Антонов В. А. Юнкер Отто Кристоферсен и его борьба за корону Дании (1333-1334)

   (0 отзывов)

Saygo

Говоря о политической жизни Дании в 1333-1334 гг., основное содержание которой составила борьба юнкера Отто за королевскую корону, историки обыкновенно или отделывались немногими словами1, или останавливались преимущественно на внешнеполитической деятельности юнкера, причем рассматривали ее скорее для того, чтобы охарактеризовать взаимоотношения между королевским домом Дании и Виттельсбахами (маркграфом Людвигом Бранденбургским и его отцом императором Людвигом IV Баварским), нежели как самодостаточное явление2.

Krzysztof2_sor%C3%B8.JPG
Скульптурный портрет Кристофера II, Sorø Klosterkirke
Eufemia_pomorska_sor%C3%B8.JPG
Скульптурный портрет Еуфемии Померанской, Sorø Klosterkirke
Canute_Porse_bust_2009_Link%C3%B6ping_crop.jpg
Скульптурный портрет Кнута Порсе
Grevgerhardssegl.jpg
Печать Герхарда III Гольштейн-Рендсбургского
Grevjohanssegl.jpg
Печать Иоганна III Гольштейн-Плёнского
Valdemar_3_kongesegl.jpg
Печать Вальдемара III

 

Совершенно очевидно, что при таком подходе в исторической литературе к изучению событий датской политической жизни 1333 — 1334 гг. невозможно составить более или менее ясное представление о деятельности юнкера Отто. Освещение данной темы может стать удовлетворительным, если будет обращено внимание в целом на все обстоятельства (не в последнюю очередь и на внутридатские), способствовавшие или препятствовавшие осуществлению заветной цели юнкера Отто стать королем Дании.

 

Юнкер Отто родился около 1310 г. и был вторым сыном короля Кристофера II и королевы Еуфемии Померанской (ум. в 1330). Свидетельств о его жизни до 1333 г. сохранилось крайне мало. Во время восстания датской знати в 1326 г. Отто носил титул герцога и находился вместе с Кристофером II в Нюкёбинге, на о. Фальстер, где 3 мая засвидетельствовал одну королевскую грамоту3. В том же году он и его малолетний брат Вальдемар последовали за отцом в изгнание4.

 

Летом 1329 г. снова находим Отто рядом с Кристофером II, который тогда проживал в Киле у своего сводного брата (по матери) графа Иоганна III Гольштейн-Плёнского5. Однако в это время Отто носил лишь звание юнкера (iuncherre, domicellus), которое в Германии и скандинавских странах давалось молодым отпрыскам королевских и княжеских родов. Вскоре Кристофер II в сопровождении своих сыновей и немецких наемников вернулся в Данию, где во второй раз был признан королем. Осенью 1329 г. встречаем его на о. Зеландия, сначала в Копенгагене, где 28 сентября он с согласия сыновей (короля Эрика и юнкеров Отто и Вальдемара) пожаловал о. Тосинге герцогу Альбрехту IV Саксен-Лауэнбургскому, а затем в Рингстеде, где он вместе с сыновьями (Эриком и Отто) 11 ноября передал в лен герцогство Эстонское Кнуту Порсе, герцогу Халландскому и Самсёскому, а 12 ноября утвердил за графом Иоганном III Гольштейн-Плёнским в качестве дарственного лена о. Фермерн и на условии залогового лена о. Лолланн, большую часть Зеландии и Сконе6. Современник, составитель Ютландской хроники, под 1329 г. счел нужным заметить, что "с этой поры начинает устанавливаться тягчайшее иго немцев над королевством"7.

 

В дальнейшем (до 1333 г.) имя юнкера Отто, причем снова с герцогским титулом, упоминается в источниках только два раза, мельком: в союзном договоре от 20 мая 1330 г. князей Мекленбурга Альбрехта I и Иоганна IV с князьями Верле Иоганном II и Иоганном III, где говорится, что этот союз не будет направлен против короля Дании Кристофера II и его сыновей короля Эрика и герцога Отто8; и в Кильском договоре от 10 января 1332 г., который был заключен с одной стороны графом Герхардом III Гольштейн-Рендсбургским, а с другой - королями Кристофером II и Эриком, а также графом Иоганом III Гольштейн-Плёнским9. Этим договором завершилась крайне неудачная для датского короля война с графом Герхардом, кульминационным моментом которой стало поражение войск Кристофера II у Лохеде (Южная Ютландия) 29 ноября 1331 г.10

 

По Кильскому договору, Кристофер II вынужден был передать графу Герхарду в качестве залога, "со всеми королевскими правами", Северную Ютландию и о. Фюн. Кроме того в Киле договорились, что "все пленные с обеих сторон должны быть освобождены и выпущены, а именно: герцог Отто и епископ Бёрглюмский". По-видимому, Отто оказался среди тех многих пленников, которых граф Герхард захватил во время битвы у Лохеде, о чем сообщается в хронике Детмара Любекского11. Теперь, надо полагать, граф соглашался обменять датского принца на епископа Тюге Бёрглюмского, которого король Кристофер в 1330 г. обвинил в измене и держал в заточении12.

 

После заключения Кильского договора Кристофер II превратился в своем королевстве в совершенно безземельного государя. Отныне он обладал лишь королевским титулом и юридическими правами на выкуп заложенных датских областей. Вскоре Кристофера постигла еще одна беда: в конце зимы 1332 г. от ушибов, полученных при падении с лошади во время бегства от Лохеде, умер его старший сын и соправитель король Эрик. Последний короткий отрезок своей бурной и непутевой жизни Кристофер, воспользовавшись милостью своего сводного брата графа Иоганна III, провел сначала на о. Лолланн (в Сакскёбинге), а потом на о. Фальстер (в Нюкёбинге), где и умер 2 августа 1332 г.13

 

Источники ничего не сообщают, где после своего освобождения из плена находился юнкер Отто. Возможно, он жил вместе с отцом в Сакскёбинге на Лолланне. Во всяком случае именно здесь мы снова встречаем его осенью 1333 г., теперь уже как самостоятельного политического деятеля, выступившего с притязаниями на датскую корону. В Сакскёбинге юнкер Отто издает три грамоты 6 октября 1333 г. и три грамоты в 1334 г. (31 мая, 29 июня и 5 июля). Известны еще две грамоты Отто, которые по его поручению издали 17 декабря 1333 г. в Пренцлау его посланцы к маркграфу Бранденбургскому14. Собственно, указанные восемь грамот составляют весь "архив" юнкера Отто и служат главным источником для характеристики его политической деятельности в 1333-1334 гг.

 

В грамотах 1333 г. Отто величается званием: "Божией милостью юнкер Датчан, герцог Эстонии и Лолланна" (dei gracia Danorum domicellus Estonie et Lalandie dux; van gots gnadin der Denin iuncherre to Laland vnd to Estland hertoge). Те же титулы находим и в грамотах от 29 июня и 5 июля 1334 г., только в них звание "юнкер Датчан" заменено на звание "юнкер Дании" (iuncherre zu Tenemarken, iuncherre zu Denemarcken). Лишь в грамоте от 31 мая 1334 г., сохранившейся в списке, юнкер Отто не назван герцогом Лолланнским, что скорее всего можно объяснить недосмотром писца.

 

Оба герцогства (или во всяком случае права на них) Отто, вероятно, получил еще от отца: Лолланнское в 20-х годах XIV в., когда он начинает именоваться герцогом, а Эстонское - в 1330 г. после смерти герцога Кнута Порcе.

 

До установления абсолютизма в конце 1660 г. монархия в Дании не являлась наследственной. Решающую роль в избрании нового короля играли высшие чины церкви (до Реформации) и магнаты, из которых состоял совет королевства, или государственный совет (ригсрод). Правда, их выбор, как правило, падал на ближайшего родственника (сына, брата) почившего государя. Однако после смерти Кристофера II королевские выборы были осложнены исключительными политическими обстоятельствами, в которых оказалась Дания, ибо в это время почти все ее земли ("со всеми королевскими правами") и их жители, знатные и незнатные, оказались под юридической властью иноземных правителей. Граф Герхард III Гольштейн-Рендесбургский господствовал в Северной Ютландии и на о. Фюн, а также являлся опекуном вассала датской короны своего юного племянника Вальдемара V, герцога Ютландского (Шлезвигского), чьи владения составляли большую часть Южной Ютландии и о. Альс15. У двоюродного брата Герхарда, графа Иоганна III Гольштейн-Плёнского, в залоге находились о-ва Зеландия, Фольстер и Лолланн. Ему же принадлежала область Сконе, но здесь летом 1332 г. вспыхнуло против гоштинцев восстание, закончившееся тем, что сконцы во главе с архиепископом Лундским и местными магнатами признали "господином Сконе" шведского короля Магнуса III Эрикссона. Граф Иоганн был вынужден довольствоваться лишь обещанием со стороны Магнуса выплатить ему отступного в размере 34 тыс. марок серебра (Хельсингёрский мир 4 ноября 1332 г.)16. С этого времени и до осени 1360 г., когда она была возвращена в состав Датского королевства Вальдемаром IV, область Сконе по воле ее жителей находилась в унии со Швецией.

 

При таких обстоятельствах судьба королевских выборов в Дании оказалась главным образом в руках двух голштинских графов, а они-то, как показали последующие события, не были в них заинтересованы, во всяком случае графы выступили решительными противниками избрания в короли кого-либо из сыновей Кристофера II, а также не выдвинули и своего кандидата, хотя бы герцога Вальдемара Шлезвигского, который уже занимал в детстве датский престол (Вальдемар III) под опекой графа Герхарда (1326-1329). Для голштинских графов, несомненно, было выгодно, чтобы в Дании отсутствовал даже титулярный король, который одним своим существованием мог бы олицетворять единство датских земель, где графы стремились стать настоящими наследственными, а не временными государями17.

 

При таком к себе и своему роду неприязненном отношении со стороны графов Герхарда и Иоганна, бедному датскому принцу Отто, чтобы занять отцовский престол, оставалось опереться на иноземную военную помощь и поискать приверженцев в Дании, особенно среди магнатов. Обосновавшись на Лолланне, возможно, при поддержке своих датских сторонников, юнкер Отто начал действовать именно в этом направлении.

 

За военной помощью юнкер Отто решил обратиться прежде всего к маркграфу Людвигу Брандербургскому, который с 1324 г. был женат на его сестре Маргарете. Людвиг и сам выказывал заинтересованность, чтобы на датский престол вступил один из двух оставшихся в живых сыновей Кристофера II, ибо только в этом случае он мог рассчитывать наконец-то на приданое своей жены, которое из-за внутренних неурядиц в Дании ему так долго не удавалось получить. Юнкер Отто, конечно, был осведомлен о желании своего родственника, чем и постарался воспользоваться путем предоставления маркграфу надежных юридических гарантий выплаты приданого. С согласия своего несовершеннолетнего брата Вальдемара он издал 6 октября 1333 г. грамоту, в которой объявил, что "высокородному и славному князю господину Людвигу, маркграфу Бранденбургскому, нашему любезнейшему родичу, ввиду брака, который он заключил с нашей прелюбезнейшей сестрой Маргаретой, в качестве приданого или в замен приданого (nomine dotis seu pro dote) той же нашей сестры, мы уступаем и отдаем землю Ревельскую, а именно: замок и город Ревель, право представления епископа и все права, которые мы имеем в самом епископстве Ревельском, замок и город Везенберг, замок и город Нарву, расположенные в Эстонии, и все укрепления, которые в этой земле существуют... с правами удержания собственности и владения... Сверх того еще прибавляем, что эта земля Ревельская, замок и город Ревель... и другие владения... к самому королевству Дании пусть не имеют никакой принадлежности, и они не должны на основе какого-либо права самому королевству быть возвращены или в будущем ... снова переданы, если только упомянутый Людвиг, маркграф Бранденбургский ... либо его наследники, или те, кому он либо его наследники продадут, подарят или обменяют землю Ревельскую, нам либо нашим преемникам по их доброй воле не продадут или каким-либо другим образом ... не откажут... Мы также настоящим обещаем под честной и искренней присягой, что как только по милости всемогущего Бога в короли Дании будем помазаны и коронованы... Людвигу, маркграфу Бранденбургскому... тому или тем, кому сказанную землю он решит отдать, продать или обменять, мы должны и желаем настоящую грамоту со всеми изложенными выше статьями возобновить, повторить без всякого обмана, когда будем оповещены им или ими..."18

 

В тот же день юнкер Отто составил извещение о вышесказанном для императора Людвига Баварского, а также объявил, что хотя его сестра Маргарета и получает в качестве приданого "Ревельскую землю", это не должно послужить основанием для причинения ей "какого-либо убытка или ущерба" в наследстве, которое "издревле по обыкновению наследовали в Дании другие дочери королей"19. Последнее положение означало, что за Маргаретой и ее вероятным потомством могли сохраняться известные права и на корону Дании.

 

После такого рода заверений юнкер Отто уже имел хорошие основания рассчитывать на поддержку со стороны маркграфа Бранденбургского и даже императора Людвига. Вручив указанные грамоты или их списки (они сохранились в архиве Бранденбурга) клирикам Герлаху (пробсту Эрёскому и Тосингскому) и Готфриду (канонику Рибескому), юнкер Отто направил последних ко двору маркграфа Людвига. Переговоры проходили в Пренцлау и завершились составлением 17 декабря 1333 г. четырех документов: двух маркграфа Людвига20 и двух юнкера Отто, изданных его посланцами, "которым мы дали всю власть" (den wi des gantze macht hebbin geuin)21.

 

Маркграф остался доволен обещаниями датского принца и даже взял на себя обязательство: "если Ревельская земля выплатит больше двенадцати тысяч марок чистого серебра, тогда мы должны улучшить содержание (dat lifghedighe) нашей любезной супруги маркграфини Маргареты"22. Кроме того, он заключил с юнкерами Отто и Вальдемаром, "нашими любезными шуринами", договор о военной помощи, по которому "мы должны помогать им со всей нашей силой против всех живущих, кроме римского государства, а именно: в отношении графов Гольштейна и их помощников, покуда мы живы, без всякого обмана, однако с такой оговоркой: ту помощь, которую мы должны послать им в Данию... когда она придет в страну, то наши шурины упомянутые должны ее содержать, пока они хотят, чтобы она у них оставалась. Что наши шурины сами имеют и смогут достать, они должны нам послать, когда мы их попросим"23. В свою очередь, юнкер Отто, на тех же условиях, обязался предоставить маркграфу помощь "в немецких землях" (to diitschin landin) против всех, "кроме Римского государства" (sunder gegin dat Romische rike)24. Это обещание бедного датского принца, конечно, представляло собой в данное время чистую формальность и было скорее рассчитано на то, чтобы предать договору с юридической точки зрения равноправный характер.

 

Куда более важное значение для маркграфа Бранденбургского имело другое обязательство юнкера Отто: "Когда мы по милости Божией и с помощью маркграфа Людвига, нашего любезного родича, покорим наше королевство Данию (vses rikes to Denmarken gewaltig werden)... если мы и Вальдемар, наш брат, умрем, чего Бог да не захочет, без живых наследников, то королевство Дания к маркграфу Бранденбургскому, нашему зятю, к маркграфине Маргарете и их законным наследникам должно отойти и должно оставаться у них навечно. И мы обещаем со всей верностью, что, когда Вальдемар, наш брат, станет совершеннолетним (to sinim iaren kumt), то он эту грамоту, слово в слово (van worde to worde), должен приказать написать и своей печатью скрепить и маркграфу Бранденбургскому, нашему любезному зятю, маркграфине Маргарете, нашей любезной сестре, и их законным наследникам должен дать по доброй воле. И поможет Бог нам и Вальдемару, нашему брату, что мы будем коронованы в короли Дании, то мы должны и желаем для нашего любезного зятя маркграфа Людвига Бранденбургского, маркграфини Маргареты, нашей любезной сестры, и их законных наследников эту грамоту возобновить, когда они это от нас потребуют"25. Данное обязательство юнкера Отто, детализируя его общее заверение от 6 октября 1333 г. о признании за Маргаретой наследственных прав в Дании, означало, что на датскую корону со временем мог претендовать и сам маркграф Бранденбургский со своим потомством.

 

Радетелем интересов юнкера Отто выступил и император Людвиг Баварский. Сохранилась его грамота, изданная в Нюрнберге 6 апреля 1334 г., в которой он обращается к саксонским герцогам Эрику I и Иоганну III со следующими словами: "Поскольку благородные мужи Герхард и Иоганн, графы Гольштейна, у высокородного Отто, короля Дании (regem Dacie), нашего верного и любезнейшего родственника, искренне нами любимого, обширную часть его королевства, перепавшего ему по праву наследства, на законном основании, супротив Бога и справедливости безрассудно исхитили, то мы, со всеми верными империи, желаем ему помочь, для чего согласно праву и вследствие тесных уз родства мы обязуемся, что он да вернет от сказанных графов вышеупомянутое свое достояние. А потому мы с большой любовью прибегаем к вашей верности и просим, сколь долго потребуется названного Отто и его людей, если ему или его людям и посланцам через ваши области и земли случится проходить, вы пропускали бы с нашим вниманием и любовью"26.

 

Самое раннее известие о движении в пользу юнкера Отто в пределах Датского королевства относится к лету 1333 г. Речь идет о краткой записи в Калуннборгском регистре 1476 г., в которой передана суть несохранившегося документа, составленного 18 июня 1333 г.: "население в Пельворхерреде, Бёкингхерреде, Хорсбюхерреде обещает быть верным господину Отто, сыну короля Кристофера, и никогда не отделяться от него, ни в нужде, ни в счастье"27. Все эти три херреда находились в юго-западном углу Ютландского полуострова и являлись частью датской Фрисландии, которую в 1331 г. король Кристофер передал в лен рыцарю Кнуту Фриису и вебнеру Хенрику Педерсену28. Оба они названы приверженцами Кристофера и в Кильском договоре 1332 г. К сожалению, из-за отсутствия каких-либо других свидетельств о политической жизни в датской Фрисландии в 1333-1334 гг. трудно что-то определенное сказать о дальнейших действиях местных сторонников юнкера Отто, а также достоверно установить, являлись ли правители этой области его приверженцами.

 

Круг сторонников юнкера Отто в Дании не ограничивался лишь южно-ютладскими фризами. Среди свидетелей его грамот обнаруживаем имена и очень известных магнатов, и лиц малозначительных. При дворе юнкера Отто, обосновавшегося в Сакскёбинге, встречаем в октябре 1333 г. одного из самых могущественных датских магнатов 1320-1330-х годов рыцаря Лауридса Иенсена из ютландского рода Пантер, владетеля о-ва Лангеланн (расположен рядом с Лолланном), который он держал в качестве лена от герцога Вальдемара V Шлезвигского29. Поддержка рыцарем Лауридсом притязаний на корону Дании сына короля Кристофера II выглядит довольно неожиданной, ибо именно он являлся одним из главных организаторов свержения с престола Кристофера в 1326 г. И впоследствии не находим его между приверженцев отца юнкера Отто. Так, еще в Кильском договоре 1332 г. рыцарь Лауридс назван среди датских дворян, находившихся на стороне графа Гархарда III. В грамотах от 6 октября 1333 г. он обозначен как dapifer Dacie regni. Это высшее в Дании придворное звание (по-датски drost) рыцарь Лауридс Иенсен носил и в первый период правления Кристофера II, и при Вальдемаре III. Несомненно, юнкер Отто, как претендент на датский престол, вновь признал за ним звание дроста, что, возможно, являлось непременным условием поддержки его со стороны столь честолюбивого магната, желавшего быть лучше вторым лицом в Датском королевстве, нежели просто вассалом герцога Шлезвигского и его опекуна голштинского графа Герхарда.

 

Вместе с Лауридсом Иенсеном юнкера Отто поддержал и другой известный датский магнат той поры вебнер Бу (Боэций) Фальк, который в Кильском договоре еще числился среди сторонников графа Герхарда. Его верность принцу Датскому могла быть тоже обусловлена не в последнюю очередь личными интересами. В Роскиллеском регистре, датируемом приблизительно 1570 г., содержится глухое известие о каких-то двух грамотах, которые "Отто, сын короля Дании, дал господину Бу Фальку (thuende breffue, som Otto kongens sønn aff Danmark haffuer giffuet her Bo Falck)30.

 

К кругу датской знати был близок и вебнер Андерс Увесен, которого в 1331 г. Лауридс Иенсен называл в числе своих друзей31. Среди приближенных юнкера Отто обнаруживаем еще трех малоизвестных датских вебнеров: Френде Карлсена, лолланнца Сигварда Сигвардсена из Оребю (род Грубендаль), носившего звание хофмаршала принца (noster curie marschalcus), и Иенса Бегера, фогта на Лолланне (nostre terre Lalandie aduocatus). Датчанином, вероятно, также был канцлер юнкера (vnsir canciler) клирик Иге, названный в грамоте от 5 июля 1334 г.

 

Прочие лица, о которых доподлинно известно, что они находились при дворе юнкера Отто в Сакскёбинге, были немцы. Почти во всех грамотах принца встречаем имя клирика Герлаха, носившего звание пробста двух малых датских островов Эре и Тосинге (расположены вблизи о. Лангеланн). Он вместе с каноником Рибеским Готфридом ездил с посольством к маркграфу Бранденбургскому и скорее всего пользовался особым доверием юнкера Отто. В октябре 1333 г. в Сакскёбинге находился рыцарь Конрад Преен, который еще в ноябре 1329 г. состоял на службе у Кристофера II и его сыновей32. В числе свидетелей грамот юнкера Отто, изданных летом 1334 г., выступили также рыцарь Людольф фон Глицберг, Герман Шваб, писец (vnser seriber) Арнольд фон Херворд, некий Виндеке и Эйлер фон Ревентлов. Последний происходил из знатного голштинского рода, но обосновался в Северной Ютландии, где еще 7 августа 1333 г. занимал должность председателя земского суда (ландстинга), заседавшего в Виборге (auditor placiti generalis Wibergensis)33.

 

Наконец, в июне 1334 г. в Сакскёбинг с отрядом наемников прибыл граф Иоганн фон Хеннеберг, которму 5 июля юнкер Отто в качестве платы за службу "против графов Гольштейна" (gegen den grafin zu Holtzatzin) за 2 тыс. марок серебра заложил "землю Морс" (daz lånt zu Morse), расположенную на одноименном острове в заливе Лимфьорд. Однако вся Северная Ютландия, где находится о. Морс, в то время являлась залоговым леном голштинского графа Герхарда, а следовательно, вступить во владение островом граф Иоганн мог только после победы над голштинцами и вступления на королевский престол юнкера Отто. Иначе говоря, Морс закладывался ему авансом, под условием верной службы датскому принцу. Заметим также, что Иоганн был сыном графа Бертольда фон Хеннеберга, занимавшего должность секретаря императора Людвига Баварского (secretarium nostrum)34, и его поступление на службу к юнкеру Отто, надо полагать, состоялось не без содействия Виттельсбахов.

 

Лолланн, вероятно, стал местом сбора преимущественно немецких наемников; датские же приверженцы юнкера Отто скорее всего собрались здесь далеко не все. Нельзя исключить, что часть их находилась на принадлежащем дросту Лауридсу Йенсену острове Лангеланн и в Ютландии. В его договоре с герцогом Вальдемаром Шлезвигским и графом Герхардом, который был заключен 3 мая 1331 г. относительно Лангеланна, помимо вышеупомянутого Андерса Увесена, друзьями Лауридса названы рыцарь Эсгер Фрост (род Ланге), ранее являвшийся советником королей Кристофера II (в 1325 г.) и Вальдемара III (в 1326 г.)35 и вебнеры Поуль Глоб, Иенс Бьёрнсен и Ларс Труедсен. Договор засвидетельствовали также два взрослых сына владетеля Лангеланна Йенс и Педер Лауридсены36. Как и дрост Лауридс, все эти лица были выходцами из ютландских родов, и достоверно известно, что двое из них (Иенс Бьёрнсен и Ларс Труедсен) в изучаемое время находились в Северной Ютландии: 6 ноября 1333 г. они присутствовали на тинге херреда Бьерге, причем Иенс Бьёрнсен являлся тогда фогтом замка Бюгхольм (aduoeatus castri Buwgholm)37, который находился на месте нынешнего г. Хорсенса, расположенного на восточном побережье Северной Ютландии, в месте впадения в залив Хорсенс-фьорд реки Бюгхольм-О.

 

Именно на помощь жителей Северной Ютландии юнкер Отто возлагал особые надежды, что отметил и составитель Ютландской хроники38, поскольку на местном ландстинге (в Виборге) по старинной традиции проходила церемония провозглашения нового короля Дании. То, что юнкеру Отто действительно удалось привлечь на свою сторону по крайней мере часть североютландских дворян, а возможно, представителей и других сословий (например, многочисленных в этой области бондов-землевладельцев), подтверждается хотя бы фактом присутствия в Сакскёбинге летом 1334 г. Эйлера фон Ревентлова и свидетельством любекского хрониста Детмара, который сообщает, что будучи уже в Северной Ютландии, Отто пришел к Виборгу "с помощью ютландцев" (mit helpe der Juthen)39.

 

Правда, в Ютландской хронике имеется указание о том, что под Виборгом против войска юнкера Отто заодно с немцами сражались и некоторые "лукавые датчане"40. Приверженцем голштинцев мог быть, например, бывший королевский советник, ютландский магнат рыцарь Стиг Андерсен (Виде). В "Хронике Датского Государства" ригсканцлера Дании Арильда Витфельдта (1546-1609) сохранились на датском языке выдержки из двух утерянных документов, изданных в северо-ютландском городе Орхусе 13 января 1333 г. В первом документе граф Герхард III объявляет, что взял под свое покровительство Стига Андерсена, а во втором сообщается, что Стиг Андерсен стал маршалом (marsk) герцога Вальдемара Шлезвигского и что герцог и граф Герхард заложили ему "со всеми королевскими доходами" (met all kongelig indkomst) североютландский херред Сённер Дюрсланд. Свидетелями последней грамоты названы два голштинца и три бывших советника королей Кристофера II и Вальдемара III епископ Свен Орхусский и ютландские магнаты рыцари Уффе Нильсен (Пантер) и прежний дрост Педер Вендельбу41. Впрочем, доподлинно неизвестно, входили ли эти лица в число "лукавых датчан", отказавших в поддержке юнкеру Отто. Как видно из жизненного пути дроста Лауридса Иенсена, политические симпатии датских магнатов могли меняться.

 

Ютландцы, принявшие близко к сердцу дело юнкера Отто, не пребывали в бездействии; и пока тот собирал войско на Лолланне, они взялись за оружие. Во всяком случае весной 1334 г. в Ютландии уже шла война, о чем узнаем из отчета коллектора папской курии Петра Гервасия, в то время находившегося во Фландрии: "я послал Иоанна, моего клирика и нотария, в землю Ютландию, которая является частью королевства Дании, где имеется пять епископств, в которых я поставил коллекторов для сбора остатков шестилетней десятины. Этот клирик вернулся, претерпев в пути многие невзгоды, и сказал, что ничего не было собрано из сказанных остатков из-за войны (propter guerram)"42.

 

До отбытия юнкера Отто с Лолланна военные действия велись не только в Ютландии. В грамоте, посланной 30 июня 1334 г. к бургомистрам Любека, главный враг датского принца граф Герхард и его со¬ветник рыцарь Эггерт фон Брокдорф писали: "Стала нам известна распространившаяся молва, что вы в отношении нас имеете подозрение, будто морской поход (expedicionem nauigalem), в котором ныне пребываем, мы замыслили и учинили вам в неприязнь и ущерб. Почему с благоговейным почтением к вам... мы заявляем, что ни вам, ни каким-либо торговым городам (ciuitatis mercatoribus) мы не намереваемся быть опасными или как-то враждебными, но только недругам нашим ведомым, юнкеру Отто и его помощникам (inimicis nostris domicello Ottoni suisque adiutoribus)"43. Грамота написана вблизи острова Фемё (scriptum sub insula Phemøø), который расположен недалеко от северного берега о-ва Лолланн, по курсу входа в бухту Сакскёбинга, где пребывал двор юнкера Отто. По-видимому, граф Герхард решил высадить свое войско на Лолланне или по крайней мере воспрепятствовать датскому принцу переправиться в Ютландию. Как бы там ни было, но очевидно, что поход голштинского графа не достиг своей цели, ибо в дальнейшем юнкеру Отто все же удалось высадиться на ютландском побережье. Неудачей морского похода графа скорее всего можно объяснить и тот факт, что он вынужден был вступить со своим врагом в переговоры, которые в Свеннборге (о. Фюн) от имени юнкера Отто вел граф Иоганн фон Хеннеберг. К сожалению, грамота графа Герхарда от 26 июля 1334 г., из которой мы узнаем о ведении этих переговоров, не сообщает ни об их целях, ни об их результатах, кроме лишь того, что они прошли "справедливо, честно, полезно, без всякого обмана" (rechtferticliche vnd erliche vnd fmmeliche an allirleyge geuerte)44.

 

Точно неизвестно, когда юнкер Отто отбыл с Лолланна. Его последняя грамота, изданная в Сакскёбинге, датируется 5 июлем 1334 г., хотя, возможно, он еще находился на Лолланне в 20-х числах июля, когда шли переговоры в Свеннборге. С этого времени и до дня решающей битвы у Тапхеде (под Виборгом), которая произошла, по сообщению Детмара Любекского, "на восьмой день после дня святого Михаила" (achte daghe na sunte Michahelis daghe), т. е. 6 октября 1334 г.45, почти никаких известий о юнкере Отто или событиях, связанных с его именем, не сохранилось. Из Ютландской хроники узнаем лишь, что "Отто, второй сын Кристофера, пришел с Лолланна в Северную Ютландию со товарищи" (cum societate)46. Маршрут, по которому корабли юнкера проследовали с Лолланна в Сев. Ютландию, мог пролегать через пролив Большой Бельт, отделяющий о. Фюн от о. Зеландия, далее мимо южной оконечности острова Самсё или северного побережья Фюна. Заметим, что следуя этим, наиболее удобным маршрутом, флот юнкера Отто выходил непосредственно к Хорсенс-фьорду и к бухте у замка Бюгхольм, где, как выше сказано, в конце осени 1333 г. фогтом был Иенс Бьёрнсен, известный ранее своей близостью с дростом Лауридсом Иенсеном, сторонником датского принца. Может быть, именно от Бюгхольма и начал юнкер Отто свой последний поход, столь трагически закончившийся близ Виборга.

 

Все, что известно о битве при Тапхеде, мы узнаем из хроник. Младшая зеландская лишь сухо сообщает: "Юнкер Отто сражался у Тапхеде и был побежден"47. Больше фактов находим в Ютландской хронике: "после того как у Виборга против него (Отто. - В. А.) сражались немцы и некоторые лукавые датчане, он не только утратил победу, но также, попав в плен, был помещен в голштинский замок Зегеберг"48. Однако более всего подробностями о ходе битвы богата хроника Детмара Любекского: "у юнкера Отто, сына короля Кристофера, при поддержке ютландцев имелось много народа, вместе с которым он пришел к Виборгу сражаться против людей графа Герда. Перед сражением храбрый отряд голштинцев соскочил с коней; они взялись за руки и устроили хоровод между обоими войсками. Затем они стремительно вскочили на своих коней и самыми первыми бесстрашно устремились на своих врагов, которых было гораздо больше. Долго длилась жестокая сеча; голштинцы защищались как отважные герои; молодой король был схвачен, датчане бежали, и много их было убито и пленено". Далее Детмар рассказывает, что, когда весть о победе дошла до графа Герхарда, он "приказал молодого короля доставить в Зегеберг, где он оставался не долго; потом его доставили в Рендсбург"49.

 

После битвы при Тапхеде и пленения юнкера Отто в Северной Ютландии окончательно утвердилась власть графа Герхарда. Последний помог в 1335 г. и своему союзнику графу Иоганну III, владетелю Зеландии и Фальстера, восстановить власть над Лолланном50, где, вероятно, еще оставались сторонники несчастного датского принца. В центральной и западной частях Дании власть голштинских графов не признал только о. Лангеланн, где со своими сыновьями и друзьями по-прежнему господствовал Лауридс Иенсен51.

 

В 1335 г. посланцы маркграфа Бранденбургского и императора Людвига, а также граф Иоганн фон Хеннеберг прибыли в Любек искать у его властей помощи, "чтобы Отто, сын короля Дании, был освобожден из темницы и чтобы законные наследники короля снова получили королевство". Затем эти посланцы вели переговоры с графами Герхардом III и Иоганном III, но "из этого ничего не вышло, потому что графы держались твердо и не хотели уступать"52.

 

Судьба юнкера Отто была решена: он по-прежнему остался узником замка Рендсбург. Да и сами Виттельсбахи охладели к его участи. Они теперь начинают поддерживать в качестве претендента на датский престол младшего брата Отто, юнкера Вальдемара, о чем свидетельствует грамота императора Людвига от 5 марта 1335 г., в которой он поручает маркграфу Людвигу Бранденбургскому выступить посредником на переговорах "Вальдемара, юнкера королевства Дании" с графом Герхердом53. Кандидатом на корону Дании признают Вальдемара и недавние соратники юнкера Отто. Еще в Германии, где Вальдемар проживал в изгнании, в его свите появляется вебнер Йенс Бегер, а когда в июне 1340 г. он, наконец, вступил на отцовский престол54 среди его советников обнаруживаем также Педера и Иенса, сыновей дроста Лауридса (ум. в начале 1340 г.), Андерса Увесена и Бу Фалька55.

 

Так печально завершилась столь недолгая самостоятельная политическая деятельность юнкера Отто. О дальнейшей судьбе его почти ничего неизвестно. До 1341 г. он томился в заточении у голштинских графов. После освобождения Отто вступил в Тевтонский орден, и тут его следы теряются. Полагают, что он умер в начале 1340-х годов56.

 

Чем юнкер Отто мог объяснить свою неудавшуюся попытку стать королем Дании? Кому он мог поставить в вину свое поражение? Сам он уповал на милость Божию, помощь маркграфа Людвига и поддержку датчан, особенно ютландцев. Однако в решающую минуту Бог не даровал ему милости, и помощь немецких родственников оказалась тщетной, и во вражеском войске обнаружились "лукавые датчане". Может быть, сидя в темнице, Отто особенно последних не раз помянул недобрым словом. Но могли ли все датчане в то время желать иметь у себя государем сына короля Кристофера II, столь многими в Дании нелюбимого за дурное правление57. А ведь юнкер Отто часто находился при отце и, возможно, даже был соучастником отцовских деяний, так что недобрая память о короле Кристофере после его смерти могла черным пятном лечь и на его сына. Должно было, видимо, пройти еще несколько лет, ознаменовавшихся господством в Дании иноземцев, прежде чем датчане, и в первую очередь ютландцы, предпочли "тягчайшему игу немцев" правление сына короля Кристофера, правда, теперь уже самого младшего - Вальдемара IV, вошедшего в историю с памятью объединителя датских земель.

 

Примечания

 

1. Erslev Kr. Den senere Middelalder // Danmarks Riges Historie. Kobenhavn. 1898-1905. II. S. 26; Arup E. Danmarks Historie. København. 1932. Bd. 2. S. 86; Hørby K. Velstands krise og tusind baghold 1250-1400 // Gyldendal og Politikens Danmarks historie. København. 1989. Bd. 5. S. 193.
2. Reinhardt S.E.F. Valdemar Atterdag og hans Kongegjeming. København. 1880. S. 59-62; Tagil Sv. Valdemar Atterdag och Europa. Lund, 1962. S. 14-19; Hørby К Otto // Dansk biografisk leksikon. København. 1988. Bd. II. S. 85-86.
3. Diplomatarium Danicum (Далее: DD) / Udg. af Det Danske sprog- og litteraturselskab. København. 1946. R. 2. Bd. 9. N 261.
4. Chronica Sialandie // Danmarks middelalderlige annaler (Далее: DMA) / Udg. ved E. Kroman København. 1980. S. 121.
5. DD. København. 1948. R. 2. Bd. 10. N 127.
6. Ibid. N 171, 172.
7. Chronica Jutensis / DMA. S. 294: Ex tune incepit fieri grauissimum iugum Teutonicorum super regnum.
8. DD. R. 2. Bd. 10. N210.
9. Ibid. N 348.
10. Hoffmann E. Graf Gerhard III. der Grose von Holstein: Der Aufstieg eines Territorialfursten des 14. Jahrhunderts // Zeitschrift der Gesellschaft fur Schleswig-Holsteinische Geschichte. Neumunster. 1977/78. Bd. 102/109. S. 34.
11. Detmar-Chrinik von 1101-1395 (Далее: Detmar.) // Die Chriniken der deutschen Stadte. Bd. 19: Die Chroniken der niedersachsischen Stadte. Liibeck; Leipzig, 1SS4. S. 468.
12. Arup E. Op. cit. S. 88.
13. DMA. S. 294; Hoffmann E. Op. ciL S. 35.
14. DD. København, 1950. R. 2. Bd. 11. N 70-72, 83, 84, 133, 143, 145.
15. Hoffmann Е. Op. cit. S. 27-43.
16. Christensen А.Е. Kalmarunionen og nordisk politik 1319-1439. København, 1980. S. 49-51.
17. Hoffmann E. Op. cit S. 35.
18. DD. R. 2. Bd. II. N70.
19. Ibid. N 71,72.
20. Ibid. N81,82.
21. Ibid. N 83, 84.
22. Ibid. N. 82.
23. Ibid. N. 81.
24. Ibid. N 83.
25. Ibid. N 84.
26. Ibid. N 120.
27. Ibid. N 41: menighedt i Pilwaeromherrit Bøkingherrit, Horsbyherrit at the loffue at waere her Otte koning Christoffers søn huld oc troo oc aldrig skilies fran hannom hwerken i nødt eller lyst.
28. Ibid. Bd. 10. N 344.
29. Ibid. N 289.
30. Ibid. Bd. 11. N 146.
31. Ibid. Bd. 10. N 289.
32. Ibid. N 171, 172.
33. Ibid. Bd. 11. N60.
34. Ibid. N 79.
35. Ibid. Bd. 10. N 210,304.
36. Ibid. N 289.
37. Ibid. Bd. 11. N75.
38. DMA. S. 295: sperans terram eum indigenarum adiutorio optinere.
39. Detmar. S. 473.
40. DMA. S. 295: bellantibus contra eum circa Wibergiam Teutonicis et quibusdam falsis Danis.
41. DD. R. 2. Bd. 1I.N 5,6.
42. Ibid. N 152. S. 165.
43. Ibid. N 144.
44. Ibid. N 147.
45. Detmar. S. 473.
46. DMA. S. 295.
47. Ibid. S. 123.
48. Ibid.7 S. 295.
49. Detmar. 473: do hadde iunchere Otto, koning Crislophorus sone. mil helpe der Juthen vele volkes. dar mede he quam bi Wyberghe weder greven Gherdes man to stride, vor deme stride en vormeten rote Holsten van eren rossen treden; de nemen sic bi den henden unde reygeden tuschen den heren beide; dar na weren se haide up eren rossen: unvorzaghet mit den vomesten yleden se vort an ere viande, der vil vele mer was. dar wart langhe en hart strid, de Holsten wereden sic alse vrome helde; den iunghen koning se venghen. de Denen worden vlenhde; also wart erer vele slaghen unde vanghen. greve Ghert was dar do in deme lande.
50. Ibid. S. 475.
51. DD. R.2. Bd. 12. N 138.
52. Detmar... S. 475: dar ne wart over nicht van. wente de greven helden sic hårde unde wolden nicht wyken.
53. DD. R. 2. Bd. 11. N 199.
54. Ibid. Bd. 12. N 92.
55. Ibid. R. 3. Bd. I. N 132, 343.
56. Hørby К Otto. S. 86.
57. Ютландский хронист так отзывается о короле Кристофере II: "Он не делал никакой справедливости, предавался больше тирании, истины в словах не имел” (DMA. S. 293).




Отзыв пользователя

Нет отзывов для отображения.




  • Категории

  • Файлы

  • Темы на форуме

  • Похожие публикации

    • Флудилка о Китае
      Автор: Dezperado
      Я вижу, что под огнем моей критики вы не нашли ничего другого, как закрыть тему. Ню-ню.
      Провалы в памяти, они такие провалы! Я же вам уже указал, что Фу Вэйлинь дает данные по численности китайских подразделений, и на основании их и реконструирует общую численность китайских войск. Но я вижу, что вы так и не нашли эти данные. Это численность вэй и со. А их надо корректировать  другими данными, а не слепо им следовать.
      Да, давайте выкинем Ваши не на чем не основанные расчеты в топку. Я опираюсь на работы по логистике Дональда Энгельса и Джона Шина, в отличие от Вас, который ни на что вообще не опирается. 
      А китайский обоз в эпоху Мин формировался из верблюдов? Даже когда армия формировалась под Нанкином? А можно данные посмотреть?
      То есть никаких расчетов по движению китайских 300-тысячных армий у Вас нет. Что и требовалось доказать. Итак, 300-тысячных армий нет в природе и логистических обоснований их движения тоже нет.
      И да, радость у Вас великая! Я же Вам говорил, что с листа переводить династийные истории нельзя. А вы перевели Гу Интая, сверив с "Мин ши", и решили, что в "Мин ши" ничего нет. А в династийных историях все подробности спрятаны в биографиях, а Вы смотрели только "Основные записи".
      Ну а я посмотрел биографии тоже. И нашел, наконец-то то нашел, что искал. Ключ к критике китайской историографии средствами самой китайской историографии. Кто хочет, сам может найти.
      Далее, я нашел биографию Ли Цзинлуна, что было сложно, так как она спрятана в биографию его отца. И там есть замечательные фразы! Да! Например, цз.126 : 乃以景隆代炳文为大将军,将兵五十万北伐 . То есть "Тогда вместо Гэн Бинвэня назначили Ли Цзинлуна дацзянцзюнем, который, возглавив 500 тысяч солдат, направился походом на север". То есть у Ли Цзинлуна уже в Нанкине было 500 тысяч солдат! И далее говорится, что после объединения с армией У Цзэ  合军六十万, т.е. "объединенного войска было 600 тысяч человек". То есть вам теперь не надо больше доказывать, что 300-тысячное войско могло дойти от Нанкина до Дэчжоу. Надо доказывать, что дошло 500-тысячное войско. Ну и найти верблюдов в Цзяннани.
      Мое сообщение опирается на источники и исследования? Более чем.
      Это Вы про минский обоз из верблюдов?
    • Численность войск в период Мин (1368-1644) 2
      Автор: Чжан Гэда
      Тема про численность минских войск - часть 2.
      В этой теме будут сохраняться только те сообщения, которые опираются на источники и исследования.
    • Описания древних сражений и оценка их достоверности
      Автор: Lion
      Ну чтож, с позволения модератора список на вскидку:
      1. Битва на Каталаунских полях 451 - 500.000 у Атиллы всех и вся и несколько сот тысяч у римлян с союзниками,
      2. Битва под Гератом 588 - минимум 82.000 Сасанидов против 300.000 тюрков,
      3. Первый крестовый поход 1096-1099 - из Константинополя вышел в путь армия в 600.000 воинов, к Антиохии дошли 300.000 человек, к Иерусалиму - 100.000,
      4. Анкара-1402 - 350.000 Тимуриды против 200.000 османов,
      5. Аварайр-451 - 100.000 армян против 225.000 Сасанидов,
      6. Катаван-1141 - 100.000 сельджуков Санджара против 300.000 Кара-киданей,
      7. Дарбах-731 - 80.000 арабов против 200.000 хазаров,
      8. Походы Ильханата против мамлюков - у Газан-хана было до 200.000 воинов.
      9. Западный поход монголов 1236-1242 годов - 375.000,
      10. Западный поход монголов 1256-1262 годов - до 200.000,
      11. Битва у Мерва 427 года - эфталиты 250.000,
      12. Исс 333 - персы 400.000,
      13. Гавгамелла - персы 250.000,
      14. Граник - персы 110.000,
      15. Поход Буги на Армению 853-855 годов - 200.000,
      16. Поход селджуков на Армению 1064 года - 180.000,
      17. Битва у Маназкерта 1071 года - 150.000 сельджуков против 200.000 имперцев,
      18. ... Список можно долго продолжить.
    • Граф М. Т. Лорис-Меликов и его "Конституция"
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
    • Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности
      Автор: Saygo
      Мамонов А. В. Граф М. Т. Лорис-Меликов: к характеристике взглядов и государственной деятельности // Отечественная история. - 2001. - № 5. - С. 32 - 50.
      Деятельность графа М. Т. Лорис-Меликова как фактического руководителя внутренней политики самодержавия в 1880-1881 гг. столько раз привлекала внимание исследователей и публицистов, что желание вновь вернуться к ее характеристике нуждается, пожалуй, в объяснении. Ведь еще на рубеже XIX-XX вв. свою оценку ей давали М. М. Ковалевский, Л. А. Тихомиров, В. И. Ульянов, к ней обращался в известной "конфиденциальной записке" "Самодержавие и земство" С. Ю. Витте1. Биографические очерки с развернутой характеристикой Лорис-Меликова оставили близко знавшие его Н. А. Белоголовый, А. Ф. Кони, К. А. Скальковский, воспоминаниями о встречах с ним делились Л. Ф. Пантелеев, А. И. Фаресов2. В годы Первой мировой войны и во время революции публиковались всеподданнейшие доклады графа, журналы возглавлявшейся им Верховной распорядительной комиссии. Ценные публикации появились в 1920-е гг.3
      В 1950-1960-х гг. обширный круг источников ввел в научный оборот П. А. Зайончковский. Его монография "Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов", в которой анализировались важнейшие мероприятия правительственной политики тех лет, занимает видное место в отечественной историографии4. Опираясь на исследование П. А. Зайончковского, отдельные аспекты деятельности М. Т. Лорис-Меликова освещали в своих работах Л. Г. Захарова, В. А. Твардовская, В. Г. Чернуха5. Со временем интерес к событиям 1880-1881 гг. не только не ослабевал, но даже усиливался, что было связано как с накоплением богатого научного материала, так и с начавшимися с конца 1980-х гг. поисками нереализованной "реформаторской альтернативы" революциям XX в.6 Поиски эти, при всей сомнительности достигнутых результатов, заметно оживили изучение реформ, реформаторских замыслов и в целом правительственной политики XIX - начала XX в., способствовали появлению новых публикаций о государях и государственных деятелях России7.
      Неудивительно, что интерес к "альтернативе" вновь и вновь возвращал исследователей к событиям рубежа 1870-1880-х гг., когда в правительственных сферах шел напряженный поиск внутриполитического курса, связанный с подведением итогов политики 1860-1870-х гг. и определением дальнейшего пути развития страны. И здесь на первый план неизбежно выдвигались деятельность М. Т. Лорис-Меликова и его предложения, намеченные во всеподданнейшем докладе 28 января 1881 г. - в "конституции графа Лорис-Меликова", как прозвали доклад публицисты конца XIX в. и как его до сих пор еще именуют многие историки. Однако, несмотря на неоднократное описание политики Лорис-Меликова и его инициатив, в исследованиях последних лет практически не было представлено ни новых материалов, ни новых интерпретаций уже известных данных. Как правило, рассуждения по-прежнему вращались вокруг ленинского тезиса, согласно которому "осуществление лорис-меликовского проекта могло бы при известных условиях быть шагом к конституции, но могло бы и не быть таковым"8.
      Расхождения между исследователями политики Лорис-Меликова и теперь сводятся к тому, проводилась ли она добровольно или "была новой, сугубо вынужденной и очень малой уступкой со стороны царизма", нет единодушия и в том, стремились ли либеральные министры во главе с Лорис-Меликовым к сохранению или к изменению государственного строя империи. Так, если В. Л. Степанов в своей фундаментальной работе о Н. Х. Бунге пишет, что сторонники Лорис-Меликова "рассматривали возврат к реформаторскому курсу как единственную гарантию сохранения в России существующего  строя", то В. Г. Чернуха, основательно и разносторонне изучавшая внутреннюю политику самодержавия пореформенного времени, видит проблему совсем иначе. "... Один из спорных вопросов политики М. Т. Лорис-Меликова, - по ее мнению, - состоит в том, пришел ли Лорис-Меликов в петербургскую бюрократическую верхушку уже с убеждением в необходимости конституционных шагов или позже обрел его, исчерпав иные средства, подвергшись воздействию событий и своего окружения". При этом, однако, ускользает из вида то, что наличие у Лорис-Меликова "убеждения в необходимости конституционных шагов" до сих пор подтверждается исключительно убежденностью самих исследователей и каких-либо положительных свидетельств на сей счет (если только таковые существуют в природе) пока не приводилось9. Тем более нельзя не согласиться с В. Г. Чернухой в том, что убеждения, взгляды, намерения Лорис-Меликова, цели и мотивы проводившейся им политики, ее внутренняя логика (а ведь сам Михаил Тариелович говорил о ней как о "системе") все еще нуждаются в изучении.
      В настоящей статье, не давая общего очерка государственной деятельности графа М. Т. Лорис-Меликова, хотелось бы, однако, подробнее рассмотреть, каким образом и с чем граф появился в 1880 г. в правящих кругах империи, что обеспечило ему преобладающее влияние на правительственную политику и в чем, собственно, состояла предложенная им программа.

      К концу 1870-х гг. Лорис-Меликов обладал солидным административным опытом, приобретенным за почти 30-летнюю службу на Кавказе, состоял в звании генерал-адъютанта и был лично известен императору. Война 1877-1878 гг. не только принесла Лорис-Меликову графский титул и лавры победителя Карса, но и позволила ему вновь проявить свои способности администратора10. Даже в тяжелейшее время неудач лета 1877 г. генерал-контролер Кавказской армии, рисуя мрачную картину снабжения войск и безответственности интендантства, признавал, что "хорошо дело идет лишь при главных силах корпуса", которыми командовал Лорис-Меликов11. При этом, установив благоприятные отношения с местным населением, Лорис-Меликов всю кампанию вел исключительно на кредитные билеты (тогда как на Балканах платили золотом), чем сохранил казне около 10 млн. металлических руб.12 "Скупость" Лорис-Меликова в обращении с казенными деньгами была хорошо известна13.
      В январе 1879 г. административные способности графа Лорис-Меликова вновь были востребованы. С 22 декабря 1878 г. "Правительственный вестник" регулярно печатал известия об эпидемии, вспыхнувшей в станице Ветлянка Астраханской губ. и распространившейся на близлежащие селения. Характер заболевания определяли различно: одни видели в нем тиф, другие - чуму. Последнее предположение, подкрепляемое высокой смертностью среди заболевших, быстро укоренилось в общественном мнении. Газеты подхватили его, и вскоре появились сообщения о чуме в Царицыне, под Москвой, под Киевом. Слухи не подтверждались, но и не проходили бесследно. Паника переметнулась в Европу: Германия, Австро-Венгрия, Румыния и Турция вводили на границе с Россией карантинные меры, Италия установила карантин на все восточные товары14. Видя, что дело грозит серьезными осложнениями, император по докладу Комитета министров принял решение назначить Лорис-Меликова временным генерал-губернатором Астраханской и сопредельных с нею губерний. Александр II внимательно следил за ходом ветлянской эпидемии и лично инструктировал графа перед отъездом на Волгу15.
      Внимание царя к делам на Волге придавало особое значение командировке Лорис-Меликова. Не случайно хорошо знавший расстановку сил в правительственных сферах министр государственных имуществ П. А. Валуев по собственной инициативе берет на себя роль корреспондента астраханского генерал-губернатора, регулярно сообщая ему о происходящем в Петербурге и делая весьма лестные намеки на будущее. "...Ваше имя слишком громко, чтобы его сопоставить, purement et simplement (просто-напросто. - A. M.), с ветлянскою эпидемиею, почти угасшею до Вашего приезда, - писал Валуев 12 февраля. - Будет ли выставлено на вид государственное, а не медицинское значение Вашей поездки?" При этом он явно стремился влиять на характер ожидаемых "результатов" и, в частности, не жалел красок для обличения "ехидной и преступной деятельности органов так называемой гласности"16.
      Лорис-Меликов смотрел на печать иначе, но отталкивать влиятельного сановника не хотел. Для него не составляло секрета, с чего это вдруг "глубокопочитаемый Петр Александрович" "избаловал" его своими письмами. Во всяком случае, упомянув 17 марта о предстоящем ему отчете, Лорис-Меликов спешил оговориться: "...Нужно ли упоминать, что предварительно представления отчета, я воспользуюсь теми советами и указаниями, в которых Вы, конечно, не пожелаете отказать мне". Письма Валуева были важны для понимания обстановки и настроений в Петербурге, его участие значительно облегчало сношения с министром внутренних дел Л. С. Маковым, многим обязанным Валуеву, а поддержка их обоих могла оказаться полезной в будущем17.
      Получив назначение в Астрахань, М. Т. Лорис-Меликов, видимо, с самого начала не собирался ограничивать себя сугубо санитарными задачами. Об этом свидетельствовало уже то, что, помимо профессоров, медиков, журналистов и иностранных представителей, он включил в свою свиту молодых представителей столичной аристократии, не забывая впоследствии извещать Петербург об их успехах. Столь нехитрым способом он в течение двух месяцев поддерживал интерес высшего общества к астраханским делам. "...В Петербурге, - вспоминала графиня М. Э. Клейнмихель, - во всех салонах его чествовали как героя"18.
      Как сам Лорис-Меликов видел свою задачу на Волге? Самарскому губернатору А. Д. Свербееву прибывший "новый ген[ерал]-губернатор показался... толковым энергичным человеком, мало верующим в искореняемую им чуму, но решившимся во имя ее бороться с грязью и запустением русск[их] городов, на что указывал и мне, обещая свое всесильное покровительство"19. Однако заявление, вскоре сделанное Лорисом перед астраханскими купцами, жаловавшимися на карантинные меры и соляной налог, шло уже гораздо дальше "грязи и запустения". "Я приехал к вам, - говорил генерал-губернатор, - не с тем, чтобы разорять, гнуть и ломать, а, напротив, чтобы успокоить и помочь, как вам, так и всему народу, к которому пришла беда. Я понимаю весь вред соляного налога и употреблю все усилия избавить Россию от этого вреда". 18 февраля заявление это появилось в газете "Отголоски", выходившей под негласной редакцией П. А. Валуева20. Выступая за отмену налога на соль, граф вторгался в область высшей государственной политики. Впрочем, это была не единственная проблема, понятая и поднятая тогда Лорис-Меликовым. 17 марта 1879 г., отмечая в письме к Валуеву недостатки местной администрации, он продолжал: "...Я не сомневаюсь, что и ветлянская эпидемия раздулась и приняла необъятные размеры благодаря существующей в [Астраханской] губернии классической дисгармонии между властями".
      Здесь же, возмущаясь покушением террористов на жизнь А. Р. Дрентельна, Лорис-Меликов спрашивал Валуева: "...Что же это такое? Неужели и за сим не примут решительных и твердых мер к тому, чтобы положить конец настоящему безобразному порядку дел?... Неужели и теперь правительство не сознает необходимости выступить на арену со строго определенною программою, которая не подвергалась бы уже колебаниям по капризам и фантазиям наших доморощенных филантропов и дилетантов всякого закала? Время бежит, обстоятельства изменяются, и возможное сегодня окажется, пожалуй, уже поздним назавтра"21.
      Но указывая на необходимость правительственной программы, астраханский генерал-губернатор отнюдь не думал ограничивать ее "твердыми мерами" против революционеров. В той же речи, опубликованной в "Отголосках", М. Т. Лорис-Меликов, разъясняя свое видение стоящих перед ним задач, вместе с тем выразил и свое понимание целей и методов внутренней политики. "...Не в покоренный край приехали мы, - напоминал он, - а в родной, наша задача не ломать и коверкать то, что создано уже народною жизнью, освящено веками, а поддерживать, развивать и продолжать лучшее в этом создании. Что толку в наших красивых писаных проектах, если они не будут поняты и усвоены теми, ради пользы и нужд которых они пишутся? Не породят ли эти проекты недоверия и недовольства? Ради пользы дела необходимо, чтобы все наши меры непосредственно вытекали из жизни и опирались на народное сознание, тогда они будут прочны, живучи"22.
      2 апреля 1879 г., когда угроза эпидемии была устранена, граф Лорис-Меликов получил назначение на пост временного Харьковского генерал-губернатора. Решение о создании временных генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе император принял, по сути, экспромтом, в первые же часы после покушения Соловьева23.
      Соответствующий указ появился 5 апреля. Однако генерал-губернаторы не получили никаких инструкций или указаний, не имели на первых порах ни утвержденных штатов, ни людей, ни денег. Обширные полномочия неизбежно обрекали их на конфликт как с местной администрацией, так и с руководителями ведомств, которые видели в лице генерал-губернаторов угрозу собственной власти и самостоятельности.
      Лорис-Меликову также пришлось столкнуться с глухим сопротивлением и в Харькове, и в столице. Однако вскоре ему удалось практически полностью обновить состав губернского начальства, усилить и дисциплинировать полицию, прекратить беспорядки в учебных заведениях. В то же время генерал-губернатор, по его словам, сумел "привлечь к себе деятелей земства", изъявлявших готовность "содействовать исполнению всех административных распоряжений правительства". Высок был и его личный авторитет. "...В Харькове и вообще в здешнем крае, - доносил осенью начальник Харьковского жандармского управления, - генерал-адъютант граф Лорис-Меликов весьма популярен, его и боятся, и видимо сочувственно расположены к нему..."24 Сходки прекратились, агитаторам, приговорившим графа к смерти, пришлось затаиться. При этом собственно репрессии в крае нельзя было не признать минимальными: 67 административно высланных (из них 37 по политической неблагонадежности), ни одной смертной казни25.
      Несмотря на напряженную деятельность в шести губерниях Харьковского генерал-губернаторства, граф внимательно следил за происходившим в столице. Он поддерживал тесную связь с салоном Е. Н. Нелидовой, где сблизился с председателем Департамента государственной экономии Государственного совета А. А. Абазой. Произведенные в Харькове перестановки, вызвав недовольство А. Р. Дрентельна и графа Д. А. Толстого, в то же время одобрялись и поддерживались вел. кн. Константином Николаевичем, Л. С. Маковым и П. А. Валуевым. Последний по-прежнему делился с Лорис-Меликовым своими наблюдениями и советами26, рассчитывая с его помощью добиться осуществления собственных политических планов. "...Надежда лишь на то, - говорил Валуев 15 апреля 1879 г. сенатору А. А. Половцову, - что Гурко и Меликов, окончив свою задачу, приедут сказать Государю, что так дело продолжаться не может". На сомнение же Половцова в том, "могут ли два генерала, хотя бы и отличившиеся на войне, составить программу политической деятельности", Валуев ответил, что программа у него уже есть, тут же посвятив сенатора в историю своего проекта реформы Государственного совета, обсуждавшегося еще в 1863 г.27С проведением этой реформы Валуев связывал пересмотр всей внутренней политики 1860-1870-х гг. в интересах поддержания "охранительных сил" государства и в первую очередь "русского помещика".
      Создавая Лорис-Меликову репутацию государственного человека, Валуев привлек его летом 1879 г. к участию в деятельности Особого совещания, разрабатывавшего меры против распространения социалистической пропаганды28. Одобрение совещанием предложений Лорис-Меликова, касавшихся положения учебных заведений и ставивших под сомнение эффективность политики министра народного просвещения Д. А. Толстого, являлось, помимо прочего, и личным успехом Михаила Тариеловича. В то же время харьковский генерал-губернатор далеко не всегда одобрял начинания, исходившие от Валуева и Макова. Так, несомненно вредным Лорис-Меликов считал проведенное ими и утвержденное императором положение Комитета министров 19 августа 1879 г., как писал граф позднее, "предоставлявшее губернаторам бесконтрольное право устранять и не допускать сомнительных лиц к служению в общественных учреждениях"29.
      18 ноября 1879 г., возвращаясь из Ливадии, Александр II проезжал по территории Харьковского генерал-губернаторства. «...Провожая его величество по своему краю, - вспоминал А. А. Скальковский, - граф доложил ему о положении дел, о принятых им мерах, и как результате их - о полном спокойствии во вверенных ему губерниях, достигнутом не путем устрашения, а обращением к благомыслящей части общества с приглашением помочь правительству в борьбе его с крамолою. Государь, одобрив все его распоряжения, горячо его благодарил и несколько раз повторил: "Ты вполне понимаешь мои намерения"». Разговор этот, состоявшийся накануне очередного покушения, вероятно, должен был запомниться императору30.
      Уже в декабре 1879 г. Ф. Ф. Трепов советовал Александру II, ссылаясь на опыт подавления польского мятежа, образовать две комиссии "с верховными обширными полномочиями"31. К идее создания "верховной следственной комиссии с диктаторскими на всю Россию распространенными компетенциями" вернулись после взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г. Император, отклонив 8 февраля соответствующее предложение наследника, на следующий день (когда дежурным генерал-адъютантом состоял Лорис-Меликов) собрал министров и, как рассказывал позже Валуев, "прямо указал на необходимость соединить в одни руки все силы для розыска и подавления крамолы, а затем, обратясь к Лорис-Меликову, внезапно сказал, что на это место он его назначает". "...Лорис-Меликов, - вспоминал Валуев, - бледный как полотно, сказал, что если на то воля его величества, то ему ничего более не остается, как вполне ей подчиниться". Вся обстановка свидетельствовала об очередной  импровизации, однако это неожиданное для всех, не исключая и Лориса, назначение не было случайным32.
      Судя по воспоминаниям И. А. Шестакова (пользовавшегося рассказами Михаила Тариеловича), Александра II несколько смущала известная мягкость политики "милостивого графа", как иронично он называл тогда Лорис-Меликова. Но давняя мысль Лориса о потребности в "общем направлении всех деятелей", облеченных властью, заявленная им императору 30 января 1880 г., после взрыва в Зимнем дворце была признана соответствующей требованиям момента33.
      Какие же возможности предоставлялись Лорис-Меликову в феврале 1880 г. и в чем, собственно, состояла "диктатура", о которой заговорили на следующий же день после его назначения Главным начальником Верховной распорядительной комиссии? Указ 12 февраля 1880 г. наделял начальника Комиссии правом "делать все распоряжения и принимать все вообще меры, которые он признает необходимыми для охранения государственного порядка и общественного спокойствия", и требовал их исполнения "всеми и каждым". Прочие члены Комиссии назначались лишь для содействия ее начальнику. Впрочем, столь широко очерченные полномочия оказывались довольно скупо обеспеченными34.
      Определить состав Комиссии поручалось Главному начальнику. Формировать ее приходилось, естественно, из высокопоставленных чиновников ведомств, обеспечивающих "охрану государственного порядка"; у тех, в свою очередь, было и собственное начальство, и соответствующие (и немалые) обязанности по службе, от которых они, конечно, не освобождались и за которые несли непосредственную ответственность, в отличие от своей по сути консультативной роли в Комиссии. Ни с кем из членов Комиссии ее начальник ранее близко знаком не был, полагаясь при назначениях преимущественно на рекомендации цесаревича, А. А. Абазы, П. А. Валуева и др. Хотя по личным качествам членов состав Комисиии получился в результате достаточно сильным (в нее вошли М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский, К. П. Победоносцев, П. А. Черевин и др.), она не представляла собой ни сплоченной команды единомышленников, ни специального, регулярно функционирующего государственного органа.
      Комиссия не располагала собственными исполнительными органами. Сознавая ненормальность такого положения, Лорис-Меликов добился 26 февраля 1880 г. временного подчинения себе III отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Но и теперь Комиссии фактически приходилось опираться в своих действиях именно на то ведомство, неэффективность которого вызвала ее учреждение. Кроме чиновников III отделения, к которым Лорис не питал большого доверия, в его распоряжении находилось всего около двадцати чиновников, прикомандированных к Комиссии. Такое положение давало повод сомневаться в успехе ее деятельности. По свидетельству Л. Ф. Пантелеева, Лорис-Меликов "скоро почувствовал", что Комиссия "оказалась на воздухе"35. Постепенно она все более приобретала характер органа, наблюдающего за III отделением и готовившего его ликвидацию. Причем по мере усиления влияния Лорис-Меликова на императора значение возглавляемой им Комиссии падало. С 4 марта по 1 мая состоялось 5 ее заседаний, после чего она не собиралась вплоть до своего упразднения 6 августа 1880 г. Показательно, что до закрытия Комиссии, подводя итог ее работе, И. И. Шамшин, один из наиболее близких к Лорису и деятельных ее членов, говорил А. А. Половцову, что "незачем оставаться членом в действительности не существующей комиссии, комиссии, не знающей, какая ее цель"36.
      Как правительственное учреждение Верховная комиссия отнюдь не создавала своему начальнику положения руководителя внутренней политики или "диктатора". Валуев, разработавший указ 12 февраля 1880 г., не без оснований записал позднее: "...Никакого диктаторства или полудиктаторства я не имел и не могу иметь в виду"37. "...Повторяю, - уверял он уже в апреле 1883 г. М. И. Семевского, - пределы власти, до которых расширилось значение и влияние графа Лорис-Меликова, не были предуказаны ни Комитетом гг. министров, ни, полагаю, самим государем императором, а вышло это как-то само собою, под влиянием лиц совершенно второстепенных, завладевших Лорис-Меликовым..."38 Действительно, проектируя указ 12 февраля 1880 г., Валуев был убежден, т. е. убедил самого себя, что Комиссия и ее начальник не выйдут за рамки организации полиции и следственной части, создавая благоприятный фон для его, Валуева, политических инициатив. Собственно Комиссия, сразу же погрузившаяся в бесконечные споры между жандармским ведомством и прокуратурой, в запутанное делопроизводство III отделения, в многочисленные дела об административно высланных, попросту и не могла заниматься чем-то иным. Однако получив, в соответствии с тем же указом, право ежедневного доклада императору, Лорис-Меликов получал и возможность реализовать собственное видение порученной ему задачи, развивая мысль об "общем направлении всех деятелей", указание которого он теперь мог взять на себя. "... Он (Лорис-Меликов. - A. M.), очевидно, не входит в свою роль, а видит перед собою другую - устроителя по всем частям государственного управления, — не без удивления констатировал 18 февраля 1880 г. Валуев (Комиссия, кстати, еще и не собиралась). - Куда идем мы и куда придем при такой путанице понятий в тех, кто призваны распутывать уже известные, определенные путаницы и охранять безопасность данного status quo?"39 Именно всеподданнейшие доклады, в первые четыре месяца почти ежедневные, явились главным средством усиления и поддержания влияния графа Лорис-Меликова40. Пользовался он им весьма умело. "...Михаил Тариелович, - рассказывал М. И. Семевскому М. С. Каханов, - великий мастер доклада. Столь удачно и своевременно доложить, как докладывает он, едва ли кто может"41.
      При этом Михаил Тариелович действовал крайне осторожно. Лишь через 2 месяца после своего назначения, 11 апреля 1880 г., он счел возможным очертить в докладе "программу охранения государственного порядка и общественного спокойствия" и испросить право непосредственно вмешиваться в деятельность любого ведомства, определяя своевременность или несвоевременность того или иного начинания. Наиболее ярким выражением такого вмешательства в самом же докладе являлось настойчивое указание на своевременность отставки министра народного просвещения42.
      "Программный" доклад готовился втайне от министров; даже в дневнике Д. А. Милютина, обычно отмечавшего свои беседы с Лорис-Меликовым и раскрывавшего их содержание, нет записи, свидетельствующей о его знакомстве с текстом доклада. "...Опасаюсь лишь одного, - писал в самый день доклада Лорис-Меликов наследнику престола, - чтобы его величество не передал записки кому-либо из министров, для которых можно будет составить особую записку, имеющую более служебную форму, чем та, которая представлена государю - для личного сведения"43.
      В первые месяцы "диктатуры" Лорис-Меликов явно не стремился афишировать свое намерение определять политику других ведомств. Лишь после одобрения "программы" 11 апреля и последовавшей вскоре отставки Д. А. Толстого Лорис-Меликов начинает вести себя увереннее. 6 мая 1880 г. Валуев записывает в дневнике: "...В первый раз я заметил со стороны графа Лорис-Меликова прямой пошиб влияния надела..."44
      Большое значение имели в политике Лориса и "личные отношения к государю"45. В течение 1880 г. он становится одним из наиболее близких к Александру II людей. «...В настоящее время, — говорил Лорис-Меликов в узком кругу уже осенью, — я пользуюсь милостью и доверием государя; признаюсь, и не вижу, что должно бы мне внушать опасения. Государь недавно сказал мне: "Был у меня один человек, который пользовался полным моим доверием. То был Я. И. Ростовцев, из-за него я даже имел ссоры в семействе, тебе скажу, что ты имеешь настолько же мое доверие и, может быть, несколько более"»46. Сравнение с Ростовцевым было и лестно, и знаменательно. Сохранившиеся телеграммы Александра II к Лорис-Меликову (как и резолюции на докладах) показывают, что в этих словах едва ли было преувеличение. Доверительные отношения уже с февраля 1880 г. установились между Лорис-Меликовым и цесаревичем, которого граф посвящал во все свои политические инициативы.
      Впоследствии Лорису удалось добиться и расположения кн. Е. М. Юрьевской. Фактически за интригующим образом "диктатора" скрывалось не что иное, как положение временщика, пользующегося особым доверием самодержца. Но только это положение и позволяло выдвинуть и провести широкую программу преобразований. "... Это человек, - говорил А. А. Половцову А. А. Абаза в сентябре 1880 г., - который при своем огромном уме, чрезвычайной ловкости, необыкновенной честности сумел приобрести выходящее из ряду положение при государе. Мы не в Швейцарии и не в Америке, а потому такое положение составляет огромную, первостепенную силу, которую Лорис положительно стремится употребить на пользу общую, а не на удовлетворение личных честолюбивых помыслов..."47
      В чем же состояла программа, выдвинутая М. Т. Лорис-Меликовым? Несмотря на то, что основные предложения, содержавшиеся в его докладах Александру II, давно и хорошо известны, эта программа требует реконструкции и как целое, как единая "система" правительственных мер, и во многих своих существенных деталях. При этом следует учитывать и то, что вплоть до самой отставки графа, программа его находилась в процессе разработки. В самом начале 1880 г. едва ли она шла дальше осознания потребности в единстве правительственной политики как в центре, так и на местах (где это единство выражалось, в частности, в генерал-губернаторской власти), а также признания необходимости опираться при ее проведении на "народное сознание". В докладе 11 апреля 1880 г. были намечены лишь самые общие контуры нового курса (реформа губернской администрации, облегчение крестьянских переселений, податная реформа и пересмотр паспортной системы, поддержание духовенства, дарование прав раскольникам, изменение политики в отношении печати). Полное одобрение доклада императором и наследником открывало путь для последующего развития программы.
      Однако и в дальнейшем далеко не все ее составляющие получили развернутое изложение в докладах, не всегда четко раскрывалось в них и то, какой характер предполагалось придать проектируемым мерам, какой виделась перспектива их осуществления. Здесь хотелось бы остановиться лишь на некоторых содержательно значимых моментах замыслов Лорис-Меликова.
      Залог успеха в борьбе с революционными тенденциями, столь резко проявившимися в пореформенной России, как и в целом залог будущего страны граф видел в консолидации русского общества вокруг правительственной власти, учитывающей интересы населения и опирающейся на поддержку общественного мнения. Собственно, саму "революционную деятельность" он, по свидетельству А. Ф. Кони, "считал наносным явлением"48. Питательной средой нигилизма Лорис-Меликов считал брожение учащейся молодежи, где по неопытности и незрелости "крайние теории" смешивались с обычной "неудовлетворенностью общим ходом дел"49. Он даже готов был признать в 1880 г., что "интересы крестьянства исключительно волновали молодежь", действовавшую совершенно бескорыстно50. Однако, по его мнению, высказанному А. И. Фаресову (проходившему по "процессу 193-х"), "русская молодежь уже несколько десятков лет игнорирует практическую, относительную точку зрения и расходует свои силы на абсолютные утопии и гибнет без всякой пользы для практического дела", хотя "как только эта молодежь становится самостоятельной и примыкает к общественному делу", от ее революционности не остается и следа.
      Причину брожения молодежи Лорис-Меликов искал в общественном недовольстве, вызванном непоследовательностью правительственной политики 1860-1870-х гг., в оппозиционных настроениях интеллигенции. "...Безверие в свое собственное правительство, — говорил он Фаресову, — выходящее из тех же рядов интеллигенции, является главным источником революционных движений"51. Но бороться с недовольством или "безверием в правительство" полицейскими мерами было, очевидно, невозможно. Поэтому, не забывая усиливать полицию, Лорис-Меликов, по его собственному выражению, "десятки раз докладывал и письменно, и на словах государю, что одними полицейскими мерами мы не уничтожим вкоренившегося у нас, к несчастью, нигилизма", который "может пасть тогда, когда общество всеми своими силами и симпатиями примкнет к правительству"52.
      Для этого, по его мнению, "надо было реформы 60-х годов не только очистить от позднейших урезок и наслоений циркулярного законодательства, но и дать началам, положенным в основу этих реформ, дальнейшее развитие"53. "...Великие реформы царствования вашего величества, - отмечалось в докладе 28 января 1881 г.,-представляются до сих пор отчасти не законченными, а отчасти не вполне согласованными между собою". Без учета преемственности по отношению к Великим реформам, постоянно акцентировавшейся Лорис-Меликовым, инициативы 1880-1881 гг. верно поняты быть не могут, хотя сам граф предостерегал от того, чтобы смешивать "основные их начала и неизбежные недостатки"54.
      Для устранения последних, по убеждению графа, в первую очередь "надлежало прямо приступить к пересмотру всего земского положения, городского самоуправления и даже губернских учреждений". "...На них, - полагал он, - зиждется все дело, и с правильным их устройством связано все наше будущее благосостояние и спокойствие"55. Губернская реформа, предполагавшая реорганизацию местных административных и общественных учреждений всех уровней, представляла собой центральное звено программы Лорис-Меликова. Конечная цель ее состояла в том, чтобы при некоторой децентрализации власти (т.е. освобождении центрального правительства от рассмотрения массы текущих, незначительных вопросов, решавшихся на уровне императора), как записывал со слов Лориса Половцов, "уменьшить число должностных лиц по различным отраслям и соединить управление в одном Соединенном собрании при участии и выборных представителей"(от земства)56. Намеченная реформа включала бы земские учреждения в единую систему местного управления, снимая антагонизм между ними и администрацией. В целом, консолидация власти на местах обещала сделать местное управление более эффективным.
      Проект губернской реформы еще до возвышения графа Лорис-Меликова разрабатывался М. С. Кахановым, который стал в 1880 г. одним из ближайших сотрудников Михаила Тариеловича и фактически руководил при нем всей текущей работой МВД. Вопрос о реформе губернской администрации рассматривался в 1879 г. и Комиссией о сокращении расходов под председательством другого близкого Лорису государственного деятеля - А. А. Абазы57. Ключевую роль в Комиссии играл тот же Каханов. Сенатор Половцов в 1880 г. называл губернскую реформу "любимой мыслью" Каханова. Неудивительно, что близко знавший его по службе в Комитете министров А. Н. Куломзин в августе 1880 г., вскоре после назначения Лорис-Меликова министром внутренних дел, а Каханова - его товарищем, писал своему начальнику кн. А. А. Ливену: "...Вероятно, очень скоро получит ход проект преобразования местных губернских учреждений. Имею основание это полагать. Проект этот давно готов у Каханова"58.
      Губернская реформа должна была включать в себя и преобразование полиции, подчинение губернатору жандармских управлений и объединение в его руках всей полицейской власти. Преобразование началось с высших органов политической полиции. В августе 1880 г. одновременно с ликвидацией Верховной комиссии и назначением Лорис-Меликова министром внутренних дел было упразднено III отделение собственной Е. И. В. канцелярии, функции которого перешли к Департаменту государственной полиции МВД. Руководство нового департамента, по словам его вице-директора В. М. Юзефовича, стремилось к "возможно быстрому очищению департамента от элементов, завещанных нам покойным III отделением"59. Успешные аресты начала 1881 г. и, в частности, разоблачение внедрившегося в III отделение народовольца Клеточникова явно оправдывали произведенные перемены.
      Скептически относясь к силам революционеров, Лорис-Меликов при этом вовсе не склонен был недооценивать угрозу террора. На протяжении 1880-1881 гг. и в самый день 1 марта он не раз предупреждал, что новые покушения по-прежнему "и возможны, и вероятны"60. Единственным эффективным средством против заговорщиков граф считал хорошо устроенную полицию, понимая, однако, что правильно организовать ее деятельность в одночасье не удастся.
      В то же время программа Лорис-Меликова не сводилась исключительно к административным преобразованиям. Значительное место в его замыслах занимало улучшение положения крестьян. С этой целью ему удалось добиться отмены соляного налога (в ноябре 1880 г.), получить согласие императора на снижение выкупных платежей. Большая работа проводилась Лорис-Меликовым в неурожайном 1880 г. по организации продовольственной части, а зимой 1880-1881 гг. эта проблема оказалась в центре его внимания61. В докладах графа ставился вопрос о "дополнении, по указаниям опыта, Положений 19 февраля", о преобразовании податной и паспортной систем62. В сохранившемся черновике доклада осталось указание на направление предполагаемых "дополнений": речь шла об "устройстве льготного кредита для облегчения крестьянам покупки земель" и о "правильной организации переселений"63. Последняя мера рассматривалась и как один из способов усиления позиций империи на окраинах (в частности, на Кавказе, особенно близком Лорису)64.
      К положению на окраинах Лорис-Меликов относился с особым вниманием, полагая, что "связь частей в России еще очень слаба; и Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве". Поэтому и политика на окраинах требовала гибкости. В пример Лорис приводил Петра I, который "не дразнил отдельных национальностей". "...Под знаменами Москвы, - доказывал Лорис-Меликов уже Александру III, - Вы не соберете всей России, всегда будут обиженные... Разверните штандарт империи - и всем найдется равное место"65. В этом направлении в начале 1881 г. в правительственных сферах начался весьма осторожный поиск более гибкой политики в Польше, где предполагалось "распространить блага общественных реформ"66.
      Принадлежала ли выдвинутая графом Лорис-Меликовым программа ему самому или являлась результатом влияния на него чиновников, окружавших его в Петербурге?
      Многим, особенно тем, кто, как П. А. Валуев, сам был не прочь руководить действиями Лорис-Меликова, казалось неправдоподобным, что генерал сам может формировать правительственный курс. Среди предполагаемых вдохновителей графа чаще других назывались А. А. Абаза, М. С. Каханов, М. Е. Ковалевский67. Однако при всем своем влиянии, особенно, когда речь шла о вопросах, требовавших специальной подготовки - финансах, крестьянском деле или реорганизации губернской администрации - ни один из них не имел преобладающего влияния на направление политики в целом. В специальных вопросах Лорис-Меликов не боялся признавать свою некомпетентность, отнюдь не считая себя преобразователем-энциклопедистом. "...Среди тысяч моих недостатков, - говорил он А. Ф. Кони, - у меня есть одно достоинство: я откровенно говорю, когда не знаю или не понимаю, и прошу научить меня. Так делал я и со своими директорами"68. Но такие задачи, как упразднение III отделения, реорганизация Министерства внутренних дел, назначения на высшие административные должности, указание политических приоритетов и своевременности той или иной инициативы, определялись непосредственно Лорис-Меликовым69.
      Следует отметить, что в окружении графа не было признанного "теневого" лидера, который играл бы роль, принадлежавшую, к примеру, Н. А. Милютину при С. С. Ланском, как не было и какого-либо центра, где сводились бы воедино и согласовывались разнообразные взгляды и предложения, исходившие от окружавших Лорис-Меликова людей. Роль такого центра всецело принадлежала самому Михаилу Тариеловичу.
      Характеристично и то, что в его окружении (о котором остались, впрочем, самые скупые сведения) его самостоятельность и руководящая роль не вызывали сомнения. Оказывать влияние на политику Лорис-Меликова стремились не только петербургские сановники, но и многие известные публицисты - А. И. Кошелев, К. Д. Кавелин, Р. А. Фадеев, А. Д. Градовский и даже М. Н. Катков70. С Фадеевым и Градовским общение было особенно продолжительным. Лорис-Меликов не скупился на внимание к людям, формирующим "народное сознание" и "общественное мнение", в котором он видел важнейшую опору правительственной политики. И следует признать, он умел произвести впечатление на собеседника и создать представление, будто именно его идеалы он намерен осуществить на практике. Однако проследить прямое воздействие идей того или иного публициста на планы Лорис-Меликова весьма затруднительно. При всей близости его взглядов к идеям, выражавшимся в либеральной публицистике 1860-1870-х гг. (в частности, в брошюрах и статьях Кошелева или Градовского), едва ли следует усматривать в основе программы графа какую-либо отвлеченную доктрину.
      Вместе с тем, не ограничиваясь выдвижением различных инициатив, Лорис-Меликов энергично создавал и условия для их реализации. Исключительное доверие Александра II позволило графу в течение 1880 г. существенно изменить состав правительства. После отставки в апреле Д. А. Толстого Министерство народного просвещения возглавил А. А. Сабуров, взявший себе в товарищи П. А. Маркова - члена Верховной комиссии, пользовавшегося доверием Лориса; обер-прокурором Синода стал другой член Верховной комиссии - К. П. Победоносцев. В августе, инициировав упразднение Верховной комиссии, Лорис-Меликов занял должность министра внутренних дел. В конце октября он добился назначения А. А. Абазы министром финансов (еще раньше товарищем министра финансов стал Н. Х. Бунге). В начале 1881 г. ожидались перемены в руководстве министерств юстиции, путей сообщения и государственных имуществ. Созданное в августе 1880 г. специально для Л. С. Макова Министерство почт и телеграфов предполагалось в ближайшее время вновь включить в состав МВД в качестве департамента.
      В результате произведенных перестановок Лорис-Меликов стал к концу 1880 г. не только доверенным лицом императора, составляющим тайные программы, но и фактическим руководителем правительства, влиявшим на политику большинства ведомств (вне его влияния находились, пожалуй, лишь министерства путей сообщения, а также почт и телеграфов). Вокруг Лорис-Меликова со временем складывается круг государственных деятелей, активно поддерживавших его политику и вместе с ним участвовавших в ее формировании. Из руководителей ведомств наиболее близки к Лорису были А. А. Абаза, Д. А. Милютин, Д. М. Сольский. К этой же группе примыкали А. А. Сабуров и отчасти - А. А. Ливен. Немалая роль в окружении Лорис-Меликова принадлежала М. С. Каханову, М. Е. Ковалевскому, И. И. Шамшину. Близки к этому кругу были товарищи министров народного просвещения и государственных имуществ П. А. Марков и А. Н. Куломзин. Лорис-Меликов всячески старался привлекать к правительственной деятельности и таких ветеранов реформ, как К. К. Грот, К. И. Домонтович.
      Преобразования, соответствовавшие духу программы Лорис-Меликова, готовились в министерствах финансов, народного просвещения, государственных имуществ. Победоносцев ревностно принялся за "возвышение нравственного уровня духовенства", названное Лорис-Меликовым в докладе 11 апреля 1880 г. среди приоритетов правительственной политики71. Перемены произошли и в управлении печатью. 4 апреля 1880 г. Главное управление по делам печати возглавил либерал Н. С. Абаза (племянник А. А. Абазы, в мае вошедший в состав Верховной комиссии). Усиление позиций Лорис-Меликова привело к резкому изменению всей политики в отношении печати. Граф был убежден, что пресса "должна идти несколько впереди правительственной деятельности, но все затруднение заключается в том, чтобы определить - насколько"72. При этом он учитывал особое положение печати, по его словам, "имеющей у нас своеобразное влияние, не подходящее под условия Западной Европы, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, тогда как у нас она влияет на самое его формирование"73. Стремясь использовать это влияние, Лорис-Меликов поддерживал тесные связи с ведущими столичными газетами "Голос" и "Новое время" (в последней большой вес тогда имел брат правителя канцелярии графа - К. А. Скальковский, руководивший газетой в отсутствие А. С. Суворина)74. Сознательно снижая прямое административное давление на прессу, готовя новый закон о печати, предполагавший ее преследование только в судебном порядке, не препятствуя появлению новых изданий и тем оживляя общественную мысль, Лорис-Меликов шел на значительный риск, поскольку именно на него ложилась ответственность за разного рода критические публикации и выходки журналистов. Так, разрешая И. С. Аксакову издавать газету "Русь", Лорис-Меликов заранее предвидел, что это вызовет недовольство в Берлине и может обернуться личной враждой к "диктатору" императора Вильгельма75. Именно управление печатью было наиболее уязвимой частью "либеральной системы" Лорис-Меликова. Большая, чем прежде, свобода печати вызывала явное раздражение как при дворе, так и у самого императора, не скрывавшего своего недовольства76.
      Проведение столь рискованного курса было возможно лишь при отсутствии весомой оппозиции в правительственных сферах. Довольно слабое, преимущественно декларативное противодействие Лорис-Меликову оказывал только Валуев, к осени 1880 г. окончательно разошедшийся с ним во взглядах. Между тем возможности председателя Комитета министров были весьма ограничены, а над ним самим уже нависла угроза из-за ревизии сенатора Ковалевского, посланного Лорисом расследовать расхищение башкирских земель, происходившее в то время, когда Валуев руководил Министерством государственных имуществ. Исход ревизии полностью находился в руках Лорис-Меликова. Осмотрительный Петр Александрович, не скрывая своих разногласий с "ближним боярином", как он называл Лориса в дневнике, старался сохранить с ним хорошие личные отношения. Еще менее прочным было положение Л. С. Макова и К. Н. Посьета.
      Победоносцев вплоть до начала 1881 г. оставался вполне лоялен к Лорис-Меликову и лишь вел "обычные свои споры" с ним по поводу проекта закона о печати77. Только 31 января 1881 г. Каханов в письме к М. Е. Ковалевскому не без удивления отметил: "...Победоносцев стал чуть ли не открыто в лагерь врагов и тянет к допетровщине..."78 Предположение об ухудшении зимой 1880-1881 гг. отношений между Лорис-Меликовым и цесаревичем остается гипотезой, которую трудно как подтвердить, так и опровергнуть79.
      Сам Лорис-Меликов, по-видимому, считал свое положение в начале 1881 г. вполне прочным и 28 января представил императору доклад, в котором изложил свое видение механизма разработки задуманных преобразований. Готовить их обычным канцелярским путем значило заведомо загубить дело. Практически все вопросы, поставленные Лорис-Меликовым, не раз поднимались на протяжении 1860-1870-х гг. и затем тонули в различных комитетах и комиссиях. Необходим был такой механизм подготовки реформ, который, с одной стороны, обеспечивал бы их адекватность нуждам и ожиданиям общества, а с другой - позволил бы избежать выхолащивания и продолжительной задержки проектов в ходе бесконечных межведомственных согласований. В докладе 28 января 1881 г. предлагалось решение этой двуединой задачи. Доклад хорошо известен, однако некоторые связанные с ним обстоятельства до сих пор не привлекали внимания исследователей. Обстоятельства эти отчасти раскрывает датированное 31 января 1881 г. письмо вице-директора Департамента государственной полиции В. М. Юзефовича к М. Е. Ковалевскому, пользовавшемуся особым доверием Лорис-Меликова. "...Самым крупным событием настоящей минуты, - несколько шероховато писал Юзефович, — это поданная графом государю записка, в которой он, ссылаясь на способ, принятый при разрешении крестьянского вопроса, предлагает по окончании сенаторской ревизии образовать сперва две комиссии, одну административную, а другую финансовую, призвав к участию в них как лиц служащих, так и представителей общественных учреждений по приглашению от правительства, а затем, по изготовлении этими комиссиями проектов необходимых преобразований, пригласить от 300 до 400 человек, избранных земскими собраниями и городскими думами, для обсуждения этих проектов и внесения их затем со всеми нужными изменениями и дополнениями в Государственный совет. В записке своей граф предлагал, чтоб и в состав Государственного совета было приглашено известное число общественных представителей, но государь просил его сделать ему в этом отношении уступку, на все же остальное выразил полное согласие, предварив, что подробности он предполагает обсудить первоначально при участии наследника, графа и Милютина, а затем в Совете министров под своим председательством. Полагают, что все это состоится и самый указ обнародуется в непродолжительном времени... Если б проект графа не был принят, то он имел твердое намерение тотчас же сойти со сцены". Новость сообщалась под большим секретом (письмо шло не по почте), причем оговаривалось, что о деле знает "едва ли более пяти-шести человек"80.
      Работа над докладом, по всей видимости, началась еще в конце 1880 г. (именно так, кстати, датировал свой проект сам Лорис-Меликов в письме к А. А. Скальковскому81). Во всяком случае, И. Л. Горемыкин, ездивший в декабре 1880 г. в Петербург по поручению сенатора И. И. Шамшина (ревизовавшего Саратовскую и Самарскую губ.) и вернувшийся 12 января 1881 г. на Волгу, говорил, что "гр[аф] М. Т. Л[орис]-М[еликов] собирается образовать комиссию для обсуждения вопроса о необходимых реформах даже до окончания сенаторских ревизий"82. 26 февраля 1881 г. Шамшин в письме к А. А. Половцову, проводившему ревизию Киевской и Черниговской губ., более подробно изложил содержание "продолжительного разговора" Горемыкина с Лорис-Меликовым. ".. .Из этого разговора он узнал, - писал Шамшин, - что о комиссии или комитете, о котором шла речь при нашем отъезде, уже составлен доклад и учреждение его предполагается 19 февраля.[Горемыкин] возражал против последнего предположения, что необходимо дождаться конца наших работ. Возражение было принято с изъявлением желания, чтобы работы пришли в результате к положительным предположениям (выделено Шамшиным. - A. M.), которые послужили бы материалом для работ комиссий..."83 "...Работа организационная начнется с Вашим возвращением, - сообщал 30 января 1881 г. М. Е. Ковалевскому Каханов. - Способ производства их будет до того времени подготовлен в возможно удовлетворительной форме"84.
      Все это позволяет предположить, что замысел механизма дальнейшей разработки реформ (ревизии - подготовительные комиссии - выборные - Государственный совет), изложенный в докладе 28 января 1881 г., в общих чертах сложился еще в августе 1880 г., когда, став министром, Лорис-Меликов убедил императора направить в ряд губерний сенаторские ревизии с целью "усмотреть общие неудобства нашего провинциального правительственного порядка". В дневнике Половцова глухо говорится о том, каким тогда виделся Лорис-Меликову исход ревизий. «...Он стал мне высказывать свои предположения о том, чтобы по возвращении всех нас, ревизующих сенаторов, собрать в одно совещание, свести итоги привезенных нами сведениям. "И тогда, — сказал он, - эти заключения я представлю государю и его припру. Не хотите, так отпустите меня; я служу государю и обществу только до тех пор, пока считаю, что могу быть полезным"»85. Заботясь о том, чтобы ревизии дали достаточный материал для подготовки задуманных преобразований, Лорис-Меликов беспокоился о масштабности сенаторских расследований. "...Граф Мих[аил] Тар[иелович] все опасается, чтобы ревизии не впали в мелочность, - предупреждал Каханов осенью 1880 г. Ковалевского и от себя добавлял, - но оснований к такому опасению пока нет"86.
      Что же по существу предлагалось Лорис-Меликовым в докладе? В 1881 г. подготовительные комиссии должны были на основе "положительных предположений" сенаторов составить законопроекты о "преобразовании местного губернского управ-ления", дополнении Положений 19 февраля 1861 г., пересмотре земского и городового положения, об организации системы народного продовольствия87. В январе (1882 г.?) намечалось собрать Общую комиссию, которой, что важно, предлагалось предоставить возможность корректировать составленные проекты, поступавшие затем в Государственный совет88. Председателем Общей комиссии предстояло стать цесаревичу, его помощниками были бы Д. А. Милютин и Лорис-Меликов, который признавался, что "боялся кому-либо вверить председательство и хотел фактически быть им сам"89. Но даже номинальное председательство наследника престола (не говоря уже о фактическом - министра внутренних дел) напрочь лишало комиссию какой-либо конституционной окраски и, вместе с тем, ставило ее мнение не ниже мнения Государственного совета.
      «...Государь (Александр II), - рассказывал Лорис-Меликов Л. Ф. Пантелееву о своем проекте, - говорил мне, что это найдут недостаточным, а я отвечал: "Поверьте, государь, по крайней мере на три года этого хватит. Будет сделан опыт, который покажет, насколько в России есть достаточно политически развитой класс"»90. Таким образом, предложения, выдвинутые 28 января 1881 г. (в годовщину приезда из Харькова), Лорис-Меликов рассчитывал осуществить за 3 года. Было ли у него намерение провести через 3 года более радикальную или даже конституционную реформу? Едва ли. Лорис-Меликов не раз и не только в официальных докладах высказывал свое убеждение в том, что какое-либо конституционное учреждение в России не будет иметь под собою почвы. "...Гр[аф] Лор[ис]-Мел[иков] и на словах, и на письме всегда был против конституции и ограничения самодержавной власти", - уже в мае 1881 г., после отставки Лориса, писал в доверительном письме к своему брату Борису В. М. Юзефович91.
      "...Я знаю, - говорил Лорис отправляемым на ревизию сенаторам, - что есть люди, мечтающие о парламентах, о центральной земской думе, но я не принадлежу к их числу. Эта задача достанется на дело наших сыновей и внуков, а нам надо лишь приготовить к тому почву"92. Александр II, одобрив 1 марта 1881 г. проект правительственного сообщения, которое доводило до сведения подданных о готовящихся реформах, также сказал сыновьям (великим князьям Александру и Владимиру Александровичам): "Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции". Однако та легкость, с которой царь поддержал план Лорис-Меликова, еще в январе дав на него принципиальное согласие, заставляет думать, что и он полагался на длительность пути, которого хватит и на сыновей, и на внуков.
      Характеристично, что Д. А. Милютин, записавший в дневнике рассказ вел. кн. Владимира Александровича о словах отца, с недоумением отметил: "...Затрудняюсь объяснить, что именно в предложениях Лорис-Меликова могло показаться царю зародышем конституции..."93
      Действительно, проект Лорис-Меликова, направленный на продолжение преобразований 1860-х гг., не столько приближал к конституции, сколько возвращал самодержавие к концепции инициативной монархии94. Разработка и осуществление по инициативе и под контролем правительства масштабных реформ, намеченных программой Лорис-Меликова, надолго снимали бы и сам вопрос об ограничении самодержавия.
      "...Скажу более, - писал Лорис-Меликов А. А. Скальковскому уже в октябре 1881 г., - чем тверже и яснее будет поставлен вопрос о всесословном земстве, приноровленном к современным условиям нашей жизни, и чем скорее распространят земские учреждения на остальные губернии империи, тем более мы будем гарантированы от стремлений известной, хотя и весьма незначительной, части общества к конституционному строю, столь непригодному для России. Широкое применение земских учреждений оградит нас также и от утопических мечтаний любителей московской старины, Аксакова и его сторонников, желающих облагодетельствовать отечество земским собором со всеми его атрибутами..."95
      Вместе с тем, видя в поддержке и содействии "общества" условие sine qua поп успеха правительственной политики, Лорис-Меликов вовсе не был склонен переоценивать "общественные силы". Неэффективность общественных учреждений отмечалась им и в докладе 11 апреля 1880 г., и в инструкции для сенаторских ревизий, назначенных по инициативе графа в августе 1880 г.96 "...Будучи харьковским генерал-губернатором, - говорил он посылаемым на ревизию сенаторам, - я убедился, что население недовольно земством, которое дорого ему стоит и мало делает дела, а здесь я увидел, что земство просто презренно в глазах главных органов власти..." Сенаторам следовало установить, "заслужена ли земством такая репутация и нельзя ли его деятельность сделать более плодотворною"97. Характеризуя во всеподданнейшем докладе "ожидания русского общества", граф не мог не обратить внимания на их пестроту и разобщенность, констатируя, что "ожидания эти самого разного свойства и основываются, более или менее, на личных воззрениях и заветных желаниях каждого"98.
      В самом общественном недовольстве и оппозиционных настроениях интеллигенции графу виделось не притязание на власть той или иной общественной силы, но свидетельство внутренней слабости общества и его неблагополучного состояния. Именно поэтому в его докладах речь шла не о сделке с той или иной частью общества, не о том, чтобы опереться на земство в борьбе с революционно настроенной молодежью, а об исправлении недостатков пореформенного строя, ослабляющих страну и вызывающих оппозиционные настроения, о том, чтобы преодолеть эти настроения, демонстрируя желание и готовность правительства улучшать положение подданных и привлекая само общество через его представителей к участию в правительственной политике.
      Образование Общей комиссии в тех формах, которые рекомендовал Лорис-Меликов, способствовало бы появлению так и не появившегося лояльного власти "политически развитого класса". Доклад 28 января 1881 г. фактически предлагал решение той задачи, которую еще в конце 1861 г. ставил Н. А. Милютин, говоря о необходимости создать сверху вокруг программы далеко не конституционных реформ "правительственную партию", способную противостоять в обществе оппозиции "крайне правых и крайне левых". "...Такая оппозиция, - предупреждал Милютин, - бессильна в смысле положительном, но она бесспорно может сделаться сильною отрицательно"99.
      Программа реформ, развиваемая Лорис-Меликовым, требовала усиленной деятельности, а не ограничения самодержавной власти, и Михаил Тариелович вполне отдавал себе в этом отчет, не находя иной силы, способной сохранить страну и провести необходимые для этого преобразования. Уже находясь в отставке, за границей, граф заявил И. А. Шестакову: "Все Романовы гроша не стоят, но необходимы для России"100. При всей хлесткости такой характеристики, она отражала и положение дел в стране, и уровень государственных способностей членов императорской фамилии того времени. "...Я смотрю на дело практически, не ссылаясь на науку и Европу, - излагал Михаил Тариелович в марте 1881 г. свое видение политического развития страны А. И. Фаресову. - Для моего непосредственного ума ясно, что при Николае Павловиче общество состояло из Фамусовых, а не из декабристов; что и в 1861 году реформы застали нас беззаконниками и их легко было отнять и что в настоящее время, каково бы ни было правительство, но приходится делать русскую историю с этим правительством, а не выписывать его из Англии..."101
      Катастрофа 1 марта 1881 г. нанесла сокрушительный удар по планам Лорис-Меликова. Убийство Александра II стало для него и личным потрясением. Тем не менее ни сам граф, ни поддержавшие его министры (в первую очередь, Милютин и Абаза) не считали необходимым вносить принципиальные изменения в программу, которую успел одобрить Александр II и поддерживал, будучи наследником, Александр III. Цареубийство не устраняло потребности в преобразованиях. Как выразил взгляд сторонников Лорис-Меликова А. А. Абаза: "Не следует бить нигилистов по спине всей России"102.
      Были ли обречены предложения графа Лорис-Меликова после 1 марта? Такое впечатление может сложиться, если знать исход борьбы в правительственных сферах весной 1881 г.103 Однако вплоть до появления манифеста 29 апреля 1881 г. исход этой борьбы для ее участников не был очевиден. На заседании Совета министров 8 марта Победоносцеву удалось сорвать одобрение проекта правительственного сообщения о предстоящем создании подготовительных и Общей комиссий, однако он не смог добиться от императора ни удаления Лориса, ни прямого отклонения его программы. Александр III занял уклончивую позицию. Более того, из немногих сановников, выступивших 8 марта против Лорис-Меликова, - Л. С. Маков был уволен уже через неделю (в связи с упразднением Министерства почт и телеграфов), престарелый граф С. Г. Строганов никогда более в совещания не призывался, а К. Н. Посьет не имел никакого влияния в правительственных делах.
      Свое одиночество Победоносцев почувствовал, видимо, уже 8 марта, что и подтолкнуло его написать Лорис-Меликову любезно-лицемерное письмо с просьбой не переводить принципиальный спор в "роковую минуту" на личности (тогда как сам он еще 6 марта в письме к императору ставил вопрос именно о "личностях"104). Влияние обер-прокурора на Александра III было отнюдь не безусловным. Во всяком случае, после отставки в конце марта А. А. Сабурова (выбор которого, кстати, принадлежал Д. А. Толстому и уже зимой 1880-1881 гг. признавался Лорис Меликовым неудачным) Победоносцев не сумел отстоять кандидатуру И. Д. Делянова, неприемлемую для министра внутренних дел. Проведенное же им назначение Н. М. Баранова петербургским градоначальником трудно было считать удачным. Ноты отчаяния звучат в частных письмах Победоносцева все чаще и резче. "...Положение ужасное, - жалуется он Е. Ф. Тютчевой 18 апреля, - и я не вижу человеческого выхода. Все это испорченные, исковерканные люди, но спросите меня, кого дать на их место, и я не умею назвать цельного человека"105.
      Лорис-Меликов находился в не менее мрачном настроении, все чаще заговаривая об отставке и сетуя на "бездействие высшей власти и принимаемое ею ложное направление"106. Тем не менее понимание того, что направление еще окончательно не выбрано и не принято, оставляло известную надежду и заставляло Лорис-Меликова и его сторонников "оставаться в выжидательном положении, пока не выяснится, который из двух противоположных путей будет выбран императором"107. "...В окружающем пока тумане трудно оглядеться и неверно произносить суждения, - писал 5 апреля Каханов М. Е. Ковалевскому. - Лорис задержан, но надолго ли, тоже не знаю. Наш К. П. [Победоносцев] чадит страшно, но долго ли будет от него чад стоять - неизвестно... Как видите, главное - это неопределенность. К ней присоединяются миллионы интриг, миллионы всякого рода предположений, более или менее диких. Выводить что-либо из этих общих черт положительно преждевременно..."108
      Казалось, Лорис-Меликову есть что противопоставить влиянию Победоносцева. Ему удалось заручиться поддержкой вел. кн. Владимира Александровича и кн. И. И. Воронцова-Дашкова - людей, наиболее близких в то время к молодому монарху. На стороне графа было большинство министров. Наконец, преимуществом Лорис-Меликова являлось наличие у него ясной программы правительственной политики, 12 апреля 1881 г. вновь представленной во всеподданнейшем докладе императору109. Победоносцев мог противопоставить ей лишь общие рассуждения о том, чего делать не следует. Со всей очевидностью это проявилось 21 апреля на совещании у Александра III. Итог этого совещания, завершившегося взаимным обещанием министров, не исключая и Победоносцева, действовать сообща и поручением императора вновь обсудить подробности правительственной программы, был расценен Лорис-Меликовым как победа. Александр III, напротив, сделал вывод, что "Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства"110.
      Манифест о незыблемости самодержавия, подготовленный Победоносцевым втайне от министров, заподозренных в конституционных стремлениях, и изданный 29 апреля 1881 г., резко менял ситуацию. Он не содержал какой-либо позитивной программы, однако самим фактом своего неожиданного появления не только означал отказ от соглашений 21 апреля, не только указывал, с кем именно намерен теперь советоваться самодержец, но и служил знаком монаршего недоверия министрам, которым было отказано участвовать в подготовке манифеста. Логическим следствием выражения недоверия в столь грубой и почти оскорбительной, по представлениям того времени, форме стали добровольные отставки М. Т. Лорис-Меликова, А. А. Абазы и Д. А. Милютина.
      Примечания
      1. Ковалевский М. М. Конституция графа Лорис-Меликова. Лондон, 1893; Тихомиров Л. А. Конституционалисты в эпоху 1881 г. М., 1895; Самодержавие и земство. Конфиденциальная записка министра финансов статс-секретаря С. Ю. Витте. Stuttgart. 1901; Ульянов В. И. (В. Ленин) Гонители земства и аннибалы либерализма // Ленин В. И. ПСС. Т. 5. М., 1979. С. 21-72.
      2. Белоголовый Н. А. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Белоголовый Н. А. Воспоминания и статьи. М., 1898. С. 182-224; Кони А. Ф. Граф М. Т. Лорис-Меликов // Кони А. Ф. Собр. соч. В 8 т. Т. 5. М., 1968. С. 184—216; Пантелеев Л. Ф. Мои встречи с гр. М. Т. Лорис-Меликовым // Голос минувшего. 1914. № 8. С. 97-109; Скальковский К. А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 201-214; Фаресов А. И. Две встречи с графом М.Т. Лорис-Меликовым // Исторический вестник. 1905. № 2. С. 490-500.
      3. Всеподданнейший доклад гр. П. А. Валуева и документы к Верховной распорядительной комиссии касательные // Русский Архив. 1915. № 11-12. С. 216-248; Гр. Лорис-Меликов и Александр II о положении России в сентябре 1880 г. // Былое. 1917. № 4. С. 34-38; Голицын Н. В. Конституция гр. М. Т. Лорис-Меликова. Материалы для ее истории // Былое. 1918. №4-5. С. 125-186; "Исповедь графа Лорис-Меликова"(письмо Лорис-Меликова к А. А. Скальковскому 14 октября 1881 г.) // Каторга и ссылка. 1925. № 2. С. 118-125; Переписка Александра III с гр. М. Т. Лорис-Меликовым (1880-1881) // Красный архив. 1925. № 1. С. 101-131; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). М.; Л., 1927; Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925.
      4. 3айончковский П. А. Кризис самодержавия в России на рубеже 1870-1880-х годов. М., 1964.
      5. Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. М., 1968; Твардовская В. А. Александр III // Российские самодержцы. М., 1993. С. 216—306; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х годов XIX века. Л., 1978.
      6. Эйдельман Н. Я. "Революция сверху" в России. М., 1989; Литвак Б. Г. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива? М., 1991.
      7. См., в частности: Российские самодержцы. М., 1993; Российские реформаторы. М., 1995; Российские консерваторы. М., 1997.
      8. Ленин В.И. Указ. соч. С. 43.
      9. Степанов В. Л. Н. Х. Бунге. Судьба реформатора. М., 1998. С. 111; Чернуха В. Г. Внутренний кризис: 1878-1881 гг. // Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 364.
      10. О предшествующей деятельности Лорис-Меликова см.: Ибрагимова З. Х. Терская область под управлением М. Т. Лорис-Меликова (1863-1875). М., 1998.
      11. ОР РГБ, ф. 169, к. 62, д. 36, л. 7-8.
      12. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 204; Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 104.
      13. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 40; Скальковский А. А. Воспоминания о графе Лорис-Меликове // Новое время. 1889. № 4622, 10(23) января.
      14. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 572; Милютин Д. А. Дневник. Т. 3. М.,1950. С. 112-113.
      15. РГАЛИ, ф. 472, оп. I, д. 83, л. 18-19, 40; Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 112-113.
      16. П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову (1878-1880) // Россия и реформы. Вып. 3. М., 1995. С. 100-109.
      17. РГИА, ф. 908, оп. 1, д. 572, л. 1-2.
      18. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18; Клеинмихель М. Э. Из потонувшего мира. Берлин, [Б.г.] С. 84-85.
      19. РГАЛИ, ф. 472, оп. 1, д. 83, л. 18.
      20. Отголоски. 1879. № 7.
      21. РГИА, ф. 908, on. I, д. 572, л. 2-5.
      22. Отголоски. 1879. № 7.
      23. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 3. С. 134.
      24. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4.
      25. Там же, ф. 569, оп. 1, д. 16, л. 9; д. 26; л. 28; Скальковскии А. А. Указ. соч.
      26. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 140; РГИА, ф. 866, оп. 1, д. 125, л. 2-3; П. А. Валуев. Письма к М. Т. Лорис-Меликову. С. 109-115.
      27. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 14, л. 9-10. Подробнее о проекте П. А. Валуева см.: Захарова Л. Г. Земская контрреформа 1890 г. С. 44-52; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма...
      28. Программа эта хорошо известна благодаря книге П. А. Зайончковского, однако с его оценкой предложений Лорис-Меликова далеко не во всем можно согласиться. См.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 116-119.
      29. ГА РФ, ф. 109, секретный архив, оп. 3, д. 163, л. 4-5. 30 Скальковский А.А. Указ. соч.
      31. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 129-131, 165-166; ГА РФ, ф. 1718, оп. 1,д. 8, л. 53; ОР РГБ, ф. 120, к. 12, д. 21, л. 24.
      32. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      33. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1, д. 6, л. 673-675.
      34. Собрание распоряжений и узаконений правительства. 1880. № 15.
      35. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 106-107.
      36. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 15, с. 201-202.
      37. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). Пг., 1919. С. 61-62.
      38. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 557-559.
      39. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 67.
      40. ГА РФ, ф. 678, оп. 1, д. 334, л. 16-52.
      41. ИРЛИ, ф. 274, д. 16, л. 164.
      42. Былое. 1918. №4-5. С. 154-161.
      43. Переписка Александра III с ф. М. Т. Лорис-Меликовым... С. 107-108.
      44. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 92.
      45. Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 8.
      46. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      47. Там же. С. 169-170.
      48. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 193.
      49. Там же. С. 157-158.
      50. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 495.
      51. Там же. С. 499.
      52. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      53. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      54. Былое. 1918. № 4-5. С. 163.
      55. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 119-121.
      56. ГА РФ,ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 14-17.
      57. РГИА, ф. 1250, оп. 2, д. 37, л. 51-52.
      58. Там же,ф. 1642, оп. 1,д. 189,л. 16-17.
      59. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 42, л. 1-2.
      60. Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 124; ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 94; Дневник Е. А. Перетца (1880-1883). С. 14.
      61. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919, л. 11.
      62. Былое. 1918. № 4-5. С. 160-164, 182.
      63. ГА РФ, ф. 569, оп. 1, д. 96, л. 25-26.
      64. Белоголовый Н. А. Указ. соч. С. 209-210.
      65. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 201.
      66. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102-103.
      67. Валуев П. А. Дневник (1877-1884). С. 62, 145, 157; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 194.
      68. Кони А. Ф. Указ. соч. С. 197.
      69. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 166; ОРРНБ, ф. 1004, оп. 1,д. 19.
      70. РГИА, ф. 919, оп. 2, д. 2454, л. 4-8, 31-32. Письмо К. Д. Кавелина к М. Т. Лорис-Меликову // Русская мысль. 1905. № 5. С. 30-37; Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 190-191; Кони А. Ф. Указ. соч. С. 188, 197.
      71. Былое. 1918. №4-5. С. 160.
      72. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 142-143.
      73. Былое. 1918. № 4-5. С. 160.
      74. РГАЛИ, ф. 459, оп. 1, д. 3919. См. также: Луночкин А. В. Газета "Голос" и режим М. Т. Лорис-Меликова // Вестник Волгоградского университета. 1996. Сер. 4 (история, философия). Вып. 1. С. 49-56.
      75. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 156-157.
      76. Былое. 1917. № 4. С. 36-37; "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 123.
      77. Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. 1. С. 302-303.
      78. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 2-3.
      79. 3айончковский П. А. Указ. соч. С. 232-233.
      80. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 1-2.
      81. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 121.
      82. ИРЛИ, ф. 359, д. 525, л. 12.
      83. ОР РНБ, ф. 600, оп. 1, д. 198, л. 7.
      84. Там же. ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 2-3.
      85. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 137.
      86. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 19, л. 7-8.
      87. Былое. 1918. № 4-5. С. 164.
      88. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 101-102.
      89. Кони А. Ф. Указ. соч. Т. 5. С. 197.
      90. Пантелеев Л. Ф. Указ. соч. С. 102.
      91. ОР РНБ, ф. 1004, оп. 1, д. 42, л. 5.
      92. ГА РФ, ф. 583, оп. 1,д. 17, с. 12-17.
      93. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 62.
      94. Подробнее см.: Захарова Л. Г. Самодержавие и реформы в России. 1861-1874. (К вопросу о выборе пути развития) // Великие реформы в России. 1856-1874. М., 1992. С. 24-43.
      95. "Исповедь графа Лорис-Меликова"... С. 120.
      96. Былое. 1918. № 4-5. С. 157; Русский архив. 1912. № 11. С. 421 - 422.
      97. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 17, с. 16-17.
      98. Былое. 1918. № 4-5. С. 158-159.
      99. Письмо Н. А. Милютина к Д. А. Милютину (публикация Л. Г. Захаровой) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Вып. 1. М., 1995. С. 97.
      100. ОР РНБ, ф. 856, оп. 1,д. 7, л. 101.
      101. Фаресов А. И. Указ. соч. С. 500.
      102. ГА РФ, ф. 583, оп. 1, д. 18, с. 204-205.
      103. Подробнее см.: Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 300-378.
      104. Былое. 1918. № 4-5. С. 180. Письма Победоносцева Александру III. Т. 1. С. 315-318.
      105. ОР РГБ, ф. 230, п. 4410, д. 1, л. 50.
      106. Милютин Д. А. Указ. соч. Т. 4. С. 54.
      107. Там же. С. 40-41.
      108. ОР РНБ,ф. 1004, оп. 1,д. 19, л. 4-5.
      109. Былое. 1918. № 4-5. С. 180-185.
      110. К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С. 49.