бегству13. После этого Диаш Новаиш на деле показал, что представляет собой "доброе христианское сердце" пришедших приобщать черных братьев во Христе к цивилизации: он приказал отрезать у убитых африканцев носы, набить ими множество бочек и отнести их к селениям туземцев. В честь своей победы Диаш построил крепость, назвав ее Массангано да Витория. Король Ндонго созвал на совет макотас, военачальников и всех знатных лиц королевства. По словам хрониста, на этой ассамблее все поклялись не смотреть в лицо короля, пока захватчики не будут изгнаны из страны. Этот хронист ярко описывает последовавшие затем события: "Ангола жила надеждой покончить на этот раз с чужеземным вторжением... Шум, голоса, свист... убедили португальцев в многочисленности врагов. Новаиш построил свое маленькое войско в прежнем боевом порядке и вышел во главе его на следующее утро, когда спустившийся туман скрыл все предметы... Негры бились, воодушевляемые энергией, силой и примером своих макотас, которые сражались до последней капли крови"14. По словам современников, "в битве погиб цвет фидалгос Анголы, поклявшийся не возвращаться без победы"15. Головы трех самых знатных макотас и множество бочек, набитых отрезанными носами, Диаш приказал отправить в Луанду в качестве свидетельства своего триумфа.
      Завоевание Ндонго продолжалось и после смерти в 1588 г. этого жестокого конкистадора, оставившего по себе самую мрачную память в истории Африки. В 1611 - 1614 гг. губернатор Бенту Банья Кардозу захватил в плен 80 местных князьков, обезглавил могущественного вождя Килонга и построил крепости Мбака и Ханго, что значительно приблизило португальцев к столице Ндонго16. Его преемник М. С. Перейра в 1615 - 1617 гг. еще больше преуспел в завоевании этого государства. Однако в то время в истории освободительной борьбы Ндонго начался новый этап, связанный с именем Нзинги Мбанди Нгола - женщины, прославившейся своей воинственностью, умом и неукротимым стремлением к свободе. В Анголе она почитается как народная героиня.
      * * *
      Нзинга Мбанди Нгола родилась в 1582 году. По сведениям Дж. Кавацци, ее родителями были правитель Ндонго и наложница, от которой она и получила имя Нзинга17. Отец любил ее больше, чем других своих детей, за "живой и глубокий ум, одним словом, за все то, что предвещало, что она станет когда-нибудь великой принцессой"18.
      Миссионер-капуцин Кавацци, живший при ее дворе и стремившийся нарисовать весьма непривлекательный облик Нзинги, ставшей впоследствии грозным врагом португальцев, усматривает причину ее "жестокости" в том, что ее воспитательницей была "злобная женщина" - настоящее "черное исчадие ада", которая-де заставила ее всосать с молоком матери сильнейшую преданность ложным божествам19.
      После смерти отца Нзинги (около 1617 г.)20 правителем Ндонго стал ее брат Нгола Мбанди. Угроза португальского завоевания и расширение масштабов и сферы португальской работорговли делали неизбежной войну с европейскими колонизаторами. Однако Нгола Мбанди опасался, что, пока он будет занят этой войной, его сестры Нзинга, Камбу и Фунжи лишат его трона. Он решил отделаться от соперников и претендентов на престол и начал с племянника - сына Нзинги, которого, по одной версии, умертвил в чане с кипящей водой, а по другой - приказал приложить к его глазам раскаленный кинжал. "Принцесса Нзинга поклялась, что никогда не простит этого преступления и до последнего вздоха будет искать случая отомстить"21. Она попыталась поднять восстание против брата, но заговор был раскрыт, а ее сослали в отдаленную область.
      Подавив внутреннюю оппозицию, Мбанди двинулся с большим войском на португальских колонизаторов. "Но что могли сделать, - пишет Лабат, - голые, плохо вооруженные и еще хуже дисциплинированные люди против отлично вооруженных... португальцев?"22. Войско Нгола Мбанди было разбито, Кабаса занята иноземными захватчиками, принцессы Камбу и Фунжи взяты в плен, а королева "опозорена кандалами невольницы". Несмотря на поражение, Нгола Мбанди предпринимал еще несколько походов против португальцев, но безуспешно. Тогда он решил заключить с ними союз и направил в 1621 г. в Луанду - резиденцию губернатора - посольство, которое предложил возглавить Нзинге, ибо дипломатические способности сестры были ему хорошо известны. Вчера еще всеми забытая ссыльная, сегодня она, возбуждая зависть придворных, возлежит на роскошных носилках, которые несут на плечах несколько атлетов-рабов, а за ней торжественно следует пышная процессия. "Король присоединил к обычной свите принцессы большую группу сеньоров и дам, а также добавил многочисленный эскорт к ее обычной охране и дал при этом ей самые широкие полномочия". В Луанде ее встретили с почестями и даже (неслыханная честь!) салютовали из пушек23.
      На первой же аудиенции у губернатора португальцы были потрясены умом, находчивостью и чувством собственного достоинства черной принцессы. Кавацци так описывает эту встречу: "Когда ей была предоставлена аудиенция у вице-короля, ока, войдя в зал, заметила, что там на самом почетном месте стояло одно бархатное кресло, отделанное золотом, которое предназначалось для... вице-короля Анголы, а напротив него лежал очень богатый ковер и бархатные подушки, расшитые золотом, предназначенные для эфиопских (то есть африканских. - А. Х.) владык. Не смутившись и не сказав ни слова, она сделала знак глазами одной из своих дам, которая тотчас же встала на колени, подставив спину своей госпоже. Та уселась на нее, как на стул, и продолжала так сидеть до конца аудиенции".
      Этот инцидент вызвал всеобщее изумление, но еще больше были поражены присутствовавшие, когда услышали, как рассуждает эта женщина, которую ожидали увидеть неграмотной, жестокой и грубой. Во время переговоров Нзинга обнаружила незаурядный дипломатический талант. "Она требовала мира с достоинством, предложила прочный и постоянный союз и показала, что веские и очевидные причины делают мир столь же необходимым для португальцев, как и для пославшего ее короля. Она удивила, изумила и убедила весь совет"24. По свидетельству Кавацци, "убежденные и побежденные ее доводами, высшие должностные лица и члены совета почти ничего не могли возразить против ее предложений". Когда же от нее потребовали, чтобы король Ндонго согласился на уплату ежегодной дани, "она с достоинством заявила, что такие претензии могут быть уместны в отношении покоренных народов, но не в отношении тех, кто добровольно предлагает взаимную дружбу".



      Нзинга, поразившая португальцев незаурядным умом и гордостью, добилась признания Нгола Мбанди в качестве союзного короля, имевшего равный статус с другими независимыми монархами, а не как подданного португальской короны, а также обещания помочь изгнать из Ндонго воинственное племя жага, обязавшись, в свою очередь, вернуть португальцам их рабов. Однако убедить португальцев эвакуировать форт, который они построили в Мбака, ей не удалось.
      Губернатор попытался смирить эту гордую и непокорную женщину иным путем, обратив ее в христианство. Он рассчитывал избавиться таким образом от умного и опасного врата и приобрести в ее лице могущественного союзника. Губернатор "призвал ученых лиц, которые, посвятили ее в таинства христианской веры". Итак, в 1622 г. на 40-м году жизни Нзинга была крещена в Луанде. Торжественную церемонию почтили своим Присутствием и дали благосклонное согласие быть ее крестными отцом и матерью губернаторы его супруга донна Анна, именем которой и была наречена новообращенная25. По словам Дюбуа-Фонтанеля, Нзинга приняла христианство "не столько по убеждению, сколько По политическим расчетам". Для нее это был не более, чем маневр, который замаскировал ее непреодолимое отвращение и вражду к Муэна-Путу (так в Анголе называли короля Португалии). Нзинге нужно было только время, а потом она с презрением отшвырнет образ святой богоматери и крестик, повешенный ей на шею, и, главное, сбросит ненавистных чужеземцев в морскую пучину.
      По возвращении в Кабасу Нзинга убедила брата утвердить договор и добилась от него обещания выполнять подписанные условия. Более того, по ее совету он пригласил в Ндонго двух христианских священников. Однако эти шаги, направленные на укрепление союза с португальцами, по-видимому, вызвали в народе недовольство. Даже приближенные короля говорили, что "король не должен так быстро покидать религию предков и подчиняться иностранному закону"26.
      Между тем губернатор Жуан Корейа де Соуза, выполняя условия соглашения, напал на предводительствуемое вождем Касанже племя жага, занимавшееся грабежом в окрестностях Луанды27. Губернатор приказал войскам окружить этот район и затем, вырубая джунгли, принудить Касанже к битве в открытом поле. Войско Касанже было разбито, а сам он взят в плен и доставлен к губернатору, который, хотя и выразил восхищение отвагой предводителя племени, тем не менее приказал его казнить. Остальные пленные были закованы в кандалы и отправлены в качестве рабов в Бразилию.
      В 1624 г. Нгола Мбанди умер. Незадолго до смерти он доверил своего сына заботам воина по имени Каса из племени жага в надежде, что тот обучит его военному искусству и защитит от покушений. Но Нзинга, пообещав Каса стать его женой, заманила его вместе с воспитанником во дворец в Кабасу. Там, по свидетельству Кавацци, "в центре столицы королевства в присутствии множества вассалов юный принц был убит, а труп его выброшен в реку". Так же поступила Нзинга с некоторыми другими членами королевской фамилии, недовольными ее действиями. Вступив на престол, Нзинга решила отделаться и от самых ненавистных своих врагов - португальцев. Прежде всего она порвала с христианством, Негодуя по поводу этого шага и стремясь представить Нзингу в возможно более непривлекательном свете, Кавацци писал: "Принцесса донна Анна, которая была другом португальцев только из своих особых интересов..., вернувшись к своему двору в Кабасу, снова впала в жестокость... Обратившись к своим ложным божествам и выполняя их волю, она публично учинила страшную резню". Лабат добавляет: Нзинга понимала, что принятие ею христианства пришлось не по вкусу народным массам, и, отказываясь от него, она хотела завоевать у своего народа потерянную любовь28.
      Став правительницей Ндонго, Нзинга повела упорную борьбу за изгнание португальцев. Она направила послание губернатору, потребовав от него в категорической форме эвакуации форта Мбака. При условии принятия этого требования Нзинга обещала возобновить торговлю с португальцами и открыть невольничьи рынки, а в случае отказа угрожала войной. Что же побудило Нзингу к таким действиям? Есть основание предполагать, что ей стало известно о затруднениях, возникших у португальцев и связи с началом голландского проникновения в Анголу. Созданная в 1621 г. голландская Вест-Индская компания начала финансировать военные экспедиции в Африку. В июне 1624 г. голландцы сожгли шесть португальских судов в бухте Луанды, а в августе предприняли новую атаку. Они вошли в контакт с правителем Конго Педру II. Об этом не могла не знать Нзинга, которая имела тесные контакты с королем Конго и многочисленных шпионов в зоне португальского владычества. Вероятно, известия о нависшей над португальцами угрозе голландского вторжения ускорили отправку ею ультиматума в Луанду. Губернатор Ф. де Соуза, понимавший, к каким опасным последствиям может привести война и с голландцами и с африканцами, в письме в Лисабон рекомендовал принять ультиматум Нзинги. Но в столице Португалии на это предложение реагировали отрицательно.
      Губернатор, вынужденный подчиниться, оказался в весьма сложном положении. Лисабон требовал активизации работорговли. Между тем главные торговые пути были отрезаны, а невольничьи рынки закрыты. Даже вожди, оставшиеся лояльными к португальцам, отказывались поставлять рабов. Многие районы почти обезлюдели из-за беспрерывного изъятия рабов, и их правители были не в состоянии платить пошлину или же посылали мальчиков и стариков вместо здоровых мужчин. Страна переживала всеобщее обнищание и голод. Многие местные вожди, находившиеся под беспрестанным нажимом португальских захватчиков, искали помощи в восточной части Ндонго. Там они объединили свои усилия с Нзингой, которая готовилась к войне с португальскими колонизаторами и давала убежище беглым рабам. По свидетельству О. Даппера, рабы "бежали к ней большими толпами". Кроме того, Нзинга привлекла к себе на службу воинственное племя жага, издавна враждовавшее с португальцами29. Это дало ей возможность создать многочисленную армию, а также широкую коалицию племен, объединивших свои силы в борьбе против португальцев.
      Бегство рабов к Нзинге вызвало большое беспокойство у португальских поселенцев и работорговцев. Некоторые из них жаловались, что каждый из них в это время потерял по 100 - 150 рабов. Желая вернуть утраченное, они требовали начать войну против Нзинги. "Жалобы губернатору на бегство рабов, - отмечает автор хорошо документированной работы по истории Анголы А. А. Фелнер, - вызывались не только их потерей, но и опасностью, которую представляло увеличение сил Нзинги" за счет людей, годами живших среди португальцев и умевших обращаться с огнестрельным оружием30. Под нажимом португальских поселенцев и торговцев Ф. де Соуза послал к Нзинге двух иезуитов для переговоров о возвращении рабов, бежавших из португальской зоны. Но их миссия оказалась безрезультатной. Позднее в Луанде побывало посольство Нзинги, которое вело переговоры об открытии торговли. Однако оно было обвинено в подстрекательстве местных вождей перейти на сторону Нзинги и поэтому изгнано из города. В 1625 г. переговоры португальцев с Нзингой зашли в тупик. Стало очевидным, что первые держат курс на войну. Верные тактике "разделяй и властвуй", португальские колонизаторы решили прибегнуть к излюбленному методу - подавлять сопротивление африканцев - руками самих африканцев. В качестве марионетки они использовали одного из вождей мбунду, родственника Нзинги, Арй Килуанжи. Он был вызван в форт Мбака, где выдал португальцам военные планы Нзинги, которые, по его словам, включали организацию всеобщего антипортугальского восстания. Взамен за эту услугу португальцы провозгласили Ари Килуанжи королем Ндонго и подписали с ним соглашение о снабжении его войсками и припасами при условии, что он будет вести активную войну против Нзинги. Узнав об измене Ари, Нзинга тотчас же начала против него военные действия. Ари, обратившись за помощью к португальцам, дал тем самым губернатору формальный повод объявить Нзинге войну в защиту подданного португальской короны31. По словам Лабата, "Ари выполнил все, что обещал. Он разбил несколько отрядов из войск Нзинги, разграбил ряд провинций, захватил много рабов, но помощь, которую он получал от португальцев, мало-помалу шла на убыль. Будучи довольно малоопытным политиком, Ари перестал действовать столь активно, как начал. Его пассивность насторожила португальцев, опасавшихся, что это прелюдия какой-то сделки между принцем и королевой Нзингой и что они, объединившись, могут внезапно обрушиться на их владения"32.
      Возможно, в то время Ари Килуанжи действительно пытался наладить контакт с Нзингой. Он мог пойти на это после того, как полоса удачных наступлений сменилась для него рядом поражений. К тому же Ари убедился в безнадежности попыток разбить усиливавшееся с каждым днем войско Нзинги и утвердить свою власть в Ндонго военным путем. Перспектива объединения сил Нзинги и Ари Килуанжи настолько испугала португальцев, что они сами решили начать переговоры с Нзингой, чтобы дипломатическим путем разрешить конфликт. К Нзинге был направлен португальский офицер, облеченный полномочиями говорить от имени губернатора и совета. Он предложил королеве заключить договор о союзе. Ей было обещано передать во владение все отобранные у нее провинции и вернуть к повиновению Ари Килуанжи. Взамен она должна была признать власть португальской короны и платить ей ежегодно небольшую дань. Это условие, по свидетельству Кавацци, "привело ее в ярость". Она сочла подобное предложение оскорблением, нанесенным ей как суверенной и независимой королеве. "Будь она побеждена силой оружия, то могли бы предъявить такие условия. Однако до этого далеко, ибо у нее есть не только хорошие войска, но и отвага, более чем достаточная, чтобы образумить врагов"33. Таким образом, Нзинга отказалась пойти на сделку с колонизаторами, и они потерпели провал в своих попытках сломить сопротивление отважной амазонки дипломатическими мерами. В начале 1626 г. в Луанде был созван военный совет, на который были приглашены капитаны, муниципальные советники, чиновники судебного департамента и казначейства. На совете обсуждалось "тяжелое положение колонии, непочтительность короля Конго, вызывающее неповиновение королевы Нзинги, помехи, чинимые португальской торговле вождями Дембос, и обусловленная этим боязливость короля Ндонго - нашего верного вассала"34. По свидетельству хрониста, было решено начать войну и организовать хорошо оснащенную военную экспедицию против Нзинги35.
      Было приказано бить в барабаны и объявить жителям о начале военных действий, собрать в Луанде людей, а также все необходимые для экспедиции припасы, оружие, амуницию, лошадей и суда для перевозки грузов36. Сформировывалась большая армия. В нее, помимо португальских солдат, были включены также войска тех африканских, вождей, которые оказались лояльно настроенными к португальцам. 7 февраля 1626 г. эта армия во главе с Бенту Банья Кардозу выступила в поход. Двинувшись к берегам Кванзы, португальцы захватили несколько постов и 17 островов и укрепили два форта, чтобы "иметь в случае нужды место для отступления". 7 июня они достигли острова Дангиж, где разбила лагерь Нзинга со своим войском. Португальцы блокировали остров, но королева атаковала один из португальских постов и обратила в бегство охранявших его негров, при этом было убито 300 человек и ранено намного больше, в том числе несколько португальцев37. При повторной атаке, когда португальские солдаты встретили африканцев огнем из мушкетов, повстанцам пришлось отступить. Ночью наступило затишье. Нзинга, по свидетельству Кавацци, использовала это время для того, чтобы посоветоваться с сингиллес (помощниками) и вызвать дух своего брата Нгола Мбанди. Этот дух якобы сказал ей, что "сдаться на милость португальцев - значит потерять свободу, что в трудных обстоятельствах не зазорно бежать, уступив врагам немного земли, чтобы сохранить возможность сразиться с ними в другой раз и победить. Королева поблагодарила дух своего брата..., под охраной части своих людей ночью перешла в брод реку и поспешно отступила в провинцию Оакко, расстроив планы врагов"38. Португальцы, не видя никого на острове, утром переправились туда и нашли там только несколько трупов. Тогда португальские захватчики пустились преследовать беглецов. На второй день марша они атаковали укрытый в труднодоступных скалах лагерь Нзинги и взяли в плен ее двух сестер и несколько макотас. По словам португальского хрониста, "храбрая Нзинга, сумев вовремя отступить, поспешно бежала с оставшимися в живых и... была на волоске от плена", но ее спасла "энергия, не соответствующая ее слабому полу"39.
      Полководческий талант, находчивость и отвага Нзинги не раз помогали ей брать верх над своими противниками и вызывали удивление даже видавших виды португальских военачальников. Ее имя наводило ужас на колонизаторов, которые в течение 30 лет не могли сломить сопротивление "черной королевы". После смерти Ари Килуанжи в 1626 г. португальцы посадили на трон Ндонго нового ставленника, который был весной следующего года крещен под именем дон Филипп. Чтобы марионетка была послушной, португальские власти держали его сына в качестве заложника в Луанде. Да и дон Филипп старался выслужиться перед хозяевами: он обещал платить им дань по 100 рабов в год, разрешил иезуитам построить церковь и согласился вновь открыть невольничьи рынки. Но многие вожди отказались признать его королем: он - сын раба. Такой король, считали они, не будет эффективен, как "колдун, вызывающий дождь", и навлечет на Ндонго ужасные засухи. Епископ Луанды рекомендовал заменить дона Филиппа, но иезуиты и работорговцы поддерживали этого марионеточного монарха, так как он регулярно платил дань. Губернатор Ф. де Соуза предлагал заменить дона Филиппа одной из сестер Нзинги - Камбу или Фунжи, находившихся в плену у португальцев.
      Между тем Нзинга, спасаясь от колонизаторов, вынуждена была бежать в отдаленные и пустынные районы страны, где погибли почти все ее воины. Если верить Дюбуа-Фонтанелю, "вынужденная бежать, она отступила в огромную пустыню, которая отделяет ее королевство от страны жага. Одну среди раскаленных песков, с саблей на шее, с топором за поясом, с колчаном за спиной и луком в руках, застала ее ночь. Встретившаяся ей на пути глубокая пещера показалась ей удобным прибежищем для сна. Сделав шаг, она вдруг услышала глухой, неясный шум, исходивший из пещеры. Она попятилась, бросилась в сторону, натянула лук и мгновенно приготовилась к защите. Это был лев, который отдыхал весь день и вышел подышать свежим воздухом ночью. Она насквозь пронзила его стрелой и отправилась спокойно отдыхать на освободившееся место".
      После долгого и опасного путешествия Нзинга достигла области между реками Луи и Кванго, где жили жага. Они не имели постоянных жилищ и разбивали лагерь то в одном, то в другом месте, вели войны с соседями и промышляли грабежом. "Пленные, которых они захватывают, - писал Дюбуа-Фонтанель, часто дававший волю своей фантазии, - предназначаются для еды... Этот народ уже подчинялся одной женщине по имени Тем-Бам-Думба". В храброй Нзинге с ее железной волей и неукротимым темпераментом они увидели новую Тем-Бам-Думбу; "ее более высокий ум дал ей вскоре над ними огромную власть. Она стала их жрицей и их вождем"40.
      К тому же Нзинга нашла еще одно средство завоевать доверие жага. После смерти своего брата она собрала его кости в серебряный ларец, который всегда носила при себе. Ей удалось убедить жага, что дух брата постоянно навещает эти кости и сообщает ей обо всем, что делается в стране. Завоевав таким путем авторитет и новую власть, Нзинга сумела создать сильное войско и вторглась в соседнее государство Матамбу, находившееся на востоке от Ндонго. Старый правитель Матамбы Каломбо умер незадолго до этого нападения. Нзинге удалось захватить в плен его дочь Муонго и внучку, которых она вначале приказала заклеймить каленым железом как рабынь, но затем, раскаявшись, осыпала Муонго почестями, дала ей титул сестры и послала управлять одной из областей королевства41.
      Завоевание Матамбы произошло между 1630 и 1635 годами. Оно существенно изменило баланс политических и военных сил в борьбе за Анголу между африканцами и незваными пришельцами. Португальские колонизаторы, которые путем установления контроля над Ндонго рассчитывали покончить с африканской государственностью в этом районе, неожиданно оказались перед лицом еще более могущественного государства Матамба. Цель Нзинги состояла в том, чтобы, укрепившись в Матамбе и создав там сильную армию, попытаться выбить португальцев из Ндонго. В то же время Матамба стала крупным работорговым центром, подрывавшим португальскую торговлю рабами.
      Существующие источники дают возможность восстановить лишь некоторые черты социально-политической организации государства Матамба. Оно представляло собой военно-политический союз племен, объединенных общими задачами и единым централизованным руководством. Ломка родоплеменных связей как следствие войны с португальскими колонизаторами и широкого развития работорговли, необходимость объединения перед лицом захватчиков, массовые миграции населения, вызванные угрозой порабощения, - все это создавало условия для возникновения на этой основе примитивной государственности, получившей форму раннефеодальной монархии. Феодальные отношения сочетались здесь с сильными пережитками первобытнообщинных отношений и довольно широко развитым рабовладельческим укладом. Политическая организация королевства базировалась на принципе вассалитета и представляла собой феодальную пирамиду, на вершине которой стояла королева. По свидетельству Кавацци, "все подданные государства, мужчины и женщины, в силу непререкаемого закона были обязаны лично три раза в неделю возделывать земли королевы". По-видимому, королева была крупным земельным собственником и верховным сеньором, а ее подданные рассматривались как вассалы, лично зависимые от нее и обязанные выплачивать ренту в форме отработок. Она была владыкой над жизнью и смертью своих подданных, считавшихся ее рабами, а также верховной собственницей всего, что они имели. "Все были обязаны, - писал Кавацци, - представляться в определенное время как рабы перед королевским портиком, откуда королева давала им благословение, которое негры почитали за самую большую милость в мире".
      Господствующий класс составляли феодалы, являвшиеся родственниками и ближайшим окружением Нзинги, а также правители территориальных округов и местные вожди. Королевский двор Нзинги отличался необычайной пышностью. Кавацци утверждает, что "двор королевы был столь же многолюден, как королевские дворы в Европе. Он состоял из лиц, достоинства и обязанности которых давали им право считаться благородными"42. Знатность в королевстве Нзинги определялась не происхождением, а богатством, зависевшим от количества рабов.
      Рабовладельческие институты тесно переплетались здесь с раннефеодальными. Наряду с рабами на нижних ступенях общественной иерархии находились крестьяне, несшие бремя личной и поземельной зависимости разных градаций. Важной особенностью этого государства было весьма высокое общественное положение женщин, сохранение некоторых пережитков матриархальной родовой организации. Это проявлялось и в том, что во главе государства стояла женщина, и в том, что многие высшие придворные должности также занимали женщины. По свидетельству Кавацци, Нзинга, придерживаясь обычаев жага, назначала на каждую должность мужчину и женщину. Правда, согласно некоторым источникам, обычаи жага не разрешали женщине править в качестве верховного вождя. Нзинга выходила из положения довольно любопытным способом: она облачалась в мужскую одежду, а ее окружение составляли 40 или 50 юношей, одетых как женщины-наложницы. Ей прислуживали 300 женщин, которые, сменяя друг друга, не отходили от нее.
      Женщины Матамбы отличались воинственностью, силой и отвагой. Они занимались военными упражнениями и часто устраивали даже нечто вроде женских рыцарских турниров. При этом "дамы, во главе с королевой выходили одетые и вооруженные, как амазонки. Они устраивали сражение, в котором королева, хотя и обремененная более чем 60 годами, обнаруживала ту же храбрость, силу, ловкость и проворство, которые она имела в 25 лет"43.
      Особенно торжественной церемонией был обед королевы. Обычно она ела, сидя на циновке и беря мясо из блюда рукой. Но в последние годы жизни она часто ела по-европейски, сидя за столом, сервированным серебряной посудой. Во время трапезы королева бросала придворным дамам и другим приближенным куски мяса, "которые те должны были проворно схватить". Кавацци уверял, что однажды он насчитал 60 блюд, поданных во время обеда. При этом самыми утонченными деликатесами считались ящерицы, кузнечики, саранча и особенно жареные мыши. Во время обеда Нзинга вела со своими приближенными беседы, "в которых обнаруживала живость ума". По словам Кавацци, поскольку она имела большое число шпионов, уведомлявших ее обо всем, часто случалось так, что "ей было известно то, что держалось в строгом секрете" Поэтому подданные были убеждены, что "она проникает в тайны сердец". При королеве был совет, выполнявший функции правительства и высшего военного и религиозного органа, а также функции суда. Правда, многие важные судебные дела разбирала сама Нзинга. Она подвергала чрезвычайно жестоким наказаниям лиц простого звания: за малейшие проступки им перерезали горло или отдавали их на съедение диким зверям. В отношении же знатных лиц такие наказания применялись редко. Как свидетельствует Кавацци, у королевы был свой метод их наказывать. Часто "один ее хмурый или сердитый взгляд доставлял им большее страдание, чем если бы их жгли на костре". "Больше всего на свете, - добавляет Лабат, - они боялись впасть в немилость своей госпожи, которая могла в любой момент превратить самое большое состояние в ничто, а его обладателей низвести до положения рабов"44.
      Государство Матамба отличалось сильной централизацией управления и абсолютной властью монарха над всей территорией страны. Такая редкая для африканских государств того времени централизация достигалась не только военной силой, но и с помощью хорошо налаженной связи между столицей Матамбы и отдельными районами страны. Для этого использовались молодые здоровые рабы, которые размещались по всей трассе. Они передвигались, неся в гамаках знатных особ или письма и проворно передавая один другому свою ношу.
      После завоевания Нзингой Матамбы начинается новый этап возглавленной ею борьбы ангольского народа против португальских захватчиков. Собравшись с силами, Нзинга предприняла наступление на Ндонго. Она "провела свою армию к границам португальцев и атаковала их крепость"45. Губернатор послал к форту Мбака отряд, чтобы отбить натиск африканцев. Но Нзинге пришлось поспешно вернуться в Матамбу из-за того, что вождь племени жага Касанже, воспользовавшись ее отсутствием, подверг опустошению территорию королевства, уничтожая деревни, урожай, стада и жителей Матамбы. Тогда королева "приказала войскам двигаться быстрым маршем, надеясь встретить Касанже и разбить его, так как видела, в каком отчаянии были ее люди, узнав, что они потеряли жен, детей и имущество"46. Однако Касанже сумел уйти на свою территорию, угнав из Матамбы множество рабов.
      18 октября 1639 г. в Луанду прибыл новый португальский губернатор Педру Сезар де Менезис. Он привез с собой свежие подкрепления. Среди приехавших был и Оливейра Кадорнега, написавший впоследствии хронику ангольских войн. В результате настоятельных требований белых поселенцев и работорговцев губернатор вступил в переговоры с Нзингой, касавшиеся возвращения беглых рабов их прежним хозяевам. Королева прислала в Луанду посольство, привезшее подарки губернатору, главному судье и епископу, а также нескольких беглых рабов, которые были столь стары, что не могли припомнить своих хозяев. Вероятно, целью Нзинги при отправке этого посольства являлась возможность получить дополнительные сведения о силе вновь прибывших войск и пополнить присланную ранее ее сестрой Фунжи информацию47. В это время губернатор направил священника Антониу Коэлью и офицера Гаспара Боржия для переговоров с Касанже и Нзингой. Эта миссия была вызвана опасениями португальских колонизаторов, что разногласия между Нзингой и Касанже будут улажены, и, объединив свои силы, они совместно выступят против них. Колонизаторы, по-видимому, рассчитывали заключить с одним из них сепаратный мир и после этого разбить их поодиночке. Кроме того, потерпев неудачу в создании марионеточного работоргового государства в Ндонго, португальцы нуждались в новых торговых партнерах и жадно искали источники снабжения рабами.
      Касанже принял португальских посланцев очень радушно и заявил о желании "жить в мире и с португальцами, и с королевой Нзингой, если она сложит оружие и согласится признать его претензии на королевство Матамба, законным наследником которого он себя считал". Нзинга встретила посланцев губернатора менее любезно. На их предложения "она отвечала надменно и в угрожающем тоне и заключила свою речь словами, что ее достоинство требует начать войну и что она не сложит оружия, пока не будут исчерпаны результаты, которых можно добиться силой оружия". Когда Нзинге предложили стать союзником Португалии и принять милость и дружбу португальского короля, она ответила, что "прекрасно знает силы и доблесть своих врагов и желала бы иметь честь быть союзницей португальской короны..., но считает справедливым добиваться или строго по суду или с оружием в руках удовлетворения своих претензий на провинцмч, которыми мирно владели ее предки"48. Таким образом Нзинга дала понять, что никогда не смирится с потерей Ндонго и готова отстаивать права ангольцев с оружием в руках. В течение шести месяцев шли переговоры. Не добившись положительных результатов, Гаспар Боржия вернулся в Луанду, оставив в Матамбе священника Коэлью.
      В это время над португальскими колонизаторами в Африке нависла серьезная угроза. В 1640 г. окончилось 60-летнее господство Испании над Португалией. Отделившись от Испании, Португалия хотела положить конец враждебным отношениям с голландцами, которые, пользуясь своим превосходством в людских и экономических ресурсах, а также тем, что португальский флот наряду с испанской "Непобедимой армадой" жестоко пострадал в войне с Англией в 1588 г., пытались вытеснить португальцев из их владений в Азии, Африке и Америке. Голландия оказалась перед дилеммой: с одной стороны, признать независимость Португалии значило создать трудности для своего смертельного врага Испании; с другой, голландская Вест-Индская компания требовала усилить нажим на португальские владения. Как раз в те годы голландцы овладели обширной территорией на северо-востоке Бразилии. Для обеспечения рабочей силой голландских плантаций в Пернамбуку нужны были рабы. Поэтому некоторые круги требовали организации экспедиции в Африку с целью захвата Сан-Томе, Луанды и Бенгелы, чтобы установить голландский контроль над западноафриканским рынком рабов и в то же время лишить Португальскую Бразилию притока рабов49.
      В один из майских дней 1641 г. из бразильского порта Ресифи голландская эскадра из двух десятков хорошо оснащенных судов с 3 тысячами солдат на борту двинулась в Анголу. После десяти недель перехода через Атлантический океан 23 августа голландская армада появилась у входа в гавань Луанды, а два дня спустя внезапно атаковала город. Португальцы в панике бежали, а голландцы вступили в Луанду, обнаружив "великий и прекрасный город, насчитывающий около 5000 больших и красивых каменных домов, кроме того, 5 замков и 7 батарей, где было около 130 пушек и 60 винтовок". В гавани были захвачены 20 кораблей. Один из участников голландской экспедиции писал: "Поразительно, что они (португальцы. - А. Х.) столь легко сдали этот прекрасный город с неприступными фортами, имевший огромное значение для их короля, так как отсюда отправлялись все негры и черные мавры, в которых они нуждаются и используют во всех домах. Поскольку теперь это место в наших руках, Испания и Португалия сами будут иметь большую нужду в неграх. Это центр огромной торговли, так много значившей для короля Испании"50.
      В декабре голландская флотилия захватила крепость Сан-Филиппи-де-Бенгела. Португальский гарнизон бежал в джунгли, где многие солдаты погибли от голода. Португальские войска из Луанды во главе с губернатором отступили в Массангано51. Нзинга не преминула воспользоваться распрями между португальцами и голландцами в своих интересах. По словам Кавацци, она решила, что "наступил час отмщения и что она может рассчитаться с португальцами"52. Нзинга направила послов к голландцам, предложив им заключить союз против португальцев. Те предложение приняли. К этому союзу присоединился и король Конго. Таким образом, португальские колонизаторы оказались перед перспективой войны на нескольких фронтах. Чтобы противостоять возникшей против них коалиции, португальцы могли рассчитывать на поддержку только двух, притом довольно слабых союзников: дона Филиппа и вождя Имбангала по имени Кандонга.
      Для установления более тесного сотрудничества с голландцами Нзинга перенесла свою резиденцию к реке Данде, ближе к границам Конго53. По ее требованию европейский союзник предоставил в ее распоряжение отряд из 300 голландских солдат. Офицер, командовавший этим отрядом, описывал ее как "хитрую, гордую и своенравную женщину, столь пристрастившуюся к оружию, что она едва ли занимается чем-либо другим. Вместе с тем она весьма великодушна и никогда не причиняла вреда португальцу, если он был пощажен, и подобным же образом распоряжалась всеми солдатами и рабами"54.
      Прежде чем начать военные действия против португальцев, Нзинга "посоветовалась... об их исходе с помощью смешной и суеверной дуэли". Взяли двух петухов, белого и черного, которые должны были драться три дня. По исходу битвы судили, кто одержит победу. Черный все время одерживал верх. Наконец, на третий день он убил своего врага. Эта победа решила вопрос о войне и "вызвала великие празднества".
      Отряды Нзинги атаковали форт Массангано, но безуспешно. Португальцы захватили много пленных, в том числе двух сестер королевы. В их руки попали также письма короля Конго, свидетельствующие о его враждебности к португальцам и приветствующие успехи Нзинги в борьбе с ними. Поражение отнюдь не обескуражило Нзингу. Она поклялась освободить страну55 и, будучи искусной и храброй военачальницей, сумела затем нанести ряд чувствительных поражений португальским войскам. С голландцами военные действия протекали для португальцев также неудачно. В 1643 г. губернатор Менезис попытался внезапной атакой вернуть Луанду, но португальцы были рассеяны, а 200 человек, включая самого губернатора, захвачены в плен56.
      Португалия, воевавшая тогда с Испанией, была не в состоянии помочь своим войскам в Анголе. Поэтому в 1644 г. совет по заморским территориям обратился к Бразилии с просьбой оказать помощь в борьбе с голландцами. В 1645 г. из Баии была отправлена военная экспедиция, высадившаяся в Кикомбу (в 100 милях к югу от Луанды). Однако по дороге в Массангано ее разбили отряды племени жага. Вторая экспедиция отплыла в Анголу в том же году и прибыла в Массангано тогда, когда эта крепость подвергалась атакам Нзинги. Португальцы к тому времени сумели склонить на свою сторону Касанже и заключить с ним соглашение, в основе которого лежали общие интересы в работорговле, а также отразилась враждебность Касанже к Нзинге как главной сопернице в борьбе за власть и за монополию на торговлю рабами в глубинных районах страны. Отношения между португальцами и Касанже стали настолько дружественными, что в официальной португальской переписке его стали величать "наш жага".
      Несмотря на временные неудачи, Нзинга не оставляла намерения овладеть главной из оставшихся у португальцев крепостей Массангано. Она тщательно готовилась к решительному штурму, придавая особое значение сбору разведывательной информации. Ей удавалось завербовать осведомителей в Массангано даже среди португальцев. Важные сведения о численности войск в крепости переслала ей Фунжи, которой "из уважения перед ее происхождением было разрешено свободно ходить по всему городу". Фунжи, по-видимому, была отважной и умной женщиной, достойной своей знаменитой сестры. Будучи в плену у португальцев, она попыталась организовать заговор, разыскать недовольных" и "с помощью подарков и обещаний убедила их захватить одни из ворот крепости, чтобы впустить войска Нзинги". Однако заговор был раскрыт, Фунжи обезглавлена, а ее труп брошен в реку57. В 1647 - 1648 гг. объединенные войска Нзинги и голландцев нанесли ряд чувствительных ударов португальцам. В октябре 1647 г. голландский отряд с помощью воинов Нзинги уничтожил сильную колонну португальских войск под командованием одного из опытнейших военачальников Мадурейра, 1 августа 1648 г. голландская колонна из 225 солдат под командованием начальника гарнизона Луанды С. Петерзоона с помощью африканских войск, предоставленных Нзингой и королем Конго, разбила португальский отряд в 120 человек. Почти все португальцы были убиты, а 12 человек попали в плен. В результате этих поражений, казалось, дни португальских захватчиков в Анголе были сочтены. Голландцы и их союзники стали готовиться к решительному штурму Массангано, который должен был стать заключительным аккордом их наступления. Однако им не удалось взять Массангано: из Бразилии прибыл большой флот во глав" с новым губернатором Анголы Салвадором де Са, которому, по словам историка XIX в. Кунья Матуша, предстояло иметь дело "с лучшими солдатами Европы - воинами принцев Оранского и Нассау, полчищами негров-жага во главе с героической королевой Анной Зинга и войском короля Конго"58.
      В августе 1648 г. этот флот появился в Кикомбу с целью создать укрепленную базу на побережье и установить связь с защитниками Массангано. Салвадор направил в Массангано небольшой отряд с письмами, предписывающими гарнизону двигаться на соединение с ним для совместной атаки Луанды. Этот отряд был захвачен местными племенами, враждебно настроенными к португальцам. Они передали пленников и письма голландцам, узнавшим таким образом не только о прибытии Салвадора, но и о его планах59. 12 августа эскадра Салвадора появилась в бухте Луанды. Получив информацию, что 225 голландских солдат во главе с С. Петерзооном совместно с отрядами Нзинги ушли в экспедицию против португальцев и что оставшийся в городе гарнизон насчитывает 250 солдат, Салвадор послал на берег парламентеров, потребовавших сдачи города. В ночь на 15 августа он высадился со своими людьми на берег. При этом он прибег к такому приему: многочисленные манекены солдат были поставлены на судах и перевозились на лодках вдоль берега, чтобы создать впечатление, что португальцев больше, чем было на самом деле. Салвадор не начинал штурма, ожидая подкрепления из Массангано. Он не знал, что войска голландцев, Нзинги и короля Конго только что нанесли сокрушительное поражение его соотечественникам, разбив отряд в 120 человек и атаковав крепость Массангано. Тем не менее в ночь на 18 августа началась атака Луанды. Голландцы зажигали нечто вроде осветительных ракет, чтобы видеть атакующих, и метко поражали их огнем из мушкетов. В результате португальцы потеряли 150 солдат из 400, а осажденные - лишь 3 убитых и 8 раненых. Однако, к удивлению португальцев, через несколько часов голландцы вывесили белый флаг и объявили о готовности сдаться, если будут гарантированы благоприятные условия.
      21 августа был подписан мирный договор. Голландцы обязывались эвакуировать колонию, захватив с собой свою собственность. Рабы, принадлежавшие Вест-Индской компании, могли быть по желанию либо взяты, либо проданы. Голландцы могли отплыть с военными почестями, барабанным боем и с развевающимися знаменами. Примерно 100 солдатам французского и немецкого происхождения разрешалось перейти на службу к португальцам. Условия были пунктуально выполнены, и 24 августа 1648 г. голландцы покинули Луанду, ровно через 7 лет после своего появления в этом порту. Неописуемым было торжество португальцев, осажденных в Массангано, когда им сообщили о капитуляции голландцев. С. Петерзоон и его отряд, узнав о сдаче Луанды, всерьез подумывали связать свою судьбу с Нзингой, чтобы продолжать борьбу до победного конца, Когда же они сдались, то оставили Нзинге все оружие, порох и военное снаряжение. Относительно причин неожиданной капитуляции голландцев выдвигалось много гипотез. Одни объясняют ее тем, что во время штурма разорвалась большая голландская пушка, другие - нехваткой сил гарнизона для зашиты укреплений, третьи - численным превосходством португальцев. Наиболее вероятным кажется объяснение, приводимое К. Боксером, который, признавая влияние всех этих факторов, главной причиной считал усталость голландцев от затянувшейся войны60.
      Одержав победу в борьбе со своими колониальными соперниками на юго-западе Африки, португальские захватчики незамедлительно перешли к репрессиям по отношению к тем африканским правителям, которые помогали голландцам. Основной удар был направлен против королевы Матамбы Нзинги и короля Конго Гарсия Аффонсу II. Военная помощь короля Конго голландцам и его тесные контакты с Нзингой были хорошо известны. Салвадор де Са заставил Гарсия Аффонсу II подписать унизительный договор: король Конго должен был выдать в качестве контрибуции около тысячи рабов, португальская зона распространялась до р. Данде, а в случае обнаружения золотых рудников контроль над ними передавался Португалии. В качестве гарантии промыслы раковин "нзимбу" временно конфисковывались португальцами. Король Конго должен был отказаться от союзов, неугодных португальской короне, и обязывался "дать полную свободу" миссионерам, деятельностью которых руководил Лисабон. Гарсия Аффонсу II должен был послать в Луанду одного, из своих сыновей или близких родственников как заложника. Королю запрещалось "укрывать в своих землях королеву Нзингу или кого-либо из ее подданных". Он клятвенно обещал, что будет выполнять условия договора; в противном случае его могли лишить трона61. Этот договор усилил враждебность жителей Конго к португальским захватчикам, стремившимся навязать им еще большую зависимость.
      Объектом репрессий со стороны португальцев стала также Нзинга. Она попыталась убедить голландцев продолжать совместную борьбу, отступив в глубинные районы страны. Не получив их согласия, с немногими оставшимися верными ей людьми Нзинга ушла затем еще дальше на восток, и ее местонахождение оставалось неизвестным португальцам в течение нескольких лет. Для наказания мелких племен, сотрудничавших с голландцами, Салвадор де Са направил специальную экспедицию. Племена пытались объединиться, но были разбиты в битве у р. Бенго. Остатки их бежали на север, к р. Данде.
      После ухода Нзинги в глубинные районы она фактически не участвовала в работорговле. Португальцы хотели навязать ей столь же унизительный договор, что и королю Конго, а также заставить ее выполнять функции партнера в торговле рабами. С этой целью к ней был послан Руи Пегадо с письмами от короля Португалии и от Салвадора де Са, Содержание этих писем сводилось к тому, чтобы Нзинга отказалась от старых обычаев, снова приняла христианство, запретив язычество в Матамбе, возобновила поставку рабов для продажи португальцам и разрешила въезд в страну католическим миссионерам.
      Нзинга понимала, что при создавшейся ситуации она должна пойти на уступки, но отнюдь не желала согласиться на безоговорочную капитуляцию. Она заявила, что назначит высокую цену за свое "возвращение в лоно христианской религии". Пусть губернатор пришлет ее сестру Камбу, которую держит 14 лет в плену. Губернатор согласился сделать это при условии, что Нзинга даст ему 200 рабов, из коих 130 будут для короля, а 70 - для него и его офицеров. Наконец сделка состоялась62. Для дальнейших переговоров к Нзинге были направлены опытные миссионеры. После 20 дней утомительного пути Антуан де Гаете и сопровождавшие его лица прибыли ко двору Нзинги. Они с удивлением рассматривали высокий трон, состоявший из нескольких циновок, покрытых роскошным бархатным ковром. Королева села первой и усадила рядом с собой отца Антуана. На некотором расстоянии от нее в почтительном молчаний замерли ее придворные. Так начались переговоры. Затем в течение пяти лет миссионеры побуждали Нзингу стать христианкой. Это удалось сделать им лишь в 1655 году. Среди жага возникло недовольство в связи с отходом Нзинги от старых традиций. Тогда она приказала собрать народ, поднялась на возвышение и, невзирая на свои 73 года, взяв лук, с необычайной ловкостью и силой пустила стрелу так высоко, что та скрылась из виду изумленных подданных. "Я все еще остаюсь Нзингой, - вскричала она, - возраст не ослабил ни моего глаза, ни моей руки. Кто смеет считать, что может противостоять мне?" Народ захлопал в ладоши. Раздались крики: "Никто не сможет победить отважную Нзингу!" Тогда она торжественно объявила новые законы, отменявшие традиционные культы и многобрачие; женщинам запрещалось под страхом смерти рожать вне поселений и оставлять детей в лесу диким зверям на съедение63. Желая убедить португальцев, что она снова стала правоверной христианкой, Нзинга даже сочеталась в церкви христианским браком с одним из своих придворных, дав ему в качестве приданого 500 рабов64. Ее супруг был намного моложе Нзинги, "и в этом заключалась его привлекательность для королевы". Прежний обычай многоженства уступил место моногамии.
      В 1656 г. губернатор созвал в Луанде совет, на котором было решено подписать с Нзингой договор. Согласно намеченным условиям этого договора, она должна была платить португальской короне ежегодную дань, возобновить продажу рабов португальцам, не притеснять никого из вождей - вассалов короля Португалии, "даже если в прошлых войнах они нанесли ущерб королевству Матамба", вернуть беглых рабов, передать в руки губернатора вождя жага Каланда и, наконец, дать клятву, что "будет другом друзей и врагом врагов португальцев"65. Эти предложения были направлены Нзинге, которая сознавала печальную необходимость заключения мирного договора с португальцами и относилась к нему как к "неизбежному злу". Но она не хотела заключать его на тех унизительных условиях, которые предлагали португальцы, и категорически отказалась признать себя вассалом лисабонского монарха. Согласно версии Дюбуа-Фонтанеля, в ответ на требование принести клятву верности королю Португалии Нзинга гордо заявила: "Я не делала этого, когда была жага. Я не сделаю этого и теперь, когда я христианка. Рожденная свободной, я буду жить и умру свободной, не признавая над собой никакой власти"66.
      В это время, как сообщают современники, Нзинга "заболела сильной лихорадкой с воспалением в горле", и два миссионера не покидали ее. Есть основания предполагать, что эти миссионеры были шпионами португальского губернатора. Возможно, они внушали больной Нзинге, что ее болезнь - "божья кара" за отказ принять условия договора. Наше предположение, что монах Антуан де Гаете и его помощник были шпионами губернатора, подтверждается имеющимися в источниках упоминаниями о том, что "вице-король (губернатор. - А. Х.) был близким другом отца Антуана и состоял с ним в тесной переписке, и именно он советовал глубоко выяснять настроения королевы и ее народа"67. Ясно, что отец Антуан выполнял прямые инструкции губернатора. Вследствие этой психологической обработки Нзинга, будучи в тяжелом физическом и моральном состоянии, дала согласие на заключение мира. Однако она наотрез отказалась принять самое унизительное условие - об уплате ежегодной дани. Это означало бы признание ею вассальной зависимости от Лисабона. Здесь португальцам пришлось пойти на определенные уступки.
      В апреле 1657 г. был подписан мирный договор, состоявший из трех пунктов: 1) река Лукала должна служить постоянной границей между Матамбой и Анголой; 2) оба государства больше не будут давать убежище беглым рабам и обязуются тотчас возвращать их владельцам. Так же надо поступить и в отношении рабов и пленных, захваченных во время последней войны; 3) королева полностью освобождается от какой-либо дани68. Таким образом, несмотря на усилия португальцев, Нзинга добилась более почетного мира, чем конголезский король, и фактически сумела сохранить Матамбу как почти независимое государство. Этот момент особенно целесообразно подчеркнуть, так как он нарочито упускается из виду буржуазными историками, писавшими о Нзинге.
      В конце 1657 г. Нзинга начала войну против вождя жага Каланда, который постоянно нарушал обещание не опустошать страну. Она двинулась с большим войском к Лукале, где Каланда разбил свой лагерь. "Командиры, покрытые шкурами диких зверей, были вооружены луками и стрелами и держали в руках боевые топоры. Королева появилась, окруженная толпой офицеров, украшенных перьями и несших большие щиты. Она не допускала, чтобы другие несли за нее копья и стрелы, что служило прекраснейшим доказательством ее воинственности. Отец Антуан Гаете похвалил ее за это, на что она скромно ответила: "Я теперь стара, мой отец, и заслуживаю снисхождения. Когда я была молодой, я не уступала ни одному жага в быстроте ходьбы и в ловкости руки. Было время, когда я не боялась сразиться с 25 вооруженными белыми солдатами. Правда, я не умела пользоваться мушкетами, но для ударов мечом тоже нужны храбрость, отвага и рассудительность"69. В последовавшей битве Каланда был разбит. На поле боя осталось много трупов, а 1500 человек были взяты в плен.
      Последние семь лет своей жизни Нзинга сохраняла торговые отношения с португальцами и разрешала деятельность миссионеров, которые, согнав в ее столицу около 20 тыс. рабов, построили там огромную церковь. Умерла Нзинга 17 декабря 1663 г. в возрасте 81 года. Она правила 40 лет, из которых 31 год провела в войнах с португальскими колонизаторами и их союзниками. Нзинга Мбанди Нгола представляет собой, несомненно, выдающуюся фигуру в истории Анголы. Оставаясь дочерью своей эпохи и своего общества, она была вместе с тем мудрой государственной деятельницей, талантливым полководцем, искусным дипломатом и неустрашимым борцом против иноземных угнетателей. "Среди всех негров, с которыми мне приходилось беседовать, - писал Кавацци, - не встречал ни одного, который благородством души или мудростью правления превосходил бы эту королеву... В политических делах она проявляла большой ум, а в домашних - проницательность и осторожность"70.
      Вскоре португальцы начали наступление на внутренние районы Анголы, которое им не удавалось осуществить много лет из-за сопротивления бесстрашной амазонки, поддержанной народными массами. В 1671 г. колонизаторы нанесли поражение государству Ндонго, ликвидировав даже его формальную независимость. Воспользовавшись междоусобной борьбой за власть между преемниками Нзинги, они вторглись в Матамбу и после убийства в 1673 г. короля Амона поставили часть страны под свой полный политический и военный контроль. Но длительная борьба народов юго-западной части Африки за свободу надолго приостановила продвижение португальских колонизаторов и задержала окончательный захват ими Анголы. Лишь к концу XVII в. португальцы возобновили инфильтрацию в глубь континента, но вплоть до XIX в. сопротивление африканцев не давало им возможности эффективно контролировать эти глубинные районы страны. Память о вошедшей в местные легенды отважной Нзинге свято хранится ангольцами и поныне и служит одним из источников их вдохновения в борьбе за освобождение родины от современных империалистических поработителей.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Подробнее см. А. С. Орлова. История государства Конго XVI - XVII вв. М. 1968.
      2. Ph. Pigafetta. Le Congo. La Veredique description du Royaume Africain. Bruxelles. 1883, p. 38.
      3. J. Cuvelier. L'Ancien royaume de Congo. Bruges - P. 1946, p. 308.
      4. A. Brasio. Monurnenta missionaria africana. Africa Occidental. Lisboa. 1952 - 1955. Т. IV. Doc. N 132, p. 550.
      5. Ph. Pigaf etta. Op. cit., p. 72.
      6. O. Dapper. Description de l'Afrique. Amsterdam. 1686, p. 368.
      7. A. Brasio. Op. eit. Т. IV. Doc. N 132, p. 560.
      8. L. Cordeiro. Memorias do Ultramar. Viagens, exploracoese conquistas dos Portugueses. Lisboa. 1881, p. 23.
      9. O. Dapper. Op. cit., pp. 366 - 367.
      10. Ibid., р. 370; A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 559.
      11. A. Brasio. Op. cit. T. IV. Doc. N 132, pp. 555, 558.
      12. Ibid., p. 568.
      13. E. A. Silva Correa. Historia de Angola. Vol. I. Lisboa. 1937, p. 201.
      14. Ibid., pp. 202, 203.
      15. A. Brasio. Op. cit. Т. IV. Doc. N 132, p. 569.
      16. J. Vans in a. Kingdoms of the Savanna. Madison. 1968, p. 129.
      17. В нашем распоряжении имеются два издания труда итальянского миссионера Кавацци, на итальянском языке (G. A. Cavazzi. Istorica descrittione detre regni Congo, Matamba e Angola. Milano. 1690) и на французском языке, переведенного с некоторыми изменениями и дополнениями французским востоковедом Лабатом (I. B. Labat. Relation historique de l'Ethiopie Occidentale contenant description des royaumes de Congo. Angole et Matamba. Tt. I - V. P. 1732). Первое - достаточно надежный источник по интересующим нас вопросам. Изданием же Лабата можно пользоваться очень осторожно и при тщательном сопоставлении текста с итальянским изданием.
      18. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 29.
      19. Ibid., p. 30; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 494.
      20. Свидетельства, сообщаемые источниками о царствованиях Нгола, очень скудны. Некоторые данные дают основания предполагать, что отец Нзинги правил с 1575 г. по 1617 год.
      21. G. A. Cavazzi. Op. cit, p. 495.
      22. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 33.
      23. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 496.
      24. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 497; см. также [J. G. Dubois-Fontanelle]. Anecdotes africaines depuis l'origine, ou la decouverte des differents royaumes qui composent l'Afrique, jusqu'a nos jours. P. 1775, p. 56; E. A. Silva Correa. Op. cit., pp. 232 - 233.
      25. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 497 - 498.
      26. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 42.
      27. Подробнее о жага (яга) см. А. С. Орлова. Указ. соч., стр. 86 - 90; M. Plancquaert. Les Jaga et les Bayaka du Kwango. Bruxelles. 1932.
      28. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 499, 501; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 45.
      29. D. Birmingham. Trade and Conflict in Angola: the Mbundu and Their Neighbours under the Influence of the Portuguese, 1483 - 1790. Oxford. 1966, p. 92; J. Vansina. Op. cit., p. 135; O. Dapper. Op. cit, p. 369; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 502.
      30. A. Felner. Angola. Apontamentos sobre a ocupagao e inicio do establecimento dos Portugueses no Congo, Angola e Benguela. Coimbra. 1933, p. 219.
      31. D. Birmingham. Op. cit., p. 93; G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507; E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      32. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 68; O. Dapper. Op. cit., p. 370.
      33. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 507.
      34. C. Sousa Dias. A batalha de Ambuila. Lisboa. 1942, p. 10.
      35. A. Felner. Op. cit., p. 220.
      36. C. R. Boxer. Salvador de Sa and the Struggle for Brazil and Angola (1602 - 1686). L. 1952, p. 94.
      37. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV. pp. 69 - 71.
      38. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 508 - 509.
      39. E. A. Silva Correa. Op. cit., p. 240.
      40. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., pp. 58, 59, 61.
      41. G. A. Cavazzi. Op. cil., pp. 509 - 510.
      42. Ibid., pp. 574, 578.
      43. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 248.
      44. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 574 - 575, 578; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 268 - 269.
      45. G. A. Cavazzi. Op. cit, pp. 576, 510.
      46. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 75 - 76.
      47. D. Birmingham. Op. cit., p. 102; O. Cadornega. Historia geral das guerras angolanas. Lisboa. 1932.
      48. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 511.
      49. R. H. Chilcote. Portuguese Africa. New Jersey. 1967, p. 10; J. Duffy. Portuguese Africa. Cambridge (Mass.). 1959, p. 65.
      50. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 241 - 242.
      51. J. Duffy. Op. cit., p. 65.
      52. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 512.
      53. D. Birmingham. The Portuguese Conquest of Angola. L N. Y. 1965, p. 34.
      54. C. R. Boxer. Op. cit., p. 228.
      55. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513; J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 82.
      56. J. Duffy. Op. cit., p. 66.
      57. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 513.
      58. R. J. Cunha Matos. Compendia historico das possessoes da Coroa de Portugal. Rio de Janeiro. 1963, p. 272.
      59. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 261 - 263.
      60. C. R. Boxer. Op. cit., pp. 265, 268, 269.
      61. P. Manso. Historia do Congo. Documentos. Lisboa. 1877, doc. CXXII, pp. 200 - 202; doc. CXXXVII, pp. 230 - 231; С. Sousa bias. Op;cit., pp. 20 - 22.
      62. G. A. Cavazzi. Op. cit., pp. 520, 526 - 527, 531.
      63. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, pp. 141 - 142.
      64. Ibid, pp. 144 - 145; G. A. Cavazri. Op. cit., pp. 534, 510.
      65. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 538.
      66. [J. G. Dubois-Fontanelle]. Op. cit., p. 70.
      67. J. B. Labat. Op. cit. Т. IV, p. 1 32.
      68. G. A. Cavazzi. Op. cit., p. 539.
      69. Ibid., p. 540.
      70. Ibid., pp. 552, 574, 577.
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
    • Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Автор: foliant25
      Ōta Gyūichi - The chronicle of Lord Nobunaga - 2011
      Просмотреть файл Самая первая биография Ода Нобунага "Синтō-кō ки" (1610), написанная очевидцем многих событий Ота Гюити, изданная в хорошем переводе на английском -- The chronicle of Lord Nobunaga. Является самым важным источником для исследования одного из самых известных деятелей во всей японской истории -- Ода Нобунага (1534-1582), первого из "Трёх героев". Два других -- Тоётоми Хидэёси (1537-1598) и Токугава Иэясу (1543-1616) часто появляются в этой хронике, играя выдающиеся, но, пока, явно подчинённые роли.

      Название: The chronicle of Lord Nobunaga
      Год выпуска: 2011
      Автор: Ōta Gyūichi / Ота Гюити (1527-1610?)
      Перевод с японского: J. S. A. Elisonas, J. P. Lamers
      Издательство: Leiden -- Boston, Brill 
      Серия: Brill's Japanese studies library, v. 36.
      ISBN: 0925-6512, ISBN 978 90 04 20162 0
      Формат: PDF
      Размер: 5,82 Mb (PDF)
      Качество: Отсканированные страницы, OCR, интерактивное оглавление 
      Количество страниц: 531 (15 чёрно-белых карт)  
      Язык: английский
       
      Автор foliant25 Добавлен 21.07.2018 Категория Япония