Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    713
  • comment
    1
  • views
    55,545

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен ранний сборник "Дым" 1982 г., предшественник "Общей тетради". В нём вместе с Оказовым впервые появляются поэты его круга: Т. Лейранов, И. Евражкин, К. Лемминг.

Вот одно стихотворение оттуда, подписано Оказовым и Лейрановым

CORONA SPINEA

Над чёрной пихтой – белая звезда
Сверкает искрою костра живою
И, отражаясь на алмазах льда,
Луч – добрый или страшный – режет хвою.

Луч – добрый или страшный – режет хвою,
Освещена им дикая орда,
Поёт шаман, и волки вторят вою,
Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода.

Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода,
Сполохи ходят горнею тропою,
Камланье длится, мечется беда –
То бубен бьёт напастною порою.

То бубен бьёт напастною порою,
С губ – пена, пот со лба, глаза – слюда,
И пляшет он – иль дух? – порой ночною…
Над чёрной пихтой – белая звезда.


Над чёрной пихтой – белая звезда,
Луч – добрый или страшный – режет хвою,
Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода,
То бубен бьёт напастною порою.



По зодиаку за звездой звезда
Вершит свой путь над тихою землёю;
Дорога их извечна и тверда –
Уходят и приходят в вечном строе.

Уходят и приходят в вечном строе,
Ушли весна, и лето, и страда,
И мирны звёзды тёмною порою
И их торжественная череда.

И их торжественная череда
Алтарь Деметры ясной пеленою
Покрыла, и богинина узда
Влечёт мужей то к плугу, то к покою.

Влечёт мужей то к плугу, то к покою,
Даёт достичь желанного плода,
И ходят зёрен жёлтою струёю
По зодиаку за звездой звезда.


По зодиаку за звездой звезда
Уходят и приходят в вечном строе,
И их торжественная череда
Влечёт мужей то к плугу, то к покою.



На чёрном куполе блестит звезда
Над хижиной крестьянскою простою;
Цари и пастухи бредут сюда,
Седая ночь нахмурилась совою.

Седая ночь нахмурилась совою,
Когда прошли священные года
И поднялось над лобною горою
Крылатое страдание креста.

Крылатое страдание креста,
Восставшего в безмолвие глухое –
Лишь мать вздыхала, глянув иногда
На первый нимб над скорбною главою.

И первый нимб над скорбною главою
Затмил собой небесные стада,
Светила – только искрой голубою
На чёрном куполе блестит звезда.


На чёрном куполе блестит звезда,
Седая ночь нахмурилась совою,
Крылатое страдание креста –
И первый нимб над скорбною главою.


Via

Snow

Ещё один рассказ из японских "Стародавних повестей", из той же серии про путешествия на тот свет, что мы как-то уже выкладывали. Взят рассказ из любимого в Японии китайского сборника "Минбао-цзи".

7-19. Рассказ о том, как в Китае монах читал «Лотосовую сутру» на горе Тайшань и увиделся с богом
В стародавние времена в Китае при династии Суй в годы Да-е (605–616) жил один монах. Он решил: стану подвижничать по Закону Будды! Странствовал по разным местам, и однажды пришёл к святилищу горы. Поселюсь тут! – решил он, но вышел распорядитель святилища и сказал:
– Здесь нет отдельных жилых покоев. Можно поселиться под галереей священной палаты. Но все, кто раньше приходил и селился под той галереей, непременно умирали.
Монах говорит:
– Умереть всяко придётся. Меня это не печалит.
Распорядитель выдал монаху постель, и тот расположился на галерее.
Настала ночь, монах спокойно сидел, читал сутру. Тут внутри палаты раздался стук. Что это? – думает монах, испугался, а к нему вышел некто величавый, благородного вида. И тотчас поклонился монаху.
Монах ему:
– Я слышал, год за годом те, кто ночевал здесь, во множестве умирали. Но неужто это боги вредят людям? Прошу тебя, божество, защити меня!
Бог в ответ молвит:
– Я людям вовсе не вредил. Но когда я появлялся люди, слыша звук, пугались и нечаянно умирали. Прошу, о наставник, не бойся меня!
– Раз так, – говорит монах, – садись поближе.


Хостинг картинок yapx.ru
(Бог горы Тайшань на китайском свитке XIV века из собрания музея города Нара)

Бог сел рядом с монахом, и они беседовали, как люди. Монах у бога спросил:
– Я слышал, люди в свете передают, будто души наши вверены горе Тайшань. Это так?
– Да, – молвит бог. – Ты бы повидался с кем-то, кто уже умер?
– Есть двое уже умерших монахов, я с ними вместе учился. Хочу повидаться с ними.
– Каковы их имена и прозвания?
Монах назвал имена и прозвания тех двоих. Бог молвит:
– Из них один уже возродился, вернулся в мир людей. А второй в подземных темницах. Грехи его весьма тяжелы, побеседовать с ним нельзя. Но следуй за мной, я отведу тебя в подземные темницы, ты его увидишь.
Монах обрадовался, вместе с богом вышел за ворота и недолгой дорогой куда-то пришёл. Глядь – там горит жаркое пламя. Бог подвёл монаха к какому-то месту. Если поглядеть издалека – там человек среди огня. Говорить не может, только кричит. Облик его такой, что узнать невозможно. Лишь кровь да мясо. Смотришь – сердце в смятении, страшно безмерно. Бог говорит монаху:
– Это твой соученик.
Монах это услышал, и было ему очень жаль, но бог по другим местам его водить не стал, а двинулся в обратный путь, и монах с ним.
Пришли в святилище, бог снова сел рядом с монахом. Монах богу говорит:
– Я хочу этого своего товарища спасти от мучений.
– Ты можешь скоро спасти его, – молвит бог, – перепиши ради него «Сутру о Цветке Закона». Тогда он будет избавлен от грехов.
Монах последовал наущению бога, вышел из святилища. Утром пришёл распорядитель, увидел монаха, удивился, что тот не умер. Монах распорядителю всё рассказал. Тот выслушал, думает: удивительно! И ушёл восвояси.


Хостинг картинок yapx.ru
(Мучения грешников на том же свитке)

Потом монах вернулся к себе в храм, тотчас переписал «Сутру о Цветке Закона» и поднёс ей дары общине ради своего соученика.
А потом взял эту сутру, снова пошёл в святилище и устроился спать на том же месте. И ночью бог явился опять, как в прошлый раз. Бог с благодарной радостью поклонился монаху, спросил, зачем тот прибыл. Монах говорит:
– Чтобы избавить от мучений того монаха, с кем я вместе учился, я переписал «Сутру о Цветке закона» и поднёс ей дары.
Бог отвечает:
– Когда ради своего товарища ты переписал ещё только заглавие сутры, он уже был избавлен от мук и недавно обрёл новое рождение.
Монах это услышал, обрадовался безмерно и говорит:
– Пусть же эта сутра хранится здесь в святилище!
– Это место нечисто, – молвит бог, – так что сутры здесь хранить нельзя. Прошу, о наставник, вернись к себе в храм и отнеси сутру туда!
Так они долго беседовали, а когда бог удалился восвояси, монах вернулся к себе и по слову бога, отнёс сутру к себе в храм.
Думается, хоть бога этого и зовут выдающимся, он почтил монаха. Из тех, что прежде приходил в это святилище, никто живым не возвращался, только этот монах удостоился почтения от бога, спас от мучений товарища-монаха и благополучно вернулся! – так передают этот рассказ.


В Японии бога горы Тайшань (по-японски имя его звучит как Тайдзан-фукун) нередко изображают как ближнего советника или заместителя бога Эмма, судьи мёртвых. Ещё его (как властителя судеб) почитают гадатели, приверженцы Оммё:до:, а кроме того, школа Тэндай на горе Хиэй чтит его как одного из своих защитников. В этом рассказе нам особенно нравится, что монах попробовал было заняться прикладным религиоведением, как герой другого рассказа из той же серии, а бог от разговора на общие темы ушёл и предложил заняться судьбой конкретного умершего. Почему с буддийской точки зрения святилище нечисто? Возможно, потому, что там приносят жертвы.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Ещё из находок в моих закромах: подборка номеров японского журнала モンキー («Монки») за конец 1950-х годов. Откуда они у меня, не помню начисто, библиотечных штампов на них нет. А сам журнал интересный. Его начал издавать в 1957 году Japan Monkey Centre, созданный годом раньше в Инуяма (в окрестностях города Нагоя). Статьи научно-популярные – в основном по зоологии и по организации зоопарков в Японии и в разных странах мира. В каждом номере – портрет одного из видов обезьян и статья про него. А ещё много материалов об обезьянах в литературе, в живописи, в театре, в религиях… И рассказы об экспонатах обезьяньего музея, который собирали при этом центре.
Вот страницы из январского номера за 1959 год (по клику должны увеличиваться):
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Журнал потом закрылся, но с 2016 года выходит опять, уже под названием «Monkey», стал цветным, вот его сайт: https://www.j-monkey.jp/publication/monkey/index.html
И эмблема центра мне нравится:
Хостинг картинок yapx.ru
Если кто бывал в этом центре – расскажите: что там теперь?

Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен второй выпуск домашнего альманаха "Общая тетрадь" (за май 1982 г.). В нём - стихи, рассказ, переводы, критика, а кроме того, появляется рубрика "Кузовок": записи снов всей семьи и друзей. Кое-что из этих снов вошло потом в "Записи и выписки" М.Л. Гаспарова, и здесь пусть будет сегодня тоже.

НИЩИЙ
Вижу пьесу. У восточного царя четыре или пять жён, и у каждой душа ходит отдельно от неё, как двойник. Иногда они на сцене одновременно, и тогда женщины ведут светский разговор, а души говорят друг другу, что они на самом деле думают. Иногда же душа с телом совмещается, и тогда женщина сама, бывает, говорит правду. Но у одной так не получается, и её считают сумасшедшей.
Живётся им несвободно, и порой они ропщут. Тогда царь приводит с улицы Нищего, Беднее Которого Нет, и показывает, какой он убогий; и они, увидев его участь, умолкают. С нищим – мальчик лет пятнадцати; и в него влюбляются все жёны, а может быть, даже сам царь. В конце концов все жёны уходят с нищим и мальчиком, а с царём остаётся только та, которую считали сумасшедшей: она теперь царица.
Я думаю: а Нищий, Беднее Которого Нет, – уж не душа ли это царя?

(По-моему, не так: мальчик - душа нищего, и значит, на самом деле неправда, что у этого нищего совсем ничего нет; а у царя выносной души не было, почему в царицы ему и годилась именно сумасшедшая.)


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Про шестерых наставников этой японской школы было тут, тут и тут.
Их вместе с их предшественниками изображают ещё и на картинах – «Мандалах школы Хоссо:» 法相宗曼陀羅, покажем сегодня их.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот мандала из храма Ко:фукудзи в городе Нара, на ней в середине –
будущий будда Мироку (Майтрейя).
Вокруг него шестнадцать монахов.
Верхний ряд, справа налево: индийцы Асанга, Васубандху, Дхармапала и Дигнага, наставники учения об «одном лишь сознании», все почитаются в Японии как бодхисаттвы.
Второй сверху ряд: индиец Шилабхадра (529–645) и его китайский ученик, великий переводчик Сюань-цзан (602–664).
Третий сверху ряд: китайцы Куй-цзи (632–682) и Хуэй-чжао (648–714), оба известны как толкователи учения об «одном лишь сознании», а второй ещё и как составитель «Жизнеописаний достойных монахов» («Гаосэн-чжуань»), создатель жанра сборников монашеских биографий.
Четвёртый сверху ряд: Чжи-чжоу (668–723), китайский наставник японца Гэмбо:, и уже знакомые нам японцы: Дзэнсю (723–797), Гэмпин (734–818) и Гё:га (729–803).
Нижний ряд: японцы Кисо:-дайтоку (?–?), Дзинъэй (ум. 737); Дзё:то: (740–815) и Синко: (935–1004).

Хостинг картинок yapx.ru
Более поздний и более многолюдный вариант этой мандалы есть в коллекции музея Метрополитен. Насколько я поняла, дополнена мандала не за счёт тех японских наставников, кто жил после X в., а наоборот, за счёт индийцев, известных по книгам школы Хоссо:. В частности, здесь среди монахов сидит один мирянин в китайском платье – но на самом деле это индиец Читрабхана, собеседник Васубандху.

Хостинг картинок yapx.ru
Такая же мандала, только без подписей.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Разбирая свои залежи, нашла вот такую книгу 1899 года. Это сборник иллюстраций, сделанных для «Жизни животных» Брэма и некоторых других изданий Книгоиздательского товарищества «Просвещение», пособие для детей и взрослых "при прохождении зоологии, как в школах, так и дома", как сказано в предисловии.
Хостинг картинок yapx.ru

Кто такой В. Петров, не знаю. Покажу несколько иллюстраций, по клику они должны сильно увеличиваться.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен целиком первый выпуск альманаха "Общая тетрадь", ровно сорок лет спустя - датирован он апрелем 1982 года. В выпуске почти все "поэты круга Оказова" - он сам, Т. Лейранов, И. Евражкин, К. Лемминг. И ещё А. Галанин - не со стихами, а со статьёй. Ещё там есть тексты родни и друзей - стихи, рассказ и перевод из Борхеса. И рецензия без подписи, но подозреваю, это тот же критик, который будет потом появляться как Л.Я. Свидетель. Надеюсь постепенно выложить и другие выпуски.
Кроме того, на сайте теперь есть целиком сборник рассказов "Маска для Януса" А. Галанина и И. Оказова, здесь недавно были рассказы оттуда.
А сегодня дам несколько сонетов Лейранова из тех, которые разбирает рецензент в "Общей тетради".

СОЛНЦЕ И ТЕНИ

… Чёрный треугольник пирамиды
Закрывает лучезарный диск



1. ЮНОСТЬ АМЕНХОТЕПА
Юный фараон снял наряд парадный,
Пурпур снял и шерсть, облачился в лён,
Пояс не надев, вышел на балкон
Посмотреть на Нил, от огней нарядный.

Стражи офицер, коренастый, ладный
Колебаться стал: лён, а не виссон,
И тиары нет – странный фараон,
Небывалый и уж незаурядный.

Отражает Нил золотые свечи
Утлых челноков, миновавших мост,
И далёкий блеск бессловесных звёзд…

Юноша шагнул – но легла на плечи
Сильная рука стражника: он прост,
Он не знает, ЧТО сделал этот вечер.


2. ТОРЖЕСТВО АТОНА
От царства над миром отвергнут Озирис,
Нахмуривший брови прямою стрелой,
Изида с сестрою забыли покой,
А ересь идёт, растекаясь и ширясь.

Увял под лучами божественный ирис,
Как только коснулся пылающий зной
Из тысячи рук только этой, одной,
Жестокой, как скифов царица Томирис.

В чём можно теперь доверять фараону?
Страшна и жестока такая игра –
Египет стенает, и этому стону

Внимают опальные боги в горах.
А сам Эхнатон – лобызает он прах
У каменных ног молодого Атона.


3. ПИРАМИДА
Она стоит – её не потерять из виду:
Ведя между собой негласный разговор,
Беззвучной поступью идёт за вором вор
В отверзшую свою пещеру пирамиду.

Запечатлелась здесь та рабская обила,
Которая горит, как вечный злой костёр –
Покажет вору путь извилистый узор,
Укажет пальцем медная кариатида.

Они утомлены, и их вожак устал,
Петляют без конца кривые коридоры –
Но золото к себе их приковало взоры…

Наполнены мешки, дыханье изо рта
Идёт, хрипя, но свет они увидят скоро –
Атона павшего, насмешливого Фта.


PANEM ET CIRCENSES

У сердца и желудка равен голод

1. ВОЕННЫЙ ГОД
Горячими крылами суховей
Пронёсся италийскими полями,
Роняя на посевы злое пламя,
Не слушая проклятия людей.

Но Рим ни Нот не сдвинет, ни Борей –
И с перетянутыми животами,
С протянутыми тощими перстами
К алиментатору бредут толпы мужей.

А он, презрительно скрививши губы,
Швыряет хлеба скудные куски,
И люд тотчас же в них вонзает зубы

И рвёт лепёшки в жалкие клочки –
А легионные шаги близки,
И трубят медный марш победы трубы.

2. ТРАВЛЯ
Сегодня полон цирк, средь пестроты и крика
Следят, как ловит гопломаха галл,
Как схватывается медведь суровых скал
Со львицей сильною, свирепою и дикой.

Но вот ещё один – где меч его и пика?
Нет – жертва, не борец – он на песок упал,
С улыбкой смотрит знать сквозь искристый кристалл,
От корчащихся тел не отвращая лика.

Вонзает вепрь клыки, и брызжет кровь струёй,
И на предсмертный стон смеётся император,
И гладиатора сменяет гладиатор –

А в катакомбах, там, единою семьёй
Не слушают слепой арены злобный вой,
И грозно с купола взирает Пантократор.

3. РИСТАНИЕ
Быстро мчатся колесницы конные,
Ипподром восторженно кричит:
Пурпурные, синие, зелёные –
Кто сегодня будет фаворит?

Тень послеобеденную сонную
Будит топот яростных копыт;
Севастос покинул залу тронную,
В изумруд за гонкою следит.

Кони в мыле, и толпа столицая
Ждёт когда заплатит ей сторицею
За вниманье рухнувший ездок,

Увлекаем резвой кобылицею,
Обагряя вспыленный песок –
И уходит август в свой чертог,

Зная: и его недолог срок.


Via

Snow

Начало тут, продолжение тут.

Хостинг картинок yapx.ru

Высокодобродетельный Дзэнсю (или Дзэндзю 善珠, 723–797), родом из края Ямато, учился в городе Нара в храме Ко:фукудзи у Гэмбо:, принял традицию школы Хоссо:, идущую от китайского наставника Сюань-цзана, сам составил несколько сочинений, в основном про «одно лишь сознание» – главное понятие в учении этой школы, оно же самое трудное для толкователей. А ещё Дзэнсю поучаствовал в открытии первых храмов на горе Хиэй близ новой столицы, города Хэйан, так что оказался причастен к истории школы Тэндай, ведшей потом с Хоссо: постоянные споры.
Дзэнсю появляется в нескольких поучительных рассказах в разных сборниках. Впервые – ещё в «Японских легендах о чудесах» («Нихон рё:ики», рубеж VIII–IX вв., рассказ 3–39): там сказано, что после смерти Дзэнсю обрёл новое рождение в государевом семействе, и узнали его по родимому пятну на лице: у юного принца оно было такое же, как когда-то у монаха. Правда, в сборнике «Друг уединённой жизни» («Канкё-но томо», 1222 г.) в рассказе 1–3 говорится иначе: на самом деле Дзэнсю возродился на небе Тосоцу (Тушита) близ будущего будды Мироку.
В «Стародавних повестях» («Кондзяку моногатари-сю:», рассказ 12–6) Дзэнсю появляется мельком, зато – как наставник выдающегося ученика.

Рассказ о том, как в храме Ямасина-дэра стали проводить собрание по «Сутре о нирване»
В стародавние времена в храме Ямасина [он же Ко:фукудзи] стали устраивать собрания по «Сутре о Нирване». Это пятнадцатый день второго месяца – день, когда Сякамуни, Прошедший свой Путь, ушёл в нирвану. Ибо монахи этого храма рассудили так: если подумать о правилах древнего обряда в роще деревьев сала [где Будда провёл последние земные часы], то даже травы и деревья, не имеющие сердца, все поняли, что случилось, и вид их был скорбен. Что уж и говорить о людях, у кого есть сердце и разумение! Мы должны Великому учителю Сякамуни воздать за милость, за его заслуги! И коль скоро в этом храме пребывает Сякамуни, Прошедший свой путь, то перед ним в пятнадцатый день второго месяца стали проводить однодневное собрание Закона. Архаты в одеяниях четырёх цветов [багряного, зелёного, жёлтого, алого] нараспев читали положенные слова, играли три отделения музыкантов.
Правила этого собрания поначалу были немного неясны, но в краю Овари жил один писарь. Он видел, как управитель края неладно ведёт дела, и обратил помыслы к Закону Будды, твёрдо решил: обрею голову, уйду из этого края! А меж тем монах храма Ямасина, общинный старейшина Дзэнсю: получил приглашение прибыть в тот край, и писарь, питая великие помыслы, примкнул к нему, покинул родные места, отправился в храм Ямасина, обрил голову, надел тёмные одежды, стал учеником общинного старейшины. Имя ему дали Дзюко:. Изначально был он чист сердцем, ум его был ясен, а потому он освоил Путь верного учения, изучил приёмы музыкантов. А потому люди в свете все почитали Дзюко: и кланялись ему, величали его Наставником.
И вот, этот Дзюко: разработал правила для собрания по «Сутре о нирване», стал проводить обряд с особенной пышностью: толпа в цветных одеждах пела, музыканты играли. А на следующий день светлый бог Ацута из края Овари устами отрока-служки обратился к наставнику Дзюко: с такой речью:
– Ты человек из моего края. И вот, теперь ты проводишь достойное собрание, я об этом узнал и вчера прибыл сюда, чтобы послушать. Но сейчас тут сделался сплошной мир будд – все склоны Нара охраняют Бонтэн, Тайсяку, четыре великих небесных царя, так что я не смог приблизиться, ничего не услышал. Горюю я беспредельно. Как бы мне всё-таки послушать этот обряд?
Дзюко: выслушал, пожалел бога и сказал ему:
– Вчера ты прибыл сюда ради Закона, а я ничего об этом не знал. А потому ради тебя, о светлый бог Ацута, я готов провести собрание ещё раз!
И тотчас провёл собрание Закона: исполнил музыку и песни, прочёл сто раз «Сутру о Цветке Закона». А Светлый бог Ацута это слушал […] Теперь всегда на второй день (после собрания по «Сутре о нирване») проводят это собрание Закона. Его называют собранием «Цветка Закона». С тех пор оба обряда проводят в храмовом зале, и доныне этот обычай не прервался.
Думается, воистину люди, у кого есть сердце, непременно должны послушать это собрание по «Сутре о нирване». Люди нашего мира все – четыре части (общины) учеников Сякамуни. Если, всегда помня день его ухода в нирвану, они собираются и встречаются на этом собрании, то уничтожают грешные деяния и несомненно возродятся в Чистой земле – так думается.
А ещё люди повсюду передают такие слова:
– Когда житель нашей страны уходит из мира и вступает на Тёмную дорогу, государь Эмма и чиновники Тёмной дороги его спрашивают: поклонился ты собранию по «Сутре о Нирване» в храме Ямасина или нет? Вот почему бывавшие на собрании по «Сутре о нирване» монахи и миряне, мужчины и женщины берут с собой цветы карахана, поднесённые в дар на том обряде, и на Тёмной дороге предъявляют их как знак!
Неизвестно, верны эти слова или пусты, но люди их передают. На самом деле и правила этого собрания, и способ проведения, и танцы, и музыка – чудесны, не похожи ни на что другое. Сердцем их не вместить! Уж не страна ли это Высшей Радости? – говорят люди. В Японии это лучший из обрядов – так передают этот рассказ.


Святилище Ацута находится далеко от города Нара, как считается, стоит оно на самой границе «Восточных земель», Канто:.
Хостинг картинок yapx.ru
Цветок карахана выглядит примерно так, обычно это слово относится не к живому цветку, а к узору в виде пятилепесткового цветка.

В сборнике «Друг уединённой жизни» есть рассказ (1–3) про двух наставников школы Хоссо: – Дзэнсю и уже нам знакомого Гэмпина.

О том, как общинный глава Гэмпин закрыл ворота и не впускал общинного старейшину Дзэнсю
В старину в городе Нара жил человек по имени Гэмпин – общинный глава, монах храма Ко:фукудзи. Был он и мудрецом, и подвижником, но когда государь ему пожаловал чин общинного главы, он сложил песню и скрылся неведомо куда.

Тоцукуни-ва
Ямамидзу киёси
Кото сигэки
Кими-га миё-ни ва
Суману масарэри


В дальнем краю
Горные потоки чисты,
Всё расцветает
В веке твоём. Подле тебя
Мне не жить – и к лучшему.

Очень трогательно! «Дальний край» – это отдалённые земли. В самом деле, у дальних пределов, где не бывают люди, с гор струятся чистые потоки – ни для кого; мест таких много, и одно из них занял я сам [Кэйсэй 慶政, 1189–1268, составитель сборника].
Итак, своё решение Гэмпин потом, видимо, исполнил. По государеву велению Ко:бо:-дайси [он же Ку:кай 空海, 774–835] составил послание, где говорилось, как в глубине гор замечательно проясняются помыслы; письмо было отослано, но ответил ли Гэмпин, точно не упомню.
Этот общинный глава изначально в сердце своём был решительно настроен бежать от славы. И вот, высокодобродетельный Дзэнсю стал общинным старейшиной, побывал при дворе, выразил свою радость, а когда возвращался, пошёл дождь, так что пришлось укрыться под соломенным плащом и шляпой. Близилась ночь, ветер продувал насквозь, Дзэнсю думал: скорее бы домой! Кое-как добрался встал перед дверьми кельи с западной стороны, постучал – но никто ему не ответил.
Он долго стучался, и вот Гэмпин, товарищ его, еле слышно отозвался: кто там?
– Эй, что за чепуха?! Хоть мы с тобой и не договаривались, чтоб ты отворил, когда я постучу, а всё равно: ливень страшный, я тут мучаюсь, что ж так долго не выходил? Задремал, что ли?
– Ежели кто ценит умение хорошо держаться в трудных обстоятельствах [например, когда награждают при дворе], то даже если его встретят в столь жалком виде, разве он огорчится? Я это учёл, вот и не торопился открыть.
Общинный старейшина Дзэнсю тоже был замечательный подвижник […]


И ещё в том же сборнике есть рассказ (1–2) про то, как Дзэнсю, сам того не желая, обратил человека к верному пути (то есть подходящему именно для него).

О том, как пробудилось сердце общинного главы Нёгэна
В старину жил человек по имени Нёгэн, общинный старейшина. Поначалу он жил в городе Нара, в храме То:дайдзи, освоил учение школы Кэгон [то есть «Сутры цветочного убранства»].
В ту пору высокодобродетельный Дзэнсю явил великие достоинства в учёбе: одолевал сонливость, терпел голод, люди той поры это видели и в один голос говорили: удивительно! Общинный старейшина, глядя на него, думал: сколько бы я ни усердствовал в ученье, этого человека превзойти не смогу. Но если сменю путь, все силы обращу к подвижничеству, то опережу этого человека, и славу в мире обрету, и в чинах возвышусь! Затворился в Кумано, подвижничал, надрывал тело, сокрушал кости. Но и тогда по соседству с ним нашёлся кто-то, чьё подвижничество было раз в пять или шесть суровее. Видя такое, Нёгэн решил: странно! И ещё подумал: если на свете бывает такое, то куда уж мне! Стало быть, напрасно мучился, и в итоге сбежал оттуда.
Так он поселился в краю Харима в долине, что зовётся Такао-дани, и не заботясь ни о чём другом, стал подвижничать ради будущего века, постоянно очищал помыслы и читал «Сутру цветочного убранства».
Тогда вокруг него стало собираться множество людей, желавших пойти к нему в ученики, и позже он, коль скоро учительствовать в его замысел не входило, построил себе в уединённом месте хижину и поселился там совсем один, даже еду добывал себе сам, а ученикам время от времени разрешал приходить в гости.
Однажды он сказал: ближайшие семь дней мне нужно посвятить наивысшему подвижничеству, ни в коем случае ко мне не приходите! И какое-то время никто его не тревожил. Прошло несколько дней, и возле хижины почуялось несказанное благоухание, люди удивились, смотрят – а Нёгэн сидит, соединив ладони, лицом к западу, и похоже, уже скончался. Шёл ему шестьдесят второй год, было это во второй день двенадцатого месяца. Главным его почитаемым был Каннон, Внимающий Звукам […]


Via

Snow
В 1988 году Оказов собрал из "Общих тетрадей" стихи (кроме переводных), получился сборник разных авторов. В большинстве своём это всё его же псевдонимы: Анна Бестонова, Алексей Галанин и другие. Были там и стихи за подписью собственно Оказова, в том числе и вот эти.

ВЫБОР

Александра Македонского спросили: «Кем бы ты хотел быть – Ахиллом или Гомером?..»

Не хочу я быть Ахиллом,
Не хочу я быть Гомером:
Для Ахилла – мало силы,
Для Гомера – мало веры.

Мало веры, чтобы верить,
Что по свету бродят боги.
Мало силы, чтобы мерить
На весах отмщенья сроки.

Если в прошлое тревожно
Через вековые стёкла
Заглянуть – то, если можно,
Я хотел бы быть Патроклом.

Чтобы в стане возле стругов
Полюбить меня успели,
Чтоб иметь при жизни друга,
А по смерти – песню спели.


*****
Сегодня я проснулся рано,
Взглянув в лицо своей судьбе –
Судьбе бродить среди тумана,
Не веря людям и себе.

И долог путь до новой встречи,
Ещё не скоро – умереть,
Всего на треть сгорели свечи,
И долго им ещё гореть.

Я – камень на своей же вые,
Певец, что голоса лишён,
Пророк, которому впервые
Привиделся не вещий сон.


ВИДЕНИЕ
Дом пустой – ни гостей, ни хозяина,
Только я – сам не знаю, кто я.
Я брожу по углам неприкаянно,
Чуя запах свечи и гнилья.

Два часа, а свеча не погашена,
Пляшут блики по сирым углам,
По окну – а оно изукрашено
Белой вязью в квадратиках рам.

Дом не мой – совершенно нечаянно
Я забрёл сюда на огонёк,
Не нашёл никакого хозяина,
Походил и на лавку прилёг:

Отлежаться с дороги положено…
Только вдруг показалося мне,
Что свеча затрещала встревоженно
И лицо колыхнулось в окне.

Я вскочил, ожидая хозяина, –
Лик в оконце метнулся, пропал…
Ненароком увидел я Каина:
Каин брата по свету искал.

Он бессмертен, он жаждет прощения,
Мира, где б ему было светло…
Но к утру позабылось видение,
А следы на снегу замело.


******
Вчера отцовский священник
Сказал мне, что все люди – братья,
И что человеческие жертвы – это плохо.
Я думал всю ночь
И почти что поверил ему,
Но тут меня толкнули в бок
И сказали:
«Святополк, они приехали.
Пора».
И я пошёл делать своё дело.

Via

Snow

Ещё один поэт "Общей тетради", К. Боголюбский. Его подборка стихов (с ответом Оказова) вошла в ОТ № 27 (осень 1985 г.), обозначена "Из книги "Катарсис"", других следов этой книги я пока не нашла. Полностью подборка выложена на сайт Оказова.

МИР

Я его возлюбил любовью огня,
Объявшего плоть древес,
А он – он однажды предал меня.
Может, просто попутал бес…

Я его возлюбил любовью креста,
Подъятого на сатану,
А он запечатал мои уста
И мне объявил войну.

Я его возлюбил любовью раба,
Распятого им самим,
А он сказал, что легка мне судьба,
И сделал меня другим.


В это Рождество сон приснился мне –
Будто умер я в том неладном сне,

Кто-то ладил крест и сосновый гроб,
И блестел во тьме мой застывший лоб.

Этот кто-то гроб красил в красный цвет,
Говорил, что вот – только двадцать лет,

И – спеша – к доске подгонял доску.
«Мало видел ты на своём веку…»

И кадил дьячок, и чадил фонарь,
Кто-то прошептал: «Тоже был бунтарь…»

Нараспев читал надо мной Псалтирь,
И открылась мне неземная ширь.

И взглянул я вдаль, и увидел свет,
Долгий путь туда, где страданья нет.

Трудный путь домой, путь в мильон веков;
Бог передо мной чуть поднял покров.

Я увидел всё – до конца времён,
И открыл глаза – это был не сон.


******
Сверкали ризы, горели свечи,
Священнодействовал хор церковный,
И я был полон в тот дивный вечер
Любви сыновней.

В тот вечер я позабыл о внешнем,
Святые лики взирали строго –
О, как хотелось мне стать безгрешным
И жить для Бога…

О, как хотелось мне стать крылатым,
Лёгким, бесплотным и бескровным.
О, как хотелось мне стать солдатом
В воинстве этом церковном.

А вьюга пела, а вьюга выла,
Надсадно выла за дверью храма,
И смерть в тот вечер нас посетила –
Такая Серьёзная Дама.

Я согласился бы стать ступенью,
Стёртой ступенью в Господнем храме,
А стану, как видно, бесплотной тенью
При этой Серьёзной Даме…

А стану я просто забытым прахом,
Забытым прахом в сырой могиле,
И будет душа моя ждать со страхом,
Как грядёт Он в славе и силе…

Как больно нам жить в нашей плоти бренной,
В нашей бедной земной юдоли,
Страдать от жизни несовершенной
И стонать от тоски и боли.

Сверкали ризы, горели свечи,
Священнодействовал хор церковный,
И был я полон в тот грустный вечер
Любви сыновней…


СОН С ПЛОХИМ ПРОБУЖДЕНИЕМ

…Закрылись тяжёлые двери,
С громким хлюпаньем, как трясина,
Завертелось всё, покачнулось
И куда-то ушло без возврата…

Мою лодку несло к порогам,
Я грёб, из сил выбивался,
Я кричал, но никто не ответил,
Только громко вода ревела.
Как щепку, меня закрутило
И бросило вдруг на камни,
Зелёные воды Стикса
Над моей головой сомкнулись,
Я на самое дно погрузился…

Вот тогда я услышал пенье –
Это ангелы стройно пели,
И увидел дорогу к раю,
И пошёл по этой дороге;
И открылись ворота рая,
Христос протянул мне руки,
К сердцу прижал и обнял.

Много мне показано было,
Обо всём не обскажешь словами,
Долго я бродил по дорогам,
По которым Данте скитался,
Забредал в надгорние выси,
Видел сфер небесных круженье,
Много разных чудес насмотрелся,
Ничего от меня не скрыли.

Лишь когда захотел я спуститься
В бездонное царство мрака
И увидеть грешников мира –
В этом мне отказано было.
Только Господа я не послушал,
Я отправился в бездны ада,
Где грешники мира страдали,
Вниз шагнул – с улыбкой надменной,
И в тот же миг – пробудился.

И увидел раскрытыми двери,
И каких-то людей незнакомых
Увидал средь шкафов раскрытых,
И кто-то в бумагах рылся,
А кто-то по полкам шарил…

Я вскрикнул тогда и понял,
Что я в аду – в первом круге.


Илья Оказов – К. Боголюбскому

Это правда стыд и срам –
Заходить без веры в храм.

Это правда хорошо –
Верить чистою душой.

Ну, а если веры нет –
Жди, пока зажжётся Свет.

Ну, а если свет не там,
Если манит не во храм?

Ну, а если свет не тот,
Если в капище влечёт?

Если вера у меня –
Не от Купины огня,

Если вера – не в Христа
И вообще совсем не та?

Так ведь светит этот свет,
И ведёт себе вослед,

И, пускай на пользу зла,
Деет добрые дела?

Пусть, когда настанет Суд,
По делам мне воздадут.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Начало тут.
Покажем покрупнее портреты этих монахов храма Ко:фукудзи. Про двоих из них мы уже когда-то рассказывали.

Хостинг картинок yapx.ru
Гэмбо:, ввязавшийся в интриги при дворе и в итоге павший их жертвой.

Хостинг картинок yapx.ru
Гэмпин, ушедший из города Нара в отшельники.

Хостинг картинок yapx.ru
А это Гё:га (729–803), на заглавной картинке его же статуя в другом повороте.
Родом Гё:га был из края Ямато, начинал учиться в городе Нара, а потом больше тридцати лет провёл в Китае, изучая наставления об «одном лишь сознании» и толкования «Лотосовой сутры». Он скопировал около 500 свитков разных буддийских книг, а сам написал больше 40 свитков (в основном, видимо, выборок из тех же китайских сочинений). По возвращении в Японию в храм Ко:фукудзи Гё:га начал всё это преподавать, набрал учеников. Но в 782 г. проиграл диспут монаху Мё:ицу 明一(728–798) из храма То:дайдзи – не смог ответить на его вопросы. Как говорили, это потому, что в Китае Гё:га успел забыть японский язык. Но так или иначе, стыдясь поражения, он, как и Гэмпин, и сделался отшельником.
В «Избранный рассказах» («Сэндзю:сё:», середина XIII в.) про его уход из храма рассказано так. Однажды в келью, где жил Гё:га, пришёл монах средних лет. Выглядел гость хуже некуда; по его словам, он много лет страдает от страшных язв, врач сказал, что болезнь безнадёжна – а помочь может только отрезанное левое ухо достойного монаха. Гё:га сам взглянул на язвы, убедился: действительно, выглядят отвратительно, но их немного. И тогда тою же бритвой, которой обычно брил голову, Гё:га не долго думая отрезал себе левое ухо и отдал собрату по общине. Болящий ушёл, а Гё:га, раз не мог больше иметь дело с людьми (поскольку был осквернён), удалился в окрестности горы Мива, где уже жили такие же увечные «нелюди», хинин. Провёл там несколько месяцев – а потом ему во сне явился бодхисаттва Каннон Одиннадцатиликий и с благодарностью вернул ухо; проснувшись, Гё:га обнаружил, что ухо приросло на место. Рассказчик продолжает: подобные примеры самопожертвования известны из индийской истории и китайской, сам Будда и великий переводчик Сюань-цзан тоже не жалели собственного тела для ближних, а Гё:га их обычай продолжил в Японии.
Похожую историю про ухо рассказываю про монаха Мё:э, жившего в XII–XIII вв., но тот изуродовал себя не из сострадания к кому-то лично, а просто из стремления сделаться «нелюдем». А почему ухо? Мё:э объяснял, что без носа или глаз трудно будет читать сутры и творить обряды, а уха не жалко. Но возможно и другое объяснение: ухо, много лет внимавшее Закону Будды, обладает великой чудесной силой.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В 1180 г., в пору междоусобной войны Тайра и Минамото, в городе Нара был сожжён Ко:фукудзи, родовой храм семьи Фудзивара. Вскоре храм стали восстанавливать, пытались, чтобы вышел он краше прежнего, ведь как бы там ни было, Фудзивары – регенты, канцлеры, высшие сановники – ещё сохранили могущество. Среди прочего для храма заказали новые изваяния, и вот, мастер Ко:кэй 康慶 (работал в 1175–1200 гг.) около 1189 г. изготовил скульптурные портреты шести основателей школы Хоссо:, процветавшей в храме Ко:фукудзи.
Вот эти наставники – толкователи книг буддийского канона, мастера учёного диспута, все они жили в VIII веке:

Хостинг картинок yapx.ru
Дзинъэй 神叡 (ум. 737);
Гэмбо: 玄昉 (ум. 746);
Дзэнсю 善珠 (723–797);
Дзё:то: 常騰 (740–815);
Гэмпин 玄賓 (734–818);
Гё:га 行賀 (729–803).

В сборниках поучительных рассказов есть немало историй об этих монахах. Вот что известно, например, про старейшего наставника, Дзинъэя. Основателем школы он не был – это сделал другой монах, До:сё: 道昭 (или 道照, 629–700), учившийся в Китае у самого Сюань-цзана, знаменитого странника и переводчика. Храма Ко:фукудзи тогда ещё не было. А вот Дзинъэй подошёл к учёбе по-другому: по крайней мере так сказано в «Стародавних повестях».

Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о том, как До:дзи побывал в Тан и вернулся, приняв для передачи учение Санрон, а Дзинъэй при дворе переспорил его
В стародавние времена, в пору правления государя Сё:му (724–749 гг.), жили два монаха: До:дзи и Дзинъэй.
До:дзи родился в краю Ямато, в уезде Соносимо, по мирскому счёту принадлежал к роду Нукада. Помыслы его были мудры и широки, он освоил Путь Закона, ясно понял его. И вот, чтобы ещё глубже изучить Закон и принять его для передачи, До:дзи в год, что зовётся первым годом Тайхо (701 г.), примкнул к Авата-но Митимаро, государеву посланнику в Тан, и с ним отправился в Китай. Учитель Закона [Такой-то] стал его наставником, До:дзи до конца усвоил учение о том, что ничто не имеет свойств, [прославился?] в Китае и вернулся. Государь Сё:му чтил его, [и считалось, что?] при Сё:му в нашей державе не было никого, кто сравнился бы с этим мудрецом.
Между тем, жил в ту пору монах школы Хоссо: по имени Дзинъэй. Родом он был из уезда [?] края [?], по мирскому счёту принадлежал к семье [?]. Хоть и была мудрость в его сердце, но учился он хуже и с До:дзи не мог равняться. И вот Дзинъэй дал обет, желая, чтобы помыслы его стали мудры и разумны. А к образу бодхисаттвы Кокудзо:, Чрева Пустого Неба, что на вершине пагоды храма Кэнко:дзи в краю Ямато, в уезде Ёсино, привязана верёвка. Дзинъэй взялся за эту верёвку, тянул и молился:
– Хочу, о бодхисаттва Кокудзо:, чтоб [ты помог] мне обрести мудрость и разумение!
Прошли дни, и вот Дзинъэю во сне явился человек величавого вида и молвил:
– В нашем краю в уезде Соносимо в храме, что зовётся Кандзэондзи, внутри главного столба пагоды спрятаны семь свитков книги «Главы – сады Закона, рощи Великой колесницы». Достань их и изучи!
Когда проснулся, Дзинъэй отправился в тот храм, добрался до главного столба пагоды, поискал и нашёл книгу в семи свитках. Взял их, выучил – и точно, стал человеком мудрым.
А когда государь прослышал об этом, то сразу вызвал Дзинъэя к себе и в царских палатах устроил ему встречу с До:дзи, чтобы они поспорили между собой. До:дзи изначально обладал обширной мудростью, а к тому же учился в Китае у знаменитого наставника целых шестнадцать лет. А про Дзинъэя не было слышно, что мудрость его изначально широка, и государь думал: хотя, по слухам, он и приумножил свои мудрость и разумение, что он сможет? И До:дзи стал рассуждать и задавать вопросы, а Дзинъэй отвечать – поистине, подобно древнему Катьяяне (ученику Будды). Так они спорили, сто раз До:дзи спрашивал, и Дзинъэй отвечал, и вот, по мудрости и разумению Дзинъэй явно победил. Государь был тронут и попросил прибежища у обоих монахов, пожаловал им обоим доходы с крестьянских дворов, и по его велению До:дзи поселился в храме Дайандзи и стал изучать Три трактата, Санрон, а Дзинъэй поселился в храме Гангодзи и стал изучать наставления о видах дхарм, Хоссо:.
Изваяние монаха До:дзи стоит в золотом зале храма Дайандзи под восточным навесом во втором пролёте среди архатов, учеников Будды. Книга в семь свитков, что нашёл Дзинъэй, сохранилась до наших дней и считается мерилом в его школе.
Если подумать, благодеяния бодхисаттвы Кокудз: безграничны. Благодаря им Дзинъэй тоже обрёл мудрость и разумение. Так говорили люди и так передают этот рассказ.


Жизнеописание До:дзи 道慈 (ум. 744) есть в летописи «Сёку Нихонги», в поучительных рассказах этот монах появляется редко. Авата-но Митимаро 粟田道麿 (ум. 765), видимо, упомянут здесь ошибочно; по «Сёку Нихонги», посольство в Тан в 701 г. возглавлял Авата-но Махито 粟田真人 (ум. 719). Учение о том, что вещи «не имеют свойств» 無相, мусо:, санскр. алакшана, здесь – традиция шуньявады, учение об относительности, «пустоте», любых суждений; в Японии его представляет школа Санрон (кит. Саньлунь). Приписывая вещи какое-либо свойство, мы тем самым подразумеваем и его противоположность (о «светлом» говорим лишь в сравнении с «тёмным» и т.п.), так что свойств как таковых «нет».
Бодхисаттва по имени Чрево Пустого Неба 虚空蔵, Коку:дзо:, санскр. Акашагарбха, почитается как податель мудрости и обычно, в паре с милосердным Авалокитешварой (Каннон), сопровождает Будду Шакьямуни. Молиться, привязавшись верёвкой к изваянию будды или бодхисаттвы, – обычай, часто упоминаемый в «Стародавних повестях»; он наглядно выявляет искомую связь человека с почитаемым существом 結縁, кэтиэн. Здесь длинная верёвка привязана к украшению на шпиле пагоды 杓形, хисагоката.
Обретение книги внутри пагоды, вероятно, отсылает к преданиям об индийском наставнике Нагарджуне – основателе шуньявады, нашедшем скрытые до поры наставления Будды внутри пагоды, охраняемой змеями. Главный столб пагоды в Японии – это обычно ствол огромного дерева, внутри него может быть устроен тайник. Книга, которую находит Дзинъэй, полностью называется «Главы – сады Закона, рощи толкований Великой колесницы» (大乘法苑義林章, кит. «Дашэн фаюань илинь чжан», яп. «Дайдзё: хо:эн гирин-сё:»); в ней Куй-цзи 窺基 (632–682), ученик Сюань-цзана, объединил наставления по разным темам, относимым к учению махаяны.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Вот такой товарищ стоит за окном на дереве. Тёмно-серый с красным клювом, на крыльях белая каемка, ноги длинные и мощные, зеленоватые.
Хостинг картинок yapx.ru
Кто это такой? Кто-то перелётный?

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Карабыков А.В. Грёза Ренессанса: Язык Адама в европейской культуре XV–XVII веков. СПб.: Издательский дом РХГА, 2022. — 215 с.

Разработки к этой книге несколько лет печатались в журналах, а теперь вот она вышла целиком. Говорится в ней про то, как разные учёные и философы представляли себе Ursprache – древнейший язык – и как пытались получить к нему доступ. Отчасти книга о том же, о чём «Поиски совершенного языка» Умберто Эко, но герои в ней другие и сам подход другой, больше не про сам изначальный язык и пути его применения, а про способы до него добраться: обосновать, что он уже доступен людям, или найти, если недоступен, или получить как откровение, или создать заново.

Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса" 1989 г.

ПОСЛЕДНИЙ ПОВОРОТ

Сидя у окна в сомнительном свете медленно увядающего тёплого дня и наблюдая наступление сумерек, человек краем глаза следит за двором, образующим нечто вроде простреливающегося пространства с арочным проёмом с противоположной стороны, перед его окнами (и, четырьмя этажами ниже, подъездом), которое вскоре должен будет пересечь его гость. Человек, которого мы условно назовём доктором В., ожидает с нетерпением, выдающим непривычность для него такого рода занятия – и такой уверенности в неотвратимости встречи.
Доктор собирается мстить, что кажется анахронизмом, если не отбросить ассоциации с веками и культурами «ока за око» и не вспомнить, насколько утончилось это искусство, доводимое порою до уровня индивидуально-психологического обряда, за последние полтораста (или около того) лет.
Ожидаемый гость был (доктор смеётся над невольным мысленным каламбуром) его хозяином и немым господином слишком долго; этот человек знал тайны доктора (который ещё не был доктором) до единой; он держал его в страхе разоблачения, не опускаясь до прямого шантажа, с давних пор его первой сигареты и онанизма; он не позволял В. жениться, не желая ни с кем делить его секретов, – и тот покорился; он сдерживал напор доктора в делах и науке, отводя от необходимого риска и подбрасывая соперникам своего подопечного неведомый им (не доктору!) до поры до времени козырь – и В. отступал, прежде чем те успевали заметить и разыграть эту карту; он жил страхом доктора В. – и не исключено, что вообще только за счёт этого страха.
Теперь В. свободен: невидимое, тщательно подшитое (по порядку номеров) и аккуратно сброшюрованное досье его тайных преступлений, больших и малых, не опасно уже ему, ибо он нашёл способ, при помощи которого смог сделать это досье (или заверенную копию с него) собственным оружием. Он стал писать (а некоторые журналисты печатать – такой уж у них – или у времени – вкус) рассказы и очерки об этих преступлениях. В. писал от первого лица и этим наиболее верным способом отводил какие-либо подозрения от автора, т.е. от себя: желающий считаться умным читатель не станет думать, что автор столь глупо и покаянно автобиографичен; умный читатель питает патологические пристрастие к так называемому лирическому герою ещё со времён «Апокалипсиса». Расчленённые на слова, вогнанные в строки, замкнутые в недолговечные страницы, пережёванные читательскими умами (или хотя бы глазами), грязные или жуткие воспоминания переставали пугать; ныне читатель просто не позволит объявить доктора В. виновным во всём им описанном (и, тем самым, себя самого – в том, что мысленно попался на удочку). Каждая из этих саморазоблачительных новелл обрушивалась на голову безмолвного шантажиста; каждая страница вырывала у него из рук кусок или клочок тайны и делала её всеобщим достоянием; минимальный гарнир вымысла, вроде сожительства с самкой койота, превращал в такой же вымысел (для мира, но не для двоих, знающих правду) и всё остальное.
Доктор прижал своего слабеющего соперника к канату; оставалось добить его новейшими методами психологии – В. ещё некоторое время не решался на это, но вчера тот сам позвонил ему и попросил о свидании сегодня, на квартире у доктора, в десять часов вечера – и уже по одному тону этой просьбы доктор смог восстановить картину будущего визита, явки с повинной, унижения, покаяния, признания своей ошибочной нерасторопности и губительной сдержанности.
В. зажигает настольную лампу, так как сумерки уже достаточно сгустились для того, чтобы он мог потешить себя этим издевательским маяком в окне. Свет заставляет его руку машинально потянуться к книжной полке (условный рефлекс читателя, ещё не окончательно обратившегося в писателя) и вытащить какой-то томик наугад; это стихи; это Киплинг; это баллада «Мировая с медведем» – старый обезображенный охотник, слепой и нищий, демонстрирует за гроши свои рубцы и шрамы новому поколению охотников и рассказывает об их, рубцов, происхождении… Стихотворение знакомо доктору, но внимательно он читает его почему-то впервые. Охотник преследовал медведя несколько дней – и настиг, и прицелился почти в упор, – но в этот миг медведь поднялся на задние лапы, как человек, как шатающийся старик с плаксивыми глазками, умоляюще прижавший лапы к груди, и охотника на мгновение оцепенила жалость, чувство родства, если не единства со зверем – мгновение, когда он был готов (про себя) заключить эту «мировую с медведем; мгновение, которого зверю оказалось достаточно, чтобы лишить человеческого облика самого человека. Безлицый нищий предупреждает преемников; предостерегает; просит; те смеются; отшвырнувший книгу доктор не смеётся.
Это знакомо ему. Он знал и знает многих людей, напоминающих в соответствующей ситуации медведя на задних лапах. Ему известно, что такое «мгновение мировой», – и он с ужасом чувствует, что в силу своего слишком размягчённого и покорного в результате стольких лет страха характера, он и сегодня может поддаться на такую же, примитивнейшую, в общем-то, уловку. Унижение бывшего господина, унижение того, чьё присутствие чувствовалось за оцепенелой, как под дулом, спиною столько лет, – слабость сильного может распустить волю и спровоцировать внезапное (или уже не внезапное?) милосердие; доктор и без Киплинга знает, насколько губительным может оно оказаться сегодня и какие повлечёт за собою последствия…
Если, думает В., нервно глядя на циферблат (всего восьмой час, осталось ещё больше двух с половиной), если я не сумею уничтожить его – (не физически, но как личность) – сегодня и на минуту упущу инициативу, передам ему ход, то прежнее оружие возвратится к врагу на новом уже витке спирали развития. Я больше не смогу остановиться, думает доктор, если снова придётся сосуществовать с ним в одном мире: я привык писать эти новеллы, привык, как алкоголик к водке, как наркоман к морфию. И если он, ради которого, нет, из-за которого писалась первая строка первого рассказа, будет прощён или пощажён, мне не остановить больше эту свою эксгибиционистскую машину, я буду вынужден вновь и вновь совершать что-то, что доставляло бы материал для рассказов, для читателя, для… и я чувствую, знаю, что не устою сегодня, что прощу его – гордо, как победитель, возвращающий побеждённому шпагу и поворачивающийся к нему спиною. До того – продержусь, продержусь, пока не встретимся; но и бежать от него сегодня – трусость, которой тот питается.
В эту минуту звонит телефон, к великому облегчению В., который совершенно уверен, что это не ТОТ. Действительно, ему звонят как врачу, вызывают в один из домов, где он считается семейным доктором. Время есть, хотя и не так уж много. Он тушит лампу, невольно отодвигает носком ботинка книгу под кресло и выходит из дому, попросив привратницу, чтобы, если к нему кто-нибудь придёт в его отсутствие, та предложила подождать. Женщина кивает, и доктор шагает к автобусной остановке; больной живёт сравнительно недалеко, можно бы дойти и пешком, но В. заставляет себя спешить. Расспросы, осмотр, рецепты, назначение режима, на часах возле постели – без двадцати десять. В. получает деньги, надеясь, что привратница запамятовала его просьбу, тут же раздражается на себя за это и нарочно снова не идёт пешком, а останавливается, ожидая автобуса.
Автобус долго не появляется (сколько – В. не знает, так как забыл дома часы, но явно больше десяти-пятнадцати минут), наконец подъезжает, и В. движется к дому с прежней надеждою; сходит, минует свой двор (за его окном нет света), привратница охотно сообщает, что его никто не спрашивал, – может быть, ТОТ в последнюю минуту испугался? В. спокойно поднимается на лифте до своего четвёртого этажа (он не знает, что часы в комнате больного спешат), ровно в десять видит табличку с номером своей квартиры и почему-то стучит, прежде чем, раздосадованно махнув рукою, вытащить ключ. Доктор отпирает дверь и входит в квартиру; она пуста, и он не сразу понимает, что в этот момент в дверь вошло двое.
Две недели спустя в журнале появляется новый рассказ В., основанный на происшествии, известном из газет: реконструирован образ изобретательного и жестокого преступника; через восемнадцать дней полиция застигает его в гавани на месте преступления возле окровавленного тела восьмилетней девочки; через ещё какой-то, для В. уже неуловимый промежуток времени, предстоит суд, но главное, что мучает доктора, – это необходимость находиться в одиночной, с точки зрения полиции и охраны, камере вместе со своим давним недругом, которого он пощадил в тот вечер.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодняшний рассказ из "Пробуждения сердца" интересен не столько сюжетом, сколько рассуждениями Тё:мэя.

О том, как мать одного воина в гневе на сына внезапно умерла. О том, как внезапно умер распорядитель храма Хо:сё:дзи. Даже в последнем веке не надо принижать себя
В наши дни жил один воин. Сам он в жизни продвинулся, а мать его была из простых. И прежде-то его сыновняя любовь была несильной, а тут он стал даже стыдиться её, почитал только старшую супругу отца, а с родной матерью не виделся, как обычно дети с родителями. И всё же та женщина была его настоящей матерью, и он для неё обустроил что-то, что на вид сошло бы за имение.
Мать получила этот уголок, отправилась туда, сидела там у горячих источников. Отцова супруга сказала: нехорошо! И переписала грамоты, передала имение другим людям.
Местные жители прослышали о том, всполошились, рассказали той самой матери, она не поверила: будь так, мне же должны были сообщить? Неслыханное дело А между тем отцова жена поручила дело тамошнему управляющему. Он с грамотой от госпожи пришел, прочитал её матери, та была настолько потрясена, что ни слова не сказала. Он видел, что женщина застыла в изумлении и что-то с ней неладно, испугался, потормошил её – а она словно бы лишилась речи. И как сидела, так и испустила дух. Должно быть, случилось так потому, что в тот час у неё вскипели злые помыслы.
А воин, видимо, после того как на мать из-за него обрушилась такая беда, вскоре умер. Имя его известно, но дело недавнее, так что записывать его не буду.
Опять-таки в наши дни, когда от удара молнии загорелась девятиярусная пагода храма Хо:сё:дзи, тамошний распорядитель, видя это, не вынес горя, слёг и в тот же день скончался; всюду все об этом знают. У него, должно быть, при виде того, как гибнет Закон, пробудились сильные помыслы о просветлении. Стало быть, и в наш век сердца пробуждаются вот так: к злу или ко благу.
Как же у тех, кто стремится обрести Путь Будды, может в сердце возникнуть презрение к последнему веку?
Мало того. Мужчины и женщины из-за любимых жертвуют жизнью, ради славы и превосходства над другими надрывают нутро – разве подобные дела не процветают и в последнем веке? Все видели примеры: собираются люди, кого зовут игроками, садятся за «двойные шестёрки», и как слышно, ночами не спят, целыми днями не встают, по семь или восемь дней ни получаса не отдыхают; всё это время тело страдает, сердце разрывается, не с чем сравнить! Но, если у них хватает сил отсечь помыслы о пище, питье и превосходстве над другими, стало быть, есть способ, каким сердца воспитываются сами по себе! И глаза не слепнут, и спина не затекает… А в пределе, кажется, решимость у игрока бывает такой, как у царевича Щедрейшего, когда тот отдал камень исполнения желаний.
Если же говорить о накоплении заслуг и явлении непостижимых чудес, то среди лицедеев, что выступают на полевых плясках и обезьяньих игрищах, есть такие, кого зовут мечниками, катанатама: они нарочно ставят на кон свою жизнь. На виду у зрителей трое лицедеев берут шесть мечей. Самый искусный стоит в середине; один перед ним, ещё один позади, каждый из этих двоих держит три меча и спереди назад быстро их кидает – наперегонки с напарником – а тот, кто стоит в середине, ловит мечи, летящие от переднего, и перебрасывает назад, а мечи, летящие от заднего, кидает вперёд. Всего он управляется одновременно с шестью мечами: не подумаешь, что такое проделывает обычный человек! Когда другие рассказывают, невозможно поверить.
Но это тоже не непостижимо. Всё дело в старательном накоплении опыта. Если ради заслуг они так же станут упражняться и у них пробудятся помыслы об отважном движении вперёд, то в нынешнем теле смогут обрести и созерцание-самадхи, наяву увидеть и будд, и бодхисаттв. У лицедеев усилия бесполезны, хотя они и входят в сердце, но глядя с точки зрения корней блага, это обычная леность.
Но разве милосердный обет будды Амиды пренебрегает хоть кем-то? Грешникам, свершившим пять тягчайших грехов, тем, кого отвергли все будды, он поклялся помочь, а потому и в старину, и ныне имеющие мудрость и не имеющие мудрости, почтенные и презренные, монахи и миряне, старики и молодые, мужчины и женщины, все без различия возрождаются в Чистой земле. Такими примерами полнится слух, их немало перед глазами. Но слыша, мы не верим, видя, не чтим, просто отвергаем: это, мол, не наша доля в последнем веке. Или говорим о благах, унаследованных из прежних жизней, или называем это кознями небесных демонов… Ни в примеры подвижников, ни в силу обета будды мы сами не верим и у других пробуждаем отступнические помыслы – сколь горько это сердцу! А если подумаем: может быть, всё-таки примеры эти ценны и почтенны? – то как раз и определим воздаяние за дела прежних жизней; что до «счастья, которое трудно обрести», то как же нам быть? богам и буддам мы молимся так, словно бы входили в огонь или в воду, суетимся, день и ночь бегаем-ищем. И при этом, должно быть, лишь глубже опьяняемся, очаровываемся неведением, теряем правильные мысли.


История воина и его матери – пример того, как в воинской среде в эпоху Камакура (а возможно, и раньше) старшая женщина могла распоряжаться семейным имуществом, в том числе и отменять решения мужчины.
Храм Хо:сё:дзи основал государь Сиракава в 1077 г., разрушительный пожар в этом храме случился в 15-й день пятого месяца 1208 г., об этом упоминают дневники придворных той поры и другие источники.
«Игроки» здесь – 奕打, бакутиути, играют они в азартную игру сугороку («двойные шестёрки»), похожую на нарды. Царевич Щедрейший 大施太子 Тайсэ-тайси, – Будда в одной из прежних жизней, он отдал нищему чудесный камень исполнения желаний; точно так же и игрок готов расстаться с самым ценным ради игры.
«Полевые пляски» 田楽, дэнгаку, и «обезьяньи игрища» 猿楽, саругаку, – два вида зрелищных искусств, позже они дадут начало японскому театру, но в эпоху Камакура эти зрелища ближе к нынешнему цирку, в том числе и тот номер жонглёров с мечами, который описан у Тё:мэя. Мастерство жонглёров Тё:мэй называет «накоплением опыта», используя то же слово 功, которое обычно переводится как «заслуги» в буддийском смысле. «Отвага» 勇猛, ю:мё:, «движение вперёд» 精進, сё:дзин, «созерцание-самадхи» 三昧, саммай, – ступени совершенствования бодхисаттвы.

Via

Snow

Раньше мы около весеннего равноденствия отмечали новый год по календарю нашего игрового мира. Сегодня по такому случаю выложу песни Оказова к одной из игр, шла она в середине 2000-х.

Хутор в стороне от дороги,
Добираться только по грязи.
Женщина стоит на пороге,
Женщина глазеет на князя.

А на нем зеленая свита,
А на нем бобровая шапка,
А за ним оружная свита —
Под дождем ей мокро и зябко.

А очаг дымит, как приманка,
Там тепло, и сытость, и нега.
«Принимай гостей, хуторянка —
Государь твой ищет ночлега».

Ночевала свита в амбаре,
Ночевала лошадь в конюшне —
И во всем была государю
Женщина верна и послушна.

А наутро дождик унялся,
Попросохла грязь понемногу.
Светлый князь полдня собирался,
Но-таки собрался в дорогу.

Неохотно слез он с лежанки,
Веселее сел на кобылу,
Шапку подарил хуторянке,
Чтобы та его не забыла.

В шапку сыпанул серебришка,
Чтоб его добром помянули,
Да велел: «Родится парнишка —
Назовешь его Гаямулли».



В глуши миджирской, где вечно тихо,
Весною — грязно, зимой — мороз,
Дождалось срока лихое лихо:
Родился мальчик, потом подрос.

В столице трубы ревут и плачут,
На тракте бубны звенят, смеясь.
Нам объяснили, что это значит:
Теперь в Миджире, мол, новый князь.

Мать повздыхала, но сшила знамя,
Проезжий барин дал серебра —
Друзья-соседи, решай, кто с нами
Пойдет в столицу — видать, пора!

В Миджире явно меня не ждали,
Едва пробился на княжий двор —
Мол, значит, здравствуй, браток Гайдалли,
К тебе приехал живой укор.

Сперва мне братец не шибко верил,
Как мать сказала, кто мой отец,
Все подтвердилось, когда измерил
Мое признанье Владыкин жрец.

А доброхотов у князя много —
Шумят, толпятся и все дела.
Один торопит меня в дорогу,
Другой стреляет из-за угла.

Мне предлагали: «Купите яду!»
Я не купился и не купил.
За две недели три раза кряду
На поединки я выходил.

Заморский барин явился снова,
Сказал: всё это, мол, мне урок.
Без рати княжич — конь без подковы,
Но войско будет, дай только срок.

Возможно, это опять подстава,
Возможно, это напрасный труд.
Не то чтоб сильно манила слава,
Но не взбунтуюсь — как есть убьют.



На березе возле баллуской границы,
Там, где город Билликен невдалеке,
Толковали две веселые синицы
Об увиденном намедни на реке.
Говорила та синица, что из Баллу:
«Я сегодня услыхала поутру
Конский топот, крик людской да звон металла,
Шорох стягов на ветру.

Там король собрал большую рать,
Ведь король терпеть не может лжи,
И теперь задумал покарать
Ваш мятежный Миджир.

Отвечает ей синица из Миджира:
«Это мы еще посмотрим, кто кого!
Я летела мимо княжеского пира —
Пили там не за Кайдила твоего.
Там и красные заморские вояки,
И бояре из-под княжеской руки,
Черномазые лихие забияки
И раскосые стрелки.

А меж ними князь, и сыт, и пьян,
На его усах бараний жир,
Говорит: не сломит весь Мэйан
Мой зеленый Миджир!».

Только свистнула тут первая синица:
«Знать, готовится немалая резня.
Только нам-то что до этого, сестрица?
Пусть воюют без тебя и без меня.
Пусть становится мятежник в оборону,
А король ее пытается прорвать —
Да ведь мы с тобой синицы, не вороны,
Нам-то там не пировать…

Полетим-ка прочь: видать, пора,
Перед нами весь широкий мир,
Никому он не сулит добра,
Злополучный Миджир».



Прекрасен храм над тихим водоемом,
Прекрасен зеленеющий залив,
Но мир вокруг не замкнут окоемом,
Не тих, а лют, не гладок, а бурлив.
В палатах досточтимого Гадарри
Струится шелк и блещет серебро —
Но нет на свете неразумней твари,
Чем та, что верит в правду и добро.

В который раз смятение в Миджире,
В который раз пошел на брата брат,
И оба и не думают о мире,
А Предстоятель дважды виноват.
Теперь, когда разноплеменной ратью
От суши стольный город отсечен,
Не может жрец произнести проклятье,
Но и благословить не может он.

Один, гордец, из грязи лезет в князи,
Другой родню втоптать желает в грязь —
Дрожит Миджир от княжьих безобразий,
Но в этом будет обвинен не князь,
Не царь и не король, не неприятель,
Не эта рать и не другая рать,
А старый полукровка-Предстоятель,
Ведь он обязан был заране знать.

Молчит вода в серебряном сосуде,
Стекает в воду масляная нить,
И мечутся там кони, копья, люди,
И жрец не волен их остановить.
И мякнут кости, словно у ребенка,
Рука дрожит, туманятся глаза,
И пробивает масляную пленку
Соленая бессильная слеза.



Возвращаюсь с огорода домой — а в дому сидит боярский гонец:
Говорит, что ополчился король, чтоб Миджирца приструнить наконец.
Мол, в Миджире оказался не князь, а мятежник, самозванец и вор —
Так берись же за копье, помолясь, и к боярину на ратный, мол, двор.

А я что же? Я готов, предан господину.
На его сижу земле, нагоняю жир…
Ну, а коль пришла война, — мне-то все едино:
За боярином пойду воевать Миджир.

Попрощался честь по чести с женой, из чулана взял копье да топор,
И пошли мы на Миджирца войной, потому как он мятежник и вор.
До Миджира ходу — месяц почти, сам боярин впереди, на коне,
Ну, а нам, конечно, пёхом идти, при оружье да с мешком на спине.

Вот, пришли мы в тот Миджир, солнышком пожарены,
А у речки там шумит лагерь в три версты.
Государь король Кайдил встретил сам боярина
И поехал расставлять дальние посты.

А наутро слышу: трубы трубят, нам велят оружно в поле идти,
И за конницею ставят назад: нам миджирцев и не видно почти.
Говорят, миджирский набольший жрец хлопотал, пытался всех помирить,
Но мятежный самозванец-подлец со жрецом не пожелал говорить.

Тут забили в барабан, стрелы засвистели,
Но до нас не дострелить: больно далеко.
Вот и конные полки сталью загремели
И в атаку понеслись храбро и легко.

Тут и нам велели копья склонить и за конными пуститься трусцой,
Ох, умеют меи пыли пустить — не увидишь, кто тут свой, кто чужой.
Только стала эта пыль оседать: видно, вышло что-то скверное там —
Развернулась наша конница вспять и обратно поскакала. По нам.

Вижу, надо утекать: дело, знать, хреновое,
Да споткнулся и упал, встать не стало сил.
Королевский конный мей тяжкою подковою
По колену мне попал, чудом не убил.

Как очнулся я — кругом темнота, а вокруг меня одни мертвецы.
Ну, пополз и схоронился в кустах, по дороге чуть не отдал концы.
Подобрал меня миджирский солдат — дай-то Семеро ему всяких благ! —
Подлечил меня, чтоб после продать. Нет уж, думаю я, как бы не так!

Я нашел себе костыль и ушел из плена,
Через год пришел домой: злой, хромой, в сердцах.
А в дому меня ждала пущая измена:
Там жена моя как раз вышла за гонца.

Ну, винить ее за это нельзя: ей сказали, что убит я в бою.
А куда, мол, вдовой бабе земля? И с землей жену отдали мою.
Ну, у них я две недели пожил, на подольше оставаться не стал,
К тому времени король наш Кайдил за законного Миджирца признал.

И пошел я с костылем рачьею походочкой,
И уж как я бедовал — тошно говорить!
Лучше, добрый человек, угости-ка водочкой,
Да во славу Семерых дай мне закурить.



В городе Миджире чайки закружили,
В гавани суда застыли —
Лишь одно уходит за море к свободе,
К Винге-острову уходит.

И подавая добрый знак,
И развевая влажный стяг
Ветра подули, на юг подули.
И видят женщины в порту,
Как молча замер на борту
Князь Гаямулли.

Воины у трона встали в оборону,
Опасаяся урона.
Змийские пайраны, медные тараны,
К нам приплыли утром рано.

У них узорные борта,
И каждый воин стоит ста,
И стяг со змием, державным змием.
И молвил князь: «Я ухожу.
Людей зазря не положу —
Неровня мы им».

В море без препоны вышел побежденный,
Только вьется флаг зеленый.
Нет за ним погони, только ветер стонет,
Только солнце в тучах тонет.

И ветру словно бы в ответ
Закатный в небе гаснет свет —
Зарю задули, почти задули.
И не видать уже во тьме,
Как молча замер на корме
Князь Гаямулли.


Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен сборник "Каинова печаль" 1988 г. Большая часть его вошла потом в "Избранное" 1991 г., но кое-чего там нет. Например, вот этого стихотворения:

КОНЕЦ МАЛЮТЫ

1
Стучат кони копытами
Дорогами прибитыми,
Стоят бойцы плечом к плечу,
И каждый равен по мечу,
Да за конями чалыми,
Что прядают ушами,
Стоят стрельцы с пищалями
И бердышами.
Будет рать
Город брать.
Стяги, по ветру трепясь,
Осеняют царский гнев:
Над российским войском – Спас,
Над немецким градом – лев;
В нашем стяге – царь и Бог,
Вражий стяг – конец дорог;
Время беззакония
Нонеча в Ливонии.

2
А перед городом,
Перед посадом,
Ростом короток,
Чёрен взглядом,
Волос короток и сед,
В каждом пальце сорок бед –
Ночью спьяну не увидь –
Григорий Лукьянович.
Не на чёрном скакуне –
На коне
На игреневом,
И поверх плеча
Епанча
Бьёт сиренево.
Сапоги красны, как рожа,
Пояс, трёх быков дороже,
И совсем ещё не стар,
И под веками пожар,
И привешен у седла
Пёсий череп и метла –
Булыжник, но в миллион каратов –
Царский друг Малюта Скуратов.

3
Беден был или богат –
Хроники не говорят:
Может, рекрут – бритый лоб,
Поп-расстрига иль холоп,
Но шальная голова –
Полюбил его Иван.
Царь гонца за ним послал,
Видеть Гришку пожелал,
Тот усмешкой рот скривил,
Муху ногтем раздавил,
Топнул пяткой о порог
И пошёл в царёв острог.
«Так устроен Божий мир:
Этот – жри, а тот – корми,
Этот – шей, а тот – носи,
Этот – вешай, тот – виси,
Этой – бей, а тот – кричи:
Вот она, всему причина.
Я не баба, а мужчина.
Я согласен – в палачи».
...Только потная ладонь
Клещи сунула в огонь
И на коже нож остро
Врезал царское тавро,
И в один истошный вопль
Вышли сотни сильных воль –
Начал Гришка силу набирать,
Начал Гришка слишком много знать.
У Григория в ноже
Много тайного уже:
Ни одно не проглядел
Он из царских слов и дел:
Мужик, не мальчишка,
Григорий, не Гришка –
Ты его, как пана, вичь:
Григорий Лукьянович!

4
Поднимались головы,
Развевались чубы.
...Скатывались головы,
Запекались губы.
То – на пир,
То – в острог,
Царь – банкир,
Ты – игрок.
Золота навесят пуд,
Аксамитом обовьют
Иль в свою же завернут
Кожу наизнанку.
Выпал всем пиковый туз,
Выпал всем на царский вкус:
Если вниз – на дыбе груз,
Если вверх – то пьянка.
...Закружилась голова,
Одна и другая.
...Покатилась голова,
Глазами моргая.
Веки выворочены,
Души выморочены.
Двое в казни плещут козни –
Столичный да сельский:
Царь Иван Васильич Грозный
И Скуратов-Бельский.
Царь, душой железной звеня,
Без Малюты не мог и дня:
«Ведь спокойно живёт, сволота,
Хоть ещё грешнее меня!»
...И дожил бы он лет до ставнями
Средь железа и средь огня,
Да надумалось рудой
Перед Богом смыть вину –
И, уже не молодой,
Он поехал – на войну.

5
Растворяются ворота –
Копья изготовь;
Перестройсь вполоборота,
На зубах меча и дрота
Запекайся, кровь!
Ружья бухают и пушки –
Бухай, бог с тобой!
Это детские игрушки,
А ещё не бой.
Вот когда конём к коню,
Вот когда щитом к щиту –
Разговеться дайте тут
Человечьему огню!
Ростом короток Малюта,
Но рукою твёрд:
Он умеет драться люто,
Он в сраженьи – чёрт!
Прелесть есть – чтоб не по телу,
А по шишакам –
Чтоб под палицей хрустело,
Волю дай рукам,
Сдвинув шапку на затылок,
Изломивши бровь –
Ан у немцев-то из жилок
Тоже – та же кровь!
Ан ты только станешь злее,
Коли враг – с мечом,
Ан солдатом веселее,
Нежли палачом!
Пусть сопит катюга тучный –
Ан я не таков:
Ан ливонцев бить сподручней,
Нежли русаков!

6
Только вдруг из медного жерла
Гаубица гром произвела,
Чёрное горячее ядро
Плюнула в Малютино бедро.
И свалился под копыта
Тысячи коней,
И, прильнув к земле изрытой,
Пермешался с ней…
Если начали подковами
Кони по телу стучать,
То объятьями медовыми
Не залечит епанча…
И не заметил никто,
Как он на землю упал,
И воевода раз столицей
Конницу сверху прогнал,
И когда ливонский город
Сдался, голову склонив,
Воевода въехал гордо,
Про Малюту позабыв,
Под ворот
Тяжкий свод.

7
В небе коршун плывёт,
С моря ветер дует,
Варакушка поёт,
Кукушка кукует,
Чьи-то дни считает,
Чьи - сама не знает.
Опустился вечер,
Лёгок и беспечен,
Чёрен и крылат –
На обломки лат,
На осколки щитов,
На куски черепов,
На изрубленную груду
Люду.
И дубина смерда
Между ног у князя –
Все в единой грязи
Покорились смерти:
Тут ливонец, там русак –
Все на чёртовых весах,
И попробуй установить,
Где Григорий Лукьянович.
В бурой пыли
Мордою зарылся;
Вышел из земли –
В землю воротился.
Грех залил ли ты рудой,
Григорий Лукьянович?
Знать, в аду тебе гнездо
Для царя Ивана вить.

8
А царь в Москве Библию читает,
А царь ещё ничего не знает.


Via

Snow

БАЛЛАДА О ТРЁХ ЖЁНАХ

Жил купец в славном городе Багдаде
В изобилье и всяческом довольстве:
И в руках серебро не иссякало,
И амбары наполнены до крыши.
Три жены в его доме хлопотали,
Но и те уживалися в согласье –
А ведь это диковинное счастье!
Но не вечен покой на этом свете –
Любопытство трёх женщин одолело.
Говорят они мужу: расскажи, мол,
Как достиг ты подобного богатства?
Им Керим возразил, нахмуря брови:
«Разве мало для вас моей приязни,
Разве терпите в чём-то недостаток,
Коль хотите узнать, чего не надо
Знать ни вам, ни кому-либо другому?»
Но, ступи на дорогу любопытства,
Три жены в один голос закричали:
«Нет, клянёмся мы Именем Господним,
Что уйдём и потребуем развода,
Если дольше от нас таиться будешь!»
Покачав головой, Керим ответил:
«Что ж! Открою источник вашей жажде,
Но, боюсь, пожалеете вы вскоре,
Ибо скверно на дне моей криницы,
И не надо бы вспоминать, что было,» –
Так заметил Керим, вздохнув уныло.
«Жил я в юности только что не нищим –
И на хлеб не всегда мне доставало;
Но зато я имел в те годы друга –
Мы его прозывали Жёлтой Шапкой,
А о подлинном имени смолчу я.
Был он честен, богат, добросердечен,
Помогал мне, как только было можно,
И деньгами, и дружеским советом…
Никого я достойнее не ведал –
И однако, его жестоко предал!» –
«О супруг! – прервала его Зулейка, –
Вижу я, что рассказ твой будет долог,
А начало его уже плохое –
Может, лучше былого не тревожить?»
Но на это Гульнара и Зульфара
Головами упрямо закачали,
А Керим произнёс в ответ сурово:
«Вы спросили – теперь извольте слушать
И тоску мою разделить со мною», –
И продолжил, поникнув головою:
«Как-то раз, проигравшись крупно в кости,
Задолжал я, но чаял отыграться
И пошёл, чтоб занять у Жёлтой Шапки.
Друг послушал и дал мне на расплату,
Но добавил: «На отыгрыш не дам я,
Потому что игра тебя погубит».
Слово за слово, мы с ним побранились,
И шайтан подтолкнул меня под руку –
Я ударил его кинжалом в сердце,
Закопал его труп в надёжном месте,
И добро его захватил с собою,
А потом уж предался покаянью…
Ах, я бросил игру, открыл торговлю,
Я избавился от кровавых денег,
И мечеть я построил в искупленье,
И всегда оделял обильно нищих –
Но не спится спокойно мне доселе –
Коли вспомню о том кровавом деле».
Три жены побледнели, помолчали,
Вдруг Зульфара промолвила, поднявшись:
«Я любила, Керим, тебя доныне,
Но теперь в твоём доме не останусь –
Ты мне стал отвратителен и страшен!» –
И, рыдая, покинула покои.
А Зулейка воскликнула в печали:
«Горе мне, о Керим! Тебя покинуть
И детей я не в силах – я люблю вас!
Но отныне казнюсь за любопытство:
Суждено мне теперь нести всё время
Твоей совести тягостное бремя».
А Гульнара ни слова не сказала,
Только вышла поспешно и вернулась,
Приведя за собой судейских стражей:
Те схватили и мужа, и трёх женщин,
И свезли на судейское подворье:
«О судья, двадцать лет тому минуло,
Как убил этот грешник и ограбил
Человека, что звался Жёлтой Шапкой, –
И отсюда пошло его богатство.
Покарай его, а меня не трогай».
Не успел ей судья сказать ни слова,
Как Зулейка упала на колени
И вскричала: «Не верь её навету,
Это я Шапку Жёлтую убила,
И ограбила, и дала Кериму
Злое золото – он же и не ведал
Ни о чём. Отпусти его на волю,
Я же смертную заслужила долю!»
Как послушал судья, так топнул об пол,
Покрасневши от гнева: «Что за бредни?!
Или все вы смеётесь надо мною?
Это я прозывался Жёлтой Шапкой,
И Керим – друг мне верный и старинный,
И ни в чём он подобном не замешан,
А богатство пришло ему в наследство,
Он же лишь преумножил эти средства!»
Тут Керим отвечал с поклоном другу:
«Не сердись и не гневайся напрасно:
Не хотел я смеяться над тобою,
А желал испытать трёх этих женщин.
И Зулейка со мною согласилась
Разделить и несчастье, и бесчестье;
А вторая, вине моей поверив,
Отреклась от меня и удалилась;
А последняя – предала из страха.
Пусть со мною останется Зулейка –
За троих я люблю её отныне;
Пусть Зульфара уходит, как хотела, –
Я даю ей развод и знать не знаю;
Ну, а что до Гульнары-клеветницы –
Ты, судья, разберёшься по закону,
Я же пальцем поганую не трону».

Так окончилось дело у Керима,
Так обрёл он любовь, и честь, и веру;
Но иные довольствоваться благом
Не желают, корней его взыскуя,
А иные, любовью не насытясь,
Всё пытают: «За что меня ты любишь?»
Все стремятся ладью свою направить
Вверх по рекам до самого истока –
И на мель неизменно попадают,
И теряют любовь, покой, достаток –
Всё, чем мир наш приятен нам и сладок.


Via

Snow
КАИНОВА ПЕЧАЛЬ

(из одноимённого сборника 1988 г.)

1
Что мать с отцом оставят нам в наследство?
Соху, да пряжу, да овечий гурт,
Да память, что они вкусили средство,
Открывшее им правду и абсурд.

На детях ‒ грех до сотого колена,
Для них ‒ отцовский труд, усердный пот,
Покуда кто-то дальний, сокровенный,
Нас, обречённых аду, не спасёт.

Да, сколько ни скреби сохою глину
И сколько в муках ни рожай детей,
Не воротиться в райскую долину,
Где кущи, птицы, яблони и змей.

2
«Ты звал меня? Я пред тобою». ‒
«Не вижу». ‒ «Вот же, меж ветвей!
Ты удручён своей судьбою?
К тебе приполз на помощь змей».

«Мне не нужна твоя наука
Добра и зла!» ‒ «И не сулю.
Так что ж тебя терзает?» ‒ «Скука!» ‒
«А ты сказал хоть раз: люблю?»

«За что любить отца? За то ли
Проклятье, что закрыло рай
Для нас, лишив достойной доли?»
«И не полюбишь, так и знай.»

«А мать? Она меня вскормила
Себе в утеху ‒ чтобы грех
Свой искупить, а мне не мило
Такое искупленье!» ‒ (Смех)

«И сёстры, глупые, как тёлки, ‒
Плодят детей да ткут холсты!» ‒
«Любить не нужно ни по долгу,
Ни ради детской суеты;

Недостижимое ‒ прекрасно,
Запретное ‒ желанно нам,
Чистейшее ‒ влечёт…» ‒ «Неясно
Ты говоришь! ‒ «Не по словам

Ты сам поймёшь, какой любови
Достойно сердце ‒ сам Господь
Его возлюбит... Суть не в слове,
Забудь слова ‒ но помни плоть!» ‒
«О чём ты, змий?» ‒ «Об алой крови,
Которой не преобороть!»

3
К небу ‒— дым… Ты господа восславил
Тучною овцой на алтаре ‒
Как красна твоя десница, Авель!
Взгляд за дымом тянется горе…

Долу ‒ дым от хлеба и от масла:
Неугоден Господу мой дар.
Пламя вспыхнуло и вновь погасло ‒
Но в груди зажёгся яркий шар.

Мой пастух с кровавыми руками,
Брат мой, свет мой, звонкая свирель!
Кровь ‒ из горла агнчего ‒ на камень,
Ночь, и одинокая постель…

Так прервись хотя бы на мгновенье,
Слушай, брат: мы все ‒ ещё родня,
Нет пока греха кровосмешенья…
Авель, Авель, полюби меня!

Чистоту соедини с моею
Мукою, с томлением моим -
Мы совьёмся, смутные, как змеи,
И расплавимся, но не сгорим…

Прочь? Убей же ‒ но не отвращайся,
Не гони ‒ и сам не уходи,
Не уйдёшь! Не кайся, не прощайся ‒
Нож ‒ в моей руке ‒ в твоей груди!

Вот и всё. Омыт росою красной,
Над тобой, один, у алтаря…
Где же день, неотвратимо ясный,
Что же медлит алая заря?

4
Ещё совсем немного правил
Здесь, на земле ‒ и потому
Не спрашивай, где брат мой Авель, ‒
Оставь, не сторож я ему!

Ты видел сам с небес, как было,
Зачем же спрашивать меня?
Пускай моя рука убила
Овцу ‒ для Твоего огня!

Что хлеб, и тук, и мясо? Высшей
Тебя почтил я жертвой, Царь, ‒
Не злаком, не руном, не пищей;
Я брата бросил на алтарь!

Что мне изгнанье? Дом Адама
Без Авеля не нужен мне.
Печать любви, проклятье срама
Я принесу другой стране.

Но, как пылающее Врем,
Клеймо ‒ перстом острей ножа:
«Отныне, Каин, ты и семя
Твоё ‒ для братьев сторожа!»

И я в миражную пустыню
Бегу ‒ похоронить свой род;
Но там встаёт за дымкой синей
Земля, зовущаяся Нод…

5
«Призрак ли передо мною
Или тень моя стоит?» ‒
«Каин, не ищи покоя
Дале ‒ дом тебе открыт». ‒

«Кто ты, девушка, откуда?
Неизвестная сестра?..» -
«Не сестрой ‒ женою буду.
Сядь у моего костра».

«Подожди, ответь мне, кто ты?
Знаешь ли, кто я такой?» ‒
«Знаю. Вот мои ворота,
А за ними ‒ твой покой». ‒

«Нет покоя — проклят, брошен,
Совесть душу мне палит!» ‒
«Ты мной вымолен, ты ‒ прошен
Мною, гость. Я ‒ дочь Лилит».

«Дочь Адама?» ‒ «Не от Евы». ‒
«Для кого же?» - «Для тебя». ‒
«Нет мне радости от девы». ‒
«Так продолжи род, скорбя».

«Бог ли, змий послал тебя мне?» ‒
«Всё равно». ‒ «Уйди, спалю
Чёрным пламенем!» ‒ «На камне
Пламя гаснет...» ‒ «О, куда мне
Скрыться!» ‒ «Любишь ли?» ‒ «Люблю!..»

6
Старость сытая с верной женою,
Внуки вьются, ласкаясь, у ног.
Не шалаш, не тростник надо мною,
А тяжёлый, богатый чертог:

Сын построил, другой изукрасил
И резьбою, и медью мой кров.
Слышу жирное чмоканье масел
И мычание дойных коров.

Вижу плуг на полях: медный лемех
Заменяет былую соху.
Всё залечит когда-нибудь Время,
А проклятье ‒ препона греху:

Мои дети ‒ друг другу охрана,
Каждый ‒ сторож для братьев своих;
И в душе моей высохла рана,
И огонь ‒ не угас, но затих…

Что ж мне сон среди ночи представил,
Что стонал я в объятьях жены?» ‒
‒ Ты твердил только «Авель» да «Авель» ‒
Ночью все мы тебе не нужны.

Via

Snow
О том, как Сё:бон и Эйтё: покинули гору Хиэй и поселились в Южной столице
В недавнюю пору в городе Нара жили два знатока учения: Сё:бон, введённый во храм, и Эйтё:, общинный глава. Вначале они долго жили на горе Хиэй, оба учились там. В те годы много было молодых людей с равной решимостью, трудно и ценно было бы их превзойти: так эти двое решили, а потому договорились меж собой и ушли с горы Хиэй, отправились в Нару.
Когда достигли склона Нары, издалека увидели: возле храма Ко:фукудзи сидит множество людей, удивительно шумно. А возле храма То:дайдзи людей мало, он кажется заброшенным. Тогда Сё:бон, будучи изначально человеком прямых помыслов, в сердце своём подумал: там, где людей много, очень трудно будет исполнить мой замысел. Надо идти к храму То:дайдзи! И сказал своему товарищу:
– Плохо будет, если мы поселимся вместе. Ты иди в храм Ко:фукудзи, а я и раньше уже немного изучал книги школы Санрон, так что пойду в То:дайдзи.
И от этого места двое монахов разошлись каждый своей дорогой.
Ни один из двоих не уступал другому в знаниях, но Эйтё: питал честолюбивые помыслы, сразу с дороги явился в Ко:фукудзи и тотчас продвинулся там, стал общинным главой. А Сё:бон не имел такого успеха, и однажды ночью, когда луна светила ярко, размышляя над своим положением, сложил:

Мукаси миси
Цуки-но кагэ-ни мо
Нитару кана
Варэ-то томо-ни я
Яма-о идэкэн


На тот, что мы когда-то
С тобою видели, похож
Лунный свет!
Ведь ты вместе со мной
Ушёл с горы!

Сё:бон стал весьма знаменит как учёный, но с людьми ладил плохо: когда брал на время у кого-то надобные сутры и трактаты, то вырезал особенно важные места, а потом склеивал края, будто так и было, и в таком виде возвращал книги. А вырезанные отрывки складывал в небольшой китайский сундучок. Вот такое вредительское было у него сердце, и потому, хотя и был учёным, никаких чудес он не являл. И в здешнем мире должности не получил, а в итоге лишился обоих глаз, и в последний час его видны были разные приметы того, что грехи его велики. Он вымолвил: «Там – Або:», – и скончался. Каково бы ни было усердие учёного, если сердце честолюбиво, вот чем это кончается.
А общинный глава Эйтё: постоянно затворялся в святилище Касуга, боги на его молитвы откликались снова и снова, во сне ему являлся облик божества – часто, но только со спины, а в лицо монах его не видел. Эйтё: удивлялся, ибо не этого он хотел, и когда молился с особенною верой, божество ему во сне молвило:
– Тебе, должно быть, досадно. Но на самом деле ты нам не противен, просто ты с нами ни разу не говорил о делах будущего века, вот мы и не можем с тобой увидеться лицом к лицу.
Следуя способностям тех, кто живёт в последнем веке, они временно являются как боги, но на самом деле движет ими решимость обратить живые существа, переправить их на тот берег. Должно быть, поэтому, если мы молимся только о делах здешнего мира, богам это не по сердцу.


Хостинг картинок yapx.ru
Бог Касуга закрывается рукавом. Подробнее про эту пьесу театра Но: было тут.

Монах Эйтё 永朝 (или 永超, 1014–1095) носит высокое звание общинного главы 僧都, со:дзу; монах Сё:бон 聖梵 (даты жизни неизвестны) обозначен как «введённый во храм»入寺, ню:дзи, – по «тайному» посвящению (предыдущая ступень перед «учителем таинств», адзяри). В городе Нара в каждом храме изучали наставления всех шести тамошних школ, но в Ко:фукудзи особенно процветала школа Хоссо:, а в То:дайдзи – школа Санрон.
Сё:бон складывает вырезки из книг в 唐櫃, карахицу, – сундук на ножках. Подборки подобных «вырезок», киригами, сохранились от XII–XIII вв., правда, чаще нужные отрывки из текстов переписывали на отдельные листы, а не вырезали. Або: здесь – видимо, ад Беспросветный, худшая из «подземных темниц».
Касуга, родовое святилище семьи Фудзивара в городе Нара, было близко связано с храмом Ко:фукудзи, который основан был как родовой храм этой же семьи.

Via

Snow

Начало тут.

6
Татьяна Алексеевна была в полной растерянности. Накануне муж явился вечером с разбитой физиономией, вероятно, очередной раз впутавшись в какую-то нелепую переделку, и начал что-то невнятно объяснять. Когда выяснилось, что невнятность эта отчасти объясняется сломанными зубами, всю ночь не дававшими спать, Татьяна Алексеевна утром отправила его к стоматологу, хотя сам Крюков так и рвался сперва явиться к своему шефу, этому жулику Дмитрий Степанычу. Когда он не вернулся к вечеру, Татьяна поняла, что могло произойти что-то действительно серьёзное. Накануне она сочла мужний лепет о рэкетирах за отговорку – вполне естественную для кооператора при всех гуляющих слухах, – но теперь заподозрила, что это могла быть и правда.
Всеми силами она принялась дозваниваться Дмитрию Степановичу, и тот, довольно долго покрутив и похитрив, наконец признался, что произошло именно то, чего она опасалась. И этот кретин не нашёл ничего лучшего, чем отправить откупаться того же Николая, будто не понимал, что это за человек!
– Если с ним что-нибудь случится, – твёрдо заявила женщина, – я так и скажу, что виноваты в этом вы и, в сущности, являетесь пособником. В милицию хоть заявили?
Д.С. заюлил уже совершенно неподобающе; выяснилось, что в милицию он не только не сообщал, но и всячески стремится этого избежать, ничего страшного ведь ещё не произошло, деньги – да бог с ними, отдаст и всё в порядке, а толковать про соучастие – это уже, извините, просто нелепо!
По особой импульсивности последней фразы Татьяне пришло в голову, что за этим может крыться что-то большее. Она прождала всю ночь, решив наутро сама подать в розыск.
Утром раздался какой-то телефонный звонок, но ничего не было слышно: подышали в трубку, потрещало на линии и всё. Татьяна Алексеевна немедленно начала прорываться на телефонный узел, чтобы выяснить, откуда её беспокоили, но наткнулась на решительный отказ; сделала заявление в милицию, пока не упоминая своих подозрений насчёт Д.С., но назвав, разумеется, его фамилию.
Через пару часов незнакомый голос сообщил ей по телефону, что муж её лежит пьяный в доме номер 24 по … улице – почти в самом центре, и не желает ни с кем говорить, так что пусть она приходит хоть с милицией и забирает его, потому что он тут всем уже осточертел; последнее Татьяна, в общем, вполне могла понять. Но на большее рассудительности уже не хватило: в милицию она только сообщила факт, и то достаточно осторожно, чтобы не бросили розыск, а к дому № 24 отправилась отдельно, на собственный страх и риск.
Дом был серый, заброшенный, явно предназначенный на снос. Она обошла несколько подъездов – все двери оказались заперты или даже распахнуты, но квартиры пусты. Наконец, на шестом этаже она обнаружила пуговицу мужа – и тут уже в ей окончательно возобладало стремление к самостоятельности и принятии всех решений на себя: вместо того чтобы ждать милицию и предъявить ей несомненную улику, женщина толкнулась в одну дверь, другую – третья распахнулась. Войдя в тёмную квартиру, Татьяна Алексеевна насторожилась, услышав странные хныкающие звуки.
«Всё-таки пьян, – заключила она, – и лежи пластом у каких-нибудь бомжей. Кооперативных денег, разумеется, и след простыл, но хоть живой… а если он связан?» Не долго думая, она распахнула дверь в соседнюю комнату – и тут входная за её спинойю шумно захлопнулась (видимо, от сквозняка). Женщина даже не обернулась и решительно шагнула вперёд, сжимая на всякий случай в руке какую-то хилую планку, подобранную в прихожей.
Вместо ожидаемой смежной заброшенной комнаты перед нею распахнулся огромный, средневековый какой-то зал с готическими колоннами; больше всего это напоминало изображения трапезной в женских монастырях – длинный стол, а за ним десяток женщин, некоторые из которых плакали, другие – утешали. Но самым неожиданным оказалось даже не то, что одеты они были вполне современно, – все выглядели на одно лицо, и лицо это было её – Татьяниным!
– Добро пожаловать, – промолвила одна из утешавших.
– Что это такое? – растерянно спросила женщина.
– Да ты же знаешь, муж у нас где-то здесь, – ответила из-за стола третья Татьяна. – Только вот забрели мы куда-то не туда, а выйти не можем.
Настоящая (во всяком случае, пока ещё уверенная в своей подлинности) Татьяна Алексеевна опустилась на стул – жёсткий, с прямой высокой спинкой, чудовищно неудобный.
– Почему не можем? – нахмурилась она уже упрямо.
– такой уж это дом. Вообще-то сюда бегут, когда другие опостылеют, ну а мы, как видишь, – случайно.
– ты что? – грозно крикнула на двойницу Татьяна-1. – Ты что, хочешь сказать, что Коля сбежал от меня, потому что я ему опостылела?
– да брось, – отмахнулась утешительница, – скорее всего, он тоже случайно сюда забрёл, из-за этих денег. Куда же он без меня денется?
– Хотя правда, если всё припомнить, можно от меня и сбежать…
– Слишком я его давила, как и все.
– Да нет, я же, наоборот, поддерживала Колю, знаю же, какой он слабый.
– Вот это-то, может, ему и надоело…
Татьяна-1 недоумённо слушала этот диалог одинаковых голосов и почувствовала, что у неё кружится голова.
– А поесть всё равно надо, – заметила какая-то из женщин и полезла в совершенно неуместный в готическом зале, но, как выяснилось, невероятно вместительный холодильник.

7
– Так, – протянул Леонид, пряча пистолет в карман, но готовый выхватить его в любую минуту. – Значит, ты – это я?
– Выходит, так, – угрюмо откликнулся второй Леонид.
– А может, мы просто оба чокнулись?
– Едва ли. Хотя хрен его знает, вдруг действительно какое-нибудь раздвоение личности…
– Хорошо, если не растроение – я всё за пушку держусь: а то ещё кто-нибудь подойдёт и с перепугу начнёт пальбу.
– Ну, если это тоже будешь ты или я, так не с перепугу – уж трусом-то ты меня не назовёшь.
– Ещё бы, – криво ухмыльнулся рэкетир.
– Слушай, а выпить чего-нибудь у тебя нет?
– Ты ж видишь, я с тем же багажом, что и ты.
– Значит, и курева мало?
– Поровну, авось не поссоримся.
Леонид-2 был всё-таки настроен миролюбиво.
Но в этот момент оба вздрогнули: вдали послышался странный звук, и по киновоспоминаниям Леонид сообразил, что это конский топот. Действительно, на опушке леса показался всадник – судя по одежде, высоким сапогам и ружью за плечами, не двойник; впрочем, различив его лицо, они снова были разочарованы.
– Эй, приятель, ты кто? – окликнул всадника Леонид-2.
– Человек, – огрызнулся тот.
– Видим, что не мент, а здешний?
– Все мы тут здешние. И менты, между прочим, тоже.
– Постой-постой, какие менты? – недоверчиво перебил его первый Леонид.
– Авось увидишь, – ухмыльнулся всадник.
– Но они – тоже такие же, как мы?
– Других тут и нет, кроме одного старикана, но тот вообще вроде психа и ни при чём.
– Так что ж ты несёшь, падла, если тут менты – как мы, выходит, и мы – такие же, как… – неприветливо спросил, приподнимаясь, Леонид.
– Брось, – отмахнулся конный, но этим же движением передвинул винтовку за плечом. – Здесь и трактористы имеются вроде – есть-то всё-таки хочется…
– И тоже?
– Тоже, – всадник выглядел не менее хмуро.
– Выпить у тебя не найдётся, друг? – неожиданно поинтересовался Леонид-2; конный подозрительно взглянул на собеседников:
– С какой это радости?
– За встречу, – пожал плечами рэкетир. Тот задумался:
– Ну, в общем-то, конечно, повод… – и, вытащив из седельной сумки бутылку, спешился и предупредил: – Придётся из горла. Зараза, слава богу, тут у всех одна…
– Шути полегче!
– Шучу, только ты учти: все ведь перемрём, если один захворает. И не уверяй, что это ты настоящий, а мы все – какие-нибудь там зеркальные отражения, так что с тобою, мол, из-за нас ничего не стрясётся.
– Ладно, – махнул рукою Леонид-2, – поехали.
Некоторое время посидели мирно и почти ублаготворённо.
– Слушай, – неожиданно спросил Леонид, – а этот… Дмитрий Степаныч, он тоже тут есть?
– Конечно, куда он денется. Здесь все есть, как в Греции. Только тут он помещик.
– Чего?
– Помещик. Эксплуататор. Понятно? И бодрый парень. А все места телохранителей, между прочим, уже заняты, так что – опоздали вы.
– Погоди, – нахмурился Леонид, – а с чего ты взял, что меня интересуют эти самые телохранители? То есть ясно, интересуют, но не места же их, – наниматься к нему я не собираюсь.
Спешившийся присвистнул:
– Вот те на! Да мы же тут, при всём при том, то есть при разделении труда, все хотим на прежних местах остаться – был ты телохранителем, и теперь хочешь. Я ж тебя насквозь вижу – как себя.
– И тут он тоже устраивает такие номера?.. ну, чтобы вроде свои же его грабили?
– Окосел, – с грустью констатировал Леонид-2. – А на кого ему это валить, с кого деньги всю жизнь потом тянуть? С нас, что ли? Так и мы его знаем.
– Вот сукин сын, – с горечью заметил хозяин бутылки, зашвырнув опустевшую тару в кусты, – значит, и правда… Половины пользы лишились.
– Половины? – задумчиво повторил первый Леонид. – Это как сказать. Что, телохранителей у него больше, чем… ну, остальных?
– Цыц, – буркнул спешившийся. – Усёк ты верно, только учти – я сам телохранитель Дмитрий Степаныча. Ну, доносить не буду, ты ж новенький, а впредь помалкивай.
– Что, падла? Ты ж – я, а когда я сукой был? – вскочил было Леонид-2, но первый остановил его:
– Новенький, говоришь? А ты? Ты тут, что ли, был до того, как я в эту треклятую квартиру зашёл?
– Хрен его знает, – озадаченно наморщился телохранитель. – По смыслу – нет, а кажется, что да… Хотя вот сам в первый раз задумался: ведь тут вроде и баб нет – а если только сейчас в первый раз, значит, раньше меня точно здесь не было… Ничего не понимаю.
– Верно, нет, – не менее озабоченно подтвердил второй Леонид. – Это что же, как в тюрьме, самообслуживанием заниматься? Или…
– А ну без или! – рявкнул Леонид-1, кинув руку в карман. – ты ж меня знаешь!
– Знаем, – кивнул третий, тот, который приехал верхом, – успокойся. В общем, тюрьма не тюрьма, а надо отсюда сматываться – ничего другого не остаётся.
– Ишь, опытный! Ты ж не сидел!
– не в опыте дело – и сидели бы, здесь придётся всё равно как-то по-другому изворачиваться. Пошли, ту дверь попробуем.
И они направились к выходу из своего нежданного мира; сквозь стеклянную (или с виду стеклянную) дверь отлично просматривалась вся лестница, но пробиться не удалось. Только раз все трое замерли: на этаж поднималась какая-то женщина.
– Постой, – шепнул рэкетир, – снаружи-то, наверно, отпереть можно. Ложись!
– Да оттуда же всё равно ничего не видно.
– Ложись, говорю, почём ты знаешь!
Трое укрылись за нижней панелью, но совершенно напрасно: женщина подёргала ручку, но дверь не открывалась, и Татьяна двинулась к соседней, прислушалась, вошла…
– Чёрт возьми! – высказал общее настроение Леонид-1 (впрочем, он выразился колоритнее).

8
Настоящий Крюков и Крюков из ларька, мирно беседуя (хотя первый ещё немного нервничал), приблизились к своему дому. Крюков, отвечавший по телефону, открыл им: он был уже в курсе – сообщил Крюков-лейтенант.
– В общем, всё не так уж скверно, – заметил он, накрывая (впрочем, довольно неумело) на стол. – Люди мы неплохие, друг друга знаем, никого больше нам и не нужно…
– А Таня? – с дрожью в голосе спросил первый Николай Егорович.
– Это конечно, – вздохнул ларёчник, – ну да придётся привыкать. Честно говоря, появись она в этом городе, тут получилась бы, – он хихикнул, – не советская власть, а натуральная монархия. Матриархальная. Ничего, справимся – выйти-то всё равно нельзя: дверь не пробьёшь. Будем жить, как жили.
– Лучше бы получше… – вздохнул в свою очередь хозяин квартиры.
– Лучше, но мы-то не изменились. А впрочем, это само по себе неплохо. В сущности, ведь этого мы и хотели всю жизнь – чтобы все стали такими, как мы, а не гоняли как бобиков.
– О, да ты заговорил, как двадцать лет назад! – усмехнулся Крюков-1.
– Ну так воспоминания есть воспоминания, – кивнул тот. – Главное ¬ научиться помнить только самих себя. А остальных… ну, как маму, как вообще покойников, не знаю… А то свихнёмся.
– По-моему, мы и так свихнулись, – предположил первый Николай Егорович.
– Если и так, то – все одинаково, а тогда это не имеет значения. Поживём этаким однородным обществом.
– Если получится.
– Привыкнем.
– Постой, а когда мы состаримся и работать не сможем – все одновременно? – встревожился Крюков-1. – Мы же с голоду…
– Кажется, здесь времени вроде бы и нет, – неуверенно отозвался киоскёр. – Всё время один и тот же день, то есть каждый следующий – тот же. Так что если это и не вечная молодость… – невольно он грустно рассмеялся, – то вечная зрелость. Тоже неплохо.
– И что же мы, втроём здесь поселимся? – спросил вдруг озабоченно первый Николай Егорович. – То есть можно, конечно, но…
– Пустых домов, я по окнам заметил, много, – возразил Крюков из ларька, – куда больше, чем нас (кстати, интересно, а сколько нас всего в городе?) К тому же и деньги у тебя есть – снимешь в случае чего квартиру.
– Ах да, деньги, – кооператор пощупал портфель. – Но они же не мои. Дмитрий Степанович отберёт. Если не эти…
– Ну, насчёт этих можно не беспокоиться, – покачал головой хозяин квартиры. – Какие из нас рэкетиры? Да и Д.С. отнесётся с пониманием – он ведь тут тоже такой же…
В этот момент в дверь постучали.
– Войдите, – откликнулись все трое хором, но на пороге появился не четвёртый, а небольшого роста спокойный, улыбчивый старичок.
– Добрый вечер, – приподнял он шляпу. – Дождь пошёл, а я без зонтика. Можно у вас тут посидеть?
– Пожалуйста, – несмело проговорил Крюков-з, – Но… вы, извините, кто?
– А, не обращайте внимания, – улыбнулся старичок. – Я здесь живу – в доме.
– В этом?
– Нет, в Большом. Мне можно ходить всюду, через любые двери. Я же сюда не по ошибке попал и не потому, что мне нужны были такие же, как я. Я-то этот Дом и обнаружил. Просто надоело среди других бродить. Загляну в какую-нибудь квартиру, разложу пасьянс – для этого двойников не нужно, а я очень люблю. Обычно-то в своих квартирах живу, но иногда выйду прогуляться в город, или в поле, или ещё куда-нибудь – вот и сегодня так, да под дождик попал. Вы уж не обессудьте.
Устроившись за журнальным столиком, он вытащил из футляра две потрёпанные колоды карт и действительно начал раскладывать какой-то сложный пасьянс.
– И… только вы так можете? – нерешительно поинтересовался Николай Егорович.
– В общем, да, – не глядя на него, сказал старик, прищурившись на четвёртый ряд карт. – В общем, да. Остальные приживаются, в одиночку не умеют, а с соседями поссорились бы, был уже случай. Вот, в квартире напротив живут эти… ну, от которых вы прятались. А зачем вам с ними знакомство возобновлять? Правда?
– Да, – дрогнувшим голосом согласился киоскёр, – конечно. Но… выйти-то отсюда, из Дома, вообще – можно?
– Иногда можно, – равнодушно отозвался старичок, – иногда нет. Кому как. Сперва привыкнуть надо, а то потрясение большое, конечно, – будете считать себя сумасшедшим, а ведь это неприятно. А если даже сами не будете – то другие станут. Ничего, приживётесь. Тут хорошо. Делать можно, что сумеете, а еды всегда одинаково, ну, и всего прочего. Вы люди солидные, это молодые часто бесятся подолгу – без женщин там или наоборот, но потом и они обычно приспосабливаются.
– То есть как? – брезгливо осведомился третий Крюков.
– А по-разному, – умиротворяюще ответил Домовладелец. – Кто как умеет. Некоторые – дерутся, но вы-то не станете, верно? Тут ведь и правда хоть всю жизнь живи, никогда ничего с вами не случится, пока дом не снесут, а если хоть один вдруг умрёт – не своей, в смысле, смертью, своей тут не бывает, – то и все остальные… тоже. Так что лучше жить дружно, не так ли?
– Всё-таки, – неуверенно произнёс Николай Егорович, – хотелось бы выйти…
– Не очень вам и хочется, – тем же безмятежным голосом продолжал пасьянщик. – Это же почти то же самое получится – выйдет-то, допустим, вроде как один, а остальные просто исчезнут. Ну, некоторые считают, честно скажу, что они в этом одном соединятся, но я как-то не замечал – просто пропадали. Кто поупрямее, тех даже другие стерегут, чтобы не выбрались.
Воцарилось молчание.
– Послушайте, – несмело начал хозяин квартиры, – вот вы сказали: «Пока дом не снесут…» А потом?
– А об этом, – тут старичок выпрямился, – думать не надо. Незачем об этом думать. Ничего хорошего от таких мыслей не бывает. Вы уж мне, старожилу, поверьте. Кстати, – он смешал карты, – и дождик кончился. Будьте здоровы.

9
– А вот об этом, – строго промолвил старичок, отрываясь от пасьянса, который он раскладывал на алтаре монастырской церкви (будучи человеком неверующим, как и все присутствующие), – думать не надо. Незачем. Ничего хорошего от таких мыслей не бывает. И когда это случится – тоже никому не известно.
– Если я смогу выбраться отсюда, – твёрдо заявила Татьяна Алексеевна, – то узнаю в городе и скажу.
Старичок улыбнулся:
– Что вы, девушки, – пробовали. Одни не вернулись – а других я и сам не пустил обратно, потому что кому же приятно знать, кога конец света настанет. Да и совместиться в одну, не говоря уже о том, чтоб одна-то вышла, а остальные все сгинули, – женщинам даже труднее. Особенно таким вот, как вы, с характером.
– Верно, – согласилась другая Татьяна, – зачем? Так проще.
– Ничего себе проще! Мы же опостылеем друг другу до смерти, возненавидим друг друга!
– Совершенно необязательно. Не ненавидели же раньше.
– Так одной это проще!
– А разве нас когда-нибудь была на самом-то деле одна?
– А разве сейчас мы разные?
– Ты не видишь? Раз спорим, значит, разные.
– Так ведь и прежде я сама с собою спорила!
– Потише, пожалуйста, – вежливо попросил старичок, – я вот последние два ряда кончу и уйду, тогда шумите на здоровье. Я ведь просто новеньких проведать зашёл.
Татьяны вышли в обнесённый глухими серыми стенами из крупноотёсанных камней двор и начали вполголоса совещаться. Когда Домовладелец покончил со своим пасьянсом, на паперти его встретила дружная шеренга.
– Послушайте, – сказали женщины хором, – выпустите нас. Ничего дурного мы вам не сделаем, да и всё равно никто не поверит. Дом ваш я не стану просить снести, у меня всё-таки муж здесь, да и другие – которые не хотят. А нас – отпустите. Там я, хоть сама с собою и спорила, но за всю жизнь до самоубийства, как видите, не дошла. А здесь, вы сами признались, такой риск – куда больше.
Старичок подозрительно поглядел на них:
– Дальше?
– И мужа – тоже.
Домовладелец рассмеялся чуть дребезжащим смехом:
– Да он сам не хочет.
– Ложь! Куда он без меня?
– К себе, – серьёзно сказал старик. – Ему всегда этого хотелось. Не верите – покажу, сквозь стену. Я же вижу, что вы задумали: двоим там, снаружи, поверят, не помешались же, мол, оба сразу. Так отсюда никто компаниями не выходил. Приходили иногда, чтобы найти подходящую компанию, а уходить – нет, ни разу. Кто ушёл – поодиночке. И я им, честно говоря, не завидую.
– Покажи, – строго потребовали Татьяны, и Домовладелец с неудовольствием заметил, что их стало вроде бы меньше.
– ну что ж. Сквозь стену – пожалуйста, только потом не расстраивайтесь, я не виноват.

10
Леонид толкнул своего первого из новых (если можно так выразиться) знакомых в бок:
– Вот он.
Они лежали в расщелине одной из скал, постелив на камень и мох плащи; отсюда открывался прекрасный обзор. Внизу, в долине, медленно двигался в окружении ещё нескольких вооружённых всадников их двойник в довольно нарядном, модном платье (хотя тоже был непривычен к здешней моде) – но для них этот человек оставался бывшим шефом, тем Дмитрием Степановичем, из-за которого они угодили в этот идиотский переплёт.
– Он самый, – Леонид-2 вытащил пистолет.
– Вообще-то, – неуверенно произнёс первый, – правильно, что издалека. Конечно, в упор вернее бы…
– Да ты этих-то сволочей видишь?
– ну, подловить наедине – не фокус, сам знаешь. Войти в кабинет, или как тут это называется, а потом прикинуться им…
– Стой! – схватил его за руку напарник. – Ты соображаешь, что говоришь? А так им прикинется кто-нибудь из этих…
– Так их много, – ухмыльнулся Леонид, – перегрызутся. А отсюда, я хотел сказать, и легче – понимаешь, лица-то не различить… здесь я в лицо не смог бы…
– Понимаю, – хмуро откликнулся Леонид-2, бросив на него недвусмысленный ненавидящий взгляд, и снова прицелился.
– Погодите! – раздался у них за плечами пронзительный голос: какой-то старикашка карабкался по скалам, – не стреляйте! Вы не понимаете, что можете натворить!
– бей, – проворчал Леонид-2, – свидетеля уберём потом – пока он ещё долезет. Этого-то и в упор – не страшно.
Бывший рэкетир выстрелил, промахнулся; кони внизу заволновались, испуганные эхом, всадники натянули поводья, озираясь в поисках опасности. Он выстрелил второй раз и камнем покатился со скалы вниз, к нескольким обвисшим в сёдлах трупам, постепенно растворяющимся в воздухе, как и его напарник, как растворился и он сам прежде, чем рухнул на траву…

Вместо заключения: сводка
Гражданка Крюкова Т.А., 14 октября обнаружена на улице в невменяемом состоянии; в течение четырёх месяцев находилась на лечении в психиатрической клинике. В настоящее время состояние значительно улучшилось, выписана с остаточными явлениями амнезии.
О местонахождении пропавшего без вести гражданина Крюкова Н.Е. до сих пор ничего не известно. Объявлен всесоюзный розыск. Не исключена возможность, что гражданин Крюков Н.Е. стал жертвой преступления, совершённого из низменных (корыстных) побуждений.
Леонид С., опасный рецидивист; находится во всесоюзном розыске. Приметы: 27-30 лет, рост 179 см, лицо овальное, нос прямой, волосы светлые; может носить усы. Возможно, вооружён. Всех видевших просьба немедленно сообщить в органы МВД.
Об исчезновении оперативной группы Уголовного розыска // три фамилии//, направленной в район дома № 24 по… ул., новых сведений не поступало. Следствие ведётся, результатов пока не дало.
Гражданин Юрьев Д.С., в связи с тем, что сведения о его неправомерных действиях (заявительница – Крюкова Т.А., ныне утверждающая, что не может ничего утверждать об этом вследствие перенесённой болезни с частичной утратой памяти) не подтвердилась, продолжает свою деятельность (к-в «Плутон» //адрес//).
Дом № 24 по … ул. Сносу не подлежит как ценный памятник архитектуры XIX в. Реставрация намечена на начало предстоящей пятилетки.


Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса" 1989 г.

ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ

1
– Вы не просто неудачник, Крюков, – грустно и назидательно сказал председатель Дмитрий Степанович. – Вы тотальный неудачник. Если у обыкновенных бутерброд падает маслом вниз, то у вас он при этом падает ещё и прямо на брюки. И, что ещё хуже, не всегда на свои.
Крюков вздохнул и пощупал кровоподтёк на скуле.
– Я старался… – уныло ответил он, понимая, что это не ответ.
– Вы и на службе старались, – вздохнул в свою очередь Дмитрий Степанович, – с таким же успехом. Ну и продолжали бы там – на кой ляд вас потянуло в кооператив?
– Мне нужны были деньги, – честно и неоригинально признался Николай Егорович.
– А я-то думал, что вы сделали это ради поддержки перестроечных идей, – ядовито улыбнулся шеф. – И пожалуйста – недели не проработали, а уже ограбление. Ну, хорошо, дневная выручка – бог с ней. Но они же требуют ещё? Не говоря обо всём, что переломали в ларьке.
– Десять тысяч, – скорбно кивнул Крюков.
– И где вы собираетесь их взять? – поинтересовался Д.С. – У вас они есть?
– Нет, – безнадёжно опустил голову его собеседник.
– Что же прикажете делать?
– Может, заявить в милицию? – робко предположил Крюков.
– Вы сидите сейчас передо мною, а не перед зеркалом, поэтому и строите подобные проекты. Вас что, не предупредили?
– Предупредили, – мрачно подтвердил неудачник. – Прикончат меня и разгромят всех.
– По крайней мере последнее мне совершенно не улыбается, – серьёзно заявил шеф. – Ладно. Когда срок?
– Сегодня в восемь вечера.
– Очаровательно. Могли бы позвонить и вчера – хотя бы.
– Вчера я лежал, – возразил Николай Егорович. – И почти не мог говорить. У меня уже только тридцать зубов, утром рвал корни.
– Если такое с вами ещё повторится, – проворчал Д.С., отпирая сейф, – то вам придётся рвать когти – по крайней мере, от нас. Сидите дома и клейте кошельки с голыми бабами. Только не вздумайте начать прямо сейчас, потому что прямо сейчас вы возьмёте эти проклятые десять тысяч… нет, хватит восьми, больше, скажете, нет, а мы-де от вас отреклись, – и ступайте куда вас звали. Но вот если вы сбежите теперь, то ваша мечта о встрече с погонниками сбудется, это я вам обещаю. Представляю, как вы будете рады! Марш! И позвоните мне вечером. Сразу после. Если, как всегда, не найдёте двушки для автомата – не стесняйтесь, попросите у прохожих. В добрый час. Если можно так выразиться!
Крюков поднял серые мутные глаза:
– Послушайте, Дмитрий Степанович… Вам самому никогда не били морду?
– Били, – честно признал в свою очередь председатель. – И не раз. Но давно. И только мне, а не из-за меня. Время дорого, ступайте, ступайте!
– До свидания, – уныло отказался от попыток к сопротивлению Крюков и вышел, прижимая к себе портфель с деньгами, каких он и в руках не держал никогда прежде. На лестнице открыл, полюбовался, потом поспешно защёлкнул, озираясь, замки и открыл парадную дверь. Теперь уж всё равно.

2
Он явился на указанное место за целых полчаса. Это был двор большого серого дома с облупленными и тоже уже серыми колоннами по фасаду. Ни в одном окне не горел свет, висела табличка об аварийном состоянии. Обняв портфель, Николай Егорович присел на лавочку и стал ждать, но чем дольше он ждал, тем медленнее тянулось время и тем противнее становилось на душе. Крюков очень боялся физической боли, прекрасно понимал, что недостача двух тысяч чревата для него куда большими неприятностями, чем даже гнев Дмитрия Степановича. Почему он всегда так боялся начальства? Да что там начальства – всех. Даже Тани боялся, а ведь ему предстоит возвращаться к ней и передать об изменении своего и так не блестящего положения в кооперативе. Сомнительно, что её это порадует. Впрочем, если предстоит возвращаться, то это ещё полбеды. А могут и убить. Засунуть на чердак этой развалины, и кто, когда найдёт то, что останется от Николая Егоровича Крюкова? Ведь только он сам и, понятно, рэкетиры знают, куда нужно ему было явиться. Дмитрий Степанович – и тот знать не пожелал, корыстная личность, чёрствый, бессердечный торгаш. Хотя и Д.С. тоже по-своему прав. А Таня вообще с ума сойдёт, надо будет ей тоже позвонить. То есть – покойники не звонят…
Прошло всего пятнадцать минут, на колени упало два жёлтых грязных листа с чахлого деревца. Плюнуть бы на всё, подумал Крюков, сбежать бы на край света. Деньги есть – ну и что, что чужие? Так ведь всё равно найдут. С Дмитрия Степановича станется заявить, что он присвоил не только выкуп, но и вчерашнюю выручку, разгром ларька подстроил и глаз себе тоже подбил сам, как злостный членовредитель, растратчик и вор. Нет, бежать некуда.
Ещё целых двенадцать минут. И очень холодно. Николай Егорович поднялся и, отряхнув пальто, зашёл погреться в парадное, хотя и там было не жарко, так что пришлось подняться ещё площадкой выше – чтобы из окна видеть, когда появится этот тип.
Тип появился за семь минут до срока, руки в карманах, вокруг шеи обмотано длинное бежевое кашне. Экий громила. Оглядывается, и вид его не предвещает ничего хорошего. Двух тысяч не хватает. Ну, всё равно пора – от судьбы не уйдёшь. Крюков зажмурился, сосчитал до десяти, сделал шаг на ступеньку вниз, но невольно, не успев даже сообразить, что делает, повернулся и взлетел птицей на пролёт выше. «Я идиот, – подумалось ему, – всё делаю не так, будет только хуже». Выглянув в узкое и мутное окно, он заметил, что малый в кашне и плаще уже нервничает, озирается, смотрит на часы; потом проклятый бандюга, как по компасу, направился именно к тому парадному, где скрылся Крюков, уже топочущий на шестой, верхний этаж.
«Ах да, – успел он подумать, – я же один мог оставить следы по этой слякоти. Как он уверен, что тут нет никого, – наверное, у меня такой вид, ничего удивительного, хотя паникёры тоже бывают опасны, а тот уже вошёл в парадное и неспешно поднимается.»
Отпрянув от окна, Крюков стал шарить глазами в поисках выхода на крышу, как в кино. Люка никакого, естественно, не было, и он прижался спиной к двери в какую-то квартиру.
«Странно, – мелькнуло у него в голове, – стеклянная, густо побеленная дверь, а не разбита, хотя никто здесь не живёт», ¬ и, пошатнувшись, спиною едва не упал в распахнувшийся проём. Вскочив, он угадал, что шаги услышавшего шум преследователя участились, и поспешно захлопнул дверь. Лязгнул замок. Как перед уходом на службу, Николай Егорович автоматически подёргал ручку – заперто. «Я в западне, – сообразил Крюков, вытирая пот, – тут-то они, остальные, и поджидают меня».
Присев на корточки, он прислушался – в квартире было совершенно тихо. Тихо и темно – только с лестницы почему-то падал свет (странно, со двора вроде не было видно, чтобы электричество хоть где-то горело, а на бегу он ничего не заметил). Переведя взгляд на дверь, он с ужасом обнаружил, что она вовсе не побеленная, как ему показалось, – совершенно прозрачна. На лестнице – свет. И рослый парень в плаще уже стоит на площадке, озираясь – они встретились глазами, и Крюков заранее почувствовал резкую боль в животе.
Но преследователь словно не увидел его, подёргал ручку ближайшей к себе двери – заперта, потом двинулся к той, за которой сжался в комок Николай Егорович, – и тут замок не поддался. Пожав плечами и прислушавшись, рэкетир толкнул третью из четырёх на площадке дверей ¬ она отворилась бесшумно (или, скорее, Крюков просто не мог услышать скрипа), и тот фонариком осветил внутренность квартиры или там прихожей. Потом – тут Крюкову стало совсем нехорошо, – вытащил из кармана какую-то огнестрельную штуку и осторожно шагнул в темноту…

3
Придя в себя, Николай Егорович обнаружил, что сидит на прежнем месте в чужом пустом доме. Темно, лишь с пустой лестничной площадки падает слабый свет, при котором можно различить стрелки часов – почти девять. И полная тишина. Крюков встал на ноги и механически нащупал на стене выключатель. «Глупо, – подумал он, – выдам себя светом, раз дверь прозрачная, – а впрочем, наверное, не зажигается», – но выключатель щёлкнул, и исправно вспыхнуло электричество.
Квартира вовсе не была пустой. Наоборот, прихожая, в которой он стоял, загромождена всякой рухлядью, виден проход в комнату; выключив свет, Крюков шагнул в этот проём, захлопнул за собой дверь и робко спросил:
– Есть здесь кто-нибудь? – судя по прихожей, дом нежилой, но, может, тут ночуют какие-нибудь бомжи, и он угодил из огня да в полымя…
Никто не ответил. Нащупав на стене другой выключатель, Крюков снова, уже менее осторожно, зажёг свет. В осторожности, впрочем, и не было смысла – окон комната не имела. Зато стояли пыльный обшарпанный шкаф, диван, совершенно потускневшее зеркало. На подзеркальнике пришипился телефон, но, как и следовало ожидать (пожалуй, в первый раз обнаружилось именно то, чего следовало ожидать), он был отключён.
Крюков присел на диван – завыли пружины, взвилась пыль. Можно было немного передохнуть и прийти в себя. А что, интересно, он станет делать потом? В сущности, имеет смысл заночевать здесь – едва ли преследователь станет караулить его до утра. Правда, Таня забеспокоится уже совсем… Он прикрыл глаза и попробовал разобраться в ситуации. Дом старый. Может найтись чёрный ход… Но сперва стоит немного отдохнуть. Вообще квартира вполне в порядке; даже телефонный аппарат не унесли, а всё остальное, с точки зрения выселенных хозяев, очевидно, того и не стоило. А ведь уехали они совсем недавно, раз ещё есть свет. И вода, как обнаружилось в уборной.
Облегчившись, Крюков почувствовал себя лучше и на цыпочках вернулся в прихожую, попытавшись (площадка пуста) отпереть замок и выглянуть. Но запор был неизвестной системы и не поддавался. Возвратившись в комнату, Николай Егорович поколебался: от всех волнений его клонило в сон, и в то же время он чувствовал себя возбуждённым; заночевать или рискнуть поискать чёрный ход? Он решил рискнуть – и преуспел: иногда случается. Более того, замка здесь вообще не было, только задвижка, и то открытая изнутри (вот был бы номер, если б тот парень заметил свет сквозь стекло и вошёл отсюда, поймав его, как зверя в ловушку!) Впрочем, не исключено, что и сейчас рэкетир поджидает на чёрной лестнице.
Очень осторожно, стараясь (на сей раз тщетно) не скрипнуть, Николай Егорович толкнул грязную доску и выглянул наружу. Парня на чёрной лестнице вроде не было. Да и вообще никакой лестницы не было. Был город – выход прямо на улицу (с шестого этажа). Совершенно непонятно, на какую улицу, но явно или часы наврали, или он провалялся без сознания полсуток: свет лился с утреннего, почти дневного хмурого неба.

4
Леонид поджидал клиента во дворе с большой осмотрительностью: этот кооператор, конечно, жуткий трус, но именно с такого станется навести мусоров. Однако тот как в воду канул, и Леонид уже с досадливым удовольствием представил, как, получив деньги, даст этому непунктуальному человеку под дых. Терпеть он не мог таких слизняков – богатеньких слизняков, которые скупятся даже нанять телохранителей. Между прочим, зря – Леонид сам побывал в телохранителях у одного деятеля; собственно говоря, и сейчас находится у него – ну, не на службе, разумеется, но на подхвате, так сказать. Но то – солидный человек… – Леонид усмехнулся, – только больно уж скрытный. И не так умён, как кажется. Бывают случаи, когда умная физиономия скрывает под собою известную ограниченность, а глупая, вроде его, Леонидовой (хоть он, в общем, и хорош собой, все бабы говорят) – много что даёт, если пользоваться ею умеючи.
Но в разгар этих неуместных размышлений в тёмном окне лестницы одного подъезда что-то мелькнуло – похоже, не фуражка… Да, от скамейки, на которой он сейчас и сидит, тянутся чёткие следы именно к этому парадняку. Если засада, то глупая. Но скорее всего, струсил клиент – да, разумеется, это его физиономия показалась в окошке. Леонид выплюнул окурок и шагнул к подъезду.
Лестница освещена – странно: или он просто этого не помнил, или электричество вырубили не во всех подъездах, или менты уже совершенные идиоты, если, желая поймать его на эту слюнявую наживку, оставили свет. Он осторожно вошёл, сделал несколько почти беззвучных шагов – и тут же вверх дробно застучали чьи-то тупые каблуки. Побежка трусливая – точно, этот тип. Правда, ловушка может быть наверху, а он заманивает – тогда этот парень не такой уж слабак, как показалось.
Опустив руку в карман, Леонид начал неторопливо подниматься следом. Через два этажа от него – на шестом, выходит, – послышался шум и хлопнула дверь. Ах да, тут же многие квартиры должны быть просто нараспашку – даже не опечатаны. Спрятался, значит. Хорошо, что у Леонида неплохой слух, – сразу определил, где именно. Если всё-таки не засада.
Он поднялся на верхний этаж, толкнулся в ту из побелённых дверей, которая, показалось ему, хлопнула, – заперта, и другая – тоже. Третья подалась под рукою, но именно это и подозрительно… На всякий случай вытащив волын и фонарик, он осторожно шагнул в темноту квартиры. Тихо. Леонид бесшумно прикрыл за собой дверь – не совсем, чтобы замок не защёлкнулся, – и кошачьим шагом продвинулся по передней, обшаривая её (тоже риск, но всё же) лучом фонарика. Никого. Только в глубине – ещё один проём, завешенный истёртой вьетнамской шторкой из бамбуковых палочек. Они чертовски шумят, эти проклятые штуки. Но на всякий случай, выключив фонарь и прикинув на глазок расстояние до неё, Леонид стремительно прыгнул сквозь бамбуковый дождик. Уж этажом-то он ошибиться не мог, следовательно, двадцать пять – тридцать шансов, что этот тип здесь… может, и менты тоже, но кто не рискует…
За шторкой не обнаружилось ни бледного кооператора, ни засады; даже комнаты никакой, к чёртовой матери, не оказалось. За нею простиралось широкое, поросшее кустарником и освещённое жарким, совсем летним солнцем поле, окаймлённое где-то у горизонта скалами и рощей. «Кажется, я спятил», – подумал Леонид; моргнул – видение не исчезло.
Он отошёл назад, продравшись сквозь вьетнамские гнилые струйки, чтобы вернуться опять на лестницу, – но с яростью обнаружил, что дверь, оставленная им приоткрытой, заперта. Замка не видно вообще, но открыть невозможно. Он стукнул (в высшей степени неосторожно) рукоятью пистолета по стеклу – странно, совершенно прозрачному, вся лестничная клетка как на ладони, – но стекло, видно, вставили бронебойное. Или вообще это не стекло. Или вообще всё это – не это. Сон. Фантастика.
Повернувшись, он возвратился обратно в поле; пахло свежим жарким воздухом и какими-то цветами, кашкой, что ли. Над головою пролетела птица. Это не стереоэкран на всю стену, раз я могу ходить по нему. Или забрёл на хату такой шишки, что у него какая-нибудь японская электроника и голография, по которой можно ходить? Подпольный дворец? Безо всякого пола, трава. Леонид опустился на эту траву и обхватил голову руками. Чушь. Бред. Он накурился какой-то дряни – перед работой, что с ним происходит? Впрочем, может статься, это лучшее, что может происходить.
Он поднял голову и замер: вдалеке, ближе к лесу, двигался человек. И в руке у этого человека явно был пистолет. Леонид прищурился и снял свой с предохранителя.

5
Неуверенными шагами Николай Егорович шёл по пустому городу. Совершенно пустынному, хотя и полузнакомому – может быть, он ему уже снился? Или просто врут часы, сейчас не десятый утра, а гораздо раньше – в самом деле, не пролежал же он в чужой квартире полсуток?
Заметив телефонную будку, Крюков нащупал в кармане четыре (для страховки припас) монеты и набрал прежде всего «100». Знакомый женский голос ответил: «Девять часов. Четыре минуты», – с ударением на «четыре», как и обычно. Словно в подтверждение, мимо прокатился автомобиль. «Надо позвонить Тане, она там с ума сходит» – в который раз подумал Крюков и набрал домашний телефон (помнит, но и во сне такое бывает). Совершенно неожиданно мужской голос сказал:
– Слушаю.
Крюков даже растерялся: кто может там быть? Позвала родственников? Вызвала милицию? – но автоматически проговорил:
– Алло, Татьяну Алексеевну можно?
– Её нет дома, – ответил голос, и послышались короткие гудки.
Николай Егорович пошарил по карманам в поисках сигарет, но так как вообще-то он курить бросил, то с собою их не оказалось – вполне естественно. В отличие от мужского голоса. И это не милиция и не невероятные родственники, о которых, кроме Таниной матери, он ничего и не знал. Хуже того, голос подозрительно знакомый – где-то он его слышал… неужели рэкетир?
Стеклянная дверца будки задребезжала – прокатил грузовик. Что-то мало машин для такого времени. Или это окраина? Но чего? Нет, раз телефон Танин – значит, город всё-таки тот же самый. Хотя почему бы в другом городе не оказаться такому же номеру с такой же, то есть, конечно, совсем другой, Татьяной Алексеевной? Впрочем, не исключено, что всё-таки это сон. Истратив третью двушку, Крюков позвонил Дмитрию Степановичу. Долго никто не подходил, потом отозвались:
– Алло! – интонации Дмитрий Степановичевы, но голос… Не просто не похож – почти такой же, как отвечал от Тани. Или даже совсем такой же… Не тот номер, что ли, автоматически набрал?
– Дмитрий Степанович?
– Кто говорит?
– Это Крюков. Произошла какая-то нелепость. Я не знаю, где я нахожусь…
– Пьян? Или оглушили? Что молчите, перечислять все нелепости, которые с вами могут произойти, – суток не хватит, сами знаете.
Нет, точно, не его голос, но стиль – тот же.
– Я заблудился…
– О господи! – вздохнул Дмитрий Степанович.
– Я неизвестно где… то есть в городе, но не знаю, где…
– Так, – отозвался голос. – И где восемь штук, тоже не знаешь?
– Сейчас, одну секунду, – Крюков торопливо расстегнул портфель, заглянул, – нет, деньги при мне, всё в порядке.
– Правда? – вот это уже не похоже на Д.С.
– Конечно, при мне.
– Я имею в виду – правда всё в порядке?
– Да нет, я же говорю, что заблудился! Какое сегодня число?
– То же самое, – спокойно ответил голос. – И мне кажется, что действительно у тебя в первый раз всё в порядке. Возьми такси, поезжай домой или лучше сперва ко мне, и подумай. Деньги, разумеется, вернёшь. И не бойся – никто тебя не тронет.
Собеседник положил трубку, но теперь было ясно, что это не Дмитрий Степанович, – тот бы никогда так не говорил… Может быть, Д.С. попался на каких-нибудь махинациях? У него сидят люди из ОБХСС? И на него Дмитрий Степанович, естественно, всё и собирается свалить, зная, что Крюков нипочём не выпутается из самой примитивной интриги. Дудки! Сидеть, так за дело, а он ничего не совершал. Без монеты Николай Егорович набрал «02».
– Отделение слушает, – тот же голос…
– Извините, я заблудился…
– ФИО?
– Что?
– Фамилия ваша? – с нетерпеливой надеждой переспросил милиционер.
– Крюков, Николай Егорович.
– А… понятно. Где вы находитесь?
– В том-то и дело, что понятия не имею!
– Успокойтесь, Николай Егорович. Опишите место, откуда звоните.
– Улица, названия не вижу. Дом 54. Телефонная будка. Напротив –¬ магазин «Колбаса», ещё «Аптека». Солнце… – гордый своей проницательностью Крюков выглянул из будки, – в конце улицы, значит, она идёт с востока или юго-востока в… (тьфу-ты, забыл, как это направление называется – тоже мне, астроном-любитель нашёлся!) – в противоположную сторону.
– Понятно. Не волнуйтесь. Мы представляем этот район. Оставайтесь на месте, придёт машина. А если сможете, просто подойдите к постовому. Всё в порядке.
Отбой. Что это все они заладили – «в порядке, в порядке», как с маленьким или с психом. Как? А может, он и впрямь спятил. И всегда был маленьким. Вот сейчас он зайдёт в магазин и спросит, где находится, – незачем было и в милицию звонить. Конечно, незачем. Странно, что там не рассердились. И голос… тот же самый. Нет, ждать он не будет. Пойдёт в «Колбасу». Потом можно правда взять такси и отправиться домой – хотя милиция уж точно разозлится, не застав; да ещё эти дела шефа… Впрочем, шефовы неприятности он сам и выдумал. Псих, ясно.
Крюков направился к магазину – что-то в нём знакомое, очень знакомое; невольно завернув за угол, он остолбенел – перед ним стоял его собственный ларёк, причём безо всяких следов вчерашнего разгрома… ай да Д.С.! Конечно, теперь ясно, что это за магазин, – каждый день его видел, только за угол, где вывеска, не заворачивал. Пунктуальность или, как говаривала порой в раздражении Таня, «от сих до сих». И спросить лучше в ларьке, хотя, собственно, уже и не о чем. Но там, видимо, вместо него сидит Саша, самый здоровый, его наверняка на всякий случай туда посадили. Стоит подойти – пусть даже обматерит, зато наконец-то свой человек, живой, не по телефону…
– А здесь все свои, – ответил всё тот же голос из окошка ларька. – Здесь чужих нет, Николай Егорович.
Крюков стоял, не в состоянии шелохнуться: из киоска к нему обращался никто иной, как Н.Е. Крюков, он сам, собственной персоной.
– Здесь никого больше и нет, – кивнул Крюков-2, – только мы. Весь город – мы. Или, если угодно, – вы. Или я. Заходите, уместимся.
– Подожди, но как же так?
– Как это получилось – понятия не имею. Но в этом городе лишь мы и живём, или такие же, как мы, вплоть до фамилий. Только заниматься приходится разным – кому лечить, кому на заводе работать… Видишь, грязь какая на улице? Дворники – тоже наши. И машин мало как раз потому, что все мы – ты – всегда за руль садиться боялись. А в общем-то, это идеальный вариант. Я же всегда мечтал, чтобы жить с обычными, предсказуемыми, пусть и не очень удачливыми, но понимающими и не гордыми людьми – такими же, как я.
– Но это я… наверное, это я мечтал…
– Никакой разницы, Николай Егорович – или всё-таки Коля?
– Д-да… пожалуй… это и к лучшему… – (а может быть, я всё-таки сошёл с ума?)
С воем и мигалкой прикатила милицейская машина, и из неё вышел ещё один Крюков, только в форме.
– Ничего, привыкнете, – сказал этот Крюков-3 – лейтенант.


Via

Snow
О том, как досточтимый Синкайбо: исчез без следа
В наши дни живёт отшельник по имени Синкайбо:. Он не имеет постоянного пристанища, странствует, полагаясь на облака и ветер. Кажется, по мирскому счёту он – потомок господина Ханадзоно. Он – сын министра Ясимы, прежде носил имя Мунэтика и был наместником края Ава.
Неизвестно, какие помыслы он имел в прошлом, но когда дом Тайра погиб, мир на глазах переменился, стал для него ничтожен, и сердце его пробудилось, он встретился с давно уже ушедшим от мира отшельником по имени Буссё:бо: и стал служить ему. Они затворились на горе Ко:я и там подвижничали много лет.
А потом отшельник Дайбуцу отправился в Китай, и Синкайбо:, связанный с ним общей судьбой, поехал вместе с ним. В тех краях он пробыл несколько лет, и способ его подвижничества был необычен. Он совсем не жалел тела и жизни. Однажды он предался сосредоточению сидя под деревьями: вместе с ещё тремя подвижниками ушёл далеко в горы, и там они даже не стали плести себе изголовья из трав, всецело вверили тела свои росе и ветру, подвижничали сорок или пятьдесят дней, двое из четверых не выдержали, бросили это дело и ушли, но Синкайбо: остался.
Потом он вернулся в нашу страну, жить в окрестностях столицы ему сделалось немило, и кажется, он всё время проводил в таких местах, как Эйсука, Акуро, Цукару или Цубо-но Исибуми. У Синкайбо: было несколько сестёр; та, что поселилась в келье Риэмбо: при храме Тэнно:дзи, в прошлом, кажется, известна была как госпожа Хатидзё: из свиты государыни Кэнрэймон-ин. Отшельник же странствовал по горам и лесам, следов его нельзя было найти. Порой вести о нём доходили, но в последнее время никто не сообщал, что видел его лично, где он и что с ним, неизвестно.
Однажды он по пути зашёл по старой памяти поговорить с сестрою; два или три года перед тем о нём уже никто не вспоминал, а тут явился страшный человек, каких свет не видел. Мальчишки толпой шли за ним, смеялись и поносили его: сумасшедший!
Госпожа-монахиня оглядела его – а это словно бы и не человек: истощённый, почерневший монах, бумажное платье грязно и изорвано в клочья, поверх него конопляный плащ из лоскутов, собранных там и сям, едва держится на плече, на голове шляпа из коры с обломанными краями. Госпожа подумала: удивительно! кто же это такой? – а это Синкайбо:, о ком она годами не имела известий.
У госпожи при виде брата в глазах потемнело, стало ей его жаль, больно безмерно. Сначала ей показалось, что с ним – таким – она не сможет говорить, но он скинул ветхие лохмотья, переоделся, и брат с сестрой спокойно побеседовали обо всём, что случилось за эти годы.
– Ты теперь состарился. Прошла пора твоих всегдашних странствий. Тебе нужно где-то осесть и предаться молитвам! – настойчиво убеждала сестра, и решили так: Синкайбо: в Ямадзаки построит хижину, вместе с одним младшим монашком поселится там, и этот монашек будет сообщать сестре о делах брата.
Наставник и монашек прожили там много дней и месяцев, и однажды проведать Синкайбо: зашёл отшельник из Хирокавы, что в краю Кавати. Наставник увиделся с ним, они беседовали всю ночь, и монашек издали слышал слова Синкайбо:
– А я не считаю, что надо непременно усердствовать ради будущего века. Временами это мешает. Бродить, как раньше я бродил, блуждать, не зная, куда идёшь, – только такая жизнь, думаю я, совсем не пятнает сердца…
Странно! – подумал монашек, но сразу не решил, что делать, прошёл мимо, а через четыре или пять дней после той ночи Синкайбо исчез неведомо куда.
Монашек был человек с сердцем, очень опечалился и в слезах отправился на поиски, но нигде Синкайбо: не нашёл. Той ночью наставник упомянул, что отправится в край Тамба, я же слышал обрывок разговора! – вспомнил он, полный решимости, стал искать там и нашёл в месте, что зовётся Анау.
Отшельник с удивлённым видом спросил:
– Ты как здесь очутился?
Монашек ответил:
– Не я ли день за днём старался служить вам, как подобает! Вот и захотел узнать, что с вами! – так он говорил с глубоким чувством.
– Решимость твоя редкостна и трогательна, – отозвался Синкайбо:, – но так дело не пойдёт.
И наотрез отказался оставить монашка при себе. Тот ничего не мог поделать, вернулся восвояси. Куда он делся потом, неизвестно.
Сколь достойный пример в нынешнем веке! Когда слышишь о таком, понимаешь, как глупо твоё собственное сердце, и хоть сравняться с таким подвижником трудно, но надо к этому стремиться.

Тут один человек сказал:
– Подобное подвижничество – не наша доля. У одних тело слабо, подвержено недугам, у других мало одежды и еды, и сердце от этого приходит в смятение. То ли дело – устроить тело как следует, успокоить сердце и мирно молиться, памятуя о будде!
Всё это говорится лишь потому, что решимость мелка, помыслы о пути скудны. Если истинные помыслы не пробудились, трудно следовать Закону Будды. Жизнь-росинка тает легко. Помышляя об одном, не надо думать о посторонних делах. Если хоть на полчаса ощутишь страх – надо отбросить это, как ядовитую змею, отвратиться от тела, как от источника страстей. Так, решительно отбросив нынешнее тело ради Пути Будды, надо думать о том, как обрести то тело, которое больше не вернётся в этот мир. Недуги приходят, смерть близится – неужто об этом теле стоит жалеть? Оно – основа дурных деяний. Оно – хранилище нечистоты. А предстоит ему в итоге стать землёй у дороги. Зачем же им дорожить? И как бы там ни было, одежда и еда – воздаяние, получаемое в этой жизни. Они зависят от небесной судьбы. Болезни тоже приходят как наследие прежних жизней, их лечат, но не обязательно они уходят. Мы видим, как чахнет богатый человек: когда процветал, надевал много слоёв одежды принимал лекарства, завешивал свои покои занавесами, всячески обихаживал своё тело, при ветре и жаре всегда тревожился, божество-сердце его никогда не было спокойно. И вот, этот же человек обеднел: тело мучают голод и холод, лекарств не достать, всевозможные бедствия одно за другим рушатся на него. Будь всё по-старому, если бы внезапно заболел, он бы умер; но теперь, когда тело брошено, болезни тоже уходят вслед за ним: как раз потому, наверное, что через тело мы получаем наследство прежних жизней, а судьба имеет свои пределы. И конечно, сила будд не ничтожна – какой недуг с ней сразится? А если есть их чудесный отклик, то и тело делается сильным.
Вообще же, хоть и отвратишься от него, оно умирает. Хоть и жалеешь его, сохранить это тело не сможешь. По счастью встретился с Законом Будды, услышал о пути, что ведёт к непременному возрождению, – и всё же заботишься о временном теле, проводишь весь свой срок, опутанный пятью желаниями. Разве не напрасно?
Когда мы приходим к тем вратам, где нас побуждают к ученью, слышишь о милосердном обете Амиды и его деяниях ради нашего возрождения, то всё это кажется простым. Но, если хорошенько подумать, с безначальных времён мы снова и снова рождались и умирали в круговороте, и родиться в пределах Великой колесницы, с благими корнями, в стране радостной, счастливой и беспорочной, должно быть очень трудно – если сердце не пробудится и если никто не поможет! При этом обычай нынешнего века – лишь иногда с рассеянными помыслами повторять молитву и рассчитывать, что в последний час удастся вознести истинную молитву, трудную для постижения. Мы не понимаем, что ближние наши, обретшие возрождение, унаследовали благо из прежних жизней и имели внутренние заслуги, считаем, что нам самим будет легко. До чего же глупо! Вот если подумать: грешнику, виновному в пяти тягчайших злодеяниях, за одну молитву, за то, что он один раз произнесёт имя, обеспечена помощь будды. Кажется: почему бы и нам на это не надеяться? Однако кто творит худшие злодеяния, тот способен на это из-за того, что сердце его уже сейчас отважно, а значит, когда одумается, он тоже будет сильным. Ведь чтобы обрести свидетельство в единый миг, когда жизни приходит конец, – для этого нужна сила! А у таких, как мы, сердца изначально слабы, никчёмны, мы даже на тяжкие грехи не способны. И на истинное раскаяние тоже не способны, а потому и расцвести сердце наше не может. Мы глупы, безумны, темны, тупы, с нами иметь дело – всё равно что резать грязь.
Кто хочет, чтобы сердце его пробудилось до самой глубины и в этот раз он непременно продвинулся к возрождению, тот быстро отвращается от славы и корысти, отбрасывает тело и жизнь, истово трудится: вот к чему нужно постоянно стремиться. Если пловец даст отдых рукам, он утонет и погибнет. Кто бросился в огонь, если не истратит все силы, ничего не получит. И возрождение в краю Высшей Радости тоже таково. Нужно всем сердцем стараться, трудиться и ни в коем случае не лениться.
Если привязанность к миру ещё не исчерпана, нужно спокойно обдумать и разобрать состояние этого тела. Обычно это тело есть – и его нет, и к тому же оно – не та вещь, что остаётся надолго. И не такая вещь, что рождается-превращается вдруг. Во сне, в потоке рождений и смертей причины-связи сами собой согласуются и на время являют облик, в котором нам воздаётся за дела, – только и всего. Можно сказать, что тело подобно жилищу странника, снятому на одну ночь. К чему тут можно привязаться? А раз так, то «облик – не хозяин навсегда, дух – не дом навсегда», – так сказано.
Это тело – вот такое никчёмное, и всё же, смотря по тому, мудро или глупо наше сердце, тело может становиться нам и врагом, и мудрым другом. Как сказано в сутре, «у человека за один день бывает 800 миллионов 4 тысячи мыслей, и ни одну из них нельзя назвать безгрешным деянием». И за год, за два таких нет, и за всю жизнь таких тоже нет. С безначальных времён они накапливаются, и конца им опять-таки нет. Эти грехи, как тень, следуют за телом, и даже те, кто родился на высшем небе без мысли и без безмыслия, не отдаляются от них, и когда воздаяние исчерпается, неизбежно с этими грехами отправятся снова на три знакомые дурные дороги.
Грехи эти называют глубокими – почему? Потому что каждый дорожит своим телом. Тело – корень и исток грехов, враг для сердца, но, однажды родившись, тело и сердце истово любят друг друга. Потом, когда жизнь исчерпается, тотчас тело бросят в горах, оно понапрасну станет пищей для зверей и птиц, сердце же одно отправится на Тёмную дорогу и будет тогда досадовать и каяться: что же я, думаю о теле, а оно со мной не осталось до конца! Совершив всевозможные грехи, с какой горечью смотрю я на них!.. Но что тогда со всем этим поделаешь?
В «Смешанных сутрах агамы» приводится такое сравнение: у человека в доме был слуга. Всё, что он делал, господину было по сердцу, ни в чём он не плошал. Хозяин и слуга всецело полагались друг на друга, хозяин слугу с утра до вечера жалел и опекал. Чего бы тот ни пожелал, начиная с одежды и еды, вплоть до пустых увеселений и шуток – всё ему разрешалось. Будто бы он и не был слугой: ни в чём его сердце не знало отказа. И при этом слуга много лет, как враг, строил козни, служа хозяину, и понимал ли он решимость хозяина? В итоге слуга выбрал время, внезапно убил хозяина и исчез. Слуга этот – наше тело. Хозяин – наше сердце. По глупости сердца мы не понимаем, что тело наш враг, теряем благо, унаследованное из прошлых жизней, попадаем в дурные пределы.

В древние времена почитаемый Маудгальяяна шёл по широкому полю, а там страшный на вид демон бил молотом по белым иссохшим костям. Маудгальяяна удивился и спросил, а демон ответил:
– Это тело моей прежней жизни. Пока я был жив, я получил это тело, и потому, желая вещей, жалея вещей, совершил множество грехов, и теперь получил тело голодного духа. Страдая, я злюсь и досадую на это тело, вот и прихожу сюда всякий раз и бью его.
Выслушав, Маудгальяяна пошёл дальше, а в другом месте несказанно прекрасный небожитель явился и осыпал цветами мёртвое тело. Маудгальяяна снова спросил, и небожитель ответил:
– Это как раз моё прежнее тело. В этом теле я накопил заслуги, и поэтому теперь возродился на небе, получаю всевозможные радости, и чтобы воздать за это, прихожу сюда и подношу ему дары.

Итак, всецело досадовать на тело не нужно. Смотря по тому, следует ли оно благу или злу, оно может стать великим мудрым другом. Общинный старейшина Какутё: из молельни Тосоцу обрёл свидетельство, созерцая лунный круг. В записи его обета говорится: «Даже если получу чудесное тело из багряного золота, поклонюсь прежним своим костям в жёлтой земле». Воистину, для людей, кто помышляет о Пути, это тело само по себе – не то, что следует чтить и чему радоваться. Они понимают основы, не щадят тела и жизни ради Пути Будды, и даже если не совершают покаяния ни на уровне основы, ни на уровне дел, даже если не исчерпывают до конца трудных деяний на шести переправах, всё равно обретают заслуги, ведущие к переправе.


Отшельник Синкайбо: в миру носил имя Тайра-но Мунэтика 平宗親, даты жизни неизвестны. Его приёмным отцом был министр Ясима 八島の大臣, он же Тайра-но Мунэмори 平宗盛, один из сыновей Киёмори (см. выше рассказ 2–6); сестрой Мунэтики и тёткой Синкайбо: была государыня Кэнрэймон-ин建礼門院, супруга государя Такакуры, о которой говорится ниже. Мунэтика в юные годы числился наместником края Ава 阿波 (когда родичами Тайра, в том числе невзрослыми, были заняты все руководящие должности), принял монашество около 1185 г., когда род Тайра потерпел поражение в междоусобной войне с родом Минамото. Родная семья Мунэтики состояла в родстве с Минамото. Об отшельнике Буссё:бо: 仏性坊 ничего не известно. На горе Ко:я находились главные храмы школы Сингон и селились подвижники «таинств»; там разрабатывали и «тайную» версию амидаистского учения.
Отшельник Дайбуцу 大仏 – Тё:гэн 重源 (1121–1206), прозвище получил за то, что собирал средства на восстановление храмов города Нара, сожжённых войсками Тайра в пору междоусобицы, и в частности, на починку знаменитой статуи Большого будды, Дайбуцу. В Китае Тёгэн побывал несколько раз; вероятно, Синкай сопровождал его в 1199 г. «Связанный общей судьбой» – таёри-ни цукитэ, имевший причины подвижничать вместе с ним. «Изголовье из трав» – поэтический образ временного пристанища (восходит к «Исэ-моногатари», 83). О каких местах странствий Синкайбо: идёт речь (Эйсука, Акуро, Цукару), не ясно, но они упоминаются и в историях других странствующих монахов XII–XIII в., в том числе поэта Сайгё:; возможно, как и Цубо-но исибуми, эти названия отсылают к дальнему северо-востоку острова Хонсю:.
«Облик – не хозяин навсегда…» – цитата из «Сутры о человеколюбивых государях» («Нинно:-кё:», TСД 8, № 245, 830b). Источник следующей цитаты («У человека за один день…») неизвестен. Сравнение тела и сердца с господином и слугой восходит к 5-му разделу «Смешанных сутр агамы» («Дзо: агон-кё:»).
Рассказ о встрече Маудгальяяны (ученика Будды) с демоном и небожителем восходит к «Сутре притч государя Ашоки, проповеданных Чтимым богами» (天尊説阿育王譬喩經, «Тэнсон сэцу Аикуо: хию-кё:», ТСД 50, № 2044), входит также «Хяку иннэнсю:», «Хэйдзи-моногатари» и в пьесу «Ямамба».
Какутё: 覚超 (960–1034) – наставник школы Тэндай, ученик Гэнсина; цитируется его сочинение «Госо:кайсин-сики»五相戒身私記.

Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса", 1989 г.

СДЕЛКА

Возвращаясь с работы, Алеев с неудовольствием обнаружил, что лифт не работает. Это было обычно, но неприятно: он устал. Поднявшись к себе на шестой этаж, он порядком запыхался – словно что-то его торопило; только поворачивая ключ в двери, он сообразил, в чём дело: со двора было видно, что в окне теплится свет. «Может быть, вернулась Светлана», – подумалось Алееву, но её плаща на вешалке не оказалось. Решив, что сам забыл погасить электричество утром, и мысленно обругав себя, Алеев вошёл в комнату и застыл на пороге: в кресле напротив его стола сидел совершенно незнакомый молодой человек лет тридцати. Джинсы, чёрная водолазка под серым пиджаком, довольно приятное интеллигентное лицо, рядом с креслом – чёрный «дипломат».
– Добрый вечер, Иван Александрович, – сказал молодой человек, вежливо приподнимаясь.
– Добрый вечер, – автоматически отозвался Алеев. – Прошу прощения, как вы сюда попали?
Похоже, что молодой человек несколько смутился:
– Вы забыли утром запереть дверь, – неуверенно произнёс он.
Алеев твёрдо помнил, что дверь он запирал; незваный гость казался всё более подозрительным.
– Не волнуйтесь, я не грабитель, – успокоил его незнакомец. – Разве я похож на вора?
– Да чёрт его знает, какой сейчас вор пошёл, – пожал плечами Алеев, соображая, справится ли он в случае чего с этим парнем, впрочем, действительно не очень напоминающим вора.
Его слова почему-то очень развеселили молодого человека, он широко улыбнулся:
– Пожалуй, но всё-таки я не вор, так что не стоит беспокоиться.
– А, вы от Светланы, – поморщился Алеев, – у неё же остался ключ.
– К сожалению, нет, Иван Александрович, – покачал головою гость. – Я, так сказать, торговый агент. Вроде прежних старьёвщиков – хожу по квартирам, продаю, покупаю…
– Кооператор?
– Не совсем, скорее, от централизованной организации.
– И чем же вы торгуете?
– А, всякой всячиной, – махнул рукою посетитель. – Но вы, наверное, голодны – извините.
– Да, вообще-то я хочу есть, – ухватился за повод отделаться от незваного пришельца Алеев и внезапно обнаружил, что есть ему совершенно не хочется. Взглянув на часы (19.09), он убедился, что обедал уже давно…
– Садитесь, садитесь, пожалуйста, – если желаете – покушайте, но думаю, что не так уж хотите.
– Вы довольно навязчивы, – нахмурился Алеев, – Что вас, собственно, интересует? Какую всякую всячину вы собираетесь предложить – или купить?
Молодой человек замялся:
– Дело в том, что скупку мы производим достаточно специализированно. Я, собственно, хотел предложить вам продать душу.
«Шутник? Псих? Вербовщик?» – быстро предположил про себя Иван Александрович, но вслух только спросил:
– Что вы имеете в виду?
– Да то и имею, буквально, товарищ Алеев. И я совсем не шутник, это моя работа.
– То есть хотите сказать, что вы дьявол?
– Что вы, куда мне до него, я только агент. Но ведомство то самое.
– Вы что, из ор…
– Помилуйте, как мне надоели эти читатели современных журналов, – поморщился в свою очередь посетитель. – К кому ни сунься, все про ЧК или там КГБ. Да нет, я из ада, вот и всё. Покупаю души. Живые, естественно. Оплата по договорённости.
– А документы у вас есть? – подозрительно посмотрел на помешанного шутника хозяин.
– Когда Посланник Господень Мохаммед пришёл проповедовать одному народу, – назидательно заметил молодой человек, – там к нему тоже приставали: соверши чудо! Он, между прочим, ответил: «Вот вы, грешные твари, вот небо над вами, и оно на вас не падает – разве это не чудо?» Но, если угодно, могу показать какие-нибудь фокусы…
Он взглянул на стол, и там появилась дымящаяся чашка кофе, а другая возникла у него же в руке.
«Гипноз?» – предположил Алеев, но подсел к столу и отхлебнул. Кофе был крепкий и вкусный.
– Хорошо ещё, что не приняли меня за отравителя, – засмеялся молодой человек. – Ещё что-нибудь?
– Ладно, верю, – махнул рукою Алеев. – Пусть – чёртов агент, почему бы и нет? Но если уж заключать сделку, то честно предупреждаю: учтите, что я не крещён, не обрезан и так далее, да и вообще порядочный грешник, так что покупать мою душу, может быть, и не стоит.
– Вероисповедание меня не интересует, – отмахнулся в ответ агент. – Думаете, Фауст был до поры до времени таким уж праведником? Сделка – акт свободного волеизъявления с вашей стороны. Объяснять её необходимость или, наоборот, обходимость не входит в мои обязанности. Назовите цену, скажите «да» или «нет». Никаких, разумеется, кровавых расписок, – он похлопал рукою по «дипломату», – со мною магнитофон, всё фиксируется. Условия и факт сделки не подлежат оглашению с обеих сторон.
– Занятно, – улыбнулся Алеев, потягивая кофе, – я мог бы подумать, что вы – шантажист и собираетесь пугать меня разоблачениями, как человека, опутанного предрассудками.
– Вы же понимаете, что это не так, – пожал плечами гость. – Я же даже не спрашиваю, верите ли Вы в Бога или Дьявола вообще. Любое, самое подозрительное начальство сочло бы нашу беседу за невинный розыгрыш. Но ваше о ней всё равно не узнает, за это я уже поручился. Итак?
– А что вы можете предложить?
– Ну, прежде всего, бутерброд, – засмеялся молодой человек. – В оплату он не входит, угощение за счёт фирмы, к кофе – в самый раз.
И действительно, Алеев обнаружил у себя в левой руке довольно толстый бутерброд с сыром.
– А что касается цены – всё, кроме невозможного. Я не вправе изменять личные чувства третьих лиц радикально – например, извините, сделать так, чтобы ваша жена снова полюбила вас, хотя просто вернуть её сюда – пара пустяков. Не могу дать вам право и возможность во мгновение ока взорвать земной шар – сами понимаете, сокращение рынка, да и это самое… преступление против человечности. Не в состоянии, естественно, сделать вас Богом или Дьяволом; ещё несколько оговорок, а прочее – к вашим услугам. Власть, хоть императорская. Богатство, хоть рокфеллерское. Красота, сила, слава. Устранение неугодных вам лиц, – но не советовал бы, совесть замучит. Знания – человеческие. Образ мыслей. В какой-то мере – тоже, понятно, ограниченной, – вера, в самом широком смысле. Любые личные качества, и т.д.
– Хотел бы я знать, что предпочитают чаще всего? – полюбопытствовал хозяин.
– Не могу сказать – это будет подсказкой, по крайней мере сможет оказаться; запрещено уставом фирмы. Выбирайте сами. Да, кстати, чуть не забыл – сами понимаете, бессмертие в счёт не идёт. Здоровье, неуязвимость – это пожалуйста, но бессмертие – при подобной сделке абсурд.
– Пожалуй, вы правы. И сколько времени на размышление?
– Времени мало. Правы те, кто утверждает, будто уже наступила апокалиптическая пора, о которой сказано, что «времени больше не будет». Будьте добры ответить прямо сейчас. Да или нет, а если «да» – то чего изволите?
Иван Александрович задумался:
– Почему бы и нет, в самом-то деле? Не такой уж я праведник. Я задам вам три вопроса, вы искренне ответите на них, и по рукам.
– Браво! – воскликнул молодой человек. – Вроде Фауста, выбрали знание. Очень приятно, я так и думал. Прошу! Ничего неучтивого вы ведь себе не позволите – сделка должна быть чистой, иначе она теряет смысл.
Он закинул ногу на ногу и откинулся в кресле. Да, симпатичное лицо, живое, смуглое, совсем не демоническое. Может, вольнонаёмный? Да и терять вроде как нечего – в конце концов он, Алеев, материалист и не слишком верит… Даже если это всё-таки сумасшедший экстрасенс, то всё равно интересно, что он скажет.
– Итак, первый вопрос, – торжественно объявил Иван Александрович, – а может быть, заодно и второй будет. На кой чёрт… то есть зачем вы вообще покупаете души?
Гость прищурился, улыбка исчезла с его лица, уступив место искреннему уважению.
– Великолепно! – воскликнул он. – И оригинально.
– Садизм? Вербовка собственного воинства? Закон природы, так сказать, психическая потребность? – нетерпеливо переспросил Алеев.
– Так, это я даже не засчитываю за вопросы – просто предположения. Но даже подтверждение какого-нибудь из них было бы засчитано за мой ответ, учтите. Впрочем, вы понимаете, что лгать я вам не стану, –¬ не то вылечу со службы… хотя не исключено, что, сказав правду, тоже вылечу… Итак, первая, расширительно говоря, христианская гипотеза – абсолютно неверна. Мы – точнее, наше руководство, о себе и не говорю, – никоим образом не находим удовольствия в чьих-то вечных муках. Забавно, что многие ваши предшественники были абсолютно убеждены в обратном, однако охотно торговались. Второе, столь же условно зороастрийское – тоже неверно. Хотя, кстати, более последовательно: христианам всегда трудно было решить, кто же будет обрабатывать грешников в аду после Страшного Суда и гибели чертей, хотя человечество давно могло бы убедиться, что вполне способно на самообслуживание. Третье… В какой-то мере истинно. Библию вы, конечно, читали, но в ней о Дьяволе действительно мало и невнятно. Разрешите напомнить вам Коран. За что, собственно, Сатана был низвергнут с неба? По сведениями весьма компетентной личности, Пророка Мохаммеда: когда господь сотворил Адама, то по вышней воле все ангелы, кроме Сатаны, или Иблиса, поклонились тому. Только Иблис выдвинул два возражения. Первое – чисто формально: человек-де создан из земли, а он, ангел – из высшей стихии, огня. Второе – гораздо более благочестивое и гораздо более опасное, мусульманские идеологи были очень рады узнать, из чьих уст оно исходило: твари, сказал Иблис, подобает поклоняться лишь Творцу, но не другой твари. Очень праведно, по-моему, – недаром на земле было столько сектантов, разделяющих подобное мнение. Как бы то ни было, Господь рек: «За противоречие воле Моей низвергаю тебя в ад и даю власть до срока». Так записано в Коране и Сунне. В целом – верно, хотя и слегка аллегорично; но аллегория удобная и даёт возможность конкретного ответа на ваш вопрос. В раю, как известно, гораздо лучше, чем у нас или у вас; Сатане, естественно, хочется туда вернуться, но при этом не потерять лицо. Вся наша деятельность, включая и торг за души, – своего рода система тестирования: мой патрон ищет человека, которому он мог бы поклониться, как Богу. Пока никто этого испытания не выдержал. Большинство – мы берём данный тест – просят чего-либо из перечисленного мною в начале нашей беседы, в чём нуждается человек, но никак не Бог. Некоторые, вроде Кэтлин О’Шэй и иных святых, просят за других – но бог вообще ничего не просит у Сатаны, так что и они не в счёт. Затем – философы и гордецы, убеждённые, что они-то и есть тот самый сверхчеловек, тем более, что охотно доказывают, будто они не творение Божие, а продукт эволюции или что-нибудь вроде. Эти стоят гораздо дороже остальных; более того, их совершенно не пугают адские муки, в которые они не верят или презирают. Но, как ни крути, и эти невольно сознают над собою нечто высшее – долг, идею, философию, природу и т.д. и т.п., в общем, суррогаты Высшей Инстанции. Они зачастую полагают себя выше любого, существующего или несуществующего, по их вере, дьявола, но непроизвольно ставят себя ниже чего-то ещё. Это тоже не тот, кого мы ищем, не та тварь, что сравнилась с Творцом. Александр Македонский, римский кесарь, Иисус Христос или Будда – всё равно они чем-то да ограничены, и притом сверху – даже даосы или последователи Кришны – имеют цель, каковой у Бога, скажу вам по секрету, нет и быть не может. Вот целые армии служащих Сатаны и скитаются по свету в поисках человека богоравного, не ограниченного ни Богом, ни миром, ни самим собою и своими идеями хотя бы с собственной точки зрения и самоощущения. Увы, пока – тщетно! Мы не имеем права терять надежду, потому что Сатана не теряет её; но это последнее, честно говоря, – единственная причина первого. Так что и у самого Дьявола есть то, что вы назвали «психической потребностью», а это, между прочим, едва ли не единственное, что ограничивает его самого. Я ответил на ваш вопрос?
– Да, – медленно произнёс Алеев, – пожалуй, да. Очень интересно, игра стоит свеч. Хорошо, я задам второй: что есть Истина? –¬ он лукаво сощурился.
Молодой человек (?) покачал головой:
– Протестую. Вопрос тождествен вопросу «Что есть Бог», то есть предполагает или ложь – против условий нашей сделки, – или попытку описания… упрощённо говоря, бесконечности конечным конечному. Ни я не смогу ответить, ни вы не сумеете понять. Не засчитывается.
– Да, Иисус Назареянин, если он существовал, был прав – жаль, что он не сказал своему судье того же, что вы мне.
– Думаю, на Пилата это не произвело бы впечатления – в конце концов, в отличие от вас, это был военный чиновник, а не философ. Не понял бы такой формулировки так же, как не понял молчания Иисуса. Заметьте, я не утверждаю, что Иисус это знал или вообще, как вы выразились, существовал, – я принимаю смоделированную вами ситуацию.
– И провоцируете вопрос – нехорошо! – укоризненно заметил Иван Александрович.
– Замеченная провоцируемым (но, между прочим, в данном случае не провокатором) провокация не является таковой, – немедленно откликнулся агент.
– Вы софист!
– Благодарю, мне это уже говорили. Работа такая. Но время дорого, я жду вопроса.
– Хорошо, однако на вопрос полегче извольте ответить, не снисходя до уровня моего понимания: в чём смысл жизни?
Пришелец помедлил; «Ага, попался!» – злорадно подумал Алеев.
– Жизни вообще или вашей? Это две разные вещи.
– Но один вопрос.
– Пожалуйста, хотя это не совсем по правилам. Смысл существования чего-либо (или кого-либо) – в том, что без этого объекта мир оказался бы иным, чем он есть. Этого достаточно, вы сами объявили меня софистом; к тому же это правда. Смысл же вашего существования... – тут молодой служащий задумался, – Вашего прошедшего существования – в этой нашей встрече, вашего будущего – в её результатах. Я сказал. – Он скрестил руки на груди
– Нельзя признать, чтобы очень уж внятно… ну да я вам причинил некоторое затруднение, чем и готов удовлетвориться.
– А ещё некоторые считают садистами – НАС…, – как бы про себя не без ехидства заметил агент.
Алеев почувствовал, что изрядно устал, хотя прежде утомление вроде бы улетучилось; ему было не по себе, и в то же время его начинало наполнять какое-то безразличие. Собственно, можно спросить, вернётся ли когда-нибудь Светлана… нет, слишком мелко, недостойно предыдущего; ну, или, скажем, будет ли война?..
– Прогнозами не занимаюсь, – откликнулся на его мысли гость. – Пророчества – не в моей компетенции. Кстати, если вы считаете это предлогом для расторжения сделки, то не забывайте, что две трети вашей души уже проданы, а расчленённые души… немногим это по вкусу; я не возражаю, но некоторые даже сходят с ума, а мне не хотелось бы, чтобы остаток ваших дней отравила подобная неприятность.
Тон его показался Ивану Александровичу почти угрожающим, но раздражения не возникло – хотелось только поскорее покончить со всем этим. Хотя бы шуткой.
– Хорошо, третий и последний: почему, раз вы не пророк, решили, что я буду честно молчать, согласно договору, об этой нашей сделке, а не сделаю её достоянием гласности?
Посланец Дьявола снял ногу с другой и потянулся:
– Во-первых, вы честный человек; во-вторых, вам никто не поверит, в лучшем случае сочтут за художественный вымысел; наконец – говорю по опыту – разглашения подобных сделок ещё ни разу в истории не повлияли сколько-нибудь серьёзно на заключение последующих, а иногда даже повышали шансы найти то, что нам нужно, из-за роста потребностей каждого нового клиента. Ответ исчерпывающий?
– Признаю, – устало махнул рукою Алеев, – ваша взяла. Кофе не предлагаю – у вас там, кажется, нет продовольственной проблемы…
– Как сказать, – пожал плечами агент, выключая магнитофон в чемоданчике, – то, что вы пили и ели, – тоже синтетика, только получше вашей. Я оставил бы вам некоторый запас, но это может потом показаться неприятным – я исчезну, а утром вам придёт в голову, будто вы продали собственную душу за несколько килограмм кофе и мяса. Мне не хотелось бы, чтобы вы хоть на минуту так нехорошо о себе подумали. Прощайте!
Он не исчез, а направился, вполне по-человечески, к дверям, но на пороге вдруг обернулся:
– Надеюсь, главное для вас вы поняли, Иван Александрович? Ад – это вовсе не то, чем его обычно считают. Это большое исследовательское учреждение (там и стихиями, по поводу первого возражения Иблиса Господу, занимаются, а не только психологией, социологией и тому подобным), но никаких грешных душ там, разумеется, не содержат. Куда их все деть и что с ними делать? Впрочем, я превысил свои полномочия, хотя это так же ничего не изменит в работе, как и ваше предполагаемое нарушение тайны сделки. Тем более, что СЕЙЧАС я уже не обязан был говорить вам правду и ничего кроме правды. Будьте здоровы!
Он открыл замок пальцем и захлопнул дверь; послышался шум лифта.
«Интересно, он ли его починил или за это время приходил электрик?» – лениво подумал Алеев, взглянув на часы. Семь часов девять минут вечера – ровно столько же, сколько показывали стрелки в момент его возвращения с работы.
«А кофе, – успел подумать Иван Александрович, зевая, – хоть и вкусный, но действительно не натуральный – спать-то как хочется… Завтра можно будет считать всё это сном… или перепечатать и послать в «Науку и религию» в виде художественного рассказа…


Via

Sign in to follow this  
Followers 0