Blogs

Featured Entries

  • Чжан Гэда

    Сингунто, Япония, конец 1930-х - начало 1940-х гг.

    By Чжан Гэда

    Периодизация меча – гэндайто 現代刀 (современные мечи) Тип меча – сингунто (新軍刀) Тип оправы – косираэ (拵え) в стиле сингунто (начало второй трети ХХ в.) Подпись на хвостовике накаго (中心) – 濃州関住服部正廣作 Но:сю: Сэки дзю: Хаттори Масахиро саку (сделал Хаттори Масахиро из Сэки в Носю) Период – начало периода Сёва (昭和時代, 1926 – 1989). Общая длина в оправе – 1005 мм. Общая длина клинка – 655 мм. Нагаса (длина клинка до начала хвостовика, 長さ) – 640 мм. Накаго  (длина хвостовика) – 208 мм. Мотохаба (ширина в основании клинка, 元幅) – 32 мм. Сакихаба (ширина у поперечного ребра на острие ёкоте (横手), 先幅) – 20 мм. Мотогасанэ (толщина у муфты хабаки, 元重ね) – 7 мм. Сакигасанэ (толщина у острия киссаки (切先), 先重ね) – 5,5 мм. Сори (изгиб клинка, 反り) – 16 мм. Хамон (刃文, линия закалки) – мидарэ (乱れ, беспорядочная).   Историческая справка: Меч в оправе сингунто Второй Мировой войны (1939-1945) сохраняет нетронутой первоначальную полировку, что является надежной гарантией максимальной сохранности клинка. На хвостовике меча стоит клеймо приемки арсенала Сэки (関) и подпись мастера Хаттори Масахиро, производившего мечи для армии и флота по заказу Министерства Обороны. На оборотной стороне хвостовика краской сделаны пометки иероглифами, которые читаются как 2-2-1. По всей видимости, это вспомогательная производственная маркировка, использовавшаяся при сборке мечей – интересная деталь, редко встречаемая на японских клинках. Примечание: Данный предмет имеет заключение эксперта из Росохранкультуры, который подтверждает культурную и историческую ценность этого изделия и гарантирует нахождение предмета в легальном обороте.  Цена: по запросу Контактная информация: weapons@era.name 
    • 0 comments
    • 1,434 views

Our community blogs

  1. «Советы молодому офицеру» 1904 г. от ротмистра Валентина Кульчицкого:
    1. Не обещай, если ты не уверен, что исполнишь обещание.
    2. Держи себя просто, с достоинством, без фатовства.
    3. Необходимо помнить ту границу, где кончается полная достоинства вежливость и начинается низкопоклонство.
    4. Избегай денежных счетов с товарищами. Деньги всегда портят отношения.
    5. Не принимай на свой счет обидных замечаний, острот, насмешек, сказанных вслед, что часто бывает на улицах и в общественных местах. Будь выше этого. Уйди — не проиграешь, а избавишься от скандала.
    6. Если о ком-нибудь не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить и плохое, если и знаешь.
    7. Не пиши необдуманных писем и рапортов сгоряча.
    8. Меньше откровенничай — пожалеешь. Помни: язык мой — враг мой!
    9. Не кути — лихость не докажешь, а себя скомпрометируешь.
    10. Не спеши сходиться на короткую ногу с человеком, которого недостаточно узнал.
    11. Ни чьим советом не пренебрегай — выслушай. Право же, последовать ему или нет, останется за тобой. Сумей воспользоваться хорошим советом другого — это искусство не меньшее, чем дать хороший совет самому себе.
    12. Сила офицера не в порывах, а в нерушимом спокойствии.
    13. Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кто бы она ни была.
    14. В жизни бывают положения, когда надо заставить молчать свое сердце и жить рассудком.
    15. Тайна, сообщенная тобой хотя бы только одному человеку, перестает быть тайной.
    16. Будь всегда начеку и не распускайся.
    17. Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а аргументы тверды. Старайся не досадить противнику, а убедить его.
    18. На публичных маскарадах офицерам не принято танцевать.
    19. Разговаривая, избегай жестикуляции и не возвышай голос.
    20. Если вошел в общество, в среде которого находится человек, с которым ты в ссоре, то, здороваясь со всеми, принято подать руку и ему, конечно, в том случае, если этого нельзя избежать, не обратив внимания присутствующих или хозяев. Подача руки не даёт повода к излишним разговорам, а тебя ни к чему не обязывает.
    21. Ничто так не научает, как осознание своей ошибки. Это одно из главных средств самовоспитания. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.
    22. Когда два человека ссорятся — всегда оба виноваты.
    23. Авторитет приобретается знанием дела и службы. Важно, чтобы подчиненные уважали тебя, а не боялись. Где страх — там нет любви, а есть затаенное недоброжелательство или ненависть.
    24. Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие. Упущенный момент не вернешь.
    25. Тот, кто ничего не боится, более могуществен, чем тот, кого боятся все.

    Kulchitsky.jpg.e12377adfdd386acec508f296

  2. Для начала хотелось бы обозначить проблему - есть такая деталь интерьера, как африканская маска. 

    Сразу оговорюсь, что это - не чисто африканский интерьер, а интерьер колониальных властей, чиновников, священников и офицеров, которые уделяли некоторое внимание искусству народов, среди которых волею судеб оказались.

    И вот теперь, спустя более чем 50 лет после крушения колониальной системы в Африке маски стали доступны для украшения интерьера повсеместно. Но дело очень сильно стопорится малой изученностью вопроса в целом - так, если маски некоторых народов (скажем, пуну) были широко известны и популярны в Европе в 1920-1930-е годы (особенно во Франции, где было много колониальных арт-объектов из Западной Африки - средоточия культуры резного дерева), то в СССР своих колоний не было, публикации были немногочисленны, изучение многих арт-объектов велось по мутным черно-белым фотографиям размером со спичечный коробок...

    Вот и слышно, что "ай! это колдовство! ниЗЗя!". Типичный пример - стоит моя супруга-учительница на перемене и разговаривает с коллегами - мол, поедем к знакомому, который привез несколько старых африканских масок, пару штук хотим купить. Одна с сожалением сказала: "Ой, у меня с деньгами плохо, не смогу себе такое позволить!" (у нее 2 детей на платном отделении в институте - каждая копейка на счету), а вторая понесла: "Это страшное колдовство! Как ты можешь? Не по православному это! Карму испортишь!" и т.д. и т.п.

    Главный аргумент "икспердов-электросексов" - это то, что маски использовались в неких страшных ритуалах, которые обязательно нашлют на владельца проклятия и страшную смерть в муках (то ли Лавкрафта начитались, то ли еще что). А вот в каких ритуалах - они точно не знают, но от верных сплетников источников слышали, что ... И далее следует отсебятина, круто замешанная на голливудских сценариях (а в Голливуде, как известно, неправильного не покажутЪ) и личных домыслах, причем не совсем ясно, где трава, а где - собственное творчество.

    В общем, предлагаю ближайшее время посвятить разбору различных вариантов, для чего используются маски и, в результате, выяснить - можно или все же "ниЗЗя!" применить их для украшения создаваемого интерьера.

     

  3. В 1982 году произошло замечательное событие. В Парижском университете исследовательская группа под руководством физика Alain Aspect провела эксперимент, который может оказаться одним из самых значительных в 20 веке.

    Aspect и его группа обнаружили, что в определённых условиях элементарные частицы, например, электроны, способны мгновенно сообщаться друг с другом независимо от расстояния между ними. Не имеет значения, 10 футов между ними или 10 миллиардов миль.

    Каким-то образом каждая частица всегда знает, что делает другая. Проблема этого открытия в том, что оно нарушает постулат Эйнштейна о предельной скорости распространения взаимодействия, равной скорости света.

    Поскольку путешествие быстрее скорости света равносильно преодолению временного барьера, эта пугающая перспектива заставила некоторых физиков пытаться разъяснить опыты Aspect сложными обходными путями. Но других это вдохновило предложить даже более радикальные объяснения.

    Например, физик лондонского университета David Bohm посчитал, что из открытия Aspect следует, что объективной реальности не существует, что, несмотря на её очевидную плотность, вселенная в своей основе — фантазм, гигантская, роскошно детализированная голограмма. Чтобы понять, почему Bohm сделал такое поразительное заключение, нужно сказать о голограммах. Голограмма представляет собой трёхмерную фотографию, сделанную с помощью лазера. Чтобы изготовить голограмму, прежде всего фотографируемый предмет должен быть освещён светом лазера. Тогда второй лазерный луч, складываясь с отражённым светом от предмета, даёт интерференционную картину, которая может быть зафиксирована на плёнке.

    Что еще может нести в себе голограмма - еще далеко не известно. Готовый снимок выглядит как бессмысленное чередование светлых и тёмных линий. Но стоит осветить снимок другим лазерным лучом, как тотчас появляется трёхмерное изображение исходного предмета. Трёхмерность — не единственное замечательное свойство, присущее голограмме. Если голограмму с изображением розы разрезать пополам и осветить лазером, каждая половина будет содержать целое изображение той же самой розы точно такого же размера. Если же продолжать разрезать голограмму на более мелкие кусочки, на каждом из них мы вновь обнаружим изображение всего объекта в целом. В отличие от обычной фотографии, каждый участок голограммы содержит информацию о всём предмете, но с пропорционально соответствующим уменьшением чёткости. Принцип голограммы «все в каждой части» позволяет нам принципиально по-новому подойти к вопросу организованности и упорядоченности.

    На протяжении почти всей своей истории западная наука развивалась с идеей о том, что лучший способ понять физический феномен, будь то лягушка или атом, — это рассечь его и изучить составные части. Представьте себе аквариум с рыбой. Голограмма показала нам, что некоторые вещи во вселенной не поддаются исследованию таким образом. Если мы будем рассекать что-либо, устроенное голографически, мы не получим частей, из которых оно состоит, а получим то же самое, но меньшей точностью. Такой подход вдохновил Bohm на иную интерпретацию работ Aspect. Bohm был уверен, что элементарные частицы взаимодействуют на любом расстоянии не потому, что они обмениваются некими таинственными сигналами между собой, а потому, что их разделённость иллюзорна. Он пояснял, что на каком-то более глубоком уровне реальности такие частицы являются не отдельными объектами, а фактически расширениями чего-то более фундаментального. Чтобы это лучше уяснить,

    Bohm предлагал следующую иллюстрацию. Представьте себе аквариум с рыбой. Вообразите также, что вы не можете видеть аквариум непосредственно, а можете наблюдать только два телеэкрана, которые передают изображения от камер, расположенных одна спереди, другая - сбоку аквариума. Глядя на экраны, вы можете заключить, что рыбы на каждом из экранов — отдельные объекты. Поскольку камеры передают изображения под разными углами, рыбы выглядят по-разному. Но, продолжая наблюдение, через некоторое время вы обнаружите, что между двумя рыбами на разных экранах существует взаимосвязь. Когда одна рыба поворачивает, другая также меняет направление движения, немного по-другому, но всегда соответственно первой; когда одну рыбу вы видите анфас, другую непременно в профиль. Если вы не владеете полной картиной ситуации, вы скорее заключите, что рыбы должны как-то моментально общаться друг с другом, чем что это случайное совпадение.

    Вселенная - это голограмма

    Bohm утверждал, что именно это и происходит с элементарными частицами в эксперименте Aspect. Согласно Bohm, явное сверхсветовое взаимодействие между частицами говорит нам, что существует более глубокий уровень реальности, скрытый от нас, более высокой размерности, чем наша, как в аналогии с аквариумом. И, он добавляет, мы видим частицы раздельными потому, что мы видим лишь часть действительности. Частицы — не отдельные «части» , но грани более глубокого единства, которое в конечном итоге так же голографично и невидимо. И поскольку всё в физической реальности состоит из этих «фантомов», наблюдаемая нами вселенная сама по себе есть проекция, голограмма. Вдобавок к её «фантомности», такая вселенная может обладать и другими удивительными свойствами. Если очевидная разделённость частиц — это иллюзия, значит, на более глубоком уровне все предметы в мире могут быть бесконечно взаимосвязаны. Электроны в атомах углерода в нашем мозгу связаны с электронами каждого плывущего лосося, каждого бьющегося сердца, каждой мерцающей звезды. Всё взаимопроникает со всем, и хотя человеческой натуре свойственно всё разделять, расчленять, раскладывать по полочкам все явления природы, все разделения по необходимости искусственны, и природа в конечном итоге предстаёт безразрывной паутиной. В голографическом мире даже время и пространство не могут быть взяты за основу. Потому что такая характеристика, как положение, не имеет смысла во вселенной, где ничто на самом деле не отделено друг от друга; время и трёхмерное пространство, как изображения рыб на экранах, необходимо будет считать не более чем проекциями. На этом, более глубоком уровне реальность — это нечто вроде суперголограммы, в которой прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Это значит, что с помощью соответствующего инструментария может появиться возможность проникнуть вглубь этой суперголограммы и извлечь картины давно забытого прошлого. Что ещё может нести в себе голограмма — ещё далеко не известно. Предположим, например, что голограмма — это матрица, дающая начало всему в мире, как минимум, в ней есть все элементарные частицы, которые принимали или будут когда-то принимать любую возможную форму материи и энергии, от снежинок до квазаров, от голубых китов до гамма-лучей. Это как бы вселенский супермаркет, в котором есть всё. Хотя Bohm и признавал, что у нас нет способа узнать, что ещё таит в себе голограмма, он брал на себя смелость утверждать, что у нас нет причин, чтобы предположить, что в ней больше ничего нет. Другими словами, возможно, голографический уровень мира — просто одна из ступеней бесконечной эволюции. Было обнаружено, что к свойствам голограмм добавилась ещё одна поразительная черта — огромная плотность записи. Просто изменяя угол, под которым лазеры освещают фотопленку, можно записать много различных изображений на той же поверхности. Было показано, что один кубический сантиметр плёнки способен хранить до 10 миллиардов бит информации.

  4.  

    Стихи смерти в оригинале звучащие как  辞世の句  (jisei no ku), являются ничем иным, как последним напоминанием о жизни. Последним дыханием уходящих.  

    Традиция пришла из Китая от монахов дзен-буддизма, которые чувствуя приближение смерти, слагали хвалу Будде – гатху, короткую строфу или двустишие религиозного содержания.

    Поэзия долгое время была основой японской традиции, связующим звеном религиозного опыта. Именно поэтому в Японии традиция писать дзисэй укоренилась среди образованных людей, выражающих свои чувства в стихах. Дзисэй стали писать в виде хайку, танку, канси или вака

    Первый известный в Японии дзисэй принадлежит принцу Ооцу (663–686)


    Сегодня утки на пруду,
    Что в Иварэ, кричат печально.
    Подобно им и я,
    Рыдая, в небо вознесусь
    И в облаках укроюсь.

    В последствие эту традицию переняли самураи, уделяющие смерти отдельное внимание. У которых смерть стала объектом почитания, а сам обряд харакири стал демонстрацией мужества перед лицом боли и смерти, а также олицетворяющий чистоту своих помыслов перед богами и людьми. Дзисэй стали своеобразным завещанием печали, попыткой с гордостью принять то, что время, отпущенное в этой жизни, подошло к концу и нужно идти дальше.

    Иногда… против своего желания…

     

     

    Токугава Иэясу (1543–1616)


    Как сладостно!
    Два пробужденья —
    А сон один!
    Над зыбью этого мира —
    Небо рассветное.

     

    Тоётоми Хидэёси 豊臣秀吉 (1537 – 1598):

     

    露と落ち

    露と消えにし

    我が身かな

    浪速のことも

    夢のまた夢

               

     

     

    «Вместе с росой паду,

    Вместе с росой исчезну,

    Я, как и Нанива (Осака), - сны и только сны…»

     

    Датэ Масамунэ (1567–1636)


    Луна души,
    Не омраченной облаками,
    Пролей свой свет
    На этот зыбкий мир
    И тьму его рассей!

    Писать дзисэй не угасла, а лишь еще больше воспламенилась во время 2ой мировой войны. Так генерал Курибаяши Тадамити  (栗林 忠道)  сочинил свой стих 17 марта 1945 года и умер 26-го марта 1945-года.

    国の為 重き努を 果し得で 矢弾尽き果て 散るぞ悲しき

    仇討たで 野辺には朽ちじ 吾は又 七度生れて 矛を執らむぞ

    醜草の 島に蔓る 其の時の 皇国の行手 一途に思ふ

     

    Kuni no tame / omoki tsutome o / hatashi ede / yadama tsukihate / chiruzo kanashiki

    Ada utade / nobe niwa kuchiji / warewa mata / sichido umarete / hoko o toranzo

    Shikokusa no / shima ni habikoru / sono toki no / koukoku no yukute / ichizu ni omou

     

    «Ради страны тяжкий долг я снесу до конца

    И паду от пули расстроенным.

    Врагами брошенный гнить в поле,

    Я в 7-й раз перерожусь и подниму копье.

    Уродливая трава стелется по острову,

    А я в это время думаю лишь об империи».

     

  5. Сабля яньмаодао, середина XVIII в. Китай, период Цин (1636-1912).

    Сталь, дерево.

    Ковка, слесарная и столярная обработка, гравировка.

    Традиционная для маньчжуров сабля яньмаодао, происходит от чжурчжэньских палашей XII-XIII вв. Отличается слабоизогнутым клинком и прямым череном рукояти.

    Сабля имеет традиционный для стран мусульманского Востока декоративный мотив - прорезные долы, по которым перекатываются металлические дробинки, именуемые "слезы обиженных". Современные китайцы называют оружие с таким декоративным мотивом "гуньчжудао" (букв. "сабли с катящимися жемчужинами").

    Этот мотив был заимствован в Китае в середине XVIII в. в связи с расширением связей с мусульманскими странами в результате завоевания империей Цин Джунгарии и Синьцзяна в 1755-1760 гг.

    Следует отметить, что подобный элемент декора не ослабляет конструкцию клинка, который носит следы практического применения. Клинок имеет встречную заточку в последней трети.

    На клинке имеются гравированные изображения - на левой голомени в промежутках между короткими долами изображены 2 тигра, на правой, у пяты клинка - дракон. В длинном сквозном канале сохранились 2 металлические дробинки.

    Яньмаодао вышли из широкого употребления уже к концу XVIII в., будучи вытесненными более легкими люедао. Эти сабли встречаются редко и представляют собой значительный интерес для коллекционера даже в случае, если их клинки не декорированы столь экзотичным образом.

    Общая длина - 800 мм.

    Длина клинка - 665 мм.

    Длина встречной заточки - 185 мм.

    Ширина клинка у пяты - 30 мм.

    Ширина клинка максимальная - 36 мм.

    Толщина клинка у пяты - 5 мм.

    Цена - 400 000 руб.

    Контактная информация: weapons@era.name

    DSC_6365.JPG

    DSC_6366.JPG

  6. Японский певец и актёр Кю Сакамото 坂本 九 прославился в 1963 году, когда владелец британской звукозаписывающей компании "Pye Records" Луис Бенджамин (Louis Benjamin) посетил Японию и привёз песню Кю "Ue o Muite Aruko" ("Я пойду, глядя вверх" 1961) в Англию. Он же и дал ей новое название "Sukiyaki", более привычное в англоговорящих странах, означающее японскую кастрюлю для фондю, звучащее по-японски, но не имеющее к песне никакого отношения. Сначала песня вышла как инструментальная композиция в исполнении оркестра "Kenny Ball and His Jazzmen", а после того как она стала хитом, в Англии и позже в США был издан оригинальный вариант, ставший единственной японской песней, возглавившей американский чарт. Кюи Сакамото, ставший также единственным до сих пор азиатским победителем этого чарта, совершил мировое турне и выпустил в США свой единственный альбом "Sukiyaki and Other Japanese Hits" 1963.

    Автор слов Эй Рокусукэ 永 六輔 написал песню, возвращаясь с митинга против "Договора о взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности между США и Японией", разрешающем США иметь военные базы в Японии, и переживая неудачу протестного движения. Но с музыкой композитора Накамура Хатидай 中村 八大 песня звучит более обобщённо, что позволило группе "A Taste of Honey" в 1981 году и группе "4 P.M" в 1994 исполнить песню с английским текстом о несчастной любви.

    Кюи Сакамото разбился в авиакатастрофе в 1985 году в возрасте 44 лет.

    Интересно, что песня "Sukiyaki" звучит в одном из эпизодов сериала "The Man in the High Castle" по мотивам одноименного романа Филипа Дика. Действие в романе происходит в 1962 году в альтернативной исторической реальности, в которой Третий Рейх и Япония выиграли Вторую Мировую войну и разделили между собой территорию США.

    LOOKING UP WHILE WALKING
    UE O MUITE ARUKO
    (Rokusuke Ei / Hachidai Nakamura)

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Remebering those spring days
    Omoidasu haru no hi
    思い出す春の日

    All alone at night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    And counting the scattered stars
    Nijinda hoshi wo kazoete
    にじんだ星をかぞえて

    Remembering those summer days
    Omoidasu natsu no hi
    思い出す夏の日

    All alone at night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Happiness lies above the clouds
    Shiawase wa kumo no ue ni
    幸せは雲の上に

    Happiness lies above the sky
    Shiawase wa sora no ue ni
    幸せは空の上に

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Keep walking on, while crying
    Naki nagara aruku
    泣きながら歩く

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Omoidasu aki no hi
    Remembering those autumn days
    思い出す秋の日

    Sadness is in the shadow of the stars
    Kanashimi wa hoshi no kage ni
    悲しみは星の影に

    Sadness is in the shadow of the moon
    Kanashimi wa tsuki no kage ni
    悲しみは月の影に

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Keep walking on, while crying
    Naki nagara aruku
    泣きながら歩く

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Remebering those spring days
    Omoidasu haru no hi
    思い出す春の日

    All alone at night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    And counting the scattered stars
    Nijinda hoshi wo kazoete
    にじんだ星をかぞえて

    Remembering those summer days
    Omoidasu natsu no hi
    思い出す夏の日

    All alone at night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Happiness lies above the clouds
    Shiawase wa kumo no ue ni
    幸せは雲の上に

    Happiness lies above the sky
    Shiawase wa sora no ue ni
    幸せは空の上に

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Keep walking on, while crying
    Naki nagara aruku
    泣きながら歩く

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    Omoidasu aki no hi
    Remembering those autumn days
    思い出す秋の日

    Sadness is in the shadow of the stars
    Kanashimi wa hoshi no kage ni
    悲しみは星の影に

    Sadness is in the shadow of the moon
    Kanashimi wa tsuki no kage ni
    悲しみは月の影に

    Looking up while walking
    Ue wo muite arukou
    上を向いて歩こう

    So the tears won't fall
    Namida ga koborenai youni
    涙がこぼれないように

    Keep walking on, while crying
    Naki nagara aruku
    泣きながら歩く

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

    It's a lonely night
    Hitoribocchi no yoru
    一人ぼっちの夜

  7. Oriental Club

    Семитомная «История татар с древнейших времен» создана под эгидой и научно-методическим руководством Института истории им. Ш. Марджани Академии наук Республики Татарстан при участии более 200 видных ученых, представляющих институты РАН, ведущие научные центры стран ближнего и дальнего зарубежья.

    blog-0878520001446009417.thumb.jpg.97ddd

    История татар. Том 1. Народы степной Евразии в древности

    История татар. Том 2. Волжская Булгария и Великая Степь

    История татар. Том 3. Улус Джучи (Золотая Орда). XIII - середина XV века

    История татар. Том 4. Татарские государства XV–XVIII вв.

    История татар. Том 5. Татарский народ в составе Российского государства (вторая половина XVI–XVIII вв.)

    История татар. Том 6. Формирование татарской нации XIХ – начало XХ в.

    История татар. Том 7. Татары и Татарстан в XX – начале XXI в.

  8. Двое жителей городка Валбржих утверждают, что располагают сведениями о местонахождении нацистского эшелона с золотом, который исчез или был сознательно законсервирован нацистами недалеко от Бреслау (ныне Вроцлава) в одном из тоннелей в горах Нижней Силезии, в окрестностях замка Кщёнж (Фюрстенштайн). Сообщается, что длина эшелона составляет 150 метров, а вес золотого груза достигает 300 тонн. Кладоискатели через юридическую фирму заявили, что готовы передать эти сведения властям, если им будет гарантировано вознаграждение в 10% от стоимости найденного клада.

    Нельзя сказать, что им сразу поверили. По словам местных краеведов, бытуют легенды о целых двух поездах с золотом, якобы сокрытых в окрестностях Кщёнжа, но пока не удалось обнаружить никаких признаков их существования. Однако новость уже вызвала ажиотаж в СМИ и блогосфере.

    800px-Castle_F%C3%BCrstenstein.JPG
    Замок Кщёнж
  9. Saygo
    Latest Entry

    By Saygo,

    Меня зовут Соня. Возможно, вы знаете меня из некоторых постов в этом блоге. Мои фотографии мелькали здесь время от времени, потому что автор блога - мой дедушка. Я откладывала написание этого поста два с половиной месяца.

    К сожалению, дедушки первого мая не стало.

    Над этим блогом он работал каждый день, буквально с утра до ночи. Сколько себя помню, заставала его за этим. Он искал материалы, переводил, сканировал, распечатывал, читал, писал, редактировал и отбирал иллюстрации. Поэтому я не могу просто бросить все его труды и не объяснить, куда он пропал.

    Очень боюсь, что блог заблокируют, потому что сама в жизни не соберу все его статьи воедино. Но я как минимум делаю то, что давно хотела - прощаюсь за него с делом его последних лет.

    Я не знаю, кто его читал и насколько велика (или мала) была его аудитория, но не хочу, чтобы его труд канул в Лету. Считаю своим долгом поставить в существовании этого блога точку. Спасибо вам, что читали, комментировали и следили. Я точно знаю, что ему это было действительно важно.

    Напоследок скажу: пожалуйста, будьте осторожны. Мойте руки, носите маску, а главное - берегите себя и своих близких.

    P. S. Если вы действительно читали этот блог и можете как-то помочь мне с сохранением его материалов, пожалуйста, напишите на sofiaskupova@gmail.com - буду очень благодарна за любую помощь (или за попытку помочь).

    Еще раз спасибо.

    Via

  10. СЛАВА
    Уже совсем стемнело, когда в тесной квартире, которую снимал тогда Реттер, зажглась лампа и осветила четверых молодых людей за столом у окна: хозяина, подрабатывавшего в газете, Гиббсона, художника, Аллерсона, младшего из знаменитой актёрской династии Аллерсонов, и Ладиша, маленького щуплого студента, прозванного за белёсые волосы и красноватые глаза «Кроликом». Друзья сидели уже не первый час – редко выдавались вечера, когда все они могли быть свободны. На столе стояли мутные стаканы с пивом – единственным доступным им тогда напитком, и валялись куски хлеба и дешёвой колбасы. Скудость угощения не мешала им философствовать. Разговор шёл о том, что остаётся от человека после смерти, Реттер утверждал, что перегной, Гиббсон – что его произведения, Аллерсон назвал семью, а Кролик, запинаясь, горячо заявил, что слава, и процитировал какого-то древнего автора.
    – Слава… – задумчиво протянул Гиббсон. – Вы знаете, ребята, я не тщеславен, но сейчас она мне совершенно необходима.
    – Зачем же? – спросил с усмешкою Реттер. – Тебе хочется, чтобы тебя узнавали на улице? По-моему, это проходит ещё в старших классах.
    – Почему? – возразил Ладиш, и его бледное маленькое лицо стало серьёзным. – Иногда этого очень хочется и вполне взрослым людям.
    – Да зачем же?
    – Ну как тебе сказать?.. Если ты больше ничем не примечателен, если никто не хочет и смотреть на тебя, то поневоле стремишься стать?..
    ¬ Александром Македонским? – подсказал Реттер.
    – Почему бы и нет? Я всегда хотел прославиться. Конечно, великим полководцем нашему брату не стать, сейчас не наполеоновские времена, но как приятно иметь на груди Военный Крест! На тебя сразу начинают смотреть по-другому.
    – Прошу прощения, тебе нужно, чтобы все на тебя смотрели по-другому, или это относится только к Фриде? – уточнил Реттер прежним тоном. Лицо Кролика на минуту порозовело, белые бровки сурово сдвинулись, и, оскалив мелкие зубы, он запальчиво спросил:
    – Почему бы и нет?
    – Эх, брат, – сказал Гиббсон, вертя вокруг оси жёлтый абажур настольной лампы, расписанный им самим, – боюсь, что для неё Крест – бесполезная побрякушка. Её, конечно, можно покорить, но уж никак не орденами.
    Ладиш тоскливо посмотрел на Гиббсона. Легко ему говорить – сам-то он красив, очень красив: с круто вьющимися тёмными кудрями, серыми прозрачными глазами, высокий, загорелый, узкобёдрый. О нём вздыхала не одна девица, однако сам он очень редко обращал на женщин внимание и, следует признать, ничуть не выделял в этом отношении и Фриду. И всё же напрасно он снова напомнил Ладишу о его внешности; Кролик сам знал, что на него женщинам и смотреть противно, но мало ли кто был некрасив! Юлий Цезарь был лысым, а отец Аллерсона при всей своей невзрачности женился на красавице-примадонне, став знаменитым артистом. Некоторые теперь уже не могли понять, какова была в молодости мадам Аллерсон, но Ладиш, как все безобразные люди, обладал вернейшим вкусом на чужую красоту – он мог увидеть в старухе бывшую фею или различить в десятилетней, худой и невзрачной девочке будущую красавицу-невесту.
    Аллерсон разрядил обстановку:
    – Слава богу, войны пока нет, и Военный Крест никому из нас не светит. Но я верю, что Кролик ещё прославится своими стихами больше, чем любой генерал.
    Ладиш покраснел: он очень редко показывал свои стихи друзьям, и ещё реже верил, когда их хвалили.
    – Да, – промолвил Гиббсон, – поэзия – это искусство. Но стихи Кролика, не в обиду ему будь сказано, старомодны. Впрочем, сейчас такие любят – нечто вроде «ретро». Но я считаю, – он хлопнул ладонью по столу, едва не смахнув стакан, – что нужно бороться за новое в искусстве. («Довольно старая мысль», – тихонько буркнул Реттер, откусывая от бутерброда). Слава нужна мне лишь для того, чтобы даже наши обыватели признали сферизм. Ведь только на шаре можно написать картину, которую видишь со всех сторон, как статую, – и в то же время она остаётся картиной!
    – Глобус придумали уже довольно давно, – снова перебил Реттер, но художник не слышал его, увлечённый собственным замыслом:
    – И с одной точки зрения на картине-сфероиде – предположим, это портрет, – видно прошлое изображённого лица, с другой – настоящее…
    – А будущее, г-н пророк?
    – Дойдём и до этого! Я ещё сам не знаю, во что разовьётся сферизм, – во всяком случае, в нечто великое. Но для развития ему нужны силы, нужны сторонники, приверженцы. Пусть они вначале ищут только известности, хотя бы и скандальной, на этом поприще – для этого мне и необходима слава: чтоб, завидуя мне, в сферизм втянулись другие художники, чтобы он стал модным течением. Но потом, в поисках новых путей и возможностей, люди поднимут сферизм на небывалую высоту. А тогда пускай меня и забудут – мне всё равно, я сделал своё дело!
    – Нет бога, кроме шара, и Гиббсон – пророк его, – ухмыльнулся Реттер, но Аллерсон оборвал его:
    – Зачем ты высмеиваешь всех? Ведь Гиббсон и впрямь талантливейший художник. Вот бы мне хоть частицу его таланта! – карие добрые глаза на мягком лице молодого человека сделались задумчивыми и грустными. – Ведь вы же сами знаете, какой из меня артист? Ни таланта, ни страсти, ни любви к сцене.
    – Почему же ты не уйдёшь из театра? – спросил Кролик. Аллерсон печально покачал головою:
    – Вы плохо знаете моего отца. Для вас он только бывший Гамлет и нынешний Лир. Впрочем, на сцене он в самом деле перестаёт быть самим собою. Он – настоящий артист, от рождения и по наследству – его родители тоже играли, в своё время они были очень известны.
    – Это я знаю, – ответил Реттер и, отхлебнув пива, спросил: – Но разве ты сам не говорил нам, что ты – приёмный ребёнок? Поэтому он и заставляет тебя играть, против воли, только ради его фамилии.
    – Его фамилия – это ж он и есть, когда он, конечно, не Отелло, – хмуро ответил Аллерсон, ничуть, казалось бы, не смутившись, – он и усыновил меня ради того, чтобы передать свою фамилию. Если я брошу сцену – что с ним будет! Он ни на минуту не может допустить, что сцена сможет обойтись без его фамилии, что я, для которого он вместе с матерью столько сделал, не буду артистом. Для него это позор!
    – Что за ерунда! – воскликнул Гиббсон. – Позор – делать что-нибудь противное своему призванию, а если ты не чувствуешь призвания быть актёром – плюнь!
    – Хотя, – добавил Кролик, – ты же совсем неплохо играешь, у тебя, наверное, есть талант.
    – Талант! – горько усмехнулся Аллерсон. – Это навык, вроде навыка чистить картошку или там готовить котлеты. Но если я не выношу, скажем, сырого фарша! Однако, чтобы отец с матерью – а они мне как родные, – не огорчались, я не бросаю сцену. Я должен стать знаменитым артистом во что бы то ни стало. Уже и так отец переживает, что меня не хвалят в газетах. Вот почему мне необходимо прославиться.
    – Через силу?
    – Хоть через силу.
    Гиббсон повернулся к Реттеру:
    – А ты, разве ты не желаешь славы?
    Тот нахмурился и скомкал длинными пальцами кусок хлеба.
    – Я никогда не желаю недостижимого. Я не умею писать стихи, рисовать круглые картины, не могу запомнить монолог «Быть или не быть?» дальше первой строчки, и генерала в крестах и звездах из меня тоже не получится. Это ваше дело. Мне не нужна слава, я простой парень, каких тысячи, ничем не примечательный, сыт – и слава богу. Знаете, – он вдруг сорвался на крик, – не будь вы моими друзьями, я ненавидел бы вас!
    – За что? – изумился Аллерсон.
    – За то, что вы идёте другой дорогой, чем я. Вы шествуете к славе, к выделению из общих рядов; а я – один из тех, кто остаётся в этих рядах, кому не подняться над другими, сколько ни тужься. Слава – жестокая вещь. Вспомнит ли меня великий основатель сферистсткой школы, великий актёр, великий поэт десять лет спустя? Нет! Слава – предательство по отношению к таким бездарностям, как я!
    Выкрикнув эти слова, Реттер взмахнул костлявыми руками и, схватив пивную бутылку, вылил её себе в рот. Одновременно Гиббсон грозно поднялся со своего места.
    – Что ты несёшь? – рявкнул он; ноздри его раздулись, ясные глаза потемнели от гнева. – За кого ты нас принимаешь? Если ты хочешь, чтобы я это сказал, – да, ты бездарен! Но это не помеха нашей дружбе. Только какая-нибудь Фрида могла бы бросить человека только потому лишь, что он не умеет писать или ваять!
    – И Фрида бы так не поступила! – откликнулся Ладиш горячо, но неуверенно.
    – Ну ладно, – сказал Аллерсон, – мы сами виноваты. Дай мне руку, Реттер, хотя бы потому, что я тоже бездарен, и если прославлюсь, то не ради себя!
    Реттер, уже овладевший вполне собою, с вечной своей усмешкой подал ему руку. Гиббсон снова опустился на стул, потом наполнил стаканы и, вновь поднявшись, провозгласил:
    – За то, чтобы все мы прославились! За нашу грядущую славу!
    Ладиш чокнулся так истово, что расплескал пиво; грустно звякнул стакан Аллерсона. Помедлив, Реттер тоже угрюмо чокнулся и выпил.
    Вскоре гости разошлись. Реттер проводил их до подъезда, вернулся, стряхнул со стола крошки и колбасные шкурки и достал лист бумаги, наполовину уже исписанный мелкими строчками. Он писал репортаж о сегодняшнем футбольном матче, на котором он, впрочем, не был…

    ********

    Выйдя из дому, Аллерсон вздохнул. Не то чтобы ему не хотелось идти на службу – она была необременительна. Когда после смерти того, кого он всю жизнь называл отцом (да и теперь про себя звал так же), он поступил на это тихое, спокойное, бумажное место, где ему наконец-то можно было не потеть под фонарями, не чувствовать на лице жир грима и замазку искусственного носа, не носить пышный, безжалостно режущий под мышками костюм, не ожидать с нетерпением аплодисментов зала, погружённого в гробовую тишину, в которой слышалось лишь шелестение программок и что-то похожее на тихое чавканье, – и главное, не притворяться каждый день, ни героем, ни злодеем, ни весёлым шутником, ни угрюмым меланхоликом, ни – артистом, – когда после всего этого он засел в канцелярии, то почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение. Первое время он ещё страдал от нечастых вопросов: «Вы не родственник знаменитого Аллерсона?» – но потом научился (всё же актёрская школа!), искренне глядя в глаза собеседнику, отвечать: «Нет, к сожалению, только однофамилец».
    И всё-таки ему чего-то не хватало; иногда становилось стыдно перед мёртвым отцом, перед «родом»… Подходя к остановке, он встретил соседа; они поздоровались.
    – Не читали сегодняшнего фельетона в «Голосе»? Здорово там наш Реттер им задал!
    – Нет, – ответил Аллерсон. За завтраком он не успел просмотреть газеты, а «Голоса» и вовсе не выписывал; Реттера он не видел бог знает с каких пор, лишь слыша порою его имя в беседах сослуживцев – там оно упоминалось с любовью и уважением.
    Он спустился в метро, с облегченьем шагнул в набитый вагон с просторной, но безобразной платформы с пилястрами и медной драпировкой на месте бывшего портрета. Сесть, конечно, не удалось, но к этому он привык. Он не женщина, да и не имел обычая читать в поезде. Зато Аллерсон любил рассматривать читающих пассажиров: угадывать по лицам, у кого какая книга. Большинство сегодня читали шестую страницу «Голоса», и лица были ухмыляющимися и злорадными, только один растрёпанный человечек в ядовито-зелёном галстуке с негодованием комкал лист. Постепенно Аллерсон отвлёкся от них – даже заметил, что всё-таки большинство читают что-то иное, а «Голос» заметился только благодаря реплике соседа.
    После очередной станции рядом с ним оказалась Фрида. Она почти не изменилась за эти четыре года: рыжие волосы чуть потускнели и уже не были такими солнечными, но светло-голубые глаза остались по-прежнему искристыми и хитрыми. Аллерсону было приятно видеть её, но он предпочёл бы ограничиться приветственными взглядами, а Фрида, наоборот, торопилась начать разговор. Аллерсон слушал её, перебирая в уме предстоящие дела: что – что, а равнодушие к женщинам сцена ему дала, убив восхищение и наскучив тем, что Ладиш некогда с таким забавным страхом именовал «наслаждением».
    – Кстати, ты не встречала Ладиша?
    – Кролика? Нет, я года три как потеряла его из виду – он мне тогда страшно надоел. Хорошее всё же было время… Теперь-то я старуха.
    – Ерунда!
    – Нет, правда, хорошо быть совсем-совсем молодой. Тогда все мы были такими смешными. Кстати, говорят, Реттер выдал сегодня в газете нечто потрясающее.
    – Ты с ним видишься?
    – Что ты! Где мне. И с тобою-то чудом встретилась, а так мой никуда меня не отпускает – как в серале. Ты всё играешь?
    К счастью, Аллерсону было пора сходить, и он обошёлся без ответа на этот неприятный вопрос. На службе его приветствовал Миллер, наиболее приятный из всех «коллег», как в шутку сам этот Миллер называл всех работников конторы, преимущественно, впрочем, уборщиц. Как всегда, он сидел с газетой, а счета были отброшены на дальний край стола; но вопреки обыкновению, сегодня он не разгадывал кроссворд, а фыркал над какой-то статьёй.
    – Привет! Видел?
    – Что?
    – Бери газету, чудак, там Реттер отбрил всех этих сферистов, всю их выставку – может, они и не плохи, я не видел, но благодарен этим мазилкам уже за удовольствие прочесть эту штуку!
    Аллерсон взял протянутый «Голос». «Эта штука», то есть фельетон на последней странице под названием «Ссудный день», ехидно повествовал о том, как Реттер, не успевая написать вовремя, в последний день редакторской отсрочки пошёл на выставку сферистов.
    «Я – писал Реттер, – знал кое-кого из них – совсем недавно они намеревались въехать в искусство на белом коне, но не заметили, что им оказался сивый мерин (впрочем, с точки зрения коневодства, это почти одно и то же). Не в силах признать, подобно фуфуистам, что мог бы-то я мог, да не получается, их лидер, если не ошибаюсь, Гиббон или Горилло, или ещё кто-то вроде, продолжает утверждать: «По-моему, субъективное тоже объективно». Но если совсем недавно мы были вынуждены сказать на его пламенные обещания: «Если ты после многолетней практики научился зажигать спички, научись теперь тушить их», то теперь видно, что нам не грозит пожар, и даже вонь от того окурка, который представляет собою этот виднейший (под лупой) представитель сферизма, пахнет дурно лишь в помещении выставки столь неосторожного г-на Н., который, помнится, до сих пор глядит на небо и ждёт, что дети придут к нему и провозгласят его нашим бургомистром; но увы, современные дети умнее… Впрочем, как это ни неприятно, а я должен выдать отчёт о выставке этих мячей, воздушных шариков и мыльных пузырей, иначе мне не натянуть моих ста строк…» – и так далее в том же диффамационном тоне.
    Аллерсон читал, морщась от отвращения к озлобленной грубости Реттера, которого, по его собственному выражению, следовало бы держать в козлином копыте, но не в силах не признать, что статья, по крайней мере на фоне всего остального «Голоса», да и выписываемого им самим «Вестника», производит впечатление.
    – Ну, не молодец ли Реттер? – спросил Миллер торжествующе.
    – Д-да… здорово написано.
    – Ещё пара фельетонов – и бьюсь об заклад, что он станет самым популярным человеком в городе, а то и в стране. «Голос» – это вещь! Не то, что твой «Вестник»!
    «Вот она, слава, – грустно подумал Аллерсон и усмехнулся, вспомнив давний разговор. – Где-то теперь Кролик? А бедняга Гиббсон – каково ему? А Реттер – знаменит, хотя и сомнительно. Впрочем, он всегда умел хорошо видеть и сам имел нюх на сомнительное».
    Аллерсон отложил газету, она соскользнула со стола на пол и раскрылась на рубрике «Происшествия», но ни Аллерсон, ни тем более Миллер нимало не заинтересовались тем фактом, что
    «Вчера при грандиозном пожаре дома г-на Х наши доблестные пожарники»… и т.д. и что «из граждан пострадал лишь г-н Альфред Ладиш, придавленный балкой при попытке спасти грудного внука г-на Х, коего, как мы рады сообщить нашим читателям, героически вынес из бушующего пламени помощник брандмейстера И. Шмидт».

    Via

  11. Ты понимаешь, он должен быть миллионером, Лёша?
    - Нет, не фига!
    – Почему? Он же продал им его как лом, на чапельники. Иначе они бы его не купили. То есть он, спустил стратегического сырья на миллионы долларов, за копейки.

    Эта цитата прям один в один описывает испанскую сделку. То, что я писал ранее По поводу прибылей с испанской сделки можно смело вычеркнуть.
    Что все представляли раньше? Александр Первый продал свои корабли с дикой прибылью, и даже несмотря на то, что испанцы заплатили не всё, Россия получила немалую прибыль.
    На самом деле А1 цену на корабли обозначил...  в  ассигнациях - "trece millones seiscientos mil rublos en inscripciones de banco" (13.6 миллионов рублей ассигнациями).
    Учитывая, что стоимость 74-пушечного корабля в ассигнациях стоила порядка 750-950 тыс рублей, а фрегата - 400-500 тыс рублей, и что заплатили России лишь 8.8 миллионов рублей ассигнациями, сделка получилась фактически безприбыльной для России.
    То есть как уже упомянутый генерал Бурдун, Александр Первый спустил стратегических товаров за копейки, заодно полностью потерял престиж на качестве кораблей, и все это сделал...  за счет России.
    Все-таки Александр Палыч это какое-то чистое зло...


    Via