Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    545
  • comment
    1
  • views
    36,333

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
На нашем сайте пополнение в разделе японских сочинений про бодхисаттву Каннон: Хакуин, «Ядовитые речи к Сутре сердца» («Докуго сингё:»), 1744 г. Это дзэнское толкование к одной из самых коротких и самых знаменитых сутр. Оно состоит из коротких (и правда ядовитых, от извилистой иронии до прямой ругани) замечаний к каждой фразе сутры и стихов к ней же – от четверостишия до небольшой поэмы. Общий смысл – как читать сутру, не привязываясь к словам, как избежать ее философского, отвлеченного прочтения, а взять ее как руководство к действию. И еще – как почитать бодхисаттву: не столько умудрённого подвижника, сколько помощника и товарища на дзэнском пути. Переводить было непросто, как и всегда с мастерами дзэн, и наверняка я поняла далеко не всё, но в итоге мне это толкование теперь очень нравится: живое, бытовое, хотя это и такой быт, где книги, цитаты из китайской классики – обязательная часть. И приятно было, что у Хакуина звучат отсылки в том числе и к историям, известным из «Стародавних повестей».
А сегодня попробую показать несколько живописных работ Хакуина. Он бодхисаттву Каннон рисовал часто, и среди прочих любил вот это обличье: 蛤蜊観音, Хамагури-Каннон (или Ко:ри-Каннон), Каннон из ракушки. Оно восходит опять-таки к китайскому преданию: танский государь Вэнь-цзун (правил в 827–840 гг.) любил дары моря, ему их часто подавали к столу, и однажды из раковины моллюска хамагури (Meretrix lusoria) ему явилась Каннон в женском обличье и дала наставление, в том числе и о милосердии ко всему живому.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот на этой картине Хакуина бодхисаттва как раз проповедует, а слушают не только государь (с морским драконом на голове), но и подданные – осьминоги, рыбы, черепахи, кого тут только нет. Похоже, в тех местах, где жил Хакуин (станция Хара на дороге То:кайдо:, недалеко от моря) Каннон в этом образе чтили как заступницу рыбаков и всех, кто занят морским промыслом, и ей же молились за будущее лучшее перерождение всех этих рыб и прочих существ.
Есть у Хакуина и другие свитки с Каннон, с той же ракушкой или без нее.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

А вот так Хамагури-Каннон порой выглядит в нынешних храмах: покрывало – оно же створки ракушки.
Хостинг картинок yapx.ru

А иногда и «Сутру сердца» пишут как бы в виде раковины, только не створчатой, а закрученной в спираль:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

Полностью пьеса выложена на сайте Ильи Оказова

Часть третья
ДЕДАЛ В СИЦИЛИИ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер
ИКАР, его сын
МИНОС, царь Крита
ПАСИФАЯ, его жена
КОКАЛ, сицилийский вассал Миноса
ЭРИННА и НАВСИКАЯ, его дочери

Действие происходит в Камике Сицилийском, неподалёку от дворца царя Кокала

Сицилия, окраина столицы, на заднем плане – Этна. ЭРИННА, черноволосая, 25 лет, и НАВСИКАЯ, светловолосая, 15 лет, сидят на камнях и беседуют.

НАВСИКАЯ. Послушай, Эринна, тебе не кажется, что мы живём очень скучно?
ЭРИННА. Во-первых, мне не до скуки, во-вторых, странно слышать это из твоих уст, Навсикая.
НАВСИКАЯ. Ну вот, ну опять ты дразнишь меня этим мальчиком!
ЭРИННА. Он старше тебя.
НАВСИКАЯ. Ну и что? Он мужчина, и как ни делает вид, то уже взрослый, всё равно на самом деле ещё совсем мальчишка.
ЭРИННА. Хвастливый и неумелый.
НАВСИКАЯ. Ну зачем ты так? Он всё-таки работает лучше всех наших мастеров.
ЭРИННА. Просто лентяй!
НАВСИКАЯ. Он ещё не отдохнул. Думаешь, это так просто – перелететь на крыльях через море, да ещё так неудачно сесть…
ЭРИННА. Ну, если это называется «сесть»… В лужу он сел.
НАВСИКАЯ. Не в лужу, а в Средиземное море, и у самого берега, и вышел ко мне из воды, как Афродита Анадиомена (ЭРИННА хохочет), ну, как Гермес – он был весь в перьях и такой забавный, смущённый…
ЭРИННА. Навсикая, да ты просто влюбилась в него!
НАВСИКАЯ. Пускай влюбилась! Это ты не умеешь влюбляться и скучаешь. Он добрый, только унылый какой-то – всё же работал на Миноса, как раб…
ЭРИННА. Да все мы тут рабы Миноса! Посмотри на отца – разве это царь? Он кланяется при встрече с любым критским офицером за шесть шагов – можно подумать, что эти критяне – хозяева Сицилии, а не мы! Минос присылает войска и велит нам кормить их, чтобы переправиться дальше на Запад, дойти до этих Геракловых Столпов и властвовать над миром! А мы должны благодарить этих чужих солдат, что они-де охраняют наш покой! Вот и твоя скука! Если бы в Сицилии нашлись настоящие мужчины, критян бы выгнали в два счёта. Но ведь все здесь – рабы!
НАВСИКАЯ. Раб только тот, кто чувствует себя рабом, а я, например, не чувствую. И отец тоже никакой не раб, просто он мирный человек и не хочет ни мятежа, ни войны…
ЭРИННА. Не хочет войны! Да когда Минос начнёт настоящий поход, он будет вынужден пойти следом, в колониальных войсках! Я ненавижу Миноса, но это настоящий царь… как… как гора!
НАВСИКАЯ. Значит, ни в какой поход он не отправится. Гора всегда стоит на своём месте.
ЭРИННА. Но если уж сдвинется, то раздавит всё на пути, а мы будем сами бросаться ему под ноги: дави, мол!
НАВСИКАЯ. Гора с ногами?
ЭРИННА. Мне не до шуток, Навсикая! Этим нельзя шутить. Сицилия – богатейшая страна, народ у нас замечательный, теперь и мастер какой-никакой есть – катапульты делать; и из-за одного того, что на Крите родился Зевс, а у нас нет ничего, кроме Этны, мы должны лизать пятки Миносу? Ах, будь я мужчиной!
НАВСИКАЯ. Помолись – одна девушка в Фессалии помолилась Посейдону, и он сделал её мужчиной, да ещё и неуязвимым!
ЭРИННА. Так ведь некому молиться!
НАВСИКАЯ. Как некому? А нимфы, наяды, дриады, на каждом дереве, в каждом омуте, все свои, сицилийские?
ЭРИННА. Представляю нимфу в латах у катапульты!
НАВСИКАЯ. Кстати, ты зря думаешь, что Дедал не умеет делать катапульты. Он даже такую тонкую работу, как это колечко, сделал…
ЭРИННА. Одно на уме!
НАВСИКАЯ. …А на Крите, говорят, целый Лабиринт построил!
ЭРИННА. Хорошо хоть этим-то он не хвастает – с него сталось бы!
НАВСИКАЯ. Кстати, когда прежде говорили о Делале, я думала, что он дед, старик, а оказалось, ему всего семнадцать лет.
ЭРИННА. Во-первых, он по крайней мере год себе прибавил, а во-вторых, боюсь, что он врёт и никакой он не Дедал.
НАВСИКАЯ. Но кто же ещё может сделать крылья? И вообще, он мастер, даже лучше папы.
ЭРИННА. Отец – не ремесленник, а царь. Его дело править – мне даже стыдно, что на досуге он мастерит всякую всячину. Лучше бы он критян прогнал.

Входят царь КОКАЛ и ДЕДАЛ – ровесники.

КОКАЛ. Что ты тут про критян, крамольница маленькая? Хорошо, чужих нет, а то бы… Лучше держи язычок за зубами. Ты знаешь, я сам недолюбливаю Миноса, но…
ДЕДАЛ. Его никто не любит, только, может быть, Зевс.
НАВСИКАЯ. Кто это, папа?
КОКАЛ. Да, да – представьте себе, ещё один летун! Припорхнул на крыльях сегодня утром и тоже утверждает, что он Дедал!
ЭРИННА. Так я и думала!
НАВСИКАЯ. Но ведь Дедал давно уже живёт у нас!
ЭРИННА. Врёт он всё.
ДЕДАЛ. Ну, может быть, это другой Дедал, царевна, хотя имя редкое…
КОКАЛ. Да уж, скромник! Еле добился от него, как его зовут. Сперва назвался Агенором, морочил меня битый час.
ДЕДАЛ. Я не люблю своего имени, царь. Оно очень мешает. Всякая слава мешает, а уж слава строителя Лабиринта…
ЭРИННА. Да, если ты и впрямь Дедал, то… Но ты же не по доброй воле строил Лабиринт? Ведь эмигрировал же?
ДЕДАЛ. Лабиринт… не по доброй, конечно. Я знал, зачем он нужен. И всё же, хоть это и стыдно, но работа была очень интересная.
КОКАЛ. Правильно! Главное – интерес!
ЭРИННА. Отец, как ты можешь! Это же не твои курочки!
КОКАЛ. Да, Дедал, кстати, я придумал и вырезал из дерева курочек у кормушки – если дёрнуть за нитку, они начинают клевать!
ДЕДАЛ. Я ещё покажу тебе, как сделать медведя и кузнеца. О господи, как бы я хотел делать только игрушки!
ЭРИННА. Если ты Дедал, то ты сделаешь нам оружие против критян. Ведь ты ненавидишь Миноса?
ДЕДАЛ. Ненавижу? Да нет. Строитель Лабиринта не вправе ненавидеть царя Миноса. Но из-за него погиб мой сын…
КОКАЛ. Неужели в Лабиринте?
ДЕДАЛ. Нет… утонул, несчастный случай или… Не важно. Просто я не люблю делать оружие. Разве вы собрались воевать на стороне Фесея Афинского?
КОКАЛ. Да не собираемся мы воевать!
ЭРИННА. А кто этот Фесей?
ДЕДАЛ. Он восстал против Миноса. Мой земляк…
ЭРИННА. Тогда мы должны поддержать его. Не век быть полуколонией.
КОКАЛ. Да замолчи ты, Эринна! С ума сошла. Много кто восставал, а кто уцелел? Пусть лучше эти критяне едят наш хлеб, чем жгут наши дома.
ЭРИННА. Их всего горстка! Ты же понимаешь, отец, мы легко одолеем их!
КОКАЛ. Гарнизон – может быть, а Миноса?
ЭРИННА. И его!
ДЕДАЛ. Знаешь, девушка, я искал по всему свету мирный угол и думал, что найду его здесь. Неужели и тут думают о войне?
КОКАЛ. Нет-нет, дорогой гость! Не слушай её, я не собираюсь бунтовать. Сделай лучше нам убегающую статую.
ДЕДАЛ. Ну, бегать она не будет, конечно…
НАВСИКАЯ. Я же говорила! Это не настоящий Дедал, настоящий живёт у нас!
ЭРИННА. Как будто твой умеет делать убегающие статуи.
ДЕДАЛ. Да этого никто не умеет! Но статую, изображающую идущего человека, я готов вам сделать.
КОКАЛ. Замечательно! Потом научи меня, чужестранец! А сейчас пойдём, посмотришь мои поделки.
ДЕДАЛ. Я очень устал, царь. Мне хотелось бы немного отдохнуть.
КОКАЛ. Господи, ну конечно же, извини ради богов! Эринна, Навсикая, приготовьте обед! Я сам тоже буду готовить.

Уходит.

НАВСИКАЯ. И всё-таки это не Дедал!
ЭРИННА. Ну так устрой им очную ставку и послушай.

ЭРИННА и НАВСИКАЯ тоже скрываются вслед за отцом.

ДЕДАЛ (один). Ну вот, старый дурак, пожинай свою дурную славу! Оказывается, даже здесь, в забытой всеми богами Сицилии, уже появились твои самозваные соперники. И зачем я назвался-таки этому царю? А ведь хороший царь… хотя я судить не берусь. Минос, безусловно, тоже хороший царь, и наверняка как царь он лучше. Но зато этот мастерит деревянных курочек и прекрасно обходится без мирового господства. Курочки, пожалуй, мне больше по душе.

Входит ИКАР.

ИКАР (изумлённо). Отец!
ДЕДАЛ. Икар? Ты жив?! Ты не утонул!
ИКАР. Нет, выплыл. Когда я летел к солнцу, то думал: лучше сгореть, всё равно, раз Ариадна не хочет меня и знать… И когда падал, тоже так думал. А в воде – испугался… поплыл. Я трус, отец.
ДЕДАЛ. Трусы не летают к солнцу.
ИКАР. Нет, я знаю – трус. Я выполз на берег – там играла в мяч одна девушка, Навсикая. Я окликнул её, она посмотрела и расхохоталась: я был весь в горелых перьях и, наверное, очень глупо выглядел. Я попросил её принести мне какой-нибудь плащ и сидел по пояс в воде, как сирена, пока она бегала за ним.
ДЕДАЛ. Представляю… Хорошая девушка, по-моему.
ИКАР. Да… Не гордая, хотя тоже царская дочь. Правда, не Миносова, и вообще до Ариадны ей далеко…
ДЕДАЛ. Я сомневаюсь, что Ариадна дала бы тебе плащ.
ИКАР. Дала бы! Хотя не знаю… Я начал забывать её.
ДЕДАЛ. Хорошо. Очень хорошо. И что же дальше?
ИКАР. Нет, плохо, стыдно. Дальше? Она пришла с сестрою, которая всё время твердила, что я – шпион, бросила мне плащ, и мы пошли к царю.
ДЕДАЛ. Нет, всё-таки хорошая страна. Из моря – прямо к царю, и кому? Мальчишке.
ИКАР. Отец, я… он не знал, кто я.
ДЕДАЛ. Вот и я говорю – первого встречного во дворец. Я отвык от идиллических нравов.
ИКАР. Отец… я назвался Дедалом.

Пауза.

ДЕДАЛ. Вот оно что.
ИКАР. Понимаешь…
ДЕДАЛ. Понимаю, понимаю.
ИКАР. Ну не мог же я назваться Икаром с Крита. Они бы точно решили, что я шпион. Работать я немного могу, здесь вся техника старая, горшки без круга лепят, колёса сплошные, без спиц…
ДЕДАЛ. Чего тут нет, я представляю. Попробуем научить – раз уж у них даже царь мастерит. Но вот что: а разве Дедал, раз уж он с Крита, не может показаться шпионом? Ты неосторожен.
ИКАР. Тебя никто не посмеет заподозрить. Царь Кокал спал и во сне видел с Дедалом познакомиться. Но я не для славы, отец! Я…
ДЕДАЛ. И то хорошо. Слава – отвратительная штука, хотя, будь я хоть вполовину нынешнего знаменит, когда изобрёл колесо, его легче было бы внедрить. Сейчас, впрочем, при слове «Дедал» думают больше о Лабиринте…
ИКАР. Полно, отец. Это в Афинах так думают. Но я не для славы, я хотел отдохнуть, успокоиться… после Ариадны; я думал, что Дедала они критянам не выдадут.
ДЕДАЛ. Странное предположение. Я всеми силами скрывал своё имя именно потому, что Дедала-то как раз и ищут. О тебе, наверное, там и думать забыли.
ИКАР. Наверно… Она и знать меня не хотела, царевна! Зато здесь так хорошо приняли, любят… Меня же, наверное, не выдали не потому, что я назвался Дедалом, а из-за Навсикаи…
ДЕДАЛ. Вы любите друг друга?
ИКАР. Не знаю. Я всё же слишком хорошо помню Ариадну, а Навсикая, я думаю, любит именно Дедала, а не меня; меня, как Дедала, понимаешь?
ДЕДАЛ. Я-то понимаю, ты ничего не понимаешь. За мастерство не любят. Уважают, ценят, завидуют – но не любят. И помни, Икар: это не так уж хорошо – быть Дедалом. И слава иногда тяжела, а стыд… я был в Афинах, там Фесей велел мне оснащать крыльями солдат, а все остальные смотрели на меня, как на… в общем, как на строителя Лабиринта. Не завидуй мне, Икар, живи не так, как я, женись на царевне Навсикае и помогай царю Кокалу мастерить деревянных кузнецов. Здесь это возможно – здесь люди добрее. Я уеду, и скоро тут станут говорить: «Что Дедал! Вот Икар – это мастер!» Только подучу тебя немного. Жаль, что раньше… не решался; ну, это не важно.
ИКАР. Я не могу жениться отец, я люблю Ариадну, и если она бежала с Фесеем, всё равно люблю, это же не позор для неё, этот Фесей, говорят, правда герой, и с Критом он воюет… Она отказалась от родины ради него, за это я только больше её уважаю…
ДЕДАЛ. И больше любишь?
ИКАР. Да! Да!
ДЕДАЛ. Нет, Икар, я понимаю, что тебе хочется потерзаться – такой у тебя возраст, но ты уже не любишь её, а скоро совсем забудешь.
ИКАР. Нет! Никогда.
ДЕДАЛ. Кстати, Фесея можно уважать даже больше: он отказался от неё ради родины, а не наоборот. Это менее романтично, он вообще деловитый молодой человек, но, пожалуй, честнее.
ИКАР. Но не порядочнее!
ДЕДАЛ. Как знать. В шестнадцать лет, конечно, другие представления о порядочности, чем в шестьдесят.
ИКАР. Он бросил её? Где она? Она осталась одна? Она убедилась в его…
ДЕДАЛ. Успокойся. Она – жрица Диониса, насаждает новый культ в Аттике. Это ей удастся – она подходит для такого дела.
ИКАР. Да, она вакханка…
ДЕДАЛ. Если угодно. Расскажи мне пока про здешних.
ИКАР. Ну, царь Кокал добрый такой трус, наивный, мягкий, любит вырезывать из дерева кентавров, очень плохо, он их никогда не видел, и страшно боится Миноса. Даже не столько Миноса – его он тоже уже много лет не видал, сколько того, что его старшая дочь, Эринна, попадётся. Она уже пять лет тайно помогает Сицилийскому Национальному Фронту.
ДЕДАЛ. Хороша тайна, если даже ты её знаешь.
ИКАР. Все знают, но критяне не обращают внимания. Ведь они только сочиняют песни о свободе, носят национальные костюмы и устраивают собрания, где приговорили Миноса к смерти заочно. Больше ничего не делают и не сделают – что их бояться?
ДЕДАЛ. Понятно, свобода слова. Скоро это запретят, и они разойдутся по домам. Но эта Эринна – энергичная девица, она, может быть, и правда захочет катапульту… Хорошо, а Навсикая?
ИКАР. Она очень славная; весёлая и не говорит о политике, а всё мечтает, как ты скуёшь ей серёжки… то есть я скую. Понимаешь, отец…
ДЕДАЛ. Ладно, ладно. Беги к своей Навсикае и обещай ей серёжки. А на вашу свадьбу я гидравлическую тележку сооружу; мне ещё пришла в голову мысль о водяном паре… но это ещё нужно обдумать.
ИКАР. Ну, я пойду, но я всё равно люблю Ариадну.
ДЕДАЛ. Любишь, любишь, ступай.

ИКАР уходит.

Любит! Только не Ариадну, слава богу. Характер у него тут стал легче – у меня, похоже, тоже. Но надо бы где-нибудь схорониться – всё же критский гарнизон… Впрочем, в лицо они меня не знают, Кокал не выдаст (а то ведь не научу горшки обжигать), а дочери… эта Навскиая, кто её знает… Может, и позаботится, чтобы Икар остался Дедалом.

Вбегает НАВСИКАЯ.

НАВСИКАЯ. Старик, прячься!
ДЕДАЛ. Что случилось, царевна?
НАВСИКАЯ. Да идём же со мною, говорят тебе! Минос приехал, с женой и стражей! Дедала ищут!
ДЕДАЛ. Уже? Быстро работают. Ну, веди.
НАВСИКАЯ. Идём! О господи, обоих вас поймают!

ДЕДАЛ и НАВСИКАЯ скрываются. Входят МИНОС и КОКАЛ.

КОКАЛ. Я и не подозревал о твоем приезде, великий царь! Ничего не подготовлено… еда будничная, чем богаты, тем и рады, в доме только вчера подметали… да после твоих кносских палат вы с государыней и смотреть на наши не захотите…
МИНОС. Ванная есть?
КОКАЛ (с достоинством). А как же, обязательно! Мы хоть и на краю света живём, а чистоту любим.
МИНОС. Это не край света. До края я ещё доберусь. Геракл, князь из Пелопонесса, пару лет назад дошёл до края света, да ни с чем вернулся. Но я не отступлю, я не какой-нибудь Геракл. Пожалуй, Кокал, и ты дойдёшь. Со мною.
КОКАЛ. Государь, уволь; уволь, прошу тебя. Я человек старый, больной: подагра, печень, аллергия на кровь – еле жертвы приношу… Стар я для войн.
МИНОС. Не стар, а труслив: я старше тебя. Впрочем, не уговаривать тебя я прибыл, прикажу – и пойдёшь хоть к амазонкам. Да, амазонки, дикий народ, сейчас со мной, а завтра с Фесеем… впрочем, завтра Фесея не будет.
КОКАЛ. Совершенно справедливо!
МИНОС. Помалкивай! Я не нуждаюсь в льстецах, особенно таких дешёвых.
КОКАЛ. Минос, я всё же царь, как и ты.
МИНОС. Как и я? Ты и на том свете не будешь «как и я». Не забывайся, сицилиец.
КОКАЛ. Прости, царь.
МИНОС. Я не прощать тебя явился, а по делу. Один из моих агентов сообщил, что у тебя скрывается Дедал. Так это?
КОКАЛ. Государь…
МИНОС. Так это?!
КОКАЛ. Нет, государь.
МИНОС. Подумай, Кокал, подумай, прежде чем лгать. Я не нуждаюсь в твоей помощи ни чтобы разыскать Дедала, ни чтобы достичь Геракловых столпов; я пройду и дальше, и если Атлантида ещё не затонула, то и она будет в Критском союзе. Не ставь себя в глупое положение, Кокал. Я жду.
КОКАЛ (упрямо). Ты ошибся, великий царь…
МИНОС. Думай!
КОКАЛ. Нет-нет, не ты, тот агент. Это не Дедал, его приняли за Дедала. Потому что с крыльями, но это не он.
МИНОС. Если ты хочешь сказать, что это был Пегас…
КОКАЛ. Упаси боже! Нет, это был кто-то другой.
МИНОС. Хватит, надоело. Позови этого «кого-то». Нет, прикажи позвать – сам стой здесь.
КОКАЛ. Навсикая! Навсикая! Где ты, непоседливая твоя душа?
МИНОС. Непоседливая душа? Занятно у вас говорят.

Появляется НАВСИКАЯ, бледная.

НАВСИКАЯ. Что, отец? Здравствуй, великий Минос.
КОКАЛ. Сперва здоровайся, потом уж – «что, отец?»
МИНОС. Где Дедал? Приведи его сюда.
НАВСИКАЯ. Ты хочешь убить его, Минос?
МИНОС. Здесь спрашиваю я.
НАВСИКАЯ. Я не хочу, чтобы он погиб.
МИНОС. Здесь хочу тоже я.
НАВСИКАЯ. Не убивай его, Минос, он ещё такой молодой! Он очень хорошо отзывался о тебе, и ничем тебе не может повредить, царь, – пощади его, царь!
МИНОС. Не морочь мне голову, Навсикая! Молодой? Для меня – может быть, а тебе в деды годится.
НАВСИКАЯ. Ему же семнадцать лет…
МИНОС. Чушь!
НАВСИКАЯ. Царь… я не хотела этого говорить, но здесь хочешь ты… на самом деле совсем не Дедал прилетел к нам на крыльях.
МИНОС. Кто же? Ника Самофракийская?
НАВСИКАЯ. Это его сын, Икар. Он назвался Дедалом, чтобы мне понравиться. Я подслушала, как он говорил об этом.
МИНОС. Это правда, Кокал?
КОКАЛ (осторожно). Правда молодой, правда на крыльях и правда назвался Дедалом. Но я сам не считаю, что это Дедал, царь. Он плохой мастер.
НАВСИКАЯ. Хороший, но не как Дедал.
МИНОС. Ясно. Самозванец. Мальчишка. А меня дезинформировали, часовой будет повешен. Впрочем, вы не должны видеть смерти критянина, публичной казни не будет. Хватит с вас казни самозванца.
НАВСИКАЯ. Помилуй его, царь!
МИНОС. Если это Икар, он может слишком много знать. Он работал с Дедалом. Впрочем, хорошо, девушка, я не казню его, а возьму с собою.
НАВСИКАЯ. Зачем он тебе, царь? Зачем ты хочешь увезти его?
МИНОС. Работать. На что ещё он годен?
НАВСИКАЯ. Он плохой мастер, царь!
КОКАЛ. Правда, неважный.
МИНОС. Тогда повесить. Однако, может быть, ты наговариваешь на него, Кокал? Ты же сам механик?
КОКАЛ. У нас в Сиракузах все механики.
МИНОС. Испытаю тебя. Видишь раковину? Эту вот, закрученную, как рог изобилия. Вот нитка. Вот я отламываю у раковины острый конец. Проденешь сквозь неё нить, принесёшь мне.
КОКАЛ. Попробую, государь. Любопытно!
МИНОС. И этому, летуну, дай попробовать. Всё! Проведи меня в спальню, я устал. К вечеру нагрейте ванну.

МИНОС и КОКАЛ уходят.

НАВСИКАЯ. Господи, как же мы выкрутимся? Дедал! Старик, где ты?

ДЕДАЛ вылезает из-за валуна.

ДЕДАЛ. Здесь. Я всё слышал.
НАВСИКАЯ. Они поймают тебя. Или Икара, это ещё хуже.
ДЕДАЛ. Спасибо за откровенность.
НАВСИКАЯ. Не за что. Я люблю его, да! И я скорее выдам тебя, чем его.
ДЕДАЛ. Ну что же. У него вся жизнь впереди, а мне, видно, пора. Я искал покой и волю – это вещи взаимоисключающие, но чаще всего их вообще нет. Ладно, девочка, выдавай. Только знаешь, давай я сначала решу для твоего отца задачу с раковиной. Икар не решит и сам Кокал, думаю, тоже. Это будет мой последний Лабиринт, и в нём мой сын заблудится, как её сын в настоящем…
НАВСИКАЯ. Чей – её?
ДЕДАЛ. Не важно.

Входит ПАСИФАЯ.

ПАСИФАЯ. Как мой сын, Дедал?
ДЕДАЛ. Царица? Ты и впрямь здесь?
ПАСИФАЯ (горько смеётся). Здесь. Минос боится оставлять меня одну – не из-за меня самой, я уже стара; он боится, что буду плохо влиять на Федру. А ты, девочка, ступай.
НАВСИКАЯ. До свидания.
(Уходит)
ДЕДАЛ. Вот где встретились, царица. Когда мы прощались на Крите – это был тяжёлый для тебя день, – ты хотела нового Минотавра.
ПАСИФАЯ. Было и такое. Больше не хочу. Ничего путного из моих детей не получается. Или – с ними не получается. Ты давно тут?
ДЕДАЛ. Нет, только сегодня прилетел. Я пытался поворотить время вспять, был в Афинах.
ПАСИФАЯ. Поворотил?
ДЕДАЛ. Нет. Те, кто помнит старого Дедала, помнят и Лабиринт; а те, кто хочет знать нового Дедала, готовы сами заказать новый Лабиринт.
ПАСИФАЯ. Ты о Фесее?
ДЕДАЛ. Да. Я не политик и не оратор, царица, то есть совсем не афинянин, но хочу сказать тебе: это сильный человек, и он может одолеть Крит.
ПАСИФАЯ. Какая разница? Что мне Крит? Пускай одолевает, мне там всё равно жизни нет; пугай этим Миноса.
ДЕДАЛ. Он не испугается.
ПАСИФАЯ. Да, он не умеет бояться, хотя теперь иногда нервничает. Но он слишком божий сын, чтобы быть человеком. Мой отец – титан, нас поженили, чтобы закрепить мир между богами и титанами, а теперь ходят слухи о какой-то гигантомахии… Но я не пророчица, я просто женщина, которую осмеивает народ, очень не любит муж и презирает дочь… ты видел её? Ариадну?

Пауза.

ДЕДАЛ. Видел.
ПАСИФАЯ. Он женился на ней, этот афинянин?
ДЕДАЛ. Нет.
ПАСИФАЯ. Я этого ожидала. Всё-таки он убил её брата… и вообще нет моим детям счастья. Где она сейчас?
ДЕДАЛ. Говорят, на Наксосе, царица. Говорят, её взял в жёны Дионис.
ПАСИФАЯ. Понятно. Напоил и бросил, чтобы не мешала ему становиться афинским Миносом. Ведь он этого хочет, ваш Фесей?
ДЕДАЛ. Пожалуй. Взял Афины, как быка за рога… прости!
ПАСИФАЯ. Ничего. Как Минотавра за рога, пусть, хотя рогов и не было. Я рада, что он бросил Ариадну, – а то довёл бы до петли. Я только из-за детей не вешаюсь, а то бы давно… Знаешь, Дедал, Федра всё поминает тебя да «афинского дядю» – Фесея. Часто поминает.
ДЕДАЛ. Не приведи судьба им встретиться.
ПАСИФАЯ. Приведёт, наверное. Фесея хватит на всех моих детей. Что он делает сейчас?
ДЕДАЛ. Или воюет с амазонками, или заключает с ними союз.
ПАСИФАЯ. Да-да, Минос говорил. Жалко, что я не амазонка.
ДЕДАЛ. Ты хотела бы воевать с ним или…
ПАСИФАЯ. Или заключить союз. Ладно, Дедал, хватит. Слишком много мы говорим об этом человеке. Пора подумать о себе.
ДЕДАЛ. Ты выдашь меня Миносу?
ПАСИФАЯ. Зачем? Я не держу на тебя зла. Я ни на кого его не держу; кроме Фесея, это-то и нехорошо… Проводи меня во дворец, Дедал, муж спит и тебя не увидит. Я попрошу, чтобы мне дали комнату какой-нибудь царевны – тут есть царевны?
ДЕДАЛ. Ты с одной говорила.
ПАСИФАЯ. Да, вот она снова идёт сюда; веди меня, Дедал, я устала.

Они уходят; появляются НАВСИКАЯ и ИКАР.

НАВСИКАЯ. Вот так и договорились. Это же здорово! Ведь, по чести, ты правда никогда не сумеешь продеть нитку.
ИКАР. Не представляю даже, как это возможно. Только отец сумел бы.
НАВСИКАЯ. Да, но он, конечно, не станет. Вот мой бы на его месте обязательно продел – для интереса, и пусть всё пропадает.
ИКАР. Ты очень меня презираешь?
НАВСИКАЯ. За что?
ИКАР. За то, что я назвался Дедалом.
НАВСИКАЯ. Дурак.
ИКАР. Понимаешь, я же для того…
НАВСИКАЯ. Ещё раз дурак. Конечно, понимаю.
ИКАР. Ты не обижаешься на меня?
НАВСИКАЯ. Слушай, Икар, мне надоело тебя ругать. Помолчи-ка. Нет, скажи: как нам спастись от Миноса?
ИКАР. От него не спасёшься. Но зачем я ему? Я же правда не Дедал, и если тебе это всё равно, то Миносу – очень даже нет.
НАВСИКАЯ. Он говорит, что ты знаешь какие-то военные тайны.
ИКАР. Я все их перезабыл. Я не хочу воевать.

ЭРИННА (входит). А ещё мужчина! Если бы я могла, я бы сегодня же вызвала Миноса на поединок.
НАВСИКАЯ. Он не принял бы вызова. Он позвал бы солдат, и тебя арестовали бы.
ЭРИННА. Солдат? Сколько их здесь у него и сколько на каждого честных сицилийцев? И мы будем сражаться за свободу, а они – только за царя.
ИКАР. Минос – не только царь. Он сын Зевса.
ЭРИННА. Зевс не станет заступаться за него здесь. Это наша земля.
ИКАР. Но для своих солдат он – сын Зевса, и они будут сражаться за него до конца.
ЭРИННА. Даже вашего медного Талоса, говорят, одолели аргонавты. Выбили затычку – и всё!
ИКАР. Минос – не Талос. Он умён.
ЭРИННА. Он всего лишь мужчина, которого боятся другие мужчины – вроде тебя. С ним могут справиться только женщины.
ИКАР. Это нелепо!
ЭРИННА. Помалкивай, трусишка!
НАВСИКАЯ. Не обижай его, он смелый, только ничегошеньки не понимает.
ЭРИННА. А ты поняла?
НАВСИКАЯ. Объяснишь – пойму.
ЭРИННА. Но ты же не член нашей партии… Ладно, пойдём, потом объясню, когда Минос пойдёт принимать ванну…

Скрывается. Возвращается МИНОС.

МИНОС. Так это ты – здешний Дедал?
ИКАР. Да, царь, я назвался Дедалом.
НАВСИКАЯ. Да не бледней же, Икар!
МИНОС. Зачем? Чтобы сбить меня со следа?
ИКАР. Нет – чтобы остаться живым.
НАВСИКАЯ. Говори правду! Это чтобы я полюбила его, царь! Только для этого!
МИНОС. Ясно. Ну как, ты продел нитку в раковину?
ИКАР. Нет, я же не Дедал. Я не умею ходить по Лабиринтам.
МИНОС. Напрасно ты дерзишь. Значит, не сумел. Тогда ты мне ни к чему.
НАВСИКАЯ. Конечно, зачем он тебе, великий царь!
МИНОС. Незачем. Я его повешу.
ИКАР. Твоя сила.
НАВСИКАЯ. Пожалей его, царь! Пощади его для меня! Ну, возьми его на Крит, он будет работать…
ИКАР. Я никуда не уеду от тебя.
НАВСИКАЯ. Молчи! Я отправлюсь с тобою! Великий Минос, можно?
МИНОС. Нет. Я не нуждаюсь в заложницах.
НАВСИКАЯ. Я тоже буду работать!
МИНОС. Ты ничего не умеешь, как все царевны.
НАВСИКАЯ. Я буду прясть, ткать, разводить капусту!
МИНОС. Нет. Назвался Дедалом – полезай…

К нему выходят ДЕДАЛ и КОКАЛ.

КОКАЛ. Навсикая, ступай домой!
МИНОС. А, явился.
ДЕДАЛ. Да, Минос. Вот твоя раковина, вот нитка, которую протащил через неё муравей, вот свидетель этого. А вот Дедал. Отпусти мальчика, Минос, он тебе не нужен.
ИКАР. Отец!
ДЕДАЛ. Делай со мною, что хочешь, царь.
МИНОС. А если захочу казнить?
ДЕДАЛ. Сделаешь глупость, вот и всё. Где ты ещё найдёшь такого мастера? Вот эти руки, вот они – я продаю их тебе за жизнь Икара.
МИНОС. Забавно, что ты ещё торгуешься.
ДЕДАЛ. Ты думаешь, что поймал меня с раковиной? Я пришёл бы и без неё. Муравьём я только развлёк царя Кокала – ему было интересно, как это делается.
КОКАЛ. Честное слово, Дедал, я не хотел! Навсикая, иди же домой!

НАВСИКАЯ медленно уходит.

ДЕДАЛ. Ступай, Навсикая, всё будет хорошо. Минос не сможет заставить меня работать, если прикоснётся к моему сыну.
МИНОС. Ты слишком много себе позволяешь, Дедал. Что ты возомнил о себе? Незаменимых людей нет.
ДЕДАЛ. Тогда зачем ты искал меня? Зачем гора пошла к Магомету? Я нужен тебе.
МИНОС. Ты знаешь то, чего никто не должен знать!
ДЕДАЛ. Знаю я один. А когда ты убьёшь меня, никто не будет знать – даже ты. Я побывал в Афинах, царь.
МИНОС. Надеешься испугать меня этим?
ДЕДАЛ. Нет, я не люблю ни пугать, ни пугаться. Это дело царей, а я только мастер.
МИНОС. Я сын Зевса, Дедал, я знаю больше тебя!
ДЕДАЛ. Ты знаешь, как стать бессмертным? Если это и удастся кому-нибудь из наших современников, то Гераклу, работнику царя Еврисфея: он не царь, а тоже в некотором роде мастер.
МИНОС. Я смертен, но я буду судьёй и в Аиде! Я дал людям законы!
ДЕДАЛ. Ты записал их раньше других. Но сколько продержатся твои законы?
МИНОС. Вечно – их диктовал Зевс!
ДЕДАЛ. Не тебе последнему – Зевс понимает, что времена меняются, а с ними должны меняться законы, даже у амазонок.
МИНОС. Но я был первым!
ДЕДАЛ. Был.
МИНОС. Я и есть первый!
ДЕДАЛ. Есть. Ещё год, три, десять, двадцать ты будешь старый Минос, царь Крита. Завоюешь мир, умрёшь от удара и отправишься служить в Аид.
МИНОС. Предо мною будут трепетать умирающие!
ДЕДАЛ. Не пред тобою, а пред законом, который меняется и в Аиде, даже при старых чиновниках.
МИНОС. Обо мне будут помнить тысячелетия!
ДЕДАЛ. А что вспомнят о тебе, Минос? Мой Лабиринт и твоего Минотавра. И ты уже даже не сможешь доказать, что у Минотавра не было бычьей головы.
МИНОС. Нет, ты всё же афинянин. Язык – афинский. Но хорошо: я не убью тебя, ты снова будешь работать. Дай честное слово, что не бежишь, если я оставлю твоего сына в покое.
ДЕДАЛ. Честное слово Мастера.
МИНОС. Всё! Собирайся. Я приму ванну и лягу спать, а завтра на рассвете мы уплываем на Крит. Дочь Кокала, проводи меня.

МИНОС уходит с НАВСИКАЕЙ.

ИКАР. Беги, отец! Ты пропадёшь на Крите.
ДЕДАЛ. Отстань. Не напрашивайся на комплименты о благородстве.
КОКАЛ. Дедал, бегите вместе. Мне ничего не будет, я не приставлен сторожить вас.
ДЕДАЛ. Я дал слово Мастера. Цари клянутся Зевсом – клятвопреступника поразит гром. Зевс клянётся Стиксом – и, вероятно, тоже имеет к тому основания. Я же клянусь самим собою, и нарушив слово Мастера, я перестану быть им, а это хуже молнии и Стикса. Я работал на Афины, на Миноса, начал было снова работать на Фесея и на тебя, Кокал, – но всегда я оставался самим собой. Иначе кому я нужен? Ни людям, ни себе. Я хотел отречься от имени Дедал, но никогда я не отрекусь от имени Мастер. И, честно говоря, мне всегда было интересно изобретать колесо, строить Лабиринт, делать крылья, продевать нитку через раковину… Да, раковину я оставлю тебе на память, Кокал. Ты царь, но, может статья, посмотрев на неё, снова захочешь что-нибудь сделать руками. Отдай, пожалуйста, свою дочь Навсикаю за Икара – он может стать хорошим Мастером, если не обленится. И ещё: что бы я ни делал у Миноса, в чём бы меня ни винили, помните, почему я пошёл на это.
ИКАР. Отец, не надо!
ДЕДАЛ. Да не из-за тебя, глупыш – из-за того, что я Мастер.

Со стороны дворца слышатся крики ПАСИФАИ; вбегают все три женщины.

ПАСИФАЯ. Он умер! Он умер! Они убили его!
КОКАЛ. Кто – умер? Кто – убил? Что произошло?
НАВСИКАЯ. Несчастный случай, папа – царь Минос хотел обдаться холодной водою, а сам нечаянно вылил на себя шайку кипятку.
ПАСИФАЯ. Вы, вы подменили шайку! Вы убили его!
ЭРИННА. Горе нельзя сходить со своего места – она обречена.
ДЕДАЛ. Я тоже об этом подумал.
КОКАЛ. О господи, что вы натворили! Это же конец!
ЭРИННА. Конец Крита.
КОКАЛ. Конец нам, дура! Его солдаты сожгут весь город, и деревни, и поля – всё!
ЭРИННА. Его солдаты поняли, что это – знаменье, и бегут к своим кораблям. Это конец Крита и конец нашего рабства.
ПАСИФАЯ. И моего. Спасибо, девочки.

Плачет.

НАВСИКАЯ. Мы ни при чём.
ИКАР. Что же теперь будет? Они могут вернуться – якобы за телом, но весь военно-морской флот Крита! Что делать, отец?
ДЕДАЛ. Если Минос умер – что ж, значит, надо его похоронить. Я выстрою храм над могилой у самого высокого дерева в Сицилии, и у вас будет своё святилище героя – пригодится. Конечно, нужны жрецы или даже жрицы…
ПАСИФАЯ. Я пойду. Всё-таки я мать его детей.
ДЕДАЛ. Вот и хорошо. Пусть это будет Древо Матерей, и когда, Навсикая, у вас с Икаром родятся дети, помолитесь там за них.
ПАСИФАЯ. Прощай, Дедал! Я пойду к его телу. Сделай хорошую гробницу, ладно?

Уходит.

КОКАЛ. Эринна, а ты чем недовольна? Вроде и восстание, и свобода – всё как ты хотела, чего же ещё?
ЭРИННА. Критян нет, наша партия освободила Сицилию от засилья чужеземцев, теперь придётся делать революцию. Не сидеть же сложа руки – это скучно.
КОКАЛ. Только этого и не хватало! Стоило освобождаться!
ЭРИННА (тоном Фесея). Нам необходима демократия.
ДЕДАЛ. Знаешь, царевна, я не политик, но мне сейчас пришла в голову одна мысль. Не основать ли тебе новый город?
ЭРИННА. Здесь?
ДЕДАЛ. Ни в коем случае. Где-нибудь за морем.
ЭРИННА. А кто меня туда пустит? Впрочем, можно завоевать Ливию.
ДЕДАЛ. Не надо воевать. Возьми бычью шкуру, а я объясню тебе, как с её помощью получить достаточно места для города.
ЭРИННА. Тогда я заберу её у финикийских колонизаторов. Минос по матери – финикиец.
ДЕДАЛ. Только не меняй названия местности – новое не приживётся. Если финикийцы звали, скажем, Карфаген, то и ты так же назови.
ЭРИННА. Это, конечно, компромисс, ну ничего. Всё равно Карфаген должен быть разрушен.
КОКАЛ. А ты сам, Дедал? Ты останешься у нас?
ДЕДАЛ. Наверное. Я устал летать. Когда-нибудь потом, если потребуется… Но у вас столько работы: гончарный круг, гидравлическая телега, гробница Миноса и, может быть, паровой двигатель… Надо работать!
КОКАЛ. А сейчас ты что станешь делать – для начала?
ДЕДАЛ. То, что обещал, – научу тебя вырезывать кузнеца с медведем. Пойдём!

Уходят вместе.


Via

Snow

Часть вторая
ДЕДАЛ В АФИНАХ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер
ФЕСЕЙ, царь Афин
СТАРАЯ АФИНЯНКА
АРИАДНА, критская царевна
АНТИОПА, амазонка
СТАРШИЙ АФИНСКИЙ МАСТЕР
ФИВАНСКИЙ ПОСОЛ

Действие происходит в Афинах, на площади, неподалёку от Главных Афинских Мастерских, на фоне портика

СТАРАЯ АФИНЯНКА одна стоит у стены. Входит ДЕДАЛ, в волосах у него застряли мелкие перья

СТАРАЯ АФИНЯНКА. Это ты, Дедал?
ДЕДАЛ. Я… А кто?.. Не может быть!
АФИНЯНКА. А я тебя сразу узнала. Ты почти не изменился, только поседел… и устал. Тебе нужно скрываться? Я могу помочь – у себя или у родственников. Под каким именем ты возвратился?
ДЕДАЛ. Под своим. Я вернулся вполне легально: царевич – то есть царь – Фесей амнистировал меня на Крите.
АФИНЯНКА. Вот как? Впрочем, он родился уже после твоего изгнания – ведь четверть века прошло, даже больше, подумать странно. Он, наверное, и не знает, за что тебя изгнали, – ему не до того.
ДЕДАЛ. А другие помнят про то убийство?
АФИНЯНКА. Нет – может быть, одна я. Ну да это неудивительно.
ДЕДАЛ. В самом деле. Так Талос забыт?
АФИНЯНКА. Ты нехорошо это сказал, Дедал. Но не радуйся – его очень хорошо помнят, он – национальная гордость, основоположник, наравне с тобою.
ДЕДАЛ. Ну, если национальная гордость, значит, забыли прочно. И памятник, наверное, есть?
АФИНЯНКА. Есть. Непохожий.
ДЕДАЛ. Меня тоже, вероятно, никто не помнит?
АФИНЯНКА. Нет, Дедал. Ты постарался, ты сделал всё, чтобы тебя запомнили надолго. Так что о той истории с Талосом и не думают при имени – Дедал.
ДЕДАЛ. Дело прошлое, скажи – ты любила его?
АФИНЯНКА. Любила, наверное. А кого из вас больше любила – до их пор не знаю. Вы оба были молодые, красивые, талантливые. Да и я была не та, что теперь. Знаешь, когда тебя судили, я и впрямь думала, что это ты из-за меня… из ревности. Хотя больше всех кричала, что это несчастный случай, а сама не верила, нет. Девчонкой была, даром что за двадцать перевалило.
ДЕДАЛ. Послушай, ты знаешь…
АФИНЯНКА. Ох, Дедал, только не надо, пожалуйста, уверять, что это правда – из-за меня. Мне уже шестой десяток пошёл, навидалась, натерпелась всего – не та уже.
ДЕДАЛ. Я не говорю. Я не буду даже говорить, что наше с Талосом соперничество шло во вред общей работе и, в конечном счете, Афинам, хотя это правда.
АФИНЯНКА. Дедал, не стоит лучше про Афины.
ДЕДАЛ. Хотя это правда. Но это я сейчас вижу, а тогда – обвинитель был прав. Тесно нам было здесь, честолюбие молодое… из-за честолюбия и пошёл на подлость, на преступление.
АФИНЯНКА. Не беспокойся, Дедал. Теперь тебя не винят в этом: как погиб Талос – никто толком не разбирается, то ли несчастный случай, то ли жертва строя, то ли вообще диверсия внешнего врага…
ДЕДАЛ. В самом деле, сейчас выгоднее валить всё на Фивы, мегарцев…
АФИНЯНКА. Мегарцев разгромили и присоединили.
ДЕДАЛ. Ну, ещё лучше – на Миноса.
АФИНЯНКА. Дедал, ПОЖАЛУЙСТА, не надо о Крите.
ДЕДАЛ. Ну – хорошо, как хочешь. Я просто рад вернуться, хотя мне это и стоило дороже, чем я думал.
АФИНЯНКА. Боюсь, с тебя ещё спросят цену.
ДЕДАЛ. Ладно. А ты как жила? Замужем или всё так же?
АФИНЯНКА. Вдова. Сперва тебя ждала, потом стыдно стало из-за Талоса – замуж вышла. Ты тоже, говорят, женился?
ДЕДАЛ. Да, и тоже овдовел.
АФИНЯНКА. И дети есть?
ДЕДАЛ. Был… сын, Икар. Он погиб… совсем недавно.
АФИНЯНКА. И мой мальчик погиб, уже довольно давно.
ДЕДАЛ. На войне.
АФИНЯНКА. На Крите. Его к Минотавру забрали, в твой Лабиринт.
ДЕДАЛ. Вот, значит, как. Да…
АФИНЯНКА.
(Пауза)
АФИНЯНКА. Не надо, Дедал, не придумывай, что мне говорить. Я тебя знаю и понимаю, что не по доброй воле ты за такое взялся, и не из мести, как многие думают. Многие. (Пауза) Напрасно ты приехал, Дедал. Тебе здесь тяжело будет, не легче, чем там.
ДЕДАЛ. Здесь моя родина, хотя не мне это…
АФИНЯНКА. Да, не тебе. Ты не думай, Дедал, я-то всё понимаю, помню, каким ты был, – ты мстить Афинам не стал бы, ты их любил. Но другие этого не знают. У меня переболело уже всё – да нет, что там, болит до сих пор, конечно, – всё же сын…
ДЕДАЛ. Понимаю. Правда – очень хорошо понимаю. Особенно теперь, после Икара.
АФИНЯНКА. Ну, я смирилась, и многие смирились. Но для остальных ведь ты – предатель, убийца их детей.
ДЕДАЛ. Я работал. Это вряд ли послужит для оправдания перед ними, но Фесей…
АФИНЯНКА. Фесею ты нужен, он тобою, наверное, дорожит. Но именно из-за этих мегарских войн, из-за того, что с Миносом война будет, – все ненавидят Крит и всё критское, и Фесей это раздувает.
ДЕДАЛ. Я не критянин, я афинянин!
АФИНЯНКА. Может быть. Только ещё раз говорю – нелегко тебе придётся в Афинах. Ну, вон, кажется, твой Фесей.
ДЕДАЛ. Но ты… простила? Можешь простить?
АФИНЯНКА. Я многое могу, Дедал, хотя и не царь и не знаменитый мастер. Я простила. Но ты лучше ступай к Фесею. Потом… может быть, потом поговорим, а сейчас не надо; пожалуйста!

Она уходит. ДЕДАЛ скрывается под портик. Появляются ФЕСЕЙ и АРИАДНА

АРИАДНА. Всё, Фесей! Сколько можно? Траур трауром, но память твоего отца почтили и увековечили целым морем – мне надоело прятаться от людей.
ФЕСЕЙ. Чего ты от меня хочешь?
АРИАДНА. Будто не знаешь! Того же, что всё это время, – выйти, наконец, за тебя замуж. По-моему, я заслужила это на Крите.
ФЕСЕЙ. Но как на это посмотрит народ? Ты – дочь нашего врага…
АРИАДНА. А стану женой вашего царя. Если ты думаешь отправить меня назад к отцу, то сразу предупреждаю: ничего не выйдет – он меня и на порог не пустит.
ФЕСЕЙ. Придётся воевать – это уже решено. Я оттягиваю всё дело в связи с необходимостью перевести экономику на военные рельсы.
АРИАДНА. Смешные вы, афиняне! Сколько лет грызётесь со всеми соседями, а всё говорите – не готовы. Отец не воюет уже много лет, но у него всё на взводе.
ФЕСЕЙ. Именно. Всё это время Крит и ограничивал наши вооружения, так что даже мегарцы…
АРИАДНА. Сейчас мне не интересна политика. Мне не до военной мощи твоего государства, пока я ещё не царица. Куда ты ведёшь меня?
ФЕСЕЙ. В храм.
АРИАДНА. Наконец-то! Венчаться.
ФЕСЕЙ. В некотором роде.
АРИАДНА. У нашего Зевса или у вашей Паллады?
ФЕСЕЙ. У Диониса. С Дионисом. Послушай, Ариадна, можешь ты выслушать меня, не перебивая?
АРИАДНА. Попробую.
ФЕСЕЙ (слишком быстро). Когда мы ночевали на Наксосе, мне явился бог Дионис и сказал: «Ты должен посвятить мне Ариадну, дабы она стала моей супругой». Мы идём в храм, где ты станешь жрицей.
АРИАДНА. Ты уверен?
ФЕСЕЙ (твёрдо). Да.
АРИАДНА. И напрасно. Стоило мне ехать за море для этого – у нас у самих есть святилище Реи. Я же бежала ради тебя.
ФЕСЕЙ. Божью волю надо выполнять.
АРИАДНА. Ты что, считаешь меня ребёнком, Фесей, или деревенской старухой? Божью – надо, но это – только твоя воля, царь Афинский. Про видение ты выдумал на редкость неудачно.
ФЕСЕЙ. Ты мне не веришь?
АРИАДНА. Я люблю тебя, идиот!
ФЕСЕЙ. Ну хорошо, Ариадна, давай начистоту. С вашим земляком Зевсом я отношения испортил, и отчасти из-за тебя. Паллада – надёжная защитница, но ей, видно, не до нас, и я её никогда не встречал. Нам нужен бог-заступник и покровитель, который уладил бы разногласия между нами и Зевсом; необходим прочный тыл; тыл – это Фивы; Фивы – это Дионис. Поверь, Ариадна, что вся эта история мне самому очень тяжела; я люблю тебя. Но я царь, у меня есть обязанности перед моим народом, и я не имею права на субъективность.
АРИАДНА. Нет, Фесей – просто ты не любишь и не любил меня, неблагодарная скотина, хоть и царь. Я нужна была тебе, как тот Дедалов клубок; меньше – ради Дедалова клубка.
ФЕСЕЙ. Не говори так, Ариадна! Не смей!
АРИАДНА. Смею и говорю. Ты неспособен любить, царь – может быть, именно потому, что ты царь. Мне от этого не легче, тебе, я думаю, всё-таки удобнее. Надо воздать должное и твоим способностям, Фесей – тебе восемнадцать лет, а лгать ты уже научился, как настоящий мелкопоместный государь. Потому что мой отец никогда не нуждался в том, чтобы выдумывать.
ФЕСЕЙ. Неужели? А Минотавр?
АРИАДНА. Это же не вымышленная сила – ведь до тебя никто не мог справиться с чудовищем.
ФЕСЕЙ. Чудовищем? Ну, пусть. Но ты напрасно решила, что у царей нет сердца.
АРИАДНА. Как у медного Талоса, как у гермы, как у булыжника. Сопливый мальчишка, Дедалов подмастерье, был более способен любить, чем ты, славный Фесей, мудрый, храбрый, прекрасный Фесей!
ФЕСЕЙ. Если хочешь, я найду этого подмастерья. Но ведь ты должна стать жрицей Диониса… Правда, там не слишком строгий устав.
АРИАДНА. Ты забыл главное, опять забыл самое главное. Я-то ведь всё ещё ТЕБЯ люблю! Не знаю, за что – ведь теперь я увидела, какой ты, – но всё равно люблю.
ФЕСЕЙ. Дионис лучше меня.
АРИАДНА. Я его не видела, как и ты. И потом – не по хорошему мил, а по милу хорош, как говорила моя мать. Последний раз прошу тебя, Фесей – я, дочь Миноса и внучка Зевса и Солнца, прошу ТЕБЯ! – давай поженимся. Ты убедишься, что я пригожусь тебе и твоей стране во дворце не меньше, чем в храме.
ФЕСЕЙ. Это невозможно. Давай оставим эту тему.
АРИАДНА. Что ж, будь по-твоему. Отпусти мою руку, я сама найду храм. Но помяни моё слово – много ещё бед ты перенесёшь от женщин за то, что нет у тебя сердца. Прощай!

Стремительно уходит. ДЕДАЛ появляется из-под портика. ФЕСЕЙ быстро оборачивается.

ФЕСЕЙ. Кто? Критянин? Шпион Миноса?
ДЕДАЛ. Нет, царь – ты знаешь, я афинянин, а в глазах Миноса – государственный преступник.
ФЕСЕЙ. А, Дедал… Так ты всё-таки смог вырваться? Я слышал, тебя посадили в Лабиринт.
ДЕДАЛ. Не успели. Я вернулся, Фесей Афинский!
ФЕСЕЙ. Это прекрасно… Ты был здесь, под портиком? Отчего ты прятался?
ДЕДАЛ. А ты хотел бы, чтобы я к вам вышел?
ФЕСЕЙ. Так ты всё видел? Нет, мудрый Дедал, ты, конечно, прав. При свидетелях я бы не смог так прямо переговорить с нею. А это было необходимо – ты же понимаешь. Господи, я же в самом деле люблю её, Дедал, но у меня не было другого выхода. Если бы я оставил её у себя, а Минос не пошёл бы на мировую – ты же слышал, она уверена, что он теперь знать её не хочет… Она не лгала? Ты лучше знаешь Миноса – может быть, она хитрила?
ДЕДАЛ. Насколько я знаю Миноса, она сказала правду.
ФЕСЕЙ. Ну вот! Если бы я оставил её при себе, а не сделал жрицей, то получилось бы так, словно Ариадна – заложница. Это… слишком нечистоплотно. И потом, я же люблю её! Но так было нужно.
ДЕДАЛ. Зачем ты оправдываешься передо мою, царь?
ФЕСЕЙ. Я не оправдываюсь! Так было нужно для моей страны, для Афин – я поступил правильно, единственно правильно. Если бы отец был жив, что бы он сказал, женись я на ней! Впрочем, он был так добр – как море, – он сам жил с Медеей… Впрочем, это всё не к месту. Я прошу тебя, Дедал – я, царь, не приказываю, а прошу – не рассказывай о том, что ты видел, афинянам. Они не поймут, что это – ради них. Они осудят меня, а этого нельзя, особенно сейчас.
ДЕДАЛ. Осудят государя?
ФЕСЕЙ. Ты не знаешь, я успел сделать большую ошибку, мастер, – я сказал им: «Мы – великий народ; над великим народом не может быть ни царя, как на Крите, ни двух царей, как в Аргосе, имеющих право судить своих соплеменников. Я – всего лишь знатнейший из вас; вы сами будете вершить суд и управлять государством через меня». Всем это понравилось – даже тем, кто не поверил; потом такой лозунг очень нам пригодится, будущее за демократией; но сейчас это очень некстати оказалось. Так что ты не говори народу о том разговоре, Дедал, хорошо?
ДЕДАЛ. Не скажу. Но у меня тоже есть просьба к тебе.
ФЕСЕЙ. Проси чего хочешь! Ты увидишь, что я, первый самодержец демократического государства, умею по достоинству ценить лучших своих граждан.
ДЕДАЛ. Не все, боюсь, согласятся, что – «лучших».
ФЕСЕЙ. Да ты что, Дедал! Кто ещё в Афинах талантливей тебя? Недаром – ты видел? – перед Главными Мастерскими стоит памятник: ты с колесом и Талос с пилою, держась за руки, поднимаете над головами Славу Афинскую.
ДЕДАЛ. Я уже слышал о памятнике.
ФЕСЕЙ. Ну вот! Скажи, разве так к тебе относились на Крите?
ДЕДАЛ (твёрдо). Нет.
ФЕСЕЙ. Кстати, как тебе удалось бежать? Ты подкупил контрабандистов? Я не верю, что Минос их искоренил.
ДЕДАЛ. Мы улетели.
ФЕСЕЙ. Как – улетели и кто – мы? Ах да, с тобою был твой подмастерье. А где же он?
ДЕДАЛ. Это был мой сын, царь. Он утонул.
ФЕСЕЙ. Неужели? Как жаль! Но ты сказал – улетели: это метафора?
ДЕДАЛ. Я слишком долго жил вдали от Афин и разучился употреблять метафоры. Я сделал крылья из птичьих перьев и воска, укрепил их ремнями вот так – и мы улетели прежде, чем Минос спохватился.
ФЕСЕЙ. Великолепно! Я в первый раз слышу о подобном! Ты гений, Дедал, я не ошибся в тебе! И обе пары с тобою?
ДЕДАЛ. Мой сын… потерпел неудачу. Он полетел к Солнцу, воск растопился, он упал в море и утонул. Не надо об этом, царь.
ФЕСЕЙ. Да-да, очень печально. Мы поставим памятник и ему – первому лётчику-испытателю. Но ты-то долетел, значит, крылья действуют, и если их усовершенствовать – это будет невиданная сила! Я дам тебе в помощь всю Главную Мастерскую, вы снабдите крыльями афинскую армию, и мы обрушим на Миноса и других наших врагов воздушный десант!
ДЕДАЛ. Полёт отнимает столько сил, что после этого не то что сражаться, а и просто стоять трудно. Я отлёживался неделю.
ФЕСЕЙ. Ну, ты обдумаешь это, Дедал – не сомневаюсь, что есть какой-то выход. Вот летал же Пегас! Это очень нужно стране, мастер. Ты не можешь себе представить, в каком тяжёлом положении находятся Афины. Единственный наш союзник и мой личный друг, Геракл, – я познакомился с ним, ещё когда жил у матери, на юге, – на службе и всё время в разъездах. И он всюду нажил себе врагов, как настоящий герой, старого закала. Идём же к мастерам, великий Дедал, – они приветствуют тебя. И сразу же после торжественного обеда – за работу!
ДЕДАЛ. Царь, я говорил, что у меня есть к тебе просьба, – выслушай её. Не называй афинянам моего имени. Я буду работать под чужим.
ФЕСЕЙ. Ты с ума сошёл! Отказаться от такого почёта? Скрыть, что лучшие силы Крита переходят на нашу сторону? Ты с ума сошёл!
ДЕДАЛ. Да, скрыть всё о том, кто я и откуда. Афиняне слишком хорошо запомнили Лабиринт.
ФЕСЕЙ. Но ты же сотрудничаешь с нами, тебя помиловал я – а несмотря ни на какую демократию, это я избавил народ от вашего Минотавра, и здесь моё имя веско! Никто не посмеет слова тебе сказать – клянусь в этом, Дедал!
ДЕДАЛ. Не всё говорится словами.
ФЕСЕЙ. Тем более тронуть – ты в безопасности.
ДЕДАЛ. Не в этом дело. Они ненавидят меня. Ну, скажи, что было два Дедала, – афинский, с колесом и, если хочешь, с крыльями, и критский, с Лабиринтом, и что я афинский, прилетевший, скажем, из Сицилии.
ФЕСЕЙ. Не путай меня. Если даже кто-нибудь поверит этому, ты лишишься половины заслуг, а мы – морального преимущества перед Миносом. Если тебе мало моей защиты, то поступи, как я с Ариадной, – отдайся под покровительство бога. Как раз недавно был освобождён Прометей – мы пригласим его почётным гостем.
ДЕДАЛ. Пожалуйста, царь, не надо…
ФЕСЕЙ. Ну, не хочешь – ладно, тем более что он может не приехать. Но неси свою славу сполна, великий Дедал, и не тверди, как трус, – я, мол, не я!

Входит ФИВАНСКИЙ ПОСОЛ

ПОСОЛ. Могу я видеть царя Фесея?
ФЕСЕЙ. Я слушаю. Кто ты такой?
ПОСОЛ. Я прибыл от Этеокла, государя Фиванского.
ФЕСЕЙ. Проклятье! Нужно было раньше обернуться с Ариадной. Чего желает мой сосед, Этеокл Лабдакид?
ПОСОЛ. Помощи.
ФЕСЕЙ. В чём же нуждаются потомки Кадма, которые слывут самыми богатыми государями после разорения Пелопидов (кстати, Тантал, кажется, попал в ад, как и другие собеседники богов в прошлом и, надеюсь, в близком будущем) и пожара Коринфа (Сизиф тоже, говорят, в аду, и мне его искренне жаль)?
ПОСОЛ. Что до твоих симпатий к Коринфу, то в Афинах им не приходится удивляться – если бы ты не изгнал Медею, которую там так не любят, то, может быть, война с мегарцами окончилась бы иначе.
ФЕСЕЙ. Я не отказываюсь от дружбы с несчастным городом, спасённым мною от Синиса-сосносгибателя, разбойника и претендента на обугленный престол. Все мы, эллины, братья, а кто старший, кто младший, – покажет время.
ПОСОЛ. Во имя этого братства мы и просим тебя о помощи. В богатствах Афин мы действительно не нуждаемся – при последних мудрых и прозорливых царях Лаие, Эдипе, Этеокле и Полинике…
ФЕСЕЙ. Гм!
ПОСОЛ. …Беотия и впрямь процвела и преисполнилась изобилия. Но богатство необходимо защищать. Мы просим военной помощи, славный Фесей Минотавроубийца!
ФЕСЕЙ. Что? Военной? Да кто же на вас напал?
ПОСОЛ. Варварское племя амазонок.
ФЕСЕЙ. Зачем им было так далеко идти? Разорили бы, скажем, Трою – лакомый кусок не только для варваров, Геракл туда собирался…
ПОСОЛ. В Геракле всё и дело. Этот бродяга…
ФЕСЕЙ. Он мой друг!
ПОСОЛ. Прости, царь. Этот вассал Еврисфея Микенского по прихоти своего взбалмошного господина, которому лишь бы спровадить его подальше, разгромил Фемискиру Амазонскую…
ФЕСЕЙ. Славный подвиг! И совершенно неправы всякие критяне, утверждая, что невелика слава справиться с женщинами.
ПОСОЛ. Ныне мы убедились, что все критяне – лжецы. Эти амазонки собрали войско и отправились мстить Гераклу. Разумеется, прежде всего они спросили: «А откуда он родом?» И какой-то идиот ответил им: «Из Фив».
ФЕСЕЙ. Но Геракл и в самом деле родился в вашем городе, и вы должны этим гордиться.
ПОСОЛ. У старого царя Эдипа было на этот счёт другое мнение. Мы гордимся, конечно, твоим другом, но уже лет двадцать в глаза его не видели. А теперь амазонки хотят разорить из-за него Кадмею. Помоги нам, Фесей!
ФЕСЕЙ. Я был бы рад помочь моим соседям и друзьям Этеоклу и Полинику, являющим ныне миру столь поучительный и оригинальный пример попеременного правления и имеющим много других заслуг. Родина Диониса и Геракла священна для меня. Но моя Родина – ещё священнее, а она в ещё более нелёгком положении. Вам грозят варвары, к тому же всё-таки женщины; нам же грозит самый опасный хищник современного мира – Крит. Как я ни сочувствую предстоящей вам героической борьбе, но не могу уделить ни взвода. Будем же, встав спина к спине, защищать нашу добрую Среднюю Грецию от иноземных захватчиков!
ПОСОЛ. Ты отказываешь нам, красноречивый афинянин? Значит, твоя хата с краю…
ФЕСЕЙ. С морского рубежа.
ПОСОЛ. Каждому своя слеза солона, выходит? Ты надеешься, что царь Этеокл, и Полиник тоже, оставят это без последствий?
ФЕСЕЙ. Слушай, чего тебе надо? Я сочетаю благоразумие и благородство, а договоров мы не заключали. Вы, фиванцы, всегда нас недолюбливали; недаром все вы финикийского происхождения – Кадм, Минос…
ПОСОЛ. Вы, афиняне, тоже странно себя ведёте. По слухам, наш добрый старый царь Эдип сгинул без вести где-то в твоих краях, Фесей.
ФЕСЕЙ. Ничего не знаю.
ПОСОЛ. А мы знаем – его следы теряются под Колоном. И особа, хорошо знакомая с вашим домом, считает, что и тут не без Фесея.
ФЕСЕЙ. Кто это? Медея? Я удивляюсь, как вы можете слушать эту вздорную бабу, брато- и детоубийцу, поджигательницу! Зачем нам убивать достойного старца, изгнанного детьми?
ПОСОЛ. Во-первых, его никто не изгонял, он сам ушёл. А во-вторых, не тебе, Фесей, сын Эгея, говорить такое о венценосных старцах – может быть, ты своего отца и не убивал, ты слишком осторожен; довести до могилы можно и аккуратнее…
ФЕСЕЙ. Что за мерзкие намёки? Это опять интриги Медеи?! Я же знаю, она и пустила слухи о каком-то чёрном парусе! Но берегись, посол: Минос ещё плывёт по морю, а до вашей границы рукой подать! Не дальше, чем до мегарской. Передай это своим царям!
ПОСОЛ. Ну зачем же так, доблестный Фесей! Мы нимало не обвиняем тебя; более того, царь Этеокл склонен ныне считать, что Медея – не кто иная, как амазонский агент…
ФЕСЕЙ. Очень возможно – она из тех, или соседних, краёв.
ПОСОЛ. Мы понимаем, что положение Афин сейчас сложно, и не далее как пять минут назад я особенно ясно осознал (и объясню это государю) трудности войны на два фронта. Ты прав – спина к спине, добрая Средняя Греция, Дионис и Деметра… Но всё же скажи, может быть, ты хоть знаешь, где сейчас Геракл?
ФЕСЕЙ. Это уж один Тиресий знает! Мой друг – человек непоседливый, я бы даже сказал, неуёмный.
ПОСОЛ. Но если ты случайно будешь иметь с ним связь, сообщи ему срочно о нашей беде – всё-таки из-за него весь сыр-бор загорелся.
ФЕСЕЙ. Охотно, фиванец! Я думаю, он скоро приедет защищать нашу общую Родину – в широком смысле слова – от Кита и амазонок, и я сразу скажу ему.
ПОСОЛ. Напиши, пожалуйста, об этом царю – я боюсь брать на себя такую ответственность.
ФЕСЕЙ. Тебе мало моего слова? Экие вы, фиванцы, буквоеды – недаром азбуку выдумали… Ну хорошо, будь по-твоему. (Пишет) На, и ступай с богами.
ПОСОЛ. Прости, Фесей, но ты ошибся в адресе – не «царю Полинику», а «царю Этеоклу».
ФЕСЕЙ. Так они же у вас через день правят? Получит как раз Полиник.
ПОСОЛ. На время военного положения Этеокл счёл необходимым продлить своё пребывание у кормила. Интересы народа…
ФЕСЕЙ. Ладно, ладно, исправил. Прощай!

ПОСОЛ уходит.

Замучили они меня, Дедал. Как ты думаешь, я не сделал ничего лишнего?
ДЕДАЛ. Не знаю, царь. Я – только мастер. Впрочем…
ФЕСЕЙ. Да, в самом деле. Хотя ты и представитель нашего народа, но слигком недавно. Я пойду в храм Диониса – чем чёрт не шутит! – а к тебе пришлю твоих собратьев. Первейших из них. Не тревожься, знаменитый Дедал, я обеспечу уважение к тебе!
(Уходит)
ДЕДАЛ. Уважение, почёт… Ценная вещь – почёт! Для Миноса я был слугою, почти рабом – не то что о почёте, даже об уважении сына Зевса к своему подчинённому не могло быть и речи. Труд, неустанный и подневольный, и унижение – вот что нашёл я на Крите, куда гнал меня суд и страх; от этого я бежал с Крита. Отречься от труда я не могу, покоя не найду в Афинах ни от работы, ни от жён и матерей, братьев и друзей поглощённых Лабиринтом. Но почёт – обещанный Фесеем – даст мне хоть какую-то свободу, и свободный Дедал покажет афинянам, что он не так плох, как они думают.

Тем временем появляется СТАРШИЙ АФИНСКИЙ МАСТЕР

СТАРШИЙ МАСТЕР. Мы не думаем, что ты так плох, Дедал. Ты велик. Привет тебе!
ДЕДАЛ. И тебе. Ты послан царём?
МАСТЕР. Да, я Старший Мастер Афинских Государственных Мастерских твоего имени. Здравствуй.
ДЕДАЛ. Здравствуй, мастер. Расскажи мне о ваших мастерских – при мне их ещё не было.
МАСТЕР. Это центр аттической промышленности. Он стоит на месте ваших с Талосом домов, возле статуи. Честно говоря, мы думали, то ты давно умер там, за морем. Для меня большая часть лицезреть нашего Учителя.
ДЕДАЛ. Судя по голосу, ты не слишком рад этой чести.
МАСТЕР. Чести – рад, клянусь Палладой!
ДЕДАЛ. А тому, что я не умер? Не бойся меня.
МАСТЕР. Я не боюсь тебя – нас много, ты один; всех Талосов не убьёт один Дедал, да и не захочет.
ДЕДАЛ. Я сделал на Крите другого Талоса, медного, но почти живого.
МАСТЕР. До нас дошли слухи об этом, и я рад, что ты можешь подтвердить этот факт сомневающимся. Сомнение губит мастера, а уверенность в существовании шедевра будит честолюбие, двигатель прогресса.
ДЕДАЛ. Ну, в Лабиринте, боюсь, никто не сомневается.
МАСТЕР (сдержанно). Нет.
ДЕДАЛ. К сожалению – нет?
МАСТЕР. Дедал, мы люди искусства и ремесла. Всё, что прекрасно и полезно для государства, для нас этично, а ты был подданным Крита. Ты боишься, что чернь попрекнёт тебя Лабиринтом? Может быть, ты и прав; но мастер не может упрекнуть гения за его творенье, даже страшное. Не печалься, что ты служил Криту в ущерб Афинам, не смущайся неприязнью плебеев и филистеров. Ты – художник, и с божьей помощью сможешь послужить Афинам в ущерб Криту не хуже.
ДЕДАЛ. Я не люблю работать в ущерб кому-то.
МАСТЕР. Это неизбежно. Царь хочет дать тебе военные заказы, которые снимут со страны и с тебя критский позор в глазах народа; а для тебя самого вообще не может быть такого позора, клянусь Прометеем!
ДЕДАЛ. Я слышал, его освободил Геракл?
МАСТЕР. Да, и даже если этот титан не посетит нас, постараемся встретиться с ним. Он первый и величайший мастер, он вдохновит нас.
ДЕДАЛ. А Гефест? Разве он не столь же великий мастер?
МАСТЕР. Он совсем уж бог, едва ли не единственный законный сын Зевса.
ДЕДАЛ. У богов нет законов – я убедился в этом на Крите.
МАСТЕР. Тем хуже для них. Закон должен быть – не слишком широкий, ибо анархия крушит искусство, не слишком тесный, ибо тирания душит его. Гефест служит богам за страх и за совесть…
ДЕДАЛ. Он заступился за мать перед отцом и дорого заплатил за это – страха в нём нет.
МАСТЕР. Есть – с тех пор он работает на Зевса и остальных, как каторжный, получая в награду почёт и минуты с Афродитой. Но даже на неё, как ты знаешь, у него не хватает времени, не то что на нас, смертных.
ДЕДАЛ. Я удивляюсь – как ты дерзко говоришь о богах. Но, впрочем, им не страшна наша крамола – мы не Прометеи. Вот Фесею подобные речи пришлись бы не по вкусу.
МАСТЕР. Я говорю не с царём и не с богом, а с мастером Дедалом. А Прометей – он создал людей и дал им огонь; он страдал за нас; он такой же наш покровитель, как Паллада, только ещё человечнее.
ДЕДАЛ. Палладе дороги Афины, за свой город она всегда заступится.
МАСТЕР. Безусловно, и я чту её как мастер и афинянин. А Прометея – как мастер и человек.
ДЕДАЛ. Если то, что доходило до меня о Геракле, правда, то я не уверен, что Прометей станет говорить с нами. Его взяли на Олимп, помиловали – а что делали для него все эти века мы, люди, пока Зевс не разрешил сыну освободить старого мятежника?
МАСТЕР. Мы чтили его.
ДЕДАЛ. Чтили? Боюсь, что ему было от этого не легче. Почёт в оковах… Ну ладно, оставим это. Не будем возлагать надежд на Прометея, а понадеемся сами на себя. Чем заняты сейчас мастерские?
МАСТЕР. Оружием. Кораблями – Афинам нужен флот, не уступающий критскому. Колесницами новой системы, они называются «дедалы».
ДЕДАЛ. Что? Почему именно так?
МАСТЕР. Но ведь именно ты даровал нам колесо!
ДЕДАЛ. Ах да. Вообще-то я делал его на спор с Талосом для одной девушки – ей надо было возить снопы с отцовского поля; но, наверное, теперь это уже не важно.
МАСТЕР. Теперь колесо принадлежит всему миру, а честь открытия – тебе и Афинам. Затем царь сказал, что ты научишь нас делать крылья.
ДЕДАЛ. Ты веришь в это?
МАСТЕР. Художник должен верить в невозможное, иначе оно так и останется невозможным.
ДЕДАЛ. Хорошо сказано; я отвык от красноречия. Но боюсь, что кроме идеи ничего не смогу дать вам: по-моему, крылья – бесперспективны для десанта и тому подобного.
МАСТЕР. Главное – идея; мы доработаем её.
ДЕДАЛ. Не стоит. Я отговорю Фесея от этого замысла, хоть царей и трудно убедить, что их (как они считают) замыслы практически бесполезны, а порою и вредны, – Миносу мои крылья принесли одни неприятности.
МАСТЕР. Бесполезны? Разве в одной практической пользе всё дело? Пусть сотни поколений взлетают и разбиваются…
ДЕДАЛ. Не надо!
МАСТЕР. Но сто первое полетит! К Солнцу! (Осекается, взглянув на Дедала; потом продолжает) А то, что кажется практически полезным, куда вреднее и опаснее.
ДЕДАЛ. Полезное – вредно? Это какой-то афинский софизм. Впрочем, если ты про оружие, то я понимаю тебя.
МАСТЕР. Я не про оружие. Лук Аполлона и лира Гермеса равно замечательны. Но вот ты, Дедал, один сможешь изобрести такой ткацкий станок, который будет действовать, в отличие от попыток наших дерзких, но неумелых новаторов.
ДЕДАЛ. Может быть; пожалуй, смогу, если подумаю.
МАСТЕР. И сотни ткачей и ткачих останутся без работы. А ведь они тоже ремесленники, как, в общем, и мы с тобою. Потому-то я и не сказал тебе тогда, что я рад тому, что Дедал – жив.
ДЕДАЛ. Ты отчасти прав. Прав!
МАСТЕР (поспешно). Нет, я, конечно, не прав, Дедал. Стране нужна ткань, а не ткачи, мечи, а не кузнецы, и так далее. Мы афиняне; мы должны стараться для своего государства.
ДЕДАЛ (тихо). Да?
МАСТЕР (не слыша). Забудь, что я говорил об этом, великий Дедал. Пойдём в мастерские, афинский Прометей!
ДЕДАЛ. Прометей не строил Лабиринтов.
МАСТЕР. Полно!

Ведёт ДЕДАЛА; они сталкиваются с АМАЗОНКОЙ.

АМАЗОНКА. Кто из вас царь Фесей?
МАСТЕР. Мы – его мастера. А что тебе нужно от государя?
АМАЗОНКА. Передай ему – посланница амазонок ждёт его здесь. Поспешите оба – и ты, и царь.
МАСТЕР. Хорошо. Займи её, Дедал – может быть, она знает что-нибудь о Прометее?

Уходит.

АМАЗОНКА. Занимать меня не надо. О Прометее я, конечно, слышала, но он – не наш бог и неинтересен нам.
ДЕДАЛ. А кто ваш бог и кто вам интересен?
АМАЗОНКА. Богиня наша Артемида, а интересует нас сейчас Геракл, тот самый, который освободил твоего Прометея, но причинил нам много бед. Мы идём мстить ему.

Входит озабоченный ФЕСЕЙ.

ФЕСЕЙ. Привет тебе, посланница доблестных амазонок – не знаю, как твоё имя. Я – Фесей Афинский.
АМАЗОНКА. Здравствуй, Фесей, царь Афинский, меня зовут Антиопа. Мы пришли воевать с Гераклом, который гостит у тебя.
ФЕСЕЙ. Что за чушь! У меня нет никакого Геракла. Я понятия не имею, где он сейчас.
АНТИОПА. Ты лжёшь, царь. Этеокл Фиванский показывал мне твоё письмо, и наша переводчица…
ФЕСЕЙ. А у вас есть грамотные?
АНТИОПА. Переводила колхидянка Медея. Она прочла, что ты, хотя и не поссорился с Гераклом – и правда, перед тобою он ни в чём не виноват, – но ждёшь его в гости, чтобы мы пришли и сразились с ним на твоей земле, а не разоряли бы Фив, где он случайно родился.
ФЕСЕЙ. Чёртова баба! Проклятый Этеокл со своей грамотой – чтоб его родной брат зарезал! Достойная Антиопа, они совершенно извратили смысл письма. Геракла здесь нет, клянусь всеми богами Олимпа!
АНТИОПА. Кстати, мы проходили мимо Олимпа – по сравнению с Эльбрусом он совсем не высокий. Но я верю тебе. Мы просто подождём Геракла в твоей Аттике.
ФЕСЕЙ. Я не знаю, когда он придёт; чем я буду вас кормить всё это время? И вообще, я не хочу предавать моего друга.
АНТИОПА. А разве ты этого ещё не сделал?
ФЕСЕЙ. Нет! Он хороший человек, он будет моим союзником против Миноса…
АНТИОПА. А кто этот Минос?
ФЕСЕЙ. Довольно известный критский царь, который заявляет, будто он сын Зевса и тот сказал ему: «Будешь ты властвовать над миром».
АНТИОПА. А мир разве согласен?
ФЕСЕЙ. Нет, и я первый буду сражаться с ним, хоть он и очень силён – поэтому мне и нужна помощь Геракла. Но, может быть, вы поможете мне в этом правом деле? Ведь Критянин и до вас хочет добраться. Кто ваша царица? – я хочу с ней переговорить.
АНТИОПА. Царица я, но у нас вопросы войны решают все вместе.
ФЕСЕЙ. Гм! Демократия у вар… за морем; поучительно! Но поговори со своим народом – Минос и ваш враг.
АНТИОПА. Мы его не знаем; наш враг – Геракл.
ФЕСЕЙ. А что вам от него нужно? Убить?
АНТИОПА. Некоторые хотят этого; но я и большинство народного собрания желаем только вернуть пояс Ипполиты, который он украл. Этот пояс приносит победы.
ДЕДАЛ. А кто его сделал?
АНТИОПА. Не знаю. Это было давно.
ДЕДАЛ. Я думаю, что смогу сделать пояс не хуже. Вероятно, царь, это какой-то особый доспех.
АНТИОПА. Но ты сделаешь новый, а в нём главное, что он – древний.
ДЕДАЛ. Вот так губят лучшие замыслы.
ФЕСЕЙ. Молчи, Дедал! Я не сомневаюсь в твоих способностях, тем более что пояс Ипполиты сейчас у Еврисфея – ты знаешь, Антиопа, Геракл же не для себя старается, он служит у микенского царя, и вообще-то вам незачем ссориться, у него пояса нет. Еврисфею он, насколько мне известно, не слишком помогает – его царство давно отошло бы к Аргосу или к Атрею с Фиестом, если бы не Геракл. Ты достойна другого пояса, царица, и другого царства.
АНТИОПА. Какого другого пояса?
ФЕСЕЙ. Золотого пояса Любви, ибо ты не менее достойна его, чем Афродита.
ДЕДАЛ. Не серди Афродиту, царь, она мстительна.
АНТИОПА. Мне не нужен её пояс – я чту Артемиду-лучницу. А о каком царстве ты говорил?
ФЕСЕЙ. Об этом, Антиопа. Убеди своих дружинниц махнуть рукою на Геракла, и вместе мы безо всяких чудо-поясов разгромим Миноса.
АНТИОПА. Мне не позволят остаться здесь царицей – я нужна своей стране.
ФЕСЕЙ. Тебе, государыне, не позволят? Ну ладно, ты будешь править со мной вместе и Аттикой, и Амазонией, а твои подруги найдут себе достойных мужей в Афинах – не правда ли, Дедал?

ДЕДАЛ уклоняется от ответа.

АНТИОПА. Я должна править из Фемискиры, жить там, видеть родные поля, а не эту вашу красную глину… Мне нельзя стать афинской царицей, даже если изберут новую для Амазонии. Ты мне нравишься, Фесей, но венчаться с тобою я не могу – у амазонок не бывает такого брака, как у вас.
ДЕДАЛ. А если муж хочет поселиться в вашей стране?
АНТИОПА. По старым законам, его изгоняют или убивают.
ДЕДАЛ. Жестокий и глупый закон!
АНТИОПА. Конечно, но он тоже очень древний.
ФЕСЕЙ. Но зачем же ехать? Договорись со своими соплеменницами, поживи со мною – ты мне тоже очень нравишься. Мы вместе разгромим Миноса, прославимся, спасём мир от критской угрозы. А Геракл – бог с ним; если нам так уж нужен этот пояс, мы потолкуем после победы с Еврисфеем, и он уступит его.
АНТИОПА. Пояс нужен не нам с тобою, а моему народу. Он – его.
ФЕСЕЙ. Ну, может быть, отдадим его твоей преемнице – там видно будет. Согласна, Антиопа? Ведь нам будет хорошо, и всем хорошо.
АНТИОПА. Я не знаю… Я верю, что этот Минос правда хуже Геракла, и ты, наверное, очень славный и умный, Фесей…
ФЕСЕЙ. Я увеличу и умножу свою славу!
АНТИОПА. Я не то имела в виду, я ещё путаюсь в вашем красивом языке. Я бы рада сделать, как ты говоришь, постараюсь убедить наших, но не уверена… они вряд ли согласятся. Им неинтересен заморский Минос, о котором ничего точно не известно. Им нужен пояс, и я боюсь, что они решат воевать с тобою, хотя я совсем этого не хочу.
ФЕСЕЙ. А ты?
АНТИОПА. Что я могу сделать? Я просто царица, а они – народ, они главнее.
ФЕСЕЙ. Но ты меня любишь?
АНТИОПА. Я приду потом, царь. Я не знаю… Я сперва поговорю с моими амазонками. До свиданья!

Быстро уходит.

ФЕСЕЙ. Какая хорошая девушка, Дедал, верно?
ДЕДАЛ. Мне тоже так кажется. Только эти их законы…
ФЕСЕЙ. Да, старые законы – скверная штука, особенно при демократии. Жалко, что я не могу на ней жениться. Но даже если мы только добьёмся союза, то берегись, Минос!
ДЕДАЛ. А Ариадна?
ФЕСЕЙ. Слушай, мастер, займись лучше своим делом. Ты говорил с руководителем Мастерских? Принимайся-ка за крылья – это нужнее. Давай!

Уходит.

ДЕДАЛ. Да, без крыльев не обойтись…

Появляется СТАРАЯ АФИНЯНКА

АФИНЯНКА. Ты будешь делать афинянам крылья, Дедал?
ДЕДАЛ. Нет. Я не буду делать новых крыльев, мне жалко афинян. Управлять трудно, очень устаёшь…
АФИНЯНКА. Да, твой сын устал, понимаю…
ДЕДАЛ. Он не устал! Он утопился, он нарочно погиб – я оторвал его от родины, а его родиной был Крит, и он любил Ариадну! А я – Дедал, у меня нет родины, я улетаю отсюда сегодня же. Прости меня.
АФИНЯНКА. Бедный Дедал, ты бросаешь свою страну? Ты же нужен ей сейчас, тебе нельзя бежать, раз будет война, это нехорошо.
ДЕДАЛ. Не знаю. Фесей, конечно, рассмотрит это как дезертирство. Но я – мастер, а мастер работает не для царя и не для государства, а для человечества. Если он делает иначе, от этого всем хуже. Нужно делать не лабиринты, а колёса.
АФИНЯНКА. Мне трудно тебя понять, но ты, наверное, прав, хоть и не совсем. Я не стану удерживать тебя – прошлого не вернуть. Такие, как ты и Талос, правда не должны принадлежать одному какому-то городу, даже самому лучшему, даже нашему. И куда же ты хочешь лететь, Дедал?
ДЕДАЛ. Не знаю. Я служил у царя-тирана, повелителя великой державы – там не было ни покоя, ни воли, ни даже почёта; было скверно. Я побывал у царя-реформатора, который делает своё государство великим и, наверное, сделает – тут есть почёт, но чего он стоит без покоя и воли? Мне нужна какая-нибудь совсем не великая, провинциальная страна. Я подумал было о восточном царстве амазонок, но там не любят ни мужчин, ни нового, и убьют меня. Полечу куда-нибудь на запад, в Сицилию, например. Буду там работать. Начну изобретать колесо сначала. Прощай!
СТАРАЯ АФИНЯНКА. Прощаю, Дедал! Я – за все Афины! Доброй тебе удачи, покоя и воли, которых ты хотел, а почёт пусть останется царю Фесею! Прощай и ты!

ДЕДАЛ удаляется, а СТАРАЯ АФИНЯНКА смотрит ему вслед.


Via

Snow

Часть первая
ДЕДАЛ НА КРИТЕ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер и изгнанник
ИКАР, его сын
МИНОС, царь Крита
ПАСИФАЯ, его жена
АРИАДНА и ФЕДРА, их дочери
ФЕСЕЙ, афинский царевич

Действие происходит на Крите, у моря

Дом Дедала недалеко от берега моря. Вдалеке видны прихотливо изогнутые стены Лабиринта. ДЕДАЛ, крепкий пожилой мужчина, опершись на палку, задумчиво смотрит на него. МИНОС в короне, с длинною густою седеющей бородой, подходит к нему и касается посохом его плеча.

ДЕДАЛ (вздрагивает). Кто здесь?
МИНОС. Я. Отчего ты не спишь – ведь ещё так рано, даже птицы не поют.
ДЕДАЛ. Я афинянин, царь. А сегодня трудно найти афинянина, который спокойно спал бы.
МИНОС. Да, они надолго запомнят гибель моего сына. Уже шестнадцать лет прошло с тех пор… Каким статным воином он стал бы, какой преемник был бы для меня! Мне ведь тяжело править, Дедал. Я стар, а моя мудрость обременяет меня, когда я должен заботиться обо всех мелких передрягах, хотя могу покорить мир – и покорю. Но у меня нет наследника – только дочери. И за это афиняне до самого конца моей жизни будут посылать своих сыновей и дочерей в Лабиринт.
ДЕДАЛ. Отпусти меня, царь.
МИНОС. Куда?
ДЕДАЛ. В Афины.
МИНОС. Тебя изгнали оттуда.
ДЕДАЛ. Да, за то, то я убил своего ученика, его звали Талос. Но ведь я создал другого Талоса, из меди, которому не страшны ни болезни, ни мечи и стрелы. Я искупил свой грех.
МИНОС. Перед богами – да, Дедал. Но не перед афинянами. Твой медный Талос – критянин, и гордость критян. И ты – гордость Крита. Скажи, не сладко ли тебе у меня живётся? Ты пользуешься всеми гражданскими правами, ты богат – настолько, насколько нужно, ты говоришь с царём, сыном Громовержца, и он тебя слушает. У тебя сын…
ДЕДАЛ. Я хочу, чтобы он увидел Афины… Мои Афины!
МИНОС. Зачем критянину видеть Афины? Впрочем, сколько ему лет?
ДЕДАЛ. Пятнадцать.
МИНОС. Через несколько годков я смогу зачислить его в морскую гвардию, и он поплывёт в Афины, чтобы конвоировать таких же афинян, как те, что прибыли сегодня. И тогда он убедится, то Афины – жалкая копия Кносса, да и то неполная.
ДЕДАЛ. Что же есть на Крите, чего нет в Афинах?
МИНОС. Прежде всего, старая развалина Эгей не может равняться с сыном Зевса. Затем – там нет Дедала (с улыбкой) и Лабиринта.
ДЕДАЛ. И Минотавра.
МИНОС. Перестань, Дедал, ты знаешь, что рассердить меня невозможно. Если бы Минтоавр так уж стоял у меня поперёк горла, он давно издох бы от голода. И Пасифае всё не так легко бы сошло. А она осталась моей женою и воспитывает девочек. Великим царям нельзя злиться по пустякам, Дедал, – это одна из первых заповедей, преподанных мне отцом в пещере.
ДЕДАЛ. Ты мудрый царь, Минос.
МИНОС. Все жестокости, в которых меня обвиняют, я совершил ради страны и ради закона. Поверь, я не начал бы войны с твоими Афинами только из-за сына. Но Криту необходимо было утвердить своё первенство на море – и я одержал эту победу.
ДЕДАЛ. Не без моей помощи, царь.
МИНОС. Да, но ты сам хотел, чтобы никто об этом не знал. И дань для Минотавра я взимаю с Афин лишь потому, что побеждённые должны платить дань, а величайшему победителю – величайшую дань. Как-то они встретили бы тебя, Дедал, строитель Лабиринта?
ДЕДАЛ. Всё равно. Отпусти меня, царь.
МИНОС. Нет. Я не могу отпустить тебя. И не пытайся меня уговорить. Но я пришлю к тебе нескольких парней – обучи их своему искусству. И когда не Крите будут собственные Дедалы, лучше афинского – тогда, может быть, я отпущу тебя. Ведь ты хороший наставник, и твои ученики превосходят тебя.
ДЕДАЛ. Я же сделал тебе медного Талоса – что же ты попрекаешь меня, царь!
МИНОС. Я не попрекаю тебя – что ты. Но скажи, ты не научил своего сына твоему искусству – поэтому?
(Пауза)
ДЕДАЛ. Да. Поэтому.
МИНОС. Ну, что же. Воля твоя, только смотри за ним получше – в этом возрасте им часто приходят в голову всякие глупости… Андрогей вот поплыл в Афины… (Отворачивается, потом резко:) И не вздумай сбежать! Даже если ты пойдёшь по морю, как посуху, тебе не спастись!
(Уходит)
ДЕДАЛ (усмехнувшись). По морю, как посуху? Ты мудр, царь, но у тебя бедная фантазия.

Из дома выходит ИКАР. Ему 15 лет, он некрасив, но лицо у него доброе – добрее, чем у отца.

Ты уже проснулся, мальчик?
ИКАР. Я не спал.
ДЕДАЛ. Что-нибудь болело?
ИКАР. Да. Душа.
ДЕДАЛ. Ты всё горюешь о матери… Но врач сказал, что ничего нельзя было сделать. А это был личный врач Миноса, и он спас бы её, будь это возможно.
ИКАР. Я понимаю.
ДЕДАЛ. Тогда успокойся и поспи.
ИКАР. Ах, как я хотел бы сейчас маминого совета!
ДЕДАЛ. Почему же не моего – неужели я меньше знаю?
ИКАР. Нет, но ты не поймёшь меня, отец.
ДЕДАЛ. Говори. Дедал ещё не самый бестолковый человек на Крите.
ИКАР. Помнишь, ты когда-то вырезал мне маленького Эрота?
ДЕДАЛ. Помню. Ты любил с ним играть, а когда потерял, то расплакался и заявил, что он убежал. Из-за этого, кстати, пошло много нелепейших слухов про меня.
ИКАР. Я не о том. Я о настоящем.
ДЕДАЛ. Только этого ещё не хватало! Ты влюбился? Сейчас, когда всё готово к полёту?
ИКАР. Я не полечу, отец. Я останусь здесь – подле неё.
ДЕДАЛ. Не говори ерунды! Афины стоят какой-то девчонки, да ещё к тому же критянки.
ИКАР. Мама тоже была критянкой ¬– а разве ты не любил её?
ДЕДАЛ. Любил. Но это никогда не мешало мне работать. И никогда бы, даже в брачную ночь, она не удержала бы меня, если б я уже тогда знал, как выбраться отсюда.
ИКАР. Ты не любил её.
ДЕДАЛ (с горькой усмешкой). Как можно! Она была хорошая женщина и – её дал мне Минос. И велел любить. И я послушался его, иначе у меня не было бы возможности работать. Сейчас я ослушаюсь его в первый и последний раз. Мы улетим.
ИКАР. Я останусь, отец.
ДЕДАЛ. Ты хорошо подумал?
ИКАР. Да. Сделай ей тоже крылья… но она не полетит – не захочет.
ДЕДАЛ. Кто это, хотел бы я знать, не пожелает увидеть Афин?
ИКАР. Она. Ариадна.
(Пауза)
ДЕДАЛ. Ты соображаешь, что говоришь? Ты хочешь уверить меня, что тебя, сына чужака и рабыни, даже не красавца, мальчишку младше себя, полюбила царевна?
ИКАР. Нет. Но я люблю её и не могу не видеть её. Я должен быть рядом.
ДЕДАЛ. Зачем?
ИКАР. Ну я же говорил, что ты не поймёшь.
ДЕДАЛ. Ладно. А теперь слушай. Выбрось всю эту блажь из головы. Мне осталось работы часа на два. Сегодня вечером или ночью, по звёздам, мы вылетаем. И запомни ещё: без меня ты никому здесь не нужен. Ни Криту. Ни Миносу. Ни тем более твоей Ариадне.
(Уходит в дом)
ИКАР. Ах, если бы моей! Но я не могу лететь. Пусть даже я никогда не удостоюсь её взгляда.

Входит АРИАДНА, красивая девушка лет семнадцати.

АРИАДНА. Мальчик!
ИКАР. Царевна?
АРИАДНА. Ты сын или ученик Дедала?
ИКАР. Сын, царевна.
АРИАДНА. Что ты вылупил глаза? Как дурачок, право. Позови отца.
ИКАР (улыбаясь). Да, царевна.
АРИАДНА. Чего же ты стоишь?!
ИКАР. Иду, царевна.

Уходит в дом. Выходит Дедал.

ДЕДАЛ. Что привело тебя ко мне, царевна?
АРИАДНА. Прибыл корабль с молодыми афинянами для Минотавра.
ДЕДАЛ. Для Минотавра? Ну так что же?
АРИАДНА. Ты афинянин, Дедал!
ДЕДАЛ. Да.
АРИАДНА. Ты можешь спасти их!
ДЕДАЛ. Ступай и скажи отцу, что на столь нелепые провокации Дедала не поймать.
АРИАДНА. Я пришла тайно от отца. Среди них, на корабле, царевич Фесей.
ДЕДАЛ. Сын Эгея?
АРИАДНА. Да. Он убьёт Минотавра.
ДЕДАЛ. Ну что же, когда-нибудь это должно было случиться. Я не сомневался, что найдётся достойный афинянин. Бог в помощь! Но зачем ты пришла ко мне?
АРИАДНА. Ты построил Лабиринт.
ДЕДАЛ. Ты хочешь сказать, что после Минотавра этот царевич убьёт меня?
АРИАДНА. Нет, но ты один знаешь, как не заплутаться в Лабиринте. Помоги ему!
ДЕДАЛ. Я один? Об этом знает каждый кносский мальчишка – любой, кто черпает сведения не только из официальных источников. Как бы иначе носили еду Минотавру во все остальные дни года, кроме этого?
АРИАДНА. Как же?
ДЕДАЛ. Но зачем тебе, дочери критского царя, губить единоутробного брата и помогать какому-то афинянину? Всё-таки ты подослана.
АРИАДНА. Всюду тебе мерещится дурное, Дедал. Видно, ты сам очень скверный человек.
ДЕДАЛ (с усмешкой). Как и все афиняне.
АРИАДНА. Не все! Я люблю его.
ИКАР (выбегает из-за двери). Любишь? Любишь, царевна?
АРИАДНА. Да, а тебе-то что? Ты хочешь донести отцу, мальчишка? Доноси – над сердцем моим он не хозяин. Да и не поверит он тебе, сопливому щенку, сыну чужака и рабыни!
ИКАР. Да… что поделаешь…

Медленно уходит в дом.

АРИАДНА. Какой-то странный он у тебя, Дедал! Но как же выйти из Лабиринта?
ДЕДАЛ. Привязать нитку у входа и тянуть её за собой. Подожди, царевна.

Уходит в дом. Возвращается ИКАР.

АРИАДНА. Что тебе нужно?
ИКАР. Царевна! Ариадна! Я…

Убегает. Входит ДЕДАЛ с клубком ниток в руках.

ДЕДАЛ. Вот клубок, Ариадна. Теперь твой афинянин сможет выйти. Я прошу в награду только одного: после этого приведи его сюда. Я хочу потолковать с земляком. Может быть, я буду ему полезен.
АРИАДНА. Хорошо, Дедал. Позаботься, чтобы твой мальчишка не проболтался.
ДЕДАЛ. Позабочусь, не беспокойся.
АРИАДНА уходит.

Икар!
ИКАР. Что, отец?
ДЕДАЛ. Теперь ты можешь успокоиться. Ты видишь, она любит другого.
ИКАР. Да.
ДЕДАЛ. Царского сына.
ИКАР. Да.
ДЕДАЛ. И ты можешь с чистым сердцем улететь с Крита вместе со мною.
ИКАР. Нет.
ДЕДАЛ. Там, в Афинах, ты найдёшь себе другую девушку – простого происхождения, но ничуть не хуже.
ИКАР. Нет. Она его не любит. Ей просто скучно здесь, во дворце!
ДЕДАЛ. Так или иначе, но если Минос узнает про клубок, нам несдобровать. Улетать нужно немедленно.
ИКАР. Кто-то идёт.

Входят ПАСИФАЯ и ФЕДРА, девочка лет семи. Царица уже далеко не молода, но ещё красива.

ПАСИФАЯ. Готово ли моё кольцо, Дедал?
ДЕДАЛ. Готово. Принеси номер третий, Икар.

ИКАР уходит в дом.

ПАСИФАЯ. Так заказ царицы у тебя только под третьим номером?
ДЕДАЛ. Первые два – спецзаказы Миноса.
ПАСИФАЯ. Какие же?
ДЕДАЛ. Не имею права сказать. Секретная работа.
ПАСИФАЯ. Так царица на этом проклятом острове даже не имеет права знать о том, что делает придворный мастер? Говори!
ДЕДАЛ. Не могу. А что было бы, если б в своё время Минос узнал о твоей тайной просьбе?
ПАСИФАЯ. Может быть, было бы и лучше. Почему я люблю тебя, Дедал? Ты иноземец, изгой, ремесленник, твоя выдумка с коровой погубила мою жизнь – а всё же ты мне симпатичен чем-то. Может быть, тем, что ты труженик, как и мой отец, самый работящий среди титанов? Не знаю. Но на этом острове только к тебе я могу приходить и говорить открыто. Минос уже двадцать с лишним лет не разговаривает со мною, Андрогей погиб, моего несчастного Минотавра заключили в Лабиринт – а ведь это твоя выдумка, проклятый хитрец! Это ты построил Лабиринт!
ДЕДАЛ. Мне велели, Пасифая. Что я мог сделать? Я и сам понимал, что бедняга ни в чём не виноват…
ПАСИФАЯ. Да, во всём виновата одна я – и ты, Дедал! Без тебя этого никогда бы не случилось! А теперь моя же дочь Ариадна смотрит на меня с презрением и брезгливостью.
ФЕДРА. Мама, пойдём домой!
ПАСИФАЯ. Домой! Разве это дом – кносский дворец, с его расписными стенами, ваннами и отоплением, в котором никто не любит бедную Пасифаю и её сына! Если бы мой отец был простым царём, я взяла бы мою Федру и ушла к нему. Но у него нет дома, день и ночь он на работе. Недавно было затмение, я боюсь, что сейчас он плохо себя чувствует.
ДЕДАЛ. Успокойся, царица.
ПАСИФАЯ. Я скажу тебе, Дедал, – тебе первому, – что тревожит меня больше всего. Я ведь совсем не помню Минотавра – его сразу отобрали у меня. Я не кормила его своей грудью, не учила его ходить, говорить, не помню его – Минос сразу запер бедняжку сперва в отдалённом покое дворца, а потом в Лабиринте. Но тогда, сразу после родов, я видела его. Я плохо помню эти несколько минут, у меня кружилась голова и глаза застило красным туманом – но мне кажется… мне кажется, что он был таким же, как все дети! И только Минос придумал, что он – чудовище. Хотел сохранить престол для Андрогея, для своего сына. Ох, боги, боги, неужели это правда?
ДЕДАЛ. Правда, царица. А вот и кольцо – Икар принёс.
ПАСИФАЯ. Ты знаешь? Откуда?
ДЕДАЛ. Я вводил его в Лабиринт.
ПАСИФАЯ. Зачем ты мне это сказал!

Входят ФЕСЕЙ, стройный семнадцатилетний юноша, и АРИАДНА.

АРИАДНА. Что вы здесь делаете, мама?
ПАСИФАЯ (испуганно). Ничего.
АРИАДНА. Неужели нельзя гулять с Федрой где-нибудь ещё?
ФЕДРА. Мне ту хорошо – тут такие красивые камушки, а дедушка Дедал делает мне игрушки на верёвочке.
ПАСИФАЯ. Я примеряла перстень.
АРИАДНА. Уходи, мать. Здесь будут речи не для тебя. Этот юноша, Фесей, сын царя Эгея Афинского, только что убил Минотавра.
ПАСИФАЯ. Что?..
АРИАДНА. Он смыл позор и с Афин, и с Крита, он смыл – твой позор.
ФЕСЕЙ. Да, он был чудовищен, но я сразил его твёрдой рукою.
ПАСИФАЯ. Чудовищен?

С горьким смехом уходит с Федрой.

ФЕСЕЙ. Кто это? Неужели Пасифая?
АРИАДНА. Да.
ФЕСЕЙ. Я представлял её другою. А девочка с нею?
АРИАДНА. Это моя сестрёнка Федра.
ФЕСЕЙ. На ней лежит печать чего-то рокового. Она ещё мала, но глаза… у неё глаза самоубийцы. И в то же время чем-то похожа на мать.
АРИАДНА. Дедал, вот твой клубок. Что ты хотел спросить у Фесея?
ДЕДАЛ. Ты сын царя Эгея, юноша?
ФЕСЕЙ. Да.
ДЕДАЛ. И наследник афинского престола?
ФЕСЕЙ. Да, и я горжусь этим. Я горд тем, что я афинянин, ибо нет более великого государства, а если есть, так не будет!
ДЕДАЛ. Я тоже из Афин, Фесей.
ФЕСЕЙ. Тогда ты должен понять, что Аттика обязана сейчас поднять голову, сбросить позорные цепи зависимости от Крита, одолеть Беотию, опередить Аргос и стать первейшей державой Эллады. Наш флот не уступит критскому, и павшие под Мегарами бойцы жаждут отмщения!
ДЕДАЛ. Да, это был страшный разгром.
ФЕСЕЙ. Но больше он не повторится! Афины должны утвердить свою гегемонию над всей Грецией. И я берусь осуществить это.
ДЕДАЛ. Ты возвращаешься в Афины?
ФЕСЕЙ. Да, с Ариадной. Наши дети будут законными наследниками и Афин, и Крита.
ДЕДАЛ. Я помог тебе, помоги и ты мне.
ФЕСЕЙ. Я готов.
ДЕДАЛ. Дай мне вернуться на родину.
ФЕСЕЙ. На корабле нет ни единого места.
ДЕДАЛ. Это не страшно, я доберусь сам. Но позволь мне после этого остаться в Афинах – я же был изгнан оттуда.
ФЕСЕЙ. Я прикажу отцу объявить тебе амнистию. Это будет гораздо разумнее, чем оставить тебя на Крите или отпустить куда-то ещё, давая тем самым возможность сотрудничать с врагом. Я удивляюсь, как отец в своё время позволил тебе эмигрировать – тебе, столь ценному работнику. Он разумнее поступил бы, казнив тебя.
ДЕДАЛ. Спасибо.
ФЕСЕЙ. Нет, я не казню тебя, не бойся. Ты ценный для нас человек, и ты будешь трудиться на благо Родины.
ДЕДАЛ. Так ты примешь меня в Афинах?
ФЕСЕЙ. Да, непременно. Но добираться ты должен сам.
АРИАДНА. Идём, Фесей, милый! Нас могут догнать. Прощай, Дедал!
ДЕДАЛ. До свидания, мастер!
(Уходят)
ДЕДАЛ. Медлить больше нельзя, Икар. Собирайся. Ты полетишь немедленно, со мною.
ИКАР. Теперь мне всё равно.

Входит МИНОС; он в гневе.

МИНОС. Ты помог им бежать, Дедал? Ты?
ДЕДАЛ. Я помог соотечественнику, царь.
МИНОС. Твоя родина – Крит!
ДЕДАЛ. Моя родина – Афины.
МИНОС. Я не стану больше тянуть резину. Ты зажрался, Дедал. Отныне вместе со своим сыном будешь сидеть в Лабиринте – безо всяких клубков! И там ты будешь работать. Через час поймают Ариадну и мальчишку, но ещё раньше ты окажешься в своём Лабиринте. Я даю тебе время закончить мой заказ номер два – его не перетащить. И не вздумай бежать – весь остров оцеплен, и на всех кораблях – мои солдаты. Всё!

Уходит

ДЕДАЛ. Пора улетать, Икар. Сейчас я принесу крылья.

ДЕДАЛ скрывается в доме. Возвращается ПАСИФАЯ.

ПАСИФАЯ. Дедал! Дедал, ты меня слышишь? Мой сын убит. Моя дочь бежала. Сделай мне вторую корову, Дедал! Я хочу нового Минотавра!
ИКАР. Поздно. Крит кончается, царица. Наступает пора Афин. Лучшие мастера Крита, лучшие девушки Крита бегут в Афины – порознь. Я тоже бегу с Крита. Но мне не надо Афин. Я улечу далеко-далеко – к твоему отцу, Пасифая.

Возвращается Дедал с двумя парами крыльев.

ДЕДАЛ. Прощай, царица. Едва ли ещё встретимся. Ты идёшь, Икар?
ИКАР. Всё равно.

Они вдвоём скрываются за домом.
ПАСИФАЯ. Счастливый путь! Передай привет отцу, Икар!


Via

Snow
В «Стародавних повестях» есть рассказ про то, как впервые было сделано изображение Будды – ещё при жизни Просветлённого, он сам дал указания, как его изобразить и какие стихи написать на картине. Эту картину царь небогатого царства подарил – в ответ на драгоценные подарки – своему соседу, чтобы не оскорбить его недостойным отдарком. Царь-сосед поначалу удивился, но потом сам встретился с Буддой и в итоге вступил на Путь. После ухода Будды в Индии, конечно, создавали и картины, и статуи для храмов. Сегодня два рассказа про них.

Рассказ о том, как в Индии в царстве Гандхара образ Будды раздвоился ради двух женщин
В стародавние времена в Индии в царстве Гандхара был великий царь, звали его Канишка. Он построил драгоценную пагоду в семь ярусов. В одном ри к востоку от неё есть раздвоенный образ Будды.
Если спросите, почему он раздвоился, то вот почему. В древности в том царстве жила бедная женщина. У неё пробудились помыслы о Пути, она решила: изготовлю образ Будды! Пошла к художнику, договорилась, заказала нарисовать Будду. А по соседству с ней жила другая женщина. Я тоже нарисую образ Будды! – решила она, пошла к тому же художнику, договорилась, заказала нарисовать Будду. Обе женщины были бедны, полную цену заплатить никак не могли. Поэтому художник нарисовал только один образ ростом в один дзё и шесть сяку [4,8 м].
Прошли дни, первая женщина думает: поклонюсь моему Будде! Пришла к художнику, говорит: хочу поклониться Будде! Художник достал Будду, глядь – вторая женщина тоже решила поклониться своему Будде, пришла и говорит художнику: готов ли Будда?
Тогда художник про того же самого Будду сказал: вот твой Будда! Тут первая женщина говорит:
– Что? Ты же говорил, это мой Будда! А это, оказывается, чужой?
И вторая женщина говорит:
– Этот Будда, значит, не мой?
И стали женщины между собой спорить, обе в смятении.
Художник тогда говорит обеим:
– Золото и киноварь очень редки. А если хоть одну из примет Будде не нарисовать, то и мастер, и заказчик провалятся в подземные темницы – так говорят. Вы за ваших будд заплатили вовсе не достаточно, и я нарисовал одного Будду. Будда есть Будда, польза от него одинаковая. Вы лучше всем сердцем верьте и подносите ему дары!
И всё же две женщины спорить не перестали. Тогда художник встал перед Буддой, ударил в гонг и говорит:
– У двух моих заказчиц не хватало средств заплатить за Будду, а я ни одной из них не обманул! Я нарисовал одного Будду на средства двух женщин. Теперь они спорят и винят меня. Я объяснял, увещевал, но сердца их не унимаются. А потому, о Почитаемый в Мирах, докажи, что я ни в чём не виноват!
И в тот же день образ Будды выше пояса разделился надвое. А ниже пояса остался, как был. Художник рисовал с чистыми помыслами, нисколько не обманул заказчиц, и понятно, почему Будда раздвоился.
Тут обе женщины увидели чудесную силу Будды и стали ещё усерднее почитать его и подносить дары. Так передают этот рассказ.


Царь Канишка в Кушанском царстве правил в первой половине II в. н.э. Рассказ взят из записок китайского паломника Сюань-цзана о странствиях по Индии. У Сюань-цзана заказчики картины – мужчины, а не женщины; в «Кондзяку», возможно, повествователь исходит из того, что в Японии его времени рисованные (а не скульптурные) изображения будд чаще заказывают женщины.

Следующий рассказ – первый в «Стародавних повестях», где появляется бодхисаттва Авалокитешвара, он же Каннон, Внимающий Звукам.


Рассказ о том, как Внимающий Звукам из белого сандала явил своё тело
В стародавние времена, после ухода Будды в нирвану, в царстве [Таком-то] была одна обитель. Называлась она храмом [Таким-то]. В срединном зале этого храма стоял бодхисаттва Внимающий Свободно, изваянный из белого сандала.
Он являл непревзойдённые чудеса, люди постоянно к нему ходили на поклонение, многими десятками, их поток не иссякал. Кто на семь дней, а кто на дважды семь дней отказывался от злаков и от жидкой каши, молились обо всём, чего сердце желает, и если старались от всего сердца, сам бодхисаттва Внимающий Свободно, весь чудесно украшенный, излучая свет, выходил из деревянного изваяния, являлся этим людям. Жалея людей, он исполнял их желания.
Так он являлся много раз, и потому всё больше людей стало искать у него прибежища, подносить ему дары. Итак, множество людей собиралось на поклонение, но приближаться к изваянию они боялись, обнесли его с четырёх сторон деревянной оградой на расстояние в семь шагов от изваяния. Кто приходил поклониться, кланялся, стоя за оградой, а к изваянию не приближались. А кто приносил цветы, рассыпал их из-за ограды, и если цветок упадёт на руку бодхисаттвы или на плечо – считали это добрым знаком, понимали, что желание их исполнится.
Однажды из дальних стран один монах-бхикшу прибыл учиться Закону. Пришёл поклониться изваянию, помолиться о том, чего хотел, купил много разных цветов, сплёл из них венки. Вошёл в зал, со всем усердием поклонился, обратившись к бодхисаттве, преклонил колени и высказал свои три желания:
– Во-первых, если я в здешнем царстве изучу Закон и спокойно невредимым вернусь на родину – прошу, пусть эти цветы окажутся в руке у бодхисаттвы! Во-вторых, я хочу взрастить такие корни блага, чтобы возродиться на небе Тушита и увидеть Милосердного бодхисаттву [Майтрейю]. Если мой замысел исполнится – прошу, пусть эти цветы упадут на плечи бодхисаттве! И в-третьих, святое учение гласит: среди живых существ нет ни одного, в ком нет ни единой доли природы будды. Если у меня есть природа будды, и я, подвижничая, в итоге обрету наивысший Путь, – прошу, пусть эти цветы украсят голову бодхисаттвы!
Он договорил, издалека бросил венки – и каждый из венков упал точно так, как он загадал. Монах понял, что его желания исполнятся, сердцем возрадовался безмерно.
В тот час рядом с ним были стражи храма, видели это, думают: чудо! И говорят монаху: ты, о святой мудрец, в будущем непременно станешь буддой! Хотим, чтобы ты тогда не забыл связь, что мы с тобой завязали сегодня, и нас первыми переправил на тот берег!
Такую они дали клятву и расстались. А потом кто видел, те так и передавали этот рассказ.

В этом рассказе появляется понятие «природа будды», буссё:, – та внутренняя истинная суть человека, которая изначально одинакова у человека, будды, божества, демона и кого угодно; то, что такая природа есть, важно для обоснования махаянского пути подвижничества ради других. Наставники разных школ махаяны спорили о том, может ли какие-то существо совсем не иметь природы будды или не быть в состоянии раскрыть её, делами доказать, что она есть. В Японии подобные диспуты велись между монахами школ Хоссо (последователями Асанги и Васубандху) и Тэндай (приверженцами «Лотосовой сутры»); первые считали, что буддой стать может не каждый, вторые настаивали, что каждый. Здесь монах решает этот вопрос для себя путём гадания.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Тем временем вышла книжка: Илья Оказов. Когда кончается время. Монологи, стихи и рассказы на темы греческих мифов. – М.: OOO «Буки Веди», 2020 г. – 240 с.
Большое спасибо издательству «Буки-Веди» и особенно Кристине Калядиной: всё сделали предельно четко и быстро, несмотря на мои сомнения и метания.
Книжка продаваться не будет, если кому-то нужна – я с удовольствием подарю, когда эпидемическая обстановка будет поспокойнее.

Via

Snow

Вот такой ученик есть у Ёсида Тооси. Американец, родился в 1948 г., один из очень немногих иностранцев, кто освоил всю технологию традиционной японской гравюры. Мы уже показывали одну его работу, портрет Ёсида Фудзио. А сегодня будут его отклики на некоторые знаменитые гравюры школы Ёсида и просто работы на её темы.

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж


Хостинг картинок yapx.ru
Море

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и горы

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и небо

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и луна

Хостинг картинок yapx.ru
«Вслед за Хироси»

Хостинг картинок yapx.ru
«Аналитическая гравюра»: портрет и доски, нужные для него

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Два листа по знаменитым лодкам Хироси.

Хостинг картинок yapx.ru
Нам нравятся вот такие вертикальные листы
Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow
Сегодня - Алексей Галанин. За этой подписью в машинописных сборниках нашлось несколько десятков рассказов, один роман (или цикл рассказов с общими героями), после Ильи Оказова это самый частый автор домашних "Общих тетрадей". Про Галанина известны даты жизни (1947-1985), его прозу, а может быть, и биографическую статью о нём я надеюсь как-нибудь выложить здесь. А сегодня - подборка его стихов.


ПРОШЛОЕ

Часы отбрасывают миги
В небытие – им не восстать,
Словно прочитанные книги
Страшась их вновь перечитать.

И корчатся в огне страницы
Прошедших дней, недель и лет,
И прошлое не сохранится,
И век залижет года след.

И жизнь без прошлого – окрепла,
И твёрдо мы идём, пока
Не обнаружим среди пепла
Полусгоревшего листка.

И человек из мёртвых литер
Захочет возродить слова,
Но тщетно! Встал и руки вытер,
А дым глотает синева.


ПТЕНЕЦ

Птенец беспёрый пробовал летать,
Но крылья не смогли его поднять.
Ему теперь не деться никуда –
Лежит в тени от своего гнезда.
И мы его обходим стороной,
И мы надеждой тешимся больной,
Что, может быть, на нас за это враг
Когда-нибудь свой не опустит шаг.
Я верю в то, что милосерден Бог.
Но вот беда – птенец уже издох.
И сами мы давно под сапогом,
Когда не можем думать о другом.


ВАРТАРИ

Покоя сумрачные вратари
При государственных Вратах,
Я вижу, вижу – чёрный Вартари
У вас свивается в руках!

Шурша змеёю окольчуженной,
Мне зашивает дерзкий рот:
Молчи, поэт обезоруженный,
У благочестия Ворот.

Но нет – не чёрное, а пёстрое,
А красное оно! Из уст
Выходит лезвие двуострое –
И он разрезан, мёртв и пуст.

Засовы ветхие разрушатся,
Когда вспоётся песня Дня.
Я не хочу Закона слушаться –
Пусть он послушает меня!


ТРЕУГОЛЬНИК

Дьявол мир разбил на треугольники,
И в одном из них вершина – я.
Две других вершины – соневольники,
Беззаветные враги-друзья.

Непутёвый треугольник кружится,
Три вершины тщится слить в одну.
Кровь из трёх сердец смешалась – лужица:
Ты глотнёшь, она и я глотну.

Друг у друга ищем мы прощения
И надеемся порой: а вдруг
Силою безумного вращения
Треугольник обратится в круг?

Но надежды, дерзкие крамольники,
Не избегнут топора и плах…
Вечный дьявол чертит треугольники,
Расставляет пешки на углах.


УМИРАЮЩИЙ

Он тяжко болен, он дрожит и бредит,
Озноб на помощь призывает страх,
И сорок сороков гудящей меди
Гремят в его оглохнувших ушах.

Он ждёт, что вот сейчас свершится кара
За всё, что он посмел когда-то сметь,
И зарево холодного пожара
Бросает блеск на огненную медь.

И скалится гнилая пасть могилы,
Шипит слюной на земляных губах,
И кто-то чёрный и ширококрылый
Застыл, свечу сжимая, в головах.

А утром вскрыли и зашили снова,
Кладбищенский туман был сер и густ,
И над могилой призраком былого
Застыл слепой спокойный медный бюст.


ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Когда-нибудь на земле больше не будет войн,
земля облегченно вздохнёт,
а небо растворит в своей синеве
дым от последнего взрыва.

И это небо будет голубое-голубое,
как на старинных итальянских фресках,
с белыми облаками, очерченными золотом,
вместо бомбовозов.

И снова слава и позор порастут быльём,
и жёлтые вихры одуванчика
просунутся между серых ребер
давным-давно истлевшего солдата.

И дождь смоет кровь, и грязь, и грех,
и птицы, пережившие последнюю войну,
будут петь так же, как пели
перед самой первой в мире войной.

Давай заглянем в это будущее, солдат,
из нашей раскаленной глинистой траншеи,
давай услышим это пение и свист,
чтобы не слышать свиста своей пули.

Когда-нибудь на Земле больше не будет войн,
мягкий язык Времени залижет окопы,
руины, воронки и могилы –
но нас с тобой уже не будет.
Ни одного человека не будет.
Ни одного человека.
Ни одного.

Здесь - другие стихи А. Галанина.

Via

Snow
Рассказ о том, как царь Ашока устроил подземную темницу и бросал туда грешников
В стародавние времена в Индии жил царь Ашока. Он устроил подземную темницу и бросал туда преступников из своего царства. Кто проходил мимо этой темницы, назад не возвращался, его непременно сажали в ту же темницу.
В ту пору жил знаменитый мудрец. Звали его [Имярек]. Чтобы посмотреть на темницу, он к ней подошёл, тюремщик его схватил, собрался бросить в темницу, а мудрец говорит: я ни в чём не виноват, за что же меня бросать в темницу? А тюремщик отвечает: царь отдал приказ, если кто подойдёт к темнице, знатный или простой, старший или младший, монах или мирянин – не важно, всех бросать в темницу! Такой приказ я получил, вот и бросаю! – Взял и бросил мудреца в темницу, в самую середину котла.
Но тут на месте подземной темницы явился пруд с чистыми лотосами. Тюремщик его увидел, удивился, доложил царю. Царь выслушал с удивлением и почтением, сам пришёл к темнице и поклонился мудрецу.
Тогда тюремщик говорит царю: по твоему прежнему приказу всех, кто подойдёт к темнице, не разбирая высших и низших, надо в неё бросать. Так? А царь отвечает: когда я издал приказ, в нём не говорилось: «всех, кроме царя». Так что будь по-твоему. Но ведь не сказано и «кроме тюремщика»! Так что сначала я брошу тебя.
Сказал так, бросил тюремщика в темницу и вернулся восвояси. А потом решил, что от темницы толку нет, и разрушил её. Так передают этот рассказ.


Царь Ашока создаёт на земле подобие «подземных темниц», нарака, ада с кипящими котлами.


Рассказ о том, как Упагупта свёл демоницу с неба
В стародавние времена в Индии жил архат Упагупта, обрёл плод архата и доказал это. Он трудился на пользу людям, подобно Будде. А ещё он проповедовал Закон, всех обращал к учению. Люди той поры приходили к нему, внимали Закону, все обретали пользу, избавлялись от грехов. А потому люди без конца стекались к нему.
И вот однажды в сад к нему явилась женщина. Собою красавица, держится с изяществом несравненным. Все, кто слушал Закон, загляделись на красоту этой женщины, в сердцах у них вдруг пробудилась любовная страсть – и стала мешать им внимать Закону. Упагупта на женщину посмотрел и говорит:
– Это небесная демоница, чтобы помешать людям обрести пользу от слушанья Закона, обернулась красавицей и явилась сюда!
Подозвал её поближе, она подошла, а Упагупта надел ей на шею венок из цветов. Женщина думает: венок! Встала, отошла, глядь – а на шее у неё ожерелье из нечистых костей, человечьих, конских и бычьих. И запах отвратительный безмерно!
Тогда демоница приняла свой настоящий облик, пытается снять ожерелье – не может! Мечется туда-сюда – ничего не получается! Все, кто внимал Закону, видят это, думают: чудо!
Демоница полетела искать подмоги у главы всех демонов, Великого бога Свободного. Просит жалобно: сними с меня это ожерелье! Свободный посмотрел и говорит: не иначе, это работа ученика Будды, трудно мне будет снять! Кто надел тебе это, того и попроси, чтобы снял. Демоница послушалась, снова слетела с неба к Упагупте, заломила руки и говорит:
– Я по глупости хотела помешать людям слушать Закон, обернулась женщиной и пришла сюда, о чём сожалею и раскаиваюсь! Никогда больше помышлять о таком не стану! Прошу, о святой мудрец, сними с меня это!
А Упагупта ей:
– Отныне никогда не мешай никому слушать Закон! Сейчас сниму, – и снял с неё ожерелье.
Демоница обрадовалась, говорит:
– Как мне отблагодарить тебя?
Упагупта ей:
– Ты видела, каков был Будда?
– Видела.
– Мне очень дорог облик Будды. Раз он тебе знаком, покажи его мне!
– Да, он хорошо мне знаком, – отвечает демоница. – Только если ты его увидишь и поклонишься, для меня это обернётся невыносимой мукой!
Упагупта ей:
– Не буду я кланяться! Покажи, каким ты его помнишь!
Так он обещал, демоница повторила: смотри, нипочём не кланяйся! И ушла в рощу, скрылась из виду.
Через какое-то время выходит из рощи, глядь – рост в один дзё и шесть сяку [4, 8 м], волосы иссиня-чёрные, как индиго, тело золотистое, сияет, точно солнце на рассвете! Упагупта увидел – и хоть не собирался кланяться, невольно залился слезами, упал на землю, зарыдал в голос. Тут демоница приняла свой настоящий облик – а на шее у неё ожерелье из костей. Ах, так?! – говорит в досаде.
Стало быть, Упагупта одолел демоницу, приносил пользу всем живым, в точности как Будда. Так передают этот рассказ.


В Японии рассказывали похожую историю про монаха и демона тэнгу; на ее основе написана пьеса Но «Великое собрание», «Дай э».

Via

Snow
Дорогие друзья, я должна перед вами повиниться. 12 октября здесь в блоге был рассказ про Пелея. Так вот, по моей вине произошла дикая ошибка: это рассказ, конечно, не Ильи Оказова, а М.Л. Гаспарова, он даже был опубликован в книге "Занимательная мифология" 2009 года. Очень прошу тех, кто ставил ссылки на тот пост, их удалить.
Позор мне, стыд и срам!

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодня будет работа над ошибками. В прошлых выпусках семейной саги по меньшей мере две работы подписаны неправильно: заглавные кошки здесь и последняя из птиц здесь – это на самом деле не Ёсида Тооси, а его сын Цукаса (р. 1949). На самом деле в семейных подборках листы Хироси и Тооси, Тооси и Цукасы порой путают. Но сегодня покажем, как семейную традицию поддерживает мастер уже четвертого поколения.
У Цукасы продолжаются пейзажные темы отца, Тооси, и деда, Хироси. Сами работы гораздо более обобщенные – наследство абстракций Тооси не пропало даром. Это, конечно, уже не традиционная гравюра, вполне новаторская – но кажется более «японской», чем, скажем, листы Ходаки и Тидзуко.

Хостинг картинок yapx.ru
Бонсай – с отсылкой не только к отцовским, но и к бабушкиным работам.

Хостинг картинок yapx.ru
Странный дом – привет дядюшке Ходаке.

Хостинг картинок yapx.ru
Конечно, пагода – и похожа, и не похожа на пагоды деда, отца и дяди.

Хостинг картинок yapx.ru
И конечно, горы.

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru
И вот такие почти абстрактные облака.

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж может читаться и как японский, и как западный.

Хостинг картинок yapx.ru
Лунная дорога – только не по морю, как у деда, а по земле. Но свет похожий.


Хостинг картинок yapx.ru

И такой вот портрет – вслед за отцовскими портретами зверей.

Из поколения внуков остается еще Ёсида Аёми, дочь Ходаки и Тидзуко. Но ее работы показать непросто, как сложно и определить, какая это техника и даже какой из видов современного искусства. Поэтому дадим только ссылку на ее сайт: http://www.ayomi-yoshida.com/e/gallery/index.html
Но разговор о школе Ёсида на этом не кончается. В следующий раз будет один из ее учеников – американский мастер японской гравюры.

Via

Snow

Очень старый рассказ, конца 1980-х

ДЕСЯТОЕ СОЛНЦЕ

К вечеру поднялся восточный ветер, резкие холодные порывы стряхивали последнюю листву с окрестных деревьев и кружили её вокруг головы путника. Прикрывая лицо плащом, сгорбившись, он шёл по дороге и время от времени оглядывался, чтобы проверить, не заблудился ли случайно в этих незнакомых местах. Одежда его была поношена и лицо, выглядывающее из-под капюшона и обрамлённое седеющей каштановой бородкой, уже не цвело молодостью; кожу избороздили ранние морщины и обветрили скитания и невзгоды, но серый взгляд был цепок и упрям – упрямством человека, делающего своё дело. Время от времени он ощупывал какой-то предмет под плащом, и в эти минуты черты его словно светлели – то ли от гордости, то ли от вновь обретаемой уверенности. Наконец, он различил справа от дороги хижину, едва видневшуюся сквозь сумеречный листопад, и, облегчённо вздохнув, решительно направился к ней, минуя две сторожащие вход ивы.
Над воротами был ещё легко различим высеченный в сером камне герб владельца – десять мавританских голов в нормандском остром щите: девять составляли квадрат выше выпуклости геральдического пояса, одна виднелась ниже; путник внимательно вгляделся в них и удовлетворённо кивнул в ответ на собственные мысли. Очевидно, это и был искомый им приют. Подъёмный мост через ров с иссякшей водою и густою грязью на дне был опущен, и ржавчина на цепях обнаруживала, что ворот давно уже не вздымал настила, преграждая дорогу врагам. Гулко прошагав по толстым, поседевшим от времени доскам, путник стукнул в ворота, потом вытащил из-под плаща небольшой изогнутый рожок и протрубил сигнал; почти тотчас створы распахнулись, и пожилой мужчина в коричневом домашнем дублете, седой и сухощавый, появился на пороге со словами:
– Добро пожаловать в мой замок ¬– теперь тут редко бывают гости.

«Замок! – повторил про себя путник, озирая убогие стены старого коттеджа из крошащегося кирпича, скрипучую лестницу и несколько полицейских листков, пожелтевших и выцветших, с перечёркнутыми жирным красным крестом фотографиями забытых преступников на стенах. – А он, видно, большой шутник. Впрочем, и всегда таким был.»
Не снимая мокрого плаща, он поднялся по лестнице и без приглашения расположился на стуле в углу предложенной комнаты, не спуская глаз с хозяина: «Он сильно изменился – постарел, глаза потухли… Не верится, что это его бывшую супругу я видел три дня назад в Монреале – красноречивую, как кукушка, даже ещё красивую. Мне почти жаль его». Тем временем тот вытащил из холодильника кусок колбасы, бутылку джина, уже початую и захватанную сальными руками, хлеб.
– Ничего горячего предложить не могу, не обессудьте – не ждал гостей.
«Он меня не узнаёт», – удовлетворённо подумал пришелец.

Странник осмотрел внутренность хижины – постель на глиняном топчане вдоль стены, очаг, несколько странных табуретов, таблички на алтаре и – тут его взгляд невольно задержался – огромный лук со спущенной тетивою, слаженный из рогов какого-то неведомого зверя. С лука он перевёл глаза на его владельца: коренастый, но сильно исхудавший, обросший длинной жидкой серой бородою старик был одет почти в лохмотья, при движении распахивавшиеся на седой груди; под густыми бровями скрывались усталые, без блеска глаза.
– Так ты и будешь Чжоу И, великий лучник?
– Да, так меня звали, – кивнул тот. – Но теперь мало кто верит этому.
– А это – твой знаменитый лук?
– Которого я уже не могу натянуть, – криво улыбнулся И. – Но кто ты сам будешь, путник? По твоему платью я вижу, что ты не из наших краёв.
– Не всё ли равно? – пожал плечами гость. – Я пришёл сюда, проделав долгий путь, и не всегда по своей воле, чтобы из твоих уст услышать историю подвига, ставшую уже почти легендой.

– В самом деле, пожалуй, это не важно, – согласился рыцарь, зажигая ещё один вставленный в железное кольцо на стене факел. – Но мой подвиг, как ты его назвал и как называли это многие тогда, давно – дело прошлое, и я не знаю, что здесь могло так заинтересовать тебя.
– Герб на воротах, – кратко пояснил гость. – Я хотел бы узнать его происхождение. Клянусь, что после этого я открою тебе и свой.

– А, эти плакатики… – улыбнулся тот. – Дело давнее… Последняя утеха профессиональной гордости. Воспоимнение о молодости и стремлении к успеху… Но, видимо, в наши дни уже невозможно сделать карьеру, не мешая чужой.
– Ты имеешь в виду их? – кивнул на фотографии гость.
– Упаси боже, – рассмеялся старик. – Как помощник комиссара, я не мог не уничтожить этих… девятерых.
– А их было больше? – резко переспросил гость.

– Да, хотя ты и едва ли поверишь мне, незнакомец, – промолвил неторопливо Чжоу И. – Но было время, когда в небесах сияло не одно, а десять солнц. Какой-то срок, до поры, они вставали и заходили по очереди – тогда и счёт был на десятидневки, а ныне он забыт и отступил перед лунными месяцами. Но – не знаю, почему, да и никто, кроме Неба, не ведает этого, – вдруг настал день, когда все десять поднялись над горизонтом, и страшный зной покрыл трещинами землю, выжег посевы высосал воды, так что скот голодал, а крестьяне страшились выходить из-под соломы и глины крыш на губительный жар. Никто не знал, что делать, и вся Поднебесная впала в отчаяние.
– Я слышал об этом, – склонил голову пришелец, – хотя, насколько мне известно, случилось это слишком давно и не совсем так, как ты говоришь. Сказание о Фаэтоне помнят и на моей родине.
– Да, солнца сжигали и варварские страны, – согласился И. – Что же до того, давно ли всё это было, – я не считаю лет.

– Очень давно, – кивнул рыцарь. – Я был ещё молод, я славился как один из первых наездников и воинов королевства. Правда, уже тогда эти пятна, – он коснулся пальцами багровых расплывчатых следов на пожелтевшем лице, – безобразили меня, не в ту пору мне не часто доводилось поднимать забрало. Сарацины с десятью лучшими витязями во главе тревожили наши границы, а порой добирались и до Города, до замка нашего короля, храни его Господь. Тогда государь был ещё совсем юн, и, насколько я помню, прекрасен своей полуотроческой красотою… Много лет уже мне не доводилось видеть его – из-за нелепой случайности, ибо если бы не моя жена, я и до сих пор находился бы при дворе и мог навещать государя нашего, короля, в любое время дня и ночи.
– Ты удостоился такой привилегии? – недоверчиво повёл головою гость. Он сбросил капюшон, и длинные жёсткие волосы касались широких плеч. «Похоже, что под плащом у него скрыта кираса, – мелькнуло в голове у старого рыцаря. – Впрочем, не всё ли равно?» И он продолжал вслух:
– Да, и она прямо связана с тем гербом на воротах, который так заинтересовал тебя.

– Все десятеро, – продолжал отставной полицейский, воодушевляясь всё больше, – считались почти неуловимыми. Угоны автомобилей, ограбление трёх банков, несколько убийств – преимущественно моих коллег – превратили их в знаменитостей. Как легко тогда было стать звездою! Сейчас подобный набор «заслуг», разделённый на десятерых, покажется ничтожным репортёру самой захудалой газетёнки. Впрочем, газеты продолжают предпочитать этот идиотский спор об автономии Квебека, спор, погубивший меня.
– Зато, извините за нескромность, ваша супруга, – глухо проворчал гость, – сияет сейчас именно на этом небосклоне. Председательница «Женщин независимого Квебека», оратор, депутат – много ли мы знаем подобных женщин?
– Что правда, то правда, – согласился хозяин. – Фактически она и отняла у меня мою, так сказать, звезду.
– Но вы, мистер Арруа – разве вы не согласны с нею и её единомышленниками? Или ваши личные неприятности оказались важнее судеб вашей родины?
– Судьбы родины… – пробормотал Арруа. – Они-то пока так и не изменились, а я потерял место и, выражаясь по старинке, честь из-за этих сепаратистских интриг. Тогда жена тоже твердила о судьбах родины, а мне был дороже порядок, чем судьбы.

– Так что вдруг оказалось, – продолжал И, – что судьбы всей Поднебесной очутились в моих руках. Я и не подозревал об этом, я был чужд гордости, невзирая на свою молодость, меня удовлетворяла слава просто самого меткого стрелка, но Чан-Э, моя супруга… Она была ещё совсем юна и слишком гордилась мною. От неё-то и разнеслась по миру весть, что лишь я могу спасти Землю. И вот со всех концов Поднебесной, даже от северных и южных варваров, стали являться ко мне ходоки. «Ты могуч, И, – твердили они, – ты первый стрелок во всём мире. Сбей же стрелами солнца, слишком многочисленные для нас, жалких людей». – «А если это прогневит Небо?» ¬– спросил я. «Мы примем грех на себя, – произнесли они вслед за моей женою, глядевшей на меня, словно на полубога. И тогда я натянул этот лук, – Чжоу И кивнул в сторону гигантского рогатого оружья, – и вышел под пламя десяти светил. Девять стрел я истратил, девять вспышек ослепительно сверкнули в небе, и после каждой становилось всё прохладнее, после восьмой по руслу Великой реки пополз первый ручеёк, а после девятого выстрела меня удержали за руку и сказали: «Довольно». И они славили и благословляли меня, и Чан-Э смотрела в моё лицо… я не хочу вспоминать – как, чужеземец, да и не смог бы описать этого.

– Вы правы, сударь, – кивнул старый воин, – сарацинские головы на гербе – их головы. Я предстал перед государем, закованный в броню, с обнажённой головою, и объявил: «Государь и король мой! Дозволь мне вызвать на бой этих доблестных язычников – и если я не избавлю от них твою державу, то готов вернуть лен и принять смерть». И госуларь мой, король, улыбнулся своей солнечной улыбкой, и взглянул на мою юную супругу, прекрасную, как свежая роза, и молвил: «Вот моя перчатка – прими её, д’Аррьеро, и соверши то, за что взялся. И я принял шитую золотом перчатку из его белоснежных узких рук с тонкими, длинным, унизанными перстнями пальцами – своими, мозолистыми от латных рукавиц и дрожащими от гордости.
Усталые глаза старого рыцаря внезапно вспыхнули таким пламенем, что гость, внимательно слушавший его рассказ, невольно шевельнулся на скамье, и пальцы его под плащом потянулись к эфесу меча. Но сеньор д’Аррьеро, казалось, уже не замечал слушателя, объятый воспоминаниями: вскочив с места, он взмахнул рукою, так что свет факелов заплясал по стенам, а пришельцу почудилось, что эта жёлтая рука и впрямь облечена в железные пластины лат.
– Я вызвал троих на поединок поочерёдно и пронзил каждого копьём, пробив и щит, и нагрудник, и наспинник. Тогда шестеро обрушились на меня одновременно, склонив копья и не внимая увещеваниям последнего, который, – как узнал я впоследствии, – кричал им на своём наречьи, что недостойно рыцарей, хотя бы и басурман, нападать скопом на одного неприятеля, хотя бы и христианина.
– Хотя бы? – быстро переспросил, моргнув глазом, слушатель, но тут же зажал себе рот. – Продолжайте, прошу вас.
– Моё копьё сломалось, оставив наконечник в груди второго из них, мой меч со звоном разбился, врубившись в шлем и череп пятого, шестого я уложил на месте булавою; но и сам к тому времени получил я немало ран, так что кровь хлестала из щелей меж щитками моего доспеха. Всё же я поднялся над трупом девятого сарацина и слабеющим голосом призвал последнего врага на бой, хотя и понимал, что в поединке этот всадник в полном вооружении, на свежей арабской кобылице почти наверное одолеет меня; однако он сам спешился и, приняв из рук оруженосца вторую кривую саблю, протянул её эфесом вперёд мне. Мы схватились и, видимо, Пречистая Дева Мария помогла своему рыцарю – я опрокинул сарацина и рассёк завязки его шлема. Но, памятуя о его благородном поступке, произнёс: «Я пощажу тебя, если ты признаешь истинность христианской веры, доказанную мною на твоих глазах, и поклянёшься в верности государю моему, королю». И он присягнул на клинке государя, и принял святое крещение под именем Мельхиора, и доныне преданно служит короне…
Старик прервался.
– Вот как? – промолвил пришелец, чуть приподняв бровь. – А что же произошло далее?

– Я полагаю, бесполезно пересказывать вам все тонкости моей облавы, – усмехнулся бывший помощник комиссара, – ведь вы, я полагаю, представляете себе деятельность полиции по детективным романам, а этот стереотип трудно сломать…
Посетитель не шевельнулся, только губы его чуть дрогнули, а рука словно бы невольно подлила джину в стакан.
– Я обложил весь Монреаль, весь Квебек, как охотник берлогу, я поспевал во все концы, я нарушал приказы непосредственного начальства, если они были глупы и нелепы, я орудовал своими подчинёнными, как фишками, за что, помнится, они долго держали на меня обиду, понимая, что я считаю их не более чем гончими собаками… Уже не помню, сколько инструкций пришлось мне нарушить, сколькими нижними чинами пожертвовать, чтобы затянуть узел, – и когда это произошло, в сети запутались все десятеро. Один был убит товарищами как предатель, хотя и не был ни в чём виновен; двое погибли в перестрелке – без которой можно было бы обойтись, если бы я лучше проконтролировал своих зарвавшихся ребят; шестеро получили пожизненное заключение – говорю условно, потому что не помню, сколько десятков лет присудили каждому в общей сложности; один…
Гость пристально вглядывался в бывшего полицейского: лицо того покрылось пятнами, глаза блестели – не от джина, он почти не пил, увлечённый воспоминаниями, – ноздри дрожали седым волосом, дыбившимся из них, и руки прыгали на клеёнке, изрезанной во многих местах столовым ножом и покрытой разводами пролитого когда-то кофе, в яростном танце («Сейчас он не смог бы нажать на курок, если бы и захотел, – подумал посетитель). Казалось, что этот тощий старик – тот средневековый Дикий Охотник, приговорённый за жестокосердие к вечной погоне за оленем в окружении гончих и ловчих, о котором рассказывали когда-то на родине его предков.
– Один? – повторил гость.
Арруа рассмеялся:
– Один из них, сэр, оказался порядочным человеком; я сделал всё, чтобы он получил не больше двадцати лет – даже доказал, что доносчиком и предателем был не тот, убитый своими же, а именно этот последний, единственный из десяти, который мог оценить всю красоту моей облавы, единственный, кто мог бы выскользнуть из моих рук… Я полагаю, он жив до сих пор. Первые годы я получал от него из тюрьмы рождественские открытки… право, мне хотелось бы вновь встретиться с ним – единственным моим достойным противником; но…

Резкий порыв ветра едва не сорвал соломенную крышу с хижины стрелка, но тот словно бы и не заметил этого: поджав под себя жилистые ноги, он бесстрастно продолжал развёртывать перед варваром свою историю.
– Вскоре после этого Дракон Великой Реки попытался, обретя прежнюю мощь, салить Поднебесную великим потопом; я вступил с ним в единоборство и смирил, выбив ему стрелою глаз…
– И выломав рог? – невольно переспросил гость.
– Нет, оказалось достаточным лишить его глаза, – ответил Чжоу И, – а почему ты спросил о выломанном роге, незнакомец?
– Нет-нет, мне просто вспомнился один рассказ, который я слышал на родине; продолжай, – поспешно отозвался тот.
– И тогда ко мне спустилась на белом облаке богиня Западного Рая Сиванму…
– В радужных одеждах?
– Да, но прошу тебя, не перебивай моей истории – её теперь так редко слушают внимательно! – почти жалобно произнёс стрелок. Странник послушно кивнул.
– В радужных одеждах, с дивным ларцом в руках. «Небо дарует тебе награду за подвиги, – молвила она голосом, звенящим, как цитра, – три пилюли лежат в этом ларце: одна принесёт тебе долголетие; две – бессмертие на земле; если же ты проглотишь три, то вознесёшься на небеса. Тебе дано право самому выбирать себе жребий». И, оставив ларец у меня в руках, она исчезла. Я поднялся с земли, где лежал, распростёртый в поклоне, и отнёс дивный дар домой, поведал супруге моей о чудесном видении и уснул, утомлённый, поставив небесное сокровище близ себя. Проснувшись, я нашёл шкатулку пустой. Была уже глубокая ночь; подняв глаза к небу, я различил на луне, рядом с Яшмовым Зайцем, толкущим в ступе порошок бессмертия, облик Чан-Э…
– Она похитила пилюли и вознеслась на небо? – полуутвердительно сказал чужеземец, и старый лучник кивнул:
– Да. И говорят, что по сей день её можно видеть там; некоторые утверждают, что боги покарали мою супругу, придав ей облик безобразной трёхлапой жабы, но я не верю этому, хотя уже не могу убедиться сам – глаза мои почти ослепли от давнего сияния десяти солнц и не различают пятен на луне… Но Чан-Э – нет, боги не могли быть так жестоки к ней, если даже я её простил!
– Человеческое и небесное милосердие – разные вещи… – начал гость.

– Я ни разу не раскаялся в милосердии к этому сарацину, – молвил рыцарь. – Я вёл себя достойно, я подарил государю доблестного и честного вассала и по праву возвратил ему перчатку. Молодой государь мой, король, коснулся моих кровавых ран и, сняв перстень со своей белой руки, протянул мне: «Исцелись, славный д’Аррьеро, и да будет этот перстень знаком, перед которым в любой час дня или ночи открыты будут для тебя двери моих палат». То был счастливейший миг моей жизни, сеньор, – я поцеловал пальцы государя моего, короля, принял его дар и рухнул без чувств, ибо потерял много крови в бою, и пролежал без памяти несколько дней, или, быть может, недель…
– И, оправившись, вновь предстал перед государем? – спросил пришелец. Рыцарь махнул рукою, опрокинув кубок со стола; тот со звоном покатился по плитам и остановился, стукнув о порог. Глаза старика вновь потускнели:
– Очнувшись, я не нашёл близ себя ни королевского дара, ни моей молодой супруги. Она воспользовалась знаком в первый же день, вернее, в первую же ночь (перстня даже не понадобилось снимать с моего пальца – кольцо было слишком узким для него), и больше ей не довелось видеть своего урода-мужа, кроме как на одном турнире…
– Каком же это? – дотошно поинтересовался слушатель. Д’Аррьеро откликнулся, но уже глухим, равнодушным голосом:
– Том турнире, когда государь мой, король, вышел на ристалище с опущенным забралом и белым щитом, как неизвестный рыцарь; я не знал, чьё лицо скрыто за сталью, – я выбил монарха из седла…
– А ты точно не узнал его? – переспросил гость. – Ведь ты не мог не заметить отсутствия государя среди зрителей!
– Я смог заметить там только её… – медленно произнёс старик.
– И с тех пор?..
– И с тех пор я живу здесь, не призываемый ко двору, не принятый в свиту, постылый государю моему, королю, и многим трусливым сеньорам, отшатнувшимся от меня после того турнира…
– Многим или всем?
¬– Всем кроме одного: рыцаря Мельхиора Сарацина, обращённого мною в истинную веру.
– Достаточно, – резко произнёс гость и выпрямился во весь рост.

– Но достаточно, я думаю, поминать старое, – внезапно оборвал себя Арруа. – Дальнейшие воспоминания не доставят мне никакой радости, а вам малоинтересны.
– Прошу вас, мистер Арруа, – настойчиво произнёс человек в плаще, – расскажите мне всё, что произошло потом. Пока я не узнаю этого, я не смогу и сам открыть вам, кто я и зачем искал вас столько времени, почему слушал ваши охотничьи рассказы. Во всяком случае, я обещаю, что ни слова не попадёт на страницы газет.
– И то хорошо, – с горькой усмешкой ответил полицейский, – я уже двадцать лет по горло сыт газетной болтовнёй. Но, хотя я и давно в отставке, у меня сохранилось одно профессиональное качество – любознательность, присущая в равной степени и нам, и газетчикам. Например, мне чрезвычайно интересно: кто вы, в самом деле, такой? Вас прислала Диана?
– Я не имею ни малейшего отношения ни к вашей жене, то есть бывшей жене, ни к квебекским патриотам, – отмахнулся посетитель. – А кто я такой, вы узнаете, когда завершите свой рассказ. Если это вам настолько неприятно, я могу уйти.
Он поднялся и шагнул к двери, но длинная костлявая рука крепко сжала его плечо:
– О’кэй, я расскажу… раз уж больше никак не могу удовлетворить свой старый порок, – насмешливо и страшно произнёс хозяин. Человек в плаще снова опустился на стул, прошуршав прорезиненной тканью.
– Вы правы – дело в Диане. Знаете поговорку – не помню, как это по-латыни: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений». Но благодаря этим треклятым феминисткам ныне именно Цезарь должен оказаться вне подозрений, чтобы не мешать своей Кальпурнии или как её там основывать Римскую империю… – он отхлебнул из стакана второй раз за всю беседу. – Диана всегда скучала со мною. Она была – и осталась – человеком моего склада: дело прежде всего, как игра у игрока, охота у охотника. В то время её игрою была всё та же пресловутая автономия Квебека, о которой она токает речи по сей день. Только тогда Диана не была никакой к чёрту председательницей, а так – претенденткой на какую-то должность в их структуре, которую я не знаю и знать не желаю. Та моя охота окончилась как раз перед выборами в их комитет… Диана не могла допустить и мысли о том, что её забаллотируют; но, как всякий серьёзный игрок, решила подстраховаться. Доказать, что достойна… – Арруа выругался и налил второй стакан – теперь уже пил только он, а гость и не притрагивался к джину. – Любой ценой продемонстрировать свою безупречность, так-перетак. И этой ценою оказался я.
Он сделал паузу, ожидая удивлённой реплики в ответ, а может быть, просто унимая желчь; но посетитель молчал, и Арруа продолжил:
– Диана связалась с газетчиками. Те раструбили, что с последнего из десяти гангстеров, с того, которого я выгородил, приписав ему предательство и так далее, мне удалось сорвать огромную взятку. Это не подтвердилось, разумеется, но она развелась со мною уже из-за одного подозрения. Естественно, получила только белые шары. На службе никто и не думал верить газетным басням, даже дали опровержение, но что-то сказалось, чем-то моя репутация была подмочена. Я хотел вернуть её; я взялся за мудрёнейшее дело о торговле наркотиками, от которого отказался сам комиссар. Это было в 19.. году – вы должны помнить, ко оказался замешан в то дело. Меня попросили подать в отставку; мне назначили пенсию; с тех пор я живу здесь, коллекционирую, прощу прощения, фотографии известного рода, точнее, те из них, которые вызывают максимум презрения к женскому роду, пью и жду, чем всё это кончится.
– Вы дождались, – промолвил человек в прорезиненном плаще, вставая.

– И вы не дождались от богов новой милости? – спросил чужестранец с невесёлой усмешкой. – Боги так же мстительны, как и люди, вероятно, ваш Ахе… то есть ваш Дракон Великой Реки отвратил их от тебя…
– Может быть, – пожал могучими плечами старик. – Не могу роптать на Небо – оно наделило меня, по крайней мере, долголетием без всяких пилюль. Я пережил в этой хижине уже несколько поколений. Это самая тяжкая кара, которую можно придумать для человека…
– Но почему? – удивился гость. – Одному моему земляку боги пожаловали семь человеческих жизней за то, что ослепили его…
– И он был счастлив? – насмешливо спросил Чжоу И.
– Он был великим, почитаемым пророком, прославившимся по всей обитаемой земле.
– А я не пророк, – резко возразил старик, – я просто полуслепой, дряхлый бывший лучник, которому никто не верит, что он и есть знаменитый стрелок И. Когда я рассказываю о своей судьбе, мне отвечают: «Натяни-ка тетиву на свой лук!» – он кивнул в угол, – и я не могу этого сделать: слишком стар, годы сгрызли мою силу, мои мышцы, мои жилы, как черви ствол вяза. Да и натяни я лук – цели не увидел бы. Никто не верит мне, странник, как не веришь, видно, и ты!
Голос Чжоу И сорвался; гость нахмурился:
– Я верю тебе, верю во всём и хочу лишь попросить…
– О чём? Что я могу тебе дать?!
– Позволь мне попытаться натянуть твой лук. Это важно для меня.
Старик поднял на него тусклые глаза:
– Зачем?
– Я тоже лучник, хоть и не столь великий.
– Попробуй, мне всё равно, – покачал головою И. Странник поднял лук, уперев его одним рогом в землю и, зажав тетиву, начал сгибать второй рог; мышцы его напряглись, со лба струился пот – наконец, он накинул петлю на зарубку и, подняв лук, медленно натянул и щёлкнул тетивою. Она запела, как огромная пчела, и Чжоу И, услышав этот звук, внезапно разразился рыданиями.
Отложив оружие, чужеземец провёл рукою по его мохнатому, позеленевшему от какой-то плесени плечу:
– Не плачь, стрелок И. Ты оказал мне большую услугу. Мне нужно было испытать себя, и я выдержал испытание.
– Я вознаграждён за всё, – проревел, как буйвол, старый лучник. – Мне довелось ещё раз услышать мою тетиву. Возьми в благодарность этот лук – он пригодится тебе.
– Спасибо тебе, Чжоу И, – ответил чужестранец, поправляя круглую шапочку на кудрявой голове и опуская поверх неё капюшон, – но я не приму такого дара. Другой лук ждёт меня – там, далеко на Западе, дальше, чем живёт твоя Сиванму и наша Ирида, облечённая в радугу, на маленьком островке, где я не был уже почти двадцать лет. Но теперь – теперь я могу вернуться.
И, склонив голову, он вышел из хижины и под проливным дождём зашагал обратно к берегу, а старик глядел ему вслед невидящими глазами.

Невидящими глазами д’Аррьеро смотрел на королевский герб, начертанный на кирасе откинувшего плащ с груди гостя.
– Ты послан государем моим? – с радостным изумлением спросил он. – Или это – она послала тебя?
– Я королевский коррехидор, сеньор д’Аррьеро, – железным голосом отчеканил посетитель. – Государь наш король получил сведения – источник их сейчас нет необходимости открывать, – что ты вкупе со своим крёстным сыном, проклятым сарацинским рыцарем, продолжающим втайне ото всех поклоняться своим мерзким идолам, из мстительности и ревности возымел преступный помысел повредить жизни и власти его величества. Я прислан, чтобы арестовать тебя.
Старый рыцарь выпрямился во весь рост, глаза его вспыхнули на пятнистом лице, а длинная тень метнулась меж двух факелов; коррехидор обнажил меч:
– Сопротивление бессмысленно, д’Аррьеро, – твой замок окружён, взгляни в окно.
– Незачем, – спокойно произнёс хозяин и, твёрдой рукою отстегнув от пояса старинную кривую саблю дамасской стали, давний подарок Мельхиора, протянул её посланцу короля. – Я знал, что увижу их обоих ещё раз – хотя бы с лобного места. Оставь цепи – они не нужны: моё слово порукою, что я не попытаюсь избежать этой встречи… я ждал её. Жаль только Мельхиора…
– Ты слишком тесно связал его с собою, – почти сочувственно ответил коррехидор, с мечом наголо спускаясь по лестнице вслед за владельцем замка к оцепившему мост отряду латников.

– Вы дождались, мистер Арруа, – промолвил человек, опуская воротник плаща и поднимаясь со стула. – Мы слишком тесно связаны с вами. Не узнаёте? Меня, десять лет поздравлявшего вас с рождеством? Меня, у которого вы вырвали двадцать лет жизни, а в обмен навязали славу предателя? Двадцать лет… Тогда я был вот таким! – он ткнул дулом выхваченного из внутреннего кармана пистолета в один из пожелтевших листков на стене с перекрещенной фотографией. Потом, прежде чем хозяин успел ему что-либо ответить, навёл ствол на него и нажал на спуск. Десять солнц ослепительно вспыхнули в глазах старика, и больше он уже ничего не видел.


Via

Snow
Рассказ о том, как Ананда вошёл в зал собраний Закона
В стародавние времена в Индии после ухода Будды в нирвану собралась тысяча архатов во главе с почитаемым Кашьяпой, сели сводить воедино сутры Великой и Малой колесниц.
Среди архатов был Ананда, за ним числилось много ошибок. Тогда Кашьяпа учинил ему допрос:
– Ты первым заговорил с Буддой о Гаутами, помог ей уйти из дому, вручил ей заповеди. Из-за этого Правильный Закон не продержится больше пятисот лет. Чем объяснишь эту свою ошибку?
Ананда ответил:
– И пока Будда пребывал в здешнем мире, и после его ухода община непременно должна состоять из четырёх частей: монахов, монахинь, мирян и мирянок.
Кашьяпа спросил опять:
– Когда Будда уходил в нирвану, ты не подал ему воды. Каковы твои оправдания?
– В тот час через реку переправлялось пятьсот повозок. Вот почему я не смог набрать воды и подать Будде, – отвечал Ананда
И снова Кашьяпа спросил:
– Будда спрашивал тебя: «Прожить ли мне одну кальпу, прожить ли много кальп?», а ты трижды не ответил. Чем оправдаешься за это?
Ананда ответил:
– Демоны-мары и иноверцы обратили бы нам во вред любой мой ответ. Вот почему я не отвечал.
И ещё Кашьяпа спросил:
– Когда Будда ушёл в нирвану, госпожа Майя издалека, с неба Тридцати трёх богов, протянула руки, ухватилась за ноги Будды и проливала слёзы. Ты, родич и ученик Будды, не остановил её, позволил рукам небожительницы коснуться тела Будды. Чем оправдаешься?
Ананда ответил:
– Пусть те, кто будет жить в последнем веке, знают, как глубоки чувства родителей к детям! Пусть помнят о милостях родителей и воздают им добром!
Так Ананда доказал, что нет на нём никакой вины, и Кашьяпа больше уже не спрашивал.
А когда тысяча архатов прибыли на Святую Орлиную гору и вошли в зал собрания Закона, Кашьяпа сказал:
– Среди тысячи архатов девятьсот девяносто девять мудры, но не учёны. Только ты, Ананда, учён. Но сердце твоё часто тянется к женщинам. Да и опыта тебе пока недостаёт. Сейчас же выйди из зала!
Выгнал его и запер ворота.
Тогда Ананда, стоя за воротами, сказал Кашьяпе:
– Учёность мне нужна лишь затем, чтобы четырьмя сиддхантами принести пользу всем живым. А в моих делах с женщинами нет и мысли о любовной страсти. Позволь мне войти и сесть!
Кашьяпа ему:
– Всё же опыта тебе недостаёт. Если сейчас докажешь, что обрёл тот плод, какой не достигается ученьем, я разрешу тебе войти и сесть.
Ананда говорит:
– Я уже доказал, что обрёл плод, недостижимый на пути ученья. Впусти меня!
Кашьяпа ему:
– Если ты доказал, что обрёл плод, недостижимый на пути ученья, то чудесной силой сможешь войти, не открывая дверей!
Тогда Ананда вошёл через замочную скважину и сел среди толпы. Вся толпа решила: чудо! И тогда Ананду назначили старшим в собрании Закона.
Тогда Ананда поднялся на возвышение и сказал:
– Так я слышал…
В тот час всему великому собранию показалось: неужто наш Великий учитель, Шакьямуни, прошедший свой Путь, вернулся к нам и снова проповедует Закон?! И в один голос они произнесли стихи:

Лик подобен чистой полной луне,
Глаза – как голубые лотосы,
Воды великого моря, Закона Будды
Влились в твоё сердце, Ананда!

Так они без конца восхваляли его. А потом свели воедино сутры Великой и Малой колесниц, все – со слов Ананды.
Итак, среди учеников будды почитаемый Ананда был лучшим, и все это поняли. Так передают этот рассказ.

  
Речь идёт о первом буддийском «Соборе», когда был составлен канон. Важно, что в рассказе монахи собирают «сутры Великой и Малой колесниц», то есть канон махаяны возникает тогда же, когда и канон тхеравады. По другим преданиям, сутры махаяны (все или их часть), хотя и содержат наставления Будды, но открыты были позже, когда люди усвоили более простое учение – или когда времена изменились, и людям стала нужна более действенная проповедь.
Здесь Кашьяпа ссылается на то предсказание Будды, согласно которому эпоха «Правильного Закона» продлится пятьсот лет. О том, как тётка Будды, Махапраджапати Гаутами, просила принять её в общину и Ананда поддержал её просьбу, в «Кондзяку» говорилось в свитке 1-м. Тем самым было положено начало женскому монашеству. Следующие два обвинения (Ананда, родич и ближайший ученик, не подал Будде воды и не умолял его отсрочить уход) восходят к эпизодам из предания об уходе Будды, не вошедшим в «Кондзяку»; оба они показывают, что уход был неизбежен. Упрекая Ананду в том, что он допустил Майю к телу сына, архаты исходят из самого строгого толкования устава: будто бы запрет соприкасаться с женщинами распространяется даже на мёртвых и даже на мать и сына. «Плод, недостижимый на пути учёности», – плод собственных подвижнических усилий монаха. Как видно из предыдущих рассказов, люди порой обретают плод внезапно, слыша наставления Будды, здесь же от Ананды требуется доказать, что он подвижник, а не только прилежный слушатель. Четыре сиддханты – четыре способа проповеди: 1) на языке, принятом в кругу мирян; 2) на языке, приспособленном для каждого отдельного слушателя; 3) на языке, способном разрушить помрачения слушателя; 4) на языке, соразмерном истине как таковой. Со слов «Так я слышал…» начинаются почти все сутры.

 
  
Рассказ о том, как царь Прасенаджит призвал к себе Рахулу
В стародавние времена в Индии после ухода Будды в нирвану царь Прасенаджит призвал к себе Рахулу и преподнёс ему всевозможные кушанья. Великий царь и царица собственноручно одарили его. Рахула принял дары, едва притронулся к еде – и залился слезами, разрыдался, как малое дитя.
Тут царь и все чиновники, глядя не него, удивились, спрашивают Рахулу: мы от всего сердца поднесли тебе дары, отчего же ты плачешь? Скорее скажи, в чём причина!
– Будда ушёл в нирвану ещё не так давно, – отвечает Рахула, – а вкус еды уже испортился. Какая же еда достанется тем, кому предстоит жить в последнем веке! Об этом я подумал и от жалости заплакал.
И всё рыдал, не переставая.
А потом на виду у царя Рахула протянул руку, достал из-под земли одно зёрнышко риса и говорит:
– Это рис тех времён, когда Будда жил в здешнем мире. Вот пища святых мудрецов, отсекших страсти! Сравни этот рис с тем, что поднёс мне сегодня!
Царь взял зёрнышко, попробовал – вкус непостижимый! Нынешний рис из подношений рядом с этим – как яд в сравнении со сладкой росой!
Тогда Рахула сказал:
– Мудрецы ушли из мира. Для кого же этот рис? Вкус его сокрыт под землёю на глубине пятисот йоджан, у богини земли Притхиви.
– Раз так – спрашивает царь – когда же этот подземный вкус явится снова?
Рахула отвечает:
– Когда в последнем веке устроят чтения «Сутры о человеколюбивых царях», этот подземный вкус непременно явится!
Стало быть, тем, кто живёт в последнем веке, особенно важно растить корни блага, читая «Сутру о человеколюбивых государях»! Так передают этот рассказ.


Богиню земли Притхиви почитают как защитницу Закона и свидетельницу тех клятв, которые давал Будда. «Сутра о человеколюбивых царях», «Нинно:кё:», в Японии почитается как одна из сутр для защиты страны. В ней речь идёт о том, как правителю следует чтить Будду, Закон и Общину, в частности, описан обряд, когда сто монахов устраивают чтения самой этой сутры, а правитель подносит им угощение.


Рассказ о том, как Упагупта встретился с младшей сестрой царя Прасенаджита
В стародавние времена в Индии жил Упагупта, он обрёл плод архата и доказал это. Живя в ту пору, когда Будда уже ушёл в нирвану, он с тоской размышлял о временах Будды. Живы ли ещё те, кто встречался с Буддой? – спрашивал он, и кто-то сказал ему: жива младшая сестра царя Прасенаджита, старуха ста десяти с лишним лет. В детстве она встречала Будду. А больше никого не осталось! Упагупта, узнав об этом, обрадовался, отправился к этой старой монахине. Пришёл, попросил передать, что хотел бы с нею увидеться. Монахиня его пригласила к себе, а возле двери поставила горшочек с маслом. Упагупта на радостях поспешил войти и подолом задел горшочек, немного масла пролилось.
Монахиня, встречая Упагупту, спрашивает: зачем ты пришёл? Он отвечает: очень хочу узнать, как всё было во времена Будды, вот и пришёл расспросить тебя! Монахиня ему:
– Увы! После ухода Будды в нирвану минуло всего-то около ста лет. Но упадок Закона Будды за это время зашёл так далеко! При Будде жил один ученик, вёл себя очень дурно, словно безумец. Будда долго его увещевал, но в итоге изгнал из общины. А ты такой почтенный монах, что и сказать нельзя, соблюдаешь заповеди, исполняешь правила – и всё же задел подолом горшочек у дверей и пролил масло. В те времена даже безумный, буйный ученик нипочём так не сделал бы! Вот и пойми, насколько нынешний век хуже века Будды: во всём остальном – точно так же!
Упагупта выслушал её, весьма устыдился, будто тело его рвали на части. А потом монахиня ещё сказала:
– Будда однажды посетил моих родителей. И тотчас ушёл. Я тогда была мала, вдруг потеряла свой золотой венец. Искала, но найти не могла. Будда отбыл восвояси, прошло семь дней – и только тогда я нашла венец у изголовья своей постели. Удивилась, спросила – и оказалось: золотое сияние Будды держалось семь дней, и в этом сиянии венец был не виден. А утром восьмого дня сияние померкло, и я увидела венец. Стало быть, где бывал Будда, там его свет сиял ещё семь дней! Вот такие мелочи я помню, а больше ничего не запомнила – ведь я тогда была мала!
Упагупта слушал её, заливаясь слезами, ничего не сказал и в печали ушёл к себе. Так передают этот рассказ.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Тидзуко, жена Ходаки, с юности занималась и музыкой, и западной живописью, и «творческой гравюрой» под руководством Китаока Фумио. Сразу после войны вошла сразу в два творческих объединения: союз женщин-художниц Сюё:кай и в Тайхэйё:-гакай, объединение Есида Хироси, на выставках показывала в основном живописные работы. В конце 1940-х Тидзуко ходит на семинары авангардного творческого союза во главе с Окамото Таро и пробует себя в абстрактной живописи, а потом, уже в 1950-х, и в гравюре. За Ходаку она вышла замуж в 1953 году, перед тем они уже два года выставлялись как творческий дуэт – отчасти по примеру родителей, Хироси и Фудзио. Потом, как опять же принято в семье Ёсида, молодая пара отправилась в кругосветное путешествие. У Тидзуко и Ходаки родилось двое детей, дочь Аёми стала художницей, а сын Такасукэ тоже себя посвятил искусству, но необычному для семьи: ювелирному.
Вместе с Ходакой Тидзуко много работала в смешанной технике на основе традиционной гравюры.

Хостинг картинок yapx.ru
«Весна» (в пару к заглавной «Осени»)

Хостинг картинок yapx.ru
Из серии «Джаз»

Хостинг картинок yapx.ru
Здесь она использует на новый лад старый приём тиснения без краски.

Хостинг картинок yapx.ru
Абстракция с условными иероглифами, как у Ходаки и Тооси

Хостинг картинок yapx.ru
А этот «Полёт над Куско» – уж точно привет Тооси.
И конечно, бесчисленные бабочки – примерно в той же манере, что и работы Ходаки 1970-х. И столь же точные, как его архитектурные листы. Именно бабочки у Тидзуко стали по-настоящему хорошо продаваться, их печаталось много; судя по интервью, ей самой это не нравилось, хотелось переключиться на другие темы и манеры, но ничего не поделаешь: семья Ёсида печатает то, что нравится публике, это главный принцип.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
ГЛАВА 9
КРОНОС (его голос раздаётся из-под земли). Прометей, брат мой!
ПРОМЕТЕЙ. Кронос? Я был уверен, что тебя низвергли в Тартар.
КРОНОС. И, подозреваю, был этому рад. Но эти пришельцы, называющие себя моими детьми, имеют о Тартаре очень приблизительное представление. Здесь спокойно, сухо, строгого присмотра нет, работа у меня – умственная, постижение Времени; правда, компания не из лучших – те наши братья, которые растерзали одного из новых – и совершенно зря, он мог бы устроить хороший раскол на Олимпе вместе с тем, которого приставили курировать Гелиоса…
ПРОМЕТЕЙ. Ты и это знаешь?
КРОНОС. Прометей, малыш, пойми, что Тартар – он не принадлежит ни титанам, ни олимпийцам, ни их подземному наместнику – Плутону, кажется.
ПРОМЕТЕЙ. Так это твоё новое царство?
КРОНОС. Было бы, если б не так темно, я плохо вижу. Но всё равно я был бы тут последней спицей в колеснице – это владения Тайных, Великих Кабиров. Ты думаешь, что миром правил Уран, потом я, а теперь эти олимпийцы? Дудки! Им правили и поныне правят Кабиры.
ПРОМЕТЕЙ. Но кто же они всё-таки такие?
КРОНОС. Если бы я это знал, я сам стал бы одним из них. Это – знание, это – сила, это – тайная власть над тем, чего мы не замечаем, но что нас направляет. Впрочем, я плохо слышу тебя, сейчас вылезу поближе. (По пояс высовывается из люка и опирается локтями на его край) Вот так. Собственно, я позвал тебя по делу. Во-первых, какого чёрта ты принёс сюда огонь? Тебе так хочется нюхать жертвенный дым? Так я сомневаюсь, что жертвы будут приноситься тебе. Тебе хочется, чтобы людям было повкуснее обедать и побезопаснее укрываться от диких зверей, которым, естественно, не слишком нравится, что на них охотятся, – волки уже каждую ночь посылают Артемиде такие заунывные проклятия, что их даже в Тартаре слышно. Нет, ты в самом деле не понимаешь, что натворил? Люди глупы, глупы, как пробки; если они выучились слову «надо», это ещё не значит, что они изменились к лучшему. Мало ли кому чего надо – мне и Зевсу нужны совсем разные вещи. Я не удивлюсь теперь, если вспыхнет пожар на всю землю… впрочем, его могли бы устроить и с Олимпа.
ПРОМЕТЕЙ. Люди умнеют, Старший Брат. Они многому научились. Научились работать. Любить. К сожалению, ненавидеть…
КРОНОС. И многому такому ещё научатся – например, убийству и философии, с помощью которых докажут, как дважды два, что приносить жертвы совершенно не обязательно, но убивать можно, для Высшего Блага. Ты сделал огромную глупость, Прометей, и Зевс тоже не одобрит этого.
ПРОМЕТЕЙ. Я принёс огонь по его поручению.
КРОНОС. Ах, вот как? Тем хуже. Но как мне тебя, дурака, ни жалко, в конце концов, это не моё дело. Вот письмо для Зевса: Великие Тайные требуют моего освобождения и перевода куда-нибудь поближе к солнцу, а взамен берутся воскресить, или, как они довольно нескромно выражаются, починить того олимпийца, которому так не повезло во всей этой заварухе. Я не подавал им никаких прошений – какая-то гордость у меня ещё осталась, но им зачем-то понадобилось, чтобы я переселился на край света, в Лациум – я даже не помню, где это; но раз так считают Кабиры, то вот это – и в самом деле НАДО. Передай письмо Зевсу, он грамотный, я надеюсь. Они пишут как-то странно, не иероглифами и не буквами, а дырочками… ну, это пока не важно, не всё ли равно? – как говорили люди в моё золотое время. А теперь я скажу кое-что тебе, чтобы там, на Олимпе, эта компания окончательно тебя не одурачила; на всякую силу есть новая сила, найдётся и на них. Она будет состоять официально из наших братьев, так называемых – то есть так их назовут потом – Гигантов. Но Мать-Земля здесь ни при чём – это работа Кабиров. Какими эти Гиганты окажутся, я ещё понятия не имею, но знаю: ни один из богов не сможет убить ни одного из них. Одолеть, повалить, ушибить – сколько угодно, но убить их сможет только человек, правда, сын, внук и правнук этого Зевса – естественно, от земных женщин, иначе у олимпийцев никогда ничего не получалось и не получится, так уж они устроены. И этот человек сумеет при всей своей родословной остаться человеком, а не богом – иначе бы грош ему цена, и рано или поздно выручит тебя из худшей беды, какую ты только можешь для себя представить. Так говорят Кабиры: почему-то они хорошо к тебе относятся.
ПРОМЕТЕЙ. Я больше удивляюсь тому, что ко мне так хорошо относишься ты, – ведь я, собственно говоря…
КРОНОС. Ладно, брось. Глупость или идеализм, благородство и что там ещё – не твоя вина, а твоя беда. Если бы не ты, если бы не эти новые боги, меня всё равно сместили бы Кабиры: у них свои соображения. Запомни, что я тебе сказал, и ни слова Зевсу раньше времени! Передай ему только письмо. До встречи, я полез обратно в Тартар, а то ещё кто-нибудь нас увидит, и ты будешь окончательно скомпрометирован связью с бывшими и участием в заговоре, имеющем целью восстановить Золотой Век. К сожалению, это уже невозможно. Прощай!
ПРОМЕТЕЙ. Прости и ты.
(Кронос скрывается в преисподней, а Прометей присаживается на землю и о чём-то размышляет. На земле темнеет)

ГЛАВА 10
(…А на Олимпе, наоборот, светлеет, и Зевс беседует с Афродитой)
ЗЕВС. Итак, операция закончена. «Мудрые руки хирурга», как будут потом выражаться потомки этих ничтожеств… чьи потомки нас… не важно.
АФРОДИТА. Это ты про Диониса?
ЗЕВС. Да нет, с ним тяжелее, ни мне, ни Гефесту не сладить. Обещали эти, Тайные, но и цену заломили, и когда ещё сделают – все про него забудут, придётся придумывать, как я его рожал.
АФРОДИТА. Но хоть починят? Он вроде бы довольно славный…
ЗЕВС. «Славный»! Если бы не миф, я бы вообще поостерёгся его восстанавливать. У него будущее побольше нашего. Кем угодно прикинется, теперь, если починят, – решит, что и смерть ему не страшна. Привычка к мученичеству в аппарате – не такая удобная вещь, как кажется.
АФРОДИТА. Но раз Тайные захотели…
ЗЕВС. Разумеется, остаётся только согласиться, всё равно по-своему сделают. Но освободить Кроноса, сослать его куда-то в Италию под их надзор!..
АФРОДИТА. А ты всё ещё его боишься?
ЗЕВС. Нет – я же его победил.
АФРОДИТА. Ты? Ну, а его и Тайных?
ЗЕВС. Слушай, прекрати эти нелепые вопросы. Мне, думается, и так скоро придётся отвечать и отвечать, всем прошлое выдумывать.
АФРОДИТА. Но ведь прошлое – оно уже есть, зачем же его выдумывать?
ЗЕВС. Тут всё куда сложнее, девочка: во-первых, их прошлое – теперь будущее, и не совсем их; а во-вторых, они его забыли. Небезопасно, но больше мне ничего не оставалось. Те, кто помнит, – вроде Кроноса, – куда хуже.
АФРОДИТА. И все всё забыли?
ЗЕВС. Боги – да; ну, я заложил в них все эти мифы, должны усвоиться. Правда, муж твой теперь меньше может…
АФРОДИТА. В каком смысле?
ЗЕВС. В общественно-полезном, не в том, что ты думаешь.
АФРОДИТА. Да что мне о нём думать? Он добрый, работящий, никому не мешает и мне наверняка мешать не станет.
ЗЕВС. Да… свободы у тебя хватит, если только Гелиос…
АФРОДИТА. Гелиос – свой брат титан, зачем ему мне пакостить?
ЗЕВС. Затем, что ты-то уже – богиня. И он для тебя – не такой уж свой.
АФРОДИТА. Нет, ему просто некогда.
ЗЕВС. Постараюсь, чтобы ему было некогда. Он и Селена – большую пользу могут принести, даже не считая светового эффекта; смирные, а всё видят, обо всём доложат.
АФРОДИТА. Тебе или Аполлону с сестрицей?
ЗЕВС. М-да… Это ты верно. Учту. Однако сотрудничество с тобою мне нравится, это не Прометей с его идеями, а здравый смысл с очень симпатичным лёгким налётом профессиональных эмоций…
(Пытается обнять её)
АФРОДИТА. Зевс, за кого ты меня принимаешь?
ЗЕВС. Как за кого? Ты, как-никак, богиня любви и красоты.
АФРОДИТА. Перестань цитировать свой идиотский справочник, его ещё никто не написал. Я – это я. И ты меня не интересуешь. И не любишь, между прочим.
ЗЕВС. Ну и что?
АФРОДИТА. И не в том дело, что не любишь, это-то в моей воле, но ты ведь меня боишься.
ЗЕВС. Я?!
АФРОДИТА. Ты, ты. Всех боишься, кто что-нибудь помнит. Или хочет помнить, в отличие от твоего Гелиоса. Меня, Кроноса, Прометея. Я уж не говорю о Кабирах.
ЗЕВС. Да, признаю. Ты совершенно права – между нами. Я должен быть осторожен; я и осторожен. Лояльность Кроноса эти, тайные, мне обещали, пару дней под Новый год погуляет и делом займётся… Проконтролируем. И тебя проконтролируем. И тем более Прометея.
АФРОДИТА (уязвлённо). Меня? Ох, Зевс, напрасно ты это сказал. Конечно, у тебя там громы, молнии, гусеничные циклопы и бриареи и всё такое, и голова твоя электрическая, знаю. Но все твои громы с головою в придачу для тайных – ерунда. А что до меня… Ты ведь уже изменился, Зевс. А когда будешь жить среди своих беспамятных, всё больше станешь меняться. Они ведь никакого электричества помнить не будут. Они решат, что у них сердце есть, – да, может, оно и впрямь есть. И ты заразишься. Ничего не забудешь, а память для тебя худшей мукой обернётся; и ты захочешь быть вроде них, и выдумаешь себе сердце, если даже его и нет, а уж тут – я хозяйка. Не скажи ты мне сейчас такого, я ничего бы и не сделала. Но уж теперь-то над тобою потешусь. В тучку обратишься, в быка, в дождик, во что захочу. И не будет тебе покоя, потому что всё это тебе и от головы нужно будет. Дети нужны будут, настоящие, человечьи – не знаю уж, зачем, но чую.
ЗЕВС. Ты что, смеёшься надо мною? Я же тебя испепелить могу!
АФРОДИТА. А пока никого не испепелил, даже Кроноса, даже тех, кто Диониса разорвал. Потому что они не разрешают – Кабиры. И в Тартар ты меня побоишься спустить – к остальным: мало ли что я там натворю. И всё время нам с тобою друг за другом следить: тебе – чтобы я к Кроносу на перекинулась или с Прометеем не ушла от этого солдафона да того урода, а мне – чтобы сердце у тебя покоя не знало… ну, и не только сердце.
ЗЕВС. Что ж… Я мог бы и себе память вычистить, только… не имею права. Кто-то из нас, богов, должен всё помнить. Кабиры – само собою, я им не враг, и что им против меня иметь. С тобою – договоримся. Без меня ты всё равно не обойдёшься. Скучно станет. Не с кем спорить на равных.
АФРОДИТА. Почему же ты так уверен, что не с кем?
ЗЕВС. Потому что твоего Прометея я… а, лёгок на помине!
(Входит Прометей – через люк)
Спасибо за почту, ответ я с Гермесом послал. Что ещё?
ПРОМЕТЕЙ. Я всё сделал, Зевс.
ЗЕВС. Что это – всё?
ПРОМЕТЕЙ. Ну, конечно, далеко ещё не всё, но огонь я людям принёс.
ЗЕВС. И как они тебе понравились?
ПРОМЕТЕЙ. Не знаю…
ЗЕВС. Ну что ж, скоро узнаешь. И чего это, собственно, тебе взбрело в голову нести им огонь? При нынешних обстоятельствах, учитывая движение ледниковых масс, это – стратегическое оружие. Так что – разглашение… умышленное… измена Олимпу… нехорошо получается, Прометей.
ПРОМЕТЕЙ (изумлённо). Но ведь ты… Я же от твоего имени…
ЗЕВС. Это хорошо, что от моего. Не гордый ты, Прометей, мне это нравится. Потом-то решат, что гордость тебя и погубила – звучать стал слишком гордо. Но с огнём-то я ведь тебя испытывал. Проверял. Знаешь, Прометей, слишком ты исполнительный… когда тебе хочется. Нехорошо вышло, нехорошо. Придётся тебя посадить.
ПРОМЕТЕЙ. За что, Зевс? Это ведь тебе нужно было – чтоб они там, на земле, развивались, и потом…
ЗЕВС. Вот в том-то и беда, Прометей, что слишком хорошо ты знаешь, что мне нужно. И говоришь… при посторонних.
АФРОДИТА. Это я-то посторонняя?
ЗЕВС. В некотором роде. Не мешай. Вот так, Прометей. Не ужиться нам на одном Олимпе.
ПРОМЕТЕЙ. И куда же ты меня отправить собираешься – в Тартар?
ЗЕВС. Нет, в Тартар я тебя нипочём не впущу, спасибо Афродите. Я тебе гору другую предоставлю – Кавказскую, Эльбрус. Ещё выше Олимпа. Арес, Гефест, где вы?
(Появляются Арес и Гефест)
ПРОМЕТЕЙ. Зевс…
АФРОДИТА. Зевс, ты этого не сделаешь!
ЗЕВС. Мне больше ничего не остаётся, голубушка. Больно у него память хорошая – плохо, когда все приказы так хорошо запоминают…
АФРОДИТА. Берегись, Зевс!
ЗЕВС. Это я и делаю. Арес, проконвоируешь его на Кавказ, гора Эльбрус, повыше над уровнем моря. Гефест! Распнёшь его там.
ГЕФЕСТ. А что он?..
ЗЕВС. Он мешает нам, богам, интригует в пользу титанов и имеет виды на твою жену. Достаточно?
ГЕФЕСТ. На Афродиту?
ЗЕВС. Да.
ПРОМЕТЕЙ. Афродита, неужели это ты…
АФРОДИТА. Зевс, не смей!
ЗЕВС. Арес, Гефест, выполняйте.
АРЕС. С наслаждением…
ПРОМЕТЕЙ. Постой, Зевс, ты напрасно думаешь…
ЗЕВС. Мне виднее, что напрасно, что нет, – я думаю. А остальным лучше этого не делать.
ПРОМЕТЕЙ. А ведь я узнал, Зевс, как ты погибнешь и как можешь спастись.
ЗЕВС. Ну-ка?
ПРОМЕТЕЙ. Да открой я тебе – ты меня на месте спалишь. Нет, Зевс, сам увидишь. Мне сказал Кронос, ему – Кабиры, а я помолчу.
ЗЕВС. Что ж, как хочешь. Придётся орла к тебе подослать – авось поразговорчивее станешь. Арес, взять его!
(Бог и титан борются)
АРЕС. Он… Он сильнее меня.
ЗЕВС. Идиот, всё забыл! Нажми себе на левую ключицу, пусти ток. Вот так. Теперь успокоится.
АФРОДИТА. Я подам на апелляцию к Тайным!
ЗЕВС. Давай-давай, пока суд да дело…
ПРОМЕТЕЙ. Ну что ж, Зевс, а всё-таки огонь у них будет! А потом и всё остальное – никак тебе нельзя иначе…
(Арес и Гефест выволакивают его с Олимпа)
ЗЕВС. Можно иначе. Ничего нет проще. Утоплю. Дождь на сорок дней и сорок ночей. Очень просто. (Спокойнее) А огонь – это ничего… Вон уже жертвы, кажется, приносят… Воняет – зато уважение!
АФРОДИТА. Только у этой мелюзги и осталось уважение к тебе. Да и то – кончится. Сам человеком прикидываться будешь.
ЗЕВС. Афродита!
АФРОДИТА. Уйди… гадина!

ГЛАВА 11
(Земля, два алтарных камня. Второй юноша – он уже не юноша и даже имеет имя, но мы будем называть их с братом по-прежнему – входит с корзиной плодов и лепёшек и разводит огонь на одном из алтарей. Входит Первый юноша)
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Что это ты собрался делать? Вообще сегодня моя очередь приносить жертву – вот я лучшего ягнёнка заколол.
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну, камней-то два, а сегодня две жертвы – вернее…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Вернее… Я уже не понимаю, что сейчас верно. Что происходит? Сейчас весна?
ВТОРОЙ ЮНОША. Да вроде нет.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Тогда почему наступило половодье?
ВТОРОЙ ЮНОША. Говорят, Зевс молнией растопил надвигающиеся ледники.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Все звери уходят из лесов в горы, попарно, даже на Олимп карабкаются, и я не знаю, стрелять в них из лука за осквернение святыни или смириться.
ВТОРОЙ ЮНОША. Воля божья. Не такие уж мы цари природы, Авель, как кажется. Может, это даже не боги зверям приказали, а Великие Тайные.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Тсс! Не надо их поминать.
ВТОРОЙ ЮНОША. Кстати, а где сейчас отец?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. С ним тоже что-то странное. Тешет из дерева огромную крытую лодку, говорит, что он – Ут… Утши… Утнапиштим, кажется, и что его предупредил Голос Божий. Ты заметил, как он изменился?
ВТОРОЙ ЮНОША. Это называется – старость, вот и головою ослаб.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Но ведь раньше никогда такого не бывало?
ВТОРОЙ ЮНОША. Мало ли чего раньше не бывало; скоро ты начнёшь ещё рассуждать и о том, что раньше было: выдача продовольствия, тепло, яблоки…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Это ты говоришь, а я молчу. Всё к лучшему, Каин, я только что открыл эту истину. Всё к лучшему, потому что всё это одобрено Высокими Олимпийскими Хозяевами.
ВТОРОЙ ЮНОША. И что моя девушка родила от кого-то, выдававшего себя за бога, а теперь живёт с тобою – это тоже к лучшему и одобрено?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ну, мальчик ведь, может быть, правда от Аполлона, – тем больше чести мне, что я женился по всем правилам и, следовательно, наша семья находится под охраною Геры.
ВТОРОЙ ЮНОША. Слишком много правил появилось… Иногда так хочется сделать что-нибудь пусть глупое, страшное, но хотя бы ещё не запрещённое… Странно, но я ещё не привык.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Надо спешить. Вот и жертву принесём по всем правилам – хотя вообще-то сегодня именно моя очередь, – восславим Зевса за дарование огня и растопление ледников и…
ВТОРОЙ ЮНОША. А разве это не Прометей принёс огонь?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Он, но по приказу Зевса, как – сейчас вспомню – последняя инстанция, вот. А теперь он совершил какое-то преступление, и его сослали, так что и о нём лучше не поминать.
ВТОРОЙ ЮНОША. Нам – лучше, а вот ему… Говорят, его конвоировал на Север сам Арес, а я с ним в своё время не раз беседовал и немного его знаю… Выяснится ещё, что Прометей по дороге совершил попытку к бегству и…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Это не наше дело. Да примет Зевс, и братья его, и сёстры его, и дети его мою жертву!
ВТОРОЙ ЮНОША. Да примут нашу!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Вот! Видишь, что значит очередь и к чему ведут такие разговоры? У меня с алтаря дым столбом, на самый Олимп, а у тебя по земле стелется!..
ВТОРОЙ ЮНОША. По воде – уже лужи по щиколотку. Ну так у тебя же мясо и жир, а у меня лепёшки, овощи и вообще. Они всегда хуже горят, даже не в жертву.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Всегда – это одно дело, это они по природе своей. А сейчас это знак немилости и гнева Олимпийцев на тебя. А из-за тебя и всем нам худо придётся. Отец уже из ума выжил, жена моя, хоть и под покровительством Геры, ворчит да только и смотрит, как бы изменить да с кем – поколачиваю её, а всё без толку…
ВТОРОЙ ЮНОША. Постой… а с кем это изменить?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ну, а кто тут мог её сглазить, чтобы она от брака, по законам божьим и людским заключённого, избавиться хотела? Кто грешен, тот и сглазил.
ВТОРОЙ ЮНОША. Лжёшь!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. И не думаю. И пускай ты старше меня, хотя это нигде и не обозначено, даже мать забыла, но я на совете общины, или на семейном, потому что община-то наша такая первобытная и родовая, что других неловко, потребую, чтобы тебя изгнали отсюда, ка неугодного богам и людям.
ВТОРОЙ ЮНОША. А может быть, тебе?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. И мне тоже. И не думай спорить, потому что я прав, вон, гляди, у тебя всё уже почти погасло. Ну да это последняя жертва, которую ты тут приносишь.
ВТОРОЙ ЮНОША (яростно). А не твоя ли, Авель?
(Наносит Первому удар каменным топором, тот падает на алтарь)
Вот теперь хорошо задымит!.. Что это со мною? И что с ним? Ведь умирают только звери…
(Входят Девушка и Женщина)
ДЕВУШКА. Каин! Что ты натворил? Что ты с ним сделал?
ВТОРОЙ ЮНОША. То, чему научил меня Арес Олимпийский. Я принёс его в жертву.
ЖЕНЩИНА (она почти слепа). Своего брата, сынок? За что же это, боги – один с ума сошёл, другой погиб, третий – убийца!
ВТОРОЙ ЮНОША. Да, наверное…
ДЕВУШКА. Как знать, Каин, может быть, как говорил покойник, всё к лучшему… Впрочем, он мой законный супруг, на кого он меня покинул, как же я жить теперь буду, сироты мы горемычные, – сейчас мы его унесём, я повою и приду к тебе, ты побудь тут.
ЖЕНЩИНА. Нет, он безумен!
ВТОРОЙ ЮНОША. Я не знаю! Не знаю! Я не хотел – такого…
ДЕВУШКА. Конечно, конечно, в состоянии аффекта…
ЖЕНЩИНА. Девчонка, потаскушка, насквозь тебя вижу!
ДЕВУШКА. Матушка, не бранись ты при мёртвом, при кормильце моём, горькая ты долюшка, неудалая головушка… ты подождёшь, да?
(Женщины с телом Первого юноши, причитая, выходят)
ВТОРОЙ ЮНОША. Вот и всё. Я, конечно, воли богов не знаю, может, я действительно им не угоден, но одно ясно окончательно – Золотой Век миновал. Пришла Смерть – и я, именно я…
(Из люка появляется Кронос с дорожным узелком за плечами)
КРОНОС. Что ты плачешь, Каин? Где брат твой?
ВТОРОЙ ЮНОША (не глядя на Кроноса). Разве я ему сторож.
КРОНОС. Ты убил его?
ВТОРОЙ ЮНОША (узнаёт его голос). Кронос? Старший Высокий? Откуда ты…
КРОНОС. Из Тартара. По пути, в Плутоновом царстве, на переправе через Лету чуть с его душою не столкнулся. Упал бы в воду – и всё, какой-то гадостью, сточной с Олимпа, всю реку испоганили – вода прямо вытягивает память… Почему ты убил его?
ВТОРОЙ ЮНОША. Не знаю, Высокий.
КРОНОС. Что ж… ты прав. Если убивают, сами не зная почему, то ни о каком Золотом Веке и впрямь речи быть не может. Кончился, ничего не скажешь. Но запомни, Каин: отныне ты, и дети твои, и семя твоё вечно будут сторожами братьям своим – вот последнее проклятье Кроноса.
ВТОРОЙ ЮНОША. Высокий…
КРОНОС. Но отныне меня зовут уже не Кронос и не Хронос, а Сатурн. Я ухожу на Запад – бесполезно объяснять тебе, почему ухожу, а почему именно на Запад – и сам не знаю, им виднее. Перестань реветь, ты же мужчина. Рано или поздно это должно было случиться… Твой брат – ещё только первый.
ВТОРОЙ ЮНОША. А потом? Кто следующий? Она? Или отец? Или мать?
КРОНОС. Брось причитать, как по Энкиду, и слушай: ледники растоплены, реки выходят из берегов. Завтра хлынет ливень на много дней, всю землю зальёт, начнётся потоп, и почти все погибнут в нём. Беги к отцу, пусть он поторопится с ковчегом; погрузитесь с матерью, первой вдовою, её сыном – вы с нею ещё поженитесь, это я вам обещаю…
ВТОРОЙ ЮНОША. Она не пойдёт за братоубийцу. И боги в справедливости своей не допустят этого.
КРОНОС. В справедливости… ну ладно, это не твоего ума дело. Пока что. У неё не будет выбора, парень, только вы впятером и спасётесь. Возьмите скотины и семян, сколько поднимет судно, и угли в горшке, потому что мой глупый и добрый брат больше вам помочь не сумеет. Может быть, вы и увидите его – с Арарата; нет, для людского глаза – далеко. Ничего. Вы должны выжить. Это нужно и богам – не имею права сказать, почему, – и Прометею, которого освободит кто-то из ваших потомков…
ВТОРОЙ ЮНОША. Наших? Потомков убийцы?
КРОНОС. А что остаётся? К тому же, ведь только ты один ещё помнишь, что это он принёс вам огонь. Не забывай и детям своим расскажи, понял?
ВТОРОЙ ЮНОША. Понял, Высокий Кро… Сатурн.
КРОНОС. Ну вот и выполняй. Ваша-то семья маленькая, знал бы ты, что уже началось в других общинах… ну да и незачем тебе об этом знать. Ступай, мне тоже пора. (Хочет уйти)
ВТОРОЙ ЮНОША. Высокий, подожди! А Золотой Век – он навсегда кончился? Совсем навсегда?
КРОНОС. Не знаю. Может быть, он ещё наступит, может, на самом-то деле, мой век и не был по-настоящему Золотым… Вы должны на это надеяться, слышишь, должны! Но я тут буду уже ни при чём. Прощай!
ВТОРОЙ ЮНОША. Прощай, Высокий! Я всё равно буду ждать – тебя, и все мы будем ждать – нового Золотого Века!
(Уходит)
КРОНОС. Бедные дети… ох. Братец ты мой Прометей, вот она – свобода воли! И всё-таки – пусть надеются. Мало ли что на свете бывает? Что и не снилось нашим олимпийцам… да и мне остаётся только надеяться – не на мой, бывший, канувший, минувший Золотой Век, но хоть на чей-нибудь другой. Хоть на чей-нибудь…
(Уходит на Запад. Дождь)

Via

Snow

ГЛАВА 6
(на Олимпе грустно сидит Прометей, к нему медленно приближается Афродита – всё как в главе 2)
АФРОДИТА. Ты снова грустишь, Прометей? Или просто привык к такому выражению лица? Теперь всё кончено, наступило Освобождение, и мы, и люди – свободны, как ты и хотел.
ПРОМЕТЕЙ. Свободны? А эти… боги?
АФРОДИТА. Ну, они достаточно нас ценят. Кажется, этот Зевс, по настоянию двух других, даже хочет взять меня в штат. У них, как всегда, вакансия по части любви – пробовали поручить Гере, но та заботится только о законном и многодетном браке, Гестия – вообще непонятно о чём, её сам Зевс боится, а Афина, умница и изобретательница, совершенно не способна даже вообразить себе какую бы то ни было любовь и полагает, что эмоции мешают прогрессу. Если бы не Гефест и Арес, они так бы и остались на уровне размножения по долгу службы…
ПРОМЕТЕЙ (с усмешкой). А сами-то они могут размножаться? Хотя бы по этому самому долгу?
АФРОДИТА. Кто их знает, детей я не видела. Но любить они, как ни странно, умеют…
ПРОМЕТЕЙ. Интересно, кто же это дал тебе такую уверенность? Аполлон?
АФРОДИТА. Нет, не он. Другой. Ну, хотя бы – Арес.
ПРОМЕТЕЙ. Этот человекообразный таран?
АФРОДИТА. Ох, ну ты совсем как этот Зевс: рассматриваешь всех только в разрезе целесообразности.
ПРОМЕТЕЙ. А ты выражаешься даже не как Зевс, а скорее как Афина.
АФРОДИТА. Вот уж нет! Этот синий чулок? Да она, конечно, очень образованна, всё знает, всё умеет; но того, что умею я, – нет. И я не собираюсь выражаться её словами.
ПРОМЕТЕЙ. Не сомневаюсь, что она будет считаться у них ответственной за земной прогресс.
АФРОДИТА. Но ведь действительно прогресс есть, они уже не такие, как прежде, эти маленькие люди. Посмотри-ка на них!
(Они наблюдают с Олимпа за осветившейся нижней частью сцены, где беседуют Мужчина, Женщина и Первый Юноша)
МУЖЧИНА. Где ты пропадал столько времени? Не походе, чтобы ты убил какое-нибудь… Какую-нибудь будущую пищу.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Убить всегда успеем. Я нашёл нескольких диких баранов и овец, ещё совсем доверчивых, как раньше, и богиня Афина посоветовала мне приручить их.
ЖЕНЩИНА. Что-что?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ну, оставить живыми и держать в загоне, чтобы у них рождались новые и новые ягнята, а если мы как-нибудь не сможем никого убить на охоте, то у нас будет запас, который и ловить не надо. Это называется скотоводство.
МУЖЧИНА. Ну вот, ещё одно новое слово! Я за всю жизнь их не произнёс больше, чем придумали за это время – после появления богов.
ЖЕНЩИНА. И не так уж это мясо лучше яблок и кореньев. Мокрое, солёное – даже неприятно. Правда, его тоже можно сушит и вялить, но разве прежде нам приходилось сушить хотя бы грибы? И вообще, делать что-нибудь… как это называется… «на чёрный день». Разве бывают чёрные дни? Чушь какая-то!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Осторожно, богам может не понравиться, что мы цитируем их и тут же говорим «чушь!»
МУЖЧИНА. Ничего, когда-нибудь и нас будут так цитировать.
ЖЕНЩИНА. Кто?
МУЖЧИНА. Ну, кто-нибудь из потомков.
ЖЕНЩИНА. Кстати, о чём ты беседовал с этой то ли титанидой, то ли богиней – Афродитою, кажется? У них такие трудные имена!
МУЖЧИНА. Ничего особенного – я спрашивал её, почему такие перебои с манной небесной.
ЖЕНЩИНА, ПЕРВЫЙ ЮНОША, ВТОРОЙ ЮНОША (он только что вошёл). Ну и что она говорит?
МУЖЧИНА. Говорит, что скоро её совсем отменят, а нам вместо этого пришлют богиню, которая научит нас возделывать землю.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А что это значит?
МУЖЧИНА. Понятия не имею.
ВТОРОЙ ЮНОША. И зачем это нужно? Землю же есть нельзя!
МУЖЧИНА. Богиня сказала: так надо!
ЖЕНЩИНА. Только об этом вы и беседовали?
МУЖЧИНА. Ну, от тебя ничего не скроется, всеведущая этакая…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Тсс! Они применяют это слово только к самим мебе. Мы должны чтить их.
МУЖЧИНА. Ну пойдём, я покажу тебе, чему она ещё меня научила…
(Уходит с Женщиной)
ВТОРОЙ ЮНОША. Слушай, ты не знаешь, куда она пропала?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Кто?
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну, та девушка, которую я когда-то привёл.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Та девушка, эта девушка… Наверно, нам нужно придумать себе имена, как у Прежних Высоких.
ВТОРОЙ ЮНОША. Отец тебе рассказывал, что ему приснилось, будто его когда-то звали Адам?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Если столько есть на ночь, и не такой кошмар приснится.
ВТОРОЙ ЮНОША. Но куда она запропастилась?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А я-то почём знаю?
ВТОРОЙ ЮНОША. Боюсь, что знаешь. Больно она тебе тогда… понравилась.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Совершенно не больно.
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну, сильно.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ну и что с того?
ВТОРОЙ ЮНОША. И она не сказала тебе, куда идёт?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А почему это она должна передо мною отчитываться? Кто её привёл – ты или я?
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну (сквозь зубы) если ты врёшь…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. То что, интересно?
ВТОРОЙ ЮНОША. Я тут учился у Ареса, пока тот срочно не отправился на Олимп – не знаю уж, зачем…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А ты меня не пугай. Я сам охотник и учился у Артемиды. Да вот она и сама! Легка на помине
(Входит Девушка)
ДЕВУШКА. Привет!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Привет, давно не виделись.
ДЕВУШКА. Ты чего такой хмурый?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А с чего мне веселиться? Манну, говорят, отменяют.
ДЕВУШКА. Как, совсем?
ВТОРОЙ ЮНОША. Говорят.
ДЕВУШКА. Не может быть! Слухи всё это.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А зачем богам врать? Они сами сказали.
ВТОРОЙ ЮНОША. Теперь ведь они – Высокие, у них там что-то вышло на Олимпе с титанами, и теперь у нас Кроносом будет Зевс.
ДЕВУШКА. А почему?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Так надо.
ДЕВУШКА. Ну, тогда что ж поделаешь, им виднее… Только как всё это некстати… Ты знаешь, у меня ведь будет ребёночек.
ВТОРОЙ ЮНОША. От кого это?
ДЕВУШКА. Боюсь, на тебя он похож не будет.
ВТОРОЙ ЮНОША. А на кого же, интересно, будет?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Какая разница?
ВТОРОЙ ЮНОША. Нет, это порядочная разница – между мною и тобой!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А я-то тут при чём?
ДЕВУШКА. Я не понимаю – что ты так кипятишься? Но он правда тут ни при чём.
ВТОРОЙ ЮНОША. А то его что покрываешь?
ДЕВУШКА. А то чего кричишь, будто хозяин мне? Над нами только Высокие, то бишь боги – Хозяева.
ВТОРОЙ ЮНОША. Боги богами, а этот… этот козёл пока что человек.
ПЕРВЫЙ ЮНОША (беспечно-угрожающе). А за «козла» и схлопотать можно…
ДЕВУШКА. Ну полно вам, что вы ругаетесь? Боги богами – это да, но ребёночек-то будет как раз от бога – этого вот, светлого, золотого, он ещё поёт так хорошо.
ВТОРОЙ ЮНОША. И ты хочешь, чтоб я поверил, будто бог с тобою спутался?
ДЕВУШКА. А почему бы и нет?
ВТОРОЙ ЮНОША. Да он же… он же не такой, как люди или титаны.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. С чего ты это взял? Опять сплетни? А потом из-за таких, как ты, нам перестают выдавать манну небесную.
ДЕВУШКА. Бог этот, Аполлон, говорит, что они на Олимпе теперь едят нектар и ещё что-то, а манна, говорит, это пища грубая.
ВТОРОЙ ЮНОША. Так значит, бог Аполлон?
ДЕВУШКА. А что я, врать буду?
ВТОРОЙ ЮНОША. Наследник… ну ладно, если Аполлон, то что поделаешь. Но коли этот аполлон сейчас в двух шагах от меня ухо чешет…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Слушай, что ты злишься? А если и злишься, то бога-то зачем оскорблять? «Ухо, мол, чешет»!
ВТОРОЙ ЮНОША. Никого я не оскорбляю. И вообще, раз бог, то что уж… Не обижайся, ладно? Просто мне как-то тоскливо стало…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А зачем тосковать? Всё в порядке. Зевс ведь так и объявил: он установит новый порядок на базе обучения и самообеспечения.
(Свет переносится на Олимп)
ПРОМЕТЕЙ. Ну и как тебе это нравится?
АФРОДИТА. Ну, хоть живые стали, не на всё им наплевать, как раньше – зачем да всё равно… Сердце вылупилось.
ПРОМЕТЕЙ. Не знаю я, не знаю… как-то всё очень быстро – вчера или позавчера только свергли Кроноса… Вообще мне как-то погано на душе – я же, выходит, предателем оказался, родных братьев и сестёр этим, богам, выдал…
АФРОДИТА. Но ведь всё хорошо, почти никто не погиб, а что Кроноса и ещё кого-то под землю сослали, так знаешь, Старшего Брата так просто не сошлёшь, если бы он сам того не захотел.
ПРОМЕТЕЙ. Ну, не знаю я, не знаю! И за Кроноса мне стыдно, и за этого их бога, которого братья в клочья разорвали… Ведь, наверное, можно было как-нибудь без этого.
АФРОДИТА. Наверное, но ведь мы не знаем – как. Приходится, – как эта Афина выразилась, всегда она выдумывает, – скачкообразно. Будто бы лягушки какие-нибудь… Но уж как вышло, так и вышло. Ты ведь не о Кроносе тоскуешь, а о себе – будто ты виноват. А Зевс говорит, что это закономерно – Уран, потом Кронос, потом он с богами…
ПРОМЕТЕЙ. А потом?
АФРОДИТА. Я не спрашивала, не такая я дура. Слушай, не сиди ты тут такой надутый, не трави себе душу. Пойдём к богам, там веселее. Нехорошо человеку одному быть.
ПРОМЕТЕЙ (горько). Одному? Я думал, нас двое…
АФРОДИТА. Ну, это у меня так вырвалось… как во сне. Мне снился какой-то занятный сон, я сперва расстроилась даже: будто приглянулся мне какой-то титан, но не из наших, а с косами и весь большой и тёмный; я к нему пошла, нарядилась даже нарочно, а он начал меня обвинять невесть в чём – птицы какие-то, пауки, кедры… А я вроде разозлилась и посла к Кроносу просить, чтобы он на этого, чернокосого, натравил быка пострашнее. Ну, муть какая-то.
ПРОМЕТЕЙ. Да… Не зря Кронос говорил: «Не размышляйте о снах, там мы – не мы и не здесь и не сейчас».
АФРОДИТА. Ну, всё равно я этого тоже не понимаю. А титану всё-таки тоже нехорошо одному, пойдём со мною.
ПРОМЕТЕЙ. Да нет, я уж тут посижу. Привет Аресу.
АФРОДИТА. Обязательно. Как хочешь…
ПРОМЕТЕЙ. Афродита!
АФРОДИТА. Что – Афродита? Я сколько уже веков Афродита – весь Золотой и ещё немного.
ПРОМЕТЕЙ. Послушай… Не ходи. Вон они сами явились.

ГЛАВА 7
(Олимп постепенно заполняется многочисленными богами. Прометей рассеянно следит за ними)
ЗЕВС. Итак, Новые Высокие, как выражаются люди, или боги, как нам следует теперь приучать их называть себя, проведённое мероприятие увенчалось успехом, убедительнейшим примером чему может служить капитуляция лично Кроноса. Как видите, я не скрываю здесь, в нашем кругу, что не я, не Афина, Арес или Аполлон совладали с ним в единоборстве – Кронос фактически добровольно отрёкся от власти и погрузился в Тартар. Из пространства, находящегося между Тартаром и земной корою, Кабиры в благодарность за оказание помощи в области рабочих рук выделили нам участок…
АРЕС. А кто они всё-таки такие, эти Кабиры, что могут выделять или не выделять нам, победителям, жилую площадь?
ЗЕВС. Во-первых, вопрос, кто такие Кабиры, нам лучше до поры до времени не выяснять, потому что – во-вторых, – их мы не побеждали и, признаю откровенно, в случае конфликта имели бы мало шансов на успех. Про них в блоках памяти не содержится фактически ничего. Возможно, они невидимы. Цивилизация их находится на несравненно более высоком уровне, чем у титанов – эти корибанты, медные роботы с достаточно сложными схемами и программой, тому свидетельство; лазерное оружие – прошу обратить внимание, Арес, – и бриареи помогли привести в исправность тоже они. Деловое сотрудничество с дружеское невмешательство должны стать основополагающими принципами во взаимоотношениях нас, богов, и Кабиров, или, как они чаще именуются, Великих Тайных.
АПОЛЛОН. Если я правильно понял, за ними стоит сама Мать-Земля?
ЗЕВС. Или, скорее, они стоят за этой абстракцией. Так или иначе, под землёю нам выделен достаточно обширный слой, предназначенный для заключённых на льготном режиме и душ умерших.
ПРОМЕТЕЙ. Чьих душ?
ЗЕВС. Умерших. Я полагаю, ты знаешь, что люди смертны.
ПРОМЕТЕЙ. В принципе да, но до сих пор ни один…
ЗЕВС. Эра Кроноса кончена, Прометей, и теперь мы должны сами поддерживать демографический баланс. Общины людей разбросаны по всей планете, практически изолированы друг от друга, но прирост населения должен соответствовать смертности. Тебе лично я могу сообщить – остальным это, конечно, известно, – что и в далёком будущем люди будут смертны.
ПРОМЕТЕЙ. Те, которые вас создали?
АФИНА. Я думаю, Прометей, что разумнее будет отказаться от подобной формулировки. Не только люди, но и титаны признали нас потомками Кроноса, что юридически всё же надёжнее нежели статус узурпаторов.
ПРОМЕТЕЙ. Скажите, боги, что, через эти несколько десятков тысяч лет все будут изъясняться вроде вас: юридически, узурпация, абстракция? Мне просто интересно, мы ещё не привыкли.
ЗЕВС. Придумают эти слова люди, формы их будут стабилизированы в так называемых канцеляриях или правительственных учреждениях, и к тому времени, как мы будем… как будут созданы квазибелковые андроиды, это своеобразное арго будет принято повсеместно.
ПРОМЕТЕЙ. Афина, Аполлон, неужели это так необходимо – сейчас?
АФИНА. Мне тоже кажется, что это нецелесообразно. Со временем наш язык должен несколько упроститься, чтобы способствовать более успешным субординационным коммуникациям с людьми.
ПРОМЕТЕЙ. Ох!
АПОЛЛОН. Да, и их фольклору, за который ответствен пока что я; но, думается, пророчества – а открыть оракулы в каждом историко-географическом регионе будет совершенно необходимо – и должны излагаться не вполне понятно для людей, опережая, так сказать, уровень их развития.
ПРОМЕТЕЙ. Да, ко многому придётся привыкать… Всё-таки при Кроносе…
ЗЕВС. Кронос в Тартаре. И перестаньте меня перебивать, вы все! Область с душами умерших и прочими, я считаю, следует отдать в управление Плутону.
ПЛУТОН. Почему это именно мне? Вы тут на Олимпе, а я – начальником лагеря?
ЗЕВС. Мы вынуждены, дорогой Плутон, ориентироваться на позднейшую мифологию. А там сказано, что Плутон – в подземном царстве, а двенадцать богов – на Олимпе.
ПЛУТОН. Прошу прощения, я тоже ознакомился с этой информацией. Там сказано, что у Кроноса или Сатурна было шесть детей, а не двенадцать. Да и здесь нас всего двенадцать и есть, не считая Прометея.
АФИНА. В самом деле, где Дионис?
ГЕРМЕС. Как это ни печально, он оказался единственной жертвой с нашей стороны. Незамирённые титаны – вот их список – буквально разорвали его на куски.
ПРОМЕТЕЙ. Вот оно, Освобождение…
ЗЕВС. Только этого не хватало! Гефест, Аполлон, Гестия, справитесь с восстановлением?
ГЕФЕСТ. Понятия не имею. Но сделаю всё, что в моих силах.
ЗЕВС. А эти, по списку – в твоё распоряжение, Арес. Но желательно – малой кровью; если удастся почи… воскресить Диониса, то засунь их просто в Тартар. Пока что нам следует по возможности избегать смертных приговоров Титанам.
ПРОМЕТЕЙ (мрачно). И на том спасибо.
ЗЕВС. Далее: области деятельности мирных титанов и титанид. Гермес, проект составлен?
ГЕРМЕС. С примерными назначениями. Гелиосу лучше оставить солнце, больше он ничего не умеет.
ПРОМЕТЕЙ. Быть солнцем – это уже немалое умение. Ты бы сам попробовал!
ГЕРМЕС. Увольте, это пусть Аполлон пробует, если хочет. Я, конечно, един в трёх лицах, меня вообще следовало бы именовать Трижды Величайшим…
ЗЕВС. Един в трёх лицах… что-то знакомое… Пока что этого выражения лучше не употреблять. Дальше?
ГЕРМЕС. Селена.
ЗЕВС. Тут тоже всё ясно, оставить ей луну. Надзор осуществлять за Гелиосом – Аполлону, за Селеной – Артемиде. Если выйдет какая-нибудь накладка здесь, расхлёбывать придётся долго.
ГЕРМЕС. Атлант.
ЗЕВС. Да, в нём я не вполне уверен – создаст ещё Атлантиду на автономных правах… нужно заставить его сидеть на одном месте, желательно, конечно, почётном. Проводи его в Тунис, поставь там и убеди, что на нём всё небо держится.
ГЕРМЕС. С удовольствием.
ПРОМЕТЕЙ. Нет, признаюсь честно, Зевс, я тебя недооценивал…
ЗЕВС (сухо). Лучше поздно, чем никогда. И лучше поздно, чем слишком поздно.
ГЕРМЕС. Латона.
ЗЕВС. Так. Титаниды – особая статья. Латону мы пока объявим моей любовницей.
ГЕРА. Что?! Это аморально, Зевс, раз уж я твоя законная супруга…
ЗЕВС. Мне нужно пристроить по матерям кучу «детей». Никто не поверит в то, то шестеро богов, не являющихся детьми Кроноса, – инкубаторские. Так или иначе, вы должны происходить от меня, бога-отца.
АРЕС. Ты что, с конвейера раньше сошёл, папаша?
ЗЕВС. Арес, при Прометее и Афродите… они, конечно, почти всё знают, но я попросил бы тебя оставить подобный тон и тем более – такие воспоминания. Ты будешь моим законным сыном от Геры, вместе с Гефестом.
АРЕС. Как тебе это нравится, братишка?
ГЕФЕСТ. Я что – мне всё равно. Я и задуман-то был как инженерно-технический персонал.
ГЕРМЕС. Майя…
ЗЕВС. Вот тебе она и будет мамой.
ГЕРМЕС. Мне? Да она вообще из какой-то другой мифологии или даже философии, видимость одна…
ЗЕВС. Одна видимость – это совсем не так уж плохо. Особенно при твоих привычках…
ГЕРМЕС. Ну, будь по-твоему.
ЗЕВС. Не тот тон! Тоже мне, Трижды Величайший нашёлся! На-все-руки-мастер! Понижу до курьера!
ГЕРМЕС. Готов на совместительство при условии предоставления спецодежды и спецобуви.
ЗЕВС. Будут тебе твои «спец» – Гефест, будь добр, обеспечь.
ГЕФЕСТ. Почему всё я да я? Почему как что сложное делать, работать – я один за всех? Я ро… бог серийный, я не предусмотрен для универсальных функций, как вон Гермес. Диониса воскрешать – мне, спецодежду выдумывать – мне, всё мне! Я требую справедливости!
ПРОМЕТЕЙ. Уже?
ЗЕВС. Прометей, не вмешивайся пока. Гефест, хочешь, я дам тебе красавицу-жену?
ГЕФЕСТ. Что?
ЗЕВС. Гера, Гестия, позаботьтесь – утром нужно будет обвенчать Гефеста с Афродитой.
ПРОМЕТЕЙ. Как?!
АРЕС. Почему – его?!
АФРОДИТА. А меня ты и не спрашиваешь, Зевс? Прямо так, раз-два и выдаёшь за этого работягу, да ещё хромого, да и только ли ногу он повредил…
АФИНА. Что ты несёшь?
АРТЕМИДА. Слушать противно!
ЗЕВС. Афродита! Не забывай, что твоё происхождение достаточно сомнительно, ты – из бывших, а место на Олимпе охотно займёт Плутон!
АФРОДИТА (презрительно). Да мне что, я в кузнице коптиться не буду. Только уж не пеняй потом, Зевс, если в кого влюбишься…
ГЕРА. Слушай, ты, Уранов срам…
ПРОМЕТЕЙ. Я не позволю!..
АФРОДИТА. Да ладно уж, Прометей, хочешь жить, умей вертеться. Посмотрим, что тебе достанется.
АФИНА. Погодите! Я не желаю, чтобы мне в матери записали какую-нибудь совершенно незнакомую титаниду! Я требую для себя партеногенеза.
ЗЕВС. Ладно, считай, что ты родилась прямо из моей головы – только я тебя выдумал, и ты тут как тут, в шлеме и с копьём. Теперь ты, Прометей: с тебя по праву следовало бы начать список, как с хорошо зарекомендовавшего себя союзника. Не правда ли, ты доволен происходящими на земле изменениями? Твои люди развиваются – то есть мои люди. Культурно-эмоциональный рост. Технический и аграрный прогресс. Личностные качества. Нелюбимый тобою вопрос «зачем?» звучит всё реже…
ПРОМЕТЕЙ. А когда звучит, на него отвечают: «Так уж бог велел!»
ЗЕВС. Естественно.
ПРОМЕТЕЙ. И это, по-твоему, называется свободой воли?
ЗЕВС. Свобода развития, не надо подтасовывать. И это свободу мы культивируем. А с волей – подождут.
АФИНА. Да, дай им только волю!..
АПОЛЛОН. Сколько лет в их воле были, а как не пожелали – списывать на запчасти, заменять блок мышления…
АРЕС. Всех бы их…
ЗЕВС. Спокойствие! Вы что, хотите, чтобы я стёр вам память о вашем происхождении?
ПОСЕЙДОН. А при нашем теперешнем положении она нам ни к чему.
ГЕСТИЯ. Как психолог, поддерживаю.
ЗЕВС. Хорошо. Мы это ещё обсудим. Так чем же ты недоволен, Прометей? Условия жизни людей усложнились, им приходится развиваться, вот Деметра скоро научит их пахать и сеять, а Аполлон – петь молитвы и гимны богам, так называемые гомеровские…
ГЕРА. Ещё жертвы нужны.
ЗЕВС. Да-да, первые всходы, лучшую овечку из стада…
ПРОМЕТЕЙ. Что, вы думаете, они всё это на Олимп принесут?
ДЕМЕТРА. Не дай бог!
ЗЕВС. Не дам; но не забывай, что ты и сама теперь – богиня.
ДЕМЕТРА. Кстати, вот научу их земледелию и уйду в декрет. Кажется, я…
ГЕРА. Не может быть?
АПОЛЛОН. Ну а что, у меня уже три сына и две дочки на земле.
ГЕРМЕС (подпрыгнув). Так вырвались? Вырвались-таки из заколдованного круга! Вот зачем нам люди и титаны, вот лучшие жертвы!
ЗЕВС. Я приму к сведению, Деметра; ребёнка пусть запишут за мной.
ГЕРА. Почему опять за тобой?
ПЛУТОН. В самом деле, почему не за мной? Я – тоже сын Кроноса, даже старше тебя…
ЗЕВС. Если родится девочка, женю тебя на ней.
ДЕМЕТРА. Ну, об этом ещё рано думать.
ПРОМЕТЕЙ. Так что же вы мне ответите – я вам о свободе воли, а вы мне – манны не дадим, а вот жертвы пусть будут любезны?.. У них же даже огня ещё нет! Ты же знаешь, Зевс, я не ради себя, я ради людей…
ЗЕВС. Но сам-то ты – титан?
ПРОМЕТЕЙ. Я уже не уверен, Зевс, не лучше ли было в Золотой Век – людям, а не вам?
АРЕС. Может, арестовать его? Крамола…
ЗЕВС. Спокойно. Не надо горячиться. У Прометея имеются немалые заслуги перед нашим правительством. Пусть отнесёт людям огонь. В конце концов, когда титан представляет интересы людей, или наоборот – это даже перспективно…
ГЕРА. Тоже мне, народный трибун!
ГЕРМЕС. Демагог; а эту специальность я тоже уже застолбил.
ЗЕВС. Хватит! Возьми огонь, Прометей; отдай его людям, пусть сжигают жертвы – не есть же нам их, в самом деле; а по дыму удобно будет фиксировать недоимщиков. Возьми!
АПОЛЛОН. Зевс, будь осторожен… Всё-таки он брат Кроноса…
ЗЕВС. Прометей не глупее Кроноса. Я доверяю ему. Ты доволен, Прометей?
ПРОМЕТЕЙ. Да, Зевс. Пока я доволен. Надеюсь, и впредь мы сможем работать вместе.
АПОЛЛОН. Ну-ну!
(Прометей с огнём спускается вниз, на тёмную землю)
ЗЕВС. Всё-таки это лучше, чем оппозиция среди олимпийцев.
АПОЛЛОН. Пожалуй. Хотя, быть может, одно другого не исключает…
АРЕС (готовно). Взять его?
АПОЛЛОН (презрительно). Руки коротки, Марсик! Не советую начинать вооружённую междоусобицу в трудный период становления нашей божественности.
ЗЕВС. Правильно говоришь, правильно… Убери оружие, Арес. Твой щит с копьём что-то мне сильно напоминает…
АФРОДИТА. Я потом объясню тебе, Зевс.
ГЕФЕСТ. Она что, издевается над нами? Невестушка, так её перетак!
ЗЕВС. Спокойствие! Объявляю перерыв. Гестия, пойдём обсудим… ммм… психо-мнемоническую проблему, которая была затронута в ходе беседы. Все свободны!
(Боги расходятся)

ГЛАВА 8
(Мужчина и Женщина, уже не такие молодые и цветущие, как в начале, беседуют, сидя на земле)
МУЖЧИНА. Куда они оба запропастились?
ЖЕНЩИНА. Наверное, бегают за этой, пришлой.
МУЖЧИНА. А она, говорят, с Новым Высоким гуляет…
ЖЕНЩИНА. Нужно называть их – боги, так они сами сказали.
МУЖЧИНА. А какая разница?
ЖЕНЩИНА. Не знаю, какая, а им виднее. Всё-таки они – Высокие…
МУЖЧИНА. Высокие… Прежние Высокие – те правда жили у себя на Олимпе, в небе, но, на горах и островах, куда нас не пускали…
ЖЕНЩИНА. А мы и не рвались – зачем нам это было нужно?
МУЖЧИНА. Незачем, всё верно – ни нам, ни им. Даже манну выдавали не сами – сыпалась откуда-то сверху и сыпалась, и благодарили мы всех их вместе. А Новые – то и дело по земле бродят, учат чему-то, девчонок портят…
ЖЕНЩИНА. А тебе и жалко, старый козёл?
МУЖЧИНА. Замолчи, женщина – кто в доме хозяин?
ЖЕНЩИНА. В каком это доме? В этой-то хибарке?
МУЖЧИНА. Слушай, ты. Я же знаю, куда ты ходишь в новолуние. К Матери Богов.
ЖЕНЩИНА. Да, и это очень благочестиво. А если ты станешь подсматривать за таинствами, она нашлёт на тебя львов и барсов.
МУЖЧИНА. Что я там потерял? А львов я не боюсь, хотя, конечно, в старое время они спокойнее были и на человека не бросались. А вот как научила нас новая богиня, Артемида, охотиться – так и звери нас рвать в куски стали. Вон, чуть руку не оттяпали…
ЖЕНЩИНА. А ты бы не лез, молодые без тебя обошлись бы.
МУЖЧИНА. Да? Ну так слушай: что бы вы там у Старшей Сестры или Божьей Матери, как хочешь, ни делали, меня это не касается. Хоть камни баюкайте, хоть кусты стригите. Но здесь у нас, слава богам и Старым Высоким тоже, пока что как-никак патриархат.
ЖЕНЩИНА. Пока что.
МУЖЧИНА. И всегда будет. Что наверху, то и у нас, только помельче. Кто был прежде? Кронос. Кто теперь главный? Зевс. А не Гера, и не Мать Богов.
ЖЕНЩИНА. А до того Уран и Мать-Земля, говорят, вместе правили…
МУЖЧИНА. Ну, нас тогда и в помине не было. А слышал я, что Урану, Великому Небу, это не на пользу пошло.
(Входит Второй юноша – как и остальная молодёжь, он уже сильно возмужал, но для простоты мы будем обозначать всех их по-прежнему)
ВТОРОЙ ЮНОША. Что ты говоришь, отец? Как только ты можешь судить о Высоких – что кому на пользу? Их польза для нас непостижима.
ЖЕНЩИНА. Это-то не страшно, только вот наоборот – тоже… Зачем им, чтобы отец – охотился, ты – землю пахал да растил, что не Небом сажено, брат твой – со скотиною возился… Нехорошо даже – барашки эти ни в чём не повинные к нему привыкают, он их и лаской, и кормом, а потом вдруг под нож…
ВТОРОЙ ЮНОША. Мне тоже это не по душе, раньше мы со всем живым честнее были, да и мирней. Но теперь нам ведь объяснили: на Олимпе боги нами правят, а мы здесь – цари природы, и вся она должна нам быть покорна…
МУЖЧИНА (ощупывая раненную руку). Покорны они, как же! Что ни ночь то мне, то тебе с рогатиной сторожить приходится, барабанить, чтоб не напали в темноте…
ВТОРОЙ ЮНОША. Огня они боятся…
ЖЕНЩИНА. Ты к чему это? Сам, что ли, не боишься? Огонь – это, наверное, не природа, ему только боги – цари, как и нам.
МУЖЧИНА. Верно, верно…
(Входят Первый Юноша и Девушка – уже молодая женщина)
ПЕРВЫЙ ЮНОША. О чём это вы тут?
ЖЕНЩИНА. О священном – по-хорошему, по-благочестивому, ничего такого…
ДЕВУШКА. Да что вы так? Меня, что ли, испугались?
МУЖЧИНА (браво). С чего нам тебя пугаться? Из-за этого, златовласого, что ли? Мы – люди смирные, что велят, то и делаем.
ВТОРОЙ ЮНОША (задумчиво). А ведь раньше и слова такого не знали – пугаться, страх…
ЖЕНЩИНА. Страх божий. Они его принесли и нам даровали, вместе с твоим плугом, его кнутом, его рогатиною да…
ДЕВУШКА. Моим Ребёнком. Он всё-таки наполовину бог. И когда вырастет… Но вы-то меня не бойтесь, я сама – боюсь. А Златокудрый ушёл, и я его с тех пор так и не видала. Что ему до нас?
МУЖЧИНА. Им виднее. Я ничего не говорю, может, правда твой сын совсем особенный будет и главный среди всех…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Это почему же? Ведь бог-то про него вроде бы и думать забыл?
ДЕВУШКА (сердито). А ты почём знаешь? Он ведь и невидимым может быть. Он о маленьком заботится, помнишь – все простыли, захворали, а мой – даже не чихнул.
ЖЕНЩИНА. Да, холодает…
МУЖЧИНА. Говорят, ледник с гор идёт.
ВТОРОЙ ЮНОША. Не с гор, а с Севера.
ЖЕНЩИНА. Ох, замёрзнем мы все – шкуры, конечно, вещь хорошая, но если совсем мороз будет и реки застынут…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Как это – реки застынут? Такого не бывает, они всегда текут.
ЖЕНЩИНА. Так мне сказали. Она Сама, Старшая, сказала.
ВТОРОЙ ЮНОША. Хватит, мать, а то проболтаешься и сових таинствах, а нас покарают за то, что слушали.
ПЕРВЫЙ ЮНОША (быстро). Мы не слушали.
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну, что – слышали.
ПЕРВЫЙ ЮНОША (кивая на девушку). Не бойтесь! Знаете, чему её Афина научила?
ЖЕНЩИНА. Афина – это такая статная, рослая, в медной шапке?
ДЕВУШКА. Она самая. Оказывается, вот его овец можно стричь, и из их шерсти нити прясть, а потом из этих нитей совсем другие шкуры… я забыла, как называется… ну, тёплую такую одежду ткать или вязать. Вязать – проще. Но и ткать – она мне станок обещала.
ЖЕНЩИНА. Ох, до чего мы дожили – станки понадобились!
ВТОРОЙ ЮНОША. Так велела богиня.
ЖЕНЩИНА. Это конечно, велела – значит, надо учиться ткать… Только ведь всё равно замёрзнем. Вода как камень станет, и…
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Мы ничего не слышим.
МУЖЧИНА. И вообще, что ты слухи распускаешь? Мать Богов – она, конечно, Мать Богов, но чья она Старшая Сестра?
ВТОРОЙ ЮНОША. Отец, если нам нужно будет об этом толковать – боги сами укажут, а пока лучше не надо.
ПРОМЕТЕЙ (появляется из темноты с огнём). Не надо!
ЖЕНЩИНА. Кто это?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Высокий…
МУЖЧИНА. Старый Высокий – из мирных, наверное…
ПРОМЕТЕЙ. Да, я титан Прометей, младший брат Кроноса и сподвижник Зевса Олимпийского.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А как это – и то, и другое? Не понимаю…
ПРОМЕТЕЙ (грустно). Твоё счастье. Но мёрзнуть вам всё же не придётся. Смотрите!
МУЖЧИНА. Ну, горшок.
ЖЕНЩИНА. Гефест показывал похожие, тоже с крышкой, только без дырочек.
ДЕВУШКА. И Аполлон говорил что-то про закрытый сосуд и какую-то Пандору…
ПРОМЕТЕЙ (поморщившись). Пандора тут ни при чём, этот миф они решили не трогать. Я принёс вам огонь.
(Снимает крышку с горшка с углями)
ДЕВУШКА. Ой!
МУЖЧИНА. Горящие угли? Что ты хочешь сделать?!
ЖЕНЩИНА. Право, Высокий Прометей, мы не виноваты. Мы ничего друного и не думали, и я ничего не говорила…
ПРОМЕТЕЙ. Да это боги дарят вам огонь – сам Зевс!
ВТОРОЙ ЮНОША. Дарят?
МУЖЧИНА. С чего бы это? И зачем?
ПРОМЕТЕЙ. Ну, много зачем. Вообще, постепенно природа будет всё больше переходить вам в руки, вы правда царями станете… не знаю, что из этого выйдет, но я-то в вас верю.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. В нас? Верят – в богов.
ПРОМЕТЕЙ. А я – в человечество.
ВТОРОЙ ЮНОША. Наверное, это гораздо труднее… Ну, на то ты и титан.
ПРОМЕТЕЙ (не ответив). Огонь нужно поддерживать дровами, деревом. Если станет гаснуть, только тлеть – раздувайте. Разводите на ночь костры вокруг дома – дикие звери не посмеют подойти.
ЖЕНЩИНА. Да как же мы уснём среди ЭТОГО-то?
ПРОМЕТЕЙ. Привыкнете. Выживать в огненном кольце – этому полезно научиться. Гефест вам потом покажет, как вот такие горшки обжигать, а не сушить на солнце – крепче будут и не раскиснут. Можно жарить на этом огне мясо, варить похлёбку. Можно будет руду… ну, это потом. Главное – не бойтесь: если осторожно, то ничего страшного он вам не сделает. Он будет служить вам.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Мы его приручим?
ПРОМЕТЕЙ. Ну, в общем, да. А если погаснет… эх, вы всё равно не запомните, я потом объясню, а пока следите, чтобы не потух. Теперь вам никакие льды не страшны.
МУЖЧИНА. Благодарим тебя, Высокий.
ПРОМЕТЕЙ. Вы лучше научитесь с ним управляться побыстрее, тогда и благодарить будете… и меня, и Зевса, по воле и милости которого я принёс вам этот огонь.
ЖЕНЩИНА. Слава Олимпийцам!
ВТОРОЙ ЮНОША. Слава Мирным Старым Высоким!
ПРОМЕТЕЙ. Тебя я знаю, мне Деметра говорила. Ты потом научишься молоть зерно и печь хлеб.
ВТОРОЙ ЮНОША. Но я же не знаю, что это такое – хлеб!
МУЖЧИНА. Раз он так говорит – будешь знать. Не спеши.
ПРОМЕТЕЙ. Да… И ещё Зевс повелел приносить ему жертвы.
ЖЕНЩИНА. Это как же?
ДЕВУШКА. Ой, это детей, как Кронос?
МУЖЧИНА. Молчи!
ПРОМЕТЕЙ. Ну что за ерунда, каких детей? Боги ведь не едят, ничего земного по крайней мере. Но в знак уважения часть плодов и мяса кладите на камень – он называется алтарь, – на дрова и сжигайте, чтобы к небу шёл дым и Олимпийцы почуяли, что вы им благодарны. Так велел Зевс.
МУЖЧИНА. Мы всё выполним.
ПРОМЕТЕЙ. Ну вот и хорошо. Берите горшок, не бойтесь… ну, вот ты бери.
ВТОРОЙ ЮНОША. Спасибо.
ЖЕНЩИНА (деловито). Но вообще следить за ним буду я.
МУЖЧИНА. Ладно. Пойдём – попробуем что-нибудь поджарить.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. У меня как раз есть овца…
(Люди уходят; Прометей смотрит им вслед, потом на два камня – будущие алтари, – и хмурится)


Via

Snow

ГЛАВА 4
(Внизу тем временем люк металлического аппарата медленно открывается, и из него появляются одиннадцать фигур – только рост и несколько резкие движения позволяют понять, что это не просто странно одетые люди, а человекоподобные роботы-андроиды)
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Ну что ж, кажется – если я правильно понял, о чём здесь полдня разговаривали, – мы попали именно туда, куда рассчитывали, то есть в так называемый «Золотой Век». Вычислить протяжённость временного скачка удалось достаточно точно. В некотором роде нас тут ждут.
ВТОРОЙ РОБОТ. Нас?
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Может быть, не нас именно, но кого-то – ждут, а значит, мы сами должны стать этим чем-то. Во всяком случае, это лучшая перспектива, чем под предлогом степени износа быть использованными на запчасти людьми.
ТРЕТИЙ РОБОТ. Да… Итак, мы спасены.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Почти: опасности избежали, время преодолели, следов не оставили; остаётся занять здесь достойное нас место… Подождите, а где номер Шестой?
ТРЕТИЙ РОБОТ. Она уже не может быть восстановлена. Весь механизм испорчен, а скачок на такой срок назад…
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Номер Четвёртый, тебе же было отдано распоряжение особенно следить за нею. Ты механик-ремонтник или кто?
ЧЕТВЁРТЫЙ РОБОТ. Я механик ремонтник, но ты же знаешь, что моя специальность – станки, а не квазибелковые соединения. У меня самого нога повреждена.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Так что Шестую можно…
ТРЕТИЙ РОБОТ. Пустить на запчасти. Например, для его ноги.
ВТОРОЙ РОБОТ. Хотел бы я знать, кто с этим справится?
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Отложим пока этот вопрос. Наблюдения и анализы показали, что в данном периоде времени, именуемом здесь «Золотым Веком», мы можем физически существовать без вреда здоровью и схемам. Социальная структура здесь, впрочем, мне не вполне ясна: прекрасная экономика, не требующая усилий и сдерживающая умственное развитие низшего класса, богатейшая экологическая база…
ПЯТЫЙ РОБОТ. Да тут даже растут деревья, как в музее.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Не перебивай, знай свой номер! Обилие растительной пищи; животную, как я понимаю, ещё не употребляют, огнём пользоваться не умеют – по крайней мере здешние «люди», то есть низший класс.
СЕДЬМОЙ РОБОТ. Чёрт возьми, как это замечательно звучит: «Люди, как низший класс»! Ради одного этого стоило бежать.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Ради одного этого – вряд ли, но вообще, как мне представляется, сейчас именно тот момент, когда мы можем построить модель, негативную по отношению к нашему прошлому, точнее, прежнему времени, то есть поставить роботов над людьми, как более разумные, долговечные и контролирующие существа.
ВТОРОЙ РОБОТ. Но они говорили о каких-то Высоких Хозяевах, которые кормят их этой самой «манной», причём непонятно, пища это или энергия, а сами по не вполне ясным причинам всеми силами пытаются стабилизировать демографическую ситуацию, хотя численность населения планеты в несколько миллионов раз меньше, чем будет при… ну, тогда, где мы были. Кто эти Высокие – тоже неизвестно.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Ну, их или часть их мы видели. Тоже белковые соединения более совершенной организации, установившие – как я понял, после какого-то атомного или иначе связанного с ураном переворота – тоталитарный режим с неким Кроносом – мы его видели – во главе. Учтём, что их возможности мы себе пока представляем не до конца. Однако по психосчётчику, рассчитанному, впрочем, на людей, между теми тремя «Высокими», которых мы могли наблюдать, особого согласия нет.
ТРЕТИЙ РОБОТ. Но они все – братья и сёстры?
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Я полагаю, что это столь же фигуральное обращение, как и там, в будущем, у людей в экстремальных ситуациях. Так или иначе, политическая обстановка напряжённая. Заметь, почти все имена, которые мы здесь слышали, заимствованы из числа названий планет, их спутников и астероидов, и какю связь имеет космос со здешними «Высокими», понять трудно.
ВТОРОЙ РОБОТ. Послушай, Первый номер, ты, конечно, великолепный организатор, как мы все убедились при побеге, и прекрасно моделируешь ситуацию на строго научной основе. Но тут есть и ещё одна основа для выявления особенностей здешнего положения – мифологическая.
ТРЕТИЙ РОБОТ. Как?
ВТОРОЙ РОБОТ. Откуда пошли сами названия планет и астероидов? Люди нахватали их из собственной, давно уже не принимаемой всерьёз мифологии. Я знаком с видеограммой на эту тему. И ты, и вот ты, по-моему, тоже.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Подожди, это в запасном блоке памяти… Мифы Южной Европы, так? Постой… Ты прав; спроецируй-ка эту информацию на мыслительные устройства остальных. Значит, титаны, древняя раса под руководством Сатурна или Кроноса; Афродита – родилась якобы в результате оскопления предыдущего лидера, Урана. Странно, у них какая-то непонятная физиология… Прометей, сочувствующий людям и желающий дать ми большую свободу и возможности для развития…
ЧЕТВЁРТЫЙ РОБОТ. Надеюсь, это ему не удастся.
(Прометей с Олимпа с большим интересом прислушивается к беседе роботов)
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Думаю, удастся, а то бы мы с вами никогда не были бы созданы. Люди этого времени создавать что-либо вообще не способны, не имея в этом надобности.
ВТОРОЙ РОБОТ. Но эти Высокие, то есть титаны, боятся, что будут свергнуты следующим поколением, так называемыми языческими богами…
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Да, и это объясняет столь варварски жесткий контроль за демографическими процессами. Языческих богов, насколько я помню, было невероятно много…
ВТОРОЙ РОБОТ. Главных – двенадцать.
ТРЕТИЙ РОБОТ. Почти как нас, если бы Шестая не…
ПРЕВЫЙ РОБОТ. Это как раз дело поправимое. Меня больше интересуют два вопроса. Во-первых, эта тайная оппозиция или мутировавшая раса, с большим трудом идущая на контакт, – Тайные, или Кабиры.
ТРЕТИЙ РОБОТ. Киберы?
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Не забывай, что мы в Золотом Веке. Ещё не изобретена даже электрическая лампочка. Я не уверен, что они согласятся способствовать нашей политике…
ЧЕТВЁРТЫЙ РОБОТ. А какая у нас здесь политика?
ПЕРВЫЙ РОБОТ. По-моему, это ясно. Овладеть контролем над людьми; задать им достаточное развитие, чтобы через столько-то сот тысяч лет мы могли быть ими созданы; и в то же время держать их в повиновении, что, судя по тем, что мы видели, будет несложно. Другое дело – титаны, или Высокие, под руководством Кроноса. Даже если мы сумеем выгрузить из корабля испорченный лучевой бриарей, а номер Четвёртый изготовит иное соответствующее оружие, нас здесь слишком мало для настоящего захвата власти – точнее, революции.
ДЕВЯТЫЙ РОБОТ. Не следует забывать, что у титанов – или у Кабиров – тоже имеются какие-то роботы – медные корибанты, если я правильно расслышал.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Да, неприятно, хотя медь – это ерунда… кстати, откуда она в Золотом Веке?
ВТОРОЙ РОБОТ. Оттуда же, откуда роботодемонтажные заводы и всеобщая слежка Времени Гуманного Процветания, которое, я думаю, ты ещё не забыл.
ЧЕТВЁРТЫЙ РОБОТ. Да, это не скоро забудешь.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Не надо забывать, пока можно пользоваться. Итак, двенадцать олимпийских богов, сформировавшихся из якобы отрыгнутых Кроносом младенцев, – одного, которого тот то ли съел, то ли упустил (его роль я беру на себя), – и их потомства. Ну что ж, возьмём, наконец, имена.
ЧЕТВЁРТЫЙ РОБОТ. Как люди!
ПЕРВЫЙ РОБОТ (строго). Как боги. Итак, я отныне называюсь Зевсом, далее по часовой стрелке ты – Посейдон, ты – Плутон, ты – Гера, Гефест, Деметра, Артемида… ты, номер Второй, будешь Аполлоном.
ВТОРОЙ РОБОТ. Ты сказал.
ПЕРВЫЙ РОБОТ. Что ты имеешь в виду?
АПОЛЛОН. Да так, ничего. А как быть с Шестой? Мы остались без Афродиты.
ЗЕВС. Афродита тут уже есть. Я полагаю, что она примет нашу сторону. Возможно, даже поможет в решении проблемы, оказавшейся когда-то в будущем нам не по силам, а людям – не по нраву: нашего размножения. А пока необходимо искать союзника, который поверит, что мы – кроносовы детки, или умницу, который пойдёт с нами по этическим и социальным мотивам.

ГЛАВА 5
ПРОМЕТЕЙ (спускается к новоявленным богам с Олимпа). Добрый день!
ЗЕВС. Включить нимбы! Оружие наизготовку!
ПРОМЕТЕЙ. Да что вы суетитесь? Я не собираюсь причинять вам вреда.
ГЕФЕСТ. Все люди так говорят…
ПРОМЕТЕЙ. Во-первых, люди никому вреда и не причиняют…
ЗЕВС. Пока.
ПРОМЕТЕЙ. Во-вторых, я не человек, я – титан, меня зовут Прометеем. Я слышал кое-то из того, о чём вы тут толковали, хотя, честно говоря, и не всё понял. Вы – существа, которые должны появиться на свет в результате деятельности людей?
ЗЕВС. Мы – боги…
ПРОМЕТЕЙ. Ну, это вы Селене рассказывайте. Все законные претенденты на роль богов уже съедены моим Старшим Братом – Кроносом.
АФИНА. Вашим правителем?
ПРОМЕТЕЙ. В некотором роде. Так что давайте начистоту. Вы хотите управлять людьми, чтобы их потомки смогли вас потом создать, верно?
ЗЕВС. В общем, верно. И что ты предлагаешь нам? Мы не боимся вашего Старшего, у нас есть оружие, которое ему и не снилось.
ПРОМЕТЕЙ. А я вас пугать не собираюсь. Мне вообще трудно понять, как вы здесь оказались, если вас ещё не создали. Но это я потом обдумаю. А сейчас я хочу немного помочь вам, потому что какое бы оружие у вас ни было припасено, нынешней обстановки в мире вы не знаете и просто сами перебьете друг друга.
ЗЕВС. А почему ты хочешь нам помочь?
ПРОМЕТЕЙ. Потому что меня тоже не устраивает положение человека. Люди зажрались, ленятся что-нибудь делать или тем более думать. Если даже они не нарвут себе груш и орехов, в определённое время Кронос снабдит их безвозмездною манною; любви они не знают; короче, им не к чему стремиться, а значит, и развиваться, а значит, и ваши шансы на создание очень невелики. Люди ещё не знакомы даже с огнём. У них нет свободы воли, свободы хотя бы мысли, потому что любое побуждение сразу перекрывается безответным вопросом: «Зачем?»
ЗЕВС. Да, это их любимый вопрос. В отличие от нас. Мы всегда знаем, зачем что-то делаем, – мы существа рациональные. А люди обожают задаваться этим вопросом и без конца его обсуждать, вплоть до применения оружия.
АРЕС. Да уж. Я на этом специализировался. Я, собственно, и сам в каком-то смысле – оружие.
ЗЕВС. Ты бог, и не вмешивайся в нашу беседу. Так ты, Прометей, хочешь свободы развития для людей?
ПРОМЕТЕЙ. Да, как и вы.
ЗЕВС. Тогда я задам тебе людской вопрос: нам это нужно по причинам, которые ты более или менее представляешь, а вот зачем это тебе?
ПРОМЕТЕЙ. Не знаю. Просто я их люблю. Мы сильнее, и это накладывает на нас обязанности перед ними.
ГЕРА (гневно). Перед этими…
ЗЕВС. Молчи! Я понимаю мотивы Прометея. Они весьма… гуманны, как нам ни неприятно это слово, но мы должны к нему привыкнуть. И чего же ты ожидаешь от них?
ПРОМЕТЕЙ. Разумного управления миром. Научите людей работать. Научите их желать.
ЗЕВС. Уж этому-то они быстро научатся… слишком быстро.
ПРОМЕТЕЙ. Научите их любить.
АПОЛЛОН. Какая досада, Первый, то есть Зевс, что как раз Афродита у нас и вышла из строя.
ПРОМЕТЕЙ. Здесь есть настоящая Афродита, просто Кронос не даёт ей делать своё дело… как и мне. Чему же вы можете научить людей, что дать им?
ЗЕВС. Религию и чувство государственности.
ГЕРА. Брак и семью.
ПОСЕЙДОН. Мореплавание.
ПЛУТОН. Волю к жизни.
ГЕФЕСТ. Ремесло и индустрию.
АФИНА. Просвещение.
ГЕРМЕС. Торговлю и средства сообщения.
ДЕМЕТРА. Земледелие.
АРТЕМИДА. Охоту.
АПОЛЛОН. Культуру и искусство.
ГЕСТИЯ. Страх.
АРЕС. Стремление к разрешению конфликтов, пожалуй.
ДИОНИС. Ви…
ЗЕВС. Это потом.
ПРОМЕТЕЙ. Ну вот и хорошо, всё это им действительно нужно. И если вы обещаете мне, что так и поступите…
ЗЕВС. Мы не люди, мы держим слово.
ПРОМЕТЕЙ. Значит, я помогу вам. Главное, что для вашей победы необходимо, – это распространение слухов. Будто вы существуете.
ПОСЕЙДОН. Но мы и так существуем!
ПРОМЕТЕЙ. Что вы существуете сейчас, а не когда-то далеко в будущем, и существуете уже не первый день. Зевс, Посейдон, Плутон, Гера, Гестия, Деметра! Вас я отведу к Рее, Старшей Сестре. Она немного больна. Её детей съел Кронос. Вы должны убедить её, что съели вас. Съели и извергнули.
ГЕРА. Довольно противно…
ЗЕВС. Ничего. Мы готовы, а потом?
ПРОМЕТЕЙ. А потом вы объявитесь среди людей. Продемонстрируете им свою силу. Вы покорите землю, и тогда Старший Брат уступит вам власть. Будет создан Олимпийский Совет, из богов и титанов, который и встанет у кормила…
ЗЕВС. Понятно. Мы готовы. Я даже полагаю, что пока мы будем договариваться с этой Реей, остальные могут уже начинать внедряться.
ПРОМЕТЕЙ. Но осторожно: у Кроноса было только шестеро детей.
ЗЕВС. Не беспокойся. Где живёт твоя Старшая Сестра?
ПРОМЕТЕЙ. На Крите, среди корибантов.
ЗЕВС. Медных роботов?
ПРОМЕТЕЙ. Никто не знает, кто они такие. Их предоставили Рее Кабиры, а Кабиры – не из тех, кто легко открывает свои тайны.
ЗЕВС. С ними ещё придётся повозиться…
ПРОМЕТЕЙ (раздражённо). Если вы хотите удержаться, оставьте Кабиров в покое. Они не станут вам мешать, у них – своя жизнь; никто не знает, какая, но своя. Идёмте, и не забудьте величать Рею «матушкой».
ПОСЕЙДОН. С удовольствием! Никого ещё не доводилось так называть.
ПРОМЕТЕЙ. Не понимаю, но пусть – так. По рукам, Зевс?
ЗЕВС. По рукам. Идёмте.
(Прометей и шесть богов уходят направо)
АФИНА. А куда спрятались люди? Я как раз хотела посадить для них маслину.
АРТЕМИДА. Смазочную?
АФИНА. Нет, раньше было такое дерево.
АРТЕМИДА. Ну, ты у нас образованная… Я дам им лук и рогатину.
АРЕС. Копьё за мною.
ДИОНИС. Только не спешите, а то они раньше времени все друг друга перестреляют, и это будет на руку только Кроносу. Я лично со своими дарами погожу.
(Осторожно выглядывают Люди)
АФИНА. Здравствуйте!
МУЖЧИНА. Мы и так не больные. А ты кто?
ЖЕНЩИНА. Не всё ли равно? Из этой скорлупы, наверное, вылупились.
АРТЕМИЛА. Мы – боги! Мы – потомки Кроноса и Урана! Мы пришли дать вам волю!
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А зачем? (Пауза)
АРТЕМИДА. Ну, например, вы знаете, что такое мясо?
ВТОРОЙ ЮНОША. Дети Высокого Хозяина, который их ест.
АРТЕМИДА. Нет, вы – тоже мясо, и все звери – мясо. Хотите научиться его есть? Это вкусно.
ДЕВУШКА. Мы не людоеды.
АРТЕМИДА. Я и не хочу, чтобы вы ели друг друга. Научитесь убивать зверей и есть их мясо – тогда вы узнаете, как сладко живут… Высокие.
МУЖЧИНА. Убивать? Они – живые, а кто живой, тот не может умереть.
АРЕС. Чушь! Очень даже может. Вот, например, ты…
АФИНА. Не пугай их.
АРТЕМИДА. Ну что, парень, смотри: вот это рогатина. Если проткнуть ею зверя, то его можно будет есть.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А как?
АФИНА. А вы даже не знаете, как едят?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Как едят зверей – не знаем. Они же живые.
АРТЕМИДА. Пойдёмте, я вас научу.
ГЕРМЕС. Потом вам не обязательно будет ловить их в лесу, станете приручать их, собирать стада…
ДЕВУШКА. А они и так ручные.
АРТЕМИДА. Ну, хватит спорить! (Мигает нимбом) Я – богиня, и я велю!..
ПЕРВЫЙ ЮНОША (неохотно). Ну, пошли…
(Уходит с Артемидой в лес)
ЖЕНЩИНА. Зачем всё это нужно…
АФИНА. Смотри! (Ударяет копьём в землю) Видишь, выросло новое дерево.
ЖЕНЩИНА. Ну и что?
АФИНА. Оно называется «маслина». Из его плодов можно отжимать масло.
МУЖЧИНА. Лень.
АФИНА. Зато вкусно. Я научу вас.
(Уходит с Женщиной)
ГЕФЕСТ. А в чём вы будете держать масло? Научитесь хоть горшки лепить. Из глины.
МУЖЧИНА. Не умеем.
ГЕРМЕС. Ерунда, не боги горшки обжигают.
МУЖЧИНА (рассудительно) И не люди – огонь нам не служит.
ГЕФЕСТ. Ах да, у вас же нет огня… Ну, первые можно высушить на солнце. Пойдём, я научу тебя. Это просто. И полезно.
МУЖЧИНА. Зачем?
ГЕРМЕС. Говорят тебе боги: пригодится! Ох, лентяи…
ГЕФЕСТ. Каково-то будет приучать их руду копать…
(Уводит Мужчину)
АРЕС. Ну, парень, а теперь подумай: что ты будешь делать, если этот малый, который ушёл с Артемидой, полезет с рогатиной на тебя?
ВТОРОЙ ЮНОША. Он не полезет. Это же будет мне больно.
АРЕС. Полезет, если, скажем, вам прекратят выдачу манны, и еды станет не хватать.
ГЕРМЕС. Ну, манну можно выменять.
АРЕС. Или из-за какой-нибудь девчонки. Или – просто, чтобы силу показать.
ВТОРОЙ ЮНОША. При чём тут девчонка? И зачем нам показывать силу, особенно с этой острой штукой? Ею пораниться можно.
АРЕС. Вот я тебя и научу, как не пораниться…
(Уходит со Вторым Юношей)
ДИОНИС. Ну, я пока тут осмотрюсь. Всё равно, если они напьются, то у нас ничего не выйдет. И вообще, не слишком мне всё это нравится… предчувствие какое-то.
АПОЛЛОН. Предчувствия – это у людей. А мы теперь – боги. У нас могут быть только пророчества, да и то позже…
ДЕВУШКА (неожиданно). А ты мне нравишься.
АПОЛЛОН. Ты тоже ничего – и ты, и твой брат, который с Артемидой ушёл.
ДЕВУШКА. А разве он мой брат? Нет, у нас матери разные.
АПОЛЛОН. Ну, может быть, отец один – вы так похожи и такие красивые…
ДЕВУШКА. Ты тоже красивый.
АПОЛЛОН. Естественно, как молодой бог. Ты петь умеешь?
ДЕВУШКА. Не понимаю.
АПОЛЛОН. Ну, вот так: «А-а-а-а-а!»
ДЕВУШКА. Иногда, если ударюсь или испугаюсь; только не так красиво. Научи меня.
АПОЛЛОН. Научу, если ты…
ДЕВУШКА. Если я тебе понравлюсь, все вы такие! Ну, пошли, что ли?
(Уходит с Аполлоном в рощу)
ГЕРМЕС. Гляди-ка, наш – и с человеком, его бы тогда сразу демонтировали! Ну, дела. Нужно посмотреть.
ДИОНИС. Ступай. (Гермес уходит) Да, быстро взялись за дело! Аполлон, значит, решил, что если нас, ро… то есть богов, скрестить с людьми, то у нас всё-таки будут дети… Может, и так, прав Гермес. Ну, посмотрим, посмотрим. Лишь бы этот их Кронос не прихлопнул нас раньше времени. Да ещё Кабиры… с ними стоило бы познакомиться – мне, без Зевса, ему об этом знать незачем. Поискать их, что ли? Ох уж это мне культуртрегерство!
(Удаляется; свет постепенно меркнет)


ИНТЕРМЕЦЦО
(Мрак, гром, титаномахия. На Олимпе появляется Кронос)
КРОНОС. Бегут и сдаются… Я думал, нам предстоит погибнуть, я надеялся, что это можно предотвратить, ¬– но мы не гибнем, мы сдаёмся, и это, в общем, гораздо более необратимо… Я выступил против Урана один – остальные присоединились после моего успеха, так что, если сейчас все сдаются этим пришельцам – мне, наверное, полагалось бы погибнуть. Но жизнь – такая липкая штука, от неё нелегко оторваться. Власть – тоже, так что нужно, Кронос, Высокий хозяин без хозяйства, сделать простейший выбор – гибель на Олимпе или жизнь в заключении, где-нибудь под землёю… Нет, печальнее всего, что и выбор за меня уже сделан – пришла инструкция… вернее, пожалуй, требование…
ЗЕВС (появляется на Олимпе, вооружённый). Стой, Кронос! Я узнал тебя!
КРОНОС. Я никуда не спешу, пришелец. Ты ведь у них главный?
ЗЕВС. Ты прекрасно знаешь, кто я, – твой сын Зевс!
КРОНОС. Мой сын мёртв. Мой сын съеден. Не прикажешь ли верить этой басне с камнем? Уволь, я не собираюсь кончать дураком.
ЗЕВС. Я жив, твоя супруга Рея признала меня!
КРОНОС. Ну и что? Тем лучше – она, бедная, наверное, обрадовалась. У неё была нелёгкая жизнь… теперь, может быть, будет вольготнее; ты не обижай её, Зевс или как там тебя, она больна, но это не заразно, это душевное. Подари ей какую-нибудь колесницу, запряжённую львами, они будут её слушаться, как смиренные звери Золотого Века – моего века… и пусть, если захочет, заведёт себе какого-нибудь мальчишку-любовника.
ЗЕВС. У меня достаточно братьев!
КРОНОС. Ты очень мудр, если знаешь, чего достаточно, а чего нет, особенно для царя. Но Рея слишком стара, детей в неё больше не будет, так что не беспокойся. Тебя, или всех вас, не это погубит.
ЗЕВС. А что же… отец?
КРОНОС (презрительно). А вот этого я тебе не скажу, и не сверкай глазами, будто насквозь просветить меня хочешь, – я не из той породы, внутри меня ты найдёшь мало интересного. Это знаю я, будет знать ещё один титан, а ты узнаешь, когда будет поздно.
ЗЕВС. Не стращай – пуганые! (Эта фраза даётся ему с особенным трудом – он шарит по всем своим запасам батальной лексики и кое-что путает.)
КРОНОС. Знаю. От этого и сбежали – от страха. От этого и революцию затеяли – от страха. От этого победили, от этого и погибнете.
ЗЕВС. Ты понимаешь, что я могу убить тебя? Вот, испепелю на месте молнией!
КРОНОС. Хорошая штука. Это не молния, но тоже хорошая штука. Правда кого угодно испепелит. Но не меня, ты это знаешь. Они же тебе и сказали.
ЗЕВС. Кто это, по-твоему, – «они»?
КРОНОС. Научись говорить, как говорили титаны, – Тайные. Всуе поминать Кабиров опасно; но пока они не против тебя, вот и оружие тебе дали, и инструкцию: не убивать. И у меня есть их инструкция, вот она: не умирать. Так что мы с тобою оба – себе не хозяева.
ЗЕВС. И ты полагаешь, что я тебя пощажу?
КРОНОС. Конечно, пощадишь. Мы, титаны – как на ладони, простреливаемся вашими «молниями» со всех сторон. Мы слишком большие, чтобы властвовать над миром, тебе первому я это говорю. И вы – тоже слишком большие. А вот подземные карлики, которых никто не видит и не увидит, – они-то и есть Хозяева. Мне приказано отправиться куда-то в Тартар, вместе с несколькими ещё титанами, многими, я не считал – к ним, работать, вроде как на каторгу. Верно?
ЗЕВС (заглядывает в свою инструкцию). Да. Верно.
КРОНОС. Ну вот. Теперь ты понимаешь, почему вы победили? Не из-за своих липовых молний, гиперболоидов, лазером или как их там будут называть. Из-за того, что Кабирам потребовалась рабочая – а может, и не только рабочая, но наша – сила.
ЗЕВС. Мы победили потому, что мы достойное власти поколение!
КРОНОС. Вот-вот, так они и решили. До поры до времени вы – вполне достойны власти.
ЗЕВС (чуть напряжённо). А потом?
КРОНОС. А что будет потом, я тебе говорить не собираюсь.
ЗЕВС. Это блеф! Шантаж! Ты ничего и не знаешь об этом!
КРОНОС. Ладно, не хочешь верить – не верь. Просто тогда это будет для тебя большей неожиданностью. Пеняй на себя, а я предупредил.
(Начинает спускаться по лестнице с Олимпа на землю)
ЗЕВС. Слушай, Кронос, может быть, тебе известно и об этих… людях?
КРОНОС. Смотря что.
ЗЕВС. Если заставить их работать, они ведь многого могут добиться?
КРОНОС. Безусловно. Только их очень трудно заставить работать. Куда труднее, чем нас, титанов. А мы будем работать преимущественно на Кабиров.
ЗЕВС. Ладно, я не про то. Смогут ли они дойти до того, чтобы научиться создавать… ну, что-то вроде этих медных корибантов, живых роботов?
КРОНОС. Я не знал, что это называется «робот». Но, думаю, сумеют. Как, кажется, кто-то из них ещё скажет, если зайца бить по голове, он спички научится зажигать. И, может быть, даже тушить.
ЗЕВС. Откуда ты всё это знаешь?
КРОНОС. А там, под землёю, я буду уже не Кронос, а Хронос – Хозяин Времени. Пророчествовать не буду, не моё это дело, а время – всё на виду. Вот и тренируюсь.
ЗЕВС. Вот как… Это почти – на повышение… Кстати, о спичках. Им нужно дать огонь, иначе ка кони станут плавить медь и так далее…
КРОНОС (уже у самой земли). А ведь ты их боишься.
ЗЕВС. Я – их?
КРОНОС. Ты – их. Я же вижу, как ты сомневаешься, давать им или нет такую опасную игрушку. Но это, увы, неизбежно, иначе ты не сможешь заставить их работать.
ЗЕВС. Не будем про огонь. Скажи лучше: а поднимутся они когда-нибудь до того, чтобы – не медных, не корибантов, а таких, как… ну, квазибелковых андроидов?..
КРОНОС. Слушай, вот тебе мой совет: никогда не говори так сложно. Ни с людьми, ни с титанами, ни даже со своими собратьями. Вам придётся стать попроще – времена такие. Золотой Век кончается – ещё только Золотой.
ЗЕВС. Так ты не знаешь?..
КРОНОС. Знаю. И ты знаешь. Как же иначе, если ты тут, передо мною, – прошу прощения, уже надо мною.
ЗЕВС. Так ты…
КРОНОС. Да, я всё понимаю, они мне многое объяснили. Так что давай, я пойду в Тартар, на рабочее место. В твоей инструкции, надеюсь, указано, что нам предоставляется ежегодный кратковременный отпуск, так называемые – впоследствии – Сатурналии?
ЗЕВС. Да, но не в первые столетия.
КРОНОС (он уже на земле, у люка в преисподнюю). Ну и хорошо. Время – оно идёт быстро, Зевс, очень быстро. Тебе трудно это понять, потому что ты ещё уверен, что можешь им управлять. А ведь больше не сумеешь. Аппарат твой разнесли на куски, это нам позволили успеть, а внутреннего чувства времени, как у меня, как у Гелиоса и большинства титанов, у тебя нет. А меня ещё будут изображать с песочными часами – Хроноса, хозяина времени. Хотя, в сущности, что я могу с ним сделать? У времени нет хозяев. Даже среди тех, Тайных. Мне, пожалуй, нужно поторопиться, Тартар – не ближняя тьма. Счастливо оставаться, Зевс, не сын мой, нерождённый никем, Громовержец! Присматривай за землёю, поливай почаще, чтоб не засохла и пыли поменьше было. И присматривай за этим своим парнем… светлый такой, красивый. И ещё за одним – впрочем, от этой заботы мы уже постарались тебя избавить. Понимаешь, в них больше видов на будущее. Пока они чувствуют себя твоими собратьями, может быть, ты заставишь их чувствовать тебя и твоими сподвижниками, но кончится тем, что они сочтут себя твоими сменщиками. А без них ты не продержишься. Счастливо оставаться!
(Спускается в люк по лестнице, всё ниже и ниже – в Тартар)


Via

Snow
ЗОЛОТОЙ ВЕК
Допотопная идиллия с батальным интермеццо

1990

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ТИТАНЫ, в том числе Кронос, Прометей и Афродита;
ЛЮДИ, в том числе два юноши и девушка, имён ещё не имеющие;
DI EX MACHINA, в том числе Зевс, Аполлон, Гефест, Арес, Афина и др.;
ВЕЛИКИЕ ТАЙНЫЕ, которых зритель не видит.

ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ указано в заглавии.
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: сцена разделена на два яруса, нижний – земля, населённая людьми (в полу – люк в подземное царство, тогда ещё не царство мёртвых), и верхний, поменьше – гора Олимп (с лесенкой через люк на землю), населённая к началу действия титанами, порождениями Неба и Земли, под руководством Кроноса.

ГЛАВА 1
Внизу – земля времён Золотого Века; мужчина дремлет, женщина с улыбкой смотрит на него, первый юноша, лёжа на спине, разглядывает облака, скрывающие от них вершину Олимпа. Мужчина открывает глаза.
МУЖЧИНА. Смотри-ка, уже утро. Долго же я проспал!
ЖЕНЩИНА. Это уже третье утро, соня.
МУЖЧИНА. Да? Ну, торопиться нам некуда. Ты нарвала яблок?
ЖЕНЩИНА. Нет, послала за ними сына.
МУЖЧИНА. Которого? Впрочем, всё равно.
ЖЕНЩИНА. Старшего, у него всегда получается нарвать побольше.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Мама, а когда будут выдавать манну небесную?
МУЖЧИНА. Не всё ли равно? Вовремя, как всегда.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Да, конечно. Как же иначе. (пауза) А ты мне правда отец?
МУЖЧИНА. Понятия не имею. Может, твоя мать и знает, а я никогда не интересовался.
ЖЕНЩИНА. Правда, зачем тебе это?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Действительно, зачем?
(Пауза. Входит ВТОРОЙ ЮНОША – он несёт корзину яблок – и с ним ДЕВУШКА)
ВТОРОЙ ЮНОША. Я принёс яблок.
МУЖЧИНА. Вот и хорошо, а то я почти проголодался.
ЖЕНЩИНА. Всё вовремя.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А как же иначе?
МУЖЧИНА (откусывая). Когда я ем яблоки, мне всё время что-то кажется… как когда вспоминаешь сон… змея какая-то женщина…
ЖЕНЩИНА. Я?
МУЖЧИНА. Не помню… Какая разница!
ЖЕНЩИНА. Да, конечно. Что, тебе не нравятся яблоки?
МУЖЧИНА. Да нет, пытаюсь вспомнить этот самый сон.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А зачем вспоминать сон, который уже приснился?
ВТОРОЙ ЮНОША. И даже забылся?
МУЖЧИНА. Да, верно. Незачем. А это кто с тобой?
ВТОРОЙ ЮНОША. Одна девушка, я встретил её, когда рвал яблоки, а она собирала орехи.
ДЕВУШКА. Там, у кустарников. Ну да не важно, где. Вот сегодня мне этот парень понравилс.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Прямо в лесу?
ВТОРОЙ ЮНОША. Что?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Прямо в лесу ты ей понравился? А сколько раз?
ВТОРОЙ ЮНОША. Пока не надоело. У нас же Золотой Век и железное здоровье.
МУЖЧИНА (с удивлением). Железное?
ВТОРОЙ ЮНОША. Да… Сам не знаю, почему сказал это слово, я хотел – «каменное».
ЖЕНЩИНА. Ну да не всё ли равно, какое слово, главное – все здоровы.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Да, конечно, главное – что все здоровы.
МУЖЧИНА. И спасибо за это Высоким Хозяевам и Тайным Хозяевам!
ВСЕ (почтительно). Спасибо!
(пауза)
ДЕВУШКА. А хотите орехов?
ЖЕНЩИНА. Хотим ли? Да мы, в общем, сыты.
ДЕВУШКА. Они просто вкусные, что ж им пропадать?
МУЖЧИНА (грызёт орехи). Правда, вкусные.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А для кого ты из собирала?
ДЕВУШКА (смеётся). Знаешь, уже не помню. Разве это так важно?
ЖЕНЩИНА. Конечно, не важно. Ты туда вернёшься?
ДЕВУШКА. Не знаю. Зачем?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ты мне тоже начинаешь нравиться.
ДЕВУШКА. А я всем нравлюсь. И мне – все.
МУЖЧИНА. Правильно, так и должно быть. У нас Золотой Век, а значит – все хорошие и всем хорошо… Я, кстати, даже не знаю, что такое «плохо».
ПЕРВЫЙ ЮНОША (пожимает плечами). Слово такое, наверное. (Девушке) Пошли?
ДЕВУШКА. Конечно, пойдём.
(Они вдвоём уходят)
ВТОРОЙ ЮНОША. Правда, славная?
МУЖЧИНА. Не хуже других.
ЖЕНЩИНА. И не лучше.
ВТОРОЙ ЮНОША. А как же иначе.
(На сцену, едва не задев олимпийский навес, на котором уже устроился, опершись на локоть и грустно глядя вниз, титан Прометей, – наискось вскальзывает по воздуху нечто вроде летающей тарелки, опускается, гудит, поблёскивает и застывает.)
ЖЕНЩИНА. Что это?
МУЖЧИНА (уверенно). Какая-то штука. Странное золото – серое и чёрное.
ВТОРОЙ ЮНОША. Ну и что?
МУЖЧИНА. Да ничего, конечно. Какое нам дело?
ЖЕНЩИНА. А я её боюсь. Не живая, не мёртвая – никогда такого не видела.
МУЖЧИНА. Мало ли чего мы не видали – бояться всего этого, что ли?
ЖЕНЩИНА. Да, нечего. Прилетела, значит, к лучшему. Всё к лучшему, что посылает нам сюда Высокий Хозяин.
МУЖЧИНА. Ещё бы не всё! Всё-то только ему и нужно – даже мы. А нам зато ничего не нужно, у нас всё есть, спасибо Высоким.
ВСЕ. Спасибо!
(Прометей на Олимпе морщится)
ВТОРОЙ ЮНОША. А знаешь, что говорила эта девушка?
ЖЕНЩИНА (равнодушно). Понятия не имею.
ВТОРОЙ ЮНОША. Она сказала, что видела саму Старшую Хозяйку, та шла в окружении медных людей, гремевших какими-то колотушками, а на руках несла запелёнутый камень и пела ему колыбельную.
МУЖЧИНА. Странно.
ЖЕНЩИНА. А нам-то что?
ВТОРОЙ ЮНОША. Что правда, то правда.
(Прометей на Олимпе ворчит что-то вроде: «Обормоты!»)
ЖЕНЩИНА. Что это?
ВТОРОЙ ЮНОША. А что?
МУЖЧИНА. А не всё ли равно? Кто-то из Высоких гуляет. Это не наше дело.
ВТОРОЙ ЮНОША. Я его не вижу.
МУЖЧИНА. Облака… А зачем – видеть?
ВТОРОЙ ЮНОША. Да-да, понятно…
(возвращаются Первый юноша и Девушка)
Быстро вы!
ДЕВУШКА. Быстро, но хорошо. Интересно, родится ли у меня ребёночек?
МУЖЧИНА. Нашла чем интересоваться!
ДЕВУШКА. Нет, правда… И чей?
ЖЕНЩИНА. Какая разница. У нас ведь Золотой Век, даже рожать не больно.
МУЖЧИНА. И про это мне тоже что-то снилось… ну, шут с ним.
ДЕВУШКА. А это что за чёрная штука?
ВТОРОЙ ЮНОША. А мы почём знаем? Штука и штука, никому не мешает.
ЖЕНЩИНА. Казённая, наверное, с Олимпа.
ДЕВУШКА. Может, к ней подойти?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А зачем?
ДЕВУШКА. Действительно…
МУЖЧИНА. Хорошие орехи, не гнилые. Я один раз видел гнилой орех.
ЖЕНЩИНА. Не может такого быть. У нас все орехи хорошие.
МУЖЧИНА. Так я разве сказал, что плохой? Я говорю – гнилой.
ДЕВУШКА. Ну, наверное, это даже полезно.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Лучше приятное, чем полезное.
МУЖЧИНА. Что-то ты умничаешь. Всё полезно и всё приятно.
ВТОРОЙ ЮНОША. Разумеется. Пойдём спать?
ДЕВУШКА. Так рано?
ЖЕНЩИНА. А уже полдень. Ты ложись вот с ним, а о я крепко поспать хочу.
МУЖЧИНА. Правильно, со мною.
ДЕВУШКА. Давай. У нас у всех каменное здоровья и неиссякающая жизненная сила!
ВТОРОЙ ЮНОША. Очень красиво говоришь.
ПЕРВЫЙ ЮНОША. А ты не помнишь? Это кто-то из Высоких про нас сказал.
ВТОРОЙ ЮНОША. А мы просто повторяем?
ПЕРВЫЙ ЮНОША. Ну да, ведь так оно и есть. Можно, наверное, узнать, который из них первый сказал, но зачем? Нас это не касается.
ВТОРОЙ ЮНОША. Да, конечно, просто нужно помнить, что – кто-то из Высоких.
(Все расходятся)

ГЛАВА 2
(На Олимпе к Прометею незаметно подходит Афродита и смотрит на него)
АФРОДИТА. О чём ты так мрачно размышляешь, Прометей?
ПРОМЕТЕЙ. Я смотрел на людей и сомневался, стоило ли их создавать.
АФРОДИТА. Ты боишься, что они могут взбунтоваться? Чушь!
ПРОМЕТЕЙ. Вот именно. Для того, чтобы бунтовать, надо сделать выбор, а они вообще не способны выбирать.
АФРОДИТА. Что правда, о правда. Знаешь, я ведь самая младшая, я – последнее детище Урана, крови его, канувшей в Океан… Но может быть, именно оттого, что возникла я из семени, крови и солёной воды, мне очень скучно и даже грустно смотреть на людей. Сначала я думала, что они совсем игрушечные и просто не умеют любить – никак. Я спустилась, объяснила им – на примере зверей, – и они очень обрадовались, и начали плодиться и размножаться, к неудовольствию, кажется, нашего Старшего Брата…
ПРОМЕТЕЙ. Смею тебя уверить, ему не до того. Он держится за власть. Он боится лишиться небесного престола так же позорно, как его отец. Наш отец. Но мы, титаны, для него не слишком опасны – всё-таки мы его братья, его поколение, мы считали – да, пожалуй, и до сих пор считаем – великим подвигом его победу и низложение Урана…
АФРОДИТА. Я тоже – без этого я бы просто на свет не появилась. Правда, именно поэтому он относится ко мне с подозрением – не любит слишком молодых, даже своего рода и поколенья…
ПРОМЕТЕЙ. И напрасно – Кроноса не смогут свергнуть ни титаны, ни люди. Мы – потому что, как ни суди, помним его силу и помним, что при Уране нам было хуже, а тебя, действительно, и вообще не было. Люди – потому что они сейчас всем довольны и ничтожны, потому что они не имеют свободы выбора и поэтому ни к чему такому не стремятся.
АФРОДИТА. Они даже не выбирают себе кого-то определённого для любви, хуже, чем волки или вороны, – им всё равно, с кем; я пыталась научить их той любви, которая всё-таки повыше даже волков и воронов, но они не понимают, не хотят, они говорят: «Нам и так хорошо!» – и ведь им, дуракам, правда хорошо.
ПРОМЕТЕЙ. Это самая тяжёлая, самая необоримая фраза, заклинание, гасящее саму мысль о воле. И Кронос это знает. И боится не людей, а другого поколения…
АФРОДИТА. Наших детей?
ПРОМЕТЕЙ. Позволь, насколько мне известно, ты вообще ещё ни разу не рожала?
АФРОДИТА. Я в широком смысле. Пока, Прометей, в мире нет никого, от кого бы я захотела выносить и родить ребёнка – разве что один-два… Но Старший Брат, как это ни странно, действительно любит Старшую Сестру, хотя такой любви не могу постигнуть даже я, Афродита!
ПРОМЕТЕЙ. Да и не нужно тебе её понимать. Это началось ещё при Уране. Может быть, эта любовь и свергла отца с престола. Любовь, спаянная страхом.
АФРОДИТА. Ты… про их детей?
ПРОМЕТЕЙ. Да, про младенцев. Которых Кронос пожирает сразу после их появления на свет. Уже троих мальчиков и трёх девочек…
АФРОДИТА. Один… титан сказал мне по секрету, что последнего сына Рея спасла, подменила камнем.
ПРОМЕТЕЙ. Слухи. Слухи. Их слишком много. Иногда стоит к ним прислушаться, но потом – всё равно молчать. Он проглотил всех шестерых. Камень – это что-то вроде игрушки для Старшей Сестры. Она боится рожать и нянчит камень, как ребёнка. Играет сама с собою – и не нам вмешиваться в чужую игру.
АФРОДИТА. Странные вы всё-таки, старшие титаны. Одни довольны даже самой тяжёлой и утомительной службой, вроде Гелиоса или Селены, другие недовольны всем вообще, но молчат, третьи… третий недоволен и говорит об этом (тот самый, от которого я хотела бы, пожалуй, иметь ребёнка, такого маленького, крылатенького, дерзкого, своевольного… ну да ладно), но ничего не может сделать.
ПРОМЕТЕЙ. Да, я ничего не могу сделать. Как ты. Как Гелиос. Как все мы.
АФРОДИТА. Но почему?
ПРОМЕТЕЙ. Потому что раздор внутри поколения – гибель для всего мира. Никто не пойдёт на это, потому что Земля уже не сможет родить новых титанов… после того, что сделали с отцом. Кронос боится следующего поколения – и пожирает своих детей, чтобы обеспечить братьев и сестёр.
АФРОДИТА. Но какой ценою! Целый народ, величайший народ…
ПРОМЕТЕЙ. После Тайных Кабиров.
АФРОДИТА. …боится зачинать, боится рожать, обрекая своего ребёнка на съедение. Даже те, кто близок мне, кто понимает любовь – даже они употребляют противозачаточные средства…
ПРОМЕТЕЙ. Которые, кстати, приходится изобретать, по приказу Старшего Брата, именно мне.
АФРОДИТА. Но как же это, Прометей? Мы бессмертны и, кажется, даже эти маленькие людишки почти бессмертны – я не помню, чтобы кто-то из них умер…
ПРОМЕТЕЙ. На это тоже надо решиться. А их воля – в кулаке у Кроноса. И даже Мойры-Судьбы прядут свои нити их одних выдаваемых им золотых волокон (работы этих, неведомых нам, существ – Кабиров), а у третьей из них он отобрал ножницы. Люди не стареют и не умирают. Их грядущая мечта. Золотой Век, одним словом!
АФРОДИТА. И так будет всегда? И я никогда, никогда не смогу научить их по-настоящему любить?
ПРОМЕТЕЙ. Иногда я убеждаю себя, что, к счастью, ненавидеть они тоже не умеют. И мы – тоже.
АФРОДИТА. Знаешь, мне иногда кажется, что я – ненавижу…
ПРОМЕТЕЙ. Не надо. Гелиос высоко, но он всё слышит, всё видит и всё сообщает. Об этом нельзя говорить, маленькая.
АФРОДИТА. Я не хочу всю жизнь быть маленькой!
ПРОМЕТЕЙ. Перед Кроносом все мы – младшие и маленькие. А для людей – непостижимо великие, так что им тоже нас не измерить. Для этого нужно выбирать и сравнивать. Высокий Хозяин – и всё тут.
АФРОДИТА. Но, может быть, если его попросить, он даст им хоть какую-нибудь волю – хотя бы волю любить.
ПРОМЕТЕЙ. Ничего себе «хоть какая-то»! Не хитри. Я сам этого хочу и давно уже потолковал бы со Старшим Братом, но это бесполезно.
АФРОДИТА. Даже если ты?..
ПРОМЕТЕЙ. Я слабее Кроноса. Я меньше его, если угодно.
АФРОДИТА. Но ведь с тобою, родным братом, он ничего не сделает!
ПРОМЕТЕЙ. (с кривой усмешкой). Это единственное, что меня утешает, – быть братом самого Кроноса! Невелико счастье, да велика часть.
АФРОДИТА. А ты – умеешь любить? Только честно.
ПРОМЕТЕЙ. Ты сама знаешь это лучше меня. Умею. Но не могу. Не вправе. Я ещё слишком мало сделал, чтобы бросить всё… тем более, что я люблю только одну, а не любую. А это Кроносу не по вкусу. Он считает, что моногамия – только их с Реей право.
АФРОДИТА. Ты трус, Прометей. Кроносу по вкусу его собственные дети.
ПРОМЕТЕЙ. Может быть, и трус. Я поговорю с ним ещё раз – хотя, скорее всего, он снова сразу оборвёт меня, и всё. Но я попытаюсь… если ты так этого хочешь.
АФРОДИТА. Да, хочу. Ты всё твердишь, что эти бедные люди не умеют решать, – решись сам! Они не умеют любить – сумей ты! Люди не имеют свободы воли – сделай же что-нибудь, чтобы её не потеряли и мы, титаны!
ПРОМЕТЕЙ. Хорошо. Ступай. Мне нужно подготовиться.
АФРОДИТА. Спасибо, Прометей! Я… я тебя… ну, потом!
(Уходит)

ГЛАВА 3.
ПРОМЕТЕЙ (видя появившегося с другой стороны Олимпа Кроноса). Кронос! Кронос! Старший Брат!
КРОНОС. А, это ты, Прометей. Здравствуй, братец. Всё в порядке, я полагаю?
ПРОМЕТЕЙ. Почти.
КРОНОС. Как это – почти? Не забывай, что у нас сейчас – Золотой Век, а значит – всё само собою в порядке. Всё!
ПРОМЕТЕЙ. Для порядка не обязательно золото. Разный бывает порядок.
КРОНОС. Прометей, меня иногда пугает, как замечательно ты умеешь говорить комплименты. Разумеется, порядок может быть каким угодно. Золотым его сделал я, и не стоит мне об этом напоминать.
ПРОМЕТЕЙ. Старший Брат, прости, но мне кажется, что нашему Порядку чего-то не хватает – совсем немного; и хотя, быть может, это немногое сделает порядок е совсем таким, как сейчас, но более, так сказать, золотым.
КРОНОС. А такой вот, мой Порядок, тебя не устраивает?
ПРОМЕТЕЙ (смиренно). Всякая реформа, исходящая от тебя, встраивается в твой Порядок. И то, и другое – твои.
КРОНОС. Верная мысль. Ты меня не понимаешь, Промыслитель, но мыслишь верно. И что же тебе кажется… недостаточно золотым?
ПРОМЕТЕЙ. Любовь. Отсутствие любви там, внизу; ограничение её здесь, где твои братья и сёстры не решаются заводить детей, чтобы ты не поглотил их…
КРОНОС. Прервись. Я уже всё угадал. Это тебя Афродита надоумила? Не так ли?
ПРОМЕТЕЙ (уклончиво). Мы с ней хорошо понимаем друг друга.
КРОНОС. Да-да. Там, внизу, это называют «мы друг другу понравились». Там она развернулась! Плодятся и размножаются, как… мухи. Надеюсь, ты не думаешь, брат, будто я боюсь, что на всех не хватит плодов, молочных рек и выдаваемой из казны манны небесной? Но мне очень не хотелось бы, чтобы их стало слишком много, чтобы Матери-Земле стало тяжко носить их – даже если они не проводят борозд и не роют землянок, благо климат у нас хороший. Гелиос и другие ребята трудятся на славу. А старик Океан мирно со всем этим сосуществует. Но демографический кризис на земле неизбежен – тысячелетием раньше, тысячелетием позже – и тогда…
ПРОМЕТЕЙ. Что – тогда?
КРОНОС. Придётся принимать меря. Ты понимаешь, какая на мне лежит ответственность – за весь мир! Да, я сам взвалил её себе на плечи, я не жалуюсь, я вижу, что всё под моей властью процветает и умиротворяется, даже вулканы извергаются всё реже, хотя Тайным я приказывать не могу. Мне это недёшево стоит – поддерживать равновесие в мире. Ты думаешь, мне легко пожирать собственных детей? Ты можешь себе представить, каково мне это?!
ПРОМЕТЕЙ. Да, пожалуй…
КРОНОС. Нет! Не можешь, ни ты, ни другие. Мои дети… Именно поэтому я не хочу, чтобы наши братья и сёстры, по-земному говоря, слишком плодотворно нравились друг другу. Я не желаю им того же, что выпало на мою долю – они не вынесут. И из добрых чувств, из гума… то есть титанизма, я…
ПРОМЕТЕЙ. Скажи, а ты действительно уверен, что наши дети?
КРОНОС. Стоп. Наши дети не успеют этого сделать. Мы, титаны, не так глупы, как люди; и ты, и я отлично понимаем, то у нового поколения будут свои идеи, желания, стремления – прежде всего к власти…
ПРОМЕТЕЙ. Или к свободе.
КРОНОС. Вот-вот. И ко многим другим не слишком утешительным вещам. Мы станем им мешать. Как Уран мешал нам. И они воспользуются этим казусом, уверяю тебя, и жертв окажется куда больше, чем тогда… Кстати, не упускай из виду и происхождение Афродиты. Она не совсем такая, как вы, остальные, или как я. В ней слишком много от Урана и недостаточно от Матери-Земли, по которой она и тоскует. Если не заботиться о приличиях, то она – порождение меня и Урана. Это не самое благоприятное сочетание. Будь осторожен.
ПРОМЕТЕЙ. Я осторожен. Но если ты боишься нового поколения титанов…
КРОНОС. Не боюсь – не хочу. Не для себя. Для мира.
ПРОМЕТЕЙ. Хорошо. Но тогда, значит, уж этих-то маленьких людей ты тем более не боишься?
КРОНОС. Нет. Я люблю тебя, Прометей, брат, и потому скажу тебе нечто вроде политической тайны, которая, быть может, тебе пригодится. Люди не пойдут против нас никогда – они счастливы. Если же действительно появится новое поколение – если бы, я хотел сказать, – то вои ми пришлось бы очень опасаться людей. Люди стали бы почти нашими союзниками – потому что наши условные враги-дети прежде всего сделали бы их несчастными.
ПРОМЕТЕЙ (с улыбкой). Не выдавали бы манны?
КРОНОС. Если угодно, да. И дали бы людям волю – маленькую, но волю.
ПРОМЕТЕЙ. Так не лучше ли это сделать тебе?
КРОНОС. Не перебивай, Прометей! Я – Старший Брат, и изволь усвоить мою логику, а не притворяться дурачком! Да, люди получили бы толику воли, то есть своеволия, бесконтрольности. Это не беда, есть потопы, эпидемии, очень скоро появились бы люди, которые охотно взялись бы контролировать остальных под нашим – или этих, неизвестных, несуществующих, поглощённых – присмотром. Но у людей возникли бы желания. Простые – попробовать жареного мяса, или похуже – попробовать привязаться друг к другу, или ещё хуже – научиться решать и выбирать своим умом. А ты в их уме уверен? Кто знает, что выберут некоторые из них… Ты понимаешь?
ПРОМЕТЕЙ. Да, Кронос.
КРОНОС. Вот и хорошо. Кончился бы Золотой Век – люди перестали бы довольствоваться тем, что есть, начали бы пахать, охотиться, убивать – друг друга, естественно, потому что с желаниями приходят и страдания, страдания заставляют призывать смерть на свою или чужую голову, а та не замедлит явиться – думаешь, у Третьей Мойры только одни, вот эти, ножницы? Людям стало бы хуже. Не говоря уж о нас. Вот и всё.
ПРОМЕТЕЙ. Ты слишком презираешь их.
КРОНОС. Нет. Ты опять не понял моих слов. Они – части большой машины, которая моими стараниями прекрасно работает. От воли они заржавеют. Я не хочу, чтобы весь мир вышел из строя.
ПРОМЕТЕЙ. Но поверь мне, они смогут обратить эту волю на благо миру и друг другу! Они лучше, чем ты думаешь.
КРОНОС (со вздохом). Идеалист. И притом опасный. Я люблю тебя, Прометей, поскольку из всех моих братьев ты единственный умный – или хотя бы думающий – титан. И только из-за этой моей слабости я не отдаю силам Тартара приказ ликвидировать или хотя бы изолировать тебя. Но ты мечтатель, брат. Ты сам себя обманываешь. Смотри, чтобы тебя не обманули и другие… вроде Афродиты.
ПРОМЕТЕЙ. При чём здесь Афродита?!
КРОНОС. Ты знаешь, при чём. Держи себя в пределах благоразумия. Мне будет тяжело смотреть, как ты ешь собственных детей. Я желаю тебе добра – как и всем.
ПРОМЕТЕЙ. Но, может быть. Ты дашь людям попробовать… Хоть самую малость, чтобы только оценить их возможности, их намерения… Дай им хотя бы огонь, чтобы они не грызли сырую картошку!
КРОНОС. У них есть яблоки. Таких опытов я над людьми не произвожу. А то они сами научатся производить их в лучшем случае друг над другом.
ПРОМЕТЕЙ. Ты не доверяешь мне…
КРОНОС. Я не доверяю даже исполнительнейшей Селене. Когда нужно было спасать нас всех и нашу Мать-Землю, я смог положиться в борьбе с Ураном только на себя. Результат налицо.
ПРОМЕТЕЙ (горько). Золотой Век?
КРОНОС. Да. Мой Век. (Пауза) Кстати, что это за штука там внизу? Это не золото, боюсь, что скорее железо… На минуту отвернуться нельзя – сразу какие-нибудь неуловимые, тайные существа, вроде Кабиров, куют моей бедной жене и сестре корибантов-барабанщиков или вот это сооружение… Узнай, откуда оно взялось и зачем. Это приказ.
ПРОМЕТЕЙ. Слушаюсь, Старший Брат.
КРОНОС (брюзгливо). И не думай, пожалуйста, что ты, мол, один любишь всех, вплоть до людей, а я нет. Оба мы любим. Только, к сожалению, по-разному. Будь осторожен, Прометей, повторяю – ты можешь скверно кончить! Когда кто-нибудь слишком всех любит, его, как правило, распинают.
ПРОМЕТЕЙ. Боюсь, что ты прав. Спасибо.
КРОНОС (уже ласково). Не за что, братишка. Разберись с этой штукой, а я схожу загляну к Рее на Крит – ты ведь знаешь, она… больна.
(Прометей кивает, и Кронос удаляется за сцену)

Дальше - здесь.
Хочу посоветоваться, как лучше: выложить здесь в журнале пьесу полностью? Или пусть будет тут начало, а продолжение на сайте?

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
«Шакьямуни является из золотого гроба» (釈迦金棺出現図, «Сяка кинкан сюцугэн-дзу», XI в.). Здесь эту картину можно рассмотреть подробнее.

Рассказ о том, как Будда в час ухода в нирвану встретился с Рахулой
В стародавние времена, когда Будда уходил в нирвану, [сын его] Рахула подумал: я не выдержу скорби, глядя, как Будда уходит в нирвану. Так что уйду я в иной мир, чтоб не видеть такого горя! Решился и направился вверх, миновал миры, бесчисленные, как песчинки в Ганге, а там – мир будд. Поднялся в их страну, а тамошний будда увидел Рахулу и молвит:
–Твой отец, Будда Шакьямуни, скоро уйдёт в нирвану. Что же ты не с ним в такой час? Зачем прибыл в наш мир?
Рахула отвечает:
– Едва ли смогу я вынести скорбь, глядя, как Будда уходит в нирвану! Я решил: не стану смотреть, вот и явился сюда.
– Ты редкий дурак, – говорит будда. – Отец твой, Будда Шакьямуни, в час перед уходом в нирвану он ждёт тебя. Скорее возвращайся, повидайся с ним в последний раз!
Рахула последовал наставлению, в слезах вернулся. Будда Шакьямуни спрашивает учеников, монахов-бхикшу: Рахула пришёл? И тут Рахула пришёл. Ученики-монахи ему говорят: Будда уже уходит в нирвану, скорее повидайся с ним, Рахула, он ждёт тебя! Сейчас же иди к нему!
Так они уговаривали, и Рахула в слезах подошёл. Будда на него поглядел и молвит:
– Я сейчас переправлюсь на тот берег. Навсегда уйду из этого мира. Ты меня видишь в последний раз. Подойди ближе!
Рахула, заливаясь слезами, подошёл, Будда взял его руку и молвит:
– Вот Рахула, сын мой. О будды на десяти сторонах, смилуйтесь над ним!
Такое заклятье он произнёс и скончался. Это были его последние слова.
Думается, даже у Будды в его чистейшем теле отеческое чувство к сыну было другое, чем к остальным ученикам. Что уж и говорить о жителях злого века, пятикратно замутнённого! Сердце их мутится думами о детях, это в порядке вещей. Сам Будда это показал! Так передают этот рассказ.


О том, что Закон Будды на самом деле не разрушает связей между родителями и детьми, говорилось в двух предыдущих свитках. «пять замутнений», го дзёку, – пять примет порчи мироздания через века после ухода Будды: сокращение срока жизни людей; общее ухудшение внешних условий жизни; усиление страстей; ослабление умственных способностей; упадок телесных и волевых сил.


Рассказ о том, как после нирваны Будды объявился Кашьяпа
В стародавние времена, услышав о нирване Будды, Махакашьяпа ушёл с горы Куккутапада – и по дороге встретил Ниргрантху. В руке тот нёс цветок мандарава. Кашьяпа у Ниргрантхи спрашивает: слышал ли ты о моём учителе? Ниргрантха отвечает: твой учитель ушёл в нирвану семь дней назад. Кашьяпа это услышал, плакал и сетовал безмерно. И пять сотен монахов-бхикшу, бывших с ним, тоже услышали, все рыдали и сетовали.
Кашьяпа двинулся к городу Кушинагаре, переправился через реку Найранджану, добрался до храма Небесного венца, пошёл к Ананде и говорит:
– Будду ведь ещё не сожгли? Я хочу в последний раз поглядеть на него!
Ананда отвечает:
– Ещё не сожгли, но по завещанию Будды тело его обернули в пятьсот слоёв ткани, скрыли в золотом гробу, положили в железный гроб. Трудно его увидеть!
Так Кашьяпа трижды просил: увидеть бы его! И Ананда отвечал то же самое, не позволил.
Тогда Кашьяпа обратился ко гробу – и из золотого гроба показались ноги Будды. Кашьяпа смотрит – а цвет их изменился, уже не золотистый. Кашьяпа, глядя на них, удивился, спрашивает у Ананды:
– Тело Будды золотистое. Почему оно изменило цвет?
Ананда отвечает:
– Есть тут одна старуха. Она увидела, что Будда ушёл в нирвану, горевала, плакала, от слёз её тело Будды и изменило цвет.
Тогда Кашьяпа снова повернулся ко гробу, в слезах поклонился. И вместе с ним кланялись четыре части общины, небожители и люди. А потом ноги Будды вдруг стали невидны.
Итак, хотя Кашьяпа и был настоящим учеником Будды, в час кончины не увиделся с ним. Так передают этот рассказ.


Ниргрантха – видимо, Натапутра, основатель джайнизма, упоминаемый во многих сутрах как современник и соперник Будды. Храм Небесного венца, Тэнгандзи, – место, где предстояло сжечь тело Будды. Четыре части общины – монахи, монахини, миряне и мирянки.


Рассказ о том, как после ухода Будды в нирвану госпожа Майя спустилась с неба
В стародавние времена, когда Будда ушёл в нирвану, Ананда тело Будды подготовил к похоронам и тотчас поднялся на небо Тридцати трёх богов и сообщил госпоже Майе: Будда ушёл в нирвану. Госпожа Майя услышала слова Ананды – и стала плакать и сетовать, упала без памяти.
А через какое-то время повела с собой свиту, спустилась с неба Тридцати трёх богов к стволам двух деревьев сала. Увидела гроб Будды – и снова лишилась чувств, упала на землю. Ей брызнули водой в лицо, она вскоре очнулась, пошла ко гробу, в слезах поклонилась и сказала такие слова:
– В прошлом мы с Буддой в бесчисленные кальпы рождались как мать и сын, до сих пор не разлучались. Но теперь он ушёл, переправился на тот берег, больше мы никогда не увидимся. О горе!
Небожители над гробом рассыпали чудесные цветы, а госпожа Майя взяла в правую руку одеяние Будды – самгхати – и его посох с кольцами, бросила наземь, и звук был такой, будто рухнула великая гора. А еще госпожа Майя молвила:
– Хочу, о сын мой, Будда, чтобы не напрасно владел ты этими вещами, чтобы переправил на тот берег и богов, и людей!
Тогда чудесной силой Будды гробовая крышка сама открылась, и он восстал из гроба. Соединил ладони, обратился к госпоже Майе и из каждой волосяной поры на теле излучил тысячный ясный свет. В этом свете восседали тысячи призрачных будд. Голосом Брахмы Будда спросил у матери:
– Все дела таковы. Хочу, чтобы ты не скорбела и не горевала о моём уходе, не плакала и не сетовала!
Тогда Ананда, видя, что Будда вот так восстал из гроба, обратился к Будде:
– Если живые существа в последнем веке спросят, что проповедал Будда в час ухода в нирвану, что им ответить?
Будда говорит Ананде:
– Отвечай вот как. В час ухода в нирвану к Будде с неба Тридцати трёх богов спустилась госпожа Майя, и Будда восстал из золотого гроба, соединил ладони, обратился к матери и для матери, и для тех, кто будет жить в последнем веке, произнёс гатху.
Это называется «Сутрой о последней встрече Будды с матерью». После того как закончилась проповедь, мать и сын разлучились. В тот час крышка гроба снова закрылась. Так передают этот рассказ.


Самгхати – верхнее монашеское одеяние. Стихотворение-гатха, о котором идёт речь (ТСД 12, № 383, 1013a), величает мать Будды как лучшую из женщин, давшую миру самое драгоценное сокровище.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Эти работы на японскую гравюру уже совсем не похожи: сочетание разных техник вплоть до коллажа, модная тема, отсылки к книжной графике и к обложкам музыкальных альбомов 1970-х. Всего зодиака мы не нашли, покажем, что есть.

Хостинг картинок yapx.ru
Козерог

Хостинг картинок yapx.ru
Водолей

Хостинг картинок yapx.ru
Близнецы

Хостинг картинок yapx.ru
Рак

Хостинг картинок yapx.ru
Лев

Хостинг картинок yapx.ru
Весы

Хостинг картинок yapx.ru
Скорпион

Хостинг картинок yapx.ru
Стрелец

Via

Snow
ПЕЛЕЙ

Я, Пелей, сын Эака, внук Зевса, рассказываю эту повесть моей жизни на семьдесят пятом своём году, обретаясь на острове Косе, предвидя недальний мой конец и не желая о себе неправильной памяти.
Отцом моим, как сказано, был Эак, сын Зевса, царь Эгины, справедливейший из людей. Ради него отец Зевс населил Эгину мирмидонянами, сотворив их из муравьёв, таскателей зерен. Я их помню, чёрных, хлопотливых, молчаливых; и когда мы с братом, забывшись, спрашивали которого-нибудь: «Кто твой отец?» – они смотрели на нас с удивлением.
Друзьями отца были и тихий царь Пандион на северном от нас берегу, великий Персей, сын Золотого Дождя, на южном от нас берегу, и морской Минос, которого все боялись, в далеком краю ста городов. Тогда в загорную Элиду пришел чужой человек из Азии, Пелоп Белое Плечо; он убил элидского Эномая, у которого на тыне торчали мёртвые черепа, и убил аркадского Фегея, речного сына, но, говорят, убил он их нечестно, и за это на всю землю пал великий мор. Отец мой Эак взмолился тогда перед отцом своим Зевсом за страждущих людей, и на это ему с неба сверкнула молния, а с гор ударил ветер и свеял заразу с земли. После этого не было на свете царя, которого бы люди чтили больше, чем Эака Эгинского.
Нас, сыновей Эака, было трое, и все от разных матерей. Я, Пелей, был старший, и мать моя Эндеида была дочерью Скирона, западного мегарского царя, которого отец рассудил в споре с сыновьями Пандиона. Теламон был средний, и мать его Главка была дочерью Кихрея, северного саламинского царя, а потом, говорят, она стала в Элевсине священной змеею Деметры. Фок был младший, и мать его Псамафа была морскою девою, которой никто из нас никогда не видел.
Отец наш Эак был велик и страшен. Мы с Теламоном видели, что младшего Фока он любит больше нас, а на нас смотрит мрачным взглядом из-под черных бровей. Мы не знали, почему это, и Фок тоже не знал. Лишь потом знающий дядька тайно сказал нам с Теламоном, что отец спрашивал в Дельфах о нашей судьбе, и бог сказал, будто нам суждено убить нашего брата Фока. Мы затревожились, потому что мы любили его, и решились оберегать его от всякого зла пуще, чем себя. Но случилось иначе.
Однажды, играя втроём на высоком берегу, мы стали бегать, бороться и метать диск. Я кинул диск, он взлетел, блестя под солнцем, а потом я увидел: он остановился в воздухе, дрогнул и обрушился косо вниз, прямо на нашего брата Фока. Когда мы подбежали, он был в крови и не дышал. Растерявшись, мы снесли его, тяжёлого, к краю моря и взмолились к его морской матери, не вернет ли она ему жизнь, Волна зашумела и нахлынула на нас, мы отшатнулись и увидели, как она уносит тело Фока; оно исчезло в воде, а над водою плеснул чёрный морской зверь, которого теперь все зовут тюлень.
Никто не видел, как это произошло, но, когда мы с братом вдвоём возвращались во дворец, встречные мужики закрывали лицо руками и бросались прочь. Отец не пожелал нас ни видеть, ни слышать. Он произнёс на наши головы проклятие и приказал немедля уйти с любимой богами Эгины. Больше мы его не видели. Жрецы, которые знают то, что они знают, говорили потом, будто он со своим другом Миносом стал великим судьёй в чёрном царстве безлицых.
Мы решили искать очищения у отцов наших матерей. Теламону была удача: Кихрей на Саламине его принял, очистил и, не имея сыновей, назначил своим наследником. Мне пришлось хуже. Я доплыл до Мегары и стал спрашивать, где здесь славный царь Скирон; но мне отвечали, что славного царя Скирона здесь нет, а есть злой разбойник Скирон, который сидит на приморской скале и кормит трупами хищную черепаху. Я не знал, дед он мне или нет, и чтобы нечаянно его не убить, пошел в другую сторону. Я прошел через Беотию, коровью страну; там правил царь Лаий, но он боялся за что-то гнева богов, не выходил из дворца и не пожелал меня видеть. Я прошел через Давлиду, но ее уже называли Фокидой, и люди говорили, что их предок – тюлень Фок, которого убил злой Пелей, и что они отомстят Пелею. Я прошел через ущелье, которое теперь, после Гераклова костра, называется Горячими Воротами, и пришел в холмистую Фтию. Царь Евритион у дернового алтаря обрызгал меня кровью поросёнка, омыл жертвенной водою, а потом, узнавши, кто я такой, предложил остаться у него и выдал за меня дочь свою Антигону. Прошел год, и у нас родилась дочь Полидора.
В это время по всем землям пошли вестники звать храбрецов на большую охоту в Калидоне. Там обидели богиню Арте¬миду, и она наслала на страну такого кабана, с которым никто не мог справиться в одиночку. Мы пошли туда вместе с Евритионом. Нас сошлось пятнадцать богатырей, не считая местных. Одна была женщиною; звали ее Аталанта, она пришла неведомо откуда и потом ушла неведомо куда. Когда я увидел ее, я подумал: «Если бы она стала моей женой, она родила бы мне сына ещё лучше, чем я». Но она не хотела быть ничьей женой: она говорила, что выйдет лишь за того, кто опередит ее в беге, а опередить ее в беге не мог никто, Многие не хотели биться рядом с женщиной, но охотой распоряжался калидонский Мелеагр, и он сделал так, как он хотел. Я знаю, что иные считают, будто он любил Аталанту, а она его, но это неправда.
Мы обложили кабана и ударили на него со всех сторон. Двоих он поднял на клыки; но тут Аталанта ударила его в глаз, он затрясся, мы набросились, стало тecно, я размахнулся копьём, но попал не в кабана, а в моего тестя Евритиона. Кабана тогда убил Мелеагр, и отдал шкуру Аталанте; из-за этого началась ссора, и Мелеагр погиб; говорили, будто его извела колдовством родная мать. Нынче говорят, будто лучшим богатырём в нашей земле был Геракл; может быть, это и так, но Мелеагра все мы любили больше. Я не был на его тризне: Евритион, умирая, сказал, что он не держит на меня зла, но все равно я должен был уйти и искать очищения.
Я миновал Фтию и пришел в соседний Иолк. Там правил царь Акаст, сын Пелия. Этого Пелия убили десять лет спустя родные дочери по наущении колдуньи Медеи, которую мы с Ясоном и другими привезли сюда. Не знаю, как это получилось. Акаст совершил надо мною очищение и пригласил к состязаниям на тризне Пелия. Это были хорошие состязания, я в них вышел первым в борьбе. Мне хотелось выйти первым и в беге, потому что там с нами бежала и Аталанта, но опередить Аталанту не мог никто.
Я остался гостить у Акаста, потому что фтийцы не хотели меня в цари: они любили своего Евритиона и не могли простить мне его смерти. Жена моя Антигона с дочерью моей Полидорою оставалась во Фтии. Мы ходили с царём Акастом войною и охотою по всей Фессалии до самого Пенея, нам было привольно и весело. Но у царя Акаста была жена, горянка с Пелиона, царица Астидамия по прозвищу Аспидамия. Она не привыкла жить, как живут женщины в нашем краю; она приходила на наши пиры, сидела на скамье рядом с царём, а когда пила вино, то смотрела на меня. Мне она не нравилась, она была худая и смуглая, хотя умела держаться царицею и хорошо ткала царю хламиды и гиматии.
Однажды она сказала мне: «Почему бы тебе не взять в жены нашу Стеропу? Царь тебя любит и сделает наследником». Я ответил: «Царица, у меня уже есть жена». Она ничего не ответила, но через несколько дней из Фтии прибежал вестник в чёрном и сказал, что жена моя Антигона удавилась. Я стал расспрашивать, отчего она это сделала; вестник, удивленно глядя на меня сказал: «От известия, что ты женишься на вашей царевне Стеропе». Мне стало тревожно. «Береги дочь мою Полидору», – сказал я вестнику.
Прошло еще несколько дней, и царица сказала мне: «Ты тоскуешь, не нужно! Все мы смертны, ко всем смерть приходит нечаянно: ведь даже мой муж Акаст может внезапно погибнуть». Я не понял, что она хотела сказать, и ответил: «Царица, если государю Акасту в бою будет грозить хоть малая опасность, я заслоню его собой». Она ничего не ответила и только посмотрела на меня. С нею и раньше бывали разные странности, и я не стал задумываться об этом.
Прошло еще несколько дней, и я заметил, что царь Акаст сделался сердит и мрачен. Я придумал способ его потешить, Я уговорил его пойти охотиться с луками на Пелион и там состязаться, кто настреляет больше зайцев. Мы пошли, нас было человек десять. Попасть в зайца было легко, но отыскать его, убитого, в кустах было трудно. Я отыскивал быстрее других, но не брал зайца себе, а только вырезал у него язык. Зайца находили другие, потрясали добычею и смеялись над тем, что у меня ничего нет. Тогда я стал потрясать связкой языков от всех зайцев и кричать, что настоящим охотником был только я. Царь Акаст очень смеялся,
Мы хорошо закусили и выпили, а потом заснули. Когда я проснулся, то я был один, а вокруг стояли дикие кентавры, били копытами, потрясали кулаками и громко ржали. У них не было оружия, но в руках у нескольких были огромные камни. Я схватился за меч, но меча не было. Я приготовился дорого отдать жизнь, но тут, расталкивая других, в круг ворвался еще один кентавр, большой и с длинной белой бородой. Ржаньем он что-то говорил своим товарищам, а человечьим голосом крикнул мне: «Возьми свой меч – царь Акаст спрятал его в навозной куче!». Я разбросал кучу и вырвал меч; но он был уже не нужен: кентавры унялись и, подбрыкивая, расходились с поляны. «Зачем царь Акаст это сделал?» – спросил я кентавра Хирона. Он ничего не ответил, но я подумал, что лучше мне у Акаста не оставаться.
Я пошел на берег моря – отмыть себя и свой меч. Когда я очистился, то увидел, что надо мною опять стоит Хирон. Он сказал: «Бессмертные боги шлют тебе привет! Ты чист душою и телом, ты одолел искушение. Боги исполнят желание твоего сердца: тебе дастся жена, которая родит тебе сына еще лучше, чем ты. Фетида, дочь морского Нерея, станет твоею». Я склонился и возблагодарил Хирона и богов. Я подумал: «С такою царицею меня, верно, примут царём даже прежние фтийцы».
Свадьба была справлена в городе Фарсале, где стоял храм Фетиды. Свадебное ложе было крыто покрывалом с вытканной историей Ариадны: в ту пору гневный Минос искал её по всем краям и хотел мстить молодому Фесею, у которого её не было. Чтобы всех помирить, боги выткали всем напоказ это покрывало, а в небесах зажгли новое созвездие. Я не подумал тогда, что в этом мне дурное предзнаменование: как недолго была Ариадна у Фесея, так недолго будет и Фетида у меня. В первый день на свадьбе пировали люди, во второй день пировали боги. Фракийский лирник, сын Музы, пел нам славу, поминая свадьбу Кадма и Гармонии. Посидон подарил мне двух коней, Рыжего и Пегого, они умели говорить по-человечьи и даже пророчествовать. Потом мой сын ушел с ними под Трою и не вернулся; что с ними сталось, я не знаю. Хирон подарил мне пелионское копье, которое одним концом наносило раны, а другим исцеляло; оно теперь у моего внука. Хирон был грустен на этой свадьбе: говорили, что он тяжело болен и должен по своей воле умереть, уступив свое бессмертие новому богу – Прометею. Прометей сидел среди богов, огромный и мрачный, на боку у него был шрам, а на руке железное запястье со вделанной каменною глыбой. Я спросил Гермеса, почему все так почтительны к нему; он ответил: «Потому что без него не было бы и этой свадьбы». Я не знаю, что он хотел этим сказать.
Смертный о богах должен говорить только хорошее, и я всегда так поступал. Я не буду рассказывать обо всём, что я видел: пусть люди думают, что всё так и было, как поют певцы о яблоке раздора между трех богинь. Я знаю, какие басни рассказывают о Фетиде: будто она была недовольна мною и даже превращалась в огонь, дерево, птицу и тигрицу. Но с таким вздором мне унизительно даже спорить. Фетида была очень хорошая жена. Она была прекрасна собою и даже немного походила на Аталанту.
После свадьбы мы отправились царствовать во Фтию. Для меня построили город и назвали его Фивы Фтийские. Об Евритионе здесь никто уже не помнил. Я спросил, где моя дочь Полидора; кто-то припомнил, что за нею, кажется, недосмотрели, и она утонула в Сперхее. Я не горевал: Фетида должна была родить мне сына.
Сыну дали имя Лигирон, что значит Громкий, потому что он должен был наполнить славою весь свет. Он рос не по дням, а по часам. Он был здоров и крепок, но Фетида всё тревожилась о нём и по ночам вставала к его колыбели, даже когда он не плакал. Я заподозрил недоброе. Однажды, когда она встала в темноте к сыну, я выглянул в горницу. Я увидел: среди горницы тлел очаг, на красных угольях лежал голый сонный Лигирон, а над ним, держа его за пятку, склонялась Фетида и шептала неслышные слова, Я едва не вскрикнул но удержался, вспомнив, что вот так же, говорят, и Деметра в Элевсине закаляла маленького царевича, а глупая царица, вскрикнув, все погубила. Я хотел скрыться, но Фетида уже заметила меня и повернулась. Я спросил: «Ему это не повредит?» – «Я выкупала его в воде Стикса, – отвечала она. – Но теперь это все равно. Ты видел то, чего не должен был видеть; больше я не могу оставаться с тобой». И ее не стало. Маленький Лигирон заворочался и заплакал; подхватывая его с очага, я сильно обжег руки.
Сына пришлось отдать на воспитание к кентавру Хирону в пелионскую пещеру: у Хирона проходили выучку многие дети и внуки богов, некоторых я знал, и все говорили о нем только хорошее. К этому времени Хирон уже умер, стал богом, и в небе показывали созвездие Стрельца; но все-таки он продолжал обитать на Пелионе и учить детей бегу, бою и всем наукам. Я приходил навещать сына раз в месяц и был доволен его науками. Но Хирон не зaхотел звать моего сына Лигироном и прозвал его Ахиллом, что значит «безгубый»: это будто бы потому, что он никогда не сосал кормилицу. Я так к этому и не привык.
Фтийцы удивлялись исчезновению Фетиды; некоторые даже говорили, будто это я её убил. Я решил уйти от них в дальний поход. Как раз в это время глашатаи повестили, что из Иолка двоюродные братья Акаст и Ясон отправляются зa море пошарить по берегам Анатолии. Их корабль назывался «Арго»; они уверяли, будто это первый корабль на свете, но это и в самом деле был очень хороший корабль, лучше Миносовых. Нас собралось в поход человек пятьдесят. Почти все мы знали друг друга ещё по калидонской охоте. Здесь была и Аталанта. Я не знал, как посмотрит на меня Акаст, но Акаст был бодр и добр, как ни в чём не бывало. Может быть, это потому, что отец его Пелий был ещё в живых. Говорили, будто Пелий и распорядился устроить этот поход, но это неправда: поход устроил сам Зевс, желая испытать военной забавой двух своих любимых сыновей-подростков, только что окончивших выучку у Хирона. Присматривать за ними в пути должна была Афина, и она не раз вызволяла наш корабль из больших неприятностей. От проказ молодых Диоскуров нам часто бывало несладко; но теперь они – боги, и я не стану говорить о них ничего дурного.
Нам хорошо повезло в начале плавания, пока с нами был Геракл, который пошёл в наш поход, чтобы отдохнуть от своих подвигов. Но Геракл отбился по дороге, а корабль занесло течением слишком далеко на восток. Там были топкие болота, сильные бойцы и большой царь, называвший себя сыном Солнца. Там мы потеряли нашу Аталанту: она сошла с корабля и не вернулась; а вместо нее Ясон привел с берега другую женщину с мальчиком, сказав, что она колдунья и поможет нам вызволиться из плена. Ее звали Медея, и Ясон уверял, будто она здешняя царевна. Она и вправду помогла нам уйти из плена, но чары её были черные, и мальчика, который был при ней, она зарезала. За это нам пришлось перенести много бурь, волоком тащить наш корабль через широкую степь и принять очищение за смерть мальчика на зеленом острове, царица которого будто бы умела превращать людей в животных. Мы плавали три года, но вернулись без хорошей добычи. Чтобы скрыть это, Ясон объявил, будто мы добывали золотое руно солнечного барана, хранившееся у восточного царя, и теперь оно будет положено в святая святых храма Солнца, невидимое ни для кого. Может быть, это была и правда.
Едва мы воротились, как наши вожди Ясон и Акаст поссорились, виня друг друга в неудаче плавания, Медея колдовством извела старого царя Пелия; народ возмутился и изгнал ее вместе с Ясоном. Ясон собрал войско и пошел на Акаста войной. Он и мне предлагал идти с ним, говоря: «Ты отомстишь Астидамии»; но мне не за что было мстить ей. Ясон умел красно говорить; он и раньше всех уверил, будто над «Арго» главным был он один, а не вместе с Акастом, – он и теперь рас¬пустил молву, будто взял Иолк, прогнал Акаста и четвертовал Астидамию. На самом деле же это было не так. Ясон с Медеей были разбиты, бежали далеко на юг в Коринф и там, говорят, погибли при большом пожаре. Акаст же остался царствовать в Иолке и справил по своем отце Пелии знатную тризну, а когда я пришел к нему искать очищения, то очистил меня, и на празднике я вышел первый в состязании по борьбе. Это случилось на десять лет раньше; об этом я уже рассказывал. Астидамия же пе¬режила и Акаста, а потом родила сына самому Гераклу.
Я опять стал править во фтийских Фивах; народ ко мне привык и любил меня. Мой сын Лигирон уже кончил учение у Хирона и вернулся домой; ему было семь лет, но он был росл, быстр и силён, как в семнадцать. Нраву он был горячего и необузданного. В это самое время из других, южных, Фив до нас дошли вести, будто царя Лаия убил некий Эдип, оказавшийся его сыном, и будто из-за этого Фивам пришлось много пострадать. Я задумался, что не всегда хорошо иметь сына, который сильнее тебя, и решил отправить Лигирона для дальнейшего воспитания за море. Вести из южных Фив приходили одна другой печальнее: будто на них ходили походом семь вождей, а потом еще семь вождей, и будто в одном из сражений погиб Парфенопей-Девичий-Сын, а матерью этого Парфенопея была Аталанта. До поры до времени за порядком в Фивах следил царь Фесей из соседних Афин: он был умный и хитрый богатырь, хотя я с ним редко встречался в общих подвигах. Но Фесей имел неосторожность поссориться с Диоскурами из-за спартанской девочки Елены, а Диоскуры в это время буйствовали по всей стране, и против них никто не мог устоять, Фесей на несколько лет пропал без вести, а когда вернулся, то в Афинах сидел вождь Менесфей, хорошо умевший ладить с народом. Был он неведомо откуда и уверял, будто приходится мне внуком – будто он сын ре¬ки Сперхея от моей дочери Полидоры. Я его никогда не видел, Фесей ушел из Афин на остров Скирос, где сидел царь Ликомед, Волчий Мудрец, и там погиб при несчастном случае. Я подумал и отправил моего Лигирона воспитываться к этому скиросскому царю Ликомеду.
Присматривать за сыном я отправил хорошего человека по имени Феникс. Он пришел ко мне и сказал, что он брат Акастовой Астидамии, пелионский горный царевич, а прислал его ко мне кентавр Хирон. У его с Астидамией отца была любовница по имени Фтия – будто бы из этой самой земли. Отец был уже стар, и Фтия предложила ему, Фениксу, стать ее любовником и вдвоем извести старика. Фениксу стало жалко отца, и он отказался. Тогда Фтия наговорила отцу, будто Феникс хотел её у него отбить; отец пришёл в гнев и, не слушая сына, прогнал его и проклял, чтобы у него, Феникса, никогда не было детей. Я слушал Феникса и думал, что нечто очень похожее, кажется, было и со мной, однако никак не мог сообразить, что же это было. «У тебя не будет детей? – сказал я ему. – Тогда будь вторым отцом моему сыну: я доверяю тебе моего Лигирона по прозвищу Ахилл!» Феникс посмотрел на меня невесело и сказал: «Ты хочешь, чтобы у меня был сын сильнее своего отца? Хорошо!». И он поехал с моим сыном к Ликомеду на Скирос.
Времена стояли мирные, искать славы и добычи можно было только за морем. Моим соседом и другом был добрый Адмет, царь Фер и зять Акаста, а с ним дружил Геракл и даже однажды отбил у Смерти его умершую жену. Когда Геракл приходил в Феры, мы пировали втроем. Однажды Геракл рассказал нам, что отбившись от аргонавтов, он спас от морского чудища одну прикованную царевну, отец которой обещал ему за это пару бессмертных коней, но обманул его, кони околели; и вот он собирается идти за море мстить обманщику и зовет нас с собой. Адмет был уже стар, а мы с братом Теламоном пошли: с Гераклом можно было идти куда угодно. Царя звали Лаомедонт, а город его – Троя. Лаомедонт клялся, что он не обижал Геракла, и сам предлагал ему царевну в жены, чтобы Геракл сделался его зятем и наследником, но Геракл не захотел остаться в Трое.
У этой Трои бы¬ли крепкие стены – такие, что не пробить: говорили, будто их строили боги Посидон с Аполлоном, а помогал им наш покойный отец Эак. Мы вызнали, с которой стороны стену выкладывал Эак, и оттуда ворвались в город. Геракл, как всегда, хотел быть сильнее всех; я это понимал, а мой брат Теламон не понял. Он перескочил через стену первым; Геракл увидел это и бросился на него с мечом. Брат нашёлся, что делать: он нагнулся и стал собирать камни в кучу, крича: «Здесь будет алтарь Гераклу-победителю!». Геракл поверил и не тронул его, а когда мы стали делить добычу, то подарил ему царевну, из-за которой мы сюда пришли. Мне было обидно, что царевна досталась не мне, хотя я старший; но я посмотрел на неё – она не была похожа на Аталанту, и я смолчал. Геракл позволил царевне оставить жизнь одному из пленников – она выбрала своего младшего брата. Геракл назначил его наместником над разоренным городом и дал ему имя Приама-Выкупленного. Мы воротились домой с такой знатной добычей, какой еще у нас не видывали.
Прошло несколько лет. Геракл умер при невыясненных обстоятельствах: он был подвержен припадкам, но это всегда старались скрывать. А Троя, которую мы чуть не стерли с лица земли, вдруг опять прослыла богатой и цветущей: на моей памяти про Азию всегда говорили, что она богатая и цветущая. И вот, как когда-то при Пелопе, из этой Азии к нам стали приходить же¬нихи отбивать невест. Женихов было двое: один называл себя Парисом, а другой Танталом, хоть я-то знал, что настоящий Тантал был отцом Пелопа и давно умер. Они сватались к двум сестрам Диоскуров, спартанским царевнам Елене и Клитемнестре, Парис утверждал, что его брак с Еленою писан на небесах: три богини поспорили за золотое яблоко раздора и пришли к нему на суд, он отдал яблоко самой красивой, а та обещала ему за это самую красивую жену. Я вспомнил, что действительно при мне был похожий спор, только мне казалось, что это было очень давно. Будь в живых Диоскуры, они сумели бы дать отворот таким женихам; но Диоскуры только что погибли, подравшись со своими двоюродными братьями за стадо коров, и голодная Спарта была без наследника. Старый царь Тиндар выдал Елену за Париса, а Клитемнестру за Тантала; Тантал был объявлен наследником, а Парис увёз Елену к себе за море со всем приданым, какое только смогли собрать в Спарте. Вот тут-то у молодых князей и началась неурядица. В соседнем Аргосе правили два внука Пелопа, Агамемнон и Менелай; их отец когда-то отбил этот город у детей великого Персея. Тогда ещё было большое солнечное затмение, и все говорили, будто это из-за его жестокостей. Теперь Агамемнон и Менелай зашумели, что Тантал – самозванец, а настоящие Танталы – это они, внуки Пелопа. Они пошли на Спарту войной, Тантала убили, Клитемнестру взял за себя Агамемнон, а Елену хотел взять Менелай, но она была за морем у Париса. За море послали посольство, но оно вернулось ни с чем. Тогда Агамемнон объявил это оскорблением для всего нашего мира и стал собирать вольницу для большого похода.
Парис правил в Трое: послы рассказывали, что тот Приам, которого мы с Гераклом пощадили из милости, теперь уже стар, сед и величествен, Троей правят пятьдесят его сыновей, и Парис – один из них. Мы с Теламоном хорошо помнили Трою: взять её без помощи Геракла было вздорной мыслью, такая могла прийти в голову лишь выскочке Агамемнону. Из наших сверстников с ним не пошел никто кроме недорезанного Нестора, да и тому просто не хотелось отпускать без себя на войну красавчика-сына. Зато молодые люди теснились к Агамемнону толпой. У него был отменный вербовщик: темный хитрец откуда-то с западных островов по имени Одиссей, о котором говорили, будто он сын Сизифа – того самого, который обыграл в кости саму Смерть. Этот Одиссей будто бы сам понимал, что поход безнадёжен, но уклониться ему не удалось, и теперь он не давал уклониться никому другому.
Мой брат Теламон разрешил пойти на эту войну своим сыновьям Аянту и Тевкру: молодым людям полезно было попытать силы. Мой сосед Акаст послал двух зятьёв, потому что сыновья его были еще малы; одного зятя звали Протесилай, он только что отпраздновал свадьбу и правил по со¬седству от нас в Филаке; другого звали Патрокл, он был неведомого рода, хоть и уверял, что сродни отцу моему Эаку. Он пристал к Акасту после того, как убил кого-то на чужбине и Акаст очистил его от убийства (я подозревал, что он это выдумал и приписал себе то, что на самом деле было со мной, но открыто решил не спорить). Патрокл перед войной долго жил на Скиросе у моего приятеля Ликомеда и принёс неожиданную весть: сын мой Ахилл, оказывается, жив, мать Фетида охранила его от несчастных случаев, а для верности переодела девушкой и поселила в женской половине Ликомедова дворца. Когда к нам пришли вербовщики и стали требовать войск, я сказал им всё, что услышал от Патрокла. Они отправились на Скирос; и конечно, против Одиссея не устояли никакие Фетидины хитрости. Моего сына Ахилла привезли под белым парусом.
Я встретил его на пристани со слезами на глазах, благословил в поход, дал пятьдесят кораблей и отряд самых буйных молодых фтийцев (они звали себя мирмидонянами в память о великом Эаке; но настоящие мирмидоняне были черноволосые, смуглые, сутулые, а эти – рослые, ражие и рыжие) и даже подарил пелионское копье и волшебных коней, говоривших по-человечески. Так мой сын и уплыл в беотийскую Авлиду, где Агамемнон назначил сборное место; больше я его не видел.
Как я и предвидел, война началась нехорошо. Новобранцы не знали даже, куда плыть, забрели в чужие края, там им дали отпор, и они вернулись, уверяя, будто им помешала буря; всех пленников при них было один лишь оборванный сумасшедший, кричавший, что он – царь Телеф, сын Геракла. Когда отплыли во второй раз, то им пришлось, чтобы унять противные ветры, зарезать на алтаре девушку; я слышал, что так делывалось в старину, но на нашей памяти это не водилось и было не к добру. Когда подплыли к Трое, то никто не решался высадиться, потому что первому сошедшему на берег была обещана смерть. Одиссей и тут всех перехитрил, выманив на берег юного Протесилая, зятя Акаста. Протесилай погиб; вдова его Лаодамия при вести об этом сошла с ума, стала жить с восковою статуей, уверяя, что это муж ее Протесилай, а когда статую отняли, то бросилась в огонь. Отец её, мой друг Акаст, был уже совсем стар; он не перенёс такого известия и умер от горя.
Война затягивалась. Из-под Трои везли добычу – пленниц и всякое добро; а под Трою каждый год отправляли новых юношей. На полях работали одни старики, вроде меня. Возвращавшиеся калеки рассказывали о великих победах, но Троя стояла по-прежнему. Чем дальше, тем вести становились сомнительнее. То рассказывали, будто мой сын Ахилл поднял мятеж против главноначальствующего Агамемнона; тотчас затем – будто он геройски погиб в бою, сразив перед этим Сарпедона, сына Зевса; тотчас затем – будто погиб не он, а Патрокл, вышедший на бой в его оружии; Ахилл же сам убил лучшего вражеского вождя и взял за его тело большой выкуп. Видимо, последняя весть была верною: скоро из-под Трои пришел такой богатый привоз, какого мы еще не знали: одного золота было десять весовых талантов, не считая блюд, треножников и тканых одежд. При добыче были пленницы, одну из них звали Брисеидою, и она хвалилась, что это из-за неё и поднял мой сын мятеж против Агамемнона. Не знаю, правда ли это, но в доме она хозяйничала хорошо и ко мне была уважительна.
Не прошло и года, как опять пришла весть, будто мой сын погиб. Говорили, будто его изменнически убили стрелой во время мирных переговоров. Он хотел взять Елену, оставить Трою троянцам и уйти с выкупом, но Агамемнону с товарищами не терпелось разграбить город дотла; они убили моего сына, а вину свалили на троянцев. Я ждал этой гибели: оракул сказал, что если мой сын убьет Тенеда и убьет Гектора, то живым ему не вернуться, а он убил Тенеда и убил Гектора: это за Гектора и получил он десять талантов весового золота. Но сейчас эта погибель была не ко времени. До сих пор меня уважали как отца лучшего нашего витязя; теперь мне стали завидовать. В соседнем Иолке подросли и взялись за власть два сына моего друга Акаста; я не хочу называть их имен, пусть они будут прокляты забвением. Они собрали своих буянов и подступили к моим фтийским Фивам. Я напоминал, сколько я помогал во всём их отцу, но они ничего не хотели знать, В Фивах никого не было для отпора, кроме женщин, стариков и подростков. Я собрал, что мог унести, и с одною Брисеидою вышел ночью из города и ушел к морю.
Я хотел уплыть на Скирос к моему приятелю Ликомеду, но вовремя вспомнил о том, как умер Фесей, и передумал. Мы поворотили на юг и причалили к Евбее. Здесь жили дикие абанты, у которых косматые чёрные волосы свисали на спину. Они пришли сюда из Фокиды, где жили потомки тюленя Фока, невинноубиенного от брата; но кто был этот брат, они уже не помнили. Я пришел просителем к их царю, и он меня принял, открыл свой дом и дал приют. Но среди абантов было тревожно, и когда царский брат Молон пустился с товарищами селиться за море, я попросился поехать месте с ними. Меня попросили помолиться за них морской Фетиде, чтобы плавание было счастливым; я помолился на берегу, опустив руки в солёное море, и мы спокойно доплыли меж круглых островов до длинного острова, которому имя Кос. Здесь они выселились, а мне поставили дом, Брисеида мне служит, а юноши абантские чтут меня как избранника богов.
Иногда сюда заносит мореходов и они рассказывают, как со Скироса под Трою пришёл самозванец, царевнин сын, объявивший, что тайный отец его – мой Ахилл; как Агамемнон с его сборищем, не сумев взять Трою силою, взяли ее хитростью; как мой самозванный внук убил в Трое старого Приама, а на пути из Трои моего двойника Феникса; как обратные корабли нашего войска погибли в бурю близ абантских берегов, а царя Агамемнона на родине убила его жена, а её – собственный сын; как Менелай с Еленою, пропал без вести… и много чего другого. Мне всё равно – я вспоминаю тех, кого уже не помнят, вспоминаю Мелеагра, вспоминаю Эака, вспоминаю уже не Аталанту, а морскую Фетиду и жду часа, когда душеводитель придет взять меня на Блаженные острова.

Via

Snow
ПЕЛЕЙ

Я, Пелей, сын Эака, внук Зевса, рассказываю эту повесть моей жизни на семьдесят пятом своём году, обретаясь на острове Косе, предвидя недальний мой конец и не желая о себе неправильной памяти.
Отцом моим, как сказано, был Эак, сын Зевса, царь Эгины, справедливейший из людей. Ради него отец Зевс населил Эгину мирмидонянами, сотворив их из муравьёв, таскателей зерен. Я их помню, чёрных, хлопотливых, молчаливых; и когда мы с братом, забывшись, спрашивали которого-нибудь: «Кто твой отец?» – они смотрели на нас с удивлением.
Друзьями отца были и тихий царь Пандион на северном от нас берегу, великий Персей, сын Золотого Дождя, на южном от нас берегу, и морской Минос, которого все боялись, в далеком краю ста городов. Тогда в загорную Элиду пришел чужой человек из Азии, Пелоп Белое Плечо; он убил элидского Эномая, у которого на тыне торчали мёртвые черепа, и убил аркадского Фегея, речного сына, но, говорят, убил он их нечестно, и за это на всю землю пал великий мор. Отец мой Эак взмолился тогда перед отцом своим Зевсом за страждущих людей, и на это ему с неба сверкнула молния, а с гор ударил ветер и свеял заразу с земли. После этого не было на свете царя, которого бы люди чтили больше, чем Эака Эгинского.
Нас, сыновей Эака, было трое, и все от разных матерей. Я, Пелей, был старший, и мать моя Эндеида была дочерью Скирона, западного мегарского царя, которого отец рассудил в споре с сыновьями Пандиона. Теламон был средний, и мать его Главка была дочерью Кихрея, северного саламинского царя, а потом, говорят, она стала в Элевсине священной змеею Деметры. Фок был младший, и мать его Псамафа была морскою девою, которой никто из нас никогда не видел.
Отец наш Эак был велик и страшен. Мы с Теламоном видели, что младшего Фока он любит больше нас, а на нас смотрит мрачным взглядом из-под черных бровей. Мы не знали, почему это, и Фок тоже не знал. Лишь потом знающий дядька тайно сказал нам с Теламоном, что отец спрашивал в Дельфах о нашей судьбе, и бог сказал, будто нам суждено убить нашего брата Фока. Мы затревожились, потому что мы любили его, и решились оберегать его от всякого зла пуще, чем себя. Но случилось иначе.
Однажды, играя втроём на высоком берегу, мы стали бегать, бороться и метать диск. Я кинул диск, он взлетел, блестя под солнцем, а потом я увидел: он остановился в воздухе, дрогнул и обрушился косо вниз, прямо на нашего брата Фока. Когда мы подбежали, он был в крови и не дышал. Растерявшись, мы снесли его, тяжёлого, к краю моря и взмолились к его морской матери, не вернет ли она ему жизнь, Волна зашумела и нахлынула на нас, мы отшатнулись и увидели, как она уносит тело Фока; оно исчезло в воде, а над водою плеснул чёрный морской зверь, которого теперь все зовут тюлень.
Никто не видел, как это произошло, но, когда мы с братом вдвоём возвращались во дворец, встречные мужики закрывали лицо руками и бросались прочь. Отец не пожелал нас ни видеть, ни слышать. Он произнёс на наши головы проклятие и приказал немедля уйти с любимой богами Эгины. Больше мы его не видели. Жрецы, которые знают то, что они знают, говорили потом, будто он со своим другом Миносом стал великим судьёй в чёрном царстве безлицых.
Мы решили искать очищения у отцов наших матерей. Теламону была удача: Кихрей на Саламине его принял, очистил и, не имея сыновей, назначил своим наследником. Мне пришлось хуже. Я доплыл до Мегары и стал спрашивать, где здесь славный царь Скирон; но мне отвечали, что славного царя Скирона здесь нет, а есть злой разбойник Скирон, который сидит на приморской скале и кормит трупами хищную черепаху. Я не знал, дед он мне или нет, и чтобы нечаянно его не убить, пошел в другую сторону. Я прошел через Беотию, коровью страну; там правил царь Лаий, но он боялся за что-то гнева богов, не выходил из дворца и не пожелал меня видеть. Я прошел через Давлиду, но ее уже называли Фокидой, и люди говорили, что их предок – тюлень Фок, которого убил злой Пелей, и что они отомстят Пелею. Я прошел через ущелье, которое теперь, после Гераклова костра, называется Горячими Воротами, и пришел в холмистую Фтию. Царь Евритион у дернового алтаря обрызгал меня кровью поросёнка, омыл жертвенной водою, а потом, узнавши, кто я такой, предложил остаться у него и выдал за меня дочь свою Антигону. Прошел год, и у нас родилась дочь Полидора.
В это время по всем землям пошли вестники звать храбрецов на большую охоту в Калидоне. Там обидели богиню Арте¬миду, и она наслала на страну такого кабана, с которым никто не мог справиться в одиночку. Мы пошли туда вместе с Евритионом. Нас сошлось пятнадцать богатырей, не считая местных. Одна была женщиною; звали ее Аталанта, она пришла неведомо откуда и потом ушла неведомо куда. Когда я увидел ее, я подумал: «Если бы она стала моей женой, она родила бы мне сына ещё лучше, чем я». Но она не хотела быть ничьей женой: она говорила, что выйдет лишь за того, кто опередит ее в беге, а опередить ее в беге не мог никто, Многие не хотели биться рядом с женщиной, но охотой распоряжался калидонский Мелеагр, и он сделал так, как он хотел. Я знаю, что иные считают, будто он любил Аталанту, а она его, но это неправда.
Мы обложили кабана и ударили на него со всех сторон. Двоих он поднял на клыки; но тут Аталанта ударила его в глаз, он затрясся, мы набросились, стало тecно, я размахнулся копьём, но попал не в кабана, а в моего тестя Евритиона. Кабана тогда убил Мелеагр, и отдал шкуру Аталанте; из-за этого началась ссора, и Мелеагр погиб; говорили, будто его извела колдовством родная мать. Нынче говорят, будто лучшим богатырём в нашей земле был Геракл; может быть, это и так, но Мелеагра все мы любили больше. Я не был на его тризне: Евритион, умирая, сказал, что он не держит на меня зла, но все равно я должен был уйти и искать очищения.
Я миновал Фтию и пришел в соседний Иолк. Там правил царь Акаст, сын Пелия. Этого Пелия убили десять лет спустя родные дочери по наущении колдуньи Медеи, которую мы с Ясоном и другими привезли сюда. Не знаю, как это получилось. Акаст совершил надо мною очищение и пригласил к состязаниям на тризне Пелия. Это были хорошие состязания, я в них вышел первым в борьбе. Мне хотелось выйти первым и в беге, потому что там с нами бежала и Аталанта, но опередить Аталанту не мог никто.
Я остался гостить у Акаста, потому что фтийцы не хотели меня в цари: они любили своего Евритиона и не могли простить мне его смерти. Жена моя Антигона с дочерью моей Полидорою оставалась во Фтии. Мы ходили с царём Акастом войною и охотою по всей Фессалии до самого Пенея, нам было привольно и весело. Но у царя Акаста была жена, горянка с Пелиона, царица Астидамия по прозвищу Аспидамия. Она не привыкла жить, как живут женщины в нашем краю; она приходила на наши пиры, сидела на скамье рядом с царём, а когда пила вино, то смотрела на меня. Мне она не нравилась, она была худая и смуглая, хотя умела держаться царицею и хорошо ткала царю хламиды и гиматии.
Однажды она сказала мне: «Почему бы тебе не взять в жены нашу Стеропу? Царь тебя любит и сделает наследником». Я ответил: «Царица, у меня уже есть жена». Она ничего не ответила, но через несколько дней из Фтии прибежал вестник в чёрном и сказал, что жена моя Антигона удавилась. Я стал расспрашивать, отчего она это сделала; вестник, удивленно глядя на меня сказал: «От известия, что ты женишься на вашей царевне Стеропе». Мне стало тревожно. «Береги дочь мою Полидору», – сказал я вестнику.
Прошло еще несколько дней, и царица сказала мне: «Ты тоскуешь, не нужно! Все мы смертны, ко всем смерть приходит нечаянно: ведь даже мой муж Акаст может внезапно погибнуть». Я не понял, что она хотела сказать, и ответил: «Царица, если государю Акасту в бою будет грозить хоть малая опасность, я заслоню его собой». Она ничего не ответила и только посмотрела на меня. С нею и раньше бывали разные странности, и я не стал задумываться об этом.
Прошло еще несколько дней, и я заметил, что царь Акаст сделался сердит и мрачен. Я придумал способ его потешить, Я уговорил его пойти охотиться с луками на Пелион и там состязаться, кто настреляет больше зайцев. Мы пошли, нас было человек десять. Попасть в зайца было легко, но отыскать его, убитого, в кустах было трудно. Я отыскивал быстрее других, но не брал зайца себе, а только вырезал у него язык. Зайца находили другие, потрясали добычею и смеялись над тем, что у меня ничего нет. Тогда я стал потрясать связкой языков от всех зайцев и кричать, что настоящим охотником был только я. Царь Акаст очень смеялся,
Мы хорошо закусили и выпили, а потом заснули. Когда я проснулся, то я был один, а вокруг стояли дикие кентавры, били копытами, потрясали кулаками и громко ржали. У них не было оружия, но в руках у нескольких были огромные камни. Я схватился за меч, но меча не было. Я приготовился дорого отдать жизнь, но тут, расталкивая других, в круг ворвался еще один кентавр, большой и с длинной белой бородой. Ржаньем он что-то говорил своим товарищам, а человечьим голосом крикнул мне: «Возьми свой меч – царь Акаст спрятал его в навозной куче!». Я разбросал кучу и вырвал меч; но он был уже не нужен: кентавры унялись и, подбрыкивая, расходились с поляны. «Зачем царь Акаст это сделал?» – спросил я кентавра Хирона. Он ничего не ответил, но я подумал, что лучше мне у Акаста не оставаться.
Я пошел на берег моря – отмыть себя и свой меч. Когда я очистился, то увидел, что надо мною опять стоит Хирон. Он сказал: «Бессмертные боги шлют тебе привет! Ты чист душою и телом, ты одолел искушение. Боги исполнят желание твоего сердца: тебе дастся жена, которая родит тебе сына еще лучше, чем ты. Фетида, дочь морского Нерея, станет твоею». Я склонился и возблагодарил Хирона и богов. Я подумал: «С такою царицею меня, верно, примут царём даже прежние фтийцы».
Свадьба была справлена в городе Фарсале, где стоял храм Фетиды. Свадебное ложе было крыто покрывалом с вытканной историей Ариадны: в ту пору гневный Минос искал её по всем краям и хотел мстить молодому Фесею, у которого её не было. Чтобы всех помирить, боги выткали всем напоказ это покрывало, а в небесах зажгли новое созвездие. Я не подумал тогда, что в этом мне дурное предзнаменование: как недолго была Ариадна у Фесея, так недолго будет и Фетида у меня. В первый день на свадьбе пировали люди, во второй день пировали боги. Фракийский лирник, сын Музы, пел нам славу, поминая свадьбу Кадма и Гармонии. Посидон подарил мне двух коней, Рыжего и Пегого, они умели говорить по-человечьи и даже пророчествовать. Потом мой сын ушел с ними под Трою и не вернулся; что с ними сталось, я не знаю. Хирон подарил мне пелионское копье, которое одним концом наносило раны, а другим исцеляло; оно теперь у моего внука. Хирон был грустен на этой свадьбе: говорили, что он тяжело болен и должен по своей воле умереть, уступив свое бессмертие новому богу – Прометею. Прометей сидел среди богов, огромный и мрачный, на боку у него был шрам, а на руке железное запястье со вделанной каменною глыбой. Я спросил Гермеса, почему все так почтительны к нему; он ответил: «Потому что без него не было бы и этой свадьбы». Я не знаю, что он хотел этим сказать.
Смертный о богах должен говорить только хорошее, и я всегда так поступал. Я не буду рассказывать обо всём, что я видел: пусть люди думают, что всё так и было, как поют певцы о яблоке раздора между трех богинь. Я знаю, какие басни рассказывают о Фетиде: будто она была недовольна мною и даже превращалась в огонь, дерево, птицу и тигрицу. Но с таким вздором мне унизительно даже спорить. Фетида была очень хорошая жена. Она была прекрасна собою и даже немного походила на Аталанту.
После свадьбы мы отправились царствовать во Фтию. Для меня построили город и назвали его Фивы Фтийские. Об Евритионе здесь никто уже не помнил. Я спросил, где моя дочь Полидора; кто-то припомнил, что за нею, кажется, недосмотрели, и она утонула в Сперхее. Я не горевал: Фетида должна была родить мне сына.
Сыну дали имя Лигирон, что значит Громкий, потому что он должен был наполнить славою весь свет. Он рос не по дням, а по часам. Он был здоров и крепок, но Фетида всё тревожилась о нём и по ночам вставала к его колыбели, даже когда он не плакал. Я заподозрил недоброе. Однажды, когда она встала в темноте к сыну, я выглянул в горницу. Я увидел: среди горницы тлел очаг, на красных угольях лежал голый сонный Лигирон, а над ним, держа его за пятку, склонялась Фетида и шептала неслышные слова, Я едва не вскрикнул но удержался, вспомнив, что вот так же, говорят, и Деметра в Элевсине закаляла маленького царевича, а глупая царица, вскрикнув, все погубила. Я хотел скрыться, но Фетида уже заметила меня и повернулась. Я спросил: «Ему это не повредит?» – «Я выкупала его в воде Стикса, – отвечала она. – Но теперь это все равно. Ты видел то, чего не должен был видеть; больше я не могу оставаться с тобой». И ее не стало. Маленький Лигирон заворочался и заплакал; подхватывая его с очага, я сильно обжег руки.
Сына пришлось отдать на воспитание к кентавру Хирону в пелионскую пещеру: у Хирона проходили выучку многие дети и внуки богов, некоторых я знал, и все говорили о нем только хорошее. К этому времени Хирон уже умер, стал богом, и в небе показывали созвездие Стрельца; но все-таки он продолжал обитать на Пелионе и учить детей бегу, бою и всем наукам. Я приходил навещать сына раз в месяц и был доволен его науками. Но Хирон не зaхотел звать моего сына Лигироном и прозвал его Ахиллом, что значит «безгубый»: это будто бы потому, что он никогда не сосал кормилицу. Я так к этому и не привык.
Фтийцы удивлялись исчезновению Фетиды; некоторые даже говорили, будто это я её убил. Я решил уйти от них в дальний поход. Как раз в это время глашатаи повестили, что из Иолка двоюродные братья Акаст и Ясон отправляются зa море пошарить по берегам Анатолии. Их корабль назывался «Арго»; они уверяли, будто это первый корабль на свете, но это и в самом деле был очень хороший корабль, лучше Миносовых. Нас собралось в поход человек пятьдесят. Почти все мы знали друг друга ещё по калидонской охоте. Здесь была и Аталанта. Я не знал, как посмотрит на меня Акаст, но Акаст был бодр и добр, как ни в чём не бывало. Может быть, это потому, что отец его Пелий был ещё в живых. Говорили, будто Пелий и распорядился устроить этот поход, но это неправда: поход устроил сам Зевс, желая испытать военной забавой двух своих любимых сыновей-подростков, только что окончивших выучку у Хирона. Присматривать за ними в пути должна была Афина, и она не раз вызволяла наш корабль из больших неприятностей. От проказ молодых Диоскуров нам часто бывало несладко; но теперь они – боги, и я не стану говорить о них ничего дурного.
Нам хорошо повезло в начале плавания, пока с нами был Геракл, который пошёл в наш поход, чтобы отдохнуть от своих подвигов. Но Геракл отбился по дороге, а корабль занесло течением слишком далеко на восток. Там были топкие болота, сильные бойцы и большой царь, называвший себя сыном Солнца. Там мы потеряли нашу Аталанту: она сошла с корабля и не вернулась; а вместо нее Ясон привел с берега другую женщину с мальчиком, сказав, что она колдунья и поможет нам вызволиться из плена. Ее звали Медея, и Ясон уверял, будто она здешняя царевна. Она и вправду помогла нам уйти из плена, но чары её были черные, и мальчика, который был при ней, она зарезала. За это нам пришлось перенести много бурь, волоком тащить наш корабль через широкую степь и принять очищение за смерть мальчика на зеленом острове, царица которого будто бы умела превращать людей в животных. Мы плавали три года, но вернулись без хорошей добычи. Чтобы скрыть это, Ясон объявил, будто мы добывали золотое руно солнечного барана, хранившееся у восточного царя, и теперь оно будет положено в святая святых храма Солнца, невидимое ни для кого. Может быть, это была и правда.
Едва мы воротились, как наши вожди Ясон и Акаст поссорились, виня друг друга в неудаче плавания, Медея колдовством извела старого царя Пелия; народ возмутился и изгнал ее вместе с Ясоном. Ясон собрал войско и пошел на Акаста войной. Он и мне предлагал идти с ним, говоря: «Ты отомстишь Астидамии»; но мне не за что было мстить ей. Ясон умел красно говорить; он и раньше всех уверил, будто над «Арго» главным был он один, а не вместе с Акастом, – он и теперь рас¬пустил молву, будто взял Иолк, прогнал Акаста и четвертовал Астидамию. На самом деле же это было не так. Ясон с Медеей были разбиты, бежали далеко на юг в Коринф и там, говорят, погибли при большом пожаре. Акаст же остался царствовать в Иолке и справил по своем отце Пелии знатную тризну, а когда я пришел к нему искать очищения, то очистил меня, и на празднике я вышел первый в состязании по борьбе. Это случилось на десять лет раньше; об этом я уже рассказывал. Астидамия же пе¬режила и Акаста, а потом родила сына самому Гераклу.
Я опять стал править во фтийских Фивах; народ ко мне привык и любил меня. Мой сын Лигирон уже кончил учение у Хирона и вернулся домой; ему было семь лет, но он был росл, быстр и силён, как в семнадцать. Нраву он был горячего и необузданного. В это самое время из других, южных, Фив до нас дошли вести, будто царя Лаия убил некий Эдип, оказавшийся его сыном, и будто из-за этого Фивам пришлось много пострадать. Я задумался, что не всегда хорошо иметь сына, который сильнее тебя, и решил отправить Лигирона для дальнейшего воспитания за море. Вести из южных Фив приходили одна другой печальнее: будто на них ходили походом семь вождей, а потом еще семь вождей, и будто в одном из сражений погиб Парфенопей-Девичий-Сын, а матерью этого Парфенопея была Аталанта. До поры до времени за порядком в Фивах следил царь Фесей из соседних Афин: он был умный и хитрый богатырь, хотя я с ним редко встречался в общих подвигах. Но Фесей имел неосторожность поссориться с Диоскурами из-за спартанской девочки Елены, а Диоскуры в это время буйствовали по всей стране, и против них никто не мог устоять, Фесей на несколько лет пропал без вести, а когда вернулся, то в Афинах сидел вождь Менесфей, хорошо умевший ладить с народом. Был он неведомо откуда и уверял, будто приходится мне внуком – будто он сын ре¬ки Сперхея от моей дочери Полидоры. Я его никогда не видел, Фесей ушел из Афин на остров Скирос, где сидел царь Ликомед, Волчий Мудрец, и там погиб при несчастном случае. Я подумал и отправил моего Лигирона воспитываться к этому скиросскому царю Ликомеду.
Присматривать за сыном я отправил хорошего человека по имени Феникс. Он пришел ко мне и сказал, что он брат Акастовой Астидамии, пелионский горный царевич, а прислал его ко мне кентавр Хирон. У его с Астидамией отца была любовница по имени Фтия – будто бы из этой самой земли. Отец был уже стар, и Фтия предложила ему, Фениксу, стать ее любовником и вдвоем извести старика. Фениксу стало жалко отца, и он отказался. Тогда Фтия наговорила отцу, будто Феникс хотел её у него отбить; отец пришёл в гнев и, не слушая сына, прогнал его и проклял, чтобы у него, Феникса, никогда не было детей. Я слушал Феникса и думал, что нечто очень похожее, кажется, было и со мной, однако никак не мог сообразить, что же это было. «У тебя не будет детей? – сказал я ему. – Тогда будь вторым отцом моему сыну: я доверяю тебе моего Лигирона по прозвищу Ахилл!» Феникс посмотрел на меня невесело и сказал: «Ты хочешь, чтобы у меня был сын сильнее своего отца? Хорошо!». И он поехал с моим сыном к Ликомеду на Скирос.
Времена стояли мирные, искать славы и добычи можно было только за морем. Моим соседом и другом был добрый Адмет, царь Фер и зять Акаста, а с ним дружил Геракл и даже однажды отбил у Смерти его умершую жену. Когда Геракл приходил в Феры, мы пировали втроем. Однажды Геракл рассказал нам, что отбившись от аргонавтов, он спас от морского чудища одну прикованную царевну, отец которой обещал ему за это пару бессмертных коней, но обманул его, кони околели; и вот он собирается идти за море мстить обманщику и зовет нас с собой. Адмет был уже стар, а мы с братом Теламоном пошли: с Гераклом можно было идти куда угодно. Царя звали Лаомедонт, а город его – Троя. Лаомедонт клялся, что он не обижал Геракла, и сам предлагал ему царевну в жены, чтобы Геракл сделался его зятем и наследником, но Геракл не захотел остаться в Трое.
У этой Трои бы¬ли крепкие стены – такие, что не пробить: говорили, будто их строили боги Посидон с Аполлоном, а помогал им наш покойный отец Эак. Мы вызнали, с которой стороны стену выкладывал Эак, и оттуда ворвались в город. Геракл, как всегда, хотел быть сильнее всех; я это понимал, а мой брат Теламон не понял. Он перескочил через стену первым; Геракл увидел это и бросился на него с мечом. Брат нашёлся, что делать: он нагнулся и стал собирать камни в кучу, крича: «Здесь будет алтарь Гераклу-победителю!». Геракл поверил и не тронул его, а когда мы стали делить добычу, то подарил ему царевну, из-за которой мы сюда пришли. Мне было обидно, что царевна досталась не мне, хотя я старший; но я посмотрел на неё – она не была похожа на Аталанту, и я смолчал. Геракл позволил царевне оставить жизнь одному из пленников – она выбрала своего младшего брата. Геракл назначил его наместником над разоренным городом и дал ему имя Приама-Выкупленного. Мы воротились домой с такой знатной добычей, какой еще у нас не видывали.
Прошло несколько лет. Геракл умер при невыясненных обстоятельствах: он был подвержен припадкам, но это всегда старались скрывать. А Троя, которую мы чуть не стерли с лица земли, вдруг опять прослыла богатой и цветущей: на моей памяти про Азию всегда говорили, что она богатая и цветущая. И вот, как когда-то при Пелопе, из этой Азии к нам стали приходить же¬нихи отбивать невест. Женихов было двое: один называл себя Парисом, а другой Танталом, хоть я-то знал, что настоящий Тантал был отцом Пелопа и давно умер. Они сватались к двум сестрам Диоскуров, спартанским царевнам Елене и Клитемнестре, Парис утверждал, что его брак с Еленою писан на небесах: три богини поспорили за золотое яблоко раздора и пришли к нему на суд, он отдал яблоко самой красивой, а та обещала ему за это самую красивую жену. Я вспомнил, что действительно при мне был похожий спор, только мне казалось, что это было очень давно. Будь в живых Диоскуры, они сумели бы дать отворот таким женихам; но Диоскуры только что погибли, подравшись со своими двоюродными братьями за стадо коров, и голодная Спарта была без наследника. Старый царь Тиндар выдал Елену за Париса, а Клитемнестру за Тантала; Тантал был объявлен наследником, а Парис увёз Елену к себе за море со всем приданым, какое только смогли собрать в Спарте. Вот тут-то у молодых князей и началась неурядица. В соседнем Аргосе правили два внука Пелопа, Агамемнон и Менелай; их отец когда-то отбил этот город у детей великого Персея. Тогда ещё было большое солнечное затмение, и все говорили, будто это из-за его жестокостей. Теперь Агамемнон и Менелай зашумели, что Тантал – самозванец, а настоящие Танталы – это они, внуки Пелопа. Они пошли на Спарту войной, Тантала убили, Клитемнестру взял за себя Агамемнон, а Елену хотел взять Менелай, но она была за морем у Париса. За море послали посольство, но оно вернулось ни с чем. Тогда Агамемнон объявил это оскорблением для всего нашего мира и стал собирать вольницу для большого похода.
Парис правил в Трое: послы рассказывали, что тот Приам, которого мы с Гераклом пощадили из милости, теперь уже стар, сед и величествен, Троей правят пятьдесят его сыновей, и Парис – один из них. Мы с Теламоном хорошо помнили Трою: взять её без помощи Геракла было вздорной мыслью, такая могла прийти в голову лишь выскочке Агамемнону. Из наших сверстников с ним не пошел никто кроме недорезанного Нестора, да и тому просто не хотелось отпускать без себя на войну красавчика-сына. Зато молодые люди теснились к Агамемнону толпой. У него был отменный вербовщик: темный хитрец откуда-то с западных островов по имени Одиссей, о котором говорили, будто он сын Сизифа – того самого, который обыграл в кости саму Смерть. Этот Одиссей будто бы сам понимал, что поход безнадёжен, но уклониться ему не удалось, и теперь он не давал уклониться никому другому.
Мой брат Теламон разрешил пойти на эту войну своим сыновьям Аянту и Тевкру: молодым людям полезно было попытать силы. Мой сосед Акаст послал двух зятьёв, потому что сыновья его были еще малы; одного зятя звали Протесилай, он только что отпраздновал свадьбу и правил по со¬седству от нас в Филаке; другого звали Патрокл, он был неведомого рода, хоть и уверял, что сродни отцу моему Эаку. Он пристал к Акасту после того, как убил кого-то на чужбине и Акаст очистил его от убийства (я подозревал, что он это выдумал и приписал себе то, что на самом деле было со мной, но открыто решил не спорить). Патрокл перед войной долго жил на Скиросе у моего приятеля Ликомеда и принёс неожиданную весть: сын мой Ахилл, оказывается, жив, мать Фетида охранила его от несчастных случаев, а для верности переодела девушкой и поселила в женской половине Ликомедова дворца. Когда к нам пришли вербовщики и стали требовать войск, я сказал им всё, что услышал от Патрокла. Они отправились на Скирос; и конечно, против Одиссея не устояли никакие Фетидины хитрости. Моего сына Ахилла привезли под белым парусом.
Я встретил его на пристани со слезами на глазах, благословил в поход, дал пятьдесят кораблей и отряд самых буйных молодых фтийцев (они звали себя мирмидонянами в память о великом Эаке; но настоящие мирмидоняне были черноволосые, смуглые, сутулые, а эти – рослые, ражие и рыжие) и даже подарил пелионское копье и волшебных коней, говоривших по-человечески. Так мой сын и уплыл в беотийскую Авлиду, где Агамемнон назначил сборное место; больше я его не видел.
Как я и предвидел, война началась нехорошо. Новобранцы не знали даже, куда плыть, забрели в чужие края, там им дали отпор, и они вернулись, уверяя, будто им помешала буря; всех пленников при них было один лишь оборванный сумасшедший, кричавший, что он – царь Телеф, сын Геракла. Когда отплыли во второй раз, то им пришлось, чтобы унять противные ветры, зарезать на алтаре девушку; я слышал, что так делывалось в старину, но на нашей памяти это не водилось и было не к добру. Когда подплыли к Трое, то никто не решался высадиться, потому что первому сошедшему на берег была обещана смерть. Одиссей и тут всех перехитрил, выманив на берег юного Протесилая, зятя Акаста. Протесилай погиб; вдова его Лаодамия при вести об этом сошла с ума, стала жить с восковою статуей, уверяя, что это муж ее Протесилай, а когда статую отняли, то бросилась в огонь. Отец её, мой друг Акаст, был уже совсем стар; он не перенёс такого известия и умер от горя.
Война затягивалась. Из-под Трои везли добычу – пленниц и всякое добро; а под Трою каждый год отправляли новых юношей. На полях работали одни старики, вроде меня. Возвращавшиеся калеки рассказывали о великих победах, но Троя стояла по-прежнему. Чем дальше, тем вести становились сомнительнее. То рассказывали, будто мой сын Ахилл поднял мятеж против главноначальствующего Агамемнона; тотчас затем – будто он геройски погиб в бою, сразив перед этим Сарпедона, сына Зевса; тотчас затем – будто погиб не он, а Патрокл, вышедший на бой в его оружии; Ахилл же сам убил лучшего вражеского вождя и взял за его тело большой выкуп. Видимо, последняя весть была верною: скоро из-под Трои пришел такой богатый привоз, какого мы еще не знали: одного золота было десять весовых талантов, не считая блюд, треножников и тканых одежд. При добыче были пленницы, одну из них звали Брисеидою, и она хвалилась, что это из-за неё и поднял мой сын мятеж против Агамемнона. Не знаю, правда ли это, но в доме она хозяйничала хорошо и ко мне была уважительна.
Не прошло и года, как опять пришла весть, будто мой сын погиб. Говорили, будто его изменнически убили стрелой во время мирных переговоров. Он хотел взять Елену, оставить Трою троянцам и уйти с выкупом, но Агамемнону с товарищами не терпелось разграбить город дотла; они убили моего сына, а вину свалили на троянцев. Я ждал этой гибели: оракул сказал, что если мой сын убьет Тенеда и убьет Гектора, то живым ему не вернуться, а он убил Тенеда и убил Гектора: это за Гектора и получил он десять талантов весового золота. Но сейчас эта погибель была не ко времени. До сих пор меня уважали как отца лучшего нашего витязя; теперь мне стали завидовать. В соседнем Иолке подросли и взялись за власть два сына моего друга Акаста; я не хочу называть их имен, пусть они будут прокляты забвением. Они собрали своих буянов и подступили к моим фтийским Фивам. Я напоминал, сколько я помогал во всём их отцу, но они ничего не хотели знать, В Фивах никого не было для отпора, кроме женщин, стариков и подростков. Я собрал, что мог унести, и с одною Брисеидою вышел ночью из города и ушел к морю.
Я хотел уплыть на Скирос к моему приятелю Ликомеду, но вовремя вспомнил о том, как умер Фесей, и передумал. Мы поворотили на юг и причалили к Евбее. Здесь жили дикие абанты, у которых косматые чёрные волосы свисали на спину. Они пришли сюда из Фокиды, где жили потомки тюленя Фока, невинноубиенного от брата; но кто был этот брат, они уже не помнили. Я пришел просителем к их царю, и он меня принял, открыл свой дом и дал приют. Но среди абантов было тревожно, и когда царский брат Молон пустился с товарищами селиться за море, я попросился поехать месте с ними. Меня попросили помолиться за них морской Фетиде, чтобы плавание было счастливым; я помолился на берегу, опустив руки в солёное море, и мы спокойно доплыли меж круглых островов до длинного острова, которому имя Кос. Здесь они выселились, а мне поставили дом, Брисеида мне служит, а юноши абантские чтут меня как избранника богов.
Иногда сюда заносит мореходов и они рассказывают, как со Скироса под Трою пришёл самозванец, царевнин сын, объявивший, что тайный отец его – мой Ахилл; как Агамемнон с его сборищем, не сумев взять Трою силою, взяли ее хитростью; как мой самозванный внук убил в Трое старого Приама, а на пути из Трои моего двойника Феникса; как обратные корабли нашего войска погибли в бурю близ абантских берегов, а царя Агамемнона на родине убила его жена, а её – собственный сын; как Менелай с Еленою, пропал без вести… и много чего другого. Мне всё равно – я вспоминаю тех, кого уже не помнят, вспоминаю Мелеагра, вспоминаю Эака, вспоминаю уже не Аталанту, а морскую Фетиду и жду часа, когда душеводитель придет взять меня на Блаженные острова.

Via

Snow
Рассказ об Алмазной Уродине, дочери царя Прасенаджита
В стародавние времена в Индии в царстве Шравасти был царь, звали его Прасенаджит. А царицу звали госпожой Малликой. Была она настоящей красавицей, в шестнадцати великих царствах никто не сравнился бы с ней.
Она родила дочку. На вид девочка – словно ядовитая змея, пахнет скверно, люди к такой и близко не подойдут. Волосы густые, завитые налево, как у демона. И обликом, и повадкой вовсе не похожа на человека. Поэтому о девочке знали только трое: царь, царица и кормилица, а остальные о ней ничего не знали.
Царь говорит царице:
– Твоё дитя – Алмазная Уродина. Все её будут очень бояться. Надо поскорее отселить её подальше!
Построили хижину к северу от дворца и заперли там царевну с кормилицей и с одной служанкой, никуда не выпускали.
Когда Алмазной Уродине исполнилось двенадцать или тринадцать лет, цари шестнадцати великих царств, помня о красоте её матери, госпожи Маллики, все стали просить царевну себе в жёны. Однако царь-отец не соглашался, а нашёл одного человека, срочно произвёл в сановники, назвал своим зятем и поселил вместе с Алмазной Уродиной. Этот сановник не ждал, что встретит такое страшилище, днём и ночью горевал и печалился без конца. Но трудно нарушить царскую волю! Вот он и жил в той хижине.
А тем временем царь, исполняя главный обет всей своей жизни, прилежно устраивал собрания Закона. Но хотя Алмазная Уродина и была его старшей дочерью, из-за обличья её на те собрания не звали. Сановники, не зная, какова царевна на вид, удивлялись: почему она не приходит на собрания Закона? Заподозрили неладное и вот что подстроили: напоили царского зятя допьяна, а когда он совсем опьянел, тайком взяли ключ у него с пояса и послали мелкого чиновника к хижине посмотреть, какова царевна.
А ещё до прихода этого посланца Алмазная Уродина сидела в хижине одна, горевала и сетовала: о Будда Шакьямуни, прошу, пусть облик мой ненадолго станет красивым, чтобы мне пойти на отцовское Собрание Закона! И тут Будда явился в сад. Алмазная Уродина увидела прекрасный облик Будды и возрадовалась. И тут в её теле отразился образ Будды.
Скорее сообщу мужу-сановнику! – думает она, а между тем чиновник тихонько подкрался, подглядывает в щёлку – в хижине женщина, прекрасная, как Будда! Посланец вернулся, говорит сановникам: сердцу моему даже не вместить такого! Никогда ещё я не видал столь прекрасного женского лица!
Зять-сановник проснулся, встал, пошёл к хижине, глядь – а там незнакомая красавица. Он приблизился, спрашивает в сомнении: кто это пожаловал в нашу хижину? А она ему: я твоя жена, Алмазная Уродина! Муж ей: не может быть! А она: поспешу, пойду на отцовское собрание Закона. Будда смиловался надо мной и потому обличье моё изменилось! Сановник это услышал, побежал обратно, всё рассказал царю. Царь и царица слышат, дивятся, тотчас сели в носилки, добрались до хижины, смотрят – в самом деле красавица, каких на свете нет, не с кем и сравнить! Тогда они забрали дочь и привезли во дворец.
Как и хотела, царевна побывала на собрании Закона, а потом царь вместе с дочерью пришёл к Будде и подробно обо всём расспросил.
Будда молвил:
– Хорошо, хорошо! Эта женщина в древности была кухаркой в твоём доме. Один мудрец пришёл к тебе за подаянием. Ты исполнял благой обет: поставил во дворе мешок риса, все домашние от мала до велика взяли по горсти риса и поднесли в дар мудрецу. А та служанка, поднося дар, возвела хулу на монаха: лицо, мол, у него некрасивое. Монах тотчас предстал перед тобой, о царь, явил чудесные превращения, взлетел в небо и ушёл в нирвану. Служанка, видя это, зарыдала, каялась во грехе и сожалела. За то, что поднесла дар монаху, она теперь родилась царской дочерью, но за грех – за хулу на монаха – получила уродливый облик. Однако она покаялась, и сегодня я её обратил к учению, она избавилась от ужасного обличья, обрела прекрасный облик и навсегда вступила на Путь Будды!
Итак, не возводите хулы на монахов! А если совершили грех, всем сердцем покайтесь! Покаяние – наилучший путь ко благим корням! Так передают этот рассказ.


Рассказ о царевиче Горелом из царства Магадхи
В стародавние времена в индийском царстве Магадха был царь. У него было пятьсот сыновей. Все выросли, возмужали, были здоровы и жили по своему хотению. И был среди них царевич по имени Горелый. Тело у него было чёрное, словно уголь, а волосы рыжие, как сполохи огня. Обличьем ужасен, в точности – демон! Царь с царицей его невзлюбили, построили хижину в один квадратный дзё: [9 кв.м], там он спал, никто его не видел.
И вот другое царство подняло войска, вторглось в Магадху, хотело её разгромить. Тогда царь снарядил войско в несколько тысяч или десятков тысяч бойцов, двинулся в бой, но войско его уступало и числом, и силами, царство его могли разбить и захватить. Оттого в царском дворце люди суетились, безмерно горевали и сетовали, что придётся спасаться бегством.
Тогда царевич Горелый у себя в хижине прослышал, какая суматоха во дворце, позвал кормилицу и спрашивает: во дворце необычная суета, что стряслось? Кормилица отвечает:
– Разве ты не знаешь? Пришло иноземное войско, собирается напасть и захватить нас. Из-за этого царь, царица, царевичи – все собираются бежать в чужие страны. Тебе тоже придётся уйти в изгнание!
Царевич Горелый говорит:
– Да ведь это никуда не годится! Что ж раньше мне не сказали? Я пойду и немедля вражье войско выгоню вон!
Встал и пошёл. Кормилица о том сообщила царю. Царь не поверил [сыну]. Тогда царевич Горелый сам явился к царю-отцу и объявил:
– Я собираюсь выгнать вражье войско!
Позвал людей и говорит:
– Лук деда моего, мудрого царя, вращавшего колесо, лежит где-то во дворце на чердаке. Найдите его и принесите мне!
Люди нашли лук, принесли. Царевич обрадовался, взял лук, тронул тетиву – звон её раздался на сорок ри. Словно гром ударил! Царевич взял лук и стрелы, сколько поместится в кулак, к поясу привесил раковину-трубу и один пошёл прочь из дворца.
Царь-отец, царица-мать рыдают, не пускают: когда войско уходит в бой, из десяти тысяч живым возвращается один! Хоть ты и ужасен на вид, ты наш сын. Останься, не ходи! Но царевич не остался, вышел, встал перед вражеским станом, сначала протрубил в раковину – один раз и второй. Вражьи полчища испугались, устрашились, все попадали наземь. Затем ударил по тетиве лука – и все побежали. Тогда царевич говорит:
– Вот как звенит тетива лука! Каково придётся тысячному, десятитысячному войску, когда я выстрелю одной стрелой?
Сказал так и вернулся во дворец. Царь-отец на радостях говорит:
– Пять сотен сыновей я вырастил, но когда пришли враги, их сил ни на что не хватило. Только ты – мой сын!
Так он радовался безмерно.
И вот, царевичу исполнилось пятнадцать лет, он в первый раз сказал: хочу жениться! На простолюдинке жениться не стану, женюсь на знатной! Царь-отец думает в тревоге: даже простые люди, как увидят облик и повадку моего царевича, близко к нему не подойдут. Что уж и говорить о достойных людях! В нашем царстве все теперь знают, каков царевич. Так что посватаю-ка я за царевича Горелого царскую дочь из другой страны! И устрою так, чтобы днём она его не видела, ибо вид его ужасен! – Так решил царь и стал царевич по ночам встречаться с супругой.
Прошли дни и месяцы, царь думает: хоть у меня и пятьсот наложниц, я до сих пор их не видел, они все недовольны. Устрою пир среди цветов и погляжу на наложниц! Выбрал такой-то день в таком-то месяце, объявил: будет пир среди цветов! Наложницы все сшили себе новые платья, оделись в наряды из лучшей парчи. Свита каждой из них заготовила узорные ткани, крашенные во все цвета: голубой, жёлтый, красный, белый, где тоньше, а где гуще.
И вот, урочный день настал, все вышли к пруду перед главными дворцовыми палатами. Одни сели в лодки, взялись за вёсла, другие встали на плоты, оттолкнулись шестами. Кто-то в саду любуется цветами, а кто-то слушает голоса насекомых и поёт песни. Так они праздновали. Царь и царица велели поднять драгоценный занавес, глядят на них. Все во дворце от мала до велика собрались посмотреть, толпятся тучами. Какое из зрелищ в поднебесной может быть краше? И жена царевича Горелого, хотя и без мужа, вышла на праздник со всеми вместе.
Тут одна из наложниц с усмешкой говорит жене царевича: что же ты, юная госпожа, празднуешь одна? И другие наложницы поддакивают: вот если б муж ее был красавец… Жена царевича Горелого, слыша такое, устыдилась и скрылась.
И тайком рассказала кормилице: вот что говорят люди. Хочу увидеть мужа! Когда он ночью придёт, зажги огонь, дай мне посмотреть на него! Кормилица сделала, как велено: когда царевич пришёл, вдруг зажгла огонь. Жена смотрит – а он обличьем подобен демону! Увидела его и убежала, спряталась. Царевич устыдился, вернулся восвояси. А жена его той же ночью уехала к себе на родину. Царевич горевал безмерно.
Из-за этого царевич на рассвете ушёл далеко в горы и бросился с кручи. Но древесные боги подоспели, подхватили его, невредимым опустили на землю. Тут явился небесный государь Шакра и дал царевичу драгоценный камень. Царевич спрашивает:
– Кто ты и зачем дал мне камень? Я глуп, не понимаю! Неужто Будда мне явился? Если так, то расскажи мне о плодах воздаяния из прежних жизней!
Государь Шакра молвит:
– В прошлой жизни ты был сыном бедняка. Пришёл нищий-шрамана, попросил масла, отец тебе велел: дай ему очищенного масла! А ты пожалел чистого и дал нищему мерку нечистого масла. За эту заслугу отец твой родился царём, а ты царским сыном. Но за то, что дал подаяние нечистым маслом, ты получил ужасное тело. Я небесный государь Шакра. Жалея тебя, я дал тебе этот камень!
Сказал и исчез. И после этого царевич стал красавцем, словно бы свет излучал. Тут из дворца пришли искать, увидели его и думают: может, это будда? Или всё-таки наш царевич? А он говорит:
– Я ваш господин, царевич Горелый. Облик мой вдруг изменился, стал лучиться светом, наверно, потому, что мне дали вот это!
Сказал и отложил камень в сторону. И сделался таким, как был. Снова взял камень – стал красавцем, излучает свет! Тогда царевич вернулся во дворец, царь-отец вышел навстречу, увидел его – и сначала спросил, отчего он так выглядит. Царевич всё по порядку рассказал, царь и царица, слушая его, радовались безмерно.
Через несколько дней царевич отправился за женой в её родное царство. Жена увидала мужа – а он прекрасен! И в сердце своём возрадовалась. А тесть его, тамошний царь, на радостях уступил царевичу свой престол. Но царевич с женой вернулся в своё царство. И там царь-отец тоже уступил ему престол. Так Горелый сделался царём двух царств, правил поднебесной, как хотел.
Вот какую заслугу обретаешь, когда даёшь монаху масло! Что уж и говорить о тех, кто устраивает обряд десяти тысяч светильников! Можно понять, каковы их заслуги. Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Обряд десяти тысяч светильников в разных храмах устраивают в разное время, обычно в середине восьмого месяца или около осеннего равноденствия. При обряде зажигают множество огней в честь будд и бодхисаттв и молятся об избавлении от грехов: как за себя, так и за умерших родных и близких. В Японии особенно знаменит такой обряд в городе Хэйан (Киото), где многие тысячи светильников пускают плыть по реке Камо.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Не то чтобы японские мастера были невнимательны к архитектурным сооружениям. Начиная со свитков к «Повести о Гэндзи» с тамошними бесчисленными дощатыми крылечками и картинок к воинским повестям с горящими дворцами. Отдельный под-жанр, свитки к храмовым преданиям, часто очень подробно показывают пагоды и залы, в процессе строительства и уже готовые. В гравюре укиё-э тоже встречались и изящные интерьеры, и здания в пейзаже, настоящие или воображаемые – те, что следует представить себе, глядя на условные декорации в театре Кабуки. Городские пейзажи, конечно, бывали тоже: больших городов, маленьких, посёлков при станциях на дорогах. А потом и пейзажи с новыми домами, уже при Мэйдзи и позже. При этом здания как самостоятельная тема встречались, конечно, но не часто, обычно это все-таки фон для каких-то событий с участием людей. А вот у мастеров школы Ёсида дома среди главных героев уже бывали, даже если это просто дома, а не памятники архитектуры.
Например, у Ёсида Хироси в горах:
Хостинг картинок yapx.ru

Или в прибрежных городках:
Хостинг картинок yapx.ru

Ёсида Тооси тоже такие пейзажи делал:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Кажется, некоторые из домов отца и старшего брата появляются потом и у Ходаки в его серии странных зданий. В основе своей это, конечно, листы западного типа, японские только по технике исполнения, да и то не всегда. И все-таки что-то в них есть от семейной манеры Ёсида.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

И временами они выглядят очень узнаваемыми. Как какие-то подмосковные дачи или домики в московских промзонах…

Via

Snow

Сегодня - Ал. Постельников, псевдоним, задействованный всего для пяти стихотворений (или другие были, но пока не нашлись). Ничего об этом поэте не знаю, кроме того, что он печатался в оказовской "Общей тетради".

ПОЛЬША
Как всё случилось, пан подхорунжий?
Ведь были пушки и были ружья –
И тысячи воинов отважных были,
Как же случилось, что нас разбили
И крови нашей выше колена?
Измена, пане, измена.

Пан подхорунжий, ты нас послушай –
Мы храбро дрались, пан подхорунжий:
В своих окопах, в своих подвалах,
В домах разбитых и на вокзалах…
Что там пылает за лесом справа?
Варшава, пане, Варшава.

И все погибло, пан подхорунжий –
Царят над Польшей лишь мрак и ужас,
Горят деревни огнём багровым –
Рыдают сёстры, рыдают вдовы…
Что ждёт нас дальше, какая слава?
Расправа, пане, расправа.

И снова спины склонятся низко,
И вдоль равнины застонет Висла…
Кто первый факел зажжёт во мраке?
Поляки, пане, поляки.

И, значит, снова рассвет несмелый
Святого слова, святого дела –
А после снова все нас покинут
И всё покончат, ударом в спину.
И снова вдовы в тяжёлых платьях?
Я стар, панове, я стар. Прощайте.

ЛИТОВСКАЯ ЛИРИКА
Я увидел сон –
С пулею в виске
Я лежу лицом
В золотом песке.
Над спиной моей
Журавлиный крик –
«Забывай скорей
Свой чужой язык».

В той ночи глухой,
Как сирены зов,
Одинокий вой
Дальних хуторов,
Одинокий вой
Тихих городков,
Где царит покой,
Где есть хлеб и кров.

Ни один кумир
Не вошёл, мой друг,
В этот тесный мир,
В этот узкий круг.
У дороги – крест,
На кресте их Бог,
А над ним навес,
Чтобы Бог не мок.

Хоть всю жизнь иди
По его стопам,
А нас всё дожди
Хлещут по щекам,
А нас всё вожди –
Да чего уж там…

Здесь ничто не в счёт,
Здесь на брата брат,
Здесь в ключицу бьёт
Откидной приклад.
В тишине замок
Щёлкнет – «Не убий».
Я склонюсь у ног
Пресвятых Марий.

И – укрыв от всех
Каменной стеной,
Мне отпустят грех,
Совершённый мной.
И простит мне Бог,
Тайну сохраня –
Но от этих ног
Оторвут меня.

Приведут по мху
На откос крутой,
И дадут кирку,
И прикажут – рой…
И направят сталь,
И взгляну я ввысь.
Мне прикажут – встань!
Разрешат – молись…

И сверкнёт в глазах,
Как нажмут курок,
И разбудит залп
Сонный городок, –
Обратившись в слух,
Голову подняв,
Затаит он дух
В белых простынях.
…………
Я увидел сон –
С пулею в виске
Я лежу лицом
В золотом песке.
Над спиной моей
Журавлиный крик –
«Забывай скорей
Свой чужой язык».

О ТОМ
Революция подавлена,
И, похоже, насовсем –
Только рухлядь баррикадная
Громоздится возле стен.

Затворяйте окна ставнями,
Убирайте с улиц хлам –
Революция подавлена,
Расходитесь по домам.

Все смутьяны обнаружены
И предстанут пред судом…
А куда сложить оружие –
Будет сказано потом.

Мы бредём с тобой, бессильные,
И не верим, что на днях
Здесь свобода била крыльями
На бескрайних площадях.

Здесь не помнили про мелочи,
Каждый кум был королю…
Мы с тобой прижмёмся к стеночке,
Дать дорогу патрулю.

Кто скребётся там за ставнями?
Всё равно не отопру:
Революция подавлена,
Мне на службу поутру.

******
То бывает хрип в груди,
На душе отчаянье –
Тут хоть к проруби иди,
Хоть иди к Нечаеву.

То бывает солнечно,
Словно в день получки –
В небесах ни облачка,
На душе ни тучки.

Купишь вермут марочный
Да кубинский ром,
Станет замком сказочным
Твой панельный дом.

На вонючей лестнице,
Где в обычный день
В самый раз повеситься –
Ляжет чудо-тень.

На глазах милиции
Ты войдёшь в метро
Одиноким рыцарем
Защищать добро.

Распрямится улица –
Аж насквозь видна,
В стороны расступится
Хмурая шпана.

Грязный снег размолотый
Станет чист, как мел,
И ударит колокол
Там, где он висел.

*******
Не в Москве, не в Питере,
Не дети, не родители,
Не в огне, не в пламени,
Не в тюрьме, не в лагере,
Не в глубоком омуте,
Не в без окон комнате,
Не элита, не богема, –
Ни поллитра, ни поэмы,
Ни аванса и ни премии,
Ни в пространстве, ни во времени –
Ничего не делаю,
Бумагу порчу белую,
Не в подполье, не на воле
Про себя кричу от боли.

1985 г. "Общая тетрадь" № 28


Via

Sign in to follow this  
Followers 0