Донгаров А. Г. Война, которой могло не быть

   (0 отзывов)

Saygo

Донгаров А. Г. Война, которой могло не быть // Вопросы истории. - 1990. - № 5. - С. 28-45.

(К политической и дипломатической истории советско-финляндского вооруженного конфликта 1939 - 1940 гг.)

Война зимы 1939 - 1940 гг. остается у нас почти неизвестной. Все, что советским людям было "положено" знать о ней, им сообщили уже полвека тому назад в соответствующих выступлениях В. М. Молотова на сессиях Верховного Совета СССР. С того времени наша историческая наука хотя и продвинулась вперед в изучении этой темы, продолжает оставаться должником советского читателя1.

Цель публикуемой статьи, которая вводит в научный оборот ряд советских внешнеполитических документов, - более полно осветить политическую и дипломатическую стороны "финской войны".

* * *

С того времени как на берегах Невы возникла новая столица России, международное положение Финляндии изменилось коренным образом. "Перенести царский трон из Москвы в Петербург, - писал К. Маркс, - значило поставить его в такие условия, в которых он не мог быть в безопасности даже от внезапных нападений, пока не будет покорено все побережье от Либавы до Торнио, а это было завершено лишь к 1809 г. с завоеванием Финляндии"2. Постепенно стала складываться система защиты города от нападения со стороны моря. Основной принцип этой системы состоял в том, чтобы в случае необходимости перекрыть довольно узкий Финский залив встречным артиллерийским огнем батарей фортов, расположенных напротив друг друга на северном и южном побережье залива. Построенная таким образом оборона могла быть эффективной только в том случае, если действовала как система. Потеря огневых возможностей на одном из берегов залива означала, что вражеские суда могли беспрепятственно проходить вдоль него, оставаясь вне досягаемости огня с противоположного берега.

Относительно обороны Петербурга с суши долгое время считалось, что достаточная гарантия его безопасности - непроходимость финских лесов и болот. Конечно, когда в 1811 г. Александр I подарил Великому княжеству Финляндскому Выборгскую губернию и до русско-финской границы от столицы осталось всего 32 километра, у многих российских государственных деятелей возникло ощущение дискомфорта. Тогдашние статс-секретарь Финляндии граф Ребиндер и член правительства Маннергейм, прадед будущего президента и маршала Финляндии, также считали, что граница проходит слишком близко от столицы России3. Правда, пока Финляндия оставалась частью империи, на это можно было закрывать глаза.

Вся эта система развалилась с выходом Финляндии из состава России в декабре 1917 года. Столица РСФСР превратилась в приграничный город, фактически не защищенный ни с моря, ни с суши. Об этом свидетельствуют такие факты: в мае 1918 г. германские войска высадились на финском побережье и беспрепятственно продвинулись к Петрограду на расстояние 35 км, кроме того, они заняли острова Сурсари и Лавансари в восточной части Финского залива, остров Валаам на Ладожском озере, в форте Ино установили артиллерию, радиостанцию и наблюдательный пункт, которые позволили, по выражению командира германского экспедиционного корпуса в Финляндии генерала фон дер Гольца, "держать в узде русский флот, находящийся в Кронштадте". Маршал Людендорф так оценивал создавшееся положение: "Мы имели теперь позиции на Нарве и в Выборге, которые позволяли нам в любое время предпринять наступление на Петербург, чтобы свергнуть там большевистское господство" (это, кстати, и вынудило тогда Советское правительство перенести столицу из Петрограда в Москву). Позже отряд английских военных кораблей через финские территориальные воды вышел чуть ли не на внешний рейд Петроградского порта и вел бои у Кронштадта4.

Сказанное, разумеется, отнюдь не означало, что в силу географического положения на Финляндии лежало "проклятье" быть обреченной на унию с Россией. Необходимо было только найти компромисс, примиряющий законное право финнов на независимость и самостоятельность с законным правом русских обеспечить безопасность своей столицы и северо-западного региона страны - одного из важнейших в политическом, военном и экономическом отношениях. Вне этого компромисса отношениям между двумя странами была предначертана нестабильность.

Действительно долговременным решением могло быть возвращение России юго-восточных районов Выборгской губернии. Это означало бы, что за Россией остается форт Ино, а граница отодвигается от Петрограда. Уже в начале 60-х годов прошлого века идеолог финского национального движения Ю. В. Снельман предостерегал, что в случае отделения от России Финляндии придется поступиться некоторыми территориями, так как Россия никогда не допустит прохождения границы в двух десятках верст от Петербурга5.

Зимой 1918 г. между представителями РСФСР и финляндской революционной власти начались переговоры по конкретным вопросам, возникшим в связи с тем, что Финляндия стала независимым государством. В. И. Ленин дал советской делегации строжайшее указание идти навстречу финляндским пожеланиям, но не в вопросе о форте Ино. В § 16 договора, подписанного 1 марта 1918 г., сказано, что Финляндия "немедленно отчуждает в полную собственность РСФСР территорию форта Ино... и обеспечивает необходимый транзит к этому форту"6. Тогда же Ленин высказывал мысль о том, что советско-финляндскую границу на Карельском перешейке необходимо отодвинуть от Петрограда на 50 - 60 км как минимум и оставить за Россией всю систему ближней береговой обороны столицы7.

Вследствие поражения революции в Финляндии возникла необходимость вернуться к обсуждению пограничных вопросов с представителями новой власти, но переговоры о нормализации отношений, состоявшиеся в июле 1918 г. в Берлине (по предложению Финляндии, Германия взяла на себя функцию посредника), вскоре были прерваны. Военный путь урегулирования разногласий с Советской Россией в первые годы ее существования не принес Финляндии успеха, и 14 октября 1920 г. в Тарту (тогда Юрьев) был заключен мирный договор. Финляндия настояла на сохранении на Карельском перешейке стратегически опасной для России границы, установленной в 1811 году. В 1946 г. президент Финляндии Ю. К. Паасикиви, бывший в 1920 г. главой финляндской делегации в Тарту, согласился с одним из финских политиков, назвавшим этот "успех" финской дипломатии "роковым" для своей страны8.

Близость границы к Петрограду требовала от государственных деятелей Финляндии особого такта по отношению к Стране Советов, чтобы рассеять ее опасения за свою безопасность.

На деле, однако, финляндская политика в отношении РСФСР (а затем СССР) нередко принимала враждебный, а подчас и воинственный характер. Уже в 1921 г. была предпринята неудачная попытка вооруженным путем "пересмотреть" те статьи Юрьевского договора, которые признавали исконное право России на Восточную (Русскую) Карелию. В 1921 - 1923 гг. финляндское правительство апеллировало к Лиге наций и Международному суду в Гааге, пытаясь добиться благоприятного для себя решения "карельского вопроса", но безуспешно.

Недружественная по отношению к СССР политика официального Хельсинки объективно поощряла экстремистскую деятельность националистов. В 1922 г. было образовано так называемое Карельское академическое общество (АКС), целью которого было создание "Суур-Суоми" ("Великой Финляндии") путем аннексии ряда советских территорий. На рубеже 20 - 30-х годов в Финляндии возникло и стало стремительно набирать силу так называемое лапуасское движение, бывшее по своей сути финской вариацией фашизма, которое сразу же возвели в ранг "народного". В 1932 г. лапуасцы, стремясь продемонстрировать свою силу, организовали путч в г. Мянтсяля. Вследствие этого движение было запрещено, однако знамя крайнего шовинизма и антисоветизма подхватили другие откровенно фашистские слои.

Конечно, к середине 30-х годов соотношение сил СССР и Финляндии было далеко не таким, как в 1918 - 1920 гг., и изменилось оно не в пользу последней. В вероятность нападения Финляндии и военного столкновения с ней один на один в СССР никто не верил. Однако финляндское правительство дало основание совершенно серьезно считать, что оно не прочь "поживиться за счет СССР в случае нападения на него со стороны Японии или в случае интервенции против него вообще"9. Это мнение было высказано в секретном письме Народного комиссариата иностранных дел полпредству СССР в Хельсинки от 5 июня 1934 г. и не может быть отнесено к разряду пропагандистских уловок. То, что такие расчеты существовали, подтверждается письмом министра иностранных дел Финляндии В. А. Таннера шведскому премьер-министру П. А. Ханссону от 26 октября 1939 года. "Раньше, - сообщал Таннер, - когда мы думали о возможности нашего вовлечения в войну с Советским Союзом, мы всегда считали, что это произойдет при других обстоятельствах - что Россия будет воевать где-нибудь еще"10.

С середины 30-х годов все более вероятным в Москве считали вариант использования потенциальными противниками Советского Союза территории Финляндии для нападения на него. Настойчивым напоминанием об этой геополитической возможности стало появление на политической карте Европы в 1933 г. "нового" государства - фашистской Германии. Это заставляло Советское правительство с особым вниманием присматриваться к своим непосредственным соседям по западной границе. Самыми неутешительными были результаты анализа финляндской ситуации. Она характеризовалась наличием территориальных претензий к СССР, лишь слегка прикрытых ширмой не и полуофициальности; развитием тесных отношений Финляндии с Германией и ростом профашистских и шовинистических настроений внутри страны; активными выступлениями против попыток Советского Союза и Франции создать систему коллективной безопасности в Восточной Европе.

Правда, в 1932 г. между СССР и Финляндией был подписан пакт о ненападении, но первоначально - по требованию финской стороны - только на три года. В результате настойчивости советской дипломатии в 1934 г. он был продлен на 10 лет, однако неприятный осадок остался, недоверие усилилось. Выше уже было приведено мнение НКИД, что Финляндия лишь выжидала момент, чтобы напасть на СССР в союзе с другими потенциальными агрессорами. Напомним дату письма НКИД - 1934 год.

В 1935 г. Финляндия была провозглашена нейтральным государством, но у ее нейтралитета сразу же обнаружился сильный прогерманский привкус. Чтобы убедиться в этом, достаточно привести высказывания ведущих финских государственных деятелей того времени. Президент Финляндии П. Э. Свинхувуд: "Россия - единственный постоянный враг Финляндии; "Гитлер с финляндской точки зрения лучше, чем Штреземан"; "любой враг России должен быть всегда другом Финляндии". Министр иностранных дел Финляндии А. Ханцелль заверял германского посланника в Хельсинки В. фон Блюхера, что его страна "будет следовать по антирусскому курсу". Высоко ценил заслуги Гитлера "в искоренении коммунизма" маршал К. Г. Маннергейм11. Финская пресса, особенно правая, приветствовала желание Германии найти себе жизненное пространство в Восточной Европе, а с СССР разговаривала преимущественно языком оскорблений и угроз. 27 февраля 1935 г. нарком иностранных дел М. М. Литвинов был вынужден обратить на это внимание финляндского посланника в Москве А. С. Ириё-Коскинена: "Ни в одной стране пресса не ведет так систематически враждебной нам кампании, как в Финляндии. Ни в одной стране не ведется такая открытая пропаганда за нападение на СССР и отторжение его территории, как в Финляндии"12.

С тревогой Советское правительство воспринимало тесное сотрудничество между финскими и германскими военными, получившее наибольшее развитие уже после провозглашения Финляндией нейтралитета: визиты в Берлин маршала Маннергейма, командующего армией генерала Х. Эстермана, начальника генерального штаба генерала Х. Эквиста, руководителя шюцкора генерала Л. Малмберга и многих высших офицеров финской армии. Сотрудничество с Германией по военной линии не только не скрывалось, но и всячески афишировалось. Визитам германских военных в Финляндию придавался характер демонстрации "братства по оружию".

"Братание" с Германией и почти нулевая отметка в советско-финских отношениях. Достаточно сказать, что первый и единственный в межвоенный период визит министра иностранных дел Финляндии в Москву состоялся только в 1937 году. Усилиями финских правых этому визиту был придан чисто протокольный характер. В беседе с германским посланником Свинхувуд заверил его, что визит в Москву - это "формальность", "ничто не может изменить внешнеполитическую ориентацию Финляндии"13.

Не нужно обладать богатым воображением, чтобы представить себе, как в Москве после всего этого могли относиться к финляндской декларации о нейтралитете. Не в восторге от такого нейтралитета были и скандинавские соседи Финляндии. В Швеции, например, утвердилось представление, что "Финляндия готовится к войне против Советского Союза", о чем шведский король Густав V заявил тогдашним финским руководителям14.

Между тем из ответа на вопрос, можно ли полагаться на нейтралитет Финляндии, для Советского Союза вытекали самые серьезные военно-политические последствия. Как много раз, и совершенно справедливо, отмечал президент У. К. Кекконен, мало, чтобы страна провозгласила свой нейтралитет, надо еще, чтобы в него поверили другие. Многие факторы политической жизни довоенной Финляндии вызывали у Советского правительства сомнения в подлинности финляндского нейтралитета. Еще меньше правительство СССР могло на него полагаться в своих стратегических расчетах после того, как в марте 1938 г. Германия поглотила Австрию. Схема ликвидации австрийского суверенитета, включавшая организацию фашистского путча и последующий ввод германских войск, могла быть, как считали в Москве, испробована и в Финляндии.

Особую тревогу советского руководства вызывали германофильские настроения в среде финских военных. По свидетельству Блюхера, ряд генералов финляндского Генерального штаба откровенно выражали одобрение захвату Австрии и восхищение военной стороной этой операции. В случае войны, сообщал германский посланник в Финляндии в МИД Германии, "симпатии финляндских военных, финляндского шюцкора и финляндских правых кругов будут на стороне Германии... Между офицерским корпусом Финляндии и германской армией существуют столь хорошие товарищеские отношения, что правительству придется учитывать это обстоятельство в своих решениях"15. Все это не могло игнорироваться и Москвой. Ведь аншлюс Австрии означал, что Германия приступила к реализации своих внешнеполитических планов, едва ли не главной целью которых было уничтожение СССР. Вот почему месяц спустя после австрийских событий Советское правительство сочло необходимым обратиться к правительству Финляндии с предложением обсудить проблемы безопасности, поставленные угрозой германской агрессии. Обращение носило конфиденциальный характер и было сделано через второго секретаря полпредства СССР в Хельсинки Б. Н. Ярцева.

По свидетельству Таннера, оставившего наиболее обстоятельный отчет об этих переговорах, Советское правительство выражало готовность и дальше уважать суверенитет и территориальную целостность Финляндии, однако было убеждено, что Германия планирует широкое наступление на СССР, а левое крыло германской армии при этом может попытаться высадиться в Финляндии и оттуда продолжить движение в направлении Ленинграда. В этом случае СССР не станет пассивно ожидать выхода войск на государственную границу, проходящую всего в трех десятках километров от города, и двинет свои войска навстречу германским войскам; Финляндия превратится в поле боя. Если же финское правительство окажет сопротивление германской агрессии, СССР предоставит ему военную и экономическую помощь и примет обязательство вывести свои войска из Финляндии после окончания войны. Ситуация, по мнению Советского правительства, осложнялась тем, что, если бы Финляндия решила защищаться, финские фашисты могли попытаться осуществить прогерманский переворот внутри страны. В СССР не были уверены в том, что даже если переворота не произойдет, финнам удастся выстоять в войне с Германией16.

Участие Финляндии в войне против СССР (возможно, даже вопреки желанию правительства) представлялось вероятным не только в Москве, но и в Хельсинки. Так, весной 1939 г. одна из правящих партий, социал-демократическая, признала такую возможность, заявив, что будет бороться против планов определенных кругов в вооруженных силах страны "начать при благоприятных международных условиях агрессивную войну"17. Что случилось бы, однако, если бы все силы финского общества высказались за сохранение нейтралитета? В этом случае, считал президент Паасикиви, страна была бы, вероятнее всего, оккупирована немцами, как Норвегия или Голландия18.

Исходя из такого анализа ситуации, Советское правительство и предложило Финляндии в апреле 1938 г. совместно решать проблему обеспечения безопасности в регионе. Одним из возможных решений, по его: мнению, было заключение военного соглашения, которое, чтобы не компрометировать объявленный Финляндией в 1935 г. нейтралитет, вступало бы в силу только в случае германской агрессии против Финляндии19.

Поскольку довольно скоро обнаружилось нежелание Хельсинки подписывать военное соглашение с СССР, было внесено новое предложение финскому правительству: подписать обязательство оказать сопротивление германской агрессии. СССР был готов оказать Финляндии помощь в форме поставок вооружений и прикрытия ее с моря силами своего военно-морского флота. Для поддержки его действий было запрошено согласие финского правительства на создание на о. Гогланд (Сур-Сари) в Финском заливе военно-морской и военно-воздушной базы СССР20. Предложение было отклонено. Ссылались на то, что его осуществление нарушило бы финляндский суверенитет и нейтралитет.

В начале октября 1938 г. советское предложение было несколько изменено: финны осуществляют строительство базы собственными силами, лишь согласуя его с СССР; задача обороны острова осуществляется Финляндией и переходит к Советскому Союзу только в том случае, если Финляндия не справится с ней. Но в Хельсинки отвергли и это предложение.

В сентябре 1938 г. в Мюнхене Германия добилась от Франции и Великобритании согласия на расчленение Чехословакии. Для СССР это означало потерю единственного союзника из числа западных соседей и фактический выход Германии на советскую границу. Таковы были ближайшие последствия мюнхенского сговора, однако его значение выходило далеко за эти рамки. С точки зрения Советского правительства, Мюнхен был рубежом двух эпох. Надежды на политическое решение вопросов безопасности, вера в международное право, характерные для домюнхенской Европы, были убиты сентябрьским соглашением с Гитлером. После Мюнхена наступила эпоха торжества грубой силы и национального эгоизма. Фактически европейским странам был дан сигнал: спасайтесь, как можете. "Надвигавшаяся буря, - писал об этом времени У. Черчилль, - была готова вот-вот разразиться. Россия должна была позаботиться о себе"21.

Именно это заставляло Советское правительство проявлять настойчивость в отношениях с Финляндией. 5 марта 1939 г. Литвинов через Ириё-Коскинена внес предложение: сдать Советскому Союзу в аренду на 30 лет четыре острова в Финском заливе. Подчеркивалось, что на этот раз речь идет не о создании военной базы, а об использовании островов в качестве наблюдательных пунктов на пути к Ленинграду. Однако уже 8 марта последовал отказ. Новое советское предложение - обменять эти четыре острова на любую приграничную советскую территорию севернее оз. Ладога - также было отклонено, вновь со ссылками на финляндский суверенитет и нейтралитет22.

Во время встречи с Ириё-Коскиненом 11 марта Литвинов заметил, что "Советское правительство не ожидало такого ответа", что его предложение было сделано "именно потому, что Финляндия суверенно владеет островами и может ими распоряжаться, а следовательно, и переуступать и сдавать в аренду, нисколько не нарушая своей политики нейтралитета"23. Это мнение разделял Маннергейм, в патриотизме которого вряд ли кто мог усомниться. Когда в Хельсинки для продолжения переговоров на основе последнего предложения прибыл неофициальный представитель Советского правительства Б. Е. Штейн, Маннергейм советовал финляндским руководителям пойти ему навстречу. "Я изложил им свою точку зрения, - писал маршал. - Эти острова не представляли для страны никакой ценности, и у нас не было возможности защитить их, т. к. они были демилитаризованы. Я не думал также, что престиж Финляндии пострадал бы, если бы мы согласились на такой обмен". Маннергейм, кроме того, считал выгодным для Финляндии перенос границы на Карельском перешейке подальше от Ленинграда в случае компенсации за счет советских территорий24.

Действительно, наряду с вопросом об островах Штейн привез и такое предложение: перенос границы к западу на определенное расстояние, которое предстояло согласовать в ходе переговоров, взамен большей по площади советской территории и денежной компенсации расходов по переселению финских граждан, проживавших на уступаемой Советскому Союзу территории25. Однако 6 апреля Штейн возвратился в Москву с пустыми руками.

Упорное нежелание финляндского правительства содействовать на почетных и приемлемых для себя условиях укреплению безопасности СССР вызывало уже не просто непонимание, но и глубокое недоверие. 11 марта 1939 г. в беседе с посланником Швеции в Москве О. В. Винтером Литвинов пояснил всю серьезность положения: "Мы не можем быть уверены в том, что Германия, решившись на какую-нибудь авантюру, не потребует от Финляндии хотя бы временной передачи ей островов, а та, либо добровольно, либо под угрозами, может быть, заранее согласованными, уступит такому требованию"26.

Какое впечатление очередная неудача договориться с Финляндией произвела в Москве, можно судить по воспоминаниям командующего Ленинградским военным округом К. А. Мерецкова, в которых он воспроизвел содержание беседы, для которой в конце июня он был вызван к Сталину. По мнению Сталина, "Германия готова ринуться на своих соседей в любую сторону, в том числе на Польшу и СССР. Финляндия легко может стать плацдармом антисоветских действий для каждой из двух главных буржуазно-империалистических группировок - немецкой и англо-франко- американской. Не исключено, что они вообще начнут сговариваться о совместном выступлении против СССР, а Финляндия может оказаться здесь разменной монетой в чужой игре, превратившись в науськиваемого на нас застрельщика большой войны"27.

Третий и последний тур советско-финляндских переговоров начался 12 октября 1939 г. в еще более сложной обстановке, когда в Европе уже разразилась большая война. Эта новая реальность, однако, практически никак не отразилась на позиции Финляндии. Инструкции, которыми должен был руководствоваться Паасикиви - глава делегации, прибывшей в Москву для новых переговоров, гласили: нет - договору о взаимопомощи, нет - переносу границы на Карельском перешейке, нет - советской военной базе. И только в одном вопросе - о некоторых островах в восточной части Финского залива - правительство А. Каяндера готово было пойти навстречу возможным советским предложениям на условиях компенсации28.

Еще одной новой реальностью был советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г., секретный протокол к которому относил Финляндию к сфере советских государственных интересов. По ряду соображений Советское правительство не спешило использовать все возможности, открываемые этим соглашением, и все же последнее оказало развращающее воздействие на советскую дипломатию, создавая у нее ощущение вседозволенности. Не являлись ли превышающими минимально необходимые Советскому Союзу условия для государственной безопасности предложения, изложенные в ходе переговоров с Финляндией? Как отразилось на ходе переговоров то обстоятельство, что, приступая к ним, Советское правительство уже знало - оно может воспользоваться и более сильными средствами? Повторим, однако, что в тот момент оно все же стремилось к мирному разрешению проблем с Финляндией и в установленных им самим для себя рамках переговоров действовало достаточно гибко.

Переговоры в Москве начались с варианта заключения договора о взаимопомощи, но, руководствуясь инструкциями, финляндская делегация отказалась обсуждать этот вопрос29. 14 октября Финляндии было предложено сдать СССР в аренду на 30 лет порт Ханко для устройства там военной базы, а также передать СССР несколько островов в восточной части Финского залива, часть Карельского перешейка и часть полуострова Рыбачий - всего 2761 кв. км в обмен на 5529 кв. км советских территорий в Восточной Карелии30.

23 октября был получен меморандум финляндского правительства. В нем говорилось, что для Финляндии неприемлема сама мысль о постоянном или долгосрочном размещении на ее территории вооруженных сил другого государства. Соглашаясь на пересмотр отдельных участков границы на Карельском перешейке, правительство Каяндера вместе с тем заявило, что оно "не сможет обсуждать вопрос о перенесении границы так далеко, как это предлагалось в советском предложении". Конкретно финляндское правительство было согласно выправить границу лишь на участке в районе Куоккала, где она вдавалась в советскую территорию31. Это означало бы увеличение расстояния от Ленинграда до границы с 32 до 45 километров.

В ходе дальнейших переговоров выяснилось, что центральным был вопрос о Ханко и сооружении там советской военной базы. От решения его зависел успех всех переговоров. Учитывая это, советская сторона стремилась придать гибкость своей позиции. Так, был снижен срок аренды порта с 30 лет до момента окончания войны в Европе, сокращена численность советского персонала базы с 5 до 4 тыс. человек. Поскольку финляндское правительство считало неприемлемым сдать в аренду под иностранную военную базу часть своей территории, ему было предложено продать или обменять ее. Затем, учитывая, что идея размещения советских войск на материковой части Финляндии вызывала неприятие финской стороны, были выдвинуты альтернативные варианты - сооружение базы на трех близлежащих к Ханко островах, а затем, после получения очередного отказа, на о. Юссаре. Судя по воспоминаниям Маннергейма и Таннера, последний вариант они рассматривали как вполне допустимый32, но и он был отвергнут. Нерешенными остались также вопросы о границе на Карельском перешейке и об островах в восточной части залива. 13 ноября делегация Финляндии сообщила советской стороне, что она сочла "целесообразным вернуться в Хельсинки", и прервала переговоры. Ни одна из проблем, относившихся к обороне советского северо-запада и Ленинграда, решена не была. В этих условиях на Военном совете Сталин сказал: "Нам придется воевать с Финляндией".

После отъезда финской делегации по обе стороны границы усилились военные приготовления, одно за другим следовали нарушения пограничного режима. И все же ничего из ряда вон выходящего не случалось. Экстраординарные события начались 26 ноября 1939 года. В районе границы у дер. Майнила возник инцидент с артиллерийским обстрелом красноармейских позиций, в результате которого, по официальному сообщению штаба ЛВО, распространенному ТАСС, несколько советских бойцов было убито и ранено. В тот же день Советское правительство направило финляндской стороне ноту протеста и потребовало в целях предотвращения в дальнейшем подобных инцидентов отвести ее войска от линии границы на 20 - 25 километров33.

В ответной ноте правительство Финляндии отрицало причастность финских войск к обстрелу Майнилы и предложило создать совместную комиссию по расследованию происшествия, а также "приступить к переговорам по вопросу об обоюдном отводе войск на известное расстояние от границы"34.

У историков до сих пор нет документов, содержащих ответ на вопрос, кем была дана 26 ноября команда "Огонь!". Однако сегодняшние знания о намерениях сторон позволяют с уверенностью предположить, что прозвучала она с советской стороны границы.

Какую цель могло преследовать Советское правительство, организуя майнильский инцидент? Получить повод к началу войны, как считают практически все зарубежные исследователи? Почему же тогда советская нота протеста была весьма умеренной, как отмечал Паасикиви?35 Если все было предрешено, тогда зачем надо было предоставлять финляндскому правительству шанс выправить положение?

Ситуацию проясняет докладная записка полпреда СССР в Хельсинки В. К. Деревянского Молотову от 17 ноября. Полпред рекомендует принять ряд мер для оказания давления на финнов с целью склонить их на уступки: создать обостренно-напряженную обстановку на советско-финляндской границе, начать антифинляндскую кампанию в советской печати, организовать митинги и демонстрации под соответствующими лозунгами, а в качестве последнего шага - пойти на денонсацию пакта о ненападении36. Нам представляется, что выстрелы в Майниле и шквал пропагандистского огня были последней попыткой дать понять Финляндии: положение СССР в условиях европейской войны становится критическим, так как в системе его обороны на одном из самых важных направлений зияет огромная брешь, и правительство обязано ее заделать; попыткой реализовать, хотя и не самым достойным способом, последний шанс мирного решения конфликта. Фактически Майнила означала предъявление ультиматума: либо правительство Финляндии, чтобы разрядить напряженность, дает знак о готовности пойти навстречу советским предложениям, либо инцидент будет использован в качестве предлога к войне.

Однако в Хельсинки еще полагали, что Москва блефует. Требование финляндской ноты от 27 ноября об абсолютной симметрии отвода войск при явной асимметрии в стратегическом положении сторон означало, с точки зрения Советского правительства, продолжение старой линии в отношении СССР. В ноте Советского правительства от 28 ноября ответ финской стороны квалифицировался как "документ, отражающий глубокую враждебность правительства Финляндии к Советскому Союзу и призванный довести до крайности кризис в отношениях между обеими странами". При оценке майнильского инцидента Советское правительство продолжало настаивать, что он был организован финляндской стороной и являлся нарушением пакта о ненападении, и в данной связи (это стало кульминацией ноты от 28 ноября) заявило, что "считает себя свободным от обязательств, взятых на себя в силу пакта о ненападении"37.

Только тогда в Хельсинки поняли, что события заходят слишком далеко. Об этом свидетельствует финляндская нота от 29 ноября, которая была реакцией на уведомление о денонсации пакта. В ноте указывалось, что, учитывая озабоченность советской стороны безопасностью Ленинграда, финляндское правительство готово договориться об отводе своих войск "на такое расстояние от Ленинграда, при котором нельзя было бы говорить, что они угрожают безопасности этого города"38. Таким образом, выполнялось единственное требование советской ноты от 26 ноября.

Нота была получена миссией Финляндии в Москве в 16 часов 29 ноября. Однако, ожидая дополнительных инструкций, посланник не успел передать ее советским адресатам. Вечером того же дня Ириё-Коскинен был приглашен в НКИД, где заместитель наркома В. П. Потемкин вручил ему новую ноту. В ней говорилось, что "ввиду сложившейся обстановки... правительство СССР не может больше поддерживать нормальных отношений с Финляндией и вынуждено отозвать из Финляндии советских политических и хозяйственных представителей"39. Это означало разрыв дипломатических отношений между СССР и Финляндией, но посланник все же переслал ноту своего правительства в НКИД.

Готовность правительства Финляндии на отвод своих войск не давала, конечно, гарантий удовлетворительного, с советской точки зрения, разрешения других проблем, но определенные возможности нота открывала. Они остались неиспользованными: формально - потому что она была вручена спустя несколько часов после разрыва дипломатических отношений, фактически - потому что в Москве уже была сделана ставка на более сильные средства.

На следующий день был сделан последний шаг, разделяющий состояние мира и состояние войны. Как говорилось в сообщении ТАСС, "по приказу Главного Командования Красной армии, ввиду новых вооруженных провокаций40 со стороны финской военщины, войска Ленинградского военного округа в 8 часов утра 30 ноября перешли границу Финляндии на Карельском перешейке и ряде других районов"41. Так началась советско-финляндская война.

В первые дни ее, однако, главные события разворачивались не на фронте, а за политическими кулисами. 30 ноября ЦК Компартии Финляндии выступил с обращением к народу страны, в котором давался анализ причин, приведших к возникновению советско-финского вооруженного конфликта, а также содержался призыв к созданию правительства левых сил, внутриполитической программой которого могла бы стать демократизация финляндского государства. В области внешней политики выдвигалась задача скорейшего установления мирных и дружественных отношений с СССР на основе учета его законных интересов и отказа от прежней линии на конфронтацию42. 1 декабря в занятом советскими войсками финляндском местечке Терийоки было создано альтернативное правительство во главе с финским коммунистом, секретарем Коминтерна О. В. Куусиненом. В тот же день оно провозгласило себя временным народным правительством Финляндской Демократической Республики (ФДР) и обратилось к народу с декларацией о целях своей деятельности, в которой конкретизировались политические лозунги, выдвинутые в обращении ЦК КПФ43.

В Москве, как сообщала советская пресса того времени, об этих событиях стало известно якобы из радиоперехватов. 1 декабря, в день создания "правительства Куусинена", оно было признано Советским правительством, а с Финляндской Демократической Республикой установлены дипломатические отношения. 2 декабря между ними был подписан Договор о взаимопомощи и дружбе44. Разумеется, версия о радиоперехватах не выдерживает никакой критики. Достаточно сказать, что в архиве МИД СССР имеются проекты обращения ЦК КПФ, декларации "правительства Куусинена" и договора о взаимопомощи и дружбе, написанные на русском языке и правленные рукой Молотова45.

Эпизод с "терийокским правительством" невозможно понять, если не знать о представлениях Сталина и Молотова о характере грядущего конфликта с Финляндией. Они исходили в своих расчетах из того, что через две недели после начала военных действий советские войска будут в Хельсинки. Предполагаемый военно-политический разгром Финляндии неизбежно рождал проблему послевоенного устройства страны. Устанавливать в Финляндии оккупационный режим не входило в планы Сталина и Молотова. В то же время правительство Финляндии и все государственные деятели, так или иначе солидаризировавшиеся с его политикой в отношении СССР, должны были уйти в отставку. Для Сталина и Молотова оставался единственный выход: содействовать формированию правительства, которое было бы готово договориться с СССР и тем самым сделать возможным вывод его войск из Финляндии.

Эта задача и решалась договором о взаимопомощи и дружбе от 2 декабря: СССР уступал Финляндии территории в Восточной Карелии с преобладающим родственным финнам карельским населением - всего площадью 70 тыс. кв. км; в свою очередь, ФДР соглашалась: а) перенести границу на Карельском перешейке в северном направлении от Ленинграда с уступкой Советскому Союзу территории площадью 3970 кв. км; б) сдать СССР в аренду на 30 лет Ханко для создания там военно-морской базы; в) продать СССР пять островов в восточной части Финского залива, а также принадлежавшие Финляндии части полуостровов Рыбачий и Средний на побережье Северного Ледовитого океана за 200 млн. финских марок. Стороны обязывались оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную, в случае нападения или угрозы нападения на Финляндию или через ее территорию на СССР46.

Однако создание правительства Куусинена было многоцелевым мероприятием. Еще одна из целей состояла в том, чтобы действия СССР представить мировой и советской общественности в возможно более выгодном свете. В декабре 1939 г. Молотов, ссылаясь на факт существования терийокского правительства и договора с ним, уверял Лигу наций, что Советский Союз не воюет с Финляндией, а оказывает признаваемому им финляндскому правительству помощь в освобождении страны от засилья антинародной клики47. Эта же линия велась и во внутрисоюзной пропаганде. В день наступления бойцам ЛВО была зачитана директива начальника политуправления округа, в которой, в частности, говорилось, что "мы идем не как завоеватели, а как друзья финского народа... Красная Армия поддержит финский народ, который стоит за дружбу с Советским Союзом и хочет иметь свое финляндское, подлинно народное правительство"48.

Имелось также в виду продемонстрировать финляндскому народу, что военные цели СССР ограничены и ни в коем случае не состоят в завоевании Финляндии и присоединении ее к СССР. Об этом развернуто говорилось и в обращении ЦК КПФ, и в декларации "терийокского правительства". Об этом должен был свидетельствовать также подписанный с ФДР договор. После этих разъяснений, рассчитывали в Москве, часть финляндского общества перейдет на сторону правительства Куусинена, что облегчило бы Красной Армии выполнение поставленной перед ней задачи. Для внесения раскола в армию Финляндии при "правительстве Куусинена" на территории ЛВО был создан корпус "Финской народной армии". Его личный состав носил специальную национальную форму и к началу декабря 1939 г. насчитывал около 13500 человек, которые, однако, так и не приняли участия в вооруженной борьбе49. И все же, независимо от того, какие цели преследовались созданием "терийокского правительства", этот шаг СССР был ошибочным как в политическом плане, так и с тактической точки зрения. Это правительство надолго заблокировало канал дипломатического общения между Москвой и Хельсинки и оставило законной власти Финляндии единственный способ доказать свое право на существование - войну. Финские авторы свидетельствуют также, что сообщение о создании этого "правительства", соответствующим образом истолкованное органами пропаганды, возбудило в финском народе самые серьезные опасения за независимость своей страны и лишь воодушевило его на сопротивление.

Начало боевых действий означало поражение довоенной внешнеполитической стратегии финляндского руководства, пренебрегшего правилом, сформулированным еще Маккиавели: не следует искать врагов близко, а друзей далеко. "Далекие друзья" Финляндии сделали в 1939 г. немало для того, чтобы убедить ее быть демонстративно неуступчивой в отношении советских предложений. Министр иностранных дел Эркко так напутствовал Таннера, выезжавшего в Москву на заключительный тур переговоров осенью 1939 г.: "Все великие державы без исключения предостерегают нас. Нам надо стоять непоколебимо"50. Однако "далекие друзья" заботились лишь о своих интересах и использовали Финляндию в своей большой игре.

Правительства Франции и Великобритании после заключения советско-германского пакта о ненападении рассматривали СССР как едва ли не союзника Берлина и, следовательно, своего противника. В то же время они надеялись на переключение в дальнейшем германской агрессии в восточном направлении. В случае затягивания советско-финляндской войны, рассчитывали они, отношения между СССР и Германией начнут обостряться, что в конечном счете "вполне может привести к созданию единого фронта против Советского Союза"51.

Однако после начала "зимней войны" Германия заявила о своем нейтралитете и довольно строго придерживалась его в сфере дипломатии. Она исходила из обязательства, данного в секретном протоколе к советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 г., уважать государственные интересы СССР в районах, сопредельных его западной границе, в том числе в Финляндии. Кроме того, в Берлине считали выгодным для Германии обострение отношений СССР с Францией и Великобританией в связи с финляндским вопросом, так как оно затрудняло возможность их сближения в обозримом будущем.

В январе 1940 г. в англо-французских военно-политических кругах родился новый план использования событий в Финляндии - известный проект посылки туда англо-французского экспедиционного корпуса: под предлогом помощи Финляндии намечалось оккупировать всю Скандинавию или значительную ее часть. Военный кабинет Великобритании был заинтересован прежде всего в прекращении экспорта шведской руды в Германию, за счет которого она удовлетворяла около половины своих потребностей в этом сырье. Французское правительство также учитывало это обстоятельство, однако еще больше стремилось к созданию в Скандинавии нового фронта против Германии. В Париже рассчитывали, что, поставив под угрозу ее снабжение стратегически важным сырьем, можно будет спровоцировать ожидавшееся весеннее наступление вермахта именно на скандинавском фронте и таким образом отвести угрозу германского наступления на Францию52.

Нацистское руководство не желало решающей победы Советского Союза, поскольку она означала бы отстранение от власти в Финляндии как раз тех людей, на которых полагался Берлин. Не возражая поэтому против помощи правительству Финляндии с какой угодно стороны, Германия все же решительно выступала против спасения его силами англо- французского десанта. В основе германской позиции лежали те же соображения, по которым в Лондоне и Париже возлагали на этот десант немалые надежды. 24 марта 1940 г. германское агентство новостей ДНБ кратко суммировало эти сображения так: "Правительства западных держав стремились втянуть. Скандинавию в войну с целью нанести ущерб экономическим связям Германии с этими странами и, кроме того, отвести на них угрозу с фронтов во Франции и на Британских островах... Оба государства (Швеция и Норвегия. - А. Д.) знали, что Германия была полна решимости немедленно реагировать на это"53.

Действительно, в самом трудном положении оказались скандинавские соседи Финляндии. Над Швецией и Норвегией нависла реальная угроза стать полем боя иностранных держав. В Стокгольме и Христиании (теперь Осло) прекрасно понимали, что их отказ пропускать иностранные войска мало что изменит. Насколько они были правы, можно судить по тому, что в конечном счете британский кабинет принял предложение Черчилля не связывать начало операции в Скандинавии с получением согласия нейтральных Швеции и Норвегии на присутствие англо-французских войск на их территории54. Вот почему шведская, а отчасти и норвежская дипломатия взяли на себя тяжкий труд быть посредником между Москвой и Хельсинки. Другой их целью было сохранение статус-кво в Скандинавии путем спасения Финляндии от военно-политического разгрома.

4 декабря 1939 г. посланник Швеции в СССР О. В. Винтер сообщил Молотову о желании правительства Финляндии приступить к новым переговорам, чтобы "прийти к мирному разрешению конфликта". Однако Молотов ответил, что СССР признает только правительство Куусинена и что "в этих условиях нет оснований для обсуждения затронутого в заявлении посланника вопроса"55.

Днем раньше, 3 декабря, финляндское правительство начало действовать через Лигу наций. Постоянный делегат Финляндии при этой организации передал официальное письмо, в котором СССР обвинялся во внезапном и неспровоцированном нападении на его страну. 12 декабря специальный комитет Ассамблеи Лиги наций по финляндскому вопросу обратился к обеим воюющим сторонам с призывом прекратить боевые действия и немедленно приступить к переговорам при посредничестве Ассамблеи. Финляндия приняла это предложение. Советское правительство отклонило его, сославшись на аргументы, уже высказанные в его предыдущем письме на имя генерального секретаря Лиги наций от 4 декабря. В нем утверждалось, что "Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией и не угрожает войной финляндскому народу", поскольку "находится в мирных отношениях с Демократической Финляндской Республикой, с правительством которой 2 декабря с. г. им заключен договор о взаимопомощи и дружбе" и по просьбе которого оказывает ему своими военными силами содействие, для того чтобы "совместными усилиями возможно скорее ликвидировать опаснейший очаг войны, созданный в Финляндии ее прежними правительствами"56. Однако на Лигу наций эта словесная эквилибристика не произвела впечатления, и 14 декабря 1939 г. СССР был исключен из ее членов.

Неудача с посредничеством Лиги наций вновь выдвигала на первый план усилия шведской и норвежской дипломатии. Нити дипломатической деятельности Швеции и Норвегии в пользу скорейшего прекращения войны сходились к советскому полпреду в Стокгольме А. М. Коллонтай. Уже с 20-х чисел декабря официальные и неофициальные представители шведского и норвежского правительств через нее доводили до сведения советского руководства свою обеспокоенность сложившейся в регионе обстановкой, а также мнение, что финляндское руководство не против их посредничества в изыскании возможностей для начала мирных переговоров с СССР. 10 января 1940 г. из Хельсинки в Стокгольм для встречи с Коллонтай выехала известная финская писательница и общественный деятель Хейла Вуолийоки. 15 января полпред сообщила в НКИД о своей встрече с Вуолийоки, которая заявила, что "сейчас финский сейм готов на все уступки" ради установления мира57. После ряда встреч финляндской неофициальной представительницы со специально вылетевшими в Стокгольм для продолжения бесед с нею представителями СССР Ярцевым и Грауэром контакт с законным правительством Финляндии был восстановлен. 28 января Молотов направил Коллонтай для передачи шведам и дальше - финнам следующее сообщение: "Вообще говоря, принципиально мы не исключаем возможность компромисса с правительством Рюти - Таннера. Что касается фактического решения вопроса, необходимо знать меру уступок правительства Рюти, без чего не стоит и разговаривать о компромиссе". Правительство Финляндии предупреждалось, что теперь советские требования пойдут дальше тех, что выдвигались на переговорах в Москве58.

Почему Москва, долгое время игнорировавшая мирные сигналы из Хельсинки, в конце января 1940 г. вдруг изменила свою позицию в этом вопросе? Думается, что почти двухмесячный отказ от переговоров был связан с неуспехом первого советского наступления. Начинать переговоры при тогдашнем положении на фронте означало расписаться в своем бессилии, что в условиях мировой войны было крайне опасно. По воспоминаниям Мерецкова. Сталин говорил ему: "Авторитет Красной Армии - это гарантия безопасности СССР. Если застрянем надолго перед таким слабым противником, то тем самым стимулируем антисоветские усилия империалистических кругов"59.

Так оно и произошло. Продемонстрированная Красной Армией слабость придавала Англии и Франции решимость выступить против СССР как партнера своего врага - Германии, в частности планировался десант на севере, а на южном фланге союзное командование высказывалось за "бомбардировку Баку - района добычи нефти, чтобы вызвать серьезный государственный кризис в России"60. Необходимо было упредить подобное развитие событий.

Учитывая осложнение международной обстановки, Советское правительство, продолжая готовить новое наступление, в то же время сообщило в Хельсинки 28 января о своей готовности вступить в мирные переговоры. Благодаря этому шагу были ослаблены позиции наиболее воинственного крыла финляндского руководства, которое видело в продолжении войны и англо-французском десанте единственное спасение, указывая при этом на категорический отказ Москвы от каких-либо переговоров. Одновременно получила дополнительный стимул миротворческая политика правительств Швеции и Норвегии. Достаточно сказать, что во время встречи с Таннером 27 февраля шведский премьер-министр, стремясь склонить Финляндию к скорейшему достижению теперь уже возможного мира с СССР, предупредил, что его страна и Норвегия не разрешат транзита англо-французского десанта; если же их мнением пренебрегут, то Швеция вступит в войну против Финляндии на стороне Советского Союза61.

2 февраля был получен ответ Хельсинки. В нем предлагалось возобновление переговоров. Их исходной точкой должен был стать результат, достигнутый в Москве осенью 1939 г.: допускалась возможность уступки определенных территорий на Карельском перешейке на условии обмена. Однако ответ на самый сложный вопрос о советской базе на полуострове Ханко обходился молчанием. В качестве альтернативы было предложено гарантировать безопасность Ленинграда с моря путем нейтрализации Финского залива при помощи международной конвенции62. Еще в конце января министр иностранных дел Норвегии Х. Кут выдвинул эту идею в личном письме на имя Молотова. Суть ее он сформулировал так: "Три страны - Советский Союз, Финляндия и Эстония - заключают пакт о закрытии Финского залива для иностранных судов и устанавливают военную взаимопомощь по обороне залива"63.

3 февраля Таннер сообщил Коллонтай, что предложения не следует считать окончательными и что за ними последует "новое дополнительное предложение". 4 февраля Молотов кратко ответил: "Это не база для переговоров, предложение Кута также считаем неприемлемым"64. Во время встречи с Коллонтай 6 февраля Таннер сделал обещанное предложение: вместо Ханко Советскому Союзу предлагался остров, расположенный в районе Ханко, в обмен на часть советской территории. В тот же день Молотов ответил, что это предложение "нас не устраивает и тем самым, к сожалению, не является базой для переговоров"65. Узнав 7 февраля о содержании советского ответа, Таннер, по словам Коллонтай, "был удручен" и просил передать, что новых предложений сделать не может, но ждет, что Москва сообщит свои предложения66.

Такие предложения последовали в форме ответа Молотова Куту на личное письмо последнего. Нарком соглашался с идеей Кута о трехсторонней конвенции по защите Финского залива, но при условии предварительной передачи Советскому Союзу Ханко и близлежащих островов, без чего "защита Финского залива со стороны СССР является пустой фразой". Советское руководство требовало также передачи СССР всего Карельского полуострова и северного побережья Ладожского озера. Письмо заканчивалось следующими словами: "Если нынешнее правительство Финляндии не считает возможным пойти на необходимые уступки, то, конечно, было бы лучше заменить его другим, способным пойти на компромисс"67.

В течение 12 дней эти предложения оставались без ответа. 5 февраля Великобритания и Франция приняли решение об оказании Финляндии помощи посылкой войск. Перед ее правительством встал сложный вопрос о выборе дальнейшего пути. По словам Таннера, он выглядел следующим образом: 1) заключить мир; 2) в случае продолжения войны вести ее с помощью скандинавских соседей; 3) если эта помощь окажется недостаточной, обратиться за помощью к западным державам68. Финляндское правительство в спешном порядке изучало преимущества и недостатки каждого из вариантов, выясняло действительную готовность и способность скандинавских и западных стран оказать эффективную помощь. В конце концов не в последнюю очередь под влиянием Швеции, а также Норвегии был сделан выбор - продолжение переговоров.

22 февраля новый посланник Швеции в СССР П. В. Г. Ассарссон сообщил, что Финляндия стремится к мирному урегулированию конфликта и предлагает Советскому Союзу направить своих представителей в Стокгольм для встречи с финляндской делегацией. В своем ответе Молотов повторил советские условия, названные в письме Куту и заявил, что переговоры могут начаться только после того, как финны выразят свое согласие на эти условия69. В тот же день министр иностранных дел Швеции пригласил Коллонтай и подтвердил, что финны согласны считать советские условия базой для переговоров70.

27 февраля в Стокгольме по инициативе Таннера состоялся второй тур его переговоров с Коллонтай. Он интересовался, являются ли советские условия ультимативными, возражал против уступок Советскому Союзу Выборга. На прощание он попросил дать срок в несколько дней для изучения вопроса71. На это Молотов 28 февраля телеграфировал: "В случае затяжки ответа наши требования будут повышаться"72. Позицию Молотова трудно понять, если не иметь в виду тот фон, на котором происходили стокгольмские дипломатические контакты. Финляндскому правительству эти несколько дней были нужны для того, чтобы не только обсудить советские условия, но и выяснить возможности продолжения войны. Так, в ходе этой же поездки в Стокгольм Таннер пытался склонить шведское правительство оказать Финляндии помощь посылкой войск. В случае отказа, предупреждал Таннер, правительство его страны будет вынуждено обратиться за аналогичной помощью к западным державам73.

Положение обострилось до предела к началу марта. Шведское правительство делало все возможное, чтобы поддержать жизнь в застывших переговорах. 4 марта во время встречи с Ассарссоном Молотов заявил: "Только из уважения к миролюбивой политике шведского правительства я могу подождать еще несколько дней с тем, чтобы шведское правительство смогло довести свое посредничество до конца. В дальнейшем, если война затянется, условия, выдвигаемые Советским Союзом, могут быть только более жесткими".

В заключение беседы Молотов сказал, что в случае упорства финнов СССР "пойдет на окончательное соглашение с финляндским Народным правительством Куусинена"74.

Прорыв на дипломатическом фронте произошел 5 марта. В этот день шведский министр иностранных дел сообщил Коллонтай, что правительство Финляндии безоговорочно согласно на советские требования и ждет от правительства СССР сообщения, где и когда могут начаться переговоры. На время их проведения предлагалось заключить перемирие на базе статус-кво75. 6 марта Ассарссону была передана Памятная записка Советского правительства, в которой говорилось, что поскольку правительство Финляндии приняло все предложения правительства СССР (далее шел их перечень), СССР согласен начать в Москве переговоры о заключении мирного договора и прекращении военных действий76.

7 марта в Москву прибыла делегация Финляндии в составе премьер-министра Рюти, членов кабинета Войонмаа, Паасикиви, Хаккарайнена и чиновников МИД Нюкопа и Сарио. 8 марта в ходе первого заседания Молотов назвал советские условия мира: Финляндия уступает СССР весь Карельский перешеек, включая г. Выборг и Выборгский залив; все побережье Ладожского озера, включая г. Сортавала; сдает СССР в аренду на длительный срок полуостров Ханко и прилегающие к нему острова для создания там военно-морских баз СССР; осуществляет удаление границы в районе Куолаярви от Мурманской железной дороги на 130 - 150 км; к СССР полностью переходят полуострова Средний и Рыбачий на побережье Баренцева моря. Район Петсамо и залив как переданные ранее Финляндии она оставляет за собой77.

Финляндская делегация согласилась со всеми предложениями, за исключением пункта, относящегося к Выборгу. Об этом было сообщено на заседании 10 марта. В ответ Молотов заявил, что если переговоры затянутся, то советские требования могут быть увеличены78. 11 марта финляндская делегация просила прекратить военные действия, но ей было сообщено, что они прекратятся "только одновременно с подписанием мирного договора"79.

Оставляя в стороне вопрос о глобальных последствиях столь жесткой позиции правительства СССР, отметим, что с точки зрения политического момента она была не такой уж неоправданной. 11 марта МИД Финляндии запросил правительства Швеции и Норвегии, разрешат ли они проход англо-французских войск через свои территории, то есть финляндское правительство было готово сделать ставку на продолжение войны. 12 марта оба скандинавских правительства ответили отказом. В тот же день британские посланники в Осло и Стокгольме по просьбе финляндского правительства обратились к соответствующим правительствам с официальным запросом о разрешении на транзитный проход, однако, как сообщил в выступлении по радио с информацией об этих событиях Кут, официальный запрос западных держав поступил "так поздно, что не было надобности в даче ответа, потому что в эту ночь был подписан мир между Финляндией и Советским Союзом"80. Добавим, подписан на советских условиях.

Так закончилась 105-дневная война между Финляндией и СССР.

* * *

Советские люди обычно называют эту войну "финской", финны - "зимней". А. Т. Твардовский окрестил ее емко, но точно: "незнаменитая". И все же, на наш взгляд, правомерно еще одно определение: война, которой могло не быть.

Этой войны могло не быть потому, что ее истинные, фундаментальные причины лежали за рамками отношений между двумя странами. Взятые сами по себе, пусть далеко не идеальные, советско-финские отношения не подразумевали неизбежности вооруженного конфликта. При всей их сложности в межвоенный период отсутствовали достаточно веские причины для того, чтобы та или другая сторона сочла возможным нарушить мир, установленный между ними в 1920 году.

Все резко переменилось с того момента, когда в Европе угроза всеобщей войны стала реальностью. В обстановке растущей нервозности и взаимного подозрения запас прочности советско-финских отношений оказался недостаточным для того, чтобы пройти такое испытание, как мировая война. Поэтому к главным виновникам советско-финского конфликта следует отнести и тех, кто развязал мировую войну, и тех, кто, "умиротворяя" агрессора, потворствовал ему.

Конечно, признание этого факта не снимает ни с финской, ни с советской стороны ответственности за то, что 30 ноября 1939 г. события приняли трагический оборот. Даже если обе стороны отстаивали национальные интересы (насколько правильно они были поняты, это другой вопрос), для их защиты нельзя было найти худшего средства, чем война.

Таковы причины и история войны, которой могло не быть. К счастью для наших народов, в 1948 г. они сумели подняться выше сведения старых счетов, выше былых обид и подозрений, сумели поставить свои жизненные интересы над сиюминутным политическим расчетом, амбициями отдельных политиков и идеологическими предрассудками.

Примечания

1. Сказанное меньше всего может быть расценено как упрек видным нашим авторам, пишущим о войне 1939 - 1940 гг. (напр., В. В. Похлебкин, Н. Н. Барышников, В. Г. Федоров). Если бы все зависело только от них, эта глава отечественной истории, надо полагать, была бы написана.

2. Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века. - Вопросы истории, 1989, N 4, с. 12.

3. Mannerheim K. G. Les Memoires du Marechal Mannerheim. 1882 - 1946. P. 1952, p. 193.

4. Холодковский В. М. Революция в Финляндии и германская интервенция. М. 1967, с. 335; Всемирная история. Т. 8. М. 1961, с. 256.

5. См. Линия Паасикиви. Статьи и речи Ю. К. Паасикиви. 1944 - 1956. М. 1958, с. 73.

6. Правда, 10.III.1918.

7. См. Похлебкин В. В. СССР - Финляндия: 260 лет отношений (1713 - 1973). М. 1975, с. 240.

8. Линия Паасикиви, с. 72.

9. Документы внешней политики СССР. Т. 17. М. 1971, с. 373.

10. "Tanner V. The Winter War. Finland against Russia. 1939 - 1940. Stanford (Cal.). 1957, p. 46.

11. Blucher W. Suomen Kohtalonaikoja. Porvoo. 1950, ss. 37, 59 - 60, 69 - 70; Mannerheim K. G. Op. cit., p. 176.

12. Документы внешней политики СССР. Т. 18. М. 1973, с. 143.

13. См.: Похлебкин В. В. Ук. соч., с. 285; Suomi J. Talvisodan tausta. Helsinki. 1973, ss. 48 - 49.

14. Kivimaki T. M. Suomalaisen politikon muistelmat. Porvoo - Helsinki. 1965, s. 92.

15. Цит. по: Lundin C. L. Finland in the Second World War. Bloomington. 1957, p. 37. Шюцкор - добровольческие военизированные формирования, существовавшие в 1917 - 1944 годах.

16. Tanner V. Op. cit., pp. 4, 6, 12.

17. Lundin C. L. Op. cit., p. 38.

18. Линия Паасикиви, с. 75.

19. Tanner V. Op. cit., p. 8.

20. Ibid., pp. 8 - 9.

21. Черчилль У. Вторая мировая война. Т. 1. М. 1955, с. 334.

22. Архив внешней политики (далее АВП) СССР, ф. 06, оп. 1, п. 17, д. 183, лл. 80 - 82.

23. Там же, п. 18, д. 198, л. 6.

24. Mannerheim K. G. Op. cit., pp. 192 - 193.

25. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 17, д. 183, лл. 61 - 65.

26. Там же, п. 18, д. 198, л. 8.

27. Мерецков К. А. На службе народу. М. 1983, с. 165.

28. Tanner V. Op. cit., p. 26.

29. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 18, д. 193, л. 4.

30. Там же, лл. 1 - 2.

31. Там же, лл. 3 - 6.

32. Mannerheim K. G. Op. cit., p. 208; Tanner V. Op. cit., p. 73.

33. Правда, 27.XI.1939.

34. Правда, 29.XI.1939.

35. Paasikivi J. K. Toimintani Moskovassa ja Suomessa. 1939 - 1941. Porvoo. 1958, s. 104.

36. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 18, д. 194, лл. 18 - 19.

37. Правда, 29.XI.1939.

38. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 18, д. 188, лл. 22 - 23.

39. Там же, л. 26.

40. Упоминались якобы имевшие место в ночь с 29 на 30 ноября три нападения небольших подразделений финляндских войск на пограничные заставы СССР.

41. Правда, 1.XII. 1939.

42. Там же.

43. Правда, 2.XII.1939.

44. Правда, 3.XII.1939.

45. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 18, д. 192. Подробнее см.: Донгаров А. Г. Правительство Куусинена - эпизод советско-финляндской войны 1939 - 1940 годов. - Вестник МИД СССР, 1989, N 22 (56). Вместе с тем остаются открытыми вопросы: кто выступил с инициативой такого обращения и образования альтернативного правительства - ЦК КПФ или советское руководство? Можно ли считать это обращение документом ЦК КПФ, если абсолютное большинство его членов к тому времени либо были репрессированы Сталиным, либо находились в глубоком подполье в Финляндии?

46. Правда, 3.XII.1939.

47. Правда, 5.XII.1939.

48. Центральный государственный архив Советской Армии (ЦГАСА), ф. 25888, оп. 14, д. 2, л. 20.

49. Там же, ф. 33987, оп. 3, д. 1380, л. 3; ф. 25888, он. 13, д. 76, л. 1.

50. Tanner V. Op. cit, p. 57.

51. New York Post, 30.XII.1939.

52. Lundin C. L. Op. cit., pp. 69 - 71.

53. Цит. по: ibid., p. 72.

54. Черчилль У. Ук. соч., с. 499.

55. АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 1, д. 4, лл. 88 - 90.

56. Правда, 5.XII.1939.

57. АВП СССР, ф. 059, оп. 1, п. 331, д. 2276, л. 33.

58. Там же, п. 332, д. 2278, лл. 26 - 27.

59. Мерецков К. А. Ук. соч., с. 172.

60. Public Record Office. Cab. 80/104, pp. 66, 80.

61. Tanner V. Op. cit., p. 183.

62. АВП СССР. ф. 059, оп. 1, п. 331, д. 2276, лл. 61а - 61в.

63. Там же, л. 61г.

64. Там же, л. 61д; п. 332, д. 2278, лл. 39 - 40.

65. Там же, п. 332, д. 2278, л. 45.

66. Там же, п. 331, д. 2276, л. 63в.

67. Там же, п. 332, д. 2278, лл. 48 - 49.

68. Tanner V. Op. cit., p. 144.

69. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 25, д. 318, лл. 25 - 28.

70. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 331, д. 2276, л. 93а.

71. Там же, л. 99а.

72. Там же, п. 332, д. 2278, л. 66.

73. Tanner V. Op. cit., p. 158.

74. АВП СССР, ф. 06, оп. 2, п. 25, д. 318, л. 32.

75. Там же, ф. 059, оп. 1, п. 331, д. 2276, лл. 109а - 109б.

76. Там же, ф. 06, оп. 2, п. 25, д. 318, л. 37.

77. Там же, д. 319, лл. 3 - 5.

78. Там же, д. 315. лл. 9 - 18.

79. Там же, лл. 22 - 25.

80. Там же, ф. 13а, оп. 2, п. 5, д. 49, л. 7.




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.


  • Категории

  • Темы на форуме

  • Сообщения на форуме

    • Тексты по военной истории Китая.
      Этот же эпизод в "Заново составленное пинхуа по истории Пяти династий". 新編五代史平話 唐史平話 卷上. 68 В переводе Л. К. Павловской 彼眾我寡 - их масса, нас мало 契丹多馬軍,我多步軍 - кидани большей частью конница, мы большей частью пехота? 若平原曠野相遇 - если выберем сойтись на широкой равнине 契丹將萬騎犯吾陣,則步軍潰敗矣 - киданьский полководец во главе множества/десяти тысяч всадников разобьет/ворвется в наши боевые порядки - наша пехота потерпит сокрушительное поражение! 契丹無輜重 - кидане не имеют обоза. 設或中路與契丹軍相遇,則據險要以拒 - если в пути встретимся с ратью киданей - опираясь на неприступную позицию дадим отпор? 到止宿處,則編以為寨 - достигая места ночевки - составляли частокол.
    • Тексты по военной истории Китая.
      Глава 1.8 Таскин   Таскин   Таскин   Таскин   Если я правильно понял - войско Поздней Цзинь двигалось к Юйчжоу соблюдая порядок, постоянно прикрываясь рогатками и огнем арбалетов. Конница киданей почти постоянно оказывала давление, но толком ничего сделать не смогла. В открытой битве Ли Цунь-шэнь укрыл пехоту сзади, да еще и устроил завесу из дыма и пыли. В решающий момент укрытый в тылу резерв решил исход битвы. Так?   Вопросы танского Тай-цзуна и ответы Ли Вей-гуна. 唐太宗李衛公問對  
    • Работорговля
      Негритянская "дискотека" на борту корабля работорговцев: (Falconbridge, 1973: 21). (Dow, 1968: 195).
      (Falconbridge, 1973: 23). (Falconbridge, 1973: 40). Итак, "танцы" зафиксированы, но увы, как "садистское развлечение", естественно, не для негров, а для скучающих моряков. Более подробно о комфортабельных трансатлантических лайнерах для негров с дискотекой на борту, организованной беспокоящимися о состоянии участников бесплатного круиза рабовладельцами (не загрустили бы!), читаем тут: https://aoxoa.co/the-middle-passage-atlantic-slave-trade/
    • Работорговля
      Пара ссылок с нужными материалами: https://dp.la/primary-source-sets/sets/the-transatlantic-slave-trade/ http://www.epacha.org/Pages/Transatlantic_Slavery.aspx И хорошая картинка (откуда их столько, лживых и порочащих чистое имя работорговцев?): Прекрасно видно, что рабов фиксировали в сидячем положении при высоте межпалубного пространства всего в 3 фута и 3 дюйма (около 1 м.). Как говорится, "А теперь - дискотека!" (с)
    • Работорговля
      Считаем "грехи" Ля Вижилэн" - 240 тонн представляет собой 201 тонну по долям и по 1 рабу на каждую доп. тонну. И на каждую долю до 201 тонны идет по 5 рабов. Это 67 долей х 5 = 335 рабов. А потом берем остаток в 39 тонн и добавляем 39 рабов. Итого 374 раба можно набить на "Ля Вижилэн" - что к ней привязались? Ну, если совсем перерасчет в связи с Актом сделать, то можно и так - доп. 3 раба на каждые 5 тонн водоизмещения корабля, превышающие оговоренные 201 тонну. Это 39 : 5 = 8 долей или 24 раба. Одного откинем, т.к. неполные 8 долей имеем. Значит, "Ля Вижилэн" даже в этом случае "невиновна" - на ней всего 345 рабов, а можно 358 рабов! Прямо какие придирасты эти англичане - нормы-то французы не нарушали, да и касается Акт только английской практики!
  • Файлы

  • Похожие публикации

    • Грунт А.Я. Могла ли «Москва» начать! (В.И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.) // История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
      Автор: Военкомуезд
      А.Я.ГРУНТ
      МОГЛА ЛИ МОСКВА «НАЧАТЬ»!
      (В. И. Ленин о возможности начала восстания в Москве в 1917 г.)

      Нет буквально ни одной работы об Октябрьском вооруженном восстании в Москве, в которой бы авторы не цитировали замечаний В.И. Ленина из его письма ЦК, ПК и МК РСДРП (б) «Большевики должны взять власть» или статьи «Кризис назрел» о том, что «Москва может начать» [1], но нет также ни одной работы, где бы эти замечания всесторонне анализировались. Большинство авторов ограничивается самыми общими соображениями насчет того, что Ленин придавал огромное значение одновременному взятию власти в обеих столицах [2]. Сами по себе эти соображения, конечно, верны и не вызывают сомнений, но в них не содержится ответа на ряд возникающих в этой связи конкретных вопросов [3].

      Как известно, Москва не только не «начала», но взятие власти Советами в ней оказалось связанным с огромными трудностями, длительной и кровопролитной борьбой. Между тем Ленин, среди прочего, в начале октября, т. е. меньше чем за месяц до восстания, высказал предположение, что «в Москве победа обеспечена и воевать некому» [4], т. е. отмечал легкость, с которой можно взять власть. Таким образом, первый вопрос о том, могла ли Москва «начать», влечет за собой второй, еще более существенный вопрос о причинах затяжки взятия власти во второй столице. Лежат ли они в плоскости объективных обстоятельств или зависели прежде всего от субъективных позиций и действий революционных сил и, в первую голову, их руководящего ядра? Ведь как раз по этому вопросу среди историков нет единства мнений. /5/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241, 282.
      2. См., напр., «1917 год в Москве», М., 1957, стр. 115—116; Г. Костомаров. Революционные традиции. В сб. «Москва в двух революциях», М., 1958, стр. 34; его же. Московские большевики в борьбе за Октябрь. В сб. «Великий Октябрь», М., 1958, стр. 253; С. Кукушкин. Московский Совет в 1917 году, М., 1958, стр. 149; Т. А. Логунова. Московская Красная гвардия в 1917 году, М., 1960, стр. 69; А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, М., 1961, стр. 138; «Очерки истории Московской организации КПСС. 1883—1965», М., 1966, стр. 266; А. В. Качурина. Партия большевиков — вдохновитель и организатор Московского вооруженного восстания в октябре 1917 г. (историографический очерк), М., 1967, стр. 9—10.
      3. Определенный шаг вперед в этом направлении сделан в монографии Г. А. Трукана «Октябрь в Центральной России», М., 1967 и коллективной работе «Октябрь в Москве»; М., 1967.
      4. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.

      Для ответа на поставленные вопросы первостепенное значение имеет тщательное изучение высказываний В. И. Ленина по этому поводу. Только за период с 4 марта по 7 ноября 1917 г, В. И. Ленин возвращался к вопросу о развитии революции в Москве не менее 100 раз более чем в 40 трудах [5]. Замечу сразу, что в большинстве случаев высказывания эти сводятся к беглым упоминаниям. Тех же, по которым хоть сколько-нибудь полно можно судить о позиции Ленина по тому или иному вопросу, несравненно меньше, но они представляют огромный интерес и имеют большое значение для всякого, кто занимается историей революции в Москве.

      Впервые к мысли о том, что Москва может «обогнать» Петроград и стать во главе движения, Ленин пришел во второй половине августа 1917 г. В статье «Слухи о заговоре» (кстати, в то время не опубликованной) он писал: «...именно Москва теперь, после Московского совещания, после забастовки, после 3—5 июля, приобретает или может приобрести значение центра» [6]. Основанием для такого вывода могли служить как прошлый опыт, так и события самого последнего времени. Как известно, Москва имела за плечами декабрь 1905 г., когда именно она взяла на себя почин вооруженного восстания и стала играть ведущую роль в революции. Конечно, сам по себе, так сказать, в «чистом виде» этот опыт никак не мог быть перенесен в 1917 г., но он вполне позволял допустить возможность того, что Москва может стать всероссийским центром движения и застрельщиком вооруженной борьбы за власть.

      Однако ни опыт первой русской революции, «и ход событий весной 1917 г. не давали еще основания для предположения, высказанного Лениным в августе 1917 г. Для этого нужны были совершенно конкретные причины. И, конечно, одной из них было мощное выступление московского пролетариата 12 августа, равного которому в то время не было ни в одном из городов России, включая и Петроград. Если же учесть, что русский и европейский опыт прошлых революций показывал, что пролетарским восстаниям, как правило, предшествовала массовая политическая стачка, то станет понятным, какое значение придавал Ленин таким фактам. Стачка 12 августа показала и доказала, что «активный пролетариат за большевиками несмотря на большинство, при голосованиях в Думу, у эсеров» [7].

      Действительно, несмотря на то, что 10 августа эсеро-меньшевистскому блоку на объединенном заседании исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, а 11 августа на пленарном заседании Советов удалось провести решение о воспрещении каких-либо выступлений, не санкционированных. Советом [8], несмотря на обращение Совета к рабочим с призывом воздержаться от забастовки, пролетарская Москва пошла за большевиками. «Уже самый характер стачки — знамение лучших дней, прообраз нового победного движения, — писал "Социал-демократ". — Кончилось время стихийных «вспышек бессознательно-доверчивой массы. Масса ясно и глубоко поняла свои пути. Машина пролетарско-крестьянской революции становится на верную дорогу. И в этом грозное предостережение силам контрреволюции» [9]. Быть может, большевистская газета несколько преувеличила степень и уровень сознательности масс в данный момент, но шаг на этом пути, и несомненно серьезный, был /6/

      5. Ф. Л. Курлат. Рабочие Москвы в борьбе за власть Советов (февраль — ноябрь 1917 года). Автореф. канд. дисс, М., 1961, стр. 3.
      6. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77.
      7. Там же, стр. 78.
      8. «Известия МСРД», 11 и 12 августа 1917 г.
      9. «Социал-демократ», 15 августа 1917 г.

      сделан. Отмечая это обстоятельство, Ленин писал, что ситуация <в Москве напоминает ситуацию в Петрограде перед 3—5 июля, но в то же время подчеркивал, что «разница гигантская: тогда Питер не мог бы взять власти даже физически, а если бы взял физически, то политически не мог бы удержать, ибо Церетели и К° еще не упали до поддержки палачества» [10]. Таким образом, главный итог развития после июльских дней Ленин видел в саморазоблачении лидеров соглашательства и в потере ими доверия масс. «Тогда (т. е. до июля. — Л. Г.) даже у большевиков не было и быть не могло сознательной решимости трактовать Церетели и К°, как контрреволюционеров. Тогда ни у солдат, ни у рабочих не могло быть опыта, созданного месяцем июлем.

      Теперь совсем не то. Теперь в Москве, если вспыхнет стихийное движение, лозунг должен быть именно взятие власти» [11].

      Конечно, процесс изживания мелкобуржуазных иллюзий после июльских дней носил всероссийский характер, приметы его были видны повсюду, но Москва своим августовским выступлением вышла на передний край борьбы, что и позволило Ленину сделать вывод о том, что она приобретает или может приобрести значение центра.

      Заметим сразу, что в обоих выводах Ленин крайне осторожен. Он совсем не утверждал, а лишь допускал, что развитие событий могла превратить Москву в главный центр всероссийской борьбы за пролетарскую власть. Но, допустив такую возможность, Ленин не мог пройти мимо вытекающих отсюда практических выводов: «Крайне важно, чтобы в Москве "у руля" стояли люди, которые бы не колебались вправо, не способны были на блоки с меньшевиками, которые бы в случае движения понимали новые задачи, новый лозунг взятия власти, новые пути и средства к нему» [12]. Мысль выражена предельно отчетливо. В благоприятно сложившихся для выступления объективных условиях решающее значение приобретает субъективный фактор, способность руководящего ядра действовать решительно и смело, направляя стихийное движение масс по нужному пути.

      Поводом же для этого замечания послужило беспокойство Ленина, вызванное заметкой в «Новой жизни», в которой говорилось о том, что в Москве готовится контрреволюционное выступление, и местные военные власти вместе с Московским Советом принимают меры для его предотвращения. «К этим приготовлениям, — говорилось в заметке, — были привлечены и представители московских большевиков, пользующиеся влиянием во многих воинских частях, куда им на этот случай был открыт доступ» [13]. В распоряжении Ленина, очевидно, не было других сведений о событиях в Москве, но и одно это сообщение позволяло думать о наличии известного политического блока между большевиками и оборонцами на предмет «защиты от контрреволюции». И это было действительно так [14]. Ленин требовал официального расследования этого факта и от-/7/-

      10. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 78.
      11. Там же.
      12. Там же, стр. 77.
      13. «Новая жизнь», 17 августа 1917 г. v.
      14. После Государственного совещания при Московских Советах рабочих и солдатских депутатов был организован временный революционный комитет («шестерка»), в который вошло по два представителя меньшевиков, эсеров и большевиков, а также представитель штаба МВО. Об этом докладывал на заседании ЦК РСДРП (б) 14 августа приехавший из Москвы Юровский (см. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 21). Вхождение в «шестерку» на условиях «свободного доступа» в казармы и без четкого определения своей политической линии было серьезной тактической ошибкой со стороны руководства МК РСДРП (б), так как являлось косвенным выражением доверия Временному правительству.

      странения от работы членов ЦК и МК, виновных в блокизме [15]. Таким образом, решающим условием того, что Москва сможет сыграть роль центра, Ленин выдвигал наличие там такого руководства, которое бы в нужный момент действовало решительно и без колебаний.

      Прошло совсем немного времени — менее месяца, но революция шагнула далеко вперед. Страна находилась в состоянии глубокого общенационального кризиса. Перед пролетариатом не было иного выхода, как силой оружия завоевать политическую власть и вырвать страну из грозящей ей катастрофы. «Большевики должны взять власть» — вот генеральный вывод, к которому приходит вождь революции на основе анализа российской действительности. Но ведь взятие власти через восстание — вопрос не только политический, но и военный: тут нужно решать, когда начать и где начать. И в этой связи Ленин вновь обращается к Москве. В середине сентября для него очевидно одно: «Взяв власть сразу и в Москве и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно» [16]. Спустя две недели он писал: «Мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью)...

      Если бы мы ударили сразу, внезапно, из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то девяносто девять сотых за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3—5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира» [17].

      В письме в ЦК, питерским и московским большевикам развивается та же мысль: «Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания: например, если бы Московский Совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским Советом) правительством. В Москве победа обеспечена и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения, оно сдастся...

      Необязательно "начать" с Питера. Если Москва "начнет" бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер» [18].

      Последний раз о возможности «начать» в Москве Ленин писал в письме Питерской городской конференции 7 октября: «Надо обратиться к московским товарищам, убеждая их взять власть в Москве, объявить правительство Керенского низложенным и Совет рабочих депутатов в Москве объявить Временным правительством в Россия для предложения тотчас мира и для спасения России от заговора. Вопрос о восстании в Москве пусть московские товарищи поставят на очередь» [19].

      Больше к этой идее он не возвращался. Случайно это или нет, вопрос особый и о нем пойдет речь ниже. Сейчас же представляется необходи-/8/-

      15. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 77. Как видно из протоколов ЦК, вопрос о Москве стоял на заседании ЦК 31 августа (см. «Протоколы...», стр. 39). Однако о решении ЦК по этому вопросу сведений нет. Судя по тому, что никто из руководящих работников Московской парторганизации отозван не был, организационных решений не принималось. Сказалось, видимо, и то, что московские товарищи к этому времени выправили ошибку и заняли правильную позицию. Когда 29 августа пленум Московских Советов р. и с. депутатов совместно с исполкомом Совета крестьянских депутатов постановил создать орган «революционного действия для подавления контрреволюции» («девятку»), представитель большевистской фракции заявил, что большевики входят в нее не для выражения доверия Временному правительству, не для его защиты или охраны, а исключительно в целях «технического соглашения по борьбе с надвигающейся диктатурой Корнилова» («Социал-демократ», 31 августа 1917 г.).
      16. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 241.
      17. Там же, стр. 282.
      18. Там же, стр. 341.
      19. Там же, стр. 348.

      мым проанализировать приведенные высказывания и выяснить, на какие явления и факты опирался Ленин, делая столь далеко идущие выводы [20].

      В. И. Ленин ни разу не ставил вопроса о восстании в Москве как об отдельном изолированном акте. Наоборот, во всех случаях последовательно проводится мысль о необходимости одновременного выступления, одновременного удара в главных решающих пунктах страны. Необходимость этого не только вытекала - из соображений здравого смысла, но и прямо диктовалась тяжелым опытом 1905 г., когда разрозненные выступления позволили правительству свободно маневрировать своими резервами. Очевидно, что постановка вопроса об одновременном выступлении ни в коей степени не противоречила тому, что кто-то должен начать, дав тем самым сигнал к общему восстанию.

      Как и в августе, вопрос о возможности «начать» в Москве ставится Лениным отнюдь не категорично, а лишь, в качестве возможного варианта, хотя нельзя не заметить, что сравнительно с половиной сентября в конце первой недели октября он высказывается за этот вариант гораздо более определенно. Обращает на себя внимание и то, что в качестве доводов за начало восстания в Москве появляются соображение как тактического свойства («поразить врага неожиданностью»), так и оценивающие соотношение борющихся сил (в Москве «воевать некому», Москва может «начать» бескровно и Совет «объявит себя правительством» и т. д.). Последние соображения, на мой взгляд, представляют наибольший, интерес в связи с вопросом о причинах затяжки вооруженного восстания в Москве.

      На какие же факты опирался Ленин? Само собой разумеется, что в данном случае придется ограничиться рассмотрением лишь московского материала, не забывая, конечно, о том, что бурное нарастание революционного кризиса по всей стране явилось общим и необходимым условием самой возможности победоносного восстания в обеих столицах.

      Разгром корниловщины принес осязаемые результаты с точки зрения роста революционной сознательности масс. Эсеро-меньшевистским лидерам, отмежевавшимся от Корнилова, так и не удалось поднять свой пошатнувшийся авторитет. Страна вступила в полосу большевизации Советов. Вслед за Питерским Советом 5 сентября объединенный пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов 355 голосами против 254 принял большевистскую резолюцию по основному вопросу, заявив, что единственным ответом на контрреволюционную политику правительства Керенского «может быть лишь решительная борьба за завоевание власти из представителей пролетариата и революционного крестьянства» [21].

      Еще более определенно пролетарии Москвы высказались за большевиков при выборах руководящих органов Московского Совета рабочих депутатов. 9 сентября председатель Совета меньшевик Л. М. Хинчук заявил о сложении им полномочий «ввиду невозможности для себя осуществить принятое в последнем заседании Совета решение» [22]. 19 сентября состоялись перевыборы исполкома и президиума Моссовета, в результате которых соглашательские партий потерпели сокрушительное поражение. За большевиков голосовало 246 депутатов, что давало им /9/

      20. Находясь с 10 августа в Финляндии, Ленин вплоть до возвращения в Петроград, судя по различным биографическим материалам, ни с кем из «москвичей» лично не встречался. Информация о положении в Москве, видимо, ограничивалась сведениями, которые он мог почерпнуть из прессы, и тем, что сообщалось из ЦК.
      21. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», М., 1957, стр. 301.
      22. Имеется в виду принятие резолюции 5 сентября (ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 2, л. 99).

      32 места в исполкоме, меньшевики получили 125 голосов и 16 мест, эсеры соответственно — 65 и 9 и, наконец, объединении — 26 и З [23]. В президиум оказались избранными 5 большевиков (П. Г. Смидович, В. П. Ногин, А. И. Рыков, В. А. Аванесов и Е. Н. Игнатов), 2 меньшевика (Л. М. Хинчук, Б. С. Кибрик), 1 эсер (В. Ф. Зита) и 1 объединенец (Л. Е. Гальперин) [24]. Таким образом, большевики получили устойчивое большинство в исполкоме и президиуме Совета даже при объединении голосов всех соглашательских партий. Обращает на себя внимание и то, что эсеры, влияние которых в Совете ранее было довольно основательным, на этот раз оказались далеко сзади даже своих собратьев по соглашательскому блоку — меньшевиков.

      Несколько иначе обстояло дело при перевыборах исполкома Совета солдатских депутатов, состоявшихся в тот же день. Эсеры получили 208 голосов и 26 мест в исполкоме, большевики — 127 и 16, меньшевики — 65 и 9. 9 мест досталось и беспартийным [25]. Совет солдатских депутатов, состав которого сложился еще в весенние месяцы, как и раньше, отдал предпочтение эсерам. Однако действительных настроений солдатской массы Московского гарнизона он не отражал. Это подтвердили события самых ближайших дней. 24 сентября состоялись выборы в районные думы Москвы. Совсем немного времени прошло с июньских выборов в городскую думу. Тогда эсеры получили абсолютное большинство (58%) голосов. Не было ни одного избирательного участка, где они они получили менее 41% голосов. Большевики же получили в целом 11,6% голосов, уступив не только эсерам, но и меньшевикам. Одержали тогда эсеры победу и среди солдат. Так, в Петровско-Пресненском участке, где находились летние лагеря и Николаевские казармы, эсеры получили более 16 тыс., а большевики немного более 7 тыс. голосов [26]. В сентябре же картина решительно изменилась. Большевистский список № 5 завоевал абсолютное большинство избирателей — 51,47%. В 11 думах из 17 большевики имели абсолютное преобладание перед любым блоком других политических партий. Из 17 819 голосовавших солдат гарнизона 14 467 человек отдали свои голоса большевикам [27]. Вот почему с уверенностью можно говорить о том, что старый состав солдатского Совета, избравший своими руководителями эсеров, не отражал реального положения вещей. Вопрос о перевыборах Совета солдатских депутатов назрел и был поставлен в порядок дня [28]. Однако события развертывались так, что провести перевыборы до восстания не удалось, что наложило определенный отпечаток на сам его ход.

      Результаты сентябрьских выборов В. И. Ленин расценивал как факт исключительного значения, являвшийся «одним из наиболее поразительных симптомов глубочайшего поворота в общенациональном настрое-/10/-

      23. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 110. В публикации содержатся лишь сводные данные. В подлиннике, на который ссылаются составители, имеется и поименный список избранных по фракциям (см. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, лл. 30—31).
      24. ГАМО, ф. 66, оп. 2, д. 37, л. 31.
      25. «Социал-демократ», 20 сентября 1917 г.
      26. «Известия Московской городской думы», июль—август 1917 г., стр. 2—4, 7—8.
      27. «Известия МСРД», 30 сентября 1917 г.; «Подготовке и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 317.
      28. 16 октября большевистская фракция Совета солдатских депутатов, насчитывавшая более 100 человек, выступила с требованием перевыборов Совета. Сославшись на результаты голосования в районные думы, фракция указывала, что перевыборы. Совета «...могли бы указать точно, соответствует ли политика Совета в настоящем его составе интересам массы или нет и дали бы уверенность всем мероприятиям Совета» («Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 368).

      нии» [29]. Но ведь, выборы в Москве были не только симптомом поворота в общенациональном настроении масс, но и важнейшим конкретным показателем положения в самой Москве. Ленин специально останавливается на деталях московских выборов, подчеркивая победу большевиков вообще, несмотря на большую, в сравнении с Питером, «мелкобуржуазность» Москвы, и среди солдат гарнизона в особенности [30]. И позднее, 8 октябре, настаивая на скорейшей подготовке восстания, Ленин вновь ссылается на результаты выборов в Москве, как на один из решающих показателей благоприятно сложившейся обстановки [31].

      Теперь становятся очевидными истоки ленинской мысли о том, что Москва может «начать», что в Москве «воевать некому» и что взять власть там возможно бескровно. Она, эта мысль, опиралась на три генеральных факта: августовскую стачку, большевизацию Московского Совета р. д. и итоги сентябрьских выборов в районные думы, особенно среди солдат.

      Таким образом, следует признать правильность ленинской оценки объективного положения вещей в Москве, благоприятности обстановки, позволявшей рассчитывать на возможность начала восстания в Москве и быстрого его успеха. Все зависело от того, как руководители революционных сил используют эту благоприятную обстановку, насколько последовательными и решительными будут их действия, направленные на завоевание власти пролетариатом. Обратимся к этой стороне дела, заметив сразу, что Ленину она, видимо, известна, во всяком случае в деталях, не была.

      Выше уже говорилось о беспокойстве Ленина насчет колебаний руководящей группы московских партийных работников накануне корниловского мятежа. Позиция и действия Московской партийной организации в конце августа — начале сентября, казалось, давали основание думать, что «зигзаг», допущенный ее руководством, не более чем случайный эпизод и в дальнейшем его политическая линия будет соответствовать задачам, поставленным перед пролетариатом и его партией самой историей [32]. Однако дальнейшие события показали, что эти колебания окончательно изжиты не были и пагубным образом сказались в момент начала открытой борьбы за власть.

      В письмах Центральному Комитету «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», написанных 12—14 сентября, Ленин решительно и определенно формулировал главную задачу партии: «на очередь дня посташитъ вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства»83 По документам нельзя установить, обсуждались ли эти письма (первое из которых прямо адресовалось, наряду с ЦК и Петроградским комитетом, .Московскому комитету РСДРП (б)) московскими руководящими партийными органами. Но что они, как и «Кризис назрел», а также «Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Совета Питера и Москвы большевикам», в Москве были получены и обсуждались неофициально явствует из воспоминаний /11/

      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 278.
      30. См. там же, стр. 278—279.
      31. Си. там же, стр. 344.
      32. Правда, еще 1 сентября вопрос о вхождении в «девятку» обсуждался на заседании МК и, судя по протоколу, единства между членами комитета не было. Только после оживленного обмена мнениями было решено оставаться в «девятке» на «старых условиях», т. е. с информационными целями (см. «Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа», М., 1959, стр. 100).
      33. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 240.

      активных участников Октября [34]. Из мемуаров не видно, сколько было таких обсуждений и на каком из них какие письма обсуждались. Однако общую картину и основные вопросы, о которых шла речь, все же восстановить можно. Выглядит это следующим образом. В конце сентября или в первых числах октября на квартире большевика В. А. Обуха состоялось одно из таких совещаний. На нем присутствовали руководящие работники Московского областного Бюро (МОБ) и МК партии: В. Н. Яковлева, И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Н. И. Бухарин, А. И. Гусев, Н. Н. Зимин, Е. М. Ярославский, Г. И. Ломов-Оппоков, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. В. Осинский-Оболенский, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович, А. И. Рыков, В. И. Соловьев, Н. Норов и, видимо, некоторые другие, которых мемуаристы не называют. Обсуждался, в сущности, один главный вопрос, поставленный Лениным: может ли Москва «начать»? Один лишь Н. Норов рисует картину почти полного единства взглядов участников совещания: «...все, кроме Рыкова, согласились с письмом Владимира Ильича и было решено оказать самое энергичное давление на МК. Участники совещания разошлись только в лозунгах и средствах, посредством которых следовало сдвинуть массы» [35].

      Однако свидетельство Норова давно сомнительно. Не говоря уже о том, что оно не совпадает с сообщениями других мемуаристов, в нем самом содержится внутреннее противоречие. О каком, спрашивается, «энергичном давлении на МК» могла идти речь, если руководители МК (И. А. Пятницкий, М. Ф. Владимирский, Е. М. Ярославский, В. М. Лихачев, В. А. Обух, В. М. Смирнов, П. Г. Смидович), присутствовавшие на совещании, согласились с письмом Ленина? На самом же деле картина совещания выглядела иначе. Прав, очевидно, Пятницкий, когда пишет: «На совещании выявились две точки зрения. Одна из них, поддерживаемая О. А. Пятницким [36], заключалась в том, что Москва не может взять на себя почин выступления, но она может и должна поддержать выступление, когда оно начнется в Петрограде. Сторонники этого мнения приводили в основном следующие аргументы: во-первых, рабочие Москвы слабо вооружены; во-вторых, у Московского комитета слишком слаба связь с гарнизоном, в то время как президиум и исполнительный комитет Совета солдатских депутатов находятся в руках эсеров я меньшевиков: наконец, сам гарнизон недостаточно вооружен.

      Противоположного взгляда придерживались члены Областного бюро Г. И. Ломов-Оппоков, В. В. Осинский-Оболенский, В. Н. Яковлева и др. Они исходили из того, что при расхлябанности московских военных органов достаточно небольшого боевого кулака, чтобы обеспечить успех восстания.

      Большинство собрания согласилось с мнением, что начать выступление в Москве невозможно» [37]. Авторитетное свидетельство одного из основных работников Московской партийной организации заслуживает внимания тем более, что оно подтверждается и другими мемуаристами.

      Пятницкий, не называет всех сторонников той или иной точки зрения. Но и из его высказываний видно, что «умеренную» позицию в споре /12/

      34. См. К. Т. Свердлова. Яков Михайлович Свердлов, М., 1957, стр. 334; И. А. Пятницкий. Из моей работы в Московском комитете. В сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», М., 1957, стр. 372; его же. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве. «Историк-марксист», 1935, кн. 10, стр. 25—26; М. Ф. Владимирский. Октябрьские дни в Москве. В кн. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», М., 1927, стр. 262—264 и др.
      35. П. Норов. Накануне. Сб. «Москва в Октябре», М., 1919, стр. 14.
      36. Различие в инициалах объясняется просто: Иосифа Ароновича Пятницкого в партийных кругах часто называли Осипом.
      37. О. Пятницкий. Подготовка большевиками Октябрьского восстания в Москве..., стр. 27. Примерно то же пишет Пятницкий и в своих мемуарах (см. сб. воспоминаний «Великая Октябрьская социалистическая революция», стр. 372).

      занимали члены МК, в то время как члены МОБ отстаивали решительность действий.

      В. Н. Яковлева, тогдашний секретарь МОБ, пишет об этих расхождениях еще более определенно. «Областное бюро совершенно единодушно стояло на такой точке зрения: переворот близок, все к тому идет; рост революционного настроения огромен; надо им овладеть возможно скорее, не дать ему вылиться в стихийные формы, надо не упустить момента. В Московском комитете не было такого единства. Колебания были значительны. Большинство, однако, стояло за то, что к решительным действиям перейти можно будет лишь тогда, когда мы получим большинство в Московском Совете и притом также и в солдатской секции [38]. Окружной комитет, под каковым названием работал Комитет Московской губернии (без Москвы), занимал позицию неопределенную, и мы в Областном бюро считали, что в решительную минуту он колебнется в сторону МК» [39].

      О другом совещании, имевшем место в конце сентября, сообщает в своих воспоминаниях член президиума Совета солдатских депутатов Н. И. Муралов. Это совещание организовала военная комиссия МК. «Заседали в Белом зале Московского Совета. Председательствовал П. Н. Мостовенко, докладчиком выступил А. Я. Аросев. После дебатов и прений никакой резолюции не приняли. Но общее мнение о необходимости захвата власти было единодушное. Попытка решить вопрос конкретно, как этот захват произвести, осталась нерешенной. Но все присоединились к мнению, что нужно захватить аппараты управления, особенно военные (штаб округа, бригады запасных войск, комендатуры и т. п.) и создать свои ... В конечном итоге мы разошлись с совещания с твердым намерением, но без конкретного плана» [40].

      Это свидетельство интересно прежде всего тем, что очень убедительно характеризует слабости в военно-технической подготовке восстания, т. е. как раз того необходимого элемента, обеспечивающего успех выступления, на который неоднократно и настойчиво указывал Ленин. Тот же Муралов вспоминает о том, как, не найдя брошюры «Тактика уличного боя», изданной партией еще в 1905 г., он принялся штудировать полевой устав, но «не нашел там того, что необходимо». Военные же товарищи, к которым он обращался с вопросами, знали «это дело скверно, отделывались общими фразами» [41]. Мысли руководителей будущего восстания неизменно возвращались к боевому опыту 1905 г., чтобы извлечь из него все жизненное и оправдавшее себя [42]. Таковы были положение и настроение внутри руководящих партийных органов в конце сентября — начале октября [43]. /13/

      38. Это ошибка. Совет солдатских депутатов в Москве существовал как самостоятельный, а не как секция единого Совета рабочих и солдатских депутатов. Между тем в мемуарах он часто называется секцией. Это, видимо, объясняется тем, что объединенные заседания двух Советов происходили очень часто и в памяти участников событий Совет сохранился как единый с двумя секциями — рабочей и солдатской.
      39. В. Яковлева. Подготовка Октябрьского восстания в Московской области. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 302. О наличии двух течений — «решительных» и «умеренных» среди московских партийных руководителей пишет в своих воспоминаниях и Г. И, Ломов. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 166—167.
      40. Н. Муралов. Из впечатлений о боевых днях в Москве. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 307—308.
      41. Там же.
      42. См. об этом А. Я. Грунт. «Новая баррикадная тактика» и вооруженные восстания 1906 и 1917 гг. «Вопросы истории», 1966, № 11.
      48. В этой связи нельзя не отметить странною оценку, данную МОБ и его деятельности Г. С. Игнатьевым: «Областное бюро стремилось к самостоятельной деятельности,

      Несмотря на то, что письма Ленина в официальном порядке не обсуждались, вопросы оценки (положения в стране и ближайших перспектив развития революции стояли в центре внимания руководящих партийных органов Москвы и Московской области.

      На протяжении двух дней — 27—28 сентября — заседал пленум МОБ. Главным был вопрос о текущем моменте. В докладе В. В. Осинского, прениях и принятых решениях нашли отражение опоры, шедшие тогда в партии, о путях развития революции, формах и способах завоевания власти [44]. Позиция докладчика сводилась к тому, что «Российская революция подошла к своей последней ступени и превращается на наших глазах в революцию социальную», что пролетариат, поддержанный беднейшим крестьянством, поставлен перед необходимостью решительного вмешательства «в ход производства и обращения», что тесно связано с «завоеванием ими политической власти». Что же касается способа взятия власти, то докладчик, отметив ненужность отвлечения сил участием «в заведомо подтасованных говорильнях» (имеется в виду Демократическое совещание. — А. Г.), такое средство усмотрел в созыве съезда Советов, «на котором партия поставит вопрос о провозглашении перехода всей власти в руки Советов» [45].

      Как известно, Ленин неоднократно и настойчиво предупреждал партию об опасности конституционных иллюзий, слепой веры в съезд Советов, который якобы без восстания провозгласит переход власти к пролетариату [46]. Именно эта опасная точка зрения проявилась в докладе и была поддержана частью членов пленума. Другие же считали, «что-связывать борьбу за власть Советов с созывом Всероссийского съезда неправильно, ибо он имеет в этом отношении лишь формальное значение» [47].

      В проект резолюции были внесены поправки и в результате в ней нашли отражение обе точки зрения. С одной стороны, признавалось, что партия должна немедленно приступить к оформлению массового стихийного движения «в решительный революционный акт», для чего необходимо создание боевых центров на местах. С другой же, выдвигался! лозунг созыва съезда Советов, «на котором партия потребует провозглашения перехода всей власти в руки Советов» [48]. /14/

      чему всячески способствовали пробравшиеся туда меньшевики, стремившиеся превратить бюро в свой орган» (Г. Игнатьев. За народную власть, М., 1961, стр. 19—20). Не говоря уже о фактической ошибке — никаких меньшевиков в МОБ не было и быть не могло — сама оценка совершенно не соответствует действительности. Еще более искажает факты Т. А. Логунова. Она пишет, что при обсуждении ленинских писем «поддержанные руководством Окружного комитета некоторые члены Московского областного бюро выступали против вооруженного восстания. Вместо захвата власти они предлагали начать декретную кампанию» (Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70).
      44. Составители публикации «Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный кризис» (М., 1961) исключили из протокола заседаний МОБ 27—28 сентября проект резолюции В. В. Осинского, являющийся тезисами его доклада. Поэтому я пользуюсь более ранней и полной публикацией в «Пролетарской революции», 1928, № 10.
      45. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 178—179.
      46. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 279, 280—281, 340, 343 и др.
      47. «Пролетарская революция», 1928, № 10, стр. 181.
      48. Там же, стр. 182. В этой связи нельзя согласиться с точкой зрения Г. А. Трукана, который полагает, что «в такой постановке требование созыва съезда Советов уже звучало иначе, чем в первоначальном варианте резолюции. Оно теперь отвечало требованиям Ленина подчинить борьбу партии за созыв II Всероссийского съезда Советов главной задаче — организации победоносного вооруженного восстания, в ходе которого завоеванная власть передается съезду Советов». (Г. А. Т рук а и. Указ. соч., стр, 332), Такое категорическое утверждение никак не вытекает из текста резолюции.

      Я остановился на решениях пленума так подробно потому, что они позволяют в определенной степени понять и прояснить вопрос о возможности «начать» в Москве. Если первая из указанных точек зрения предполагала форсирование военно-технической подготовки восстания и, следовательно, возможность его начала во второй столице, то друга(я была, очевидно, рассчитана на мирный ход событий и ограничивала практические действия агитацией за передачу власти Советам на съезде.

      Еще более отчетливо эта вторая точка зрения проявилась и дала о себе знать в руководящих кругах Московской городской организации. 3 октября состоялась городская партийная конференция. По заранее (намеченной повестке ей среди прочего предстояло обсудить отчет Московского комитета и вопрос о текущем моменте. Однако при открытии конференции по предложению И. А. Пятницкого, сославшегося на «недостаток времени», именно эти вопросы с повестки дня были сняты [49]. Дело, конечно, как правильно замечают авторы книги об Октябре в Москве, было в том, что «Московский Комитет еще не выработал к тому времени твердой и ясной линии в определении задач, стоявших перед партией в связи с подготовкой вооруженного восстания» [50].

      О том, что для членов МК вопрос о конкретных формах взятия власти оставался неясным, свидетельствует и резолюция, принятая МК 7 октября. Признав в общей форме необходимость «немедленно начать борьбу за власть», МК в качестве главной меры предложил «открыть массовые кампании—жилищную, продовольственную и общехозяйственную. Массы должны требовать от Советов конкретных революционных мер для разрешения насущных вопросов. Советы должны проводить эти меры явочным путем, путем декретов, захватывая таким образом власть» [51]. Ни одного слова о восстании, о формировании его боевых органов в резолюции сказано не было. Объяснить это случайностью или соображениями конспирации никак нельзя. Резолюция эта для опубликования не предназначалась, а «декретная кампания» стала одним из главных направлений в работе Московской партийной организации в целом и ее фракции в Московском Совете рабочих депутатов.

      Во исполнение решения МК большевистская фракция Московского Совета рабочих депутатов 18 октября внесла на объединенное заседание исполкомов рабочего и солдатского Советов проекты декретов, касающиеся взаимоотношений рабочих с предпринимателями. Большевистские предложения были встречены в штыки соглашательской частью исполкомов. Используя преимущество в голосах, сложившееся за счет солдатского Совета, эсеро-меньшевистский блок 46-ю голосами против 33 при одном воздержавшемся провалил большевистскую, резолюцию и провел свою, предлагавшую Временному правительству «в срочном порядке урегулировать взаимоотношения между предпринимателями и рабочими по возникшим конфликтам» [52]. На следующий же день вопрос об экономическом положении обсуждался на пленуме Советов. Соотношение сил здесь оказалось иным. 332 голосами против 207 при 13 воздержавшихся /15/

      Правильнее было бы сказать, что в ней сосуществовали две точки зрения, два взгляда на способы завоевания власти.
      Но вот другое постановление МОБ, принятое примерно в то же время, действительно, не оставляет сомнения в решительности настроений руководителей областной организации. В>нем сам созыв съезда и его действия поставлены в прямую зависимость от успеха вооруженного восстания (см. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 327—328).
      49. Протокол конференции см. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 481—485,
      50. «Октябрь в Москве», М., 1967, стр. 287.
      51. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 343.
      52. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.

      была принята большевистская резолюции, провозглашавшая декретирование экономических требований рабочих в их борьбе с капиталистами [53].

      О «декретной кампании» в литературе имеются различные оценки — от безусловно положительной [54] до резко отрицательной [55]. Очевидно, следует согласиться с Г. А. Труканом в том, что при всем положительном значении декретной кампании она сама по себе не решила и не могла решить вопроса о власти [56]. В плане же интересующего нас вопроса ставка на декретную кампанию отражала тот взгляд, что Москва «начать» не может и к восстанию не готова. Если вспомнить замечание Ленина, относящееся к 1 октября, о том, что Московский Совет мог бы объявить себя властью, и тем самым победить бескровно и легко [57], то становится особенно понятным, какого главного, центрального пункта не хватало резолюции, принятой Моссоветом 19 октября. Без него заявление об аресте капиталистов, саботирующих производство [58], оставалось не более чем пожеланием. «...Совет рабочих и солдатских депутатов реален лишь как орган восстания, лишь как орган революционной власти. Вне этой задачи Советы пустая игрушка, неминуемо приводящая к апатии, равнодушию, разочарованию масс, коим вполне законно опротивели повторения без конца резолюций и протестов», — подчеркивал Ленин два дня спустя, ссылаясь на опыт двух русских революций 1905 и 1917 гг. [59].

      Слабости организационного характера, на которые ссылались товарищи из МК — плохая вооруженность рабочих, недостаточная cвязь с гарнизоном и т. д., — доказывая неготовность к восстанию, действительно имели место. Но меры, предпринимавшиеся МК в этот период, направлялись скорее не на то, чтобы эти слабости возможно быстрее ликвидировать, а строились на вере в возможность взять власть с помощью декретов и постановлений. Однако мирный период развития революции ушел в прошлое. Теперь взятие власти Советами могло свершиться только силой, в открытой борьбе.

      Есть еще одно обстоятельство психологического характера, которое не учитывается в современной литературе и на которое в свое время справедливо указал И. А. Пятницкий [60]. Это — определенная «патриархальность» отношений, установившаяся в Московском Совете между большевиками и лидерами эсеро-меньшевистского блока. Она не могла не тормозить дела окончательного разрыва с соглашателями и ослабляла степень решительности действий против них.

      Выше уже отмечалось, что последний раз к мысли о том, что Москва «может начать», Ленин обратился 7 октября. Уже в «Советах постороннего» я в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области», написанных 8 октября, главное его внимание сосредоточено на Питере. В «Письме» Москва, правда, упоминается, но уже после Петрограда и без отведения ей какой-либо особой роли [61]. Ни у самого Ленина, ни в других источниках объяснения этому факту мы не находим. Можно лишь предполагать, /16/

      53. «Известия МОРД», 20 октября 1917 г.
      54. См. А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 132-134.
      55. См. Т. А. Логунова. Указ. соч., стр. 69—70.
      56. Г. А. Трукан. Указ. соч., стр. 236.
      57. См. В.И.Ленин. ПСС, т. 34, стр. 341.
      58. «Известия МСРД», 20 октября 1917 г.
      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 343.
      60. О. Пятницкий. Из истории Октябрьского восстания в Москве, «Историк-марксист», 1936, № 4, стр. 29.
      61. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 390.

      что, вернувшись в Петроград и ознакомившись с обстановкой, Ленин пришел к выводу о том, что она складывается достаточно благоприятно для начала восстания в столице. Да и само его присутствие во много раз повышало вероятность успеха всего дела. В дальнейшем же, видимо, сыграла определенную роль и информация, полученная им от московских товарищей.

      На заседании ЦК 10 октября из «москвичей» присутствовали Г. И. Ломов-Оппоков как член ЦК, и В. Н. Яковлева, специально вызванная Я. М. Свердловым [62]. Это, очевидно, была первая встреча московских товарищей с Лениным после июльских дней и ухода Ленина в подполье. В ходе заседания Ломов взял слово «для информации о позиции Московского областного бюро и МК, а также и о положении в Москве вообще» [63]. Краткая протокольная запись не дает возможности судить о деталях выступления Ломова. Не раскрывает их в своих воспоминаниях и сам Ломов, ограничившийся кратким замечанием о том, что «мы, москвичи, решительно настаивали на резкой линии на восстание» [64]. Однако можно полагать, что Ломов сообщил о разногласиях, имевших место среди московских руководящих работников.

      В отличие от членов МОБ, опоздавший на заседание ЦК и приехав-ший в Петроград позже, И. А. Пятницкий, по его собственному признанию, «изложил мнение активных работников Московской организации о том, что Москва начать выступление не может, но что Москва поддержит сейчас же выступление; если оно где-нибудь начнется» [65]. Пятницкий ничего не сообщает о реакции Ленина на это заявление. Но так или иначе оказывалось, что не все стоящие «у руля» в Москве достаточно готовы к решительному выступлению. Оправдывались и опасения Ленина, высказанные в письме к И. Т. Смилге о том, что «систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить се о а военные силы для свержения Керенского» [66], в то время, когда военный вопрос выдвинулся историей как коренной политический вопрос.

      Резолюция ЦК о восстании и настоятельные требования Ленина активизировали работу московских большевиков. 14 октября узкий состав МОБ, заслушав доклад вернувшейся из Петрограда В. Н. Яковлевой, без прений присоединился к решению ЦК и принял ряд конкретных решений. Одним из них было постановлено создать партийный боевой центр из 5 человек (2 — от МОБ, 2 — от МК и 1 — от МОК) для того, «чтобы руководить работами и действиями наших товарищей, входящих в советский боевой центр Московского Совета, и чтобы объединить всю работу в момент выступления во всей области. Центр этот должен обладать диктаторскими полномочиями» [67].

      В постановлении обращают на себя внимание по меньшей мере два момента: во-первых, устанавливается характер взаимодействия между партийным и советским руководством восстанием с утверждением ведущей роли в нем партийного центра. И, во-вторых, указывается на «диктаторские полномочия» партийного центра. Обычно в литературе это последнее обстоятельство упоминается без каких-либо комментариев, /17/

      62. «Протоколы ЦК РСДРП (б), август 1917 — февраль 1918 гг.», М., 1968, стр. 83; «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 304; 1927, № 10, стр. 167.
      63. «Протоколы ЦК РСДРП (б)...», стр. 85.
      64. «Пролетарская революция», 1927, № 10, стр. 167.
      65. «Великая Октябрьская социалистическая революция. Сб. воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве», М., 1957, стр. 373.
      66. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 264.
      67. «Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания», М., 1962, стр. 83.

      просто как свидетельство решительности действий МОБ. На мой взгляд, это указание имело более определенный и конкретный смысл. Ранее уже говорилось, что между руководящими работниками московских партийных организаций имелись серьезные разногласия в вопросе о восстании, сроках и месте его начала и т. д. К середине октября эти разногласив еще более обострились и вылились в организационные столкновения между МОБ и МК. Понимая опасность подобных расхождений в момент выступления и стремясь предотвратить их, МОБ, очевидно, и настаивал на создании органа, которому бы беспрекословно подчинялись. В этом и состоит, как мне кажется, реальный смысл упоминания о «диктаторских полномочиях».

      Великий исторический опыт декабря 1905 г. показал и доказал, что Советы и другие подобные массовые учреждения, сыграв огромную роль в деле революционного сплочения масс, оказались «недостаточны для организации непосредственно боевых сил, для организации восстания в самом тесном значении слова» [68]. К этому выводу Ленин пришел сразу после декабрьских боев 1905 г. В другом месте он подчеркивал: «когда объективные условная порождают борьбу масс в виде массовых политических стачек и восстаний, партия пролетариата должна иметь "аппараты" для "обслуживания" именно этих форм борьбы» [69].

      Осенью 1917 г. создались именно такие объективные условия, когда организация «аппаратов» для обслуживания восстания выдвинулась в качестве первоочередной задачи. Партии учла прошлый опыт и заблаговременно приступила к их формированию. Московские же большевики, приняв по этому вопросу правильные принципиальные решения, непростительно затянули их практическую реализацию. Боевые органы восстания — Партийный центр и Военно-революционный комитет — сформировались только 25 октября, т. е. тогда, когда уже нужно было действовать, а не обсуждать вопросы их организации. Отставала от событий организация красногвардейских отрядов, их вооружение, обучение и т. д. Недаром В. Н. Яковлева в докладе на расширенном пленуме МОБ 9 ноября отмечала, что «настоящей широкой подготовки развить не удалось» [70].

      Таким образом, приходится признать, что, при наличии объективно благоприятных условий для взятия власти в Москве, главным из которых было революционное настроение масс и их политическая готовность к выступлению, руководящие партийные органы не использовали всех возможностей, особенно в деле военно-технической подготовки восстания, которая серьезно отставала от бурного нарастания массового движения в сентябре и октябре 1917 г. Уже в этом таилась одна из причин затяжки восстания в Москве.

      Обратимся теперь к событиям 25 и 26 октября и попытаемся выяснить обстоятельства, обусловившие длительную и кровавую борьбу на улицах Москвы.

      Одно из основных правил восстания гласит: «Раз восстание начато, надо действовать с величайшей решительностью и непременно, безусловно переходить в наступление...

      Надо стараться захватить врасплох неприятеля, уловить момент, пока его войска разбросаны» [71]. Только такие действия московских пролетариев могли оказать реальную поддержку восставшему Петрограду. Речь шла о том, чтобы не дать контрреволюции сорганизоваться, собрать /18/

      68. В. И. Ленин. ПСС, т. 13, стр. 321.
      69. В. И. Ленин. ПСС, т. 14, стр. 162.
      70. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, М., 1963, стр. 312.
      71. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 383.

      силы и разгромить восстание в самом его зачатке. Понимая это, только что избранный Партийный центр еще до формирования Военно-революционного комитета предпринял ряд шагов, направленных к взятию власти.
      Материалов, характеризующих действия Партцентра и Совета на протяжении дня 25 октября, крайне мало. Но все же они позволяют восстановить общий ход событий и сделать некоторые выводы.

      Вскоре после своего избрания Партийный центр поручил А. С. Ведерникову и А. Я. Аросеву «предпринять все необходимые шаги по занятию телеграфа, телефона и почтамта революционными войсками в целях охраны». В. И. Соловьеву было поручено «принять меры к недопущению выпуска буржуазной прессы и занятию типографий буржуазных газет». А. П. Розенгольцу поручалось «принять все меры для охраны Совета революционными войсками» п. Для реализации последнего постановления Партцентр обратился с просьбой к самокатному батальону прислать на Скобелевскую площадь 1 тыс. самокатчиков, 3 пулемета и 1 грузовой автомобиль, а к Политехническому музею, где должен был собраться объединенный пленум Советов рабочих и солдатских депутатов, 100 самокатчиков [73]. На дневном заседании МОБ было постановлено, что, «ввиду решительного выступления в Петрограде и захвата там власти, необходимо осведомить провинцию» путем рассылки условных телеграмм, заготовленных заранее [74]. Тогда же, во вояком случае в первой половине дня, по районным Советам из Моссовета (судя по подписи, от имени бюро фракции) была разослана телефонограмма: «Борьба за власть в Петрограде началась. Правительство сопротивляется. Город в руках революционного центра.

      Московским Советом принимаются соответствующие меры. Немедленно на местах поставить на ноги весь боевой аппарат. Без директив из Центра никаких действий не предпринимать. Восстановить дежурство круглые сутки членов исполнительного комитета...

      Созвать пленарное собрание Советов по возможности быстро, в крайности завтра 26.Х.

      Сегодня в 3 часа [75] пленум Центрального Совета в Политехническом музее» [76]

      Московский губернский Совет рабочих депутатов обратился ко всем уездным и районным Советам рабочих депутатов губернии с извещением о том, что в Петрограде рабочие восстали и «Временное правительство будет низложено», а «в Москве Советы принимают меры к взятию всей власти». Губернский Совет предлагал: создать на местах пятерки, обладающие всей властью, образовать Красную гвардию, реквизировать для вооружения последней все частное оружие, реквизировать все автомобили, организовать охрану телеграфа, телефона, казначейства и станций; разоружить ненадежные милицейские части, завязать тесную связь с войсками, а о ненадежных донести губернскому Совету. Вместе с тем губернский Совет рабочих депутатов настаивал на том, чтобы работы на заводах ни в коем случае не прекращались [77].

      72. «Октябрь в Москве. Материалы и документы», М.— Л., 1932, стр. 143—144.
      73. Там же, стр. 144.
      74. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 253. Вызывает удивление, что в коллективной работе «Октябрь в Москве» (М., 1967, стр. 317—318) сообщение об этих фактах дается со ссылками на ЦПА ИМЛ, хотя все эти документы давно опубликованы.
      75. Это указание и послужило основанием для некоторых исследователей называть время созыва пленума — 3 часа дня, хотя на самом деле он собрался в 6 часов вечера.
      76. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 384.
      77. Там же, стр. 384—385.

      Военному бюро МК поручалось «поднять во всех частях политическую кампанию, чтобы части заявили, что они никаким решениям без Совета не подчиняются» [78].

      Таковы основные решения, принятые партийными и советскими органами на протяжении дня 25 октября до созыва пленума Советов рабочих и солдатских депутатов. Я умышленно изложил их с максимальной подробностью, поскольку анализ этих документов позволяет с достаточной точностью квалифицировать намерения и действия партийного и советского руководства. Что же они выясняют?

      Прежде всего выявляется определенная разница в действиях Партцентра, МОБ и губернского Совета, с одной стороны, и Московского Совета и МК РСДРП (б) — с другой. В самом деле, если Партцентр и губернский Совет дают распоряжения с целью занятия определенных пунктов и объектов, то бюро большевистской фракции Совета и МК ограничиваются рекомендацией «поставить на ноги весь боевой аппарат», «поднять политическую кампанию», но «без директив из центра никаких действий не предпринимать». Казалось бы, незначительное различие в формулировках на самом деле является, на мой взгляд, отражением разногласий, имевших место внутри московских руководящих организаций, давших о себе знать в дальнейшем. В цитированной выше телефонограмме Моссовета бросаются в глаза, по крайней мере, два момента:

      1. Сама формулировка о событиях в Петрограде, как бы оставляющая сомнение насчет исхода борьбы в столице («правительство сопротивляется»).

      2. Указание на то, чтобы районы никаких действий не предпринимали и возможно быстро собрали пленум Совета. Оба указания в общем явно были рассчитаны на «парламентский» ход событий, на попытку мирным путем договориться с противной стороной. Фраза же насчет приведения в готовность боевого аппарата скорее отражала опасение выступления со стороны контрреволюции, чем призыв к восстанию.

      Обращает также на себя внимание указание губернского Совета на то, чтобы «работы на заводах ни в коем случае не прекращались». Если иметь в виду, что ни в одном документе этого и двух последующих дней мы не находим призыва к стачке, то становится очевидным, что руководящие органы в Москве не рассматривали всеобщую забастовку, во всяком случае в эти дни, как возможный и желательный элемент начала восстания. Уже опыт 1905 г. показал, а опыт февраля 1917 г. подтвердил, что всеобщая политическая забастовка как самостоятельное средство свержения существующего строя результатов дать не может. Она служила лишь средством революционной раскачки масс для нанесения решительного удара отжившему режиму с помощью вооруженного восстания. В этом смысле стачка всегда играла подчиненную, вспомогательную роль по отношению к вооруженному восстанию, даже тогда, когда она была чуть ли не единственным средством подведения масс к решительному бою.

      Октябрь 1917 г. не мог повторить и не повторил «схем» декабря 1905 и февраля 1917 гг. как раз в смысле перехода от стачки к восстанию. После свержения царизма в арсенале пролетариата появились новые средства перевода борьбы в самую высшую фазу и роль стачки стала еще более подчиненной. Показательно, что в известной резолюции ЦК от 10 октября 1917 г., написанной В. И. Лениным, стачки не фигурируют в качестве фактора, свидетельствующего о том, что восстание на-/20/-

      78. «От Февраля к Октябрю», М., 1923, стр. 278.

      зрело [79]. Наоборот, на заседаниях ЦК 10 и 16 октября отмечались определенный абсентеизм и равнодушие масс [80]. В то время как Каменев и Зиновьев считали, что раз нет «рвущегося на улицу настроения», идти на восстание нельзя, Ленин и большинство ЦК полагали, что это есть лишь свидетельство того, что сознательные, рабочие не хотят выходить на улицу только для. частичной борьбы, потому что безнадежность «отдельных стачек, демонстраций, давлений испытана, и сознана вполне» [81]. Речь теперь шла о решительном бое за власть и этим боем могло быть только вооруженное восстание. Что же касается всеобщей стачки, начавшейся в Москве 28 октября, то и она отнюдь не повторила московской декабрьской формулы 1905 г. «объявить всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание», а, наоборот, подкрепила уже начавшееся, но перешедшее к обороне восстание.

      Но вернемся к событиям 25 октября. Выше говорилось о принятых решениях. Теперь остается выяснить, как они были практически реализованы. Выполняя решение Партцентра, 11-я и 13-я роты 56-го запасного полка во втором часу дня. установили охрану почтамта, телеграфа и междугородней телефонной станции у Мясницких ворот, не встретив какого-либо сопротивления со стороны стоявших там юнкерских караулов. Внутрь зданий солдаты не вводились. Что касается городской телефонной станции в Милютинском переулке, то ее вообще не заняли. Таким образом, занятие указанных объектов носило весьма условный характер, В. Н. Яковлева в докладе расширенному пленуму МОБ 9 ноября отмечала, что «никакого контроля над работой телеграфа фактически не было» [82]. Фактическое оставление средств связи в руках контрреволюции сыграло весьма отрицательную роль в дальнейшем.

      Была предпринята попытка выполнить и другое постановление Партцентра — с 26 октября по 8 ноября буржуазные газеты «Русское слово», «Утро России», «Русские ведомости» и «Раннее утро» не выходили. Но эсеровский «Труд» и меньшевистская газета «Вперед» выпускались беспрепятственно. Это тоже не способствовало успеху восстания, поскольку названные органы вели открытую контрреволюционную агитацию. Любопытно отметить, что рабочие и солдаты отбирали у продавцов номера «социалистических» газет и тут же уничтожали их. Что касается охраны Моссовета и Политехнического музея, то она, судя по заявлению Розенгольца на пленуме Совета, к моменту его открытия выставлена еще не была [83].

      Этим, в сущности, и ограничились шаги, предпринятые Партийным центром на протяжении дня до открытия пленума Советов. Каких-либо попыток действительно взять власть в это время предпринято не было. А. П. Розенгольц, выступая на пленуме Советов, объяснил необходимость этих «решительных предупредительных мер» со стороны большевиков тем, «чтобы мы сами не оказались сейчас арестованными» [84].

      В советской исторической литературе давно уже ведется спор о времени начала восстания в Петрограде. Относительно Москвы такого спора нет. Все как будто согласились на том, чтобы считать временем начала Московского восстания первую половину дня 25 октября. Между тем возникает вопрос: можно ли считать действия, описанные выше, началом восстания? И дело не в том, что в этот и следующий день на /21/

      79. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 393.
      80. См. «Протоколы ЦК РСДРП (б)», М., 1958, стр. 85, 98—99.
      81. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 412.
      82. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 256, 312.
      83. Там же, стр. 257.
      84. Там же.

      улицах не стреляли и оружие не применялось, а в том, что на протяжении этого дня не было сделано ничего такого; что могло бы квалифицироваться как восстание — занятие главных стратегических пунктов, арест или хотя бы попытка ареста руководителей контрреволюции и т. д. Дума — главный центр контрреволюции — продолжала заседать, штаб МВО — другой главный центр контрреволюции — оставался в неприкосновенности. Между прочим, сами организаторы борьбы с Советами, не имея в этот момент реальных сил для сопротивления, вполне допускали и боялись, что большевики, воспользовавшись выгодностью положения, именно в этот день возьмут власть. Как свидетельствует один из активных участников борьбы на стороне контрреволюции А. Н. Вознесенский, «по предложению Руднева, во избежание ареста в постели, решено было не ночевать дома» [85].

      Но ничего подобного не случилось. В центре событий дня оказалось не восстание, не действия, ему сопутствующие, а пленум Московских Советов рабочих и солдатских депутатов. Здесь нет нужды подробно разбирать, что на нем произошло [86]. Главное же состояло в том, что решение вопроса о власти из сферы непосредственной борьбы масс было перенесено в иную плоскость. В Москве произошло как раз то, против чего предостерегал Ленин в. Питере. Настаивая на взятии власти до открытия съезда Советов, он подчеркивал;. «Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них.

      Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

      Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан решать подобные вопросы не голосованиями, а силой; народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их» [87].

      Именно такой критический момент революции наступил 25 октября в Москве. Но то, что было бесспорным и ясным для Ленина, оставалось неясным для московских партийных руководителей. Для них оказалось невозможным переступить через «формальность», взять фактическую власть до пленума Советов и уж затем передать ее им.

      Первый благоприятный момент для взятия власти был упущен. Контрреволюционные силы получили время и возможность, чтобы сорганизоваться и дать бой революционному народу. Дальнейшее показало, что попытка «мирного» решения вопроса о власти не более чем призрак.

      Избранный вечером 25 октября ВРК приступил к работе в ту же ночь. Не касаясь всего, что произошло на его первом заседании (оно достаточно хорошо известно), остановлюсь лишь на первом приказе ВРК и примыкающих к нему документах. Приказ этот гласил:

      «Революционные рабочие и солдаты т. Петербурга во главе с Петербургским Советом рабочих и солдатских депутатов начали решительную борьбу с изменившим революции Временным правительством. Долг московских солдат и рабочих поддержать петербургских товарищей в этой борьбе. Для руководства его (ею? — А. Г.) Московский Совет рабочих и солдатских депутатов избрал Военно-Революционный Комитет, который и приступил к исполнению своих обязанностей. /22/

      85. А. Н. Вознесенский. Москва в 1917 году, М.—П., 1928, стр. 152.
      86. См. по этому поводу А. Я. Грунт. Из истории Московского Военно-революционного комитета. «Исторические записки», т. 81.
      87. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 436.

      Военно-Революционный Комитет объявляет:

      1) Весь Московский, гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию Военно-Революционного Комитета.

      2) Никакие приказы и распоряжения, не исходящие от Военно-Революционного Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат» [88].

      Это был документ большой политической важности. Из него видно, что МВРК с первых же часов своего существования прямо противопоставил себя контрреволюционному Комитету общественной безопасности, призывавшему население и солдат не подчиняться ВРК [89].

      И все же в этом первом приказе не было главного, что позволило бы характеризовать действия ВРК как наступательные и решительные, не было прямого заявления о взятии власти и призыва к рабочим и солдатам эту власть брать, хотя именно такие действия диктовались всей обстановкой.

      ВРК принял также решение опубликовать воззвания «К товарищам солдатам», «К товарищам крестьянам», «К товарищам железнодорожникам», «К почтово-телеграфным служащим». В этих воззваниях, опубликованных в «Социал-демократе» в тот же день, разъяснялся смысл происходящих событий [90].

      Обращает на себя внимание тот факт, что и в приказе, и в упомянутых обращениях события в Петрограде рассматриваются как оборонительные действия Совета против изменившего революции Временного правительства. В обращении к железнодорожникам прямо говорится: «B лице Петербургского Совета вся российская революция обороняется от соединенных сил контрреволюции» [91].

      Этот «оборонительный» мотив звучал не только в приказе и воззваниях, выпущенных ВРК в первые часы своего существования, но и в самих его действиях. Но даже при таких настроениях необходимо было принять какие-то меры, чтобы не дать контрреволюции самой перейти в наступление. Между тем, симптомы такого перехода уже обнаруживались. В ночь на 26 октября было получено сообщение о том, что юнкера заняли Манеж и здание городской думы, где заседал Комитет общественной безопасности. Можно было ожидать их нападения на Кремль с его арсеналом и сокровищницами.
      В течение всей войны охрану Кремля нес 56-й запасный пехотный батальон, впоследствии переформированный в полк. В октябре в охране состояли пять рот (1-й батальон и 8-я рота 2-го батальона) [92]. В целом полк был настроен по-большевистски. Об этом сообщают. О. Варенцова, О. Берзин, С. Шоричев [93]. Однако, по свидетельству того же Берзина, как раз в ротах, расположенных в Кремле, кроме самого Берзина, «не было ни одного большевика (эсеров было порядочно)» [94]. Было очевидно, что имевшихся там сил для охраны Кремле явно недостаточно. Решением ВРК комиссаром Кремля был назначен Е. М. Ярославский, а комендантом — прапорщик 8-й роты 56-го запасного полка О. М. Берзин [95]. Ран-/23/-

      88. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.
      89. «Октябрь в Москве», М.—Л., 1932, стр. 181.
      90. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 387—391.
      91. Там же, стр. 388.
      92. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (65—66), стр. 182.
      93. См. О. Варенцова. Военное бюро при МК РСДРП (б). В сб. «От Февраля к Октябрю», М„ 1923, стр. 79; О. Берзин. Октябрьские дни в Москве. «Пролетарская революция», 1927, №.12, стр. 172—173; С. Шоричев. 56-й полк в Октябрьских боях. В сб. «За власть Советов», М., 1957, стр. 181.
      94. «Пролетарская революция», 1927, № 12, стр. 179.
      95. «Красный архив», 1934, т. 5—6 (66—66), стр. 175.

      ним утром 26 октября оба они в сопровождении роты 193-го полка вступили в Кремль [96]. Вслед за этим юнкера оцепили Кремль снаружи,и воспрепятствовали вывозу оттуда оружия для красногвардейских отрядов. Первой реакцией ВРК на эти враждебные действие было вступление в переговоры с командующим Московским военным округом К. Н. Рябцевым о ликвидации возникшего конфликта. История этих переговоров сама по себе представляет большой интерес для понимания хода событий, однако здесь приходится ограничиться их конечными результатами, смысл которых сводился к тому, что юнкера будут отведены, а ВРК также отведет свои части (имелась в виду рота 193-го полка) [97]. Дальнейшее показало, что действия Рябцева были лишь уловкой, рассчитанной на затяжку времени. И «все же действия ВРК в эти часы нельзя признать совершенно однозначными, направленными исключительно на достижение договоренности с противной стороной. Переговоры с Рябцевым еще продолжались, а по районам была разослана телефонограмма. Этот документ заслуживает того, чтобы привести его полностью:

      «Штаб во главе с Рябцевым переходит в наступление. Задерживаются наши автомобили, есть попытки задержать Военно-Революционный Комитет. На митингах, по фабрикам и заводам, надо выяснить это положение, и массы должны немедленно призываться к тому, чтобы показать штабу действительную силу. Для этого массы должны перейти к самочинному выступлению под руководством районных центров по: пути осуществление фактической власти Советов районов. Занимать комиссариаты.

      Радиограмма из Питера. 10 часов утра. Правительство низвергнуто. Впредь до организации власти, власть принадлежит Военно-Революционному Комитету, который обращается ко всем рабочим и солдатам и действующей армии с призывом стать на его сторону. Солдаты призываются сменять командный состав, если он против новой власти. Все части на фронте, оставшиеся верными революции, призываются не наступать на Петербург и удерживать от этого другие части, действовать в этой области путем убеждений и уговоров, если не поможет, переходить к насильственным действиям. Военно-Революционный Комитет видит единственное спасение революции в передаче власти Советам, земли — народу и в объявлении немедленного демократического мира.

      Сообщено в 12 часов из Московского Комитета» [98]. /24/

      96. О. Берзин в своих мемуарах ошибочно указывает, что это произошло утром 27 октября.
      97. «Документы пролетарской революции», т. II, М., 1948, стр. 12.
      98. «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве», стр. 386. Подлинник этого документа не датирован и это послужило поводом для высказывания самых разноречивых мнений относительно времени его написания. Так, М. Ф. Владимирский (см. «Очерки по истории Октябрьской революции в Москве», стр. 279) относит его к вечеру 27 октября, т. е. видит в нем ответ на ультиматум Рябцева. Согласиться с этим нельзя. В отчете меньшевиков, опубликованном 27 октября («Вперед», № 193), содержится их заявление по поводу воззвания, распространявшегося по районам 26 октября, и приводится текст, совпадающий с приведенным выше. Меньшевики требовали отменить решение ВРК о движении к Кремлю частей 251-го и 192-го запасных полков, принятое ВРК по получение известий об оцеплении Кремля юнкерами («Красный архив», 1934, т. 5—6, стр. 176) и послать делегацию к Рябцеву «для того, чтобы столковаться с ним о мерах, могущих предотвратить кровопролитие» («Вперед», № 193). Уже из этого следует, что указанный документ относится к 26, а не к 27 октября. Нельзя согласиться и с мнением составителей сб. «Документы пролетарской революции», т. II и повторенным мною, что воззвание это было разослано по районам около 5 час. вечера (см. указ. сб.» стр. 314 и А. Я. Грунт. Победа Октябрьской революции в Москве, стр. 160). Ведь совершенно очевидно, что это воззвание написано если не до начала переговоров Ногина с Рябцевым, то уж во всяком случае до их

      Прежде всего о фактах, упоминаемых в документе. О задержке автомобилей в Кремле упоминалось выше. Что же касается попыток «задержать Военно-Революционный Комитет», т. е. очевидно, имеется в виду следующее: когда В. П. Ногин, И. Н. Стуков и солдат 56-го полка в сопровождении посредников в переговорах — членов президиума Совета солдатских депутатов эсера Урнава и меньшевика Маневича — направились в Кремль для переговоров, они были задержаны юнкерами у Никольских ворот, отведены в Манеж, где подверглись оскорблениям и угрозам. Лишь спустя некоторое время их освободили и впустили в Кремль [99].

      Наконец, обращает на себя внимание изложение радиограммы из Петрограда. Это совершенно очевидно ленинское обращение «К гражданам России», достигшее Москвы, вероятно, только 26 октября. Во всяком случае Ногин об этом сообщении в своей телефонограмме 25 октября не упоминал.

      Такова фактическая сторона. Основываясь на ней, приходится утверждать, что указанная телефонограмма является первым документом, исходящим от ВРК или от Партийного центра, в котором содержится «прямой призыв к самочинному взятию власти, не завуалированный никакими оборонительными мотивами. И еще одно примечательное обстоятельство: ссылка на то, что в Питере до момента организации власти таковой является Военно-революционный комитет. Из этого следует, что большевистская часть ВРК стала понимать, что вопрос взятия власти в сложившейся обстановке мог и должен быть решен не голосованиями, а силой, борьбой масс.

      Противоречивость действий, ВРК отражала различие позиций его членов в вопросе о восстании, степень колебаний руководителей в критический момент.

      Объем статьи не позволяет детально изложить ход событий по районам. Отмечу лишь, что документы дают основание утверждать, что призыв ВРК «перейти к самочинному выступлению» послужил им сигналом к переходу от выжидательной позиции к активным действиям, направленным к взятию власти. Вот почему можно говорить о начале восстания не 25-го, а во второй половине дня 26 октябре. Что же касается центральных руководящих органов, то в это время с колебаниями внутри них отнюдь не было покончено. Более того, во второй половине дня вновь возобладала линия на мирное соглашение с городской думой и штабом МВО. Как видно из доклада В. Н. Яковлевой на ноябрьском пленуме МОБ, на совместном заседании Партийного центра и большевистской части ВРК, состоявшемся во второй половине дня 26 октября, столкнулись две точки зрения. Одни настаивали на развитии наступательных действий, указывая на то, что «при таких условиях передышка в гражданской войне несет выгоды не нам, а нашим противникам, которые во время нее стягивают и организуют свои силы». Другие предлагали продолжать переговоры с Рябцевым. 9-ю голосами против 5 вторая точка зрения получила одобрение и стала проводиться в жизнь [100].

      По районам из центра была разослана новая телефонограмма с указанием «занять строго выжидательную позицию» [101]. Так был сделан

      окончания и до выступления Ногина на заседании исполкома, а все это происходило, видимо, в первой половине дня. Скорее всего заключительная фраза документа и говорит о времени его рассылки по районам, т. е. 12 час дня.

      99. И. Стуков. Областное бюро и Военно-революционный комитет. В сб. «Октябрьское восстание в Москве», М., 1922, стр. 42.
      100. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      101. «Красный архив», 1934, т. 4—5, стр. 167, 179.

      еще один шаг по пути потери инициативы и передачи ее противнику, поставивший под угрозу все дело восстания. Поэтому нельзя не согласиться с В. Н. Яковлевой, давшей этому факту очень резкую, но совершенно точную оценку: «Это было решительное, в известном смысле историческое голосование, ибо оно предопределило затяжной характер октябрьской борьбы» [102]. В этой связи должен заметить, что существует весьма интересная группа материалов, которую исследователи как-то избегают использовать при оценке октябрьских событий в Москве. Сразу же после восстания вопрос о деятельности ВРК обсуждался рядом организаций — президиумом Совета рабочих депутатов, объединенным заседанием исполкомов Советов рабочих и солдатских депутатов, пленумом этих Советов, пленумом 2-го областного съезда Советов и т. д. [103] Здесь нет возможности процитировать все высказывания и оценки по интересующему нас вопросу, но они не оставляют сомнения в одном: главную причину затяжки восстания его руководители видели в своей собственной нерешительности и колебательности действий в самые критические моменты.
      Есть еще один вопрос, безусловно, требующий выяснения. Это вопрос о соотношении боевых сил революции и контрреволюции. Исследователи отмечают, что Красная гвардия Москвы, насчитывавшая к началу событий около 6 тыс. человек [104], в ходе восстания выросла до 30 тысяч. Это чрезвычайно важный элемент анализа, дающий возможность видеть сам процесс возрастания сил революции. О том, что солдатская масса была настроена по-большевистски, говорилось выше. Н. И. Муралов, свидетельству которого можно доверять, писал: «За эти 6 суток в борьбу втянут весь гарнизон. Не было полков, как московских, так и ближайших к Москве (Серпухов, Клязьма, Павловская слобода и пр.), которые бы не дали нам роты или батальона» [105]. И здесь также отражается динамика втягивания солдат гарнизона в борьбу. Но вот к оценке сил противника подход совсем иной. Во всех, без исключения, работах они показываются в статичном состоянии. Обычно указывается, что в распоряжении Рябцева имелось 2 военных училища, 6 школ прапорщиков (1-я из которых совсем не участвовала в боях, а 6-я сдалась без боя), воспитанники старших курсов кадетских корпусов да сотня казаков, которые тоже активно в борьбу не включились. Кроме того, называют еще несколько тысяч офицеров, находившихся в отпусках и на излечении, и, наконец, буржуазную домовую охрану. Общую численность контрреволюционных сил определяют в 10—20 тыс. человек [106]. Но сами по себе эти подсчеты далеко не все объясняют. Вопрос, видимо, должен быть поставлен так: в какой степени к 25 октября эти силы были отмобилизованы и готовы вступить в дело? Отрывочные документальные свидетельства дают основание полагать, что в этот и последующий день боевой готовности у них не было. В самом деле: 25 октября городской голова В. В. Руднев, выступая в думе, откровенно признал, что она «не располагает физической силой»107. И это действительно было так. Ни Комитет /26/

      102. «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 313.
      103. См. там же, стр. 308—309; 311—316. «Документы пролетарской революции». т. II, стр. 244—258; «Советы в Октябре», М., 1928, стр. 35-72; ГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 39; ф. 683, оп. 1, д. 19-Б.
      104. В литературе встречаются и другие данные (3 тыс., 10—12 тыс и т. д.), но, очевидно, следует согласиться с Г. А. Цыпкиным, доказательства которого в пользу приведенной цифры представляются наиболее убедительными. См. Г. А. Цыпкин. Красная гвардия в борьбе за власть Советов, М., 1967, стр. 104—106.
      105. «Пролетарская революция», 1922, № 10, стр. 312.
      106. Г. С. Игнатьев. Указ. соч., стр. 54—55; А. Я. Грунт. Указ. соч., стр. 152; Г. А. Цыпкин. Указ. соч., стр. 121; «Октябрь в Москве», стр. 324—326 и др.
      107. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      общественной безопасности, ни его военный аппарат — штаб МВО готовых к бою, организованных сил не имели. Недаром московский городской комиссар Григорьев и московский губернский комиссар Эйлер 26 октября сообщали в Ставку, что «Московский штаб округа бессилен оказать противодействие мятежникам» и что «необходима срочная помощь фронта» [108]. О неуверенности Руднева в своих силах сообщает также А. Н. Вознесенский [109]. На солдат гарнизона Руднев и Рябцев ни в коей степени рассчитывать не могли. Юнкерские части и школы прапорщиков к немедленному выступлению, очевидно, готовы не были. Что касается тысяч офицеров, то и их еще надо было собрать и организовать. Только неготовностью контрреволюции к бою можно объяснить стремление Рябцева вступить в переговоры с ВРК, протянуть время, чтобы получить передышку для мобилизации своих сил. И этой цели он достиг. Как только эти силы были собраны, а с фронта получены обнадеживающие обещания прислать подмогу, командующий МВО перешел от языка переговоров на язык ультиматума и открыл боевые действия. И если 26-го ВРК еще имел возможность исправить допущенные ранее ошибки и наверстать потерянное, то 27-го было уже поздно. Длительная и. кровопролитная борьба выступила как неизбежный результат отхода от основных законов восстания.

      Известие о победоносном восстании в Петрограде, полученное в Москве около 12 часов дня 25 октября, делало беспредметным обсуждение вопроса о том, что Москва могла бы «начать». С этого времени в такой постановке он стал достоянием истории. Теперь вопрос стоял иначе: как и какими средствами пролетарская Москва поддержит своих братьев по классу, поднявшихся в последний и решительный бой против антинародного правительства Керенского? Будет ли она выжидать развития событий, и провозглашения власти Советов на съезде или, не дожидаясь этого, сама перейдет в решительное наступление. Ведь то, что Москва не «начала», ни в коей степени не отменяло ленинского утверждения о том, что одновременное взятие власти в Питере и Москве безусловно обеспечит победу. Наоборот, восстание в Петрограде выдвигало выступление в Москве как задачу, не терпящую отлагательства не только на дни, но даже и на часы. Первые действия московских руководителей, как говорилось выше, как будто не оставляли сомнений в понимании этого обстоятельства. Об этом же свидетельствовала и резолюция, принятая пленумом Советов рабочих и солдатских депутатов вечером 25 октября, в которой прямо говорилось, что Военно:революционный комитет ставит своей задачей «оказывать всемерную поддержку Революционному комитету Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» [110].

      Однако события развернулись иначе. Борьба за власть, в силу указанных выше обстоятельств, приняла затяжной и тяжелый характер. В этих условиях вопрос о Москве и ее роли в победе социалистической революции трансформировался еще раз. Если 25 октябре он стоял как вопрос о помощи Петрограду, то после 27 октября сам Петроград был поставлен перед необходимостью помочь московским товарищам.

      В нашем распоряжении очень мало зафиксированных письменно высказываний Ленина о положении в Москве в эти дни. Это — упоминание в докладе о текущем моменте на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона 29 октября, три кратких замечания на заседании ЦК РСДРП (б) 1 ноября и, наконец, такое же краткое замечание /27/

      108. «Красный архив», 1933, т. 6, стр. 29.
      109. А. Н, Вознесенский. Указ. соч., стр. 160.
      110. «Известия МСРД», 26 октября 1917 г.

      в выступлении на заседании СНК 3 ноября. Но и эти отрывочные высказывания, а главное работа, проделанная Петроградским ВРК по оказанию помощи Москве по прямым указаниям Ленина, не оставляют никаких сомнений в том, что, как и прежде, Ленин был полон решимости максимально быстро довести дело восстания во второй столице до победоносного завершения. «Нужно прийти на помощь москвичам, и победа наша обеспечена» [111] — говорил Ленин 1 ноября. Это та же мысль, которую он высказывал еще в сентябре, только скорректированная реальной действительностью, выдвинувшей вопрос о помощи одного важного центра другому не так, как это предполагалось в предварительных наметках. И еще одно обращает на себя внимание в этих кратких высказываниях Ленина: горячая вера в творческую инициативу масс, в их способность довершить начатое дело. «В Москве они (корниловцы. — А. Г.) взяли Кремль, а окраины, где живут рабочие и вообще беднейшее население, не в их власти» [112]. Это говорилось 29 октября в один из самых трудных для Москвы дней, говорилось с уверенностью в победе. Здесь не место излагать конкретные меры, предпринятые Петроградским. ВРК для помощи Москве, это особая тема. Следует только заметить, что положение самого Петрограда в эти дни: было не из легких. Каждый боец, каждая винтовка, каждый патрон были на счету. И несмотря на то, что столица находилась в очень опасном положении, Петроградский ВРК не останавливался перед посылкой в Москву сводных отрядов матросов и солдат, ибо дело победы в Москве было делом победы революции в России.

      Таким образом, факты, последовательность и связь событий позволяют утверждать, что объективная обстановка, сложившаяся в Москве с конца сентября 1917 г., открывала реальную» возможность взятия власти в ней большевиками. Весь московский пролетариат и подавляющая -часть гарнизона шли за ними. Однако вера в то, что переход власти к Советам может произойти путем простого провозглашения ее на съезде, повела к тому, что военно-техническая подготовка восстания, ставшая главным вопросом дня, отстала от бурного нарастания событий. В момент начала решительной борьбы это отставание усугубилось нерешительностью действий руководителей восстания, склонностью их к переговорам с противной стороной, что позволило контрреволюции сорганизоваться и привело в конечном счете к длительной и кровопролитной борьбе.

      111. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 43.
      112. Там же, стр. 36.

      История СССР. 1969. №2. С. 5-28.
    • Точеный Д.С. Банкротство политики эсеров Поволжья в аграрном вопросе (март-октябрь 1917 г.) // История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
      Автор: Военкомуезд
      Д.С.ТОЧЕНЫЙ
      БАНКРОТСТВО ПОЛИТИКИ ЭСЕРОВ ПОВОЛЖЬЯ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ (МАРТ — ОКТЯБРЬ 1917 Г.)

      В последние годы заметен сдвиг в освещении истории мелкобуржуазных партий России в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции [1]. Наибольший интерес у историков вызвали вопросы тактики борьбы КПСС с меньшевиками и эсерами. Менее изучена динамика изменения позиций, взглядов и тактики партий мелкой буржуазии. Между тем без тщательной разработки указанных вопросов нельзя в полном объеме представить всей сложности процесса установления Советской власти в центре и на местах, глубины стратегии и гибкости тактики Коммунистической партии в момент свершения первой в мире социалистической революции.

      В данной статье сделана попытка проанализировать причины краха политики эсеровских организаций Поволжья в аграрном вопросе. В основу исследования этих проблем положены материалы Самарской, Пензенской, Саратовской и Симбирской губерний, где влияние эсеров в 1917 г. было очень сильным [2].

      Февральская буржуазно-демократическая революция пробудила у миллионов крестьян России надежду на получение из рук Временного правительства помещичьих земель. Этим в основном можно объяснить тот факт, что в марте 1917 г. земельные конфликты между крестьянами и помещиками были явлением сравнительно редким [3].

      1. См., напр., К. В. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963; Р. М. Илюхина. К вопросу о соглашении большевиков с левыми эсерами. «Исторические записки», т. 73; В. В. Гармиза. Банкротство политики «третьего пути» в революции. «История СССР», 1965, № 6; В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1965; П. И. Соболева. Борьба большевиков против меньшевиков и эсеров за ленинскую политику мира, М., 1965; Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1969; М. И. Стишов. Распад мелкобуржуазных партий в Советской России. «Вопросы истории», 1968, № 2, и др.
      2. Если в целом по России в конце апреля 1917 г. эсеры превышали по численности большевиков в 5 раз (80 тыс. большевиков и 400 тыс. членов ПСР), то в Самарской, Пензенской и Симбирской губерниях их было больше в 10 раз (3 тыс членов РСДРП (б) и около 30 тыс. эсеров). Подсчеты сделаны нами по следующим источникам: «Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (б). Протоколы», М., 1968, стр. 7, 359; «Переписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями», т. 1, М., 1957, стр. 498; «Земля и воля» (Сызрань), б мая 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; «Власть народа» (Москва), 11 июля 1917 г.; «Третий съезд партии социалистов-революционеров». Стеногр. отчет, Петроград, 1917 (списки делегатов съезда).
      3. Так, в Пензенской губернии в марте 1917 г. было зарегистрировано лишь 3 крестьянских выступления. (М. Андреев. Борьба за землю в Пензенской губернии в 1917 г. «Уч. зап. Пензенского пед. ин-та», вып. 16, 1966, стр. 75).

      «Эпохой аграрно-/106/-го покоя» «назвал этот период член Самарского губкома ПСР П. Д. Климушкин [4].

      Но прошел март 1917 г., а мечты крестьян о земле не стали явью; Временное правительство ничего о земле не говорило, ссылаясь на то, что аграрную проблему может решить только Учредительное собрание. Между тем приближалось время весеннего сева и крестьяне проявляли все большее беспокойство по поводу медлительности в решении вопроса о земле. Корреспондент реакционного «Нового времени» сообщал 26 марта 1917 г.: «В Самарской губернии царит тревожное настроение... Крестьяне заявляют, что, не дожидаясь Учредительного собрания, весной приступят к отчуждению земель». Петроградская газета «Земля и воля» 1 апреля писала, что крестьяне в Карсунском уезде Симбирской губернии обсуждают вопрос «как поделить землю, не дожидаясь его разрешения законодательным путем». Во второй половине апреля центральные и местные газеты запестрели сообщениями о том, что в отдельных селах поволжских губерний крестьяне начали самовольный раздел и запашку частновладельческих земель [5].

      Какую позицию занять по отношению к крестьянскому движению за землю? Этот вопрос тревожил руководителей эсеровских организаций Поволжья. Они видели, что декларативно-напыщенные ссылки на то, что аграрную проблему может решить только «великий хозяин земли русской — Учредительное собрание», — не могли успокоить крестьян. Член Самарского губиома ПСР И. Д. Панюжев писал, что языком посулов и обещаний нельзя было говорить с губерниями, в которых веял «вольный дух Стеньки Разина» и «исстари бродила вольница в вольных степях» [6]. Под давлением революционного движения крестьянства часть самарских эсеров стала приходить к мысли о том, что агитационную работу нельзя сводить к призывам подождать созыва Учредительного собрания, что нужно быстрее встать «на путь изыскания новых взаимоотношений» между «помещиками и крестьянами, ибо в «противном случае «настроение деревни может вылиться в нежелательные резкие формы» [7].

      Настроение крестьянства убедительно проявилось на I съезде крестьян Самарской губернии, открывшемся 24 марта 1917 г. Съезд принял резолюцию о прекращении в губернии сделок по купле-продаже земли и снижении арендных цен на нее. В Пензенской губернии I съезд крестьян 8 апреля 1917 г. постановил передать в распоряжение волисполкомов пустующие помещичьи земли и отменил арендную плату [8].

      Однако широкие слои трудящегося крестьянства Самарской и Пензенской губерний не были полностью удовлетворены резолюциями своих первых съездов, поскольку они не решали радикальным образом вопроса о земле [9]. Пример пролетарских масс, установивших на многих предприятиях 8-часовой рабочий день явочным порядком, толкал крестьян на более решительные действия. «Рабочее движение, — отмечал П. Климушкин, — сыграло в повышении требований крестьян большую роль. Видя, что рабочие не ожидают разрешения своих экономических нужд /107/

      4. П. Климушкин. История аграрного движения в Самарской губернии. В кн. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», изд. «Комуча», Самара, 1918. стр. 7. (Книга написана правыми эсерами и меньшевиками).
      5. См., напр., «Утро России» (Москва), 29 апреля 1917 г.; «Симбирская народная газетам 11 апреля 1917 г.; «Дело народа» (Петроград), 22 апреля 1917 г.
      6. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 17.
      7. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 8.
      8. Подробнее о событиях в Пензенской губ. см. А. С. Смирнов. Крестьянские съезды Пензенской губернии в 1917 г. «История СССР», 1967, № 3.
      9. Климушкин, Указ. соч., стр. 13.

      никакими законодательными учреждениями и берут вce с боя, крестьяне приходили к заключению, что и им нужно поступать так же» [10].

      Действительно, доверие крестьянства к центральным правительственным учреждениям падало. Временное правительство, защищая интересы помещиков, рассылало циркуляры, в которых подчеркивало незыблемость принципа неприкосновенности частной собственности. Руководство эсеровской партии, с которой крестьяне сначала связывали надежды на получение «земли и воли», предлагало ждать решения аграрной проблемы Учредительным собранием. Меньшевики вместо оказания помощи крестьянам в их движении за раздел помещичьих земель призывали к борьбе против «анархической агитации большевиков» в вопросе о земле [11].

      Только партия большевиков показала себя истинным защитником интересов крестьянства, выдвигая требования конфискации помещичьей и национализации всей земли. Осуществление этой программы не только удовлетворяло вековую мечту крестьянства, но и подрывало основы господства помещиков и буржуазии, наносило сильнейший удар по крепостническим пережиткам и частной собственности вообще. РСДРП (б) призывала крестьян брать помещичьи земли немедленно в организованном порядке [12].

      16 мая Самарский Совет рабочих депутатов по предложению большевистской фракции принял следующую резолюцию: «Принимая во внимание, что земельный вопрос является жизненным... для крестьян и страны в данный момент, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны немедленно приступить к решению этого вопроса до Учредительного собрания» [13]. К большевистским депутатам при голосовании данной резолюции присоединились эсеры-максималисты, которые так же, как и члены РСДРП (б), убеждали крестьян немедленно начать раздел частновладельческих земель.

      Крестьяне Самарской и других губерний Поволжья, не ожидая созыва Учредительного собрания, сами взялись за разрешение аграрного вопроса [14]. Во второй половине апреля и первой половине мая 1917 г. количество крестьянских выступлений против помещиков и кулаков увеличилось здесь более чем в 5 раз по сравнению с мартом и первой половиной апреля [15].

      10. Там же.
      11. См. резолюцию майской общероссийской Конференции меньшевиков по аграрному вопросу. «Новая жизнь» (Петроград), 13 мая 1917 г.
      12. См. В. И. Ленин. ПСС, т. 31, стр. 167.
      13. К. Наякшин. Очерки истории Куйбышевской области, Куйбышев, 1962, стр. 305.
      14. Грабительская реформа 1861 г., а затем столыпинские преобразования способствовали обезземеливанию крестьян Поволжья. В 1914 г. в Самарской губернии помещики и кулаки, составлявшие 6,3% населения, владели 65% частновладельческой земли. В Пензенской губернии помещикам и кулакам принадлежало 74,9% всей земли. Председатель Симбирского земельного комитета эсер К. Воробьев писал в августе 1917 г., что в Поволжье наблюдается картина «вопиющей несправедливости в распределении земли» (К. Воробьев. Аграрный вопрос в Симбирской губернии, Симбирск, 1917, стр. 19).
      15. И. М. Ионенко. Борьба крестьян Казанской, губернии на землю накануне Великой Октябрьской социалистической революции, Казань, 1957, стр. 6.
      16. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 84.

      Для обсуждения земельной проблемы в связи с ростом числа аграрных конфликтов между помещиками и крестьянами был созван 20 мая 1917 г. II съезд тружеников земли Самарской губернии. Как отмечал эсер И. М. Брушаит, среди членов фракции ПСР возникли разногласия относительно подхода к решению аграрного вопроса [16]. Эсеры-максима-/108/-листы предлагали в основу резолюций съезда положить крестыяиские наказы с мест [17]. Эсеры-минималисты, а их оказалось большинство во фракции ПСР на съезде, считали, что лучше всего занять выжидательную позицию и постараться убедить крестьян в необходимости сохранения «статус-кво» в земельных отношениях до созыва Учредительного собрания. Немногочисленная фракция меньшевиков блокировалась с эсерами-минималистами.

      Первое выступление представителя минималистов С. А. Волкова крестьянские делегаты встретили настороженно. Не помогла ему и ссылка на то, что «теперь министр земледелия Чернов — социалист-революционер, следовательно, вопрос решится в пользу крестьян». Когда же оратор попытался доказать, что земли не так много по сравнению с нуждой в ней, в зале заседания поднялся такой шум, что ему пришлось покинуть трибуну [18]. Криками возмущения встретили крестьяне и речь меньшевика Игаева, который хотел было уговорить делегатов отложить решение аграрной проблемы до окончания войны с Германией. «Опять все ждать! Смутьян! Зачем смущаешь нас?», — неслись возгласы крестьян [19].

      Для выхода из затруднительного положения эсеры-минималисты предложили принять резолюцию о земле I Всероссийского съезда крестьянских депутатов, но и та была отвергнута крестьянами как не указывающая конкретного решения вопроса о земле. 40 крестьян в своих выступлениях отстаивали резолюцию о немедленном проведении в жизнь уравнительного распределения всех земель. Эсеры колебались, не зная, что предпринять. «Настроение съезда было неровно,— рассказывал-его участник И. Д. Панюжев. — Совет крестьянских депутатов [20] опасался, что крестьяне, разъехавшись, на местах кликнут клич, что им земли дать не хотят» [21].

      В этот критический момент работы съезда часть эсеров-минималистов во главе с П. Д. Климушкиным и И. М. Брушвитом пришла к выводу, что не стоит подвергать дальнейшему риску свое влияние на делегатов деревень и что нужно пойти навстречу требованиям крестьян. В кратчайший срок они выработали проект «Временного пользования землей», в котором предлагалось частновладельческие, казенные, банковские, удельные и церковные земли в Самарской губернии передать волостным комитетам для распределения по потребительной норме до созыва Учредительного собрания. Делегаты поддержали «Временные правила». Казалось, что маневр эсеров удался и посланцы самарских деревень и сел успокоились. Но тишина оказалась недолгим гостем в зале заседаний. Когда И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин предложили внести во «Временные правила» пункт о сохранении арендной платы, страсти вспыхнули с новой силой. Вот как сам П. Д. Климушкин описывает ту ярость, с которой встретили крестьяне-делегаты параграф «Временных правил» о сохранении арендной платы: «А — а, вот они какие..., наши защитники-то,— говорили крестьяне о руководителях съезда, — на словах /109/

      17. 200 наказов привезли с собой делегаты и в каждом из них излагались требования немедленного раздела помещичьих земель.
      18. Е. И. Медведев. Аграрные преобразования в Самарской деревне в 1917— 1918 гг., Куйбышев, 1958, стр. 15.
      19. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», док. и мат-лы, т 1, ч. 1, М., 1929, стр. 104.
      20. В состав Самарского губернского Совета крестьянских депутатов входили в основном эсеры-минималисты.
      21. «Земля и воля» (Самара), 28 июля 1917 г.

      только хороши, а как до дела дошло, так за помещиков... Вон изменников!"

      Нам было опасно показаться... Сколько их ни уговаривали, не могли убедить их в необходимости арендной платы. Так арендная плата и была провалена» [22].

      В последние дни работы съезда, когда волнения и тревоги крестьянских делегатов, казалось, остались позади, в адрес Самарского губернского Совета крестьянских депутатов пришел циркуляр министра Временного правительства А. И. Шингарева о недопущении самовольных захватов частновладельческих земель. Телеграмма А. И. Шингарева ошеломила, вызвала негодование крестьянских делегатов II съезда: «Долой циркуляр! Ишь чего захотел!» [23]. Правительственная депеша тем не менее заставила заколебаться некоторых меньшевиков и эсеров-минималистов, которые предложили послать решения съезда о земле на утверждение Временному правительству. Однако большинством голосов эта резолюция была отвергнута. «Временные правила пользования землей» вступили в силу с момента их принятия на съезде.

      Аналогичная обстановка сложилась 14—15 мая на II съезде крестьян Пензенской губернии, который также принял (постановление о передаче всех частновладельческих, церковных и прочих земель в распоряжение волостных комитетов для распределения их между крестьянами до созыва Учредительного собрания [24].

      Под влиянием массового движения крестьян за землю, члены отдельных организаций эсеров Поволжья выступали с критикой аграрной политики ЦК ПСР. На городской конференции социалистов-революционеров Петрограда в мае 1917 г. представитель-наблюдатель от саратовской организации (фамилия неизвестна) заявил: «На Поволжье недовольны уступчивостью партии. Солдаты не хотят идти на фронт, не получив гарантии земли. Упрекают, говорят: когда знамя "Земли и Воли" склонилось над нами, неужели отказываться взять его» [25]. На I Всероссийском съезде крестьянских депутатов представитель делегации Поволжья (эсер) обратился к делегатам с трибуны: «Дайте возможность трудовому крестьянину спокойно заниматься делом, не боясь, что земля может уплыть из его рук... Дайте нам гарантию... Созидайте же твердой рукой и не идите кадетской дорогой» [26].

      Курс на раздел «помещичьей земли до созыва Учредительного собрание противоречил аграрной Политике Временного правительства и ЦК ПСР. 20 июня 1917 г. Временное правительство объявило решения II съезда крестьян Самарской губернии незаконными и потребовало от губернского комиссара эсера С. А. Волкова принять решительные меры к прекращению самочинных действий крестьян. «Лица, допускающие захват какой бы то ни было чужой собственности, инвентаря, хлеба или земли, — гласила телеграмма из министерства внутренних дел, — подлежат законной ответственности по суду» [27]. Еще ранее, 31 мая 1917 г., министр земледелия В. М. Чернов отменил постановления II съезда крестьян Пензенской губернии [28].

      22. П. Климушкин. Указ. соч., стр. 21.
      23. «Наш голос» (Самара), 2 июня 1917 г.
      24. А. С. Смирнов. Указ. соч., стр. 25.
      25. Н. Я. Быховский. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929, стр. 109.
      26. Там же, стр. 110.
      27. «Самарские ведомости», 28 июня 1917 г.
      28. В. Кураев. Октябрь в Пензе. Воспоминания, Пенза, 1957, стр. 42.

      /110/

      Перед лидерами самарской и пензенской организаций эсеров стояла дилемма: либо пойти против Временного правительства и ЦК своей партии в аграрном вопросе, поддержав крестьянское движение за раздел частновладельческих земель до созыва Учредительного собрания, или следовать в фарватере линии руководства партии и потерять всякое влияние в массах. Между тем, вожди ПСР и Всероссийского Совета крестьянских депутатов, в частности Н. Быковский и Г. Покровский, критикуя самарскую и пензенскую организации, прилагали все усилия к. тому, чтобы искоренить «крамолу» в своем поволжском отряде [29].

      В мае 1917 г. в Пензенскую губернию прибыл член исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов эсер К. Лунев. На крестьянских митингах он внушал слушателям, что в аграрном вопросе надо ждать решений Учредительного собрания и поступать пока на основе добровольных уступок и соглашений с помещиками. Крестьяне с изумлением внимали словам посланца партии из Петрограда, ибо у них «возникло сомнение, не за помещиков ли... приехал заступаться» К. Лунев [30].

      Лидер партии эсеров В. М. Чернов, обеспокоенный ростом оппозиционных настроений в организациях Поволжья, послал в этот район в начале июня 1917 г. своего личного представителя Акселя. 9 июня последний прибыл в Пензу и потребовал от эсеровского губернского руководства перемены курса по отношению к самочинным захватам крестьянами помещичьей земли. В свою очередь лидеры пензенских социалистов-революционеров во главе с губернским комиссаром Ф. Ф. Федоровичем были вызваны в Петроград, где им рекомендовали исправить «ошибки» в аграрной политике. Нажима из Петрограда оказалось достаточно, чтобы эсеровское руководство в Пензенской губернии отступило с позиций, которые оно занимало на II съезде крестьян [31].

      Сложнее обстояло дело с самарской организацией эсеров. После получения циркуляра Временного правительства о запрещении самовольных захватов земель делегаты Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. Голубков и Горшков направились во второй половине июня 1917 г. в Петроград, в министерство внутренних дел, где заявили, что будут и впредь проводить в жизнь решения II съезда крестьян о земле. Временное правительство также не собиралось идти на какие-либо уступки. В июле 1917 г. в Самару пришла от министра внутренних, дел телеграмма, в которой вновь предлагалось отдавать под суд тех, кто попытается отбирать землю у помещиков [32]. Тогда за разъяснениями уже к министру земледелия и лидеру ПСР Чернову отправились руководители самарской организации И. М. Брушвит и П. Д. Климушкин. Они хотели доказать ему, что решения II съезда крестьян Самарской губернии нисколько не выходят за рамки программы партии о социализации земли и уравнительном землепользовании. Но самым главным их доводом была ссылка на то, что нет никакой возможности воспрепятствовать крестьянской борьбе за землю: только в июне и начале июля Самарский Совет крестьянских депутатов рассмотрел 370 земельных конфликтов, из них 45 — между общинниками и отрубщиками и 49 — между крестьянами и помещиками [33]. Сначала от товарища министра

      29. См. Г. Покровский. Очерк истории Всероссийского Совета крестьянских депутатов. В сб. «Год русской революции», М., 1918, стр. 46; Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 109—110.
      30. О. Н. Моисеева. Советы крестьянских депутатов в 1917 г., М., 1967, стр. 75.
      31. Подробнее об этом см. А. С. Смирнов. Указ. соч.
      32. «Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии», стр. 33—34.
      33. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, лл. 14, 35 (протоколы III съезда крестьян Самарской губернии); П. Климушкин. Указ. соч., стр. 33—35.

      /111/

      земледелия Вихляева Климушкин и Брушвит получали весьма уклончивые советы, и, наконец, В. М. Чернов и председатель, исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов Н. Авксентьев прямо заявили им, что постановления II съезда крестьян губернии нельзя признать законными [34].

      Самарская организация эсеров, испытывая давление крестьянских масс, и после встреч ее делегатов с министрами Временного правительства попыталась проводить прежнюю линию в вопросе о земле. На совещании представителей губернских Советов крестьянских депутатов 11—12 июля в Петрограде самарский губернский комиссар выступил против предложения члена ЦК партии эсеров Н. Быховского о сохранении арендной платы за землю [35].

      Далеко не гостеприимно был встречен «в Самаре и личный представитель В. Чернова Аксель. 18 июля 1917 г. на совместном заседании Комитета народной власти и Самарского губернского Совета крестьянских депутатов он потребовал отмены решений II съезда крестьян о распределении частновладельческих, церковных и прочих земель между крестьянами. Акселя поддержал заместитель губернского комиссара меньшевик У. Шамании. Некоторые члены Совета -крестьянских депутатов, возмущенные выступлениями Акселя и Шамашша, демонстративно покинули зал заседаний. После короткого совещания члены самарского губкома эсеров в качестве основного оратора выставили И. М. Брушвита, который заявил о невозможности выполнить требования правительства [36]. Аксель вынужден был покинуть зал заседаний [37].

      Позицию самарской организации эсеров можно объяснить несколькими причинами. Прежде всего нужно иметь в виду социально-экономические особенности этого района, бывшего на протяжении столетий одним из очагов мощных крестьянских восстаний. Не случайно, что даже представители некоторых кадетских организаций Поволжья ратовали за немедленную передачу части помещичьей земли крестьянам без всякого выкупа [38]. На позицию эсеров Поволжья в аграрном вопросе накладывала отпечаток также и борьба с большевиками за влияние среди крестьянства, вынуждая иногда брать известный кран влево. Степень воздействия на эсеров партийно-конъюнктурных соображений борьбы с большевиками не была одинаковой в различных губерниях Поволжья. Несомненно, что соображения конкурентного характера у эсеров Самарской губернии сказывались больше, чем у их коллег в Пензенской или Симбирской губерниях. Самарская организация большевиков в июле 1917 г. насчитывала около 4 тыс. человек и представляла большую политическую силу.

      Так, в июне—июле 1917 г. Самарский губком РСДРП (б) послал для агитации и пропаганды только в села одного Бузулукского уезда свыше 300 большевистски настроенных солдат [39]. Это очень беспокоило и нервировало эсеров. 5 июля 1917 г. на заседании Самарского губернского Совета крестьянских депутатов В. М. Голубков с тревогой и досадой го-/112/-ворил: «...большевики идут в деревню и начинают работать. Поверьте, товарищи, что они знают, что борются не на жизнь, а на смерть. Этого мы не должны забывать» [40].

      34. ЦГАОР СССР, ф. 6978, оп. 1, д. 423, л. 55 (текст речи П. Климушкина на Самарском общегубернском съезде (всесословном) в августе 1917 г.).
      35. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. 1, ч. 1, стр. 274.
      36. А. С. Соловейчик. Борьба за возрождение на востоке (Поволжье, Урал, Сибирь в 1918 г.), Ростов-на-Дону, 1919, стр. 12—13. (Автор книги — белогвардеец).
      37. «Волжский день» (Самара), 20 июля 1917 г.
      98. «Речь» (Петроград), 12 мая 1917 г.; «Вестник партии народной свободы», 19 августа 1917 г., №11 и 13, стр. 19,
      39. «Краеведческие записки» (Воспоминания И. С. Бородина), Куйбышев, 1963, стр. 38.

      Однако, оставаясь на словах сторонниками демократического решения аграрного вопроса, самарские эсеры очень скоро обнаружили на практике свою истинную сущность, нежелание удовлетворить требования масс. Внутри самарской эсеровской организаций обострилась борьба между левыми и правыми элементами, которая к концу июня — началу июля 1917 г. закончилась открытым расколом между максималистами и минималистами [41]. В середине июля максималисты окончательно отмежевались от минималистов и избрали свой самостоятельный партийный комитет.

      П. Д. Климушкин, И. М. Брушвит, В. М. Голубков и другие творцы «Временных правил пользования землей» колебались, не зная, к кому примкнуть. В аграрном вопросе они решили искать «золотую середину» путем лавирования между крестьянскими требованиями и политикой Временного правительства. Как признал сам П. Д. Климушкин в конце августа 1917 г., циркуляры министров Временного правительства, в которых осуждались самовольные захваты помещичьих земель, поставили его в тупик: «С одной стороны — постановления II крестьянского съезда, с другой — телеграммы министров» [42]. Как отмечал В. И. Ленин, «меньшевики и эсеры все время революции 1917 года только и делали, что колебались между буржуазией и пролетариатом, никогда не могли занять правильной позиции и, точно нарочно, иллюстрировали положение Маркса о том, что мелкая буржуазия ни на какую самостоятельную позицию в коренных битвах неспособна» [43].

      Поисками «третьего пути» в аграрном вопросе была отмечена деятельность эсеровской фракции и на III съезде крестьян Самарской губернии, начавшем свою работу 20 августа 1917 г. В этот решительный момент борьбы крестьянства за землю самарские большевики заявили о своей поддержке «Временных правил пользования землей», принятых на II съезде крестьян. 20 августа 1917 г. самарская большевистская газета «Приволжская правда» писала: «Мы уверены в том, что съезд останется на своей прежней позиции по вопросу о земле, несмотря на тучу циркуляров, которые сыпятся на революционное крестьянство сверху... Партия рабочего класса поддержит вас, товарищи, в отстаивании постановлений 2-го съезда».

      На III съезде крестьян Самарской губернии, в отличие от предыдущих, впервые присутствовала в качестве полноправных делегатов группа большевиков, что наложило заметный отпечаток на его работу [44]. Делегат Николаевского уезда большевик Ермощенко после отчетного доклада о деятельности губернского Совета крестьянских депутатов сразу предложил члену исполкома В. М. Голубкову доложить о результатах переговоров делегаций из Самары с представителями Временного правительства В. Черновым и Н. Авксентьевым по поводу решений II съезда крестьян о земле. Со всех сторон посыпались вопросы: «Что от-/113/-ветил Чернов относительно утверждения "Временных правил"? Когда санкционирует их Временное правительство?» [45]

      40. «Земля и воля» (Самара), 9 июля 1917 г.
      41. «Волжский день» (Самара), б июля 1917 г.
      42. «Волжский день», 26 августа 1917 г.
      43. В. И. Ленин. ПСС, т. 37, стр. 210.
      44. Эсеровская газета «Волжское слово» 23 августа отметила: «Губернский съезд крестьян для большевиков слишком заманчивое поле деятельности, чтобы они не попытались на нем нанести удар и Временному правительству и Совету крестьянских депутатов».

      Именно в этот момент отчетливо обнаружилось стремление лидеров самарской организации эсеров примирить делегатов-крестьян с аграрной политикой Временного правительства. Как представители правого крыла организации (С. А. Волков), так и эсеры так называемого центра (П. Климушкин, И. Брушвит) старались скрыть тот факт, что министр земледелия В. М. Чернов отказался утвердить «Временные правила пользования землей». В ответ на многочисленные просьбы рассказать о переговорах с В. М. Черновым И. М. Брушвит раздраженно бросил: «Я поражаюсь, когда здесь двадцать раз стараются поднимать этот вопрос. Деятельность Совета крестьянских депутатов — одно, а отношение Временного правительства к земельному вопросу — совсем другое» [46].

      Основной докладчик по вопросу о земле от эсеровской фракции К. Г. Глядков пытался обелить действия Временного правительства в аграрном вопросе, призывал пойти ему на уступки, заменив отдельные положения «Временных правил пользования землей» [47]. Вот что писал корреспондент одной из кадетских газет Самарской губернии о реакции крестьян на его речь: «Глядков был заподозрен в буржуазных симпатиях и крепостнических тенденциях землевладельца-собственника, в чем должен был оправдываться, выдвинув для этого такой веский аргумент, как свое участие в железнодорожной забастовке 1905 г. В большей части присутствовавших на съезде крестьян тотчас определилось настроение крайнего недоверия к руководителям съезда; между этими последними и крестьянской массой обнаружилась явная брешь... Крестьянская масса чутко насторожилась, и партийным деятелям для борьбы с подобными настроениями пришлось выдвинуть все силы, нажать все пружины» [48].

      Политику эсеров в аграрном вопросе критиковал в своем выступлении максималист Гецольд, который говорил о том, что ПСР, встав у руля государственной власти, изменила своим революционным принципам и не хочет теперь дать землю крестьянам без выкупа [49]. Крестьянские делегаты с огромным интересом слушали и речи большевиков [50]. Местный орган партии народной свободы констатировал, что лозунги большевистских и максималистских ораторов «оказались очень родственными миросозерцанию большинства участников съезда, это, несомненно, наложило свою печать на вынесенные им решения» [51].

      Социалисты-революционеры (правые и представители так называемого "центра") в обстановке возрастающего влиянии большевиков не решились больше настаивать на каких-либо изменениях положений «Временных правил пользования землей»: III съезд подтвердил, что для Самарской губернии они являются законом.

      Однако, как показали дальнейшие события, это была лишь временная уступка революционному крестьянству со стороны эсеров, вызванная /115/ стремлением сохранить влияние в массах. Нельзя признать случайным появление в середине октября 1917 г. на страницах печатного органа Самарского Губкома ПСР статей, в которых лозунги «Вся земля должна быть собственностью народа!» и «Не должно быть купли и продажи земли» осуждались как анархо-большевистские [52]. Разумеется, что несколько газетных заметок еще не могут являться убедительным доказательством измены эсерами своей прежней политике. Посмотрим, как же выполняли решения III съезда местные организации эсеров.

      8 сентября 1917 г. общее собрание эсеров Николаевского уезда Самарской губернии приняло постановление, обязывавшее каждого члена организации приложить все силы в борьбе за передачу земли крестьянам [53]. Выполняя это постановление, фракция эсеров Николаевского уездного Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в начале октября 1917 г. проголосовала за резолюцию большевиков и максималистов о конфискации частновладельческих земель. Однако уже 19 октября эта фракция потребовала пересмотра резолюции, а затем добилась ее отмены, решив, что лучше подождать созыва Учредительного собрания [54]. Всячески старались воспрепятствовать разделу помещичьих земель эсеровские организации в Бузулукском и Бугульминском уездах Самарской губернии [55]. Симбирские эсеровские газеты убеждали крестьян прекратить захват помещичьих земель и положить все свои надежды на Учредительное собрание [56].

      Осенью 1917 г. крестьянство Поволжья, разуверившееся в пустых обещаниях эсеров, взялось за топоры и вилы: резко увеличилось число погромов дворянских имений, кровопролитные схватки между деревенской беднотой и кулацко-помещичьей элитой стали обычным явлением в Поволжье. 19 октября представитель Саратовской губернии левый эсер Устинов говорил на заседании исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, что крестьянство теряет веру «не только в центральную власть, но и в руководящие органы демократии», и по вопросу о земле рассуждает следующим образом: «...раз вы там ничего не делаете, то мы будем делать сами...» [57]. Левый эсер В. Алгасов, объехав в сентябре губернии Поволжья, пришел к выводу, что политика социалистов-революционеров вызывает глубокое недовольство в деревнях и селах. «Посуди сам, — говорили не раз крестьяне В. Алгасову, — 6 месяцев прошло, а с землей — ни вперед, даже как будто назад идет... Но всякому терпению конец бывает» [58].

      52. «Земля и воля», 1917 г., Wfc 123, 126, 127.
      53. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17 сентября 1917 г.
      54. «Известия Николаевского Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов», 17, 22 октября 1917 г.
      55. «Победа Великой Октябрьской социалистической революции в Самарской губернии», док. и мат-лы, Куйбышев, 1957, стр. 442; ЦГВИА СССР, ф. 1720, оп. 1, д. 37, л. 189.
      56. «Земля и воля» (Симбирск), 18 октября 1917 г.; «Известия Симбирского Совета рабочих и солдатских депутатов», 13 августа 1917 г.; «Известия Симбирского Совета крестьянских депутатов», 2 октября 1917 г.
      57. Н. Я. Быховский. Указ. соч., стр. 247.
      58. «Знамя труда» (Петроград), 30 сентября, 6 октября 1917 г.

      В этот момент партия большевиков предлагала реальный выход из положения, указывая, что в противном случае земельная проблема приведет к самым тяжелым последствиям: «Опыт показал, что середины нет, — писал В. И. Ленин. — Либо вся власть Советам и в центре и на местах, вся земля крестьянам тотчас, впредь до решения Учредительно-/116/-го собрания, либо помещики и капиталисты тормозят вес, восстановляют помещичью власть, доводят крестьян до озлобления и доведут дело до бесконечно свирепого крестьянского восстания» [59].

      В сентябре 1917 г. во многих районах России развернулась крестьянская война за землю. Восстание крестьян в Тамбовской губернии всполошило и руководство партии социалистов-революционеров. В. М. Чернов в статье «Единственный выход» признал: «Дождались начала крупных массовых крестьянских волнений». Признавая факт крестьянских волнений, лидер партии эсеров высказывал сожаление о том, что после Февральской революции в деревнях не были созданы некие полицейского характера земельные комитеты, которые бы могли «властными и решительными мерами предотвращать вспышки неудовлетворенных потребностей масс» [60].

      С подобных же позиций оценили крестьянские выступления и местные эсеровские организации: Пензенский губком партии эсеров в октябре 1917 г. отозвался та крестьянское восстание в Тамбовской губернии обращением к членам партии, в котором им предлагалось приложить все усилия к тому, чтобы прекратить всякие попытки крестьян разделить земли помещиков и их имущество и ждать решений Учредительного собрания [61].

      Подождать Учредительного собрания советовали, как мы отмечали, и эсеры Симбирской губернии. А крестьянство, окончательно изверившись в эсерах, с каждым днем усиливало наступление на помещичье-кулацкое землевладение. Если в сентябре 1917 г. в Пензенской губернии было 80 крестьянских выступлений, то в октябре — 185. По подсчетам С.А. Крупнова, в Симбирской губернии в октябре 1917 г. только против кулаков крестьяне поднимались 267 раз [62].

      Оценивая политику эсеров, В. И. Ленин говорил: «Преступление совершало то правительство, которое свергнуто, и соглашательские партии меньшевиков и с.-р., которые под разными предлогами оттягивали разрешение земельного вопроса и тем самым привели страну к разрухе и к крестьянскому восстанию» [63].

      59. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 205.
      60. «Дело народа» (Петроград), 30 сентября 1917 г.
      61. См. обращение Пензенского губкома ПСР. «Рассвет» (Чембар), 19 ноября 1917 г.
      62. М. Андреюк. Указ. соч., стр. 76; С. А. Крупнов. Борьба большевиков Симбирской губернии за крестьянство в период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции. Канд. дисс, М., 1950, стр. 43.
      63. В. И. Ленин. ПСС, т. 35, стр. 23.

      * * *
      Итак, мы рассмотрели одно из интересных явлений в цепи сложных событий периода подготовки Великого Октября — неудачную попытку эсеров Поволжья провести в жизнь программу уравнительного землепользования. Опыт показал, что эсеры не способны были возглавить крестьянское движение, удовлетворить требования трудящихся масс деревни. Маневры эсеровских лидеров, могли лишь на время оттянуть политическое прозрение трудового крестьянства, которое под влиянием агитации большевиков все больше и больше убеждалось в том, что выход надо искать на пути пролетарской революции. Партия эсеров, поте-/117/-ряв опору в массах, была обречена на неминуемую политическую гибель [64].

      В сентябре-октябре 1917 г. усилился процесс разложения эсеровских организаций Поволжья. Так, число членов ПСР в Сызранском уезде Симбирской губернии уменьшилось с 900 человек в июне 1917 г. до 40—60 в сентябре [65]. В Астраханской губернской организации эсеров в июле 1917 г. было 3 тыс. членов, а к концу октября стало 350, причем 200 из них заняли левоинтернационалистические позиции [66].

      Процесс распада эсеровских организаций Поволжья еще более усилился после Октябрьской революции, принесшей крестьянам декрет Советской власти о земле. В начале ноября 1917 г. 250 эсеров Николаевского уезда подали коллективное заявление о выходе из партии [67]. В феврале 1918 г. распалась и прекратила существование самая крупная в Самарской губернии в 1917 г. бугурусланская организация [68]. К 1919 г. от пензенской губернской организации эсеров, насчитывавшей в июле 1917 г. 10 тыс. человек, осталась группка из 10—15 человек [69].

      Член ЦК ПСР Н. Я. Быковский на съезде ПСР говорил: «Если мы провалимся в аграрном вопросе, то тогда нам будет крышка» [70]. «Экзамена» по аграрному вопросу эсеры не выдержали; политика соглашения с буржуазией, которую они проводили, неизбежно должна была привести и привела их к союзу с контрреволюцией против революционного крестьянства. Крах эсеров (явился закономерным результатом чих политики соглашательства с буржуазией.

      64. Характерна деградация творцов «Временных правил пользования землей» П. Д. Климушкина и И. М. Брушвита. Оба они являлись участниками кровавых расправ над крестьянством Самарской губернии в 1918 г., когда занимали посты министров контрреволюционного правительства «Комуча». Оба потом эмигрировали за границу, причем Брушвит выступал за рубежом одним из организаторов антисоветской эмиграции. (См. «Работа эсеров за границей. По материалам Парижского архива эсеров», М., 1922).
      65. «Солдат, рабочий и крестьянин» (Сызрань), 17 июня 1917 г.; «Земля и воля» (Сызрань), 1З сентября 1917 г.
      66. «Протоколы первого съезда партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов)», Петроград, 1918, стр. 7.
      67. И. Блюменталь. Революция 1917—1918 гг. в Самарской губернии. Хроника событий, т. 1, Самара, 1927, стр. 294.
      68. «Народное дело» (белогвардейская газета, Бугуруслан), 12 июля 1918 г.
      69. «День» (Петроград), 16 июля 1917 г.; «Чернозем» (Пенза), 7 июля 1917 г.; ЦПА ИМЛ, ф. 274, оп. 1, ед. хр. 25, л. 45 (Письмо членов пензенской группы эсеров в ЦК ПСР).
      70. См. Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 36.

      История СССР. №4. 1969. С. 106-117.
    • Кострикин В.И. Маневры эсеров в аграрном вопросе накануне Октября // История СССР. №1. 1969. С. 102-112
      Автор: Военкомуезд
      В. И. КОСТРИКИН
      МАНЕВРЫ ЭСЕРОВ В АГРАРНОМ ВОПРОСЕ НАКАНУНЕ ОКТЯБРЯ

      Сентябрь 1917 г. был переломным моментом в подготовке социалистической революции: прокатилась волна рабочих стачек, шире развернулось национально-освободительное движение, отвернулись от эсеров и меньшевиков солдатские массы, большевизировались Советы рабочих и солдатских депутатов. Одним из важнейших объективных показателей перехода народа на сторону большевиков был - рост крестьянских восстаний. В статье «Кризис назрел» В. И. Ленин писал: «В России переломный момент революции несомненен.

      В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется -поддержкой партий эсеров и меньшевиков имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание» [1].

      В этой обстановке, когда ни уговоры, ни карательные отряды уже не могли успокоить крестьян, эсеры решили пойти на новый обман — провозгласить передачу помещичьей земли в ведение земельных комитетов. Они пустили в ход очередной проект земельного закона, разработанный министром земледелия эсером С. Масловым. Законопроект Маслова был новым маневром в старой политике сохранения помещичьего землевладения. Рост крестьянского движения, самодеятельность местных земельных комитетов толкали эсеровские верхи на дальнейшие поиски выхода из тупика, в который завело их соглашательство с кадетами в коалиционном Временном правительстве.

      Примечательна в этом отношении докладная записка министру-председателю, подготовленная президиумом Главного земельного комитета и изложенная членом комитета эсером С. Масловым. на заседании Совета комитета 4 августа 1917 г. Совет обращал внимание правительства на тот факт, что в деревне в области земельных отношений произошли и происходят весьма значительные изменения, осуществляемые стихийным стремлением крестьян к удовлетворению своей земельной нужды. В сознании «подавляющих масс сельского населения,— подчеркивалось в записке, — глубоко коренится мысль о его праве на землю и о том, что старые нормы закона, регулирующие доселе поземельные отношения, с момента революции стали уже недействительными». Авторы записки вынуждены были признать, что местные органы государственной власти и, в частности, земельные комитеты бессильны воспрепятствовать этому, они, при отсутствии определенных руководящих указаний от высших и правительственных органов, «теряются перед стихийным движением, направляя иногда свою деятельность по совершенно ложному пути». И привлечение таких комитетов к ответственности за их действия, выходящие за рамки старых законов, может; только вызвать новые осложнения. «Для комитета ясно также, — говорилось далее в записке, — что /102/

      1. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 275.

      промедление с изданием норм, регулирующих эти (земельные. — В. С.) отношения, и неопределенность той точки зрения, на которой стоит в данной области верховная власть в целом, содействует не устранению, а обострению конфликта» [2].

      Выход из создавшегося положения Совет видел в немедленном издании постановлений, направленных на регулирование земельных отношений. Другие работники Министерства земледелия считали, что все беды исходят от земельных комитетов. Товарищ министра земледелия эсер Вихляев в своей речи на съезде губернских комиссаров 7 августа признавал, что население теряет веру в закон и все более убеждается в том, что незаконными действиями можно быстрее получить те материальные выгоды, которые оно ждет от земельной реформы. В результате «закон гнется под напором масс населения и земельные комитеты, быть может, юридически совершенно неправильно стараются внести преобразующее, начало в этот стихийный напор земледельческого населения» [3].

      Вихляев даже не осуждал решительно земельные комитеты, так как, по его мнению, им по закону (имеется в виду постановление от 21 апреля) было предоставлено право издавать обязательные постановления. Отсюда напрашивался вывод — лишить земельные комитеты этого права, а еще лучше ликвидировать их. Эта тенденция нашла свое отражение в разработанном Вихляевым в середине сентября проекте положения о регулировании земельных отношении.

      Как видно из докладной записки управляющего земским отделом А. Станкевича министру внутренних дел, Вихляев в упомянутом проекте предлагал ликвидировать волостные земельные комитеты, а их функции передать волостным земским управам. В ходе обсуждения проекта его поддержал представитель МВД, который при этом указывал, что согласно постановлению от 21 апреля волостные земельные комитеты являются факультативными исполнительными органами. Вихляев и его сторонники доказывали, что сохранение земельных комитетов приведет к параллелизму в деятельности местных органов, к распылению интеллигентных сил и умалению вновь созданных волостных земских управ, если они не будут заниматься земельным вопросом. Не надеясь на успех данного предложения, они допускали сохранение волостных земельных комитетов, но при условии, если последние не будут иметь права разрешать земельные споры между помещиками и крестьянами и издавать обязательные постановления. За ними оставлялись только исполнительные функции (проведение в жизнь распоряжений Временного «правительства, губернских и уездных земельных комитетов). С другой стороны, земельные комитеты обязаны были принимать предупредительные меры против нарушения прав владения и пользования земельными угодьями, по охране сельскохозяйственного производства, садов, виноградников, конных заводов и т. п. [4]

      Проект Вихляева был внесен на рассмотрение Совета Главного земельного комитета. Здесь он был переработан, причем Совет восстановил в главных чертах свой проект, одобренный в июле 2-й сессией Комитета.

      Пока в министерских канцеляриях разрабатывались многочисленные проекты, земельные комитеты на местах вынуждены были под напором крестьянских масс издавать постановления, регулирующие земельные отношения.

      2. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 70, лл. 98—99.
      3. Там же, ф. 984, оп. 1, д. 7, л. 5.
      4. Там же, ф. 930, оп. 1, д. 7, лл. 32—36.

      Стремлением не допустить стихийного захвата частновладельческих земель руководствовались участники 2-й сессии Харьковского губернского земельного комитета, проходившей 13—15 июля 1917 г. Сессия приняла в качестве официального документа и направила в Главный земельный комитет на утверждение тезисы доклада «Арендный фонд, порядок и условия распределения этого фонда и арендные цены». Для удовлетворения земельных нужд населения образовывался земельный фонд. В него включались некоторые частновладельческие земли, в основном не обрабатываемые самим владельцем. Не затрагивались земельные владения до 40 десятин. Сохранялись за владельцами земли племенных хозяйств, посевы свекловицы — они могли передаваться в арендный фонд только по постановлению губернского земельного комитета. При сдаче земли из этого фонда в аренду крестьянам учитывались хозяйственные возможности арендатора [5].

      Аналогичные постановления для «успокоения» крестьян путем ничтожных уступок, сохранявших помещичье землевладение, принимались и другими губернскими земельными комитетами. Именно такую цель преследовало принятое тамбовскими эсерами «Распоряжение № 3» [6]. В связи с начавшимся в Козловском уезде восстанием в Тамбове 12 сентября было созвано объединенное заседание губернских правительственных и общественных организаций для выработки мер борьбы с аграрными беспорядками. Наряду с посылкой карательных отрядов, было решено обратиться с воззванием к населению губернии взять на учет земельных и продовольственных комитетов всё частновладельческие земли [7]. Как результат этого совещания 13 сентября в тамбовских газетах было опубликовано «Распоряжение № 3. Всем земельным и продовольственным комитетам Тамбовской губернии». Оно было подписано исполнительными комитетами Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, губернской земельной, продовольственной и земской управами, бюро губернского исполнительного комитета, в которых большинство принадлежало эсерам. Поставили свои подписи прокурор Тамбовского окружного суда и губернский комиссар Временного правительства.

      Распоряжение убеждало крестьян, что созываемое Учредительное собрание «несомненно передаст всю землю трудовому народу, отменит частную собственность на землю». Одновременно эсеры решительно выступали против немедленных земельных захватов, а крестьянские выступления против помещиков именовали «позорным, безумным преступлением, бессовестным грабежом», «гнусным делом».

      Важнейший пункт распоряжения гласил: «Земельные и продовольственные комитеты совместно должны немедленно произвести полный и точный учет всем находящимся в их районе частновладельческим имениям со всеми угодьями и всем сельскохозяйственным имуществом и, согласно инструкциям, которые будут даны губернской земельной управой, взять имения под свое ведение» [8]. Вторая Часть этого документа определяла порядок учета, который более детально был изложен в инструкции земельным комитетам. Вмешательство в хозяйственную жизнь имений без ведома губернской земельной управы не допускалось. Все управляющие, служащие и рабочие имений должны были оставаться на /104/

      5. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д, 102, лл. 54—55.
      6. История этого документа изложена в одноименной статье Е. А. Луцкого. См. «Ученые записки Московского городского пед. ин-та им. В. П. Потемкина», т. XXII, тыл. 3, М., 1953, стр. 75—401.
      7. «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации», т. I, ч. II, М., 1929, стр. 94.
      8. Там же, стр. 89, 91.

      местах и продолжать вести дело. «Всякие действия, — говорилось в инструкции,— вносящие изменения в имении, если они будут проведены без разрешения губернской земельной управы, будут считаться самочинным своевольством и повлекут привлечение к серьезной ответственности» [9].

      Таким образом, тамбовские эсеры под видом учета хотели передать имения под охрану земельных комитетов и тем самым спасти помещичью собственность.

      Тем не менее тамбовские помещики, а вслед за ними и другие, выступили против «Распоряжения № 3». Они считали, что лишь решительные военные меры могут остановить крестьянские восстания. Губернский предводитель дворянства в телеграмме, отправленной 15 сентября председателю Временного правительства, подчеркивал, что одно опубликование распоряжения «вызовет дальнейшее проявление насильственных и преступных действий крестьян против землевладельцев и послужит сигналом к общему окончательному разгрому их имений» [10]. Он просил срочно отменить означенное постановление и немедленно по телеграфу приостановить проведение его в жизнь. Одновременно помещики требовали привлечь весь состав губернского земельного комитета к уголовной ответственности и сохранить как можно дольше военное положение в губернии [11].

      Эсеровские руководители губернии поспешили выступить с разъяснениями, которые могли бы успокоить помещиков. Губернский земельный комитет в письме, разосланном 23 сентября уездным комитетам, писал, что выражение «Распоряжения № 3» «взять имения под свое ведение» означает лишь «взять на учет». Комитет указывал, что «никакого передела земли до Учредительного собрания и возвращения с фронта солдат не может быть... и потому считает всякие земельные переделы незаконными и их не утверждает» [12]. С такими же разъяснениями в тот же день выступила местная эсеровская газета «Крестьянское дело». Тактика эсеров по отношению к крестьянскому движению более откровенно была раскрыта губернским комиссаром при объяснении министру внутренних дел причин издания «Распоряжения № 3». «В Козловском уезде, — писал он, — десятки усадеб были разгромлены и сожжены, толпы беспощадно уничтожали все, что встречалось на их пути... Рисовалась возможность, что этой же участи подвергнутся все имения всех уездов, всей губернии. Не было ни малейшего сомнения в том, что с беспорядками в таком масштабе не справятся те ничтожные по численности кавалерийские части, на которые можно было положиться, что они не перейдут на сторону погромщиков» [13].

      Не надеясь в этих условиях одними военными мерами подавить начавшееся крестьянское восстание, эсеры и пошли на новый маневр.

      Временное правительство, хотя и приостановило «Распоряжение № 3», но формально его не отменило. Объясняется это тем, что в Министерстве земледелия быстро уяснили подлинный смысл затеи с этим распоряжением.

      9. Там же, стр. 93.
      10. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 6.
      11. Е. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 85.
      12. Там же, стр. 86. 18 Там же, стр. 89.

      По поводу приводимой ранее телеграммы губернского предводителя дворянства управляющим делами Главного земельного комитета и товарищем министра земледелия эсером Ракитниковым 20 сентября была составлена докладная записка на имя председателя Временного прави-/105/-тельства и верховного главнокомандующего. В ней обращалось внимание на то, что еще до принятия «Распоряжения № 3», Тамбовский губернский земельный комитет направил в Главный земельный комитет телеграмму, в которой предлагал «ввиду переживаемого момента... в срочном порядке провести закон о передаче земель сельскохозяйственного назначения в распоряжение земельных комитетов» для сохранения крупных частновладельческих хозяйств. «Изложенная телеграмма, — говорилось далее в записке, — доказывает, что вынесенное впоследствии в разгар аграрных беспорядков постановление губернского земельного комитета о передаче всех частновладельческих имений в распоряжение и под охрану земельных комитетов вызвано было единственно стремлением губернского комитета внести успокоение в крестьянскую массу, взять под свою защиту... частновладельческие имения и локализировать, затушить вспыхнувший пожар» [14].

      Ракитников высказывал и свое отношение к действиям тамбовских эсеров. «По долгу совести, — писал он, — должен признать, что мера, принятая Тамбовским губернским земельным комитетом, правильна и является единственным выходом из создавшегося положения». Поэтому он предлагал не отменять постановление губернского земельного комитета (отмена «усилит раздражение и озлобление в крестьянской среде»), а использовать его как принятие частновладельческих имений под охрану земельных комитетов, «ни в коем случае не стесняя собственников в ведении хозяйства, и взять лишь под контроль комитета использование и распределение земель, не обрабатываемых владельцами и сдаваемых ими в аренду» [15].

      Правящие круги вынуждены были задуматься над тамбовскими событиями еще и потому, что подобные явления имели место и в других губерниях. Нарастающая волна крестьянских выступлений заставляла местные органы власти искать выхода из создавшегося положения. Ввиду резкого обострения отношений между крестьянами и землевладельцами Киевский губернский земельный комитет 22 сентября принял решение просить Временное правительство немедленно издать закон о переходе всей земли в распоряжение земельных комитетов для передачи во временное пользование крестьянству по справедливым арендным ценам [16]. Такое же постановление принял 23 сентября Казанский губернский земельный комитет, не надеясь, впрочем, на положительное отношение к нему со стороны правительства. Не случайно поэтому председатель.комитета в своем докладе заявил: «Если на местах губернские земельные комитеты сами не будут действовать самостоятельно и.ждать распоряжений из Петрограда, чего они при настоящем положении дел не дождутся, то создастся такая анархия, которую трудно будет ликвидировать» [17].

      О росте аграрного движения сообщал 13 октября в телеграмме Керенскому Нижегородский губернский земельный комитет, считая, что единственной мерой борьбы с беспорядками будет предоставление губернским организациям права издания постановления о передаче всех земель земельным комитетам. В противном случае, говорилось в телеграмме, «губернские организации вынуждены будут самостоятельно издать такое постановление» [18]. /106/

      14. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 1.
      15. Там же, л. 2.
      16. Там же, ф. 406, оп. 6, д. 19.
      17. Tам же, ф. 930, оп. 1, д. 60, лл. 44—45.
      18. Там же, д. 72, л. 6.

      Именно так поступил Тульский губернский земельный комитет, приняв 13 октября обязательное постановление о передаче частновладельческих земель в ведение земельных комитетов [19]. В вводной части постановления загадочно говорилось о «различных темных силах», которые «озлобливают крестьянство зажигательными словами», о земельных беспорядках, о разгроме частновладельческих хозяйств в губернии. И вот «в целях прекращения беспорядков, в интересах водворения мира и спокойствия», губернский земельный комитет и вынес названное постановление, по которому все земли сельскохозяйственного назначения, в том числе и помещичьи, не обрабатываемые самими владельцами, поступали в ведение земельных комитетов для учета, наблюдения и целесообразного использования впредь до издания окончательного закона о земле Учредительным собранием. Комитет при этом учитывал, что большинство владельцев все равно не могло обработать всех земель из-за недостатка рабочих рук.

      Земли, перешедшие в ведение земельных комитетов, составляли фонд «запаса» на весенний посев 1918 г., из которого удовлетворялись на условиях аренды в первую очередь потребности малоземельной, части крестьянства. Земли, снятые крестьянами в аренду до данного постановления, оставались за их владельцами, а земельные комитеты брали их только на учет. Сохранялись в неприкосновенности и переходили под охрану комитетов опытные поля, усадьбы-огороды, свеклосахарные плантации и т. п. Не разрешалась запашка земель под многолетними кормовыми травами. При определении количества земли, оставляемой владельцу, принималось во внимание содержание племенного и молочного скота, который комитеты брали под свою охрану. Под учет земельных комитетов переходил сельскохозяйственный инвентарь и рабочий скот. Арендная плата за землю и пользование инвентарем устанавливалась волостными земельными комитетами под контролем уездных комитетов.

      Подлинный смысл и назначение постановления были те же, что и тамбовского «Распоряжения № 3». Но губернские власти опасались, что рассматриваемое постановление может еще более осложнить обстановку в губернии. 14 октября Тульский окружной суд приостановил исполнение постановления земельного комитета. Губернский комиссар направил 15 октября циркуляр уездным комиссарам, в котором отмечал, что резолюция Ефремовского Совета крестьянских депутатов, аналогичная постановлению губернского комитета, вызвала в уезде самочинные захваты земель и разгром имений. Поэтому в целях предупреждения таких же действий со стороны крестьян по всей губернии, когда до них дойдут сведения о постановлении губернского земельного комитета, он предлагал уездным комиссарам немедленно «принять меры к оповещению населения о приостановлении судом исполнения постановления губернского земельного комитета, а затем наблюсти, чтобы означенное постановление... в исполнение не приводилось» [20].

      Опыт местных земельных комитетов эсеры использовали при подготовке общего законопроекта о земле. Товарищ министра земледелия Ракитников в упоминавшейся ранее записке убеждал Временное правительство в том, что «для спасения революции и предотвращения крестьянской анархии проведение временных аграрных законов, регулирующих арендные и иные сельскохозяйственные отношения, не терпит дальнейших отсрочек» [21].

      19. Государственный архив Тульской области (ГАТО), ф. 2260, оп. 1, д. 106, лл. 27—68.
      20. ГАТО, ф. 3271, оп. 4, д. 1, л. 121.
      21. ЦГАОР СССР, ф. 3, оп. 1, д. 344, л. 2.

      Эсеры широко пропагандировали «Распоряжение № 3», полный текст которого был перепечатан во всех главнейших мелкобуржуазных газетах. Центральный орган эсеров «Дело народа» опубликовал статью В. М. Чернова «Приказ № 3». Чернов призывал помещиков и буржуазию принять «немедленные героические меры», последовать тамбовскому примеру, чтобы остановить крестьянское движение.

      И бывший министр земледелия Чернов и ближайший помощник нового министра С. Маслова Ракитников призывали повторить маневр тамбовских эсеров во всероссийском масштабе. Именно таково было назначение нового положения о земельных комитетах, подготовленного Главным земельным комитетом и земельного законопроекта эсера С. Маслова.

      Как уже говорилось выше, Совет Главного земельного комитета при переработке проекта Вихляева взял за основу свой проект, составленный еще в июле и отклоненный Временным правительством. Этот проект в новой редакции обсуждался на заседании комитета 13 октября [22]. Прения развернулись в основном по статье 26, согласно которой все земли сельскохозяйственного назначения должны были поступить, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов. Сторонник проекта эсер Н. Я. Быховский заявлял,, что отстаивать текст статьи 26 его заставляет не программа социалистов-революционеров, а то, что «передача земли в ведение земельных комитетов есть единственное средство против расхищения ее до Учредительного собрания. Ведь земля отдается земельным комитетам на хранение» [23]. Повторяя доводы Быховского в защиту названной статьи, Н. Н. Соколов добавлял: «Один факт передачи уже внесет успокоение в умы» [24].

      Провозглашение передачи земли в ведение земельных комитетов позволило бы остановить стихийные захваты помещичьих земель крестьянами — таково было назначение статьи 26. По мнению большинства членов комитета, эта мера давала земельным комитетам возможность при сохранении частной собственности на землю более гибко регулировать земельные отношения. Практика показала, что, как заявил один из участников заседания, «там, где земельные комитеты не приняли мер, предусматриваемых настоящей статьей, крестьянские волнения перекатились через головы земельных комитетов и выродились в анархию» [25].

      С другой стороны, рассматриваемая статья была направлена против тех комитетов, которые в своей деятельности зашли слишком далеко, «забирая и распоряжаясь землей по собственному усмотрению» [26].

      Были и противники «расширения прав» земельных комитетов. Такк Гернгорсс предлагал исключить статью [26], обвиняя в аграрных беспорядках земельные комитеты, которые, по его словам, присвоили себе законодательные функции27. С некоторой оговоркой его поддержал Н. Е. Озерецковский. Наконец, были предложения отложить рассмотрение вопроса до обсуждения проекта С. Маслова.

      22. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 32.
      23. Там же, д. 70, л. 138.
      24. Там же.
      25. Там же, л. 141.
      26. Там же, л. 140.
      27. Там же.

      Проект нового положения о земельных комитетах в. основном был одобрен. Он являлся как бы предысторией, «добавлением», по выражению председателя комитета, к обширному проекту «Правил об урегули-/109/-ровании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» (проект Маслова).

      Что же представлял собой земельный проект Маслова, который ЦК эсеров называл «крупным шагом к осуществлению аграрной программы партии» [28]. Он исходил из полукадетского плана реформы, который предлагался Главным земельным комитетом. Основным и главным в этой эсеровской затее было образование «временного арендного фонда» и регулирование арендных отношений. Согласно проекту в арендный фонд передавалась только часть помещичьих земель, не обрабатываемых самими владельцами. В него не могли быть зачислены сады, виноградники, плантации, посевы свекловицы и т. п. При зачислении земель в арендный фонд за владельцами сохранялось такое количество земли, которое необходимо «для удовлетворения потребностей самого владельца, его семьи, служащих и рабочих, а также для обеспечения содержания наличного скота». Значит, помещики- по-прежнему могли вести крупное хозяйство с применением наемной рабочей силы.

      За полученную из арендного фонда землю крестьяне должны были вносить плату, которая, как и раньше, попадала в карман помещика. Арендная плата, гласил эсеровский проект, вносится в комитеты, которые за вычетом налогов и платежей с этих земель передают ее владельцу. «Земельные комитеты,— писал В. И. Ленин,— превращаются в сборщиков арендной платы для господ благородных землевладельцев!!» [29].

      Большевики решительно разоблачили план эсеровской партии использовать земельные комитеты для защиты помещичьего землевладения. В статье «Новый обман крестьян партией эсеров» Ленин писал: «Этот законопроект господина С. Л. Маслова есть полная измена партии эсеров крестьянам, полный переход этой партии к привержничеству помещикам» [30].

      Помещичий характер законопроекта Маслова еше более выясняется при рассмотрении материалов по его обсуждению.
      «Правила об урегулировании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» рассматривались на расширенном заседании Совета Главного земельного комитета 16 октября. Из 11 разделов проекта были обсуждены семь: I — общие положения, II — об учете земель, III — контроль над изменением землевладения, IV — об охране имений от обесценения, V — о контроле над сельскохозяйственным производством, VI — об образовании временного арендного фонда, VII — о распределении арендного земельного фонда [31].

      Разногласия выяснились уже при обсуждении первой статьи, которая гласила: «Все земли сельскохозяйственного пользования поступают, впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием, в ведение земельных комитетов...» [32]. Она была повторением 26 статьи проекта Главного земельного комитета. На этот раз не было предложений вообще снять статью. Однако противники ее хотели добиться этого путем внесения различных поправок. Некоторые члены комитета и представитель Министерства финансов предлагали передавать земли не «в ведение», а «на учет» земельных комитетов. Необходимость принятия данной поправки они доказывали тем, что понятие «в ведение» на ме-/109/-

      28. Проект был частично опубликован в газете «Дело народа» 18 и 19 октября 1917 г.
      29. В. И. Ленин. ПСС, т. 34, стр. 432.
      30. Там же, стр. 428.
      31. Разделы III—V толковали и развивали законы об охране посевов, о земельных комитетах, об ограничении земельных сделок.
      32. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 2.

      стах толкуется очень широко и может быть чревато большими последствиями [33].

      На первый взгляд может показаться, что речь шла о редакционных разногласиях. В действительности дело обстояло далеко не так. Это понимали и сами участники заседания. Один из них — П. М. Кочетков, не соглашаясь с предложенной «поправкой», прямо заявлял, что учет «не даст им (земельным комитетам. — В. К.) никаких прав распоряжаться землей, учитывать землю можно сколько угодно и без этого. Отвергать статью, значит отвергнуть весь законопроект» [34]. Однако следует иметь в виду, что Кочетков и другие, отстаивавшие первоначальную редакцию* статьи, не допускали и мысли о ликвидации частной собственности и видели в передаче земли в ведение комитетов лишь «средство, предохраняющее от аграрных беспорядков», т. е. захвата помещичьих земель.

      Та же линия сохранения обанкротившейся аграрной политики проводилась при обсуждении и других статей «Правил». Раздел IV проекта: предусматривал следующие меры по охране имений от обесценения: если действия владельца могли привести к обесценению имения, то уездные и волостные комитеты имели право приостанавливать такие действия, а при систематических злоупотреблениях владельца могли принимать постановления об изъятии хозяйств. После утверждения постановления об изъятии имение передавалось в распоряжение комитета и зачислялось в арендный фонд.

      Совет принял внесенную представителем Министерства внутренних дел «поправку»: изъятые имения передаются во временное управление (а не распоряжение) уездных комитетов (волостные, как наиболее демократические, отстранялись от этого дела). Исходя из этого, Совет снял пункт о зачислении изъятых имений в арендный фонд [35]. Как видим, и в данном случае частная собственность оставалась незыблемой. Изъятые имения всего лишь поступали во временное управление земельных комитетов, а точнее под их охрану.

      Разделы VI—VII — об образовании и распределении временного арендного земельного фонда — обсуждались одновременно. Они были наиболее важными и вызвали бурные прения.

      Присутствовавшие при обсуждении проекта кадет Черненков и Станкевич выступали против создания земельного фонда — против какой-либо передачи земли земельным комитетам. Первый из них, явно преувеличивая значение законопроекта Маслова, утверждал, что в рассматриваемых разделах предлагается все частновладельческие земли в раздробленном виде передать в хозяйственное распоряжение комитетов, а через, них крестьянам, т. е. законопроект, якобы, фактически осуществлял реформу. А проведение реформы, заявлял Черненков, дело Учредительного собрания, а не «небольшой группы людей мало культурных, а иногда и мало заслуживающих доверия». Пока же, до Учредительного собрания, предлагал этот защитник помещиков, «следует указать границы деятельности земельных комитетов», функции которых сводятся к регулированию земельных отношений, без изменения «существующих форм землевладения» [36]. Он считал, что самое большее, что можно было позволить земельным комитетам — это регулирование арендных цен, а не распределение арендного земельного фонда.

      Другие члены Главного земельного комитета и центральных ведомств рассматривали откровенно пропомещичью политику как опасную. Они /110/

      33. ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. I, д. 70, л. 149.
      34. Там же.
      35. Там же, д. 7, л. 21, д. 70, лл. 155-157.
      36. Там же, д. 70, лл. 158, 160.

      руководствовались принципом «наименьшего зла» и готовы были пойти на некоторые временные уступки крестьянам. Представитель этой группы Н. Я. Быховский разделял опасения Черненкова, как бы регулирование земельных отношений, хотя и временное, не повредило будущей реформе. «Но нельзя же, — говорил он, — совершенно отрицать необходимость передачи земли земельным комитетам, ведь это повлечет за собой дальнейшие захваты крестьянами земли и сделает невозможной самую реформу». Более откровенно и ясно не скажешь. Осуществление проекта Маслова могло, по расчетам эсеров, остановить дальнейшие захваты земли, так как земельные комитеты, по выражению Быховского, «будут сберегательной кассой в отношении сохранения земли» [37].

      Наконец, третья группа занимала как бы срединную позицию между двумя первыми, но больше тяготела к мнению Черненкова. Выступавшие вслед за Быховским товарищ министра внутренних дел Леонтьев и И. М. Тютрюмов, не отвергая идеи создания арендного фонда, предлагали передавать в этот фонд те частновладельческие земли (наряду с казенными и удельными), которые «не эксплуатируются самими владельцами земли, спорные и еще добровольные». Земли, уже сданные помещиками в аренду, не должны были включаться в арендный фонд. При этом под включением земель в арендный фонд имелась в виду передача их в управление земельных комитетов, а не распределение между крестьянами [38].

      Вызвал разногласия и вопрос о порядке внесения арендной платы. Одни предлагали вносить деньги помещикам, другие — земельным комитетам. Но и в этом случае споры шли из-за меры уступок, из-за того, как. старое землевладение приспособить к новым условиям. Тот же Быхов-ский откровенно заявлял, что «правило это (внесение арендной платы земельным комитетам. — В. К.) введено во избежание обострения отношений между арендаторами и землевладельцами; это есть зло, но лучше мириться с меньшим злом». «Плата должна вноситься в комитеты, — поддерживал его Кочетков,— так как иначе они никуда не будет вноситься» [39]. Расчет был прост: земельные комитеты, как государственные учреждения, могли стать «сберегательной кассой» в отношении сохранения не только частновладельческих земель, но и арендных платежей.

      Как видим, даже этот явно помещичий законопроект встретил сопротивление со стороны защитников частного землевладения, в том числе и со стороны самих эсеров. Совет Главного земельного комитета признал, что разделы VI—VII проекта требуют коренной переработки и что-«мысль, положенная в их основание, о немедленном приступе к осуществлению, хотя и частично, земельной реформы настолько с государственной точки зрения ответственна, что требует всестороннего освещения» и обсуждения не только во Временном правительстве, но и во Временном совете республики [40].

      Разговоры об ответственности прикрывали тот факт, что проект Маслова, хотя он и был новым обманом крестьян, являлся признанием несостоятельности земельной политики Временного правительства. По поводу обсуждения правил регулирования земельных отношений А. Станкевич писал, что он выступал против VI—VII разделов, так как они противоречат декларации Временного правительства от 25 сентября и пред-/111/-

      37. Там же, л. 159.
      38. Там же, д. 7, л. 22; д. 70, л. 160.
      39. Там же, д. 70, лл. 159, 160.
      40. Там же, д. 7, л. 40.

      восхищают прерогативу Учредительного собрания [41]. В указанной декларации правительство только обещало издать «особый закон», который позволил бы земельным комитетам заняться упорядочением поземельных отношений, «но без нарушения существующих форм землевладений». Станкевич, как и многие другие, считал, что проект министра земледелия нарушал существовавшие формы землевладения, т. е. помещичьего землевладения.

      Во Временном правительстве законопроект Маслова впервые рассматривался 17 октября. Правительство сочло необходимым в срочном порядке проект доработать (разумеется, с учетом прежде всего замечаний противников проекта) и представить его на очередное заседание правительства 20 октября [42]. Комиссия во главе с министром земледелия еще больше урезала проект. При повторном обсуждении проекта 24 октября Временное правительство так и не успело рассмотреть весь текст закона [43].

      Законопроект эсеровского министра земледелия и его обсуждение в Главном земельном комитете и Временном правительстве со всей очевидностью убеждали, что партия эсеров, войдя в соглашение с буржуазией и помещиками, предала крестьян, отказалась от. своей аграрной программы и сползла на кадетский план «справедливой оценки» и сохранения помещичьей собственности на землю. Эсеровский земельный проект был предназначен «для спасения помещиков, для "успокоения" начавшегося крестьянского восстания путем ничтожных уступок, сохраняющих главное за помещиками» [44].

      41 ЦГАОР СССР, ф. 930, оп. 1, д. 7, л. 40.
      42. Там же, ф. 6, оп. 1, д. 092, л. 22.
      43. Б. А. Луцкий. Указ. соч., стр. 99.
      44. В. И. Ленин. ПСС, т. 84, стр. 433.

      История СССР. №1. 1969. С. 102-112.
    • О трансформациях религий
      Автор: Чжан Гэда
      Для ряда народов "приватизация" бога позволила сохранить самоидентификацию.
      Если брать по порядку - практически все балканские народы, сохранившие христианство, не были отуречены. Балканские мусульмане (помаки, бошняки и т.п.) отуречились очень сильно.
      На Кавказе грузины и армяне не стали турками и персами только из-за того, что удерживали верность традициям. Ачарлеби (как я смотрю по событиям весны) в глазах остальных грузин до сих пор = татреби.
      Кстати, возможно, болгарское слово "кърджали" (разбойник) - это производное от имени турецкого военачальника Гюрджу Али (Грузин Али), воевавшего на Балканах в XVII веке. Кърджалии были настолько могущественны, что в свое время брали города в горах (например, Велико Тырново), поскольку обычно состояли из бывших турецких войск, распущенных после окончания войны, и недовольных разделом добычи.
      Про евреев и говорить нечего.
      Можно привести очень интересные наблюдения за "деприватизацией" бога - те русские, что остались на оккупированных после Смуты территориях под властью Швеции, стали верными служаками шведской короны и очень сильно изменились психологически. Подданство православного населения Белоруссии и Украины католическим странам также сильно изменило их с точки зрения самоосознания, да еще и породило униатство. 
    • Цены в России
      Автор: Nslavnitski
      Здесь все же речь идет о небольшой части населения, которая мозгом нации отнюдь не является.
      А проблемы да, очень схожие.