Умблоо

  • записей
    159
  • комментариев
    0
  • просмотра
    994

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Snow
0_104161_69e7da96_orig.jpg (Продолжение. Начало: 1, 2)

Сегодня — всякая травоядная скотина, дикая и домашняя. Например, горбатый бык зебу и буйвол:
0_104128_5eea4ed4_XL.jpg

Ещё буйвол:
0_104146_2ab09540_XL.jpg

А этот бык в попонке — сразу видно, что ручной:
0_104147_d65b8d11_XL.jpg

Бык и корова под деревцем:
0_10415c_83f46d14_orig.jpg

На почётном месте, конечно, верблюд. У ибн Бахтишу он идёт сразу после львов и тигров, вместе с жирафом, но мы его приберегли для этого выпуска:
0_104116_871ceb80_XL.jpg

И ещё один красавец:
0_10415d_a6f59553_orig.jpg

Кобыла и неотступно следующий за нею жеребец строят друг другу глазки:
0_10411b_65b8e1d4_XL.jpg

Водяной конь. Вообще-то имеется в виду гиппопотам, но раз зовётся «водяной конь « — таким и будет нарисован. И пламенем пышет, только не синим, как «водяной кабан», а красным:
0_10411c_d1af6168_XL.jpg

А эта лошадка домашняя, потолще и посмиреннее:
0_10414d_88ec37ee_XL.jpg

Мул — также животное очень полезное:
0_10411d_779cd18_XL.jpg

Лошак:
0_104150_8b2a5003_orig.jpg

Так мы плавно переходим к ослам и ишакам, числа же им несть. Извините, породы различить не берёмся, в отличие от ибн Бахтишу…
0_10411e_b9f3905c_XL.jpg

0_104156_28502a8b_XL.jpg

Вот это онагры, дикие ослы, которых художник хорошо знал:
0_10411f_99c91abb_XL.jpg

Антилопа:
0_104121_59734c98_XL.jpg

Красивые девицы умеют приманивать не только единорогов, но и детёнышей антилопы-орикса. Кстати, орикса путали с единорогом и христианские переводчики Библии…
0_104133_d6d5c578_XL.jpg

Следующие числятся «горными антилопами», но на оленей похожи больше:
0_104120_a2a2c75f_XL.jpg

А вот это уже точно олени:
0_104122_a8363547_XL.jpg

И улыбаются:
0_104153_471f7998_XL.jpg

А на севере олени вот такие:
0_10415b_8b0eda6a_XL.jpg
(Впрочем, может, это и лоси имелись в виду…)

Газели:
0_104126_3f478fb1_XL.jpg

Как стройные…
0_10414a_949b48b2_XL.jpg

…так и упитанные:
0_10415e_39c0b510_orig.jpg

Дикие бараны дерутся:
0_104123_5b3323f8_XL.jpg

А у горных козлов гога такие упругие, что те могут прыгать со скал вниз головой — и ничего им не делается!
0_104127_3c8784a1_XL.jpg

Ну и напоследок домашние козы и овцы с пастухами.
0_104129_d5f854b9_XL.jpg

А собаки, кошки и мелкие зверушки уж в следующий раз…

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)
0_104832_311d8d6d_XL.jpg

4 октября
Вчера мы выступили по дороге, по которой не проходил, кажется, еще никто из европейцев, к истокам Ялу, на запад, к деревне Шадарен, что значит – западная деревня, которая отстоит от Пектусана на сто восемьдесят ли, или шестьдесят верст.
Прошли мы вчера мало – сорок ли, и ночевали в китайском охотничьем балагане, в котором печь и борова занимали половину пола; это же были и нары.
В балагане следы охотников: истоптанные китайские башмаки, клинок ножа. Это жилье хунхузов, и теперь мы в коренной их стороне.
[…] Что-то совершенно особенное представляет вся эта местность притоков Сунгари. С перевала Тандынвано мы спускаемся по северному склону Ченьбошана в Маньчжурию. Лиственница и высокие могучие ели, опушенные зеленовато-желтыми прядями, тянутся перед нами.
Высота деревьев 20–25 саженей, толщина в несколько обхватов. Множество прекрасного, совершенно сохранившегося от пожаров леса. Попадаются поляны, покрытые первобытной, в рост человека, травой… Иногда ели раздвинутся, и увидишь вокруг сказочный уютный уголок. Вот там, между тесно надвинувшихся друг на друга гор – мирная полянка. Темные ели с серебряными стволами чередуются там с полянами теперь желтой травы.
Вот посредине целая клумба этих елей, собравшихся в тесный кружок, а там, на поляне, они в одиночку и опять собрались в уютном уголке, у звонкого ручья.
Это целебный ключ горячей воды, и корейцы прежде ездили туда купаться, лечась от ревматизма, но теперь хунхузы стали так несносны, что никто больше не ездит туда. На выступе скалы показалась вдруг красивая козуля.
В том балагане, где мы ночевали, я нашел рога такой козули, и, чтоб не быть хунхузом, я оставил за них мексиканский доллар.

0_104837_928e4092_XL.jpg

За одним из поворотов, где лес расходится и открываются первобытные прерии трав, мы увидели вдруг, у подножия горы, приютившуюся китайскую фанзу. У ворот фанзы стояло несколько китайцев.
Хунхузы?!
Так как тропка наша ведет прямо к ним, то через четверть часа мы к ним и подъезжаем.
Нас четверо: Н. Е., П. Н., старик-проводник и я. С Н. Е. охотничье ружье; все остальное в обозе, который ушел вперед.
Всматриваемся, это наш переводчик В. В. с тремя китайцами. Он отстал от обоза, чтоб купить у них картофель, который они здесь сеют.
Но каково было мое изумление, когда в трех китайцах я узнал тех двух, с которых несколько дней тому назад я снимал фотографию и подарил им несколько штук печений.
– Вы же хотели назад в Тяпнэ идти? – приветствовали нас китайцы.
– Раздумали, – ответил я.
Оказалось, что и фанза, где мы ночевали, их. Я сказал им, что взял рога и что оставил за них мексиканский доллар.
Старик рассмеялся и весело замахал руками.
– Они ничего не стоят.
Он вынес мне еще рога, а сын его, радостный и довольный, принес мне пару рябчиков.
Я хотел чем-нибудь отблагодарить его, но деньги были в обозе. Думал, думал, и отдал ему последнее смертоносное оружие, которое носил при себе – кинжал с поясом. Прекрасный кинжал из английской стали.
Восторгу молодого предела не было. Он смеялся, прижимал кинжал к сердцу, к лицу и, сжимая в руках, тряс его в воздухе.
– Очень, очень благодарен, – переводил В. В., – это для него, как для охотника, самый дорогой подарок.
– Вот что. Скажите им, что у нас пропала хорошая лошадь на Пектусане, пусть найдут и возьмут ее себе.
В. В. еще остался, а мы уехали, и долго-долго еще вдогонку нам смотрели хозяева фанзы. Когда В. В. с купленной картошкой догнал нас, он сообщил, что до 40 хунхузов выслеживают нас с того времени, как мы выступили из Мусана. Теперь они уехали по направлению к Тяпнэ, думая, что мы возвратимся туда.
Все это сообщил старый китаец в последний момент разлуки с В. В. Сообщил нехотя, против воли, как будто, может быть, подкупленный нашей лаской. Я совершенно не верю всем этим запугиваньям, но во всяком случае тем лучше, если хунхузы, сбившись с нашего следа, ушли в другую сторону.
Так как сегодня мы выступили очень рано, то около двенадцати часов остановились покормить лошадей кстати и самим поесть. Мы остановились в долинке, покрытой сплошь травой в человеческий рост. Трава сухая, и, разводя костер, чуть было не наделали пожара. Загорелась трава, вспыхнула, как порох, и едва дружными усилиями потушили ее.
К концу завтрака подошли двое из тех китайцев, с которыми мы только что разговаривали: молодой и новый, тоже старик, но не отец.
Подошли и сели. Молодой смотрит радостно, воодушевленно.
Бибик ворчит:
– Усех тех бродяг стрелять надо, як собак. Чего вони шляются за нами?
– В. В., зачем они пришли?
– Его идет Шанданьон, чумиза купить.
Значит, с нами; что-то странно.
– Его говорит, что там теперь хунхуз нет, хунхуз позади. Его говорит, дорогу знает больно хорошо.
Так как старик наш Дишандари иногда сбивается, то я и не протестовал против их сообщества. […] Когда опять мы подошли к раздорожью, не доходя верст тридцати до Шанданьона, китайцы стали энергично настаивать на том, чтоб идти дорогой направо. И дорога лучше, и попадаются китайские фанзы…
Дишандари отвечал на это, что той дороги он не знает, а всегда и он и все корейцы ходят левой дорогой.
В конце концов китайцы так усердно расхваливали свой путь и ругали корейский, что я решил идти по их дороге. Тем более что Дишандари и сам признавал, что его дорога для проезда на лошадях очень плоха.
– Ну, в таком случае едем…
И мы повернули на дорогу вправо. В четверти версты от поворота и наткнулись на китайскую фанзу.
– Здесь через каждые пять верст такая фанза, – сообщил молодой китаец.
Из фанзы выглянул владелец ее, такой урод, какого редко приходится встречать. Типичный орангутанг. Что-то было и отвратительное и комичное в его старом бабьем, голом от растительности лице, в его изжитом, циничном, насмешливом взгляде, редких зубах, во всей его грязной донельзя фигуре. Что-то донельзя отталкивающее. Но я всегда боюсь за свои первые впечатления, не в пользу человека. Откровенно признаться, я всегда глушу их в себе. И на этот раз я поступил так же […] и в конце концов уговорил себя и в этой фигурке урода видел уже только просто физически обиженного богом человека, желающего на лоне природы забыть и свое уродство и людей – все, кроме природы. Забыть и не видеть никогда.
– Он женат?
– Нет. Вот он тоже говорит, что здесь лучшая дорога.
Я посмотрел на урода, и тот пренебрежительно кивнул мне головой. Потом он что-то сказал, махнул рукой и улыбнулся отвратительной улыбкой.
Мы поехали дальше, и в моей голове все сидел этот оригинальный старик урод.
– В. В., как вы думаете: хороший это человек и все эти, что идут с нами?
– Моя не знает, моя думает, что хорошо. Фанза есть, картошка сеет, редьку сеет. Хунхуза нет, сказал, у него тоже хунхуз была три дня назад и все забирал.
Дишандари идет мрачнее ночи.
– Он говорит, что нам устраивают западню, – шепчет П. Н., – надо было идти левой дорогой.
Не верю я этой западне – фантазия робкого корейца она, но, с другой стороны, как ответственный за безопасность всех находящихся со мной я предложил для предосторожности ружья взять в руки.
И солдаты неохотно взяли ружья […]
Пройдя около двух верст, я, наконец, говорю, что эта дорога куда угодно, но не в Шадарен. […] Сумерки быстро надвигаются, начинается дождь как из ведра, палаток у нас нет.
– Поворачивай назад, в фанзу.
У корейца лицо радостное, а китайцы в отчаянии протестуют.
– Через пять ли впереди большая хорошая фанза.
Я почему-то не говорю о принятом решении завтра идти по корейской дороге.
– Завтра и пойдем в ту фанзу, а сегодня назад.
Китайцы еще говорят, но я уже не слушаю.
Старик китаец что-то говорит и уходит от нас, а молодой возвращается с нами.
Уже темно, когда мы снова подходим к фанзе отшельника урода.
Молодой китаец уходит спрашивать разрешения и затем снова возвращается, говорит «можно» и отворяет ворота.
– Заезжай.
Первый заезжает Бибик и сворачивает воротный столб.
– Вишь, черти, чего понастроили, – ворчит он, – тоже ворота называются.
Внутреннее устройство фанзы соответствует своему хозяину своим подозрительным и таинственным видом. Низкая, не выше аршина печь, занимая половину помещения, уходит вглубь; ив ней горит огонь, неровно освещая темные стены. Над огнем вмазан громадный котел, наполненный водой. Из воды идет пар. Перед печью, не обращая на нас внимания, сидит на корточках хозяин, – Огонь как-то странно играет на его лице, ив плохо освещенной остальной фанзе движутся тени огня.
Фанза задымленная, черная, на полках и на крючьях лежат и висят беличьи кожи, ножи, род пистолета, китайские стоптанные башмаки, всякий никуда не годный хлам, кости. Один нож весь в запекшейся крови, и его ярко освещает пламя.
– Вот самый разбойничий притон, какой только бывает в сказках, – говорит Беседин.
Лицо хозяина, ярко освещенное огнем, заслуживает хорошей кисти. Точно выступают из него какие-то скрытые, неведомые нам мысли, он смотрит в огонь, и презрительная, злорадная гримаса губ делает его похожим на дьявола.
П. Н., со слов Дишандари, рассказывает историю этого хозяина.
Он – бывший капитан хунхузов. Все эти фанзы не что иное, как притоны хунхузские: все хозяева их жалуются, что хунхузы их обижают, но продолжают жить, и на всякий случай человек на двадцать варить в случае неожиданных гостей чумизу, суп из белок, лапшу. Хозяин скупает у хунхузов добычу – награбленное, кожи убитых зверей, жень-шень и потом перепродает их: Не смотрите, что он нищий: у него есть и золото и серебро, но он скуп, как кащей. У него есть земля, которую обрабатывают ему исполу корейцы. Корейцы эти, как огня, боятся его; он владыка их жизни; его встречают с раболепными поклонами, он берет все, что ему понравится, не исключая и женщин. […]

0_104830_44e012c8_XL.jpg
Как бы то ни было, но почтенный барон со всей своей сказочно-разбойничьей обстановкой навел на нас некоторый благодетельный страх.
Даже Н. Е. заявил, что здесь не следует спать, хотя, сказав это, лег и моментально заснул. Но остальные не легли, и я с нашими солдатами отправился осматривать фанзу и ее двор.
Как и следует феодальному барону, логовище его представляло крепость, вполне защищенную от пуль хунхузов. Маленький двор и само здание были обнесены высоким вершка в три частоколом, вершина которого саженях на двух была заострена. Вся крепость имела вид круга и помещалась на расчищенной от леса полянке, саженей пятьдесят в окружности. Таким образом обезопасенные и от ружейной стрельбы, мы, при надлежащем карауле, могли быть наготове, если бы хунхузы решились брать нас приступом.
Четыре часовых гарантировали безопасность: три солдата и кореец. […] Что до китайцев – хозяина и молодого – эти ни на мгновение не уснули и все время были настороже.
Я дежурил до двенадцати часов, затем разбудил И. А. и заснул. Проснувшись как-то, я увидел сидящего возле себя молодого китайца. Он смотрел на моего Маузера (карабин), и глаза его загадочно горели. Я подумал, что в случае опасности он скорее бы его схватил, чем я… Я ближе придвинул к себе карабин и опять уснул.
Я опять проснулся, хозяин урод протянул руку к единственной лампочке, висевшей на стене, и, сняв ее, стал подливать в нее масла. Я залюбовался этой и адской и вместе с тем первобытной физиономией человека-зверя-дерева, который не утратил еще наслаждения от такого изобретения, как лампа, и сознания, что эта лампа у него в руках. Но вместе с тем у меня мелькнула мысль, что радость его происходит от сознания, что, случись нападение и потуши они эту лампу, мы останемся впотьмах. Поэтому, как ни берегли мы свечи, я зажег одну и поставил ее сзади дежурного.
[…] В пять часов начало как будто светать. Так как у лошадей не было овса, а всю ночь мы держали их в крепости, то теперь, под караулом четырех человек, стоявших внутри крепости, выпустили их на поляну пощипать мерзлой и чахлой травы.
В семь, часов мы выступили, поев чумизы и двух рябчиков. И китайцы ели: они сварили себе суп из белок и чумизы.
Десять таких, как я, не съели бы и половины того, что съел каждый из них.
Солдаты мастера есть. Н. Е. молодец, но и тот заметил:
– Как они не лопнут? И ведь худые, как обглоданная кость.
– Они наедаются на три дня и потом могут сделать переход в триста ли, – объяснил нам Дишандари, – это нехорошо, что они так едят.
Когда наступил момент расчета, то, позвав В. В., мы спросили хозяина, что он хочет с нас за чумизу и ночлег.
– Что дадут.
Мы дали за чумизу и за ночлег два доллара. Для корейца это очень высокая цена, и корейцы очень долго отказываются от нее, но барон, взяв два доллара, перебросив их с руки на руку с выражением такого презрения, которому позавидовал бы сам Мефистофель, сказал:
– Это только? За бессонную ночь и свороченный столб?
– Сколько он хочет?
Но он отвернулся и презрительно молчал.
– Еще доллар довольно?
– Это будет больше, чем прежнее.
Мы дали ему еще доллар.
На этот раз он не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться деньгами и послушать их звон, пока мы собирались.
Он сидел на корточках. Скупой рыцарь во всем своем отвратительном великолепии. Но он в то же время был так типичен, что я не мог не любоваться им и, поборя отвращение, предложил снять с него фотографию.
– Пусть снимает, – презрительно бросил он.
Я поставил его перед его фанзой и снял его. Он стоял с трубкой и равнодушно, с скрытым злорадством следил за мной. Он как бы говорил:
«Снимайте, выдумывайте все ваши инструменты, но я тоже что-то такое знаю, от чего все ваши выдумки и знания исчезнут, как дым… Да, да… выдумывайте, пока есть время».
И если б он был один, он, вероятно, хохотал бы так, что проходивший где-нибудь бедный кореец, дрожа, убежал бы далеко в лес. С каким выражением смотрел он на меня, когда я осматривал его пистонный пистолет с громадным дулом!
Молодой китаец завел меня в сарай и показал на что-то громадное. Это была ручная пушка: ружье очень длинное с дулом в кулак, Пять человек несут и стреляют из нее.
– Для кого же это?
– Для незваных гостей…
– А если эти гости возьмут с собой приготовленный для них подарок?
Лицо старика стало серьезно, тревожно, и с подобострастной улыбкой он ответил, что говорит о тиграх.
Я бы еще несколько часов наблюдал этот, давно ушедший в историю тип, но надо было ехать.
Мы едем по корейской дороге, налево.
Поражение обоих китайцев – хозяина и молодого – было нескрываемое.
– Скажите китайцу, чтоб шел с нами.
Он что-то сказал хозяину фанзы и после попыток удержать нас покорно пошел за нами.
– Что он сказал хозяину?
– Сказал, чтоб передал его товарищу, что он идет этой дорогой.
– Почему товарищ его не остался с нами?
– Он ушел узнать, нет ли худых людей на дороге, и если бы были, он пришел бы.
Это и вчера говорили нам китайцы, но я, с одной стороны, и верил ему, потому что он смотрел на меня глазами преданной собаки, гладил меня рукой, и в то же время не верил.
– Не поверил мне начальник, – грустно, укоризненно сказал он, когда мы пошли.
– Поверил, но эта дорога ближе к реке, а мне надо ее осматривать.
Дорога действительно была отвратительна: валежник, бурелом, болото. Все хорошее было теперь назади – Пектусан с скрытым волшебным озером, пейзажи гор и уютных уголков, нарядные леса, сказочная красота притоков Сунгари. […]
– Повернитесь и в последний раз попрощайтесь с Пектусаном.
Дишандари говорит это, и П. Н. переводит.
Я и все мы повернулись и замерли.
Белый, уже весь в снегу вырос перед нами еще раз, и в последний, громадный, величественный, весь на виду Пектусан. Засыпаны были белоснежным покровом все выступы скал и над озером каменный медведь и прекрасное склоненное изваяние. Все торжественно и тихо, все сверкает алмазами снега. И так торжественно звучит голос Дишандари:
– Сегодня мы уже не прошли бы ни на Пектусан, ни сюда – все проходы, перевалы занесены снегом, и дороги нет ни вперед, ни назад… Вот чего и боялся я, но у начальника большое счастье. Это вчерашний дождь там снегом упал.
Да… счастье и большое: угадать так из Петербурга день в день…
Мы спускаемся ближе и ближе к реке. […] Дорога все хуже и хуже, и В. В. страстно, горячо, но непонятно переводит слова китайца о том, как хороша была та дорога, по которой он повел бы. […] В сумерки мы подошли к цели нашего путешествия – деревне Шанданьон, населенной почти исключительно корейцами.
С каким чувством удовлетворения увидели мы опять мирные картины вечера в деревне, ометы хлеба, кукурузы, жилье, услышали рев скота.
Жители никогда не видали здесь европейца.
С каким радушием и гостеприимством нас приняли: вот лучшая фанза; есть курица, картофель, чумиза, редька.
Вся деревня, фанз тридцать, разбросана версты на две в узкой долине. Пять-шесть китайских фанз – хозяева той земли, на которой живут корейцы. Корейцы платят им половинный урожай.
– Хунхузы есть?
– Хунхузы ушли на Пектусан, нет хунхузов.
– Обижают хунхузы?
– О!
Это безнадежный, покорный вопль. Хунхузы – хозяева, приходят и требуют всего: птицу, чумизу, теленка, быка, женщин, и всё дают, чтобы сохранить презренную жизнь.
Какое наслаждение быть опять в тепле, раздеться, вытянуться в кровати, переменить белье!
– Так что безопасно от хунхузов?
– Теперь вполне. […]
И мы уснули, как, кажется, никогда еще не спали.

5 октября
Страшный грохот и треск заставил меня открыть глаза. Ночь темная, что-то сыплется сверху: глиняная штукатурка. Залпы выстрелов?! частые, громкие, новый и новый треск, какой-то злобный, жужжащий, ищущий в кого впиться свист. И опять залпы: то трескучие, то глухие – бум… бум…
Хунхузы?! Где ружье?! Где хунхузы?! В фанзе уже, перерезали всех, и только я почему-то еще жив? Стреляют в бумажные двери, стоя перед нами? Ночь, хоть глаз выколи. Зажечь свечку? Откроешь им все… Откроют и так… Так вот как это все кончается… Что ж, как-нибудь да должно же когда-нибудь кончиться… Поздно, поздно… Теперь одно мужество смерти…
Тихий голос Н. Е.:
– Вы живы?
– Я ищу свое ружье, нашел… Не зажигайте свечку… Ружье, кинжал с вами?
– Со мной. […]
– Где солдаты?
– Здесь.
– Все?
– Беседина нет.
Н. Е. поймал кого-то за длинные волосы.
– Кто?
Молчание.
– Молчит и только гладит меня по колену, – говорит Н. Е. – Что-то говорит.
Это Дишандари, оказывается; он говорит, что хозяин фанзы уже убит.
– Где корейцы?
– Убежали в лес.
– Подползайте к двери и сядьте по стенам, – говорю я.
Я сажусь с левой стороны двери, с правой Н. Е.
Прорвали дырку в бумаге и смотрим.
Залпы не прекращаются, но, очевидно, стреляют сзади, и мы защищены от выстрелов капитальной стеной. Только там, вверху, в соломенной крыше без потолка, по временам какой-то блеск, и точно сыплется что-то оттуда.
– Сколько ж их стреляет?
– Ох, много, – говорит удрученно П. Н., – человек двести.
– Сорок, – поправляет Дишандари, – это та партия, которая уходила к Тяпнэ: у них две пушки, – вот это светлое там в крыше мелькает, – это ядра.
– Который час?
На мгновение я зажег спичку: половина пятого.
– Скоро рассвет. Только бы дня дождаться, чтоб увидеть что-нибудь. Стреляют все сзади. Что с лошадьми?
Заглядываю на мгновение в дверь: при свете костра видны лошади, – они стоят совершенно равнодушные ко всей этой трескотне. Начиненные бомбы из ружья-пушки иногда разрываются и огненными искрами тухнут во мраке.
– Сперва с этой стороны стреляли, а потом перешли назад…
– Отсюда не стреляли; это бомбы перелетали и разрывались, и казалось, что отсюда стреляют. Они в лесу засели и оттуда палят.

0_104831_69a3adde_XL.jpg

Ночь, не видно ничего, а с вечера на все окружающее здесь не обратили внимания. Но не далек и рассвет. Ах, дождаться бы свету. Плохо, если зайдут с этой стороны и начнут стрелять в бумажные двери. Они, очевидно, ошибочно предположили, что мы заняли ту сторону фанзы, иначе кто им мешал зайти с этой стороны – лес там и здесь.
Мне холодно, я замечаю, что я не одет. Кто-то подает мне меховую рубаху. […] – Тише… голоса…
Близко против нас разговор: несколько голосов.
– Что они говорят?
– Говорят, что тихо; убиты все или убежали.
– Без команды, пока не увидите людей, не стрелять.
Голоса уже перед нами.
– Что еще говорят они?
– Та, – это значит: стреляй, говорят.
Я быстро растворяю дверь: залп!
– Пробежал, пробежал! другой на четвереньках… вот, вот…
Н. Е. выбегает и заглядывает за угол – никого.
– Ну, теперь знают, что мы живы, и сюда не полезут, а выстрелов их, очевидно, не хватает, чтобы прострелить заднюю стену и ранить нас.
– Почему так светло?
– Кажется, фанза горит.
Н. Е. опять выскакивает и возвращается.
– Горит фанза сзади, но ветер в противную сторону, – все-таки горит хорошо… Хотят при свете горящей фанзы, сидя в лесу, как куропаток, нас расстрелять, когда мы выскочим.
И залпы прекратились, – ждут нашего появления. Негодяи ничем не хотят рисковать, Но хоть бы увидеть их и дороже продать свою жизнь. Какая-то злоба закипает, и картины прошлого ярко встают в голове. Ах, скорее бы свет.
Светает! Перед нами овражек; ясно, что надо перебежать туда и залечь.
– Готовы все?
– Готовы.
– Дайте папиросы, часы, портсигар.
Я надеваю сапоги, засунул в них часы, портсигар, спички и три пачки патронов.
Я вперед, и все за мной, пригнувшись, быстро перебегаем в овраг. Залп, но мы все целы… Мы сейчас же отвечаем залпом: теперь видно, куда стрелять, – фитильные огоньки, огоньки их выстрелов обнаруживают цель.
Очень скоро, впрочем, после наших залпов выстрелы из лесу прекратились. Было уже настолько светло, что можно было разглядеть местность. […] Под моим и Н. Е. прикрытием стали переводить лошадей в овраг.
– Две лошади убиты наповал, две ранены…
Беленькая лошадка, проводник слепого, убита пулей в лоб. Слепой жив, идет и, по обыкновению, тяжело стонет.
Когда лошади были переведены, принялись спасать вещи. Время было, – пламя уже охватило крышу.
И вещи перенесены. Светло. Фанза догорает. Хозяин ранен двумя пулями: одна в ногу, другая в пах.
У В. В. прострелена шуба. В. В. совершенный молодец: спокоен, как будто все делается так, как и должно – все предопределено за много миллионов лет.
– Моя думал, больше домой не будет.
Он и китаец проводник водят лошадей, носят вещи.
– Ружье нашел, – кричит радостно Беседин.
Немного дальше от ружья полушубок Сапаги и тут же китайская материя. Сапаги следовательно бежал от них, они догнали его и увели. Почему он бежал не к нам в фанзу, а мимо? Было приказано раньше всем собраться ко мне. Почему не стрелял? Почему не кричал? Очевидно, тогда еще не стреляли? Стрелять начали, когда схватили Сапаги.
Думали, что от залпов мы выскочим, и тогда, при свете костра и горящей фанзы, они перестреляют нас.
Бедный хозяин поплатился за гостеприимство.
– Скажите ему, что он получит за все убытки.
– Он говорит, что исполнил свой долг гостеприимства, денег не надо, лишь бы жить: он просит полечить его.
Полечить? У нас была маленькая аптечка – хина, иноземцевы капли, несколько мудреных названий, карболка, бинты.
– Пули надо вынуть…
– Мы не доктора…
Солдаты качают головами.
– Умрет: попало в пах…
Животный эгоизм: я думаю, какое счастье, что из наших никто не ранен, какое счастье, что еще восемь лошадей есть.
Прибежали корейцы из леса.
– Большое, большое счастье, всем нациям счастье, только корейское счастье пропало, нет у корейцев счастья.
Дишандари говорит:
– Вчера у меня была лошадь, сегодня она уже мертвая лежит. Вчера наш хозяин был живой, здоровый и самый богатый человек в деревне; сегодня он умирает, все добро его сгорело, и семья его самая нищая из всех.
Сколько естественного благородства, простоты в этом умирающем. Строгое, черной бородой окаймленное честное лицо, большие глаза. Умирающий вдруг тихо заплакал. […] Жена прильнула к его ногам и тоже плакала слезами истинного горя без криков и воплей.
Молодой сын двенадцати лет, принявший нас вчера в отсутствие отца, посчитавший сперва нас за хунхузов, стоял теперь такой же бледный и трепещущий, как и вчера стоял перед нами.
– Позовите его.
Он подошел ко мне и напряженно вслушивался.
– Пусть скажет фамилию отца и свое имя. Мы сообщим обо всем китайским властям, сюда придут войска. Ему с матерью пришлем триста долларов. Пусть уйдут назад, в Корею. Там вырастет он, найдет хорошую жену и будет счастлив.
– Он тонн [предсказатель – Г.-М.]? – быстро показал мальчик на меня, – отец будет жить?
– Оконшанте не сказал еще свою волю. Пусть спрячет эти деньги – это золото; оно пригодится ему с его матерью, пока другие придут.
– Говорит, не надо деньги. Хунхузы узнают, опять придут.
– Никто не видит, пусть он спрячет.
Громкие крики несутся по деревне. Это более храбрые, возвратившись, вызывают из леса своих робких родственников.
Иногда громко, настойчиво кто-нибудь кричит одно и то же имя. И вдруг где-нибудь близко, в кустах, раздается ответ. Очевидно, спрятавшийся все время слышал. И теперь отвечает, но не идет. Начинаются целые переговоры, пока, наконец, покажется еще один белый лебедь из лесу.
Постепенно около нас собирается толпа. Они опять спокойны, удовлетворены, ласковы. Они узнали, что хунхузы опять уйдут за нами и оставят их в покое.
Хунхузы идут на соединение с другой партией, которая действует на Ялу, чтоб совместно уничтожить нас. Они определяют эту партию в 40 человек, но им помогают временные, все эти бароны, которым корейцы отдают половину своих доходов, своих женщин. Пушки у них от баронов.
Я уже убедился горьким опытом, что кореец никогда не лжет и, сообщая нам, не гнет никакой линии.
Не страшны в открытом бою и сто китайцев, – это гнусные и в то же время робкие гиены, – но страшны они ночью, когда кругом глухой лес, страшны в засаде в этих лесах.
Оказывается, что с того времени, как мы вышли из Тяпнэ, они ловят нас, но все время так выходило, что они получали неверные сведения. Единственный раз, когда им удалось догнать и перегнать нас, это когда мы ночевали у скупого рыцаря. Там они не решились напасть и предпочли устроить засаду, в полной уверенности, что мы пойдем по их дороге… Сведения о том, что мы свернули на корейскую дорогу, пришли к ним настолько поздно, что они только к трем часам утра успели подойти к деревне и таким образом почти потеряли ночь. Тем не менее, потеряв терпение и надежду еще раз захватить нас врасплох, они решили воспользоваться оставшейся ночью и произвели нападение. Огонь нашего костра, лошади и сообщники китайцы из местных баронов указали им безошибочно нашу фанзу.
К счастью нашему, дорога их идет по тому косогору, – иначе, приди они по нашей дороге, пальба была бы в наши двери.
Вероятно, скупой рыцарь объяснил им, что по ночам мы не спим, и тем объясняется то, что они не смели сделать нападение прямо на фанзу и перерезать и перестрелять нас, пока мы еще спали. […]
Опасны засады и ночи. Выгода наша в том, что теперь мы впереди: нам подниматься на ближайший косогор, им же обходить верст десять. Мы эту ночь все-таки спали, они нет. У нас лошади и, попеременно то верхом, то пешком, мы безостановочно можем двигаться по «крайней мере вдвое дальше, чем они. Не теряя времени, наскоро поев консервов, мы стали собираться в поход. Четырьмя вьюками убавилось у нас, да кроме того и все остальные лошади должны быть так облегчены, чтоб все могли сесть верхом, а Дишандари и Таани двое на одной лошади… […] Там, в Шанданьоне, таким образом оставили мы все наши консервы, запасы, великолепные постели, сумки, брезенты, оставили наши чемоданы, вещи. Я, как старший, показывал пример, и летели прочь полушубки, сапоги, теплые куртки, кожи, все белье, лишнее платье.
Кое-что все-таки сгорело. Из инструментов уцелели: барометр, шагомер, компас.
Что делать со всем оставляемым?
Пусть возьмут и сохранят корейцы.
– Но как мы сохраним? Придут хунхузы и отнимут.
– Тогда отдайте им.
– А в огонь, щоб проклятым не досталось? – говорит Бибик.
Я не мог решиться на это. Жечь прекрасные вещи? Нет, и вещи требуют уважения. Это одна сторона, а вот другая. Эти вещи задержат здесь хищников, а мы в это время далеко уйдем.


(Продолжение будет)


Via

Snow
0_103f6a_f6bfcbc4_L.jpg Художник Ватанабэ Икухару 渡辺幾春 прожил долгую жизнь (1895-1975). Большую её часть он писал картины маслом, в основном в европейском стиле — сейчас их никто не помнит. Зато гравюры, созданные им в молодости и, похоже, воспринимавшиеся как «учебные и подражательные», оказались гораздо интереснее.
Ватанабэ Икухару родился в Нагоя, рано начал выставляться, в начале двадцатых годов поступил в Киотоскую школу живописи, где несколько лет учился у знаменитого тогда Ямамото Сюнкё: (1871-1933), мастера передового и работавшего в самых разных жанрах и техниках. В том числе занимался он и гравюрой — и в 1920-х годах Ватанабэ Икухару учителю в этом подражал:

0_103f6d_4bbb7c42_XL.jpg
Слева — гравюра Ямамото Сюнкё:, справа — Ватанабэ Икухару.

«Портреты красавиц» они оба любили, это был почтенный жанр с долгой историей. Для многих он уже и стал «историческим» — на гравюры попадали красавицы прошлого или по крайней мере девушки, чей облик был стилизован под «старые времена». Как мы видели выше, и ученик, и учитель прикидывали, а как будут выглядеть современные женщины, изображённые в этой традиции. И вот в 1927 году Ватанабэ Икухару взялся за серию на эту тему — самую у него известную (чтобы не сказать — единственно известную). Называлась она тоже вполне в старинном духе — «Сопоставление красавиц эпохи Сё:ва» (昭和美女姿競, «Сё:ва бидзё: сугата курабэ»). Но эпоха Сё:ва (1926-1989) тогда только-только началась, и девушки на его гравюрах оказались очень и очень современные. Давайте на них посмотрим.
Серия составлена (тоже вполне по старинным образцам) как календарь — по одной красавице на один месяц, в соответствующих нарядах. Календарь лунный, названия месяцев пышно-описательные, «под старину», иногда довольно редкие — так что даже на музейных сайтах с некоторыми картинками возникла путаница, какому по номеру месяцу соответствует какая картинка. Мы будем писать просто «Первый месяц…», «Второй месяц» и так далее и добавлять название собственно гравюры. Печатались эти картинки ничтожным тиражом в заштатных издательствах (некоторые даже не установлено где), сохранилось их очень мало, так что набор получится сборный — одни «голубоватые», другие «желтоватые».

1. Первый месяц. Новый год. У девушки старинная причёска, на платье — цветы сливы и душистые мячики, в одной руке — первоцвет, в другой — ракетка для игры в волан с изображением кабукинского красавца.
0_103f5d_ecae724e_XL.jpg

2. Второй месяц, «Ранняя весна». Девушка я японском наряде отодвигает вполне европейскую шторку. Заметим, что и глаза у многих героинь этого цикла — серые, «на западный лад», как самим этим модным девушкам хотелось бы…
0_103f5e_3717bb6_XL.jpg

3. Третий месяц, «Праздник кукол». И сама героиня с фонарём в руке — как куколка.
0_103f5f_29942d3a_XL.jpg

4. Четвёртый месяц, «Песня цветов». Модная завивка и европейский зонтик.
0_103f60_945bb0a6_XL.jpg

5. Пятый месяц, «Пора свежей листвы».
0_103f61_51feee_XL.jpg

6. Шестой месяц, «После бани». Девушка разрумянилась и разомлела. Тут (как и на других гравюрах) видно, как поверх собственных губ рисуется ротик поменьше и бантиком.
0_103f62_1caee177_XL.jpg

7. Седьмой месяц, «Слушая цикад». Тоже серые глаза и европейская завитая причёска.
0_103f63_8cbcd839_XL.jpg

На придачу — ещё одна картинка Ватанабэ Икухару из другой, несохранившейся календарной серии, посвящённая празднику седьмой ночи седьмого месяца, Танабата:
0_103f6b_5571e70_XL.jpg

8. Восьмой месяц, «Затяжная жара», с веером и неглиже.
0_103f64_482ea33f_XL.jpg

9. Девятый месяц, «Красная помада», самая известная картинка серии. И с нею было больше всего хлопот с определением месяца…
0_103f65_cfdeceac_XL.jpg

10. Десятый месяц, то ли «Аромат», то ли просто имя женщины — Каору.
0_103f66_5855e048_XL.jpg

11. Одиннадцатый месяц, «Дождик моросит», а сероглазая кудрявая красавица, видимо, выглядывает, не разведрилось бы. Платье, как всюду, соответствующее — в хризантемах.
0_103f67_1d7c6dff_XL.jpg

12. Двенадцатый месяц, «Снег и лыжи». Лыж не видно, а снег угадывается. И перчатки модные, и шаль — а то холодно ведь!
0_103f68_1545e02f_XL.jpg

Надо сказать, что хотя Ватанабэ Икухару работал над этой серией года два, успеха она не имела совсем и оказалась скорее убыточной, нежели доходной. Так что в гравюре он скоро разочаровался, и впредь красавицы у него если и появляются, то вполне «старинные»:
0_103f6f_896e584b_XL.jpg

Он вернулся к масляной живописи и впредь занимался в основном ею — тоже не слишком успешно, но упорно, до глубокой старости. Умер в безвестности, и только через много лет, уже по окончании эпохи Сё:ва, этих его девушек вспомнили, умилились и стали собирать. Сейчас эти гравюры считаются довольно редкими (и, соответственно, недёшевы), а полного «жёлтого» комплекта, кажется, вообще не сохранилось.

Ватанабэ Икухару был не единственным, кто в то время создавал такие серии портретов «современных красавиц» (например, образцом для некоторых его календарных листов явно послужили чуть раньше вышедшие гравюры Ито: Синсуя). Если интересно будет, покажем и других.

Via

Snow
0_104119_d209beb9_XL.jpg (Продолжение. Начало: 1)

Продолжим про диких зверей. Печальное существо выше — гиена.Как ни странно, это — она же:
0_10415f_3b913b78_orig.jpg

Гиен, впрочем, рисовали почему-то редко. Другое дело — псовые. Вот волк и лисица из бестиария ильхана Газана:
0_104113_98b0bd_XL.jpg
0_104114_a1f085e2_XL.jpg

Вот они же из рукописи постарше:
0_104149_751bf599_XL.jpg

Игривые шакалы:
0_104115_e80d9e2d_XL.jpg
Один из художников, иллюстрировавших рукопись Газан-хана, явно очень любил птиц — они у него попадают даже на картинки, посвящённые четвероногим…

Медведи из той же рукописи — стоячий выломал себе кусок сот:
0_104118_5b9eb50d_XL.jpg

Медведи из других сборников тоже симпатичные. Вот такой, например:
0_10414f_fdead3ef_XL.jpg

Страшные кабаны:
0_10411a_d2272c07_XL.jpg

А это морской кабан. Живёт в воде, пышет синим пламенем:
0_104124_a2206ab_XL.jpg

А этот зверь вообще непонятно кто и ходит по толстому воздуху:
0_10414e_fa97ee30_orig.jpg

Заодно некоторое количество куньих. Их друг от друга отличить непросто. Тут вверху ласка, а внизу — мы не разобрались, но тоже не лис или пёс, а куница или её родич:
0_10412d_3b50f47c_XL.jpg

Ещё неопознанный пушной зверь:
0_104148_cc5a6c9d_orig.jpg

Вроде бы выдра и та же ласка:
0_104158_32a0aaca_XL.jpg

И ещё одна, на бережку:
0_104163_64a03ca1_orig.jpg

А тут охотник раскладывает на берегу костёр, приманивая любопытных бобров (от выдр их рисовальщики не особо отличают):
0_10412b_fc71e7ac_XL.jpg

Дальше будут копытные звери, домашние и всякая четвероногая мелочь.

Via

Snow
(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

Почти до самой вершины Пектусана я ехал на лошади.
Затруднения были только в овражках, где лежал плотный примерзший снег. По этому снегу скользит нога и лошади и человека и легко упасть.
В одном месте, у самой вершины, я неосторожно заехал с лошадью на такой ледяной откос. Осматриваясь, куда дальше ехать, я оглянулся назад, и кровь застыла в жилах. Поднимаясь, я не замечал высоты, но теперь, глядя вниз, я решительно не понимал, как держалась лошадь, да еще со мной над всеми этими обрывами, которые мы, поднимаясь, обходили и которые теперь зияющими безднами стерегут мою лошадь и меня там, внизу.
Прежде всего я соскочил с лошади, но тут же поскользнулся и поехал было вниз, – если бы не повод, за который я держался, то далеко бы уехал я и хорошо если б отделался только ушибами и даже поломами костей. […]
Но вот, наконец, и верх, и весь грозный Пектусан с иззубренным жерлом своего кратера сразу открылся.
Картина, развернувшаяся пред нами, была поразительная, захватывающая, ошеломляющая. Там, внизу, на отвесной глубине полуторы тысячи футов сверкало зеленое версты на две озеро. Как самый лучший изумруд сверкало это зеленое, прозрачное, чудное озеро, все окруженное черными иззубренными замками или развалинами этих замков. Темные, закоптелые стены снизу поднимались отвесно вверх и причудливыми громадными иззубринами окружали кратер.
0_104251_613ae46_XL.jpg

Какая-то чарующая там на озере безмятежная тишина. Какая-то иная совсем жизнь там.
Очень сильное впечатление именно жизни. […] И в то же время сознание, что этот уголок земли – смерть, полная смерть, где на берегу того озера Стрельбицкий нашел из органического мира только кость, вероятно занесенную мимо летевшей птицей.
Смерть! Сам вулкан умер здесь, и это прозрачное озеро – только его чудная могила, эти черные отвесные, копотью, как трауром, покрытые бастионы – стены этой могилы. […]
Что-то словно дымится там, внизу, как будто заметалось вдруг озеро, вздрогнуло и зарябило, и с каким-то страшным ревом уже приближается сюда это что-то.
– К земле, к земле лицом, – кричит проводник.
Я пригибаюсь, но все-таки смотрю, пока можно: прямо со дна озера летит вверх облако, в котором все; и мелкие камни, и пыль, и пары, которые там, на озере, как в закипевшем вдруг котле пробежали по его поверхности. Нас обдало этим страшным паром-песком. А через мгновение еще и нежное, белое облако уже высоко над потухшим кратером поднялось в небо в причудливой форме фантастического змея. Старик проводник поднял было глаза к облаку и сейчас же, опустив голову, сложив руки, начал качаться.
– Что такое?
Проводник вскользь, угрюмо бросил несколько слов.
– Молится, – перевел мне П. Н., – говорит, дракон это, не надо смотреть и лучше уйти. Рассердится – худо будет.
– Скажите ему, что я очень извиняюсь перед драконом, но мне необходимо снять фотографию с его дворца.
Старик кончил молиться, успокоился, покорно развел руками и сказал:
– Дракон милостив к русским, – у них счастье, а нас, корейцев, он убил бы за это. Но и русские приносили жертвы, – тот, который был с баранами, зарезал здесь одного барана.
– Скажите ему, что у нас не приносят жертв.
– Здесь дракона законы.
И опять все тихо кругом. […] Но вечер приближается; морозит; страшные вихри все сильнее; темные тучи ползут из кратера, и уж не видно озера.
[…] Я не люблю круч.
С мужеством труса, с мужеством отчаяния, стиснув зубы и умертвив все в себе, я зверем, дорожащим только своей жизнью, цепляясь руками и ногами, проворно, как по лестнице, спускаюсь по уступам камней. Камни надежные, твердые, на шаг расстояния друг от друга, но как тяжело делать этот шаг! Ноги, как сросшиеся, не хотят ступать! Ступай, ступай, несчастный!
Вот где опасность! Что перед ней хунхузы, барсы, тигры? Вот настоящие владыки этих мест – эти утесы, эти вихри, которые вот-вот сорвут и бросят туда вниз; эта надвигающаяся ночь, которая закроет скоро все эти бездны, и не будешь знать, куда ступить, а морозный холод ночи пронижет насквозь легкое пальто. Что-то с Н. Е. и его спутниками? Скорей, скорей же!
А когда остается сажен тридцать до пологого откоса, я уже беспечно и весело, как самый отважный ходок, шагаю и даже прыгаю с камня на камень.
Гоп! Последний прыжок, и опять я на ногах, на твердой земле – хочу стою, хочу иду; опять живой и здоровый.
[…] – Проводник говорит, что он здешних мест не знает.
– Плохо. Ну, не знает, так ночевать надо здесь: благо вода и корм для лошадей есть, а вот и несколько деревьев, следовательно и дрова есть.
Я повел свою лошадь к ручью. Странная вещь, вот уже третий день лошадь моя стала спотыкаться на каждом шагу, точно слепая.
– Да она и есть слепая, – говорит П. Н.
Осматриваем и убеждаемся, что несчастная лошадь действительно слепая.
Тянем ее к деревьям, где корм, и там в овраге устраиваемся.
Все устройство заключается, впрочем, в том, что мы рубим ножами ветви, ломаем их руками, собираем сухостой и разводим костер. Лошадь выпускаем на поляну, она жадно ест сухую траву. П. Н. пригнулся и ищет голубицу. Уже почти сухая, сморщенная голубица все-таки пища и лучше, чем ничего. Несколько ягод съел и я, но я не любил их никогда и теперь не люблю.
Да и не хочется есть – ни есть, ни пить. Я очень устал. Вот разгорелся костер, тепло, сидишь и хорошо.: Я так устал, что даже рад наступившей темноте: на законном основании можно сесть и не идти дальше. […] Шесть часов, но уже совершенно темно.
Там из вулкана все еще клубятся темные тучи: курятся. Ветер рвет и мечет, и нет от него спасенья. Огонь, и искры, и дым бьют то в лицо, то летят в противоположную сторону и опять бешено возвращаются к нам.
Все темнее, и дрожь пробегает по телу.
0_10479e_2117f91f_XL.jpg

– П. Н., лошадь бы привязать.
– Пусть поест, – куда она уйдет, несчастная, слепая.
И П. Н. ложится, ложится и старик, я принимаю на себя караул.
Пошел к лошади, – жадно ест. Пусть поест, часа через два привяжу.
Хуже всего, что папиросы вышли.
Долго ждать до света. Смотрю на часы: половина седьмого. Полчаса всего прошло с тех пор, как эти заснули. […]
Просыпаюсь от нестерпимого холода. Дождь как из ведра, костер почти потух, смотрю на. часы; десять часов.
– П. Н., П., вставайте же, пропадаем все.
– Голова болит.
– Будите проводника, идем в лес и за лошадью. Встаем, идем, но лошади не видно.
– Легла, – говорит П. Н., – не найти теперь.
Наломали сучьев, кое-как развели опять костер. Перестал было дождь, и вдруг пошел снег. Кто-то воет. Это проводник?!
П. Н. смущенно слушает.
– Что он говорит? – спрашиваю я.
– Говорит, что дракон очень сердится, и он боится, что мы пропадем, потому что пошел снег. А снег пошел, он не остановится – это зима – и завтра будет столько снегу, что если мы и вытерпим, то все равно пропадем без дорог.
– Скажите ему, что во сне приходил ко мне дракон и сказал, что если я отдам ему лошадь свою, то он перестанет сердиться.
Проводник быстро, оживленно спрашивает: что я ответил?
– Я сказал, что я согласен.
Старик удовлетворенно кивал головой. Через несколько минут снег перестал, и над нами совершенно чистое небо.
Старик радостно говорит:
– Дракон перестал сердиться.
Костер ярко горит. Но опять туча и дождь. Старик убежденно говорит, что теперь скоро все пройдет, потому дракон умилостивлен.
Оба, П. Н. и проводник, лежа чуть не в луже, засыпают.
Туча проходит, небо звездное, но дождь идет. Ветер еще, кажется, злее и ножами режет тело и руки, и дым летит в лицо. Часть земли из-под костра освобождается; я ногами отгребаю пепел и ложусь: сухо и тепло. Разбудив П. Н. на дежурство, я моментально засыпаю.
[…] Начинает просыхать понемногу. Старик совсем повеселел:
– Дракон спит.
Но ветер надоедливый нагло рвет и мечет по-прежнему.
Покурить хорошо бы, но есть и пить не хочется.
А все-таки истоки всех трех рек исследованы.
Но само озеро только красивая игрушка и ничему в деле улучшения судоходства помочь не может… Теперь это ясно, как день. […]
«Хорошо бы дома в теплой кровати теперь», – думаю я и с отвращением сажусь, как приговоренный, в свою тюрьму: с одной стороны, пламя в лицо, с другой – ветер с ножами, мокрая земля, мокрое платье – насквозь мокрое.
Все это пустяки, одна ночь, и перед нансеновскими испытаниями стыдно и говорить об этом.
Измучен, устал, сколько впереди еще… И ни заслуг, ни славы… Нет, что-то есть… есть… есть… что же? А, Сунгари и выясненный вопрос истоков… По новой дороге пойдем, где не была еще нога европейца, да и здесь, в этих дебрях, не была, у этих мнимых щелей впервые тоже стоит человек.
Пусть сердится дракон, тайна вырвана у него.
[…] Солнце взошло. Где же проводник? Сел дневник писать, но руки окоченели, окоченели и слова: тяжело, неуклюже, и одна фраза отвратительнее другой.
Странно, отчего есть не хочется? Восемь часов, и ровно двадцать четыре часа, как я не ел уже.
Выше поднялось солнце, такой же ветер, но солнце и костер сушат и греют.
Все спит. Как-то голо и уныло смотрит с своей вершины Пектусан и вся неприступная твердыня его, все так же вылетают облака оттуда, и, сидя здесь, я чувствую пронизывающий холод его вершины.
Все та же желтая скатерть лесов перед глазами и синяя даль гор. Все подернуто какой-то мглой, точно не выспалось, как и я, и не ело больше суток.
Чей-то голос! С горы спускаются пять лошадей, и впереди Н. Е.
– Все благополучно? – кричу я.
– Какое благополучно: трех солдат нет.
– Как нет?! – вскакиваю я.
– Пока вылезали с озера наверх, нас сразу захватила ночь, ну и сбились, куда ни пойдем, везде кончается кручей. Спускались, поднимались, опять спускались, дождь пошел, намокли. Главное лошади – без лошадей все-таки как-нибудь бы справились.
– Какие лошади?
– Две вьючные, которые были с нами…
– Но почему же этих людей не отправили в лагерь, как ведь и было предположение?
– Ну, вот, Сапаги… Не понял или побоялся идти. Вылезаем наверх, а он тут и с лошадьми… Лошади и зарезали… Я просто выбился из всех сил… Полушубок намок, тяжесть, словно сто пудов на плечах, идти вверх прямо не могу, не передвигаются ноги, могу только вниз двигаться. Подошли опять к какому-то спуску – нельзя спускаться, надо опять идти вверх, назад. Главное, вижу, что я их задерживаю, пройду два шага и упаду, лежу, не могу встать. Ну, думаю себе, я пропал, за что же другие пропадать будут, говорю им: «Подождите здесь, я попробую спуститься и крикну вам снизу, есть ли выход. Если со мной, не дай бог, что случится, старшим назначаю Беседина. Если устанете, имеете право бросить лошадей». Ну и полез вниз… лез… лез… Я уже не знаю, как только и не убился… Сегодня посмотрел, откуда спустился… […]
– Что вы делали?
– Всю ночь звонил в колокол, стрелял, жгли костер, пока были дрова, потом на шест поставил фонарь, так как глухой он, – одна только светлая сторона, – ну и вертели его, как маяк… Я только и попал на фонарь… Буря – выстрелов в нескольких шагах не слышно… Корейцы разбежались. Корму лошадям нет, воды нет, дров нет.
– Здесь и вода, и дрова, и корм, – показал я на свою ночевку, которая теперь была уже далеко под нашими ногами, – надо сейчас же перевести лагерь сюда, потому что не уйдем же, пока людей не разыщем.
– Я думаю, они уже погибли.
Н. Е. оборвался и замолчал.
Только теперь я заметил, как изменился он за ночь. Осунулся, складки на лице, напряженный взгляд, и вся фигура и лицо отжившего, высохшего старика. […]
– Как же вы попали в лагерь?
– Я и не знаю. Слез я в овраг, осмотрел, крикнул им: «Обходите вправо». Ответили: «Идем», и все смолкло. Я лег и думаю, ну хоть не задержу их. Спать хочется, знаю, что засну – пропал, а сам уже засыпаю… Слышу, что-то камни около меня шевелятся: упало на меня… «Кто?» Сапаги. «Ты как попал?» – «Моя капитан пошла? Айда, ходи». – «Не могу». – «Надо ходи, лежать нет надо». Пошли мы… Идем, идем и ляжем. «Надо ходи». Вдруг свет фонаря… Оказывается, я лежал в последний раз в десяти саженях от лагеря… Прихожу, спрашиваю: «Солдаты пришли?» – «Нет», – говорит. Повернулся к палатке, кричу: «Н. Г., солдат нет!» – «Да и Н. Г. нет», – говорит И. А. Ну, тут я совсем… Я ведь думал, что и вы задрогли…
– Все трое?
– Да ведь ночь же какая… Чем еще кончится? Не можем мы не простудиться.
– Ну, у меня вчера, когда выступали, горло так болело, что глотнуть не мог, теперь все прошло… Ну, едем скорей.
Вот и лагерь. Полное разрушение: кроме В. В. все разбежались, палатки сломаны, вещи разбросаны.
Ив. Аф. уже приезжал с Буртопоя – солдаты там! Ура! послал им спирту и пищу И. А., а сам уехал в горы разыскивать лошадей, которых солдаты упустили.
– Как упустили?
В. В. не мог объяснить.
– Ну, в таком случае сниматься и отступать на Буртопой… Папирос дайте.
– Моя чай варила… – говорит В. В.
В. В. в маленькой китайской шапочке с красной шишкой и обмотанной вкруг головы косой.
– Ну, давайте ваш чай…
– Моя щи варила…
– Давайте щи.
– Я вчера, – говорит Н. Е., – три раза пробовал есть, три раза вырвало.
Совсем другой человек опять стал Н. Е.: повеселел. […].
Я съел три ложки – тошнит.
– Давайте чаю.
Чай с каким-то салом. Заставил себя выпить, и сейчас же все назад.
Китаец, Сапаги и маленький урод Таани укладывают тюки.
– Лошадей поили?
– Воды нет.
– Снег кипятите, Сапаги, бросьте укладку, берите снег и варите… […]
Все тот же ветер и холод, и во всей своей неприступности перед нами великолепный Пектусан, сегодня весь покрытый снегом.
– Скажите старику, – говорю я, – дракон молодец, задал нам трепку.
– Он говорит, что это за то, что лодку спустили.
– Ну, рассказывайте, Н. Е.: что же вы делали вчера?
И Н. Е. рассказывает, пока мы укладываемся.
– Рассказывайте все с самого начала.
– Ну вот, пришли мы…
– Хороший спуск?
– По камням. На глаз – почти отвесно, а дальше россыпь… Ведь мы потеряли лот… Ну, ищу я глазами камень… Смотрю, внизу на берегу озера лежит камень, ну так, с три кулака… Ну, думаю, камень, значит, есть, и полез вниз. За мной остальные, лодку разобрали, я надел на плечи пробки.
– Голова не кружилась?
– У меня не кружится…
– У людей?
– Ни у кого… И. А. как кошка лазит… У Хапова камень оборвался, слышу: «Берегись, берегись». Смотрю, прямо на меня летит. Я стою – одна нога на одном камне, другая на другом: куда беречься? Только вправо или влево туловище наклонить. Ну, я, положим, так и приготовился… все равно, как из ружья целит: нацелился прямо на меня, я влево, да спину повернул и схватился за камень… Как хватит по пробкам на спине… Ну и цел и удержался… Так и спустились. Стали лодку собирать. Камень мой, в три кулака, оказался скалой саженей в пять. Снизу вверх смотреть, так просто не веришь себе, как спуститься тут можно. Когда мы спустились, озеро слегка волновалось, вода прозрачная, такая, что не видишь ее. Ключ падает с горы. Пока падает, едва заметно, а где-нибудь в лощинке воды не видно… Пока собирали лодку, приготовляли лот, поднялась такая буря, что стоять нельзя. Снизу рвет, камни поднимает вверх… Спустили лодку, поехал сперва И. А. – не может выгрести… прибило назад. Потом И. А. полез вверх, назад в лагерь, а я с Бесединым сели в лодку, гребем, на шаг не подвигаемся… Тут как-то стихло было, мы двинулись сажен на двадцать, и сразу такой порыв, что полную лодку налило: маленькое озеро, а волны полтора аршина. Положим, лодка хоть и полная воды, но держится… […] Промокли… ноги не терпят и грести нельзя? тут и пароходом не выгребешь, прямо так и выбросило на берег, Бились-бились, все по очереди пробовали, то же самое… Зальет лодку и выбросит… Глубина страшная, это прямо видно: от берега мелко, а там сразу обрывается и уходит в глубину обратным откосом, почти везде так… Контур снял.
– Инструменты благополучно спустили?
– Благополучно… Ну, пока работали, смотрим, солнца уж мало видно. Промокли, продрогли, да и делать больше нечего… Вытащили лодку, опрокинули ее, веревки для лота положили под нее, весла и полезли назад. […] Впечатление, собственно, от озера – игрушка… И опасная игрушка… В смысле же питания рек…
– Об этом и говорить нечего – горсть воды.
Все уложено, и мы покидаем негостеприимную гору. От нее веет холодом и неуживчивостью. Какой-то взбалмошный, больной дракон. Дурит, как только может. Вот уже опять летят облака из него, и даже здесь качает ветром нас. […]
Между тем, пока мы ехали и Н. Е. рассказывал свои впечатления, наступил вечер, и опять сразу тьма, мы сбиваемся с дороги, благодаря проводнику, который хотел пройти покороче, попадаем в овраг истоков Тумангана, валимся, падаем, теряем вьюки, разыскиваем их и уже собираемся с лошадьми, вконец изморенными, вторично ночевать в какой-то трущобе, когда на два сигнальных выстрела услышали наконец где-то далеко-далеко ответные выстрелы. Заметили звезды и пошли напрямик. Выстрелы ближе, ближе, затем свистки, огонь костра, и мы над оврагом Буртопоя. Где-то там, в бесконечной глубине.
Спустились. Тепло у костра – солдаты, корейцы, рассказы и суд над всеми.
Корейцы на каком основании бросили лагерь? – Не было дров, не было корму и воды.
Виновник проводник. Он сам не знал, что есть вода на Пектусане. Никто не виноват.
Очередь за солдатами.
– Вы поступили правильно, что бросили лошадей, но зачем вы, во-первых, не развьючили их: жаль несчастных животных, а во-вторых, почему вы не привязали лошадей? […]
Хорошо в балагане. Горел и он, но не сгорел весь, – одна стена прогорела. Да, вот расследовать, кто не залил огонь…
Расследование ни к чему не приводит, – последние ушли, оказывается, корейцы. Все собрались в балагане и сидят вокруг костра. Рассказы о проведенных двух днях.
Корейцы все время дрожали от страха и холода. Они очень извиняются, что, убедившись, что здесь на Буртопое нет хунхузов, ушли сюда. Я говорю им, что я не в претензии, – другое дело, если бы мы остановились там, где есть вода, корм лошадям, дрова.
– Конечно, конечно, – соглашаются корейцы.
Старик кореец, наш проводник, с детским добрым лицом, незлобивый и кроткий, мужественный охотник на тигров, первый стрелок из лука, за что в свое время и получил от императора похвальный отзыв, и на его могиле поставят, когда он умрет, высокую палку, а на ней райскую птицу или дракона, а при жизни его все называют его полным именем Дишандари (стрелок, получивший похвальный лист).
0_1047b5_98dcc451_orig.jpg

Я спешу оправдать выносливого старика и говорю:
– Я сказал Дишандари, что мы в тот же день снимемся с лагеря – он поэтому и заботился выбрать стоянку, наиболее попутную для наших будущих целей. А если б он знал, что будет, то и выбрал бы ту, где мы ночевали.
Дишандари очень смущен, тронут моими словами, а корейцы радостно кричат со всех сторон:
– Так, так…
Я смотрю в его прекрасное лицо, ласковые, не уверенные в себе глаза и говорю П. Н.:
– Скажите ему, что у него ноги заячьи, глаза волчьи, сердце тигра, а душа женщины. И он недаром Дишандари.
П. Н. передает – среди корейцев восторг. Дишандари на мгновение становится героем на пьедестале своих подвигов. О них теперь энергично говорят. П. Н. слушает их говор и весело смеется.
– Они говорят, что каждое ваше слово как золото падает, что вы все понимаете, каждого человека знаете, что он думает. Что если б их начальники так все понимали, то Корея не хуже бы других была, а их начальники такие же глупые, как и они, и только бьют и грабят их не хуже хунхузов.
[…] Я спрашиваю Дишандари, что это за тропки внутри вулкана, по отсыпям, – вероятно, потоки воды?
– Нет, это изюбры ходят туда в шестую и седьмую луну, когда много оводов, а в озере нет их. Он и другие охотники тогда стерегут их у выхода, и он, Дишандари, таким образом убил на своем веку пять пантов, продал рога каждого от 200–300 рублей, по оценке начальства, которое другую половину таким образом украло у него.
– А если б вниз озера спуститься и там их подстеречь?
– Там, конечно, совсем другое бы дело. Пока они лезут на откос, их всех перестреляешь, а они ходят табуном, голов в тридцать – пятьдесят.
0_10479f_a4acb0eb_XL.jpg

– Ох ты, боже мой, – говорит Беседин, – нас бы вот так, русских, которые не боятся в озеро лазить – враз это сколько же денег? По пятьсот рублей – полторы, нет, пятнадцать тысяч.
– А теперь там и лодка есть, – говорю я. – Вот, действительно, вам, русским людям, составить артель, человек в десять, и в мае приходить сюда: жень-шень, изюбры, тигры, барсы – богатыми людьми все сделаетесь. Человека три спустились бы в озеро, а семь проходы стерегли бы. А то, если все спуститесь, вас будут стеречь, как изюбров.
И Беседин, и Бибик, и молчаливый Хапов оживленно начинают обсуждать возможность такой артельной организации.
Я с своей стороны увлекаюсь и назначаю, если такая экспедиция составится, дать им двести рублей на обзаведение с тем, чтоб они сделали промер озера.
Вот компас, вот его употребление – все новые дорожки, все входы и выходы в этой трущобе, все поселения – кто их знает? А узнав, они могут сообщить о них и получить хорошие деньги. Быть в случае надобности проводниками. Вот образец простейшего журнала, простейшей съемки, – они люди грамотные.
Но, конечно, – прежде всего надо научиться уважать хозяев здешних мест. У каждого своя религия, и нельзя смеяться над ней. О женщинах тоже надо забыть. Надо уметь и с хунхузами дружить, – они научат и корень искать, и звериные места покажут, и золото.
Два часа ночи, однако. Вот что я предлагаю корейцам: не хотят ли они поискать наших лошадей – за каждую лошадь я заплачу по пятнадцати рублей.
Корейцы согласны и сейчас же идут. Солдаты тоже решили идти искать растерянные вещи: предложили сами, – вчера они выспались и тоже сейчас идут.

3 октября
Семь часов, яркое солнце, тепло, ветру нет.
Сегодня я умываюсь. Все руки исцарапаны, в нескольких местах содрана кожа, – это результаты прошлой ночи, когда ломал ветви для костра.
И. А. возится с перекладкой вещей – отсюда мы идем уже налегке: лодку оставили на озере, палатки отправляются с корейцами обратно – изломало их, да и громоздки и мало пригодны.
По лесу несутся радостно отчаянные вопли возвращающихся корейцев:
– Гей! Ги! Ги, ги!
Гонят наших двух лошадей: слепую и белую. Вот они уж на опушке, а за ними радостные белые корейцы. Впереди, с колокольчиком на шее, умненькая белая лошадка, сзади нее, как слепой кобзарь за своим поводырем, плетется серая слепая лошадь.
Трогательная картинка.
На их спинах вьюки, их нашли в укрытой долинке, где была трава и снег.
Белая, вероятно, водила своего слепого товарища на водопой к снегу, а затем они возвращались опять в долинку.
Когда подошли к ним корейцы, белый тихо, приветливо храпнул, а серый остался таким же равнодушным, поникшим, каким был всегда.
Чтоб выбраться в эту долинку, им пришлось спускаться с очень больших круч, и как слепого учил белый ставить куда надо ногу – осталось их тайной. Но результат этой тайны – трогательная дружба между ними: они не расстаются. Белый пошел пить, и серый за ним – пили, пили. Затем белый смело подошел к мешку с овсом и рванул его зубами, серый подошел и то же самое проделал. Насыпали им овса, стали есть они, и все корейские лошади стараются присоседиться к ним. Серый с покорностью слепого равнодушен, но белый прижимает уши и ляскает зубами на все стороны, как только приближаются чужие лошади.
Моей лошади не нашли, а может быть, и не искали.
– Дракон себе взял одну, а этих сам снес в долину – лошади не сошли бы. своей силой. Этих лошадей посылает дракон, посылает с ними и счастье начальнику экспедиции, ждет его большое счастье.
С какой глубокой верой и даже завистью говорится это.
[…] Остаток дня мы проводим в приятном ничегонеделании.
Возвратились солдаты, принесли кой-какие потерянные вещи, видели медведя, – черного, небольшого, – стреляли, но не попали.
Корейцы собираются в дорогу, мы тоже завтра на рассвете выступаем: поесть и спать пораньше.
Сапаги предлагает рассказать сказку, имеющую отношение к здешнему месту. И, пока пища варится в котлах, мы все усаживаемся и после пережитых треволнений благодушно слушаем высокого длинноногого Сапаги в его полуевропейском костюме, с дамской прической на голове.
Кончил Сапаги свою сказку, я закрыл глаза, и опять в фантастически иззубренных, почти отвесных стенах кратера, там, в глубине, сверкает предо мной озеро ярко-изумрудное, представляя из себя со всей окружающей на сотни верст местностью и самим Пектусаном что-то до того ошеломляющее, что не можешь забыть и, как очарованный, точно видишь это все опять наяву. […] Эти девственные места ждут еще своих охотников, своих Эмаров и Куперов! Охотники, мы должны прибавить, забегая вперед, должны быть в обществе не меньшем, чем двадцать человек, потому что разбойники хунхузы, как оказалось, – такая же реальная величина здесь, какою некогда были индейцы в свое время в Америке. Ждут эти места и художников! Сколько найдут они своеобразного очарования во всей этой дикой, чисто фантастической азиатской красоте! Одна Сунгари чего стоит! Сунгари со своими берегами, какими только может представить фантазия, – блестящая, коварная, изменчивая, но всегда поразительно прекрасная. Это отсюда кристально прозрачным каскадом падает она туда, вниз, в это беспредельное море желтого, золотого леса, в голубом небе.
Корейцы уложились и уезжают. Мы прощаемся.
Я даю им обещанную премию, плачу за простой, и корейцы быстро собираются в обратный путь.
– Итак, – говорю я на прощанье, – мы с драконом теперь друзья?
– О, да, да, – радостно кивают головами корейцы, – вон какая погода.
Тихо, и в безоблачной синеве угрюмо, неподвижно нахохлился спокойный теперь Пектусан. С невольным уважением я смотрю на него: страшного врага уважаешь.
– Он, верно, – говорю я, – покатался сам сегодня на лодке, и ему понравилось…
Корейцы смеются.
– А вы сами на нас никакой претензии не имеете? Может быть, вас в деревне кто-нибудь обидел?
– Никто не обидел.
– Спросить: довольны ли переводчиком? – спрашивает П. Н.
– Спросите.
– Довольны, всем очень довольны.
– Спросите: может, я с них взятку взял?
– Не брал, не брал.
Каждый кореец подходит ко мне, складывает обе руки и посылает ими приветствие мне. Я говорю:
– Азунчано! благодарю!
Они делают последнюю попытку уговорить меня ехать назад. Я смеюсь, машу рукой и говорю:
– Пусть только едут, не останавливаясь, – груза нет, лошади вытерпят; на рысях к утру, пока проснутся хунхузы, они уже будут дома.
– Е, е, – кивают корейцы в знак согласия.
Один за другим на своих маленьких лошадках они скрываются в лесу. Последние лучи – и опять горит Пектусан.
Где-то там теперь моя бедная лошадь?
Впрочем, я не очень жалею о ней: слепая, она свалила бы меня где-нибудь с кручи.


(Продолжение будет)

Via

Snow
0_104104_8284a350_orig.jpg Китайский и японский бестиарии мы уже тут показывали, пришёл черёд ближневосточного. Название такое расплывчатое потому, что арабские и персидские бестиарии были очень похожи — и те, и другие основывались на сочинениях Аристотеля и приписываемых ему (например, этом) — как во многом и бестиарии европейские. Поэтому по содержанию они довольно однообразны, зато картинки там очень славные.
Главный труд по этой части написал в Х веке Убайдаллах ибн Джибраил ибн Бахтишу. Он происходил из знаменитой семьи персидского (или ассирийского) происхождения, христиан несторианского толка, потомственных врачей аббасидских халифов. Ими была основана первая больница в нынешнем понимании этого слова, учеником одного из этих врачей был ибн Сина – Авиценна. Аристотеля все они почитали чрезвычайно, охотно переводили и пересказывали по-арабски. Сочинение Убайдаллаха ибн Бахтишу называется «О пользе животных» («Манафи аль-хайаван») и действительно имеет весьма практическую направленность, примерно как соответствующие китайские труды — какие звери, птицы и гады чем полезны человеку, в том числе в медицинском отношении.
Книгу эту охотно переписывали и иллюстрировали, так что нам надо выбрать, какой её извод мы будем прослеживать как основной и дополнять картинками из других списков и переложений. Тут сомнений, в общем, нет — это рукопись самого конца XIII века из Мараги, сейчас она в Библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Она короче некоторых других изводов, но есть две причины предпочесть именно её. Во-первых, там замечательные миниатюры. А во-вторых, она сама по себе — свидетельство «братства учёных»: это арабское сочинение на греческой основе, переведённое на персидский язык по повелению монгольского Газан-хана. Он тогда правил Персией, только что принял ислам (а до того был буддистом) и как раз пытался добраться до Египта. Газан был человек образованный, владел (в разной степени) несколькими языками, включая китайский — но на персидском ему читать, видимо, было проще, чем на арабском.
0_104102_ab2588d3_orig.jpg Первый лист рукописи (не считая посвящения, которое на заставке этого нашего поста)

Перевод и рукопись готовились тщательно, несколько лет, и до их завершения заказчик не дожил. Рукопись сильно пострадала в следующие столетия, в XIX веке её основательно отреставрировали, добавив ещё картинок — в том числе и изображение того, как Газан-хан повелевает перевести книгу ибн Бахтишу:
0_1040fd_56f2189_XL.jpg

Вот на картинки из этой книги (в которых занятно сочетаются арабская, персидская, а порой и китайская манеры) мы и будем опираться, дополняя их некоторыми иллюстрациями из других персидских и турецких бестиариев.

Первый зверь у ибн Бахтишу… ан нет, первый у нас — человек, ибо он — лучшее из созданий Божьих и все прочие твари сотворены ему на пользу. А поскольку поначалу художник старался изображать всякой твари по паре, то и люди тут вполне разнополые:
0_10410b_b1544457_orig.jpg
Когда рукопись восстанавливали в XIX веке, эту пару восприняли как Адама и Еву и добавили к ней Каина с Авелем, Соломона с царицей Савской и многих других. Но о них, может быть, позже.
А в другой рукописи «О пользе животных», лет на сто пораньше, без женщины художник обошёлся, и рад человеческий представляет только прилично одетый дяденька:
0_104167_51a72e83_orig.jpg
Обратите внимание, насколько изменилась за это время и манера изображения деревьев и прочих растений! Более старая — арабская, более новая — уже вполне персидская.

Начинается бестиарий с Больших Африканских и Индийских Зверей, и первый из них, конечно, лев.
0_10410c_992f3000_XL.jpg

Вот ещё один, более ранний (из этой рукописи, хранящейся в Национальной библиотеки Франции, картинок тоже будет много):
0_104159_69cd1a1f_XL.jpg

И более поздние:
0_104164_580cdd02_orig.jpg

Льву первое место отведено по его «царскому» положению, но сразу за ним — прекрасная чета слонов (в компании неопознанных птичек на ветках):
0_10410d_7fccb6ef_XL.jpg

В других рукописях слоны поскучнее, но тоже симпатичные и нарядные:
0_104154_1eab42ac_XL.jpg

После слона самый большой и грозный — носорог. Его художник явно никогда не видел, а опирался на описание: «подобен быку, кожа складчатая, на голове один большой рог»:
0_10410e_f52bd9a2_XL.jpg

Другие художники особо не вчитывались — зачем? все ведь и так знают, как выглядит единорог! Он с крылышками!
0_104160_17f2223b_orig.jpg

Носорога часто путали и с другими зверями «об одном роге», вроде вот этого, резвящегося в обществе сорок. (Бумага тонкая, так что проступают буквы и рисунки с обратной стороны листа.)
0_10416f_4022d858_XL.jpg
А это, как ни странно, тигр — вроде льва, но шкура в полосах и узорах:
0_10410f_cecbba4b_XL.jpg

Тигру вообще не очень везло на достоверность изображений. Вот он из другого сборника, пониже барса:
0_104173_7917b3d0_XL.jpg

Раз уж речь зашла о барсах и леопардах, вот таков этот зверь в сборнике Газан-хана:
0_104112_4f8ff480_orig.jpg

И гепард оттуда же:
0_104117_4c863e93_XL.jpg

Тут (более ранний бестиарий) тоже вверху леопард, внизу гепард. И правда основные различия схвачены!
0_10415a_78a2ab76_XL.jpg

И последний на сегодня — жираф, такой высокий, что в страницу не влез:
0_104111_1f744478_XL.jpg

Дальше ещё много всяких будет…

Via

Snow
(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)



0_10424f_a186638_XL.jpg

27 сентября
Проснулся с неприятным чувством: итак, ничего еще не устроено для дальнейшего путешествия.
– Ну что ж, П. Н., как мы будем?
– Подождите: уже приходил прежний старик. «Я, говорит, дал слово и пойду и без товарища». Проводник из Мусана вчера с ним всю ночь провозился. Старик идет, не торгуясь. Вьючные согласны по пяти долларов за четыре пуда до Пектусана. Я рад, что вчерашний проводник не идет: с ним кончили бы тем, что вернулись бы с Пектусана назад, в Тяпнэ. Скажет: дороги нет, как его проверишь?
Таким образом все сразу устроилось.
– А почему старик не пройдет с нами на Амно-ка-ган (Ялу)?
– Лошади у него нет.
– Я дам ему лошадь.
Пришел старик.
– Он согласен.
Весь день прошел в переборке и переукладке вещей. Все, что можно, уничтожаем: ящики, оказавшиеся малопригодными вещи.
Так, например, десять фунтов песку сахарного – везли нетронутыми: раздать людям.
Патроны разобрали по рукам. Всего пуда три выбросили. Остальное до Пектусана.
Сегодня отдых, и мысли убегают далеко-далеко отсюда.
Тихо и медленно делается всякое дело. Потом оглянешься, и будет много, а пока в работе, лучше не думать о конце.
Я любуюсь и не могу налюбоваться корейцами: они толпятся во дворе, разбирают вьюки.
Сколько в них вежливости и воспитанности! Как обходительны они и между собою и с чужими, как деликатны! Ребятишки их полны любопытства и трогательной предупредительности. Я вынул папиросу, и один из них стремительно летит куда-то. Прибегает с головешкой – закурить.
Я снимал их сегодня и, снимая, сделал движение, которое они приняли за предложение разойтись, что мгновенно и сделали. Когда даешь им конфету, сахар, принимают всегда двумя руками: знак, уважения.
Какое разнообразие лиц и выражений!
Вот римлянин, вот египтянин, вот один, вот другой – мой сын, а вот совершенный калмык.
Лица добрые, по природе своей добрые.
Я вспоминаю слова одного русского туриста, что кореец любит палку и с ним надо держать себя с большим достоинством, надо бить по временам.
Стыдно за таких русских туристов. Каким животным надо быть самому, чтобы среди этих детей додуматься-таки до кулака!
Ходил осматривать деревню Тяпнэ. Собственно, две деревни в версте друг от друга. Всего тридцать две фанзы.
0_1041fa_5402760e_XL.jpg
Перед въездом отвод из бревен против лучей злой горы.
Вся местность здесь плоская – с версту пашен. Маленький Туманган звонко шумит по камням.
Глубокая осень, нет и следа зелени, все желто и посохло, редкий лесок исчезает на горизонте.
Едва только выглядывают горы с востока и запада, на севере же, куда лежит наш путь, гор нет уже, но вся местность точно вздулась и поднялась в уровень гор.
Тяпнэ – пионер цивилизации в борьбе с лесной тайгой. Двести сорок лет тому назад основалось здесь это селение. Тогда же и проделана была довольно трудная дорога из Мусана сюда.
Мусан назывался тогда Сам-сан (три горы). Тогда здесь не было совсем пашни. Теперь лес верст на двадцать уже переведен, и есть десятин семьдесят пашни.
По этому расчету лет через тысячу или две дело дойдет и до Пектусана.
Столько и прежде было фанз, народу немного прибавлялось, немного убавлялось, но в общем все то же. Может быть, их удерживает необходимость перехода к незнакомой им культуре ржи, овса, картофеля, так как здесь и рис и кукуруза идут уже плохо.
И город Мусан не меняется. Что до округа, то прежде было 5700 фанз, а теперь 3300 осталось.
– Что ж, вымирает, значит, корейский народ?
– Да, прироста нет. Много ушло в Китай, в Россию…
– Что замечательного произошло здесь за эти двести сорок лет?
– Ничего замечательного, кроме хунхузов.
В прошлом году пришло их несколько сотен, и вся деревня бежала от них в горы.
Прежде тигров и барсов было много, теперь меньше стало.
Двенадцать лет тому назад приезжала китайская комиссия для определения границ. Были заготовлены и столбы (я их видел, 35 каменных плит), но не поставили, и с тех пор не приезжали.
Между прочим, на Пектусане китайцы высекли тогда брата нашего проводника из Мусана.
– За что?
– Брат настаивал, что Пектусан принадлежит Корее, они рассердились и высекли его.
Вечереет, шум реки, вечерний шум села: блеянье телят, рев быков и коров.
Корейцы сидят во дворе, окружив меня, все разговоры кончены.
– Да, – вздыхает какой-то старик, – пока русские не придут, не будет нам житья от хунхузов.
– Русские не придут, – говорю я.
– Придут, – уверенно кивает головой старик. – Маньчжурия и теперь уж русская провинция.
0_1041fb_a270829b_XL.jpg

Едут мимо сани. Колес уж здесь совсем нет: лето и зиму работа происходит на волокушах.
С завтрашнего дня начинается самый серьезный период нашей экспедиции. В лучшем случае предстоит нам сделать двести верст в стране, принадлежащей диким зверям и хунхузам. Если снег выпадет, как-то будем мы, как обойдутся кормом наши лошади?
Все приготовлено с вечера с тем, чтобы в четыре часа утра, уже выступить.
Я все не теряю надежды довести скорость передвижения до сорока версту пока удавалось самое высшее– тридцать четыре версты, с захватом, однако, ночи. Здесь же ночью ехать нечего и думать, а дни все короче и короче.
Смотрел только что карту, – сделана пока только пятая часть пути – триста верст.

28 сентября
Три часа утра.
Ночь звездная, ясная, морозная.
В последней четверти месяц забрался на небо далеко-далеко и маленький, печальный светит оттуда: захватит его еще высоко в небе солнце.
На этот раз петухов разбудили мы, и теперь они смущенно, усиленными кукареку стараются наверстать потерянное время.
Костер наш тускло горит, летят от него искры, и белый дым теряется в темноте ночи.
Раньше половины шестого выступить все-таки не удалось.
Провожать нас вышло все мужское население.
– Мы желаем русским большого счастья. Русские счастливы: когда они приезжают, стихает ветер и светит солнце. Пусть ездят к нам почаще русские, мы будем сыты, и одеты, и в безопасности от хунхузов.
Кстати о хунхузах: брат одного из идущих с вьюками вчера возвратился и говорит, что хунхузов много, – собирают целебный корень хуанзо-пури.
В это время, когда вся трава посохла, а он один зеленеет, его легко находить.
Такие собиратели рискуют нередко жизнью, так как пора ненадежная, и первый выпавший снег заносит быстро едва заметные тропы.
Местность поднимается, лесу больше, китайская сторона Тумангана, по которой мы идем, представляет из себя долину саженей в триста, редко поросшую лиственницей, покрытую высокой сухой травой, которую лошади по пути с удовольствием хватают.
Дороги нет – тропа, но и делать дороги не надо, везде можно пока проехать. Через ручьи даже мостики – это следы китайской комиссии, работавшей здесь двенадцать лет назад, – они шли от Пектусана вниз по течению Тумангана.
На четвертой версте последнее поселение Пургун-пау.
На двенадцатой версте гора Цын-сани, считаемая корейцами святою. Она имеет оригинальную форму верхней части человеческого туловища, с отсеченной головой и руками.
Высота горы футов семьсот над нами.
На вершине ровная плоскость саженей в тридцать. На ней, говорят корейцы, есть громадная каменная плита, на которой гигантская шахматная доска. Это богатыри в часы отдыха играют в шашки.
С Пектусана видна эта гора и следующая за ней к востоку Пук-поктоуй, имеющая вид гигантского лица, лежащего вверх к небу.
0_104250_841882f5_XL.jpg

[…] На двадцатой версте, на перевале, в первый раз мы увидели и Пектусан и Собексан (Малый Пектусан).
Затем его видно часто, а с места, где я пишу, тридцать восьмая верста от Тяпнэ, Пектусан как на ладони.
Редкий, везде горелый лес не мешает смотреть на него.
Только сейчас я разобрался в этой горе. Она кругла, но сбоку виден только диаметр ее, – остальное должно дорисовывать воображение. Диаметр громадный (корейцы определяют верхнюю окружность в 170 ли, а окружность озера в 80 ли). Тогда, конечно, это что-то грандиозное.
Два вида Пектусана были очень эффектны.
Вчера, при закате, он был прозрачно-бело-зеленовато-молочный.
Сегодня, до восхода солнца, в тумане утра, он обрисовался на горизонте громадной, цвета серого жемчуга, поднятой к небу круглой горой.
Теперь вид его не так эффектен.
В оврагах он покрыт снегом, и это и делает его белым. Летом же он черный, и только кайма в самом верху, там, где пемза, как будто светлее.
Ночевали в глухом месте, у подножья какой-то красной горы, по-корейски – Хансоу-сани – красная земля, вероятно, киноварь в ней. Масса нор в ней.
[…] Мы развели пять костров, спасаясь от владык этих мест, – тигров, барсов и хунхузов.
Кстати о них: сегодня проехали шалаш из веток со свежими следами людей, – костер был еще теплый. В шалаше нашли две вязанки целебного корня хуанзо, который продается по 25 зон фунт. Товару рублей на тридцать. Очевидно, эти несчастные хунхузы – два человека – при нашем приближении убежали в лес.
Также убежал и барс, которого видел Н. Е.
Попалось несколько косуль, стреляли, но пока неудачно.
Вечер. По очереди караулить эту ночь должен был я.
В девять часов для вящего страха несколько раз выстрелили.
Я поставил свой столик у костра и решил, чтоб скоротать время, заниматься английским языком.
Правду сказать, спать безбожно хотелось.
Выручили корейцы при вьюках:
– Ложитесь все спать, потому что мы все равно спать не можем. У нас нет теплого платья, да и за лошадьми все равно смотреть надо.
Я не заставил себя дважды просить: и сам лег и своих людей снял с караула.
0_104253_e4702a1b_XL.jpg

29 сентября
В три часа корейцы разбудили нас. Итак, в царстве хунхузов, тигров и барсов все благополучно.
– А що им тут делать? – отзывается презрительно Бибик, – так никого до самого конца и не встретим.
– А пишут, а говорят.
– Хоть и пишут, хоть и говорят.
Сегодня штыки отвинчены, ружья в чехлах, и только Н. Е. не теряет надежды на охоту, едет впереди и держит ружье наготове.
Я было поехал за ним, но увлекся фотографией, затем сел писать и теперь один в мертвой тишине осеннего, да еще выгорелого леса, под чудным ясным сводом голубого, как бирюза, неба. Что-то проскочило в мелкой чаще, коричневое – прыжками: косуля или барс? Не все ли равно – грозный облик этих мест уже разрушен, беспечность русская вошла уже в свои права. Россия, Европа, Азия, Пектусан – земля везде кругла.
Вчера Бибик, отстав, выстрелил в ворону, а П. Н. свалился с лошади.
– Я думал, – говорит он, вставая, – что это меня убили хунхузы.
Бибик куда-то в пространство бросает:
– Двоих сразу убив.
[…] Проехали двадцать верст еще, и Туманган исчез. Уже и на ночевке это был ручей в полсажени.
Исчез он по направлению к Пектусану, около озера Понга, длиной около ста сажен, шириной еще меньше, – исчез в маленьком овраге. Отсюда и название: Туман – скрывшаяся, ган – река.
Это озеро и вся болотистая местность и являются истоками Тумангана, а не озеро дракона на вершине Пектусана.
Пока я догонял своих, Н. Е. успел встретить медведя, стрелял в него, но до медведя было далеко. Медведь черный, не крупный, ел в это время голубицу, которая здесь в изобилии.
Видел он, кроме того, двух козуль и стадо гуранов (козули-самцы).
Всякого зверья здесь, и притом непуганого, непочатый угол.
Вот где места для охоты: Н. Е. молил подарить ему денек для этого. Туземцы обещают выгнать ему и тигров, и барсов, и медведей, и козуль.
– Если с одного конца по ветру зажечь, а с другого на заранее выжженном месте стать, то сами все прибегут к вашей цепи.
Наши польские магнаты ездят на охоту в Индию, в Африку, – сюда бы приехали, где первобытное богатство зверья, где люди просты, доверчивы, как дети.
Я приглашаю сюда и художников посмотреть на первобытную природу.
[…] Мы подходим к кульминационному пункту и в то же время главной цели нашего путешествия – к Пектусану, самой высокой вершине (8000 футов над уровнем моря) Ченьбошанского хребта, – громадный хребет, разрезывающий всю Маньчжурию с запада на восток.
0_10424e_79533fd5_XL.jpg
До нас на Пектусане, как я уже упоминал, побывало двое: в XVII столетии один миссионер и в 1894 году наш полковник Стрельбицкий. Миссионер подошел к хребту с запада, по тому притоку Амнокаган (она же Ялу), в устье которого расположилась и ныне существующая китайская деревня Мауерлшань. Той же дорогой миссионер возвратился и обратно.
Полковник Стрельбицкий подошел к Пектусану с востока, дорогой, по которой и мы теперь идем. Он был на вершине Пектусана и даже спускался в его озеро, помещенное на глубине 1300 футов в жерле бывшего кратера.
Можно с полной уверенностью сказать, что полковник Стрельбицкий первый из людей, нога которого ступила на берег этого священного озера. Это очевидно из того, что бывший здесь миссионер не спускался, а что до местных жителей, то и китайцы и корейцы проникнуты таким страхом к священному озеру, в котором живет дракон, что не только не помышляют о спуске в озеро, но и к вершине Пектусана близко не подходят. Непрерывные, периодичные явления, происходящие на вершине Пектусана, – вихри, вылетающие из потухшего кратера пары, а иногда и пемзовая пыль; раздающийся по временам подземный гул – все эти явления принимаются местными жителями за доказательство живущего там дракона, и поэтому и китаец и кореец – случайные охотники здешних мест – спешат уйти подальше от таинственного, дикий ужас наводящего дракона.
[…] Мой проводник сперва проговорился было о дороге, но потом и мне тоже заявил, что дороги нет. Я не теряю надежды: попаду ли я на дорогу миссионера XVII столетия, пройду ли новой, но я решил во что бы то ни стало не возвращаться назад, а идти вперед, в крайнем случае даже по компасу. Это свое решение я, однако, держу пока в тайне от проводника, чтоб не напугать его.
Кроме этой для всех заманчивой мечты побывать в таких местах, где еще нога белого не бывала, цель экспедиции, как я уже упоминал, заключалась в исследовании истоков трех громадных рек этого уголка мира: Тумангана, текущего на восток, в Японское море, Амнокагана – на северо-запад, в Желтое море, и Сунгари, впадающей в Амур и текущей на север. По легенде, истоки всех этих трех рек выходят из таинственного Пектусанского озера, причем истоки одного из притоков Сунгари непосредственно через расщелину кратера сообщаются с его озером, падая каскадом в долину на высоте нескольких тысяч футов, а Туманган и Амнока набираются из ключей, просачивающихся из озера.
[…] Сегодня наша ночевка будет уже у подножья Пектусана…
Дорога все та же, среди оврагов и леса, едва заметная тропка.
Нередко мы теряем, обходя буреломы, эту тропу и долго ищем ее, узенькую, в пол-аршина, глубоко ушедшую в землю, так глубоко, что лошадь может идти только шагом.
Это все еще первый след первого человека.
Странное ощущение мое, человека нашего столетия: с одной стороны, невероятный прогресс, с другой – все то же первобытное состояние только что изгнанных из рая голых людей.
Дорога расходится, и проводник просит подождать отставший обоз.
Мы стоим у какого-то шалаша из ветвей.
Это жилище хунхузов.
Хунхузы, хунхузы – но где же наконец эти хунхузы?!
И вдруг из глубокого оврага выходят… два оборванных китайца…
– Хунхузы… – испуганно шепчут мне.
Но я рад: я наконец-то вижу их, а то ведь приеду – спросят: «Хунхузов видели?» – нет.
Теперь они передо мной. Ничего, что они оборванные, с желтыми лицами, жалкие. У старика испитое, бледное от опиума лицо…
У них китайские широкие штаны; китайские короткие кофты; косы, за плечами котомки, как и у наших сибирских бродяг.
0_104254_975d238b_XL.jpg
– Давайте скорей фотографический аппарат: вот здесь, здесь, около этого балагана ставьте их… вот вам печенья, папиросы, только стойте ради бога, и не шевелитесь. Нож торчит из сумки? Нож, нож ради всего святого, так, чтоб он был виден.
– Вас. Вас! Да где же он отстал? Наконец! Спросите их – куда они идут?
– Домой, – отвечает переводчик.
– Как домой? Какой же дом у хунхузов?
– Они охотники, и их фанза здесь, в лесу, в нескольких ли.
– На кого они охотятся и чем?
– Они охотятся на всех зверей западнями и ловушками.
– Есть у них ружья?
– У них ружей нет, но есть стрелы, – стрелами они бьют пантов (изюбры).
– Но ножом, ножом этим что делают они?
– Этим ножом они роют корни.
– Откуда они идут?
– Они идут с Амнокагана, где были у родных.
– Как? значит есть дорога на Амнокаган?
В. В. спрашивает и переводит мне:
– Вот эта самая, вот поворот.
– Кто же ходит по этой дороге?
– Они говорят, что ходят китайцы, корейцы. Корейцы к своим родственникам в Тяпнэ, китайцы, занимаясь торговлей, ходят на Амнокаган, ходят в Гирин через Пектусан.
– Что же это? мы, значит, идем чуть не по большой дороге? […]
– Почему же вы не показали этой дороги на Ялу? – спрашиваю я у проводника.
Молчит. А где хунхузы? Отвечают: хунхузов нет. Решено: с Пектусана весь излишний груз я отправляю обратно, назад и на Амнокаган иду налегке. А с Амнокагана отпускаю всю свою свиту. Корейцы опять затягивают свою песню:
– Но Амнокаган опаснее всего – там прямо стреляют с китайского берега… А в Маньчжурии столько хунхузов…
– Ну, довольно – сказки меня интересуют, но не такие.
С двумя «хунхузами» я распростился очень дружелюбно и на вопрос их: куда мы дальше пойдем после Пектусана? – ответил:
– Возвратимся к этому балагану и пойдем по этой указанной вами дорожке на Амноку.
– Когда?
– Через два, три или четыре дня.
Еще было светло, когда, мы подошли к привалу. Местность, где мы остановились на ночлег, называется Буртопой, что значит «тупой конец». […]

30 сентября
На Пектусан!
Выступили в шесть часов, как раз в тот момент, когда солнце собиралось всходить. Мы остановили лошадей на пригорке и видели всю волшебную панораму этого восхода.
К востоку, на необъятном пространстве, громоздятся горы. Все эти горы подернуты синей прозрачной занавеской. Сквозь нее уже виден розовый отблеск поднимающегося солнца.
Все еще в полусвете, но Пектусан уже в лучах и, весь прозрачный, горит пурпуром. Здесь можно определить относительную высоту каждой горы по очереди их освещения восходящим солнцем.
Вот осветились еще две и обе кроваво-фиолетовые. У каждой горы свое одеяние, и только царь гор – Пектусан – в пурпурной мантии. Но парад чжоро кончается – убраны нарядные костюмы первых лучей, и освещенный полным солнцем Пектусан уже выглядит опять неказисто: серо-грязный, с полосами в оврагах белого снега. Та же мягкость форм, что и в остальных корейских горах, и нет нависших грозных скал Кавказа. С виду так же мирно и спокойно, как и все предыдущее.
Напротив, гораздо красивее Пектусана хотя бы эта длинная гора, вершина которой представляет из себя профиль покойника-богатыря. Вот лоб, немного широкий нос, острый рот, грудь в латах, ноги. С боку шлем. Или вот священная гора — туловище без головы — луч Пектусана.
Даже Малый Пектусан интереснее, потому что его коническая фигура видна сразу, тогда как здесь, у подножья, Пектусан долго производит впечатление чего-то широкого и расползшегося.
Таким образом, первое короткое, но очень сильное, совершенно своеобразное впечатление быстро сменяется прозой чего-то обыкновенного и даже мизерного.
Равнодушные, мы. поднимаемся выше. […]
Все выше и выше. Нет деревьев, нет мхов: мелкий пемзовый серый песок, да изредка там и сям мелкорослая березка.
Иногда поднимается ветер, подхватывает этот мелкий песок и бросает его в лицо. Лицу, рукам больно. Больно и глазам, так как песок этот ест глаза и вызывает воспаление век.
С лошади – впечатление морского песка, но при более близком рассматривании это что-то совершенно особенное: там, на берегу моря, и видно, что работало море, здесь же работал огонь. Здесь характер песка легкий, перегорелый, между тем как море, не изменяя естества, только шлифует песок. Здесь химическая, там, у моря, только механическая переработка. Преобладающий цвет здешнего песку грязно-серый.
Этим пемзовым песком засыпано все. Ветер и вода свободно переносят его с места на место, и поэтому вся поверхность изрыта буграми и оврагами.
В одном из таких оврагов, где не было воды, но был снег, перемешанный с пемзой, мы остановились и стали готовиться к предстоящему подъему на вершину.
Развязываются: лодка, геодезические, астрономические инструменты, веревки, лот для промерки глубины озера. На привезенных с собой дровах кипятится чай, разогреваются консервы гороховой похлебки. Сторожей в лагере остается довольно много, так как корейцы, привезшие груз, ждут обратного, который освободится после подъема. Обратно я отправляю все палатки, часть инструментов, часть вещей.
Напились чаю и тронулись на вершину.
Посреди перевала оглядываюсь – идут за нами и все девять наших корейцев, оставленных сторожить лагерь.
Оказывается, они, увидев дымок на месте нашего последнего ночлега, решили, что это хунхузы, и пошли, бросив наших и своих лошадей.
Они подошли и горько сетуют на меня, зачем я тогда тех двух хунхузов не убил или не арестовал.
– Да ведь они не хунхузы.
– Они хунхузы. Если бы они были местные жители, они знали бы по-корейски название Шадарен (селение у верховьев притока Ялу, куда мы пойдем), а они знали только китайское «Маньон». А между тем сорок хунхузов теперь есть в лесах, – они пойдут и скажут им, уже сказали, что горит то костер хунхузов, и мы все заперты теперь на Пектусане, как мыши в ловушке.
– Что могут делать сорок человек в это время года в лесу? что они есть будут: зима подходит, дожди, снег, где спать будут?
– Мы всю правду вам расскажем, и вы узнаете, что им делать. Весной шайка в двадцать три хунхуза поймала двух корейцев и отвела в одну, здесь недалеко, китайскую фанзу. Там их пытали, и они сознались, что у них дома деньги есть. Одного хотели задержать, а другого отпустить, но оба были из разных деревень. Тогда хозяин фанзы поручился, что корейцы заплатят по пятьсот лан каждый. Их отпустили. Поймали их в четвертую луну, а долг обещали отдать в седьмую, теперь восьмая кончается, а те долг все не отдают. Вот хунхузы и не уходят, все дожидаются и хотят мстить всем корейцам. В этом году уже было нападение на Тяпнэ, и все на месяц убегали. А теперь мы пойдем домой, и хунхузы нас схватят.
– Откуда же хунхузы знают, что вы пойдете домой, а не с нами?
– Они все знают: они, наверно, и теперь видят и слышат, что говорим мы. И хунхузы нас убьют, а потом дадут знать в Шадарен, там хунхузов еще больше, и те вас убьют.
– Так что лучше всего назад с вами, на Тяпнэ?
– Э-ге, э-ге, – радостно закивали корейцы.
Смотрю на них, и невыразимо жаль их за те страдания, которые причиняет им их мучительный, унизительный страх.
Надо заметить, что и за нами идти не радость им. Ведь там, на этой святой горе, в спрятанном от всех озере, живет суровый дракон, суровый и страшный: то он гремит, то облаком взлетает, то посылает такой ветер, что стоять нельзя. Стоит только рассердить его, так и не то сделает. А такого дикого, своевольного и сам не знаешь, как рассердишь. Наши корейцы стоят совершенно растерянные.
[…] В зависимости от ограниченности наших припасов – и необходимость, следовательно, все закончить в день-два; работа разделена между Н. Е. и мною. Он с И. А., Бибиком, Бесединым, Хаповым и Сапаги спускаются к озеру. Я, поднявшись на вершину, обхожу ее до места предполагаемого истока Ялу (Амнокаган) и Сунгари, а к вечеру мы все собираемся в лагере.
Мы разлучаемся: Н. Е. со своей партией и двумя вьючными лошадьми идет налево, я, П. Н. и проводник– направо, Н. Е. таким образом пошел к западу, я – к востоку.


(Продолжение будет)

Via

Snow
0_103e06_b7a66095_orig.jpg 0_103e10_88b8f73a_orig.jpg (Окончание. Начало тут)

2. «Кто ещё из читателей “Задушевного слова” любит играть в солдатики?..»
Примерно за год до игры про наполеоновские войны, в 1917 году, вышло другое сугороку авторства Накамы Тэцудо:, нарисованное Тани Сэмбой. Шла Первая мировая война, и Япония принимала в ней участие — хотя этого многие её жители даже не знали. Воевал в основном японский флот, его успехи в газеты и журналы попадали; а вот о сухопутных войсках — и японских, и европейских, — читателям «Юного авиатора» стоило рассказать и показать картинки. Чему и была посвящена игра-сугороку «Обзор с аэроплана армий всего мира» (世界軍人飛行雙六, «Сэкай гундзин хико: сугороку»).
0_103e07_cc593e6b_XL.jpg
Набор стран вполне представительный (Америка в войну ещё не вступила), причём «Юный авиатор», как и положено просветительному журналу, остаётся беспристрастен — союзники и противники нарисованы вполне одинаково бравыми, не сразу и поймёшь, на чьей стороне воюет Япония. (Во Вторую мировую войну такое, конечно, было уже немыслимо!). А вот с материалом не вполне задалось: каких-то «солдатиков» перерисовывали с фотографий, каких-то — с современных гравюр, а какие-то обмундированы по образцу столетней и более давности…

Начинается этот парад, конечно, с Японии (и заканчивается ею же). Японский артиллерист, а рядом — британский «горец-пехотинец», в полном шотландском блеске:
0_103dfb_72ab447b_XL.jpg

Дальше — «Венгерский кавалерист» и «Австрийский пехотинец». В отличие от англичан и шотландцев, австрийцев и венгров тут разделяют.
0_103dfc_b6a2c68d_XL.jpg

Итальянцы (пехотинец и кавалерист) и пеший француз:
0_103dfd_d90bb2cc_XL.jpg

«Русский кавалерист-казак» соседствует с бельгийскими конником и пехотинцем:
0_103dfe_31876b1e_XL.jpg
Бельгийский кавалерист (гид) ещё в старой форме.

Французский артиллерист и британские конники:
0_103dff_153496fa_XL.jpg

Французский кирасир и турецкий кавалерист:
0_103e00_c4e8652_XL.jpg

Дальше с германскими пехотинцами всё более или менее в порядке. А вот русскую пехоту представляет явный суворовский гренадер! (Ну, или гвардеец-павловец, хотя к этому времени и у них вроде бы таких шапок уже не было…)
0_103e01_91a7b44d_XL.jpg

Германский улан:
0_103e02_8ea42963_XL.jpg

Австрийский гусар:
0_103e03_fe40508a_XL.jpg

Следующая группа плотная. Справа французский драгун (ну да, «драконья конница», всё верно!), слева — германский «чёрный гусар», а вверху торчит голова британского пехотинца:
0_103e04_4f9c53db_XL.jpg

И, наконец, выигрыш — японские пехотинец и кавалерист:
0_103e05_f9cde97b_XL.jpg

Наверняка в журнале были такие игры-обзоры по военному флоту, танкам с броневиками и, конечно, по аэропланам — но до них мы пока не докопались.

3. Обезьяны и демоны
Первая мировая закончилась, и военная тематика несколько отступила на второй план даже в «Юном авиаторе». Так что Тани Сэмба смог проявить себя в другом жанре — хотя тоже связанном с Западом. Сугороку «Сунь Укун и путешествие на Запад» (孫悟空西遊記雙六, «Сонгоку: саию:ки сугороку», 1920) он рисовал уже не по замыслу Накамы Тэцудо:, а по сценарию Аоки Такаси, одного из тогдашних авторов журнала (не путать с двумя нынешними деятелями анимэ!).
0_103e11_79679191_XL.jpg

Игра по мотивам старинного китайского романа «Путешествие на Запад» (XVI век, автор — У Чэнъэнь 吳承恩), об этой истории и её героях мы уже говорили в связи с соответствующей пьесой Кабуки. И главный герой, конечно, — чудо-обезьян Сунь Укун 孫悟空, по-японски Сонгоку:. Приключений у него множество, так что их мы особо пояснять не будем, а просто покажем картинки из этой игры.
0_103e08_9b3afdf0_XL.jpg
В начале наш герой ещё диковат.

Но встреча с монахом Сандзо: (Сюаньцзаном) его обращает на путь истинный.
0_103e09_a7f0b09a_XL.jpg
А Тани Сэмбе даёт повод изобразить чудесного коня монаха в своём излюбленном вкусе.

И пошли приключения
0_103e0a_d2db9037_XL.jpg

Не без временных неудач…
0_103e0b_598ae9c2_XL.jpg

Свиноголовый Чжу Ба-цзе (Тёхаккай) учится летать на облаках:
0_103e0c_35330640_XL.jpg

Боги и демоны представлены не хуже, чем войска участников Первой мировой…
0_103e0d_1df2897f_XL.jpg

Ну и как же без слона, раз речь о буддийской Индии:
0_103e0e_87b32e2d_XL.jpg

Благополучное завершение-выигрыш:
0_103e0f_c6768408_XL.jpg

Как ни странно, сугороку по «Путешествию на Запад» тоже не очень часто попадаются. Так что и здесь как журнал, так и художник отметились если не первыми, но среди первых.
Тани Сэмба сотрудничал ещё и в «Детском клубе», и в полудюжине других журналов того времени. Так что авось набредём и на какие-то ещё игры его работы.

Via

Snow
0_103dfa_55c619ca_orig.jpg Мы уже показывали несколько игр-сугороку на исторические темы. Но все они были посвящены сюжетам из японской истории, а не «зарубежной» или «мировой». С одной стороны, это не удивительно, но с другой — любопытно, а существовали ли такие вообще (по крайней мере, до Второй мировой)? Оказалось — да, хотя и очень мало. В эпоху Эдо, понятно, ни одной такой игры — страна закрыта; мэйдзийских мы тоже пока не нашли; а вот в эпоху Тайсё: кое-что обнаружилось.

1. Авиация и Наполеон
В Японии в 1910-х — 1930-х годах действовало Общество содействия развитию авиации и воздухоплавания, нечто вроде советского Общества друзей воздушного флота, из которого выросли ОСОАВИАХИМ и ДОСААФ. Оно, в частности, издавало детский журнал «Юный авиатор» (飛行少年, «Хико: сё:нэн»), увлекательный, познавательный и вполне соответствующий передовым задачам Общества.
0_103dee_c9c90692_XL.jpg
Как видно по обложкам, журнал писал не только об авиации, но и вообще о военном деле, в том числе (и прежде всего) — западном. Военной истории тоже уделялось внимание. В 1918 году главной темой одного из номеров стали Наполеон и наполеоновские войны.
0_103ded_668993e0_XL.jpg Вот на обложке Наполеон перед египетским сфинксом.

Приложением к этому журналу напечатали сугороку «Наполеоновские войны» (ナポレオン戰爭双六, «Напорэон сэнсо: сугороку»). Автором его был постоянный автор Накама Тэцудо: 仲摩鉄堂, а худжожником — Тани Сэмба 谷洗馬 (1885-1928), ученик Томиоки Эйсэна. Он работал для многих детских журналов, иллюстрировал книги, рисовал открытки и слыл большим знатоком западной истории и мастером по изображению лошадей — причём не японских, а заморских, высоких и длинноногих. Впрочем, этой тематикой Тани Сэмба не ограничивался, но прославился именно своими «европейскими воинами». Вот несколько его картинок.
0_103deb_697847bf_XL.jpg

0_103def_9a6134dc_XL.jpg (Это император Оттон Первый!)

0_103dec_fe9f908a_XL.jpg

Наше сугороку он делал давно испытанным способом: подбирались чужие гравюры, перерисовывались, приводились к единому стилю и компоновались вместе, а чего не хватает — дорисовывалось дополнительно. Мы такие игровые поля уже видели — а тут просто взяты образцы не японские, а европейские.
0_103df8_fe79a42f_XL.jpg

Давайте рассмотрим поподробнее. Начальная клетка, с бюстом — просто «Великий Наполеон». Рядом — «Египетский поход», который, похоже, особенно нравился автору.
0_103df0_1b09a9f0_XL.jpg

Ваграмская битва с австрийцами (1809) и Трафальгарское морское сражение с англичанами (1805). От боя к бою фишка идёт не подряд, а по броску игральной кости, так что хронологической последовательности на поле нет.
0_103df1_4ab265c4_XL.jpg

Справа — «Ночной бой при Гогенлиндене» (1800 г., с австрийцами), а слева — «Битва под Фридландом» (1807 г., с русскими).
0_103df2_3968043d_XL.jpg

Затем — переход через заснеженные Альпы (справа) и битва при Йене (1806 г., с пруссаками).
0_103df3_8b1d28d3_XL.jpg

Справа — битва при Прейсиш-Эйлау (1807 г., с Россией и Пруссией), а слева — под Аустерлицем (1805 г,, с австрийцами и русскими).
0_103df4_f8c8688e_XL.jpg
Без подписей, конечно, один бой от другого тут не отличить…

Следующая пара сильно разделена по времени. Справа — Битва Народов при Лейпциге (1813 г.), а слева — при Маренго (1800 г., с австрийцами, которым после этого пришлось уйти из Италии).
0_103df5_7773da30_XL.jpg

И, наконец, слева — битва под Москвой, Бородино (1812 г.), а слева — Ватерлоо (1815 г., это, похоже, Веллингтон на коне!)
0_103df6_9cb5c338_XL.jpg

Клетка выигрыша с полным апофеозом:
0_103df7_dfe35147_XL.jpg

Пока это единственное найденное нами сугороку по европейской истории — но не последний пример сотрудничества Накамы Тэцудо: и Тани Сэмба.

(Окончание будет)

Via

Snow
(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

25 сентября
Холодно: два градуса мороза. […] вот уже семь часов, а вокруг все еще крик и шум корейцев, и вьюки еще не готовы.
Уже приехали корейцы с той стороны, взрослые, дети опять кричат, обступают толпой. Только женщин никогда нет. […]
С утра и горы поблекли, – желтизна их тускло сверкает, – краски осени, как годы утомленной после блестящего праздника красавицы, уже чувствуются и выступают ярче, говоря о ее будущей еще, но уже скорой непривлекательности.
Но выше поднимется солнце и скрадет все эти печальные намеки, и мы успеем еще спуститься к югу, не испортив впечатления последней и лучшей красоты.
Окружили корейцы и, раскрыв рты, смотрят.
– П. Н., скажите им, что вот мужчины-корейцы глаз с нас не сводят, а женщины их и смотреть на нас не хотят. Нам приятнее было бы, если б было наоборот.
Вот дружный хохот раздался, и долго они хохотали.

Наконец тронулись.
Мы едем китайской землей. На другой стороне вся в горах Корея, а здесь хлебородная, версты в две-три долина. Урожай в этом году и здесь превосходный: высокий красный гоалин, могучая кукуруза, чумиза, буда, яр-буда, бобы сои: я собрал до тридцати сортов всех этих семян.
Через десять верст опять переправа на корейский берег в том месте, где в Туманган впала многоводная и быстрая Тагаион.
Между двух рек высокая скала, и дальше, по берегу Тумангана, ряд скал.
Пока идет переправа, подходит высокий кореец с шкурой барса: он убил его в четырнадцатый день восьмой луны, то есть неделю тому назад.
Длина туловища без хвоста два аршина.
Вот при каких условиях он убил этого барса: женщина из соседней деревни сидела на берегу реки и мыла салат (салат корейцы солят на зиму и посыпают перцем). Это было часа в два дня, ходил народ, и тем не менее барс с наглостью, присущей только ему, подкрался и бросился на нее, по обыкновению, сзади и, по обыкновению, схватив ее за шею. Затем с этой двадцатипятилетней женщиной он бросился в воду, но тут закричал народ, и барс, выпустив свою жертву, один уже переправился на другую сторону. Но там, несмотря на крики, он остановился и следил за своей жертвой, которую несло водой и которую никто не решался, ввиду его присутствия, спасать.
Этот стоящий теперь передо мной охотник успел сбегать домой, зарядить свое фитильное ружье, возвратиться и, выстрелив, положить на месте хищника.
Кореянка, хотя и спасена, но в безнадежном состоянии.
Теперь по закону он везет эту шкуру в Мусан к начальнику города, который и определит цену за нее, взяв известный процент в пользу государства.
Отвратительный закон, отбивающий у населения охоту убивать тигров и барсов, так как представления этих шкур, пошлины и все неправильности произвола, уничтожая все выгоды добычи, оставляют корейцу только риск быть разорванным зверем.
П. Н. написал начальнику города, что я очень прошу продать мне эту шкуру и прислать в деревню Тяпнэ, последний населенный пункт.
День жаркий, на солнце 30°, совершенно летний, летняя мгла покрыла горы, небо. Перед нами узкая тропа, теряющаяся на трехсотфутовой высоте: по этому подъему мы сейчас пойдем.
Эпизод с Бибиком.
Не хотят лошади сходить в узенькую лодочку, где и человеку трудно сохранить равновесие. Уже с час тянут их за узду и кричат корейцы, но лошади уперлись передними ногами у самой лодки и ни взад ни вперед.
Подъехал Бибик, посмотрел, слез с своей лошади, подошел к упиравшейся лошади, и взяв ее за передние ноги, поднял и опустил их уже в лодку.
После этого лошадь спокойно втащила и свои задние ноги, – так поступили и с другими лошадьми.
Когда корейцы стали выражать ему свое удовольствие и даже восторг, Бибик отвернулся, чтоб скрыть улыбку, и проговорил;
– Вот як стану вас сшивать здесь…
Мы опять на корейской стороне, много гор, но совсем нет пахотных мест. На перевалах кой-какой лесок, но плохонький. Порядочные сосны попадаются иногда только на могилах предков. Добрая часть Кореи в этих могилах.
Проехали еще обильный водой приток Тумангана, и Туманган уже превратился в десятисаженную, с множеством перекатов, горную речонку. Четыре раза поднимались и спускались с перевалов. […] До Тяпнэ не добрались и заночевали на одном из перевалов, с которого спуск очень затруднителен.
Из трех фанз одна сколько-нибудь сносная, но из нее только недавно унесли покойника, и чувствуется еще явственный запах трупа.
Разбили поэтому палатки, хотя и очень холодно. Холодно сразу, как только садится солнце.
Солнце теперь как раз садится, и опять перед нами панорама гор. Но сегодня закат какой-то тяжелый, сумрачный. Только на мгновение сверкнули огнями горы, а затем последний блеск пурпура, последний печальный отсвет фиолетовой воды, и быстро гасятся огни неба и земли.
Холодная тьма заволакивает округу, и хочется тепла, уютного покоя. Нескоро еще все это.
Выпили по стакану чая и стали приводить в порядок работу дня. Еда без хлеба, да и еда невозможная, работа тяжелая, целый день на лошади, – сегодня мой пояс стянут на пять дырок меньше.
Смотря на других, видишь, как каждый сдает: лица вытягиваются, фигуры тоньше.
Переносная кузница работает у фанзы.
Как тяжелую мельницу нашу кореец заменил легкой толчеей, так и тяжелый горн наш заменен игрушечным ящичком, в котором движется поршень. Ящик трубкой соединен с обыкновенным горшком, наполненным горящим углем. Кореец двигает игрушечный поршень, и пламя ярче горит, а в угле подкова или расплавляемый чугун.
– Можно посмотреть ящик внутри?
– Теперь, когда плавится чугун, нельзя показать, если б даже дед встал из могилы.
А чугун плавится – много-много копеек на пять.
– А снять фотографию можно?
Можно. И я снимаю кузницу, фанзы, долину реки с ее гористою далью.
0_1041e6_a3ed470_XL.jpg

Через речку перекинут мостик. Он буквально из щепок, а вместо помоста – плетень, засыпанный сверху песком.
Ширина моста – аршин. Ехать верхом нельзя – провалишься, в поводу надо вести лошадь.
Идешь, и все качается, а внизу с бешеным шумом скачет по порогам река, шириной саженей в десять.
Это поразительная черта корейца – доводить до минимума всякую потребность. Все есть, но все в самой минимальной дозе.
Достаточно посмотреть на их обеденный, в пол-аршина высотой и такой же в диаметре, столик, со всем их обедом и семью закусками.
В таких маленьких чашечках дети у нас угощают своих кукол.
Такие же маленькие у них и лошадки. Скот более крупный, но я думаю, что большим он кажется по сравнению с мелкорослой лошадкой, на самом же деле это средний скот, пудов на 17 мяса, симментальского типа. Уступает и нашему малороссийскому, и венгерскому, и итальянскому.
Надо принять во внимание, что кореец не пьет молока, не ест масла, и все молоко коров идет на прокорм теленка.
Под вечер выбрались на плоскогорие, и в первый раз в Корее открылось пространство, которое можно назвать полем: тысяч десять десятин годной к пашне земли, и все, как на ладони.
Урожай, впрочем, здесь значительно хуже, чем на китайской стороне – китаец отнял счастье корейца.
Оригинальный маленький скромный народ, ни на что не претендующий, безобидно утешающийся тем, что счастье его отнято китайцами и всеми другими.

26 сентября
Ночью в окрестностях где-то мяукал тигр.
На рассвете я видел волка, который не спеша переходил ближайшее поле. Пока я доставал ружье, волк исчез. Мелкий, величиной с среднюю собаку, беловатый, худой.
Вчера Беседин долго рассказывал про известного из Владивостока охотника В. П. Хлебникова.
Зимой он отправляется один с своей собачонкой по следам тигра. Иногда неделю он так ходит, выбирая для ночлега всегда саженей на двести открытые места. Там спит он, разгребши снег, в меховом мешке. На нем спит его собачонка.
– Один брат только и есть у меня, а в такие ночи собака и брата дороже. Чуть что без лаю начинает лапами трогать меня, пока не проснусь. Раз так, пока тигр подкрадывался, я успел вылезть, приложиться и уложить его в тот момент, когда он прыгнул, – я всегда тогда только стреляю и отскакиваю в сторону: всего сажени на две. Если даже промахнусь или и попаду, да не убью, – тигр не бросится, а опять обежит саженей двести круг, опять, не доходя саженей десять, нацелится, сделает прыжок, опять отскочи и бей.
Ему приходилось таким образом всаживать до семи пуль, пока убивал тигра.
Из двадцати семи случаев только два раза удалось ему убить тигра наповал, попав в сердце.
И он всегда стреляет разрывными пулями.
Одному тигру он разорвал все внутренности, и тот еще два дня после этого жил. Этот тигр был убит жителями одной деревни, когда, обезумев от боли, он ворвался в эту деревню, успев на улице разорвать трех быков, пока его убили. Есть он уже не мог, только рвал.
0_1041f9_3c2b67f2_XL.jpg

На медведей Хлебников охотится двояко, – овсянику, который встает при встрече на дыбы, бросает железный шар с заершенными иглами. Медведь обеими лапами со всей своей силой схватывает такой шар, но лапы его благодаря заершенным иглам пришиваются таким образом к шару. И тогда такого медведя можно вести куда угодно: будет реветь, но пойдет.
Муравейник-медведь на дыбы не встает, а старается врага сбить с ног: он очень опасен, и надо, не зевая, стрелять.
Дикий кабан в одиночку – пустяк, но в стаде кабаны стоят друг за друга, тогда скорее на дерево, выбирай потолще, иначе перегрызут ствол клыками.

Сегодня и поднялись рано и уложились рано – обычный двухчасовой урок английского языка по самоучителю я успел все-таки сделать.
Впереди горы словно меньше, но зато вся местность поднимается и становится на горизонте в уровень с пройденными горами. Но там опять, хотя и редкие, вырастают новые горы.
Мы спускаемся, поднимаемся, опять и опять все у той же реки Туманган. Здесь она уже саженей шесть ширины.
Верст тридцать вверх от Мусана она течет в каменистом ложе. Громадные камни торчат, и между ними бело-зелено-синяя бурно рвется река.
Камни разнообразных причудливых форм. Вот громадное кресло, вот высунулась громадная уродливая каменная голова и круглыми черными глазищами смотрит сфинксом из воды на синеющую даль гор.
Местность сразу обрывается. Исчезает открытое поле, пашня, жилье. В узкой теснине бешено рвется Туманган. Крутые откосы его уходят в небо, покрытые мелкой желтой, как золото, лиственницей. Вверху нежно-голубое небо, белое облако. Это сочетание цветов – реки бело-сине-желтой, гор нежно-золотистых, голубого неба, контраст этого дикого порыва реки и безмятежного покоя – ласкает глаз, чарует душу.
Следующая маленькая деревня как раз та, где барс (по-корейски тхоупи, а тигр – хораи или поми) схватил женщину. Вот та фанза, где жила эта женщина, вот место, где она сидела.
Вся деревня собралась и рассказывает.
Упустив добычу, барс, оказывается, возвратился назад на этот берег, не обращая внимания на кричавший народ. Охотник стрелял почти в упор в барса. Рассказали это нам, обступив по-корейски, и замолчали. И все мы под впечатлением рассказа. Какой-то кореец лениво бросил слово. Другой что-то сказал. Переспросил равнодушно П. Н., и неохотно вмешался третий. Еще один какое-то слово бросил, и вдруг оживился П. Н., глаза загорелись, и все сразу закричали, заговорили, и удивляешься только, как можно при таком гвалте что-нибудь понять. Кажется, что ссорятся все они насмерть, если бы не спокойное добродушие их лиц, когда, кончив, они затягиваются из своих длинных трубок.
– Да, так вот в чем дело, – радостно переводит П. Н., – тут целая история выходит. Семь лет тому назад за нее сватался один человек. Он был бедный, и отец не хотел отдать ее. Тогда он сказал: «Буду же я богатый» – и пошел рыть жень-шень. Они поклялись друг другу, что будут мужем и женой. Уходя, он сказал: «Жди меня». Хунхузы убили его. Прошло три года, и девушку выдали за другого. В день свадьбы он явился к ней во сне и сказал: «Помнишь клятву, – жди меня». А теперь он пришел за ней, – не он, душа его, вошедшая в барса. Оттого барс и не думал о себе и не видел охотника. А обыкновенный барс так разве делал бы? Убежал бы и конец.
– Ну, что ж теперь?
– Теперь неизвестно. Если женщина выздоровеет, позовут тоина или шамана. Через сорок дней Окон-шанте скажет душе барса свою волю, – может, сделает его опять барсом, или тигром, или медведем, или кабаном, или змеей – словом, таким зверем, который опять придет к ней или скажет: «Довольно», – и возьмет его душу к себе на небо, или в червяка превратит, и она его раздавит на дороге. Может, женщина, если жива будет, успеет упросить Оконшанте. Шаман поведет ее на гору, где устроена «кукша», и будет там молиться с ней.
П. Н. закончил так:
– Ну, словом, корейцы уже успели запутать все дело так, как их самих запутали их горы.
Так на наших глазах создалась новая легенда. Этот народ или не вышел еще, или в вечном периоде творчества сказок, легенд. […]

Еще одна деревня Тяпнэ, и затем конец всякому жилью.
Но и здесь уже пахнет глухой дичью.
Нависли утесы, шумит река, мелкая поросль с обеих сторон. Откуда-нибудь с утеса того и гляди прыгнет барс. Или просто треснет ветка, испугается лошадь, метнется, и полетишь с ней на острые камни Туман-гана.
Мы вытянулись в линию по одному.
Хунхузы стреляют в первого, тигр бросается на последнего, барс на кого попало, – все места таким образом равны.
Эти три сильных мира сего оспаривают здесь власть и свое право.
Право сильного: наши винтовки за плечами заряжены и штыки при них. Веселое возбуждение у всех. Хватило бы только его, пока мы в диких и действительно опасных местах. Как бы не осилила русская беспечность.
Бибик уже говорит:
– Яки таки хунхузы: сколько ходыв, так и не видав. Да и что они могут?
В. В., наш китайский переводчик, сообщает, что сорок хунхузов ушло к Пектусану: это говорили ему и в Мусане и встречный китаец.
Все смолкают на мгновение – известие действует неприятно.
Бибик говорит:
– Хоть и сорок, як зачнем их сшивать…
Его громадная фигура качается в это время на маленькой лошадке.
– А что ж, – продолжает он, – если на пули пойдет дело, сколько их уложишь? А в штыки?
Бибик смеется.
– Он от штыка, як черт от ладана…[…]
На глухом повороте стоит западня для тигров.
Западня длиною две сажени, шириною аршин. Четыре стены из бревен, вырубленных в лесу. Высота всего здания шесть четвертей. Вместо потолка громадные камни.
Входная дверца западни приподнята, с противоположной стороны такая же дверца, за которой приманка: собака, свинья.
Тигр лезет внутрь, дверь за ним опускается, и стоит он там, не будучи в состоянии ни уйти, ни съесть приманки.

Все более и более наглядные признаки глухой стороны.
Последний перевал перед Тяпнэ.
С него открывается уже новый вид: перед глазами на запад равнина с небольшими бугорками, покрытая лесом. […] Один день всего, один переход, но какая перемена: ни одного зеленого листа. Все они желтые – от дуба с темно-коричневой листвой до березы и лиственницы, нежно-золотистых. Все листья еще на деревьях, – первая буря оборвет их.
Я с тревогой думаю, как будем мы кормить наших лошадей, но мой конь, как бы отвечая на мой вопрос, с величайшим наслаждением ест эти листья, грызет ветви, жует сухой бурьян.
Да, только на таких лошадях, если нет верблюдов, здесь и можно ездить.
На вершине перевала два молитвенных дома: кукши.
Одна в честь Оконшанте (начальника неба), другая, на противоположном скате – государственная (Вон-нан), где два раза в год молятся за императора. Первая пользуется большой популярностью во всей Корее.
Из рисунков обращает на себя внимание райская птица – аист, белый с черными крыльями и хвостом, красными лапами и клювом. Аист нарисован очень хорошо. Затем уродливая голова – Натхо – род наших дельфинов, как их рисуют в наших сказках. История этого Натхо уже известна.
Я снял фотографию и с рисунков и с самой кукши; я воспользовался моментом, когда проводник еще раз молился по моей просьбе о благополучном путешествии.
Я спохватился потом уже, что сделал неловкость, и извинялся за свою неловкость.
Он ответил:
– Я молился перед небом по просьбе и за русских.
Признаюсь, я был смущен и деликатностью его, и вежливостью, и его искусством дипломата как в отношении неба, так и меня.

Сегодня утром замерзла вода; не особенно приятно, потому что народ в партии налегке. Три солдатика при легких шинелях, а маленький кореец, кроме пиджака, ничего не имеет.
Так как теплое здесь можно достать только корейское, то в костюмах наших корейцев выйдет порядочное разнообразие: башлыки корейские, у одного пиджак европейский, у другого брюки.
– Ничего, – утешает Бибик маленького корейца, – дадим тебе ружье, все-таки за капитана бабы примут.
Что до солдат, то они с гордостью отказываются от теплого корейского платья. – Холодно будет. Бибик презрительно бросает:
– Привыкать, что ли, к цыганскому поту?
Какой-то кореец пристал к П. Н. Тот нетерпеливо несколько раз что-то ему повторяет, а кореец методично все задает тот же вопрос.
– Ах, и любопытный же народ, как дети!
Вдруг лицо П. Н. оживляется, и он начинает с очень довольным видом что-то рассказывать корейцу. Так тот и отстал.
Догоняет П. Н., и на лице его полное торжество.
– Пристал: скажи ему, зачем мы идем на Пектусан? Говорю: так, путешествуем. Нет, – зачем мы идем? Ну, я ему хорошую штуку выдумал. Говорю ему, что нашему начальнику снился сон. Прилетел к нему дракон с Пектусановского озера и сказал, что в последний день восьмой луны он поднимется на небо, и так как место освободится, то вот не хочет ли начальник положить туда в озеро кости своего деда, и тогда из рода его выйдут французские императоры. А у корейцев место после дракона считается самым счастливым, императорским. Вот, дескать, начальник и везет теперь кости своего деда; Вот теперь, говорит, понял. Очень довольный ушел.
– Зачем же вы так сделали?
– Да это еще лучше. Сам все равно выдумал бы такое, что хуже бы еще было. Я ведь осторожно, – не сказал корейский или китайский император, а чужой, французский. Ищи там. Он спрашивает: «А начальник разве нашей веры?» А я ему говорю: «Чудак, чай каждому охота быть императором, а ведь не все же императоры нашей веры». – «Верно», – говорит.
Разговор происходил с жителем последней деревни Тяпнэ, куда мы теперь и спускаемся.
За несколько часов, что мы не видели Туманган, он успел еще похудеть. Правда, стремительный поток, но сажен пять всего, и глубины – пол-аршина.
Этим, в сущности, все надежды на Пектусанское озеро, как и на то скалистый, то песчаный Туманган в смысле судоходства разбиваются. Надежды вот какие: из озера берут начало три реки – следовательно, при соответственных работах, можно всегда располагать запасом воды трех рек. Но если такие речки, то, и соединив три в одну, ничего не получим. […]
Затем вопрос дорог. Двести лет тому назад один англичанин попал на Пектусан с восточной стороны. Наш русский путешественник, полковник генерального штаба Стрельбицкий, бывший на Пектусане в 1894 году, прошел от Тяпнэ и возвратился той же дорогой назад. Хорошо бы было найти другой выход и пройти дорогой, которой не ходили еще европейцы. По теории такая дорога должна быть, если есть выход на Туманган, то тем более должен быть выход на гораздо большую реку – Ялу.
П. Н., пользуясь рекомендательным письмом пусая, сейчас же, как приедем, сделает совет из жителей Тяпнэ.
– И без рекомендации все прибегут.
Действительно, не успели и с лошадей слезть, как все уже налицо. Бросили полевые работы.
И было же дела нашему проводнику: сперва поздоровался он со старостой, причем оба присели на корточки и положили руки на землю. В таком положении они говорили долго и затем оба встали. Затем староста знакомил его со своими односельчанами, и наш чистенький старичок то и дело и очень проворно припадал к земле, бросал несколько фраз и озабоченно вставал, чтобы опять припасть. В моменты припадания лицо его ласково и заискивающе, а когда он на ногах, на лице его сдержанное достоинство. И какой миллион оттенков в этих припаданиях!
0_1041e7_abed68d4_XL.jpg
Если перед ним человек с камилавкой – дворянин, он первый валится. Валятся, кажется, оба, а смотришь, каждый раз коснется земли как раз тот, кому надо по чину.
Кто в трауре, того вторично опрашивает, и опять оба припадают: молятся за упокой души усопшего.
Нам отвели очень хорошую фанзу, и все набились туда.
Расспросы, разговоры, миллион разговоров, и наконец заговорил высокий, представительный старик.
Да, он знает дорогу на Пектусан и прямо на Ялу оттуда. Он ходил там.
– Не желает ли он быть проводником?
Он пойдет с товарищем, – один боится. Товарищ в поле и придет вечером.
Вечером опять полная фанза народу. Но перед этим я, или, вернее, П. Н., сделали очень важное открытие: Цой-сапаги, наш высокий кореец из провинции Хуан-ха, города Хиджю, знает множество сказок. За любовь к сказкам и чтению он был избран местными корейцами во Владивостоке даже председателем любителей чтения. Сейчас же мы устроили ему экзамен.
И вот он, высокий, с длинными тонкими ногами, в узком пиджаке, корейской прическе, с котелком на голове сидит перед нами и уже рассказывает прекрасную сказку о Симчони. Она уже записана у меня, но он передает много новых подробностей, существенно изменяющих смысл сказки.
Жители Тяпнэ все здесь и во дворе слушают с открытыми ртами и, когда Сапаги кончает, задают ему ряд вопросов: знает ли он такую-то и такую-то сказку и еще такую-то, и после долгих переспросов объявляют, что такого начитанного и знающего редко встретишь.
Сапаги не слышит их отзывов. Он, кончив, возится уже с лошадьми. Весь день он бегал, разыскивая овес, солому, провизию, теперь повел поить лошадей.
Неделю тому назад он пришел просить расчет за то, что я что-то резко сказал ему. Ни одного слова брани не было мною произнесено при этом.
Я извинился и просил его остаться.
Получив удовлетворение, высокий Сапаги еще энергичнее поднимает свои длинные ноги, прыгая между тюками, делая все дела, которые только ему поручали.
– Если вы его не облегчите, – сказал вчера
П. Н., – то он прямо не выдержит и заболеет.
Но отныне судьба его изменяется: Сапаги переходит на мой личный счет, а вместо него нанимается новый кореец.
Дело его отныне – закупка припасов и рассказы.
– Ну-с, теперь сказки надо оставить, – объявляет мне П. Н., – собрались старики.
Я покорно оставляю сказки, и мы переходим к обсуждению предстоящего похода.
Старик проводник совсем не явился, вместо него его товарищ – лет сорока пяти, большой, энергичный и уверенный в себе кореец.
– Так вы желаете идти на Пектусан?
– Да. Со Стрельбицким я ходил.
– Я не только хочу идти на Пектусан, но оттуда пройти на Ялу.
– Нет туда дороги.
– Но старик говорит, что есть.
– Старик ничего не знает, – там теперь снег по колено, там хунхузы, там четыреста верст надо идти до Ялу.
– Но вся Ялу четыреста берет, – как же до верховьев выйдет четыреста?
– Много изворотов.
– Скажите ему, – говорю я, – что изворотов много в его словах.
– Он говорит, что в крайнем случае он проводит нас до первой корейской деревни по этой дороге, – двести ли от Пектусана.
– Значит, есть дорога?
– Опасных людей много.
– А спросите его, много он встретил со Стрельбицким?
– Двух.
– Вот в том-то и дело, потому что зимой опасным людям делать там нечего, – они ходят туда за жень-шенем, за рогами изюбра, за золотом, – ничего этого зимой не достанешь, а теперь уж зима. Скажите ему, что книга Стрельбицкого передо мной.
Я показал ему книгу.
– Сколько он хочет, чтобы проводить нас?
– Он хочет сорок долларов.
– За пятнадцать дней работы?
– Стрельбицкий дал ему двадцать долларов и ходил с ним только до Пектусана.
– Но Стрельбицкий шел с тяжелым обозом, гнал баранов, он шел шесть дней до Пектусана, а мы пойдем два.
– Опасно, он меньше не желает, и никто не пойдет, кроме него. – П. Н. понижает голос и говорит: – У них стачка.
– Тогда я пойду без проводника или возьму хунхуза.
– Хунхузов теперь нет.
– А какая же опасность тогда?
– Ничего не можем на это сказать. Меньше сорока долларов не желаем.
– Ну и довольно, – я не беру проводника. Теперь вьючные: есть охотники? Сколько хотят?
– Десять долларов за лошадь, и только до Пектусана.
– Сколько пудов на лошадь?
– Четыре.
– Я дам четыре доллара.
– Не хотят.
– Мы навьючим своих лошадей и все пойдем пешком. Скажите старикам, что я благодарю стариков и не утруждаю их больше.
Наш проводник очень взволнован, что-то горячо говорит, все уходят.
– Проводник упрекает их в негостеприимстве, – переводит П. Н., – в желании схватить за горло, говорит, что для Кореи выгодно, когда приезжают знатные иностранцы, и не надо отбивать у них охоты ездить к нам, потому что они привозят много денег.
С горя я сажусь за английский язык. […]


(Продолжение будет)

Via

Snow
Сегодня у нас картинки на тему «старое и новое»

0_fc542_1e14374d_XL.jpg

Двое демонов тэнгу работают теперь почтальонами. Авиапочта, так сказать. А летать стало трудно: всюду телеграфные провода.

0_fc53a_5beb1160_XL.jpg
Дарума времён модернизации: читает газету, а в запасе у него ещё новая книжка в нескольких выпусках.
Пародийных картинок с Бодхидхармой, он же Дарума, основателем школы дзэн, и до эпохи Мэйдзи было немало. На японский взгляд его внешность в любом случае необычна и забавна: глазастый, небритый пришелец из западных стран. На картинках из жизни весёлых домов Дарума появляется и в виде портрета на стене (как демон с гонгом, славящий Амиду, и другие благочестивые лубочные персонажи), и в качестве посетителя. А порой сама красотка предстаёт в виде Дарумы с монашеским темно-красным плащом, накинутым на голову (это называется онна-Дарума). Вот подробный и увлекательный очерк с картинками на эту тему. И не без Мидзуно Тосикаты, о котором мы недавно писали:
0_104248_d92bf346_XL.jpg

Здесь рядом с ним – может быть, не просто подружка в его плаще, а бодхисаттва Каннон, тоже чтимая в традиции дзэн. И тоже слегка навеселе.
Вот такие Дарума и Каннон были у настоящего дзэнского мастера Хакуина в XVIII веке:
0_104249_ee9177cb_XL.jpg

Via

Snow
(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)
0_103a49_b1b0aad8_orig.jpg
20 сентября
Шесть часов, но уже заглядывает в дырочки десяток детских глаз. К сожалению, дети грязны и запах от них тяжелый, иногда прямо нестерпимый. Воздух комнаты отравлен этим запахом. Лучше скорее вставать да отворить бумажную дверь – по крайней мере проникнет и свежий воздух.
После вчерашнего пиршества много. покраж: пропали чайные ложечки, много консервов и разных мелких вещей. Хуже всего, что исчезла часть патронов, – могут наделать себе массу зла.
Нигде до сих пор ничто не пропадало у нас. Правда, случаи мелкого воровства в Корее подтверждаются и другими путешественниками, но где их не бывает? И в уличной толпе Лондона разве их меньше?

Пока укладываются, сходил в город и снял несколько видов: лавок, улиц, харчевен с их лапшой, женщин, носящих сзади на спине своих детей. И девочка лет десяти тащит такой непосильный груз, обмотанный тряпкой. В открытые двери фанзы видны работающие, наполовину голые женщины.
Вот у лавочки стоит миловидная женщина в своем костюме – белая юбка, кончающаяся белым поясом, на плечах баска, а расстояние между баской и поясом открывает голую спину, бока, грудь. Она покупает вату, и пока ей отвешивают, она стоит со связками кеш в руках.
Вот во дворе раскинута палатка. Это годовщина смерти, и все знакомые идут к ним с визитом в этот день.
Едят, пьют и поминают.
У лавок сидят, поджавши по-турецки ноги или на корточках.
У здешних такой же, как и у наших купцов, уверенный вид и презрение ко всему, кроме денег.

0_103a61_86ad1c00_XL.jpg

Перед нами южные ворота, и через них то и дело проходят женщины, неся на головах высокие кувшины с водой.
За нами толпа ребятишек и всякого народа. Все приветливы, вежливы и расположены.
Слышится ласковое «араса» (русский).
Подходит старик и горячо говорит что-то П. Н., тот смеется.
– Что он говорит?
– Говорит, что араса хорош, только солдат араса нехорош.
Старик с сожалением кивает мне головой. Чтоб кончить о Херионе, следует сказать, что в нем 1000 фанз, 6300 жителей, 100 быков, 50 коров, 30 лошадей и 1000 свиней. С трудом достали семь пудов продажного ячменя, нашли только пять продажных яиц.
Сборы кончены. Один из наших рабочих, кореец Сапаги, длинноногий, худой, в пиджаке и котелке, под которым корейская прическа, уже сидит на лошади и что-то горячо кричит.
П. Н. переводит. Он заступается за корейцев по поводу мелких пропаж. Их просто привлекает блеск и цвет.
– Это нет карапчи, – весело кричит он мне.
Словом «карапчи» он определяет воровство.
– Ну, с богом.
Бибик не готов. У него стащили оброть и нечем увязать вьюки.
– Як начну сшивать вас… – ворчит он.
– Что значит сшивать? – спрашиваю я.
– По шее бить, – нехотя отвечает он. […]
– Да вы что обижаетесь, – говорю я Бибику, – у нас в России больше крадут.
– Так в России хозяин отвечает, а тут напустят всякого сброду…
Мы тронулись наконец и, извиваясь в узких улицах города, идем к южным воротам.
Идет красивая бледнолицая корейка. Она несет на голове кувшин, и походка ее какая-то особая, сохраняющая равновесие.
Лицо Бибика расплывается в самую блаженную улыбку. Весь гнев сразу пропал. – «Красива, проклятая…»
А через несколько верст я спрашиваю его, как обошелся он без недоуздка.
– А украв ихний. А що ж вони будут таскать, а мы… и мы будем.
И он въезжает в самую середину их посевов, чтобы лошади поели чумизы.
– Бибик, а в России хозяин за такую потраву что сделал бы?
– А хиба ж мы в России? – успокаивается Бибик.
Верстах в двух от Хериона, стоят два высоких деревянных столба с перекладинами. На них герб города Хериона – два диких гуся и между ними вилы, вернее, трезубое копье.
Эти ворота поставлены от лучей злой горы. Это копье пронижет этот луч. Гуси же – эмблемы весны и тепла.
Часто на воротах фанзы есть такие надписи: «Пусть в эти ворота скорее войдут весна и лето, несущие с собой все радости».
Недалеко от дороги памятники какого-то родового кладбища: мраморные доски в три четверти аршина длиной, пол-аршина шириной. По обеим сторонам две плиты с выпуклыми изображениями человеческих фигур– это рабы по двум сторонам, – они были у покойного при жизни, будут и после смерти.
Иногда на таких кладбищах стоит высокая балка с райской птицей на ней. Птица вроде цапли, на длинных ногах. Это те, которые при жизни получили от императора похвальный отзыв на красной бумаге.
Вот деревня в пятнадцати ли от Хериона – Пико-ри, что значит деревня памятников.
Здесь, при сменах, старый начальник города встречает нового и вручает ему государственную печать.
Здесь же множество памятников бывшим начальникам, и дальше по дороге все такие же памятники. На одном из них что-то написано.
– Что это?
– Здесь написано, какое счастье отдохнуть здесь и полюбоваться видом этой долины. Это не относится к памятнику, это так написал какой-нибудь отдыхающий кореец, – объясняет П. Н., – устал, вот и понравилось ему.
– А то, что за памятник на горе?
– Это памятник добродетельной женщине. Это очень почтенный памятник, – об нем у императора просят все жители округа.
– Чем она знаменита, эта женщина?
– Она была добродетельная жена.
– Это первый памятник, который мы встретили; разве только одна и была до сих пор добродетельная жена, и кто удостоверил ее добродетель? – недоверчиво спрашиваю, я.
И мне рассказывают прекрасную, глубоко альтруистическую сказку о добродетельной жене.
На двадцать третьей версте бывшая застава – Ка-пунсам.
Она обнесена серой каменной стеной. Время наложило на нее свою печать, – она развалилась, от прежнего города осталось всего тридцать фанз, зелень пробралась в стену, в черепицу, и это соединение зелени и серого камня при солнечном блеске ясного осеннего дня, при остальных, общих красно-желтых, золотистых тонах, составляет ласкающий и манящий глаз контраст.
0_103bc5_ff7f1add_XL.jpg
Но боже сохрани взобраться на такую стену и доверчиво лечь в ее зелени.
Множество ядовитых змей ужалят, и через несколько минут наступит смерть.
Так умерла здесь красавица девушка, когда родители насильно заставили ее выйти замуж за нелюбимого.
Она надела свое свадебное платье и в нем ушла. Никто не смел за ней следовать, а она шла по стене, пока не дошла до густой ее зелени, и легла там.
Все время дорога идет живописной долиной речки Чон-кан-мун. Те же горы, та же кукуруза, чумиза, но больше лесу, и широкие ветлы низко склонили свои ветви к волнам быстрой прозрачной, как хрусталь, холодной реки.
Под этими ветлами там и сям поэтичные фанзы. Юноши-корейцы в косах, в женских костюмах, мечтательные и задумчивые, как девушки.
Мы ночуем в восьмидесяти ли от Хериона, в деревне Чон-гор, в том ущелье долины, где, кажется, горы совсем преградили ей путь.
Весело вьется синий дымок костра в синее небо, колеблется его пламя и неровно освещает группы сидящих кругом нас корейцев.
– Пришел рассказчик, – пронеслось по деревне, и все собрались и слушают молодого двадцатилетнего, только что женатого юношу.
Он в своем беленьком дамском костюме и шляпе, как институтка, застенчивый, говорит свои сказки. Иногда они поют их.
Времена еще Гомера у корейского народа, и надо видеть, как любовно и серьезно они слушают. Лучшие рассказчики на устах у всех, и П. Н. безошибочно делает свой выбор.
Сказки о предках, о счастье.
Для счастья кореец носит своих покойников с места на место, меняет чуть не каждый год название своей деревни, ищет счастливый день в календаре, у предсказателей.
На склонах гор его растет дикий виноград, в долинах дикие яблони, вишни и сливы, в горах золото, железо, серебро, свинец и каменный уголь. Но ничего этого не надо корейцу: ему нужны сказки о счастье. И сказки о счастье дороже ему тяжелых денег, тощей пашни.

21 сентября
Лагерь уже выступил, и во дворе фанзы идет энергичная уборка хозяевами.
Опять все ясно и уютно. Масса детей. Опять несчастный прокаженный. На мой вопрос: много ли их?
– О, много, очень много.
Он живет в своей семье. Им никто не брезгует.
– Надо жалеть несчастного, – ему уж недолго жить.
Семь часов утра, обед наш готов, надо приучаться есть с утра и на весь день, так как на лошади придется пробыть не меньше двенадцати часов, и это самый выгодный способ передвижения – весь день ехать, все ночи спать.
[…] Кладбище на склоне, и уже возится трудолюбивый кореец у могилы своих предков.
Дорога все выше и выше. Изредка попадаются по две, по три двухколесных арбы на быках, мы иногда их обгоняем, – это везут товар из России – бязь, ситец, кумач. Обратные везут китайскую водку.
На вершине перевала (3 версты от стоянки) Му-санлен устроена молельня: у дерева, сажень в квадрате, под черепичной крышей надпись: цон-нон-тан (святой дом начальника гор). Внутри на стене, перед входом, на коричневой бумаге изображение старика с белыми бровями, белой бородой, с желто-белым лицом. На нем зеленая одежда, желтые рукава (род ряски), красная подкладка, синяя оторочка воротника и рукавов. Под зеленой одеждой белый или даже палевый подрясник, ноги в китайских туфлях. Одной рукой он обнимает тигра, который изогнулся и смотрит старику в глаза.
Это его лошадь, на которой он объезжает свою гору. На голове старика маленькая желтая корона из цветов.
Старик сидит в задумчивой позе на скамье с перилами и смотрит тигру в глаза.
Картину рисовал художник округа Херион, местности Тха-кор, О-хан-муги в 1898 году, третьей луны.
Внизу надпись: святой начальник гор – Цхон-нион-та-тхон-уан-шив-у. Картина за двумя красными кумачовыми занавесками. По двум другим сторонам множество лошадиных волос. Всякий проезжающий вырывает у своей лошади волосы из гривы и хвоста и вешает их, прося о благополучии от тигров.
0_1041aa_b4a85338_XL.jpg

Перед изображением, среди молельни два-три камня, на которых сжигается душистое дерево в честь начальника гор.
На наружной стороне беседки надписи по-русски: 8 мая 1889 г. Ветергоф, 25 мая 1890 г. Ветергоф, Неовиус и Хрущов. 26 февраля 1886 года Десано (неразборчиво).
И я написал: 21 сентября 1898 г. и свою фамилию.
Проехали одиннадцать верст от ночевки, и начались дикие, почти необитаемые, места, с узкой долиной и высокой горой.
На двадцатой версте развалины старого Мусана. Сохранилась только стена да несколько фанз.
Невдалеке китайцы, они же и хунхузы (разбойники), жгут уголь. Несколько таких хунхузов держат всю округу в панике. Корейцы робки, как дети. Будь хоть сотня их, возвращающихся с заработков из России, но один выстрел и предложение всем сложить свои вещи и деньги делают то, что эта сотня корейцев – белых лебедей, которые, как лебеди, с первыми весенними лучами появляются в пределах России, а осенью с лебедями исчезают в своей стране, – складывает в кучу все вещи, весь товар, купленный в России, все деньги, бросает лошадей и скот, спасая только свою жизнь.
Китаец трусливее всех других, кроме корейцев, народов, на войне умеющий так великолепно бегать, здесь, перед более робкими, является героем.
Конвой из пяти человек наших солдат провожает партию корейцев в сто человек до корейской границы – этого достаточно, чтоб и китайцы не нападали, и сотня корейцев были спокойны.
Эти факты ясно характеризуют, какой материал представляет в военном отношении детский корейский народ. В их легендах, правда, сохранились представления о богатырях и их подвигах, но в добродетели современного корейца военные доблести не входят. И, конечно, больше всего за это наш Бибик презирает их от всего своего сердца. Наверно, презирает и меня в душе за то, что я не пользуюсь их робостью: не посылаю его на фуражировку, не позволяю ухаживать за кореянками и дразнить корейцев.
Все выше и выше подъем, и только лес кругом, да верхушки далеких гор просвечивают.
Но лес плохой: или погорелый, или сгнивший. Порода– осина и лиственница. Изредка попадается сосновое дерево, но так их мало, этих деревьев, что и говорить о них не стоит. Остальное – хлам, не годный даже на порядочные дрова.
Поздно, почти в темноте, мы достигаем перевала, последнего перед Мусаном – перевала Чаплен и, спустившись, ночуем в деревне Шекшарикор.
Бедная фанза, – постоялый двор, – ветер уныло завывает в лесу, и от шума леса кажется, что на дворе разыгрывается страшная непогода.
Слушая такой вой ветра, один путешественник кореец из мест, где нет леса, просидел четыре дня, все выжидая, когда лес перестанет шуметь. Но он шумит всегда.
Бедная наша фанза имеет характер кавказской сакли. Холодно. Термометр упал до четырех градусов.
Сена нет, соломы нет, овса нет, ячменя нет. Послали за пять верст и кое-как собрали два пуда ячменя и двадцать пять снопов соломы бузы.
Но зато приятный сюрприз: оказался картофель. Уже десятый день мы без хлеба и картофеля.
Я не думал, что за такое короткое время можно так соскучиться за такой новостью, как картофель. Обыкновенно я его почти не ем, но сегодня ел, как самое гастрономическое блюдо.
Клопов в фанзе множество. Мы в почетной комнате, где кореец держит своих покойников. Дверь на грязную половину открыта, и видна вся тамошняя публика: Бибик, Беседин, Хопов – все отставные солдаты, два наших корейца: высокий Сапаги и маленький урод Таа-ни – веселый комик, ни слова не говорящий по-русски и тем не менее заставляющий наших солдат то и дело хохотать.
Он упросил Беседина уступить ему винчестер.
– На что тебе? Он крутит усы:
– Капитан…
Это значит, что он будет иметь вид капитана и пленит тогда сердце какой-нибудь кореянки. Кореянка примет его за «араса» (русского).
– Значит кореянки любят «араса»? – спрашивает благообразный, исполнительный, бывший ротный фельдфебель Беседин.
– Ну, так неужели любить таких уродов, – гудит Бибик, показывая на Таани, и уже умирает от смеха.
В нашей фанзе, в женском отделении, путешественница дворянка. Она путешествует со своим рабом. Рабу лет пятнадцать. Его продали родители из Южной Кореи во время свирепствовавшего там голода.
Я утром видел эту путешествующую дворянку. Высокий пояс, баска, юбка-колокол – все безукоризненно белое, – дама, как дама, если б не торчащие из-под юбки в корейской обуви ноги. Да походка с выворачиванием пяток, точно она все время несет на голове громадный кувшин с водой.
0_103a51_45b44510_XL.jpg
Раб ведет в поводу хорошенькую сытую лошадку. На спине лошади красиво упакован тюк, торчит европейский зонтик.
Другой путешественник, молодой человек, тоже очень опрятно одетый.
– Какая его может быть специальность? – спрашиваю я у П. Н.
П. Н. отправляется с ним разговаривать и после долгой беседы с пренебрежительной гримасой подсаживается поближе ко мне.
– Он сам живет постоянно в Херионе. Все их имущество – две корейских десятины, которые обрабатывает его младший брат, а он живет на этот доход.
– Какие же доходы?
– А много ему надо? Хватит чумизы и довольно.
– Но такой костюм?
– Ну два рубля пятьдесят копеек. Шляпа на всю жизнь. Ну, немного посводничает… Приедет, например, из глухой деревни крестьянин богатый или дворянин – ничего не знает в городе. Ну и поведет по всем веселым местам, где поют, танцуют.
– Это ведь запрещено теперь?
– На бумаге запрещено – бумага все терпит… Только таким, как этот, заработок: покажет где или познакомит с вдовой, а она просто проститутка, ну и морочит с ним вместе деревенского медведя. А он, медведь, совсем, может, и города никогда не видал. А как услышит музыку, пение, увидит ее танцы, да еще сама она нальет ему сули, ну и бери, как хунхуз, все деньги. Отдаст и уедет в деревню, другой на его место.
– Это он сам вам рассказывал?
– Кто это будет рассказывать про себя, – хозяин рассказывал, да и так видно. Если человек честно зарабатывает себе хлеб – он так и скажет, а кто молчит, ну, значит, каким-нибудь ремеслом нехорошим да занимается. В корейских городах таких половина города: так и живут на счет деревенских дураков. Вот теперь, наверно, ездил к какому-нибудь деревенскому дружку, с которым пировал, ну, может, поклон от вдовы привез, – дожидается, дескать, его в город. Ну, уши и развесит дурак, да и жена тут, – как бы не проговорился: даст ему сколько надо, – только уходи, пожалуйста. С одного, другого соберет, ну ему пока и довольно. Теперь вот дворянку эту выслеживает, может, и тут что-нибудь перепадет… Вот если дать ему рюмки три спирта, он развернет язык.
– Бог с ним. Рюмку дайте, потому что ему, кажется, до сих пор холодно.
Ему дали рюмку спирту, и он расцвел, он подошел к моей двери и, сделав что-то вроде дамского реверанса, что-то сказал.
Я понял «азенчен» – благодарю. П. Н. перевел остальное:
– Он говорит, что ему лестно от таких знатных гостей получить угощение. Теперь будет врать своим, как мы его принимали. Столько наврет, что и в три года не разберешь.
П. Н. заговорил о чем-то с ним, и лицо молодого франта просияло.
– Я говорю ему, что мы воротимся еще в Херион и что нельзя ли будет познакомиться с какой-нибудь веселой вдовой через него? Говорит – сколько угодно.
П. Н. презрительно сплевывает и заканчивает:
– Дрянчушка человек…

22 сентября
Опять мы движемся.
Спустились с гор. Опять долины шире, но горы выше, уютные фанзы в долинах, и на неприступных скатах гор – пашня.
– Но как они снопы оттуда спускают?
– На волокушках.
На привале мы осматриваем корейскую соху. Род нашей сохи, и пара быков в запряжке. Прежде земледельческие инструменты корейцы сами делали, теперь все больше и больше привозят их из Японии, где работают их лучше.
Едем дальше… Попадаются опять редкие арбы парами в ту и другую сторону. Из Мусана везут березовую кору, в которую обертывают переносимого из одной могилы в другую покойника. При любви корейцев возиться со своими покойниками это видная отрасль торговли – в березовой коре не гниют кости.
Спрашиваю я проводника корейца:
– Кто сотворил небо, землю?
– Землю создал человек, а небо Оконшанте.
– А Оконшанте кто создал?
Выходит так, что тоже человек. Что-то не так.
Мы останавливаемся в деревне, собираются корейцы и горячо спорят. Понемногу побеждает один почтенный кореец.
– Земля сама создалась, а небо создал Оконшанте, да и человека тоже Оконшанте.
Невдалеке монастырь женатых бонз. Они сеют хлеб и живут сообща.
К закату показался Мусан, весь окруженный безлесными, фиолетовыми от заката горами.
Лес кончился, как только спустились с последнего перевала.
Мусан – значит запутанный в горах. Гор действительно множество самых разнообразных и причудливых форм: вот громадный крокодил глотает какого-то зверя поменьше. Вот тигр изогнулся и присел, чтобы прыгнуть… А в розовом пожаре облака дорисовывают фантазию гор, и не разберешь, где сливаются горы земли с горами неба.
Сумерки быстро надвигаются, и скоро ничего не будет видно.
Но город уж близко. Он уютно расположился на скате долинки, окруженный стеной, с четырьмя китайскими воротами, с деревянными столбами для отвода лучей злой горы.
– Отчего в корейских городах нет монастырей, храмов?
Проводник устал и отвечает: «Нет и нет».
Вот и Мусан.
0_1041ab_2fd9340e_XL.jpg
Какую чудную фанзу нам отвели. Под черепичной крышей четыре чистых комнатки, все оклеенные корейской серо-шелковистой бумагой.
Шум, крик, восторг толпы и ребят.
Скорее есть и спать. О, как приятно лечь и вытянуться. Но много еще работы, пока заснешь: технический журнал, дневник, рассказы, астрономические наблюдения, английский язык, и надо еще послушать после ужина собравшихся корейцев: расскажут, может быть, что-нибудь, дадут сведения о таинственном Пектусане, об ожидающих нас там хунхузах, о тиграх и барсах.
Ив. Аф. докладывает:
– Пять лошадей расковались, две лошади спины набили, вышел ячмень, нет крупы и мяса… устали лошади, к тому же время надо, чтобы новые подводы найти, люди хотели бы белье помыть, да и самим обмыться, пока еще можно терпеть воду…
– В воде девять – десять градусов.
– Стерпят.
Все, словом, сводится к дневке.
[…] Ну, дневка, так спать, – завтра и наемся, и напишусь вволю. Кстати с начальником округа повидаюсь и запасусь его распоряжением для свободного прохода и содействия местных властей до самого Пектусана.
Да и Пектусан, как будто ближе, чем предполагали: вместо 500 ли – 300. Впрочем, никто ничего точно не знает. Да и ли до сих пор не выясненная величина… По нашему определению ли – это треть версты, а не половина.
Никто: ни торговый человек, ни администратор, ни простой смертный не могут определить, что такое ли.

23 сентября
Сегодня дневка в Мусане.
Я уже послал свои визитные карточки к начальнику города и получил такие же от него. Он ждет нас к себе в гости.
Об этом начальнике отзываются с большим уважением. Прежде всего, говорят, он не берет взяток, затем беспристрастно судит и человек с тактом.
Личное мое знакомство с ним только подтвердило это впечатление. Это тридцативосьмилетний, очень сохранившийся, сильный и высокий человек.
Сила его скрадывается пропорциональностью и стройностью. Довольно густая черная бородка, красивые большие глаза: в них какая-то ласка, задумчивость, скромность.
Обстановка его фанзы скромная. Нет стульев, и мы сидим на очень простеньком ковре.
Нам подали вареную курицу, корейскую лапшу и корейские пикули. Все это, очевидно, не каждодневная пища. Чаю и сладкого нам не предлагали.
Он очень смущен нашими мелкими подарками и просил передать, что будет, смотря на них, вспоминать о нас. Он уже распорядился о дальнейшем нашем путешествии, послал предписания и нас снабжает ими.
Кстати сказать, дороги его округа являются идеалом в сравнении с остальными дорогами Кореи. Даже мосты почти везде имеются.
Мы говорим с ним о политике.
Корейцы совершенно не годятся к войне, по его мнению. Это кроткий, тихий народ и теперь по-своему очень счастливый, потому что умеет довольствоваться малым.
– Деньги не всегда дают счастье.
Он смеется, его белые зубы сверкают, глаза ласково смотрят. Японцы одно с ними племя, но они испортились, стали двуличны и жадны. Но денег нет и у них. «Араса» – это сильный, могущественный народ. «Араса» храбр, и ему здесь никто не страшен. «Араса» богат, и вся Северная Корея живет заработками в России. Для Кореи не надо солдата, нужна ласка. Для хунхузов нужно солдат.
У них в городе 400 фанз и 1500 жителей, 200 быков, 100 коров, 100 лошадей. Население города наполовину занимается земледелием. Часть служит, часть торгует, остальные бездельничают. В нашем путешествии к верховьям Тумангана и Ялу предстоит много затруднений: нет жилья, становится холодно, бродяги, хунхузы, тигры, барсы. Небо сохранит нас…
Мы встали и откланялись.

24 сентября
Весь день вчера прошел в работе – писал, осматривал город. Такие же грязные улицы, грязные маленькие фанзы, маленькие лавочки с дешевыми материями и необходимыми принадлежностями несложного корейского хозяйства.
0_103a32_6dce1427_XL.jpg
Часов в семь пришел с визитом начальник города. Его не несли на носилках и не кричали при его проходе. Он шел уже по новому закону. Такой же скромный, тихий, обстоятельный.
Вследствие вчерашней моей просьбы принес подлинную меру пути. Я наконец добился, что такое ли. В ли 360 тигачи. Тигачи составляет 0,445 сажени. Следовательно ли равняется 162 саженям и составляет треть версты. Мы торжествуем таким образом точность нашего измерения.
Начальник города принес подарки: на корейской бумаге китайские надписи: «Начинающийся свет», «Красная каменная гора».
– Это приносит счастье.
Начальник выпил рюмку коньяку и больше пить отказался.
Мы сняли с него фотографию и, пожелав друг другу всего лучшего, расстались.
Он ушел скромно, с опущенной головой, точно в раздумье о чем-то.
– Корейский народ, может быть, будет богат и образован, но таким счастливым он уже никогда не будет, – вздохнул он, прощаясь.
Это не протест: корейцы не способны ни к какому протесту – это… вздох о проносящемся детстве. Все готово.
С сегодняшнего дня весь транспорт идет уже не разделяясь. Причина – китайская граница и хунхузы.
Пора ехать: запах от набившейся толпы ребятишек несносен. Перед самой дверью ужасное лицо прокаженного. Сколько безнадежной скорби в его глазах. Я даю ему деньги – что ему деньги?
Опять Туманган перед нами, но это уже речка не более двадцати пяти сажен. […] На той стороне китайский берег, обработанные поля. Это работа корейцев, а поля китайцев, и берут с них китайцы из 10 снопов в свою пользу 6. Это указывает на громадную нужду в земле. Надо вспомнить при этом, что такой работающий на китайской стороне кореец постоянно рискует попасть в руки хунхузов, которые или убьют его, или возьмут выкуп. И при корейской робости нужда все-таки гонит их на китайский берег.
– А если б пришел «араса», – он храбрый и прогнал бы хунхузов.
– Мы так хотим «араса»…
Так страстно говорит каждый поселянин этих мест.
Нам предложили сразу, как вышли из Мусана, переправиться на китайский берег, как более пологий, но мы решили идти корейским. Однако после двух головокружительных перевалов в конце концов предпочли иметь дело с хунхузами, чем рисковать лошадьми. Тропа, по которой двигались мы на высоте 50–60 сажен над Туманганом, буквально вьется по карнизу, наибольшая ширина которого два аршина, наименьшая же просто промытая пропасть, через которую и проходят по выступающим камням.
Нога пешехода скользит, но положение вьючной лошади с шестью пудами колеблющегося на ее спине груза невыносимое.
Одна из лошадей потеряла равновесие и уже съехала было задними ногами в пропасть, и мы часа два провозились, пока спасли ее.
Хуже всего на поворотах, которых корейцы совсем не умеют устраивать: или приткнут друг к другу под острым углом с почти отвесными скалами, или совсем не соединят, предоставляя лошадям и пешим прямо прыгать.
Зато виды непередаваемо хороши. Тем не менее пришлось отказаться и от видов. И, хотя наступает вечер, мы все-таки перешли ночевать на китайский берег, где и устроились в какой-то брошенной китайской фанзе.
Проводник очень усердно уговаривал нас хоть переночевать для безопасности на корейском берегу. Он и корейцы там и ночевали. Кончив свои работы на реке, я первый, перебрался на другой берег и, пока возились с перевозкой вещей, присел там, наблюдая группу из корейских женщин, которые в ожидании парома – длинной и узкой лодки с бревнами по бокам – сидят на берегу. Подходят новые: одна с мешком, другая с корзинкой на голове, почти каждая с ребенком на спине. Сидящие предупредительно помогают пришедшей снять мешок. Все они стройны, в них много грации, но лица некрасивы. Костюм похож на наш дамский – баска, широкий пояс, юбка-колокол. Изящные манеры, прическа – это группа наших дам. Они так и сидят, в противоположность своим мужчинам не обращая на нас никакого внимания.
Уехали кореянки, и я иду к одинокой фанзе, месту нашего ночлега. Все это время приходилось проводить в шумном обществе корейцев, от любопытства которых нет спасенья, приходилось и есть, и спать, и работать на глазах толпы. Так они и все живут, и в чужой монастырь не пойдешь со своим уставом: приходилось поневоле покоряться. В первый раз здесь я был один лицом к лицу с здешней природой. […]
Холодно. 3° всего. Принесли корм лошадям.
Десяток-другой корейцев, ободренные нашим присутствием, не спешат на свой берег.
– Оставайтесь всегда здесь, – наивно предлагают они нам.
– Но ведь это не ваш берег.
– Нет, наш, – еще на сто пятьдесят ли наш, но мы не успели сделать пограничных знаков, и хунхузы захватили нашу лучшую пашню себе.
Они говорят, вероятно, о нейтральной 50-верстной полосе, которую бесцеремонно захватили себе китайцы.
Эти корейцы сообщают первые сведения о Пектусане, высочайшей здесь вершине – цели нашей поездки, с таинственным озером на ней, питающим будто бы три громадные реки: Туманган, Ялу и Суигари.
Несомненно, это бывший вулкан.
Одан из очевидцев этой горы (белая гора – Пек-ту-сан), проезжавший около нее в десяти верстах, слышал шум, похожий на гром, исходивший из недр земли.
– Это волны озера так шумят, – объясняет он по-своему, – озеро там глубоко и видеть его можно, поднявшись на самую вершину, но подняться туда нельзя, потому что сейчас же поднимается страшный ветер, хотя кругом и тихо, и мелкая пемзовая пыль выедает глаза.
– Почему же ветер поднимается?
– Дракон, который живет в этом озере, не хочет, чтобы смотрели на его жилище.
Хорошо, что дракон запасся такой пылью, а иначе набились бы и к нему любопытные корейцы, как набивались к нам, когда мы ночевали у них.
– А Туманган из этого озера действительно вытекает?
– Говорят.
Что значит Туманган? Туман – неизвестно куда скрывшийся, ган – река.
– Зачем ходят на Пектусан?
– Ходят собирать в его окрестностях жень-шень, цена которого дороже золота.
– Корейцы ходят?
– Не корейцы.


(Продолжение будет)

Via

Snow
0_103fca_e1226e17_XL.jpg Кто из японских художников первой половины ХХ века самый известный? Многие скажут, что Охара Косон (小原古邨, он же Сё:сон, 1877-1945), и мы с ними согласимся: его птицы, звери и растения совершенно замечательны, да и на Западе он прославился раньше многих, не без стараний Эрнеста Фенеллозы. С 1926 года его гравюры издавал Ватанабэ Сё:дзабуро: (渡辺 庄三郎, 1885–1962), тоже великий человек, которому мы, в общем, обязаны тем, что японская гравюра на дереве выжила в состязании с фотографией и литографией и жива по сей день. Но «новую гравюру» Ватанабэ Сё:дзабуро: начал выпускать ещё в 1915 году, задолго до того как познакомился с Косоном. Кто же «отвечал» у него до этого за жанр «цветов и птиц»?
Это художник, который по славе с Косоном не сравнится — мы вообще о нём очень мало знаем. Звали его Ито: Со:дзан (伊藤総山), родился он, согласно издательским данным, в 1884 году — а когда умер и вообще что с ним было после 1926 года, неизвестно. Через десять лет Ватанабэ включил в каталог своего издательства три десятка его старых гравюр — но, вопреки обыкновению, никаких данных о художнике уже не указал. Все его сохранившиеся гравюры относятся к 1919–1926 годам, что с ним было и что он делал до того и после — никто не знает. А гравюры хорошие, и Охара Косон явно подражал этому своему младшему современнику — скорее всего, не без воли издателя.
Итак, Ито: Со:дзан. Самую знаменитую его работу, с дикими гусями, мы вынесли на заставку, вот она покрупнее:
0_103fcc_a7b87d50_XL.jpg

Добрая половина гравюр Со:дзана изображает птиц (и не только) ночью, в сумерках или в непогоду.

0_103fdf_b2f85b63_XL.jpg

0_103fe0_18307dcb_XL.jpg

0_103fd4_64420d18_XL.jpg

Ворон и воронов он особенно любил:
0_103fc9_4b423333_XL.jpg

0_103fc7_91652881_XL.jpg

Даже при ясном свете дня:
0_103fc8_bc943abb_XL.jpg

Впрочем, не меньше у него работ в тёплых и ясных тонах:
0_103fcb_5179d3c3_XL.jpg

0_103fc6_ed0aaaa_XL.jpg

0_103fd3_47793d0c_XL.jpg

Птицы у него разные. И совсем обычные:
0_103fda_f535da78_XL.jpg

0_103fdb_747711be_XL.jpg

Вплоть до кур:
0_103fd9_b512a86e_XL.jpg

И привозные, редкие:
0_103fd8_8213a98f_XL.jpg

0_103fd7_2caa7481_XL.jpg

Спокойные и тревожные:
0_103fde_8a94f053_XL.jpg

0_103fdd_904c97ed_XL.jpg

Вот опять гуси:
0_103fe4_ca14e8c1_XL.jpg

Воспетая в множестве стихов камышовка и новогодние журавли:
0_103fc3_ab19544e_XL.jpg 0_103fd1_ecfe1574_XL.jpg

Просто цветы, без живности, встречаются, но редко:
0_103fe3_13dc64cc_XL.jpg

Зверь вообще один-единственный, зато это барсук-тануки!
0_103fc2_a14db64d_XL.jpg

Людей заметно больше — иногда издательство, судя по всему, заказывало ему и «красавиц», хотя на этот жанр у Ватанабэ Сё:дзабуро: в основном имелись другие мастера. Женщины часто тоже печальные:
0_103fc4_5196a952_orig.jpg

Или тоже в ненастье:
0_103fd2_3b82c7ad_XL.jpg

А иногда и к красавицам пририсовывается цветы и птички:
0_103fc5_ae22794e_XL.jpg

0_103fd6_449bacd2_XL.jpg

Ито: Со:дзан иногда пробовал себя и в других модных манерах:
0_103fd5_b6544470_XL.jpg

Но всё же птиц и прочей мелкой живности больше. Некоторые гравюры сохранились в двух изводах, как «Сова» и «Светлячки». Те, что слева, помечены «до великого землетрясения», те, что справа — «после землетрясения». Так время тогда и делилось…
0_103fdc_216c13c2_XL.jpg

0_103fe1_c6dc6d0e_XL.jpg

И в заключение — ещё несколько пар.
0_103fce_2d10cdcc_orig.jpg

0_103fd0_2fbc3a7_orig.jpg

0_103fcf_af0b5a0e_XL.jpg

Тут слева — работы Ито: Со:дзана, справа — его преемника, Охара Косона. Правые более известны, но левые, нам кажется, ничуть не хуже. И, надо заметить, появились на несколько лет раньше. Есть у этих художников и ещё много таких пар, включая петухов, гусей и прочих. Так что будем, помимо великого Косона, помнить и его малоизвестного товарища.

0_1040ca_f21a6642_XL.jpg Охара Косон. Утки под луной

Via

Snow

Разгадка

на загадку. Почему «легче в баню войти, чем из бани выйти»? Это не реклама банных радостей, всё проще: плата за банные услуги производилась не при входе, а на выходе. Ведь набор их был довольно широк: не только помывка, но и массаж, и бритьё, желающие могли заказать всякую косметику, перекусить или выпить прохладительного. Не каждому посетителю требовалось всё это, но некоторые по ходу дела входили во вкус, так что счёт за все опробованные услуги предъявлялся перед тем, как человек покидал баню (ну, и чаевые банщику вручались тогда же). Платить за каждую мелочь отдельно всяко было бы неудобно — где человеку в одной набедренной повязке деньги держать? А если кто пытался замотать плату, у него могли удержать что-то из одежды.
(Кстати, из ответов нам больше всего понравился тот, который про кражу одежды!)


Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

18 сентября
Половина пятого. Темно еще. За палаткой у костра два сторожевые корейца разговаривают. Они говорят по обычаю громко, быстро, с экспрессией, но голоса мирно налаженные. Однообразный, мирный шум воды.
В половине шестого первые лучи сверкнули по горам. Здесь, в долине, еще глубокая тень. Уютная, красивая картинка. Горы, долинка, река, мирно приютившиеся здесь и там фанзы. Ясное утро, и все спит в этом торжественном тихом уголке.
Вчера, прощаясь, корейцы говорили:
– Надо идти приготовляться к празднику.
И в голосе их слышалась и торжественность и радость праздника.
0_103e47_f1c0ab44_XL.jpg
Годовой праздник [Чхусок]. Праздник везде праздник, и ощущение этого праздника с детских лет остается в душе, и мне понятны их ощущения.
Сегодня праздник, и он в природе, солнце, на этих горах.
Из-за этого праздника приехал в свое имение пусай г. Он-тон. Он приехал вчера. Его имение на противоположной стороне, в живописном ущелье. В контраст с мелким кустарником его береженый лес широкой полосой уходит в горы.
Два палача этого пусая приходили в наш лагерь. Оказывается, что он и в чужом для него месте может творить суд и расправу: высечь дерзкого, наказать пьяного.
Часам к шести пришли дети деревни. Они сегодня чистенькие, нарядные, в белых, голубых, розовых и зеленых куртках.
Немного погодя один из взрослых пришел, и за ним несли два закрытых корейской мягкой бумагой столика. На этих столиках ряд маленьких чашечек, в которых: 1) корейский хлеб из яр-буды (род проса) – желтый, липкий; с ним в одной миске мука из жареных бобов, с сухой приправой сои (что-то вроде нашего зеленого сыра, мелко растертого, но не такой острый вкус); 2) синие помидоры, 3) вареный чеснок, 4) жареная говядина и соленые огурцы, 5) соленая редька, 6) соус из желудка, 7) рыба вареная, 8) соус из щенков, 9) теплая водка – сули и 10) квас сладкий с некоторой остротой вроде нашего медового кваса.
Все это я пробую и благодарю. Мне отдельный столик, Н. Е. – отдельный. Н. Е. категорически заявил, что он нездоров и есть ничего не будет. Я уговариваю его, и он соглашается поесть редьки.
На горизонте показывается дворянин тоже со столиком. Пока он подходит, крестьяне рассказывают, что собственно дворянство указом императора упразднено еще в 1895 году. Но в таких глухих местах, как это, еще держится старый обычай, и население добровольно отдает дворянам былую честь. В больших же городах, а особенно в Сеуле, о дворянах давно забыли думать, и там они ничем не отличаются от остальных.
Существовало четыре разряда дворян: сельский дворянин, городской дворянин, дворянин провинций и дворянин империи. Из дворян империи выбирались на высшие должности в империи; из дворян провинции – на высшие должности в провинции. Из городских дворян – военные и, наконец, совершенно бесправные сельские дворяне.
Мы уложились, снялись и поехали. В живописном уголке стоит старая, поросшая мохом, черепицей крытая, уютная фанза. Форма крыши – подражание китайским. Фанза огорожена забором, погнем свесились тыквы, висит желтая кукуруза, зеленый еще табак, красный стручковый перец. Яркое впечатление юга.
– Вот, – говорит хозяин, – яблоня, вот вишня.
Вся долина усеяна камнем, и на ней растет тощий хлеб. Но тут же дикая вишня перерастает четыре сажени, тут же виноград, и в диком своем виде сладкий и вкусный.
– Придет время, – говорю я хозяину, – и ваши долины будут зеленеть в садах, виноградниках, и труд человека оправдается в десять раз больше теперешнего. Тогда будет Корея богатая. Но для этого надо ехать не в Китай, учиться его бесплодным наукам, а туда, где умеют разводить эти сады, умеют доставать из гор их богатства, которые лежат в них. Тогда Корея будет богатая, а до тех пор в Корее будут только добрые хорошие люди, занятые выше головы своими покойниками, добрые люди, которых все всегда обидят.
Дворянин, увязавшийся провожать нас, снисходительно кивает головой.
Он с своей долиной поразительно напоминает родину его прототипа, Дон-Кихота Ламанчского. И он такой же худой, высокий, окруженный насмешливой вежливостью своих односельчан. При расставании я оказал ему всю вежливость: слез с лошади, двумя руками пожал его руку.
– Я хотел бы еще раз увидеть вас, – сказал он мне растроганно.
– Если я не приеду, то привалю своего сына, – ответил я ему, и мы расстались.
Мы едем долиной, у которой столько названий, сколько и селений: Па-и-сан-хансури, Маргаер-хансури и т. д. Долина шириной версты в две с каменистой, старательно возделанной почвой. Так же возделаны здесь и там косогоры. По долине протекает в плоских берегах река, и орошение здесь не представило бы никаких затруднений. Но им пользуются только для риса. Но для риса здесь сравнительно холодно, и он дает сравнительно плохой урожай.
Чем дальше, тем больше селений и дороже цена на землю. Здесь она уже достигает двухсот рублей за десятину.
0_103bdf_70c18aaf_XL.jpg

По случаю праздника все нарядны: девушки качаются на качелях, молодые парни разводят у реки костры и что-то варят себе. Взрослые на могилах предков. Группы в белых одеяниях на всех окрестных пригорках– все это кладбища, все это счастливые горы. И нередко, если нашедший счастливое место для предков попадает в знать или богатство, тайно на это же кладбище уже несет кто-нибудь и своего какого-нибудь предка. Но если владелец кладбища узнает, то дело нередко кончается и смертью виновного.
Поминки заключаются в том, что приносят на могилу еду и водку. Три рюмки выливают на могилу, а остальную водку и гущу съедают в память усопшего.
Из одной фанзы выскочил белый кореец и, протягивая руку, кричал по-русски:
– Здравствуй, здравствуй, иди на моя фанза!
Это пришедший с заработка из России кореец.
Я угостил его папиросой, пожал его руку, и мы расстались, так как весь запас его знаний ограничился вышеприведенной фразой.
Решили сегодня добраться до Хериона.
Едет громадный Бибик и что-то улыбается. Он уроженец Харьковской губернии, переселился с родными в Томскую; выговор у него совершенно хохлацкий.
– Хорошая сторона Харьковская губерния, – говорю я.
– Да вона хороша, та земли нет.
– Ну, а Корея вам нравится?
Бибик усмехается:
– А чего тут хорошего: горы да буераки; у нас в Томской губернии, по крайней мере, конца полю не видно.
– Их домики, – говорю я, – красивые.
– А что в них красивого, – сомневается Бибик.
– Вот, отдельно стоят, кругом зелень, чисто…
– А с чего у них и грязно будет, когда овцы нет, скотина – один бык.
– Много комнат, – говорю я, – в русской избе в одной комнате набьется народ, тут и телята.
Бибик не может удержаться от улыбки.
– А что то и за комнаты их: и вся комната неначе курятник у нас.
Надо видеть фигуру Бибика, чуть не в сажень, в американской высокой шляпе; он сидит на микроскопичной, чуточку больше осла корейской лошадке. Рот его расширяется до ушей, и он говорит:
– Просто дурная сторона, та и годи. От так же и в Китаю.
– Вы были там?
– А був, и тут я був.
Бибик большой любитель впечатлений. Он не пропускает ни одной экспедиции и всегда бросает какое бы то ни было выгодное место. Едет и усмехается.
Сегодня мы пробыли на лошадях двенадцать часов и сделали сто ли. С последнего перевала при сером угасающем дне открылась дивная панорама. Все, что мог охватить глаз, были долины, окруженные причудливыми, наморщенными горами и пригорками. И долины и горы покрыты все теми же чудными бархатными коврами.
Ночь спустилась сперва вся в тучах, темная, а затем подул северный ветер, стало холодно, тучи ушли, и яркая луна заиграла в обманчивой теперь и трудно уловимой округе.
– Вот, вот белое – это ворота Хериона.
Но все белое, вся даль, везде ворота Хериона, устали все, и всем хочется спать.
Лошади, не евшие целый день, жадно хватают и глотают все – траву, листья, ветви.
Удивительные желудки здешних лошадей: они едят стебли кукурузы, как наши лошади сено, и большая любезность, если им эти стебли порубят. Говорят, корейские лошадки злы и корейцы грубо обращаются с ними. Они, правда, резко кричат на них: «Ги!» Но так же заботливо, как и наши крестьяне, обращаются со своими лошадьми.
– Вот в этих горах водятся удавы, – говорит наш проводник.
Он показывает руками размер удава: диаметр – пол-аршина, длина – сажень и больше.
– Он сам видел? – спрашиваю я переводчика.
– Он видел, но не таких больших, – и он показывает кулак и длину аршина в полтора. Но и он, и все окружавшие, и везде в других местах корейцы твердо стоят на том, что у них есть и удавы, и какой-то род крокодилов: коротких, толстых, на четырех лапах.
Много легенд ходит об этих крокодилах. Голова их похожа на человеческую; они большие любители красивых девушек. Подобные рассказы упорно повторяются в каждой деревне. Зимой они пропадают, а летом глотают мышей, лягушек; ядовиты.
Самая же ядовитая змея – куль-пэми (живущая в норах). Живут группами; если тронут одну, то все бросаются на врага. Эта маленькая, не больше аршина, темная, как земля.
Так, разговаривая обо всем, мы наконец подъезжаем к воротам Хериона.
Это белой известкой выбеленные каменные арки, сажени в две толщиной. От них идет стена, сложенная насухо, высотой в две сажени. Такая стена вокруг всего города четырехугольником, и в ней четверо ворот: северные, южные, восточные и западные. Чрез ворота, которые словно валятся куда-то в бездну, виднеется что-то неясное: какая-то серебряная бездна – не то небо, не то река прозрачная. Фантазия уже рисует причудливой архитектуры восточный город, но вот темные ворота назади, и мы в городе. Серебряная мгла рассеивается, и мы видим… пашню, поля. Саженях в стах виднеется что-то серое, но и это не город еще, это памятник бывшим начальникам города.
Наконец и город, то есть ряд все тех же фанз – серых, крытых соломой. Но здесь, сбитые в кучу, они уродливы и грязны.
Лошадь, ставшая поперек, загораживает всю улицу. Я сижу верхом, и моя голова почти в уровень с коньком крыш. Вонь и грязь на улицах. Вот торговые ряды, такие же ряды с клетушками. Восемь часов, но уже весь город спит.
Куда же ехать? Мы стучимся в какую-то фанзу.
– Вам отведена городская квартира, – справьтесь у начальника.
Наш путеводитель-староста, все время заботившийся о чистоте своих ног, отправляется к начальнику и шлепает теперь по грязи, мало думая о своих ногах. Вся фигура его покорно сгорбилась, и, очевидно, он только о том и думает, как бы в чем не проштрафиться.
Первое, запрещается въезжать в город верхом, но он идет пешком. Второе, при встрече с начальством надо низко пригнуться и идти, не смея смотреть на него – он так и идет.
И все-таки неспокойно робкое сердце, потому что третье, самое главное, угадать, что желает в данный момент начальство – не дано ни корейскому, ни иному смертному.
– Очень просто, – говорит П. Н., – велит вздуть бамбуками, и вздуют.
– Ну и город, – отплевывается Бибик от окружающей вони.
Немного погодя, уже веселый, шагает проводник назад. Он опять вспомнил о своих ногах и теперь заботливо выбирает место посуше.
За ним полицейский в зеленом шарфе.
– Ге, ге! – говорит он и бежит вперед.
Мы едем за ним, кружим по всему городу и наконец приезжаем. Большая фанза, три чистых комнаты – уютно и тепло от теплого пола. С десяток полицейских, откуда-то взявшихся, ссаживают нас, ведут в комнаты.
После устали хорошо и поесть, хорошо и заснуть. Но надо записать барометр, термометр, все полученные расстояния, нанести реки, села, высоты. А затем дневник, легенды.
Стих шум от раскладки, варится ужин, где-то за спиной какой-то приятный тенор выводит какую-то восточную песню.
Она, как узор цветов их гор и долин, подходит к ним, подходит к чуткой, но притиснутой, робкой душе корейца.
Что-то нежное, тоскливое, хватающее за душу в этой однообразной мелодии. Отдельные рулады, ноты понятны и сильно действуют, но все вместе требует перевода на наше ухо – это только материал для того композитора, который захотел бы заняться музыкой Востока. Пришел П. Н. и объяснил, что это не пение, а чтение, что здесь, читая, поют и что тот, кто читает, один из лучших чтецов города.

19 сентября
Сегодня назначена в Херионе дневка, и потому мы с Н. Е. надеялись поспать лишнего, но не пришлось.
В шесть часов раздались где-то близко какие-то мелодичные завывания, ближе, ближе, и наши двор, комната наполнились вдруг этим странным восточным пением, завыванием.
Неумытый П. Н. просунул взволнованное лицо и шепнул:
– Начальник города.
– Скажите, что мы очень извиняемся, что мы еще в постели, что не пришел обоз, где наши вещи. Когда придет, мы сами будем у него.
Опять заглядывает П. Н.
– Начальник счел своим долгом, ввиду того что такие знатные иностранцы посетили его город, осведомиться об их здоровье и спросить, довольны ли помещением.
– Мы очень довольны и от всей души благодарим.
Некоторая пауза, и затем крик десяти голосов, что-то вроде нашего «ура», и затем опять мелодичное завывание.
Мы высунули голову и смотрим вслед. На носилках сидит высокий, старый уже человек. Он в белом костюме, черной волосяной шляпе, а поверх белого костюма фиолетовая туника. Носилки устроены с возвышением, покрытым барсовой шкурой, на которой и сидит начальник (кунжу). С двух сторон его идут двое с алебардами, впереди разноцветный фонарь, около него молодой мальчик, его адъютант, передает распоряжения старшему палачу, этот же в свою очередь громко выкрикивает то же своим исполнителям – младшим палачам… Вся свита кунжу – человек десять, которые и идут гуськом за ним.
0_103a36_408c3b21_XL.jpg

Завывания уже далеко, но сон пропал.
– Что они кричат?
– Кричат, чтоб все давали дорогу. Когда идет начальник, надо уходить или, пригнувшись, давать дорогу, проходить не смотря.
Начальник едет в громадных китайских очках. При встрече с ним все остальные должны снимать свои очки. При встрече и поклонах друг с другом они тоже обязательно снимаются.
Напились чаю, я сел за работу, все наши отправляются посмотреть город, кроме Бибика.
– Что там еще смотреть? У нас в Томской губернии…
Он не договаривает, что у них там, в Томской губернии. Да что и договаривать, когда всё и без того ясно: Бибик ложится спать поэтому и спит весь день.
К двум часам приходит обоз, мы одеваемся и идем к кунжу. Его чиновник ждал нас и теперь ведет к своему шефу. За нами идут дети, корейцы, выглядывают корейки. Одни стыдливо, другие уверенно. Одна стоит с большими глазами, с совершенно белым, здоровым лицом, красивая даже с нашей точки зрения. У нее в глазах уверенность и некоторое даже презрение, пренебрежение.
0_103e48_e9e870f1_XL.jpg
– Веселая вдова, – говорю я П. Н.
П. Н. осведомляется, и оказывается, что веселая вдова попросту проститутка.
– Как вы догадались? Она была у прежнего кунжу фавориткой, а этот новых набрал, эта недовольна.
– Откуда набираются проститутки?
С тем же вопросом П. Н. обращается к толпе корейцев, долгий разговор, поправки и затем перевод П. Н.
– Проститутки набираются со всех сословий…
– Я читал, что собственно танцовщицы поставляются исключительно сословием городским – среднее нечто между крестьянами и дворянами.
П. Н. перебрасывает вопрос в толпу, и энергичный крик в ответ:
– Это неверно. Вот как это бывает в каждой семье. В три года предсказатель, по-вашему шаман, по-корейски тонн, определяет будущность девушек. Бывает так, что девушке назначено умереть, а проституткой она остается живой, такую и назначают… Только это последнее дело…
П. Н. делает соответственную гримасу. Он переводит свою мысль толпе, толпа делает такие же гримасы, сочувственно кричит и отплевывается.
– Вот еще проститутка.
Тоже белолицая женщина, рыхлая, с неприятным лицом, стоит и мирно разговаривает с толпой.
Но с ней разговаривают, и пренебрежения к ней не видно.
Я сообщаю это П. Н.
– Ну, конечно, – говорит он, – тоже человек, чем она виновата.
Мы проходим через целый ряд памятников кунжу, прежних пусаев, и подходим к дому с затейливыми, на китайский образец, черепичными крышами. Деревянная арка, на ней громадный барабан, в который бьют вечернюю зорю.
Там, на этой арке, сам кунжу со свитой… Увидев нас, он поспешно идет во двор.
Перед нами отворяют средние ворота, в которые входит только кунжу.
Мы входим во двор и поднимаемся по ступенькам под большой навес. В стороне лежат, корейские розги: длинные, гибкие линейки, аршина в два, с ручками. Здесь происходят судбища.
К нам идет навстречу начальник, мы жмем друг другу руки, он показывает на дверь. Мы входим в комнату сажени полторы в квадрате. Посреди ее накрытый белой скатертью стол, по бокам четыре табурета: два из них покрыты барсовыми шкурами. На них садят меня и Н. Е. На два других садятся кунжу и П. Н.
Начинается разговор, как высокие гости доехали? Как нравится им страна и люди?
Мы хвалим и страну и людей, благодарим за гостеприимство. С введением технического образования предсказываем спокойную и безбедную будущность народу корейскому.
– Образование необходимо, – говорит старик, – мой сын третий год уже в Петербурге. Корея может жить, если, другие великие народы не уворуют их страну. Кореец не может сопротивляться, но это будет большой грех. Слава богу, избавились от китайцев, но теперь японцы захватывают: они жадны, корыстолюбивы, двуличны. Мы за их доллар даем пятьсот кеш, а между тем это уже вышедшая из употребления монета, и во всем остальном мире стоимость ее то серебро, которое в ней. На сто кеш не будет. Три миллиона нищий корейский народ бросает так японцам.
Он не любит японцев. Его, вероятно, за это прогонят скоро, но он говорит то, что думает.
Предполагать двуличие нельзя было, хотя бы потому, что в дверях и окнах стояло множество народу, который внимательно слушал. Удивительно в этом отношении жизнь на людях здесь проходит. К этому приспособлено все вплоть до этих домов, где в одном конце слышен шепот с другого, эти бумажные двери. Затворите их, проделают дырки пальцами, и десятки глаз опять наблюдают каждый ваш шаг.
– Вот это мой второй сын, это третий, от наложницы, – говорит начальник города.
– Прежде и в Корее были законные и незаконные дети, но вот, – это уже было давно, – с каких пор все изменилось. У одного министра не было законного сына, и согласно обычаю он должен был усыновить кого-нибудь из своего законного рода, чтоб передать ему свои права и имущество. Выбор его пал на племянника. В назначенный для церемонии день, когда собрались для этого в дом министра все знаменитые люди и прибыл сам император, вышел к гостям незаконный десятилетний сын хозяина, держа в руках много заостренных палочек. Каждому из гостей он дал по такой палочке и сказал: «Выколите мне глаза, если я не сын моего отца». – «Ты сын». – «Тогда выколите мне глаза, если мой двоюродный брат сын моего отца». – «Но он не сын». – «Тогда за что же вы лишаете меня, сына, моих прав?» – «Таков закон», – ответили ему. «Кто пишет законы?» – спросил мальчик – «Люди», – ответили ему. «Вы люди?» – спросил мальчик. «Мы?» Гости посоветовались между собой и ответили: «Люди». – «От вас, значит, – сказал мальчик, – и зависит переменить несправедливый закон». Тогда император сказал: «А ведь мальчик не так глуп, как кажется, и почему бы действительно нам и не переменить несправедливого закона?»
И закон переменили, и с тех пор в Корее нет больше незаконных детей.
– Это так, – кивают в окнах и дверях серьезные корейцы, и беседа наша продолжается дальше.
– Правда ли, что дворянство уничтожено в Корее? – проверяю я сообщенные мне сведения.
– Дворянство осталось, но в правах службы все сословия сравнены в тысяча восемьсот девяносто пятом году.
– А рабство?
– Собираемся и его уничтожить.
На стол поставили, справившись о том, что мы уже обедали, корейские лакомства: белые и красные круглые конфетки (мука с сахаром), род фиников, китайские пряники темного цвета, сладкие, из рассыпчатого теста. Подали чай и коньяк. Этот коньяк я узнал по бутылке – это дар наших, уже побывавших здесь.
– Это мне подарок.
Тогда и мы поднесли ему свои подарки: полсотни сигар, сотню папирос, подносик с приспособлениями для сигар.
– Очень, очень благодарен.
– Не хочет ли начальник сняться?
– О да, очень хочет. Можно со всеми наложницами, проститутками и служащими?
– Можно, можно.
Н. Е. берется за это дело, а я ухожу.
Н. Е. по возвращении передает впечатления. Кунжу снимался один и со всеми вместе, но двух жен не показал: старшая жена в имении, а другая не совсем здорова. Вечером он еще раз придет к нам.
П. Н. нашел нового проводника – он знает много рассказов, хорошо читает. Мы купили большую, в семи частях, корейскую повесть. Будем читать ее в дороге.
Новый проводник и толпа корейцев сидят в моей комнате, и я задаю разного рода вопросы.
Больше всего идет проверка прежних сведений.
Наш китайский переводчик, Василий Васильевич, ходил к своим.
– Хорошие люди?
– Все хунхузы (разбойники), – уныло сообщает В. В.
Он больше всех боится этих хунхузов и трепещет при мысли, что мы идем в самое их логовище – Пек-тусан.
Смерклось, и скоро раздались заунывные звуки – начальник идет. Когда пение неслось уже со двора, я вышел, мы пожали друг другу руки, и он пошел в комнату.
Мы усадили его на походном стуле и стали угощать икрой, ветчиной, сардинками, а главное – коньяком.
– Это наш предводитель дворянства, – указал кунжу на одного из стоявших.
Это с полным лицом средних лет человек, в своем длинном костюме похожий на доминиканского монаха. Лицо его льстивое и подобострастное.
Я попросил его присесть. Но он так и не сел.
Каждый раз, подавая ему коньяк, П. Н. спрашивал разрешения у начальника.
Предводитель дворянства кланялся, брал рюмку, как-то уморительно выворачивал в сторону шею и лицо и выпивал все, что ему давали. Принимал двумя руками закуску и, отворачиваясь, ел. Остальным начальник запретил пить.
В конце концов начальник заговорил по-русски.
Рассказал, как бывал он во Владивостоке, как ездил по железной дороге.
– Мне везло в жизни, – говорил он своему предводителю, – я обедал со всеми знатными людьми: во Владивостоке – с губернатором, в Хабаровске – с генерал-губернатором, на Камне-Рыболове – со становым.
Просил нас очень скорее строить железную дорогу, показал образцы каменного угля в двух верстах от Хериона в горе Саа-гори.
Я предложил ему попробовать вермуту, а он добродушно сказал:
– На сегодня довольно, а лучше оставьте мне эту бутылку, завтра, скучая и вспоминая о любезных гостях, я выпью ее. Это мой адъютант, – показал он на юношу, – и я его очень люблю, и он всегда спит со мной.
Принесли сладкое: халву, карамели.
– Нет, я не ем сладкого, лучше выпьем на прощание.
Он заставил выпить меня, и я сказал:
– Я пью за гостеприимный, ласковый народ корейский, я желаю ему блестящей будущности и желаю, чтоб никто не мешал ему развиваться.
Все корейцы приветливо закивали головами, а начальник сказал:
– Мы хотим русских, – у русских денег много, а японцы еще беднее нас.
– Возьмите вашим детям, – дал я на дорогу начальнику конфет.
– Вот мои дети, – показал он на толпу, стоящую у двери.
И он отдал им все конфеты.
– Сладкое я им позволяю: не позволяю вино и курить при себе. Только предводителю позволяю вино, но курить и сидеть нельзя при мне.
Затем мы простились.
Ночью еще эффектнее эти завывания, разноцветный громадный фонарь и белая гуськом стража.
После их ухода мы стали есть приготовленный нам корейский обед, состоящий из семи закусок (на юге девять), – чиртеби, курица вареная с бульоном, жареное в чесноке мясо, нечто вроде беф-строганов, и чашка рису вместо хлеба. Все съедобно и вкусно.


(Продолжение будет)

Via

Snow

0_104038_d5f97378_orig.jpg

В начале ХХ века главным драматургом «нового Кабуки» был, конечно, Окамото Кидо: — мы уже пересказывали несколько его пьес. Он умер в 1939 году — и к тому времени уже прославился другой автор пьес, которого даже прозвали «Каватакэ Мокуами эпохи Сё:ва». Звали этого человека Уно Нобуо (宇野信夫, это псевдоним, а настоящие его фамилия и имя пишутся 宇野信男 — то есть отличаются одним знаком, но и звучание, и значение точно те же). Он прожил почти весь XX век (родился в 1904, умер в 1991) и написал очень много. Взглянем на некоторые из его пьес.


0_104035_bee9010_orig.jpg

1.
С самого начала театр Кабуки свои сюжеты в основном заимствовал из других жанров, самых разных. Братья Сога и Ёсицунэ пришли из воинских повестей, зеленщица-поджигательница Осити сперва появилась в повестях городских (у Ихара Сайкаку, в частности), более сотни лет львиная доля пьес Кабуки (в том числе самые знаменитые, вроде истории сорока семи мстителей) перекраивалась из пьес для кукольного театра… Сюжет иногда перекраивался очень основательно, но оставался вполне узнаваем. Некоторым источникам почему-то не везло: так, пьес про принца Гэндзи в старом Кабуки почти не было (а вот в ХХ веке они пошли косяком).
Уно Нобуо этим тоже не пренебрегал. Вот, например, его пьеса «Водоросли в Нанива» (難波の芦, «Нанива-но аси»), восходящая через действо Но: «Сборщик тростника» к старинному сборнику «Ямато-моногатари». У Уно Нобуо действие перенесено в токугавские времена. Жили-были самурай Саэмон с женою Маюми, потом муж службу потерял, а с нею семья лишилась и уважения, и хоть какого-то достатка. У мужа это вызывает уныние, у жены — раздражение, ладят они между собою всё хуже. И вот во время одной ссоры, даже не очень серьёзной, Маюми сгоряча говорит: «Что уж нам теперь жить вместе, впору развестись!», а Саэмон, которому очень стыдно, что он больше не кормилец семье, понимает это буквально и уходит. Минуло пять лет. Маюми снова вышла замуж — казалось бы, сказочно удачно, за местного знатного и богатого князька. Но ни почёт, ни достаток ей не в радость, нового мужа она не любит, а о пропавшем Саэмоне всё время тоскует. Однажды она встречает бедняка-подёнщика, подрабатывающего резкой и продажей тростника, и узнаёт в нём своего первого мужа. Маюми его окликает, он пугается и бросается наутёк, она гонится за ним вплоть до его нищей хижины. Тут Саэмон признаётся, что он — это действительно он, что тогда, пять лет назад, ушёл из обиды и гордости, а теперь горько раскаивается. Но теперь уже поздно что-то менять, как вышло — так вышло, — и несмотря на просьбы бывшей жены, он снова уходит. Её только и остаётся что написать печальные стихи, из которых почти тысячу лет назад и выросла эта история. (Любопытно, что в действе Но: конец благополучный — жена там не вышла замуж вторично, а нашла хорошую службу и разбогатела, хотя, конечно, и не до княжеского уровня, и пара в конце концов мирится и воссоединяется.)
А почти одновременно с «Водорослями» Уно Нобуо пишет другую, тоже короткую пьесу о разлучившихся супругах. Только тут он переделывал не хэйанскую повесть и не действо Но: пятисотлетней давности, а рассказ Мори О:гая , писателя почти современного (Мори умер в 1922 году, рассказ написан в 1915 г., пьеса Уно Нобуо поставлена в 1951 г.). И эта пьеса, «Старик со старухой» (ぢいさんばあさん, «Дзиисан баасан», в русском переводе рассказ называется «Старая чета»), оказалась едва ли не самой успешной у него и до сих пор ставится чаще других.


0_104037_bcae7276_XL.jpg 0_10403a_d270f92e_L.jpg

У самурая Иори (действие опять-таки в токугавские времена) есть жена Рун и младенец-сын, а у его жены ещё и младший брат. Этого брата призывают на годовую службу при Ставке — что хлопотно, но почётно. Увы, юноша как раз перед этим ввязался в драку, сильно искалечен и явиться на службу не может — по крайней мере, в срок. Иори соглашается его подменить и, простившись с семьёй, уезжает в Эдо.
Там он успешно начинает блестящую службу, обзаводится щегольской одеждой и новым мечом — но эдоские воины всё равно считают его деревенщиной и всячески язвят по этому поводу. И вот как-то Иори, не стерпев, выхватывает меч и ранит одного из самых противных насмешников. Ему грозит кара — и зрители, конечно, вспоминают завязку «Сокровищницы вассальной верности». Дело, однако, обходится понижением в чине и переводом в глухой гарнизон, по сути в изгнание, где след Иори и теряется. Проходит тридцать семь лет. Иори выходит помилование, и он отправляется на родину, в давным-давно покинутый дом. И как раз в это время выходит в почётную отставку Рун, последние тридцать лет прослужившая в одном из княжеских домов, при четырёх княгинях подряд. Она тоже уезжает в родные края — и супруги встречаются. Сперва они не узнают друг друга, но потом всё проясняется. Они пересказывают друг другу, что с ними случилось за эти годы; Иори с горечью узнаёт, что жена его устроилась на службу сразу после смерти их пятилетнего ребёнка, да и вся остальная родня давно умерла. Но сами герои хоть и стары уже, но живы и наконец снова вместе, — и дождались того, о чём мечтали почти сорок лет.


0_10403b_611c278d_L.jpg

0_10403c_3dbb0424_L.jpg

Рассказ Мори О:гая суховатый и поучительный, пьеса — добрая и трогательная. Уно Нобуо сделал хороший выбор — и необычный: уже давно никто из драматургов Кабуки не решался брать сюжеты из современной прозы (из пьес других жанров — заимствовали, тут работала привычка в переделкам кукольных пьес). А Уно Нобуо вещи современных ему прозаиков переделывал для сцены охотно и обычно удачно.

Все эти рассказы и повести — «из старинной жизни»: пьесы про современность, несмотря на все старания Каватакэ Мокуами, в Кабуки так и не привились толком и остались непривычными. Но в остальном лёгких путей Уно Нобуо не искал: инсценировал то повествования от первого лица, то вовсе «модернистскую прозу». После «Старика со старухой» наиболее известна, пожалуй, его переделка для сцены повести Дзюнъитиро: Танидзаки «Рассказ слепца» (盲目物語, «Мо:моку моногатари», повесть — 1931 года, пьеса — 1955, почти сразу после снятия послевоенного запрета на исторические пьесы Кабуки). Действие — в XVI веке, в пору кровавых междоусобиц и объединения Японии. Главная героиня — Оити-но Ката, сестра Нобунаги, к началу действия уже вдовая.


0_104036_b893ddc9_XL.jpg

Вот её старинный портрет

Её домогаются двое кавалеров: благородный и достойный Сибата Кацуиэ и жестокий грубиян То:китиро:. Вдова выбирает первого, они женятся — но То:китиро:, ставший большим воеводой и ныне именующийся Тоётоми Хидэёси, находит возможность отомстить обоим. Замок в осаде, горит, Оити и её муж кончают самоубийством, а её дочь спасена челядинцем — слепым массажистом и музыкантом Яити.


0_10403e_ea63662_XL.jpg

Этот Яити и есть главный герой всей истории (и рассказчик в повести Танидзаки)— безгласно и безнадёжно влюблённый в госпожу, он счастлив уже тем, что остаётся с нею рядом до самого конца, а тогда выполняет её последний завет, выручив из горящего замка её дочь. Этой девушке предстоит стать госпожой Ёдо, главной наложницей ненавистного её Хидэёси (и матерью его сына), и ей удастся ещё в какой-то мере отомстить за мать, опозорив Хидэёси перед его воинами. (Потом она вместе с сыном погибнет в Осакском замке, и об этом тоже есть знаменитые пьесы Кабуки, старого и нового.)
А Яити остаётся совсем один. В конце пьесы он, уже еле живой, бродит по берегу озера Бива и печально поёт песню, которую в лучшие времена певал для своей высокородной возлюбленной. Появляется призрак Оити и молча подыгрывает ему на гуслях — слепец, конечно, призрака не видит, но музыку слышит и понимает, что произошло. (Между прочим, начиная с первой постановки, верного слепца и злодея Хидэёси играет один актёр — благо они не встречаются в общих сценах.)

2
Все эти инсценировки — уже послевоенные, пятидесятых годов. Но и до того, и после Уно Нобуо писал и пьесы полностью собственного сочинения, и тоже в разных жанрах. Вот одна из них — «Пурга на перевале» (吹雪峠, «Фубуки то:гэ», 1935). Ранняя, короткая и, если можно так выразиться, очень экономная.
Времена — опять токугавские, уже ближе к падению сёгуната. Место действие — хижина на горном перевале, здесь останавливаются переночевать или переждать непогоду паломники — последователи Нитирэна, по дороге к храму Минобэ-сан. В ночи бушует снежная буря, когда в хижину с облегчением забираются едва не замёрзшая, отчаянно простуженная пара — женщина Оэн и молодой красавец Сукэдзо:. Из их разговора скоро становится ясно, что Оэн бежала с любовником от мужа. А муж этот — грозный Наокити, глава «игорной мафии» и главный шулер в округе (если такое слово применимо к игрокам в кости). Сукэдзо: был его почтительным подручным, но влюбился в жену главаря, и она ответила ему полной взаимностью: юноша моложе, красивее и любезнее её мужа. Однако такая связь смертельно опасна для них обоих; какое-то время молодая пара пыталась скрывать свои чувства, а потом бежала. Они помолились в храме, потом двинулись обратно через тот же перевал…
Им не повезло. Наокити — человек суровый и мстительный, но привык себя сдерживать — при его занятии это необходимо. Однако мысли о беглецах отвлекают его от дела, даже рука стала менее верной, просто наваждение какое-то! Он решает помолиться об успокоении собственных страстей в храме Минобэ-сан (естественно, что человек такого сурового нрава — истовый приверженец учения мятежного Нитирэна). В пути его застигла пурга, и он решил укрыться на ночь в хижине на перевале — к ужасу обоих влюблённых. Они умоляют Наокити о прощении, клянутся, что и в паломничество ходили, чтобы замолить свой грех. Но надежды мало — и они постепенно бормочут всё тише, скованные страхом. А главарь игроков внезапно отвечает: «Да, верно. Сперва я просто вне себя от ярости был, кости из рук валились… А на пути к храму постепенно понял, что такая чувствительность недостойна мужчины. Так что мстить вам я не собираюсь».


0_104041_35228b7f_XL.jpg

При этих словах Сукэдзо: облегчённо вздыхает — и захлёбывается кашлем: он хрупкого здоровья, и зимнее паломничество окончательно его подкосило. Оэн торопливо роется в сумке, вытаскивает пилюли, пытается дать их возлюбленному — но Сукэдзо: весь трясётся и не может даже удержать их во рту. Тогда Оэн сама разжёвывает пилюли и начинает бережно кормить ими юношу изо рта в рот. Это не самое лучшее, что могло прийти её в голову в присутствии мужа: при виде таких нежностей умиротворившийся было атаман вновь приходит в ярость — не столько даже от ревности, сколько от обиды, что с ним эти двое уже совсем не считаются, будто его тут и нет! Он постепенно накручивает себя всё больше и, наконец, выхватывает свой короткий меч: «Вы должны, наверное, быть счастливы, что хотя бы в смерти не расстанетесь!»
Наокити страшен — и тут и жена, и любовник начинают умолять его уже иначе, чем прежде. «Атаман, пойми, это не моя вина, эта женщина меня соблазнила, я только явил слабость!» — вопиет продышавшийся Сукэдзо:. «Муженёк, это всё ложь, этот подлец меня силой взял, а потом я уже не смела тебе в лицо посмотреть, вот и бежала с ним!» — «Что ты врёшь, сука, какое силой, ты сама пришла!» — «Да что ты о себе понимаешь, ничтожество, ради чего бы я… Теперь из-за тебя, негодяя, меня убить могут!» — «Это меня могут прикончить из-за тебя, будь ты проклята!» Наокити переводит взгляд с одного на другую и обратно, постепенно ярость на его лице уступает место отвращению. «Экая дрянь вы оба! — рявкает он наконец. — А я-то думал, что для вас есть хоть что-то дороже собственных жалких жизнишек! Эх, смотреть противно!» Он взмахивает клинком в воздухе, вновь засовывает его за пояс после того, как Оэн и Сукидзо: отпрянули, распахивает двери и решительно уходит прочь, в рев пурги.

Вот такая мелодрама с единством места, времени и действия, с образцовыми кабукинскими амплуа и с простором для игры актёров. (Хотел написать «Танидзаки бы понравилось», — но это вряд ли, больно уж героиня не в его вкусе.)

3
А через несколько месяцев после «Пурги на перевале» была поставлена другая пьеса Уно Нобуо — тоже бытовая, но с постепенным смещением жанра по ходу действия. Она из тех же времён, но подлиннее, помноголюднее, и называется «Рассказ в дождливый канун праздника» (巷談宵宮雨, «Ко:дан ёмия-но амэ»).
Помните пьесу настоящего Каватакэ Мокуами про блудного монаха Нитто:? Там герой, в общем-то, неплохой человек, во многом павший жертвой чужих козней. Герой Уно Нобуо — тоже развратный монах, но с ним всё обстоит гораздо хуже. Этот Рю:тацу тридцать пять лет был настоятелем храма Мё:рэндзи — и не пропускал ни одной хорошенькой прихожанки. Одна из женщин родила ему дочь, по имени Отора, и вскоре умерла. Монах вверил её заботам своего племянника Тадзю: по прозвищу Торафугу (это самая вкусная и самая ядовитая разновидность рыбы фугу) и его жене Оити. Это был крайне неудачный выбор: парочка оказалась бессердечными жуликами и много лет тянули из монаха деньги, грозя раскрыть всем, что у него есть дочь. Наконец, этот источник иссяк: Рю:тацу разоблачили, лишили сана, выгнали из храма с позором. Теперь его приютил в своём небогатом эдоском домике в предместье по соседству с весёлым кварталом тот же Талзю:. Не по доброте душевной: он подозревает, что в бытность свою настоятелем старик скопил большие деньги и где-то их припрятал. Осталось выяснить, где именно. Ну, или надеяться на наследство: не унесёт же бывший монах своё богатство в могилу!
А Отора за это время выросла, стала красавицей— и Торафугу не замедлил продать её в наложницы старому, хворому и уже отчасти выжившему из ума, но зажиточному лекарю. Сама девушка этого старика совершенно не переваривает и уже несколько раз пыталась от него сбежать.
Вот и сейчас, пока Рю:тацу дремлет в своём уголке за сеткой от комаров, соседи сообщают, что Отора очередной раз пропала из лекарского дома. Надо её разыскать, иначе у Торафугу и его жены будут неприятности. Тем более что, по слухам, девушка прячется где-то по соседству и хотела бы потолковать со своим воспитателем Тадзю:. «Только не хватало, чтоб она прямо сюда заявилась! — ворчит Торафугу. — Пойду поищу её, а ты, жена, присмотри за стариком».
Отора действительно скрывается совсем рядом — в доме мастера-гробовщика. Добрая жена ремесленника, Отома, всячески её утешает: не так уж и плох старый-то лекарь, он в тебе ведь души не чает, всё лучше, чем делать всю чёрную работу при суровой Оити и её грубияне-муже! Но девушка плачет всё горше и клянётся, что лучше ей умереть, чем спать с постылым противным стариком! Появляется Тадзю:, он настроен решительно и велит воспитаннице немедленно возвращаться к лекарю. Отора умоляет его забрать её обратно, но Торафугу объясняет: он, Тадзю:, у этого лекаря по уши в долгу, причём задолжал уже после того, как продал её в наложницы. Старик, может, и выжил из ума — но не настолько, чтобы, разозлившись, не разорить Тадзю: и Оити. А долг Оторы — явить дочернюю почтительность и смириться. «ладно, говорит девушка ледяным голосом, — я вернусь к этому грязному старику. Прошу прощения за беспокойство». Она удаляется, а жена гробовщика качает головой: на что-то Отора явно решилась, только едва ли на то, что сказала!
Торафугу, вздохнув с облегчением, возвращается домой — и там его окликает дядя: поговорить надобно, по важному делу! Неужели завещание? Рю:тацу очень неохотно, но признаётся: да, он действительно успел скопить денег, около сотни золотых. Они зарыты во дворе его храма Мё:рэндзи — и забрать их настоятель-расстрига не успел. Надо бы их выкопать — но сам Рю:тацу в своей бывшей обители появиться не смеет, да и слаб он для землеройных работ, а племянничку не слишком доверяет… Тадзю: всячески уламывает старика, заверяя в своей кристальной честности и преданности — разве не он всё последнее время обеспечивает дяде кров и стол? Наконец, Рю:тацу называет точное место, где зарыт клад, — но настаивает, чтобы Торафугу отправился за ним немедленно. А тот и рад.

Второе действие начинается через несколько часов. Рю:тацу ворочается у себя за занавеской, не в силах заснуть — а вдруг племянник как раз сейчас бежал с его сокровищем? Однако Тадзю:, наконец, возвращается, уже почти ночью. Он вполне преуспел — золото выкопал и никому на глаза не попался. Старик очень рад и благодарен, но это не мешает ему трижды пересчитать монеты. Их ровно сто, и удовлетворённый Рю:тацу шамкает: «ты хороший мальчик…» — и, сжав свёрток с деньгами, снова устраивается на ночь в своём уголке. Торафугу ожидал совсем иной благодарности — по крайней мере в размере трети клада! Ладно, утром придётся объясниться со старым дурнем.


0_10403d_dc3bba03_XL.jpg

Утром семейство мирно завтракает; покушав, Рю:тацу пытается снова ускользнуть к себе за комариную сетку, но Тадзю: хватает его за плечо и внятно объясняет, что рассчитывает на оплату своих услуг. «Да, да, конечно, я совсем забыл, прости меня!» — рассыпается в извинениях бывший монах, вытаскивает кошель и отсчитывает племяннику три монеты. Впрочем, в последний момент жадность берёт верх, и один из этих трёх золотых он поспешно забирает обратно. Тадзю: в ярости: он рассчитывал на гораздо большее! Он прямо заявляет это старику, тот возмущённо вопит: «Но это же мои сбережения, мне и решать, как ими распоряжаться!» Они ругаются уже в полный голос — так что на крики прибегает соседка Отома, жена гробовщика, и увидев, что дядя и племянник уже дерутся над рассыпанными монетами, решительно вмешивается и уволакивает Торафугу к себе домой.
Там она всячески пытается его угомонить, но Тадзю: не унимается. Теперь, впрочем, он ругает уже сам себя: после такой распри старик перепрячет деньги, а на завещание рассчитывать точно не придётся! Ещё, того гляди, Рю:тацу вспомнит о своей дочери и оставит всё девчонке! Весь этот шум происходит над ухом у дремлющего гробовщика и мешает ему. Наконец мастер теряет терпение и обрушивается на жену: нашла время и место трещать! Да ещё крикливого соседа притащила — зачем, собственно? Отома решает, что муж усомнился в её верности и подозревает её в шашнях с Торафугу и, в свою очередь, обрушивается на него. Вообще они оба добрые люди, но шумные и пылкие. Так что в конце концов Отома заявляет: «Злые вы, уйду я от вас!», хватает узелок и хлопает дверью; гробовщик бросается за ней — мириться. А Тадзю: так и остаётся в соседском доме совсем один.
И тут, почти как у Шварца, с улицы он слышит пронзительный голос: «Яды! Яды! Свежие яды!» Это бродячий крысолов — он же торговец крысиной отравой. Торафугу высовывается: «А сильный у тебя яд-то?» — «Ещё бы! Человека запросто уморит, не то что крысу!» — «Это хорошо, — кивает Тадзю:, — а то меня дома крысы совсем одолели. Отсыпь-ка мне, я плачу!»

Начинается третье — и последнее — действие. Тадзю: вернулся домой, извинился перед дядей и крепко выпил с ним на мировую. Старик не любит пить без закуски — почтительный племянник берётся сам эту закуску состряпать. И, как и следовало ожидать, обильно приправляет её крысиным ядом. Рю:тацу выпил, закусил — и, уже полупьяный, внезапно задаётся вопросом: а где, собственно, его дочка Отора? До того Тадзю: и Оити придумывали самые разные обоснования для отсутствия своей воспитанницы, но теперь монах-расстрига всё крепче подозревает, что от его девочки эта пара избавилась — и хорошо если не продала в весёлый дом, благо до соответствующего квартала два шага! Тадзю: и Оити выдумывают новые отговорки, однако старик им уже не верит. Тут яд начинает действовать: голова у него кружится, внутри всё горит… Он заползает с помощью Оити под сетку от комаров и стонет: «Воды, воды!» Женщина поит его, а потом в страхе говорит мужу: «Что-то с твоим дядей совсем неладно!» — «Всё в порядке, — невозмутимо отвечает Тадзю:, — мышьяк так и должен действовать!» Оити, которую муж раньше ни о чём не предупредил, в ужасе, и Торафугу решает ускорить события: берёт полотенце и с ним забирается за сетку. Слышатся звуки борьбы, из-за занавески выползает Рю:тацу с полотенцем на шее, едва живой, а за ним — племянник. Прямо на глазах зрителей он душит бывшего монаху и говорит перепуганной жене: «А вот и наши денежки, сотня золотых! Слушай, там в кладовке есть старый сундук со всяким хламом — опустоши его, я туда дядю уложу и вывезу на тачке подальше».
Так он и делает. Оити боится оставаться одна и просится пойти с мужем, но тот обзывает её дурой и увозит сундук с мертвецом один. Женщина сидит ни жива ни мертва, вздрагивая от каждого звука. Ой, что это? Нет, просто халат с вешалки соскользнул… А почему светильник замигал? И от полотенца, замаранного кровью и рвотой, ей как-то неуютно, так что Оити выходит во двор постирать его. А со двора в дом незримо для неё входит призрак мёртвого монаха.
Вернувшись, Оити вешает полотенце сушиться, запирает дверь — и и внезапно слышит: «Отдай мои деньги!» Это призрак — теперь женщина видит его и в ужасе вопит. «Где мои деньги?» — «У мужа, у мужа, вот он воротится, и мы всё вернём, только не трогай меня!» Призрак удовлетворённо кивает, но продолжает: «Где моя дочка?» — «Я завтра же её приведу, только не гневайтесь!» Тем временем светильник гаснет окончательно; Оити спешит вновь его зажечь, а когда комната освещается — призрака не видно, только из-за занавески от комаров слышится привычное кряхтение старика.
Наконец, возвращается Тадзю: — и видит оцепеневшую от ужаса супругу. «что стряслось?» Она только тычет пальцем в сторону занавески. «Да успокойся ты, я труп выкинул в реку, а на улице такой ливень, что никто меня не видел». — «Он… он здесь…» — с трудом выговаривает Оити. Торафугу смотрит на неё как на сумасшедшую, потом всё же заглядывает за сетку: «ну и что ты несёшь? Никого тут нет, тебе почудилось! Пойду тачку на место поставлю…» Когда он выходит, Оити продолжает кланяться в сторону занавески и рассыпаться в извинениях. Потом присматривается — вроде бы и впрямь за сеткой никого нету… Она подходит поближе — и тут кто-то хватает её за пояс и затаскивает внутрь. Когда Тадзю: возвращается со двора, он слышит уже только предсмертный хрип из-за занавески. Отодвигает сетку — там лежит тело его жены, она задушена, и лицо страшно искажено. И тут в дверь стучат. Торафугу поспешно опускает сетку, мечется по комнате, потом всё же идёт к двери: «Кто там?» —«Это я, Отома! Плохие вести, сосед! Девочку вашу, Отору, нашли на берегу, возле Бревенчатого моста! По всему выходит — утопилась она!»

И следующая, последняя сцена — у этого самого моста. Тело девушки уже накрыли циновкой, окрестные жители толпятся вокруг под дождём и обсуждают новость. Прибегает Отома, садится рядом, отворачивает край циновки, чтобы убедиться — и заливается слезами. Но дождь усиливается, и все разбредаются кто куда, даже Отома, которую уводит муж (они помирились). Только одна фигура остаётся близ тела, склонившись над мёртвой девушкой на коленях. Это призрак её отца — кажется, он молится. На мосту появляется Тадзю: — он задержался, хлопоча вокруг погибшей жены и соображая, как быть, чтобы на него не повесили это убийство. Призрак Рю:тацу поднимается на ноги (если считать, что у призраков всё же есть ноги) и окликает племянника замогильным голосом. Торафугу отшатывается, поскальзывается на мокрых брёвнах, падает в набухающую под проливным дождём реку. А призрак старика подходит к краю моста, смотрит вниз, на захлёбывающегося Тадзю:, поворачивается к телу дочери и удовлетворённо кивает ей. Теперь от преступной семьи никого не осталось.

Уно Нобуо продолжал писать (и переделывать) пьесы для Кабуки вплоть до 1980-х годов. Но поздние его вещи, кажется, менее любопытны.
0_104039_6dd89c2c_orig.jpg

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

Дорога поднимается на утес, и мы в последний раз любуемся долиной Тумангана, затем дорога сворачивает в долину речки Камуры, приток Тумангана, и на два дня с Туманганом мы расстаемся, обходя прямой дорогой луку, которую он здесь делает.
Мы присели на утесе и смотрим на панораму гор. […] Подсели к нам корейцы из деревни Дауры. Мы их расспрашиваем. Они говорят нам, что там вон, к югу, виден уже Херионский округ; вон, вон за той горкой! А вон за той и озеро Хан-шон-дзе-дути, где жил родоначальник маньчжурской династии в Китае [Нурхаци].
– Но ведь гробницы китайских императоров в Мукдене.
– Гробницы там, а род отсюда, и китайцы живут за счет корейского счастья. Вот как было дело.
И пожилой кореец, в белой кофточке и черной волосяной, с большими полями и узким донышком шляпе, сидя на корточках и раскуривая свою маленькую на длинном чубуке трубочку, рассказывает нам новую легенду.

0_103a69_8a808450_XL.jpg
Несколько корейцев, также присев, внимательно слушают. Иногда поправляют, иногда сам рассказчик советуется с ними. Прост рассказ, трогательно наивна вера в него. […] Взрослые, как дети, весь досуг свой отдают сказкам, верят в них, возбуждая зависть к этой своей непоколебимой вере, верят в богатырей, в покойников, возможность найти счастливую могилу, всю жизнь ищут ее. Тигр, барс, тысяченожка последняя – все это те же превращенные люди. Фетишизм на сцене: луч горы, луч Большой Медведицы, оплодотворяющий женщин. Самый вид корейца – темно-пепельный, похожий на мумию, иконописный, говорит о промчавшихся над ним тысячелетиях. Кажется, коснется к этим ископаемым свежий воздух – и рассыплются они в прах. А пока не рассыпались еще они или пока всесокрушающая культура не переработала еще их, я, пионер этой культуры, жадно слушаю и спешу записать все, чем так доверчиво делятся со мной эти большие дети.
[…] Сладко зевают рассказчики, предвкушая близкий безмятежный сон.
– Корейцы любят деньги? – спрашиваю я.
– Жили три брата на свете и захотели они нарыть жень-шеню, чтобы стать богатыми. Счастье улыбнулось им, и вырыли они корень ценою в сто тысяч кеш. Тогда два брата сказали: «Убьем нашего третьего брата и возьмем его долю». Так и сделали они. А потом каждый из них, оставшихся в живых, стал думать, как бы ему убить своего другого брата. Вот подошли они к селу. «Пойди, – сказал один брат другому, – купи сули (водки) в селе, а я подожду тебя». А когда брат пошел в село, купил сули и шел с ней к ожидавшему его брату, тот сказал: «Если я теперь убью своего брата, мне останется и вся суля и весь корень». Он так и сделал: брата застрелил, а сулю выпил. Но суля была отравлена, потому что ею хотел убитый отравить брата. И все трое они умерли, а дорогой корень женьшень сгнил. С тех пор корейцы не ищут больше ни корня, ни денег, а ищут побольше братьев.

16 сентября
Накрапывает дождь, обозы ушли, я работаю у двери или окна фанзы. Прямо от нее идет кукурузное поле. Немного дальше выглядывает темно-красная, камышеобразная яр-буда (просо, из которого корейцы пекут свой хлеб), еще дальше такой же камышеобразный высокий гоалин. А подъезжая, мы попали в болотистое рисовое поле, хотя здесь для рису, собственно, слишком еще холодно и урожаи его бывают очень плохи.
Я сижу, и ветер сырой, пропитанный запахом травы, гладит мне лицо. Перед фанзой наши лошади мирно жуют кукурузу. Немного в стороне Бибик, высокий хохол, солдат, для нас варит эту кукурузу и в золе жарит дикого гуся. Прямо перед дверью навесик, и под ним сидит привязанный за ногу коршун.
Хозяин фанзы с этим коршуном ходил на фазанов. Но теперь коршун меняет перья и для охоты не годится. Время его охоты с октября по апрель. В помощь ему берется собака лайка, она делает стойку, отыскивает потом коршуна с его добычей, которую он, не теряя времени, клюет.
Хозяин нашей фанзы – староста здешней деревни. Это очень почтенный старик, мягкий, с пробивающейся сединой в редкой бородке. Он сам будет провожать нас, но извиняется, что не может раньше часу, так как у него суд.
Суд над беглой женой. Муж бил ее, и она убежала. Ее поймали где-то далеко и привели назад. Теперь ее будут судить.
Нельзя ли посмотреть? Нет, нельзя. После долгих переговоров, мы уславливаемся так. Староста уйдет судить, а немного погодя я с П. Н. подойдем к той фанзе, где он судит, и скажем ему, что у нас к нему есть дело. Он извинится, что занят, и попросит нас подождать здесь же, в фанзе.
Так мы и сделали. Сперва отправились гулять. Улиц никаких, кривые тропинки из фанзы в фанзу, и каждая из них род дачи.
Подошли к строящейся фанзе.
Поставлен только деревянный корпус из рам полуторавершкового леса. Затем эти рамы заплетут тонким ивняком и смажут глиной с соломой. На крышу кладут плетни из конопли. С внутренней стороны крышу, служащую потолком, смазывают глиной. С наружной же стороны поверх плетня кладут овсяную солому. Ее опять смазывают глиной, а сверху кладут мелкий камыш, который и покрывают веревочной сеткой.
Посреди фанзы, ниже пола, устраиваются печные борова; они идут под всей фанзой, а затем выходят наружу, в высокую деревянную трубу, отстоящую от строения аршина на два.
Осмотрев постройку, мы пошли к фанзе, где происходил суд. Но мы пришли слишком рано. Привели только женщину, муж же ее еще не пришел.
Нас пригласили внутрь фанзы. Там уже сидели восемь судей и девятый староста – все старики деревни. В другой комнате сидела обвиняемая, на вид уже старуха, маленькая, уродливая, с выражением лица, напоминающим заклеванную птицу.
Мы вошли, извинились, что не можем снять сапоги, и сели у стены, как и другие, на корточки.
Один из корейцев предложил мне мешок для сиденья. Я снял было шляпу, но П. Н. объяснил мне, что надо надеть ее.
Лица корейцев, смуглые, широкие, с редкими бородками, выглядывают ласково и добродушно. Есть и некрасивые, но есть и очень правильные, напоминающие итальянские лица. Они стройны, высоки. Я назвал бы их даже изящными.
Мы посидели немного, встали, поблагодарили и ушли.
Хозяин расскажет нам в дороге о самом суде.
В нашей фанзе мы застали старого китайца, разносчика-торговца. У него два ящика, желтых полированных. В этих ящиках товары. Открыл один, и мы увидели тесьмы, бусы, деревянные гребешки, мундштуки, японские спички. В другом – бумажные материи, наши русские – кумач, коленкор, корейская бязь, очень недурное пике, из которого шьют себе зажиточные люди платье.
– Все? – спрашиваю я у китайца, осмотрев весь его несложный товар, вплоть до яиц, на которые корейцы выменивают у него товары.
– Самого главного он вам не показал, – сказал П. Н., – китайскую водку – ханшина, как называют ее русские, или ходжю, как говорят китайцы, или тану-сцур по-корейски. Этой водкой он больше всего торгует. В Корее продажа водки разрешена беспрепятственно и не обложена акцизом.
Я попробовал этой водки – очень сильный сивушный запах, горьковатый вкус.
– Она очень крепкая, – говорит П. Н., – если зажечь спичкой, будет гореть.
Я зажигаю, но спичка тухнет, и водка не хочет гореть.
– Воды много налил.
Китаец улыбается.
– Это дешевая водка, – говорит он.
Возвратился староста с суда. Мы застали его сидящим, по обыкновению, на корточках с своей трубкой, задумчивого и грустного.
Суд кончился. Та старуха, которую мы приняли за обвиняемую, была просто из любопытных. Обвиняемая же была женщина шестнадцати лет. Ее поймали в этой деревне и дали знать мужу. Когда муж приехал, устроили суд.
Мужу двадцать лет.
Его приговорили к десяти ударам розог, которые он тут же и получил. Одни держали за ноги, другие за голову, а помощник старосты отсчитывал удары. С десяти ударов они сняли ему несколько полос кожи.

0_103bcc_5322e766_XL.jpg
Староста, когда били, спрашивал;
– А что, больно?
И тот благим матом кричал:
– Больно!
– Ну, в другой раз не теряй жену и не беспокой соседей твоими делами.
Староста очень жалел, что мы не досидели до конца и не были свидетелями наказания, так как чем больше свидетелей, тем это назидательнее выходит.
– А жене ничего?
– Это дело ее мужа.
– И она присутствовала при наказании?
– Да. Затем они уехали оба к себе домой. Он не мог сидеть и лежал в арбе, а она правила.
– Но если она убежит?
– Тогда еще больше накажем: не убежит!
– Но он из чужой деревни?
– Это только честь ему. Если б начальник чужого города наказал его, это переходило бы, как заслуга, из рода в род.
«Вот оно откуда идет, – подумал я, – эта проповедь некоторых из наших культуртрегеров об отсутствии позорного в телесном наказании».
Дождь опять. Мы едем узкой долиной, тучи легли на горы и все ниже и ниже опускаются прямо на нас.
Это уж и не дождь, а что-то мокрое, и вода бежит с наших дождевых плащей. Плащи корейцев из концов конопли, искусно связанных концами вниз. Они похожи в них на колючих дикобразов.
Все выше и выше долина, все уже, уже, все каменистее почва. Груды камней лежат в кучах – это камень с полей, но и на полях его еще больше, и все наши плуги изломались бы здесь.
А вот и перевал Капхарлен, на высоте семидесяти сажен. Дорога почти отвесно лезет в гору, вечереет, совсем темнеет, и проводник наш наконец заявляет, что дальше не пойдет, так как его лошадь чует «его».
– Кого «его»?
– Не к ночи сказать – тигра. Здесь никто никогда не ездит ночью, и днем ездят только партиями.
Мы почти силой увлекаем проводника.
– В таком случае дайте мне хоть помолиться.
С каким усердием он молился перед кумирней. Он совсем влез в нее и кланяется, кланяется.
Мы едем дальше и после двухчасовой переправы спускаемся благополучно в глубокую долину.

17 сентября
Я сижу в фанзе Ким-хи-бой деревни Баргаири. У самой фанзы несется теперь разлившаяся в большую река Пансани-ханури.
Мы у подножья перевала Капхарлен., Мелкий дождь и туман закрывают ущелье, Ущелье, которому позавидует и любое кавказское. Вода гулко шумит, и под ее гул я слушаю прекрасные рассказы здешних горцев. Доверчиво, как дети, они сидят на корточках – человек десять – и внимательно, серьезно объясняют моему переводчику.
Очень сложный вопрос мы обсуждаем. Вопрос их религии.
Будда, Конфуций, шаман, обожание гор – все это смешалось и составило религию простого человека в Корее.
Миллион вопросов с моей стороны – прямых, перекрестных, и полдня ушло, пока получилось нечто связное, передаваемое бумаге.
Здесь же проводник из Ауди, почтенный старик Ким-ти-буан. Здесь и житель Южной Кореи, Ан-кугуни из провинции Пиандо. И когда все они кивают головами, осторожный и пунктуальный П. Н. Ким переводит мне. Многое он и сам знает, но не доверяет себе и, по моей усиленной просьбе, по нескольку раз переспрашивает.
Вот сущность и результат всех вопросов.
У человека три души. Одна после смерти идет на небо (ханыр); ее несут три ангела (бывшие души праведных) в прекрасный сад (син-тён). Начальник сада, Оконшанте, спрашивает ее, как жила она на земле, и в зависимости от греховности или чистоты этой жизни, чистосердечности передачи всех грехов определяет: или возвратиться ей обратно на землю в оставленное тело, или оставаться в прекрасном саду, или переселиться в тигра, собаку, лошадь, осла, свинью, змею
. [Оконшанте — скорее всего, искаженное Окхван Сандже, китайский Юйхуан Шанди, "Нефритовый Император".]
Есть души, обреченные на вечное переселение: это убийцы и разрушители династий.
Вторая душа остается при теле и идет с ним в землю (ее несут тоже три ангела), в ад, к начальнику ада, Тибуану.
Третья душа остается в воздухе, близ своего жилья– ее несет один ангел.
О первой душе забота живущих заключается в том, чтобы дождаться распоряжения начальника сада, на случай, если он возвратит душу назад в тело.
Это может случиться через три дня, пять, семь – всегда в нечетные дни.
Шаман, или вещун, или предсказатель – тонн, или просто составитель календаря счастливых дней и празднеств саат-гуан в точности называют этот день похорон. У богатых не хоронят иногда до трех месяцев. Тело тогда кладут в парадную комнату фанзы, кладут туда же и пищу и замуровывают эту комнату. Вообще торопиться с похоронами не следует – это неприлично, это неуважение к памяти усопшего.

0_103bd2_88be20be_XL.jpg
Заботы о второй душе – душе тела – заключаются в том, чтоб выбрать телу счастливую гору. Корейские горы представляют из себя множество отдельных вершин, холмов. Все эти холмы и вершины утилизируются для кладбищ. Найти счастливое место – большой труд. По нескольку раз приходится вырывать тело и переносить его на новое место.
Вчера в дождь и в непогодь мы встретили по дороге таких мучеников, несших уже сгнившее тело. На двух жердях они несли тело, обернутое в корейскую, маслом пропитанную бумагу. От трупа невыносимо разило.
– Почему вы несете его на новое место?
– В нашем доме заболел ребенок, и шаман приказал перенести тело его деда, умершего шесть месяцев назад, на другое более счастливое место. А сегодня именно тот счастливый день, когда назначен перенос.
Счастливая гора, выбранная для покойника, дает все – счастье, удачу, служебную карьеру. Он богат, потому что выбрал удачную гору отцу, он министр по той же причине.
Есть святые горы. Кто умеет найти их для своих предков, в роду того когда-нибудь будет богатырь.
Забота о третьей душе никогда не прекращается: то ее надо покормить, и шаман назначает зарезать свинью, сварить рису и нести на гору, где стоят молельни – кучи камня под навесом, то тот или другой предок обиделся, и опять надо его умилостивлять той же свиньей (чушкой) и вареным рисом. Вообще эти души воздуха – беспокойный народ, и возни корейцу с ними выше головы. Блудливые в жизни, они остаются такими же и после смерти, являясь таким образом точным снимком с того, кто жил когда-то.
Над жизнью и смертью распоряжается идол ада, Тибуан. По своим спискам он вызывает с земли чрез свою администрацию очередных. Но оказывается, что и там возможны подтасовки. Так, однажды умер некто Пак из Менгена. Внук этого Пака, умерший значительно раньше и успевший попасть в администрацию Тибуана, сейчас же узнал деда, но, не показав я вида, сказал Тибуану:
– Вот произошла ошибка: мы требовали Пака из Тангена, а пришел из Менгена.
– Исправить ошибку, – сказал Тибуан.
Таким образом Пак из Менгена возвратился в свое тело и потом рассказывал, при каких обстоятельствах увиделся он со своим внуком.
Дождь все идет, вся фанза протекает. Платье, промокшее вчера в дороге, промокло за ночь еще сильнее, спички отсырели.
– Давно в этой фанзе был покойник?
– Два года назад. Только что сняли траур.
– Будут его еще переносить?
– Будут.
– Сколько времени его держали в фанзе?
– Семнадцать дней.
– В какой комнате?
Показывают, где стоит моя кровать.
– От какой болезни умер?
– От оспы.
– Может быть, от черной?
Долгие переговоры.
– Они не знают, – говорит П. Н.
– А что он спросил вдруг о наших покойниках? – встревожились робкие корейцы. – Может быть, они ему снились? А если снились, то что говорили?
Но я поспешил успокоить их и объяснить, что заговорил о покойниках только потому, что вообще зашел разговор о загробной жизни.
Затем, так как все было готово к отъезду, мы простились с ними, поблагодарили и уехали.
Река бушует и рвется. Коротенькие волны с белыми гребешками с стремительной быстротой мчатся, догоняя друг друга.
Туман и тучи рассеялись, видно голубое небо, собирается солнце выбраться из последних туч. А кругом теснятся горы, здесь уже поросшие мелким лесом.
Говорят, прежде здесь рос когда-то большой, высокий лес. Историю его исчезновения можно наблюдать и сейчас. По скату гор там и сям уже идет распашка.
В других местах к ней подготовляют только поля, выжигая кустарник. Такие распашки замечал я здесь на склонах очень крутых, не более двойного откоса. Выше этих распашек места только для коз да их спутников – барсов и тигров.
Проехав версты две, мы начали переправляться на другой берег. Бытовая картинка. Завтра у корейцев годовой праздник в честь урожая. Сегодня они поминают родных и готовят мясо для завтрашнего дня.
Большие группы, человек в тридцать корейцев, на этой и на той стороне. Многие из них до пояса голые, и их бронзовые тела сильны и мускулисты. Они все вокруг разрезанных кусков свежего мяса.
Эти тела, длинные волосы, завитушки на голове напоминают одну из картин Эмара или Купера с краснокожими.
Началась очень неудачная переправа: у Н. Е. лошадь вдруг легла или споткнулась посреди реки. Вследствие этого они оба на мгновение скрылись с глаз. Затем сейчас же опять показались и оба возвратились назад. Н. Е. ни на мгновение не потерял своего философского спокойствия и сейчас же принялся просушивать записные книжки, паспорта, револьвер, ружье, барометр, шагомер. Одного из наших корейцев свалило водой хуже, на более глубоком месте. Лошадь скоро оправилась, но корейца понесло вниз. Кое-как выплыл и он к берегу и, ухватившись за ветви, взобрался на другую сторону.
Все-таки перебрались, но подмочили весь обоз. Поэтому, разбив палатки, принялись сушиться. Корейцы окружили нас, и вот мы теперь в их обществе. Они деликатны, вежливы, принесли (за деньги, конечно) снопы кукурузы, чумизы, ячменя.
Узнав, что на горах у них растет дикий виноград, я попросил принести его, и теперь возле меня большая корзина черного, сладкого, но мелкого винограда.
Н. Е. ушел на охоту за козами. На всякий случай он взял и дробовик и винчестер. С ним пошел один из наших корейцев, а другой, здешний, показывает места.
[…] На берегу реки, повалив лошадь, два корейца подковывают ее. В другом месте группа корейцев сидит на корточках и курят свои трубки. Через реку голые корейцы переносят наши вещи. Все это картинки, и надо идти за аппаратом. Я снимаю все группы, а П. Н. объясняет им, что я делаю. Они смеются и все хотят попасть на изображение.
После съемки я раздаю детям сахар.
Маленький мальчик, грустный и миловидный, уже с закрученным наверху хохолком – признак женатого человека: он уже женат.
Так уютно разбился наш лагерь под группой деревьев, так живописна река и округа. Вот подходит кореец в волосяной шапке, вроде нашей камилавки, с широким раструбом кверху-это дворянин. Вот идет другой, в белой шапке, вроде тех, которые когда-то надевали в школах – ослиные уши: это шапка неглубокого траура. При глубоком же – весь костюм от шапки до башмаков должен быть белого цвета. Вообще белый цвет национальный и любимейший у корейцев.

0_103a34_856ad700_XL.jpg
Сегодня вечером у меня опять собрание корейцев из соседней деревни. Во главе их дворянин. Он, оказывается, и староста у них. По требованию П. Н., я оказываю ему особый почет: жму, как и он, двумя руками его руку, посадил его на походный стул, подарил ему какую-то безделушку, а главное, угостил всю компанию коньяком. Немного, но достаточно для того, чтобы развязать им языки. Дворянин недоволен современным положением дел.
– Прежде в Сеуле за знание давали должности, потом эти должности покупали, а теперь их никак не получишь: пришли другие люди и все взяли. Наша страна бедная, только и были, что должности – должности отняли: что остается корейцу?
Он спросил:
– Отчего другие народы богаты, а корейцы бедны?
Я отвечал, что и у корейцев много естественных богатств, но нет технических знаний. Без таких же знаний в наше время нельзя быть богатым. Эту мысль я развил ему примерами вроде моего путешествия со скоростью двадцати верст в сутки, в сравнении с железной дорогой, с тысячеверстной скоростью в то же время.
– Да мы уж строим такую дорогу, но без знаний не мы будем и пользоваться.
Я ответил, что корейцы народ способный, и раз начнут заниматься, то так же скоро, как и японцы, догонят европейцев.
– Северная Корея от России примет науку.
– Если Корея этого захочет, Россия считает корейцев братьями.
– Мы хотим, а как другие – мы не знаем.
После коньяку речь зашла об обычаях, преданьях, религии. Произошла таким образом проверка и прошлого, услышали мы и три новых рассказа.
В этих рассказах характеристика бонз (монахов) как распутных людей и пьяниц.
Вечер закончился генеральным осмотром наших вещей.
Между прочим выяснилось, что дворянин знает только китайскую письменность, а корейской женской не знает, что делает его, живущего среди простого населения, неграмотным человеком. Но уж так принято, что дворянину неприлично знать женскую грамоту простого народа.
К дворянину остальные относятся с большим уважением: подают ему двумя руками, спрашивают каждый раз разрешение принять от меня угощение. Сыну своему, женатому, лет двадцати, он не разрешает ни вина, ни коньяку.
Выкурив свою трубку, он опять набивает ее, и сын идет к костру, принимая каждый раз и подавая отцу трубку двумя руками.
Почему-то все эти отношения, и эта длинная трубка, и даже аромат табаку напомнили мне самое раннее мое детство в доме деда моего, типичного дворянина и помещика Малороссии.

0_103bce_e5de64c8_XL.jpg
На прощанье дворянин взял мою левую руку, перевернул ладонью вверх и стал рассказывать мне мою судьбу. Я буду жить до девяноста лет – об этом говорит линия, уходящая к кисти руки. Это же говорит на основании хиромантии Н. А. Линия к третьему, безымянному пальцу говорит о способностях, чем она больше, чем больше разветвлений, тем больше и способностей.
И это сходится с тем, что говорит Н. А.
– Вот придем в Херион, – говорит П. Н., – там настоящие предсказатели: они вам все расскажут…


(Продолжение будет)

Via

Snow

Приснилось, что сижу в некоей компании, которая сочиняет лимерики на древнекорейские темы (в смысле, там место действия в корейских царствах и княжествах). Я стихи во сне плохо запоминаю, так что ни один лимерик не отложился дальше пары первых строк, наподобие:

«Жил да был раздолбай из Пэкче,
Ни на что не способный вобче…»


«Молодой человек в Ляодуне,
Регулярно ходивший к колдунье…»

«У одной ачжумы из Кая
Много лет погибала семья…»

(или «много раз», не уверен, но процесс был длителен. Тут я даже третью рифму помню, но писать не буду)

Некоторые, кажется, двумя строчками и ограничивались:
«Жил да был пхунвольчжу из Силла.
Жил и умер. Такие дела».


Вот теперь сижу и мучаюсь, что ж там рифмовалось с Когурё? А ведь точно что-то было!

Via

Snow

0_103ba0_3b1b736f_orig.jpg

В конце XIX века главным мастером японской театральной гравюры был, конечно, Тоёхара Кунитика (豊原国周, 1835—1900) — ученик Тоёкуни Третьего и учитель Тиканобу. Уже немолодой, но удивительно работящий даже по японским меркам, шумно-дружелюбный и непрошибаемо упрямый, пьяница, бабник и благочестивец, безоговорочно преданный Кабуки. Современники говорили о нём: «Рисование, театр и выпивка — в этом вся его жизнь, и ничего больше ему не надо». Это не совсем так (у него ещё была, например, горячо любимая дочь Охана — Кунитика и умер-то от запоя после её неожиданной смерти), но близко к истине.
0_103ba6_f6e9acd5_orig.jpg

Тоёхара Кунитика в старости

Для многих других художников той поры, вроде Ёситоси, или Огата Гэкко:, или даже Кобаяси Киётики и Мидзуно Тосикаты, Кунитика выглядел страшным ретроградом и традиционалистом, который из новых, западных веяний берёт только самое грубое и «техническое». Например, Кунитика охотно принял анилиновые краски (особенно красную!) и использовал их с такой охотой и такой аляповатостью, что превзошёл его в этом только Тиканобу. А вот актёры на его театральных гравюрах выглядят старомодно, такими их рисовал Тоёкуни Третий, а Кунитика ещё больше подчеркивал все условности: плоские очертания, привычные повороты, лица искажены гримом и страстью, все выражения — по театральным правилам выражения чувств, все черты — по гравюрным правилам, требующим опознания актёров по особым приметам.
И всё же новое на гравюрах Тоёхары Кунитики проявляется не только в подборе красок, но и, например, в тематике и выборе персонажей. Сегодня мы посмотрим его серию «Тени в комнатах актёров на втором ярусе» (楽屋二階影評判, «Гакуя-но никай кагэ-но хё:бан», 1883 год). На втором этаже театра размещались артистические уборные, для Кабуки это аналог европейского «за кулисами». Актёров не на сцене, а пере представлением, после него или в перерывах стали изображать ещё в XVIII веке. Изредка на этих картинках присутствовала и театральная обслуга — костюмёры, бутафоры, слуги, поначалу в этот же разряд попадали и драматурги… Кунитика свои «Тени…» посвятил не только актёрам театра Итимурадза (звездам первой и второй величины!), но и этим незаметным зрителям, но необходимым людям «за сценой» — они-то и есть «тени в комнатах актёров», в честь них и названа вся серия. Они по-прежнему безымянны и безлики — но уже видимы и неизменны.
Все картинки здесь построены единообразно: мы как бы подсматривает за актёрами в щели раздвинутых перегородок, оклеенных бумагой. В просвете частично виден сам актёр, а сквозь бумагу просвечивают силуэты театральных служащих и помощников, с которыми он сейчас, перед выходом на сцену, и имеет дело. Такие тени появились на театральных гравюрах уже давно, но для других целей: например, на первом плане происходили события из основной сюжетной линии пьесы, а за перегородками видны были силуэты героев из другой сцены и из другой ветви сюжета.
Давайте подглядывать за актёрами! (Серия печаталась в двух вариантах — «жёлтом» и «синем», мы будем брать картинки из обоих.)

Начнём с самых знаменитых. Вот Оноэ Кикугоро: Пятый (尾上菊五郎, 1844—1903), друг Каватакэ Мокуами, сыгравший почти во всех его пьесах. Актёр на все роли — он играл и нежных влюблённых, и обаятельных интриганов, и бандитов, и придворных, и женщин, и лис с демонами... Здесь похоже, предстоит роль героическая — костюмёр подаёт ему оплечье для парадного воинского наряда.
0_103baa_dd754310_XL.jpg

Когда император впервые за историю смотрел пьесу Кабуки, в ней играли Оноэ Кикугоро: Пятый и его столь же славный современник — Итикава Дандзю:ро: Девятый (市川 團十郎 , 1838—1903). А в 1899 году они оба были первыми актёрами Кабуки, появившимися на киноэкране. Вот они оба, для сравнения, на фотографиях:
0_103bb0_8ecef0cb_XL.jpg

Роли Итикавы Дандзю:ро: были в основном суровые и героические. В «Тысяче вишен Ёсицунэ» он был Бэнкэем, а Оноэ Кикугоро: — Таданобу и принявшим обличье последнего лисом; в «Пятерых молодцах Белых Волн» Дандзю:ро: — грозный атаман Ниппон Даэмон, а кикугоро: — изящный вор-лицедей Бантэн Кодзо:, и так далее. На нашей картинке Итикава Дандзюро: готовится к одной из своих самых знаменитых ролей — Сукэроку. Актёр-статист на роль какой-нибудь «четвёртой весёлой девицы», уже в сценическом облачении, уточняет у него что-то по росписи сценария:
0_103ba1_791f6cc2_XL.jpg

Третьим их сверстником и товарищем по «троице величайших мэйдзийских актёров» был Итикава Садандзи Первый, но он в 1883 году работал в другом театре и на наши картинки не попал.

Дальше — Сукэтакая Такасукэ Четвёртый (助高屋高助, 1838—1886) в роли Сакурамару из пьесы «Тайны каллиграфии дома Сугавара»). Он подкрепляется, а бутафор подносит ему меч и, кажется, торопит с выходом.
0_103bad_98ffee47_XL.jpg
Сукэтакая Такасукэ играл в основном нежных красавцев-вагото, красавиц-женщин, а также умных положительных персонажей — борцов за правду и разоблачителей злодеев (как в этот раз). Ему, увы, уже недолго оставалось жить — через два с половиной года он умер прямо на сцене от сердечного приступа…

Итикава Удандзи Первый (市川右団次 , 1843—1916) он же Итикава Сайню:, играл любые роли — мужчин, женщин, старцев, героев, злодеев, шутов; особенно он славился как мастер спецэффектов вроде полётов или сцен в водопадах. Лучший Самбасо мэйдзийской поры.
0_103ba3_a6c62e50_XL.jpg
Здесь он готовится играть Снежную Деву (тоже роль не без спецэффектов!), а ему по ходу дела начитывают текст пьесы.

Итикава Кудзо: Третий (市川九蔵 , 1836—1911) утомился в роли лихого ро:нина Нидаю: (в которой много боевых танцевальных сцен), и в перерыве его обмахивают веером после очередной сценической драки.
0_103ba2_323b12c6_XL.jpg
Играл он обычно умных благородных героев (и геринь!) и столь же умных злодеев (и злодеек!). Итикава Дандзю:ро: считал его своим учителем, хотя начали выступать они почти одновременно. На сцене Кудзо: провёл шестьдесят семь лет — с семи лет и до самой смерти.

Вполне возможно, что с веером — это даже не служитель, а постоянный партнёр Итикавы Кудзо: по сцене в эти годы — Оноэ Таганодзё: Второй ( 尾上多賀之丞, 1849—1899), игравший в основном женские роли, как положительные, так и отрицательные.
0_103bab_bb063514_XL.jpg
На картинке Кунитики он уже загримировался, и театральный цирюльник подаёт ему парик.

А Накамуре Сикану Четвёртому (中村芝翫, 1831-1899) парик уже надевают и закрепляют:
0_103ba8_fd316b12_XL.jpg
Это был актёр на любые роли, но особенно на злодейские — от паучихи-оборотня до разбойника Го:эмона. И в театре, и в жизни слыл человеком пылким и буйным, полжизни люто соперничал со столь же страстным Бандо: Хикосабуро: Пятым — на пьесы, где они играли вместе, зрители ломились как на петушиные бои.

И, наконец, Катаока Гадо: Третий (片岡我童, 1851—1895), он же Катаока Нидзаэмон Десятый, один-одинёшенек гримируется перед зеркалом:
0_103ba4_e6535791_XL.jpg
Тоже актёр на любые роли и амплуа. Славен был исключительно склочным характером, особенно лютыми были его распри с родным братом и с Итикавой Удандзи Первым. Неудивительно, что тут он изображён в одиночестве и в гриме буйного арагото — даже театральные служители боятся к нему приблизиться!

Вот такие «закулисные картинки».

Via

Snow

(Продолжение. Начало — здесь)

14 сентября
Шесть часов утра. День просыпается лениво. На западе синие тучи, и тонут в сизом тумане горы и даль реки. Но восток уже ясен; безмятежно искрится там река, светлая, прозрачная. Спят дальние горы в лучах, плывут плоты и корейцы на них.
Мы собираемся: складываются палатки, затюковываются вещи. […] Мы уже переезжаем реку.
Поднялся ветер, и тучи закрыли небо. Чувствуется уже осень, – холодно.
Паром, длиной до 4 1/2 сажен, может поднять до 300 пудов или 17 лошадей. Спереди он узок, но расширяется и доходит до ширины 1 1/2 сажен. Работают два корейца, двумя веслами сзади кормы, выделывая веслом восьмерки. При полном грузе работают восемь весел. […] Паром до берега не дошел, и мы вброд, ниже колен, прошли на берег. Корейцы предлагали перенести нас на своих плечах, но мы решительно отказались.
На берегу уже ждут две арбы, запряженные быком и коровой. Запряжка с двумя оглоблями; на шее род английской шоры из веревок, в ноздре же животного кольцо, от которого веревки проходят между рогами: этими веревками и управляют. В такую двухколесную арбу – колеса сплошные – накладывают до 15 пудов и берут по копейке с пуда и версты. Это ровно в десять раз дороже обычной нормы других стран.
У подъезжавших к нам корейцев мы меняем деньги. За наш рубль, или японский доллар, нам дали пятьсот кеш.
Кеша – медная монета, величиной между двумя и тремя копейками, с дырочкой посредине, чрез которую и нанизываются эти деньги на веревочку. Мы разменяли только шесть рублей и не знаем, куда деваться с этим грузом
[это вышло около 12 кг медяков].
Наш проводник к бухте Гашкевича [ныне Чосанман] русский корейский старшина.
Просто, не соблюдая никаких формальностей, переехали мы границу Кореи, – формальностей, из-за которых нам столько пришлось возиться. Говорят, что так и дальше проедем мы всю Корею и не спросят у нас наших паспортов.
Мы едем мимо дома какого-то пограничного чиновника, и, по совету переводчика, я послал ему свою карточку, напечатанную по-корейски: «путешественник такой-то»…
Все время у подножия травой поросших гор множество живописно разбросанных, уже без заборов, фанз.
Вот и перевал к бухте Гашкевича, и с перевала уже видны и бухта и громадное озеро.

0_103a47_3e0d3412_XL.jpg

Двадцать девять лет тому назад у этой бухты погиб пароход Кунста и Альберса. Пассажиры тогда спаслись на лодке во Владивосток, а севший на мель пароход оставили на произвол судьбы. Но когда затем возвратились за грузом, ни груза, ни парохода не оказалось: прибрежные корейцы все разграбили. Разграбили, как дети: товары, оказавшиеся вне их понимания, – они выбросили назад в море. Только водку выпили да русскими бумажными деньгами расклеили у себя окна.
Хозяева парохода жаловались тогда корейскому правительству, и в результате камни (исправник) Кегенху и мелкий пограничный чиновник поплатились своими головами за этот грабеж. В деревушке Косани, где только четыре года назад упразднена пограничная стража, и были они казнены.
Мы въезжаем в эту деревушку; теперь это маленькая, в десять фанз, деревня, в ущелье между двумя высокими холмами.
Желтой глиной вымазанные фанзы, чистенькие, выглядят уютно. Мы остановились возле одной из самых бедных и попросили гостеприимства.
Нас сейчас же пригласили. […]
Тихо, неподвижно. Мы стоим на одной из командующих высот, Янди, служивших еще недавно для сигнальных огней. Такими огнями Сеул извещался о грозящей опасности.
Янди – значит последняя станция.
В груде камней, на которых разводился сигнальный огонь, множество змей. Мы убили две разновидности этих змей.
Местные жители одну из них, в три четверти аршина длиной, черную, с немного коричневыми шашками, назвали корейской змеей, а другую такой же длины, серую – китайской. Обе они ядовиты и смертельны. Но корейская кусается редко.
Невдалеке навалена еще одна груда мелких камней. Это молельня. Как заболеет ребенок, мать с шаманом идут, сюда с рисом, заколотой свиньей и молятся небу.
На обратном пути я узнал разные выражения вежливости по-корейски.
Проезжая мимо фанзы, вежливость требует слезть с лошади или по крайней мере выпустить стремена.
При встрече с женщиной соблюдается такая же вежливость. При встрече двух равных по положению, надо слезть с лошадей обоим и распростереться на земле.
Возвращаясь в деревню, мы выпустили стремена. У нашей фанзы ждет нас гостеприимный хозяин; мы входим в две чистенькие маленькие комнатки, вымазанные глиной, устланные циновкой. Квадратная сажень в ширину, меньше сажени в вышину, без окон, с одной выходной дверью, она же и окно.
При входе надо снимать обувь, но нас извиняют.
Мы пьем чай, угощаем хозяина. Затем я сажусь записывать. Немного погодя П. Н., наш переводчик, кричит откуда-то меня. Я иду к нему. Он стоит у оригинального памятника с оригинальной китайской крышей из черепицы.
Памятник со всех сторон огорожен, и можно пролезть к нему только ползком. Может быть, этот способ каждого заставит поклониться, то есть герою.
Там, внутри, на гранитном основании, стоит темная мраморная доска, вышиною в рост человека, шириной в аршин и в полтора аршина толщиной. Китайскими буквами описаны все события, послужившие поводом к постройке этого памятника.
Написано громадными буквами: Син-ген-те, что значит: одолел на этом месте.
Памятник этот поставлен богатырю Ким-кор.
Начальник заставы был тогда Ди-сун-син. Происходило это четыреста лет тому назад. Род Ким-кора и теперь еще существует в Сеуле и занимает высокие должности.
Сам Ким-кор, уроженец этой деревни, был богатырь и перебил несметное количество хунхузов на этом самом месте, когда они напали на заставу.
Рассказывавшие старались фигуре своей придать соответствующий воинственный вид, но они оставались такими добродушными, что я едва сдерживал улыбку при желании представить себе, как они стали бы драться.
Памятник содержится в большом порядке, и деревня не жалеет для того денег.
По возвращении, когда мы уселись во дворе фанзы, вошел высокий, лет пятидесяти пяти кореец с приятным и открытым лицом. За плечами его был крупный прекрасный винчестер, на двенадцать зарядов. Он весело поздоровался и спокойно, смело пошел к углу двора, где сложил свое ружье и сумки.
Это знаменитый охотник здешних мест Шин-пуги. Его знают и на русской стороне и зовут его Самсоном. Собственно, он житель Красного Села, но охотится в Корее, так как в России охота на изюбров запрещена. Он убил на своем веку: девять тигров, двадцать одного медведя, семь изюбров и без счета барсов и козуль.

0_103a64_760dd80d_XL.jpg

К сожалению, охотник не разговорчив и, на все расспросы об охоте, отвечал так лаконично, что не передал ничего такого, где бы почувствовался тигр и барс.
Впрочем, на один из вопросов он удовлетворил нас. Вопрос: был ли он в лапах тигра или медведя?
Он молча показал на свое разорванное ухо и синий шрам через весь лоб.
– Ну и что же?
– Все-таки убил. Затем он встал и ушел.
В октябре, когда выпадает снег, он пойдет за тиграми в город Тангон. Вокруг этого города много тигров. Он будет их выслеживать и убивать. Там еще не знают таких, как у него, ружей. Там охотятся или с копьем, или с ружьем, которое зажигается фитилем.
Во дворе, где мы завтракали, множество детей. Их лица широки, смуглы, в щелках едва видны глаза. Иные совсем голые. Большинство личиков грустные, задумчивые. Я роздал им бывший со мной сахар, печенья: взяли и едят.
Я насчитал их пятнадцать. Это дети двух семейств.
– Все корейцы так плодородны?
– Бывает и десять, и пятнадцать, – много детей.
В воротах стоит человек с ужасным лицом – это прокаженный. Он живет в деревне. Таких двое в этой деревне.
Я спрашиваю: много ли в Корее таких? Отвечают – много. Иногда они соединяются в целые общества.
У больного какой-то особый вид, схожий со львом.
Болезнь неизлечимая; живут с ней 3, 5, 10, 20 лет.
Другая больная – девушка тринадцати лет. Такие больные никогда не переводятся – одни умирают, заболевают другие. Болезнь, по мнению рассказчиков, не заразительна…
Закончив свои работы в бухте, в пять часов мы тронулись в обратный путь. […] На озере такая масса дичи – уток, нырков, гусей, куликов, – какой я никогда не видал, – озеро буквально усыпано ими. Это один из тех уголков мира, где никто эту птицу не тревожит. Одна-две маленьких деревушки, и все остальное необъятное пространство голо и пусто, и привольно здесь и птице и зверю.
Там, по горам, обильным травой, пасутся стадами дикие бараны, олени, изюбры, а вслед за ними ходят и спутники их – тигры, барсы, волки и медведи.
С нами едут местные корейцы, и мы говорим обо всем.
Корейцы недовольны своей династией. Они упрекают ее за эгоизм, за готовность пожертвовать всем, родиной, лишь бы им было хорошо… Наследник совершенно выродившийся человек, которому даже и жена его не нужна.
Большие надежды возлагаются на незаконного сына корейского короля, который воспитывается в Японии. Ему теперь двадцать два года. Корейцы надеются, что японский микадо отдаст за него свою дочь, и это будет первый случай, что из корейской династии женится не на своей же родственнице. Это очень умный и образованный человек. Он «знает и все иностранные грамоты, знает и нашу, и мужскую и женскую».
[На самом деле корейский принц — уже другой — женился на японской принцессе только лет через десять, и это была довольно печальная и трогательная история. И, конечно, корейские короли и принцы не раз женились на женщинах из других семей и кланов и в прошлые века – даже царствовавший тогда король Коджон оба раза был женат не на родственницах. Но вот перед ним лет сто кряду действительно невест чосонским королям брали почти исключительно из одной семьи, то есть они женились на своих родственницах по матери. Зато от принца Ли Кана, о котором, скорее всего, пишет Михайловский, происходят все ныне здравствующие потомки корейского королевского рода.]
Мужская – китайские письмена, женская – корейские, упрощенные для простого народа. Женскую грамоту знает половина корейцев, остальные неграмотны. [На самом деле речь не об упрощённых иероглифах, а о корейском алфавитном письме — хангыле.]
Мы говорим о земельных отношениях. Земля здесь свободна. Ее занимает тот, кто купит ее. Продается только удобная земля. Мерою земли служит кари – 800 квадратных сажен. Наша десятина стоит здесь до 250 лан. Лана – 20 копеек, следовательно на наши деньги десятина стоит 50 рублей.
Это цена в здешней провинции Хай-гион-нук-до; в южных цена значительно выше. Валовой доход с десятины 100 лан – 20 рублей. Сеют ячмень, овес, чумизу, бобы, буду, яр-буду, гречиху, коноплю. Поле почти никогда не отдыхает; вместо отдыха сеют бобы как растение, восстанавливающее плодородие почвы. […]
Крупных владельцев нет – две-три десятины. Случаи продажи участков очень редки. Разве разорится или проиграется в бобы: азартная игра. Четыре боба с отверстиями, выброшенные так, что все четыре отверстия падают вверх – полный выигрыш.
[…] Отъехав верст десять, мы прощаемся с гостеприимными корейцами, уезжает старшина, и мы остаемся одни. Темнеет, кругом горы, а выше их тучи нависли, и розовым светом освещает их снизу солнце, уже севшее за горы. В просвете сумерек видны корейцы, усердно работающие на своих полях.
Надо ехать скорее, чтобы не захватила в незнакомой дороге ночь.
– Едем, господа!
[…] Я слышу за собой топот, и поэтому, не оглядываясь, еду верст десять. Но, оглянувшись наконец, я вижу только переводчика П. Н. Что до Н. Е. и Бибика, то их и не видно и не слышно.
Покричали, посвистали и поехали назад к ним. Проехали верст пять – раздорожье. Не уехали ли влево, взяв в горы? Спросить некого. Поехали влево. Ехали-ехали – новое раздорожье. Куда они повернули здесь? Сворачиваем вправо. Еще раздорожье, еще и еще.
Совсем стемнело, и тучи закрывают луну. Округа разошлась и в обманчивом сумраке представляется какой-то беспредельной бездной. В эту бездну провалились наши два спутника без какого бы то ни было знания языка, не зная ни одного названия, не зная даже, куда едут они и где назначена ночевка, два беспечных русских человека, которые, покачиваясь в своих седлах, едут себе теперь где-нибудь, ни о чем не думая.
Мы скачем дальше и дальше в эту неведомую таинственную глубь неведомой нам страны, стреляем, свистим, кричим.
Не знаю, сколько времени так прошло, но, когда мы уже потеряли было всякую надежду, вдруг откуда-то из мрака долетает до нас едва слышный свист условного свистка.
Мы облегченно вздохнули и начали еще отчаяннее свистать: я в свою сирену, П. Н. в обыкновенный полицейский свисток.
То мы слышали их, то опять теряли из виду. Свист раздавался то справа, то слева, то прямо перед нами и там где-то в горах, которые впотьмах кажутся небесами.
Мы наткнулись наконец на какую-то деревню и решили не двигаться дальше и свистеть.
Корейцы в деревне проснулись, выскочили, и между ними и П. Н. завязался энергичный разговор. Слышен смех, выражение удовольствия.
Наконец подъехали наши беспечные путники.
– Мы думали, что едем правильно.
– Прекрасно, продолжайте так и вперед: мы кончим тем, что и не сыщем друг друга.
Как из этих трущоб попасть на ночлег в Коубе? Один из корейцев предлагает проводить. Во всей деревне ни одной лошади нет. Он садится верхом на быка, едет впереди, мы за ним. Здесь много тигров, барсов – надо разговаривать, кричать, свистать.
Мы, русские, окончательно отказываемся, потому что по русскому легкомыслию плохо верим в этих тигров и барсов. Но кореец и П. Н. верят и потому всю дорогу громко, до крика разговаривают, и П. Н. то и дело свистит. Иногда П. Н. переводит мне, что говорит ему кореец. Их деревня называется Сорбой, что значит сосна. Прежде был здесь прекрасный сосновый лес. Таким образом оголение гор, может быть, не есть естественное явление. По крайней мере, судя по отдельным экземплярам деревьев, мощных и больших, получается впечатление, что лес здесь мог бы произрастать.
Мы приехали в Коубе под проливным дождем. Коубе – старый город. Прежняя его роль была та, которую теперь исполняет Кегенху. Потом он был заставой, а теперь просто деревня, в которой сто фанз.

0_103a2a_7657efe0_XL.jpg

Фанза, в которой мы, отличается тем, что вся она видима из одной комнаты, потому что вместо перегородок всё двери.
Я вижу, как, окруженная детьми, полуобнаженная корейка чешется, а дальше выглядывает красивая голова степенного быка.
Я спрашиваю, как пасут здесь скот? Каждый отдельно, на привязи. В деревне около ста голов рогатого скота, лошадей пятьдесят, свиней до двухсот.
Иван Афанасьевич, наш передовой отряд, уже снялся и ушел. Я кончаю свою запись и тоже снимаюсь.
Детям раздаю сахар, с хозяевами расплачиваюсь: за дрова 15 копеек, за сено для 13 лошадей 20 копеек, за курицу 20 копеек. За ночлег 13 лошадей и нас, десяти человек, я даю японский доллар. Хозяин очень доволен. Он возвращает мне связкой кеш половину. Я прошу взять остальное для его детей. Он обращается к остальным сородичам; они совещаются и изъявляют согласие. Хозяйка из другой комнаты довольно улыбается.
Кстати о деньгах. Пока берут и русские и японские серебряные доллары: за них, как и за наш рубль, дают 500 кеш, хотя курс русского 480, а японского 475 кеш, Мексиканских долларов, которых мы набрали кучу и о которых нам говорили, как о ходячей монете, пока совсем не берут.

15 сентября
От Коубе до города Кегенху (это по-китайски, а по-корейски Когн или Хын-ып) тридцать ли, что должно соответствовать нашим пятнадцати верстам. Но и шагомером и по часам мы определили только десять верст.
Дорога в высшей степени живописна. Все время она идет открытой долиной Тумангана. Усеянная песчаными отмелями, сверкает широкая, к судоходству негодная, до двухсот сажен, река. […] На спокойной глади реки рыболовы то в лодках, маленьких, вырубленных из одного дерева, то в креслах, Этих кресел – род плетеного сиденья – множество. Они устраиваются один от другого саженях в двадцати. На каждом из них сидит по корейцу, и в известные моменты, когда рыба попадает в сеть, корейцы особыми приспособлениями подвинчивают сеть кверху и таким образом заграждают рыбе выход.
Рыбы, говорят, много, и преобладающая все та же кета. Промысел должен быть выгодный, но рыбаки живут бедно, перебиваясь изо дня в день. Может быть, причиной тому корейская водка тходжю или сцури (русские выговаривают суля), может быть, причина тому дуччи – игра в бобы, но факт несомненный, что прибыльный промысел дает работнику мало выгоды.
Встретили опять прокаженного. Проводник говорит, что их здесь много, и живут они на свободе, каждый в своей семье.
[…] Зажатый в углу долины, слегка на косогоре, окруженный каменной стеной, высотою сажени в полторы и в аршин шириною, город Когн состоит из ста сорока фанз, и все они вымазаны желтой глиной, все крыты мелким камышом и веревочной сеткой, у каждой фанзы своя отдельная труба торчит. И только в средине города выделяется длинное, род казармы, строение начальника округа и пограничного комиссара – камни. В городских стенах четверо ворот, как во всех городах Кореи: на север, юг, восток и запад.
Камни – главное административное лицо округа, с большими правами. Он утверждает старост в деревне (пху-зни) и представителя дворян, живущего в городе – цвашу. И та и другая должности считаются очень почетными. Владельцам их принадлежат на пиру самые почетные части свиньи – копыта и ребра. За эти места богатый кореец много платит утверждающему его камни.
Мы остановились в ближайшей фанзе, где уже стоит высланный нами вперед транспорт. Оказывается, что мы совсем налегке. Все наши консервы – супы, щи, мясо в разных видах – все это ушло в Херион, а капуста, хлеб, картофель, молоко и взятые с собой консервы и масло уже вышли. И так как ничего этого в Корее нет, то мы сразу очутились на три дня, до Хериона, в отношении питания в условиях страны.
К нашим услугам: просяная каша, кукуруза, курица и яйца. И, собственно говоря, этого вполне достаточно, если к этому есть чай и сахар. Все остальное – излишняя и крайне дорогая роскошь, осложняющая, замедляющая и удорожающая экспедицию.
Так, мой отряд состоит из меня и восьми человек; но, сверх восьми лошадей, идет еще пять своих вьючных, две вьючных наемных, три арбы с быками – все это багаж и провиант. Сверх этого отправлены для всех партий провианты еще в два пункта Кореи.
Откровенно говоря, все это лишнее. Если путешествовать, то надо и вполне можно доверяться средствам страны и способу ее питания. Кому не нравятся щенята, пусть не ест, но можно есть кур, свиней, можно, наконец, охотиться и иметь к столу и дичь и рыбу. Одни эти ужасные сборы с багажом, благодаря которым раньше восьми часов никогда не выедешь и не сделаешь в день больше тридцати верст…
Если бы не вершина Ченьбошана – Пектусан, – на двести верст совершенно необитаемая, исследовать которую мне надо, я бы уже бросил все. Но как только покончу с Ченьбошаном и его таинственным Драконовым озером, я распускаю весь обоз и не беру больше никаких припасов.
Только что мы расположились на отдых, явился полицейский от камни с просьбой показать наши паспорта. При этом полицейский, одетый как и все остальные корейцы, настаивал, чтобы я сам шел к камни. Идти к камни – значит нести ему подарки. Я от всяких подарков решительно отказался, не взял ни одного из экспедиционных и только на свой счет купил несколько безделушек, чтобы дарить тем, кто лично мне окажет услугу. Начальства я решил не унижать и подарков им никаких не делать.
Кончили тем, что идет Н. Е. и переводчик, а я сажусь работать. Я посылаю свои карточки по-корейски и китайски, извиняясь, что обоз увез мое визитное платье.
Через полчаса Н. Е. возвратился.
Камни, маленького роста человек, принял его в фанзе, такой же, как и наша, посадил на стул, сожалел, что мы не остаемся ночевать, извинялся за помещение, сказал, что он был в Лондоне, и прислал мне свою карточку: «Когнский камни Пак-ы-пен».
Это знаменитый род, который пятьсот лет тому назад боролся с родом Ли за престол. Оба эти рода из Когнского округа. Ли из деревни Сорбой, Пак из деревни Намбой. Эти деревни друг от друга в трех верстах и в семнадцати верстах на запад от Когна. В каждой из них памятники богатырям Ли и Паку, такие же, какой описан мной в деревне Косани, в бухте Гашкевича.
Вот легенда об этой борьбе двух родов из-за престола.
Пятьсот лет тому назад в провинции Ханюндю, округа Когн, жили двое, Ли [СонГе] и Пак. Ли в деревне Сорбой, а Пак в Намбой. И Ли и Пак были богатыри.
Богатырями называются рожденные от женщины и луча священной горы (мён-сан-сёрг). Богатырь рождается ровно через двенадцать месяцев, совершенно бесследно, и тотчас же улетает с помощью двух имеющихся у него крыльев на священную гору. Там и живет он у покровителя горы, белого как серебро лицом и волосами старика, упражняясь под его покровительством в военном искусстве. В дни младенчества он кормится грудью матери, летая для этого к ней с священной горы, но он невидим, и сама мать не знает, когда он выпивает ее молоко.
Вообще родители видят своих богатырей-детей только в самых редких случаях: в минуты, например, исключительной, грозящей им опасности, от которой и освобождают их дети, их богатыри. Но и то при условии соблюдения строжайшей тайны со стороны родителей о том, что у них есть сын-богатырь. Проболтавшимся об этом родителям сын-богатырь никогда больше не явится.
Бывают времена, впрочем, когда и для всех делаются видимыми богатыри. Это времена войн, государственных смут, избрания на престол новой династии.
Одна глупая мать из города Тан-чен, зная уже, что у нее родится богатырь, решила удержать его возле себя и в самый момент его рождения, – единственный, когда его видит мать, – обрезала у сына крылья. Сын действительно остался при матери, вырос, был такой силы, что поднимал быка с ношей, но и глуп был, как бык. Он и сейчас живет в городе Тан-чен, и, когда его быки заболевают, сам носит из лесу деревья, и глупая мать с ним живет, давшая ему долю быка, тогда как небо готовило ему светлую долю богатыря, за которым в старости спустится дракон и живым унесет его на небо к великому хозяину небесного сада Оконшанте, у которого и живут вечно все богатыри.
Вот такими богатырями и были Ли и Пак, когда корейский народ выбирал себе, пятьсот лет назад, новую, ныне царствующую династию. И вот как Ли был избран.
Когда он спал, явился к нему во сне его покойный отец и сказал:
– Завтра ночью не спи. Завтра ночью на озере Цок-чи-нуп будут драться два дракона: синий и желтый, желтый – я, синий – отец Пака. И когда синий станет побеждать меня, ты пусти в него свою стрелу.
Так и сделал богатырь Ли.
Тогда раненый синий дракон поднялся на воздух и полетел было, но сил не было в нем больше, и он упал в реку Туманган, а желтый бросился за ним по земле и такой след оставил, что с тех пор озеро Цок-чи-нуп соединилось с Туманган, и называется та речка Цок-чи.
А на другую ночь к Паку явился отец его и сказал:
– Сын Ли не убил меня, отец его не догнал меня, и через пятьсот лет твой род сменит на престоле род Ли. Но берегись Ли и потомство свое спрячь от него.
Чтоб обмануть Ли, Пак с своими воинами пошел в монахи (бонзы). Они поселились между Когном и Херионом, в непроходимых горах и, боясь преследовании и выслеживаний, обращались крайне грубо с приходившими к ним богомольцами.
Вступив на престол, Ли, боясь Пака, послал узнать, как он живет. Но когда Ли узнал, как Пак обходится со своими прихожанами, он рассмеялся и сказал:
– Ну, когда так, он не страшен мне, а чтоб не был страшен и вперед, я выдам его монастырю привилегию – вечное право ругать и бить всех и крестьян и дворян. Тогда у него много будет друзей.
Монастырь и до сих пор существует, продолжая пользоваться своим правом и соответственной репутацией, а весь прямой род Пака, – после того как родоначальник его был унесен драконом в небо, – исчез. – Это тем более интересует теперь корейцев, что с того времени прошло уже пятьсот четыре года, и, следовательно, Пак с минуты на минуту должен появиться.
Правда, ходят темные слухи, что теперь Пак, по прямой линии, живет на одном из островов Японского моря. Но пока он еще не видим. С моря слышны иногда с того острова песни, топот, шум. Но что там, – никто наверно не знает, потому что никто еще из пристававших к тому острову назад не возвращался. Предполагают, что именно из них и комплектует себе Пак то войско, которое понадобится ему, когда он явится законным претендентом на корейский престол.
Род нашего переводчика П. Н. тоже из Когнского округа. И он рассказал нам историю своего рода. Собственно, род его из старого города Коубе, где мы сегодня ночевали. Дед его был очень богатый человек. Но однажды дед его по торговым делам переплыл Туманган, то есть перешел границу. Об этом узнали, и он был приговорен к смертной казни. Тогда он бежал. Сына его высекли и потребовали, чтобы он разыскал отца, угрожая и ему в противном случае смертной казнью. Тогда и сын с семьей однажды ночью вплавь и вброд, все голые, перешли границу. Имущество их конфисковали. В их доме жил камни, но с упразднением его развалился и дом.
Остальной род П. Н. Кима продолжает жить в Корее, главным образом в Когнском округе, и так как родовые связи очень сильны в Корее, то и встречают. его здесь как близкого родственника.
Родовые отношения и родовая месть (еман-аман) во всей силе в Корее. Корейская пословица говорит, что жизнь одного корейца стоит иногда тысячи человек. Эта месть идет из рода в род.
П. Н., возвратившись от камни, сообщил, между прочим, следующее: он, П. Н., попросил у камни толкового проводника, который умел бы все рассказать. Камни обещал и назначил такого, который хорошо понимает по-русски. Затем проводнику строжайше запрещено было говорить что-нибудь действительное; он должен был все нам врать; не сообщать ничего из прошлого, не передавать легенд и проч.
Придумал наконец камни такую вещь. Когда спросят проводника, что нового, он должен сказать:
– Ничего нового нет, только в одной деревне собака родила кошку.
Но хуже всего было то, что проводнику были даны инструкции и дальнейшее наше путешествие обставить такими же проводниками. Родные П. Н. и сообщили ему обо всем этом.
П. Н. сердится.
– Ну, я ему и отомщу же! – говорит он.
Мы хотели осмотреть тюрьму, побывать у шамана, но все это под вежливыми предлогами было отклонено находившимся здесь полицейским. Покормив еще два часа лошадей, мы отправились дальше, по направлению к Хериону. Новый проводник наш одет по-европейски: в клетчатом желтом пиджаке, металлические пуговицы, шляпа котелком, но ноги обуты по-корейски, то есть в белые, мягкие на легкой вате чулки и туфли, которые кореец снимает при входе в комнату. Это высокий худой субъект, который весело щурится на нас и о чем-то болтает с товарищем.
– Вы говорите по-русски? – спросил я его.
Он отрицательно замотал головой.
Сели на лошадей и поехали какой-то невозможной грязной тропой в гору, на юг от города, вдоль городской стены. В глубоком овраге бежит ключ. Слабой силой его корейцы пользуются очень остроумно, устраивая толчею для обдирки проса. По лотку бежит вода в деревянную в три четверти аршина ложку. Когда ложка наполняется водой, она, перевешивая свой длинный конец, опускается и выливает воду. Затем ложка опять поднимается, а другой ее конец опускается. К нему приделан идущий к земле стержень. Когда стержень опускается, он ударяет сосуд, наполненный просом. От каждого удара часть шелухи отделяется и уносится в сторону. Таких толчеи на небольшом протяжении до десяти. Они работают механически – никого возле них нет, и хотя незначительна сила ручья, но она таким образом вся использована. Чтобы дождь не мочил зерно, над толчеей устроен навесик.
У восточных ворот устроена часовня, где два раза в год камни производит официальное богослужение. Он молится небу, перед ним ставятся три чашки рису, а вместо ладану служит ароматное дерево.
Сведения эти нам сообщает сам переводчик, что до проводника, он молчит.
Проехали верст пять, и П. Н. приводит в исполнение свою месть.
– Что у вас нового? – спрашивает он у проводника.
– Нового у нас только и есть, что собака родила кошку.
– А по-русски вы не умеете говорить?
– Не умею.
Н. Е. смеется и говорит: – Я же слышал, как вы говорили. Проводник смущен и молчит.
– Ну, – говорит П. Н., – поезжайте назад и передайте камни, что у нас в России еще больше чудо есть: там блоха тигра родила. Вот вам сто кеш (20 копеек) – мы одни дальше поедем.
Проводник совершенно растерялся, он поехал было назад, но потом опять поехал за нами. Мы остановились и предложили ему уезжать.
– Я боюсь ехать один назад.
Так как вблизи была деревня Даури, то мы ему и предложили ехать туда и там ночевать, дав ему еще сто кеш. Он так и сделал, а мы поехали дальше.


(Продолжение будет)

Via

Snow

Что такое хорошо

0_103af1_cfc3a22e_orig.jpg

Кроме картинок на тему «Что такое хорошо и что такое плохо» (например, с дзэндама и акудама), японцы выпускали гравюры и игры на какую-нибудь одну из этих тем. Чем более «детским» развлечением становились сугороку, тем чаще там размещали благие примеры без дурных. Но это тоже иногда наблюдать занятно. Вот одна из таких игр — «Состязание в практической мудрости, или Устный счёт» (暗算応用智恵くらべ , «Андзан о:ё: тиэ курабэ»), приложение к журналу для мальчиков (日本少年, «Нихон сё:нэн») за 1910 год. Каждая клетка посвящена какой-нибудь добродетели, благому примеру или полезному для общества явлению; набольших полях с сердечками — список по алфавиту этих же добродетелей.
0_103aee_4bfd8d2d_XL.jpg

Проиллюстрированы добродетели примерами из детской жизни, реже — взрослыми, ещё реже — книжными. Давайте посмотрим эту подборку — некоторые неожиданности в ней будут.

Но первая клетка вполне ожидаемая — это «Долг благодарности государю» (皇恩, ко:он) (императорский экипаж)
0_103adf_26fad991_XL.jpg
Государь едет в экипаже — его не видно, но он там есть!

Дальше справа налево — «Верность господину (忠君, тю:кун — памятник герою, судя по всему, Кусуноки Масасигэ, преданному сподвижнику государя Годайго), «Дружеская любовь» (友愛, ю:ай — на примере школьной дружбы) и «Гражданская ответственность» (義務, гиму. Надпись на флаге гласит: «Праздник вступления в партию»)
0_103ae0_5ced2119_XL.jpg

0_103ae1_ad9f0f41_XL.jpg
Уступить место старушке — это не вежливость, как мы могли бы подумать, а «Скромность» (恭謙, кё:кэн). «А «Вежливость» (礼儀, рэйги) рядом — это про то, что здороваться надо (и взрослый ответно вежлив!). А слева — «Милосердие» (博愛, хакуай): мальчик подаёт милостыню нищему малышу, эта тема ещё всплывёт.

0_103ae2_1009d630_XL.jpg
Два следующих благих порыв по-русски одинаково будут «Тягой (или стремлением) к знаниям». Но выглядят по-разному. Справа (勉学, бэнгаку) — просто усердный ученик за домашним заданием. А мальчику слева (修業, сю:гё:) предстоит задача посложнее: он едет учиться в чужой дальний город. Зато по железной дороге!

0_103ae3_59059bad_XL.jpg
На десятой картинке вполне наглядно изображена «Работа на общую пользу» ( 公益, ко:эки): школьник-доброволец убирает снег и лёд, чтоб прохожие не поскальзывались и рикши не вязли в сугробах. Рядом — «Просвещение» (発明, хацумэй) — даже просто разглядывая новейшие достижения техники вроде аэропланов и многоэтажек, ты уже исподволь просвещаешься! Очень удобно.

0_103ae4_36e85cc9_XL.jpg
Играя в войну, юный читатель, ты упражняешь «Боевую храбрость» (武勇, бую:). А подметая и моя полы, являешь «Трудолюбие» (勤労, кинро:).

0_103ae5_a31502aa_XL.jpg
Добродетель справа — это «Простота» (質素, сиссо:) — не та, которая хуже воровства, а приверженность к добрым простым обычаям и отказ от вычурности. Например, с достоинством носить скромную одежду, какая есть, даже если твои товарищи щеголяют в заграничных пальто. Слева — «Смекалка» (才智, сайти) с примером из сказки о том, как положительный заяц разными хитроумными способами мстил коварному барсуку-тануки за его злодеяния. И погубил в конце концов, между прочим!

0_103ae6_3566508_XL.jpg
Здесь мы видим «Заботу о здоровье» (健康, кэнко:) — «закаляйся, если хочешь быть здоров!» А в голод и холод поможет «Выносливость» (忍耐, нинтай).

0_103ae7_58369a70_XL.jpg
«Честность» (正直, сё:дзики) необходима торговцу, чтобы никого не обвешивать, — но, конечно, не только ему. А рядом — книжный пример «Рвения» (熱心, нэссин), нам уже давно знакомый: это древний каллиграф Оно-но То:фу со своей лягушкой.

0_103ae8_e6f4c7f5_XL.jpg
Дальше — «Доброта» (親切, синсэцу): мальчик помогает слепому (На табличке написано: «прохода нет, опасно!»). А «Доблесть» (武功, буко:), как и следовало ожидать, олицетворяет генерал Ноги.

0_103ae9_9e279175_XL.jpg
В пару к генералу, как аналог доблести, только не боевой, а штатской — сановник в карете; он олицетворяет «Заслуги в деле просвещения» (文勲, бункун). Подозреваем, что изображена тоже вполне определённая особа, знакомая юным игрокам по газетам и портретам — но опознать не берёмся. Рядом с ним — «Щедрость» (慈善, дзидзэн): мальчик опускает монетку в ящик для пожертвований.

0_103aea_e5186de2_XL.jpg
«Надежность» (信用, синъё:) проявляется здесь в виде точности и пунктуальности — для начала можно просто не опаздывать в школу! А рядом внезапно «Промышленность» (産業, сангё:) — это хоть и не добродетель, но тоже хорошая и достойная развития вещь!

0_103aeb_98e3608d_XL.jpg
«Преуспевание» (立身, риссин) показано вполне наглядно: к старику-отцу в деревню приехал навестить его сын, который перебрался в город и там преуспел. А какую расхожую историю иллюстрирует картинка, посвящённая «Послушанию» (順良, дзюнрё:), мы не знаем, но выглядит убедительно.

0_103aec_e31e32a_XL.jpg
На поле «Забота о старших» (孝行, ко:ко:) мальчик делает маме массаж, разминает плечи. Это действие можно заметить во многих дальневосточных фильмах именно как обозначение заботы и услуги. А «Любовь к родине» (愛国, айкоку) проща всего выразить, маршируя с флагом и вообще изображая военный парад.

0_103aed_89d629c1_XL.jpg
И заключительные добродетели. Одна из них — «Бережливость» (貯蓄, тётику), и в наше время она проявляется в том, чтобы хранить деньги в сберегательном банке (что над окошком и написано «Банк»). А вторая — «Верность» (忠魂, тю:кон), в том числе и собственным принципам; эту добродетель являл герой, которому стоит памятник — возможно, это Сайго: Такамори, а возможно, и кто-то другой (кто опознает памятник или министра в карете — подскажите, пожалуйста!)

Подозреваем, что такой нестройный набор получился именно потому, что надо было набрать добродетелей, названия которых начинаются на все слоги японского алфавита. Но нарисовано бойко и порою изобретательно. Правила, скорее всего, были сложнее, чем просто идти по клеткам по порядку, и требовали этого самого «устного счёта» — но они были напечатаны не на поле, а в самом журнале, который ещё поди разыщи…

Via

Snow

Ежемесячный Ёситоси (10)

0_fc521_b2215d3c_XL.jpg
На сегодняшней картинке – герои легендарной древности, государыня Дзингу: и её мудрый советник Такэсиути-но Сукунэ. В «Анналах Японии» много говорится о том, как эта государыня искала у богов знамения: идти ли походом за море, в Корею, или нет?

«Изогнув иглу, государыня сделала крючок, взяла зерна [вареного] риса, из юбки нить выдернула и сделала лесу, встала на камень посреди реки, забросила крючок и обет-клятву укэпи рекла: «Ныне собираюсь я искать западную страну сокровищ. Если задуманное мне удастся, то речная рыба проглотит мой крючок. Вот, подняла она удилище, а [на крючок] и вправду попалась форель. Рекла тогда государыня: «Вот так чудо!» […] И вот, с тех пор и доныне, без перемен женщины той страны в первую декаду 4-го месяца всегда ловят на крючок форель в реке. Причем мужчины тоже ловят, но поймать рыбу не могут.»

Муж её знамениям не внимал и на том голову сложил. А вот сын её ещё из утробы воодушевлял войско, потом стал государем О:дзином, а потом и богом, его почитают под именем Восьмизнамённого, Хатимана. Знамение, данное через рыбу, не случайно: посланцы морских богов, рыбы и прочие подводные жители, помогали потом ладьям Дзингу: добраться до Кореи. Кроме того, рыба как предзнаменование будущей великой славы или власти появляется и в преданиях о китайском древнем государе У-ване (чжоуском), и в Японии в более поздние времена (как было с Тайра-но Киёмори, к которому в лодку прыгнул судак).
Картинки с государыней Дзингу: стали особенно актуальны при Мэйдзи, в пору, когда завоевание заморских земель снова оказалось на повестке дня. Но вот этот сюжет, с рыбой и советником, встречается и раньше, как благопожелательный: чтобы задуманное удавалось и чтобы долго жить (ведь этот верный Такэсиути, по преданиям, прожил 282 года! А всё потому, что не смел оставить службу, раз уж государи ему по большей части доверяли.)

0_fc520_a0ad2c57_XL.jpg

Здесь и не скажешь, что древние: пара на вид вполне из времён гражданских войн XVI века.
Сам Ёситоси этот сюжет рисовал и всерьёз:

0_fc51f_e7c73b33_XL.jpg

Наша картинка, как большинство в этой серии – шуточная. не успела снять рыбку с крючка, как на ее добычу покусилась кошка. А кот-рыболов — это тоже благопожелательный персонаж, с тем же значением успешного достижения цели.

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

Итак, Гарин-Михайловский и его спутники воссоединились с основным составом предстоящей экспедиции. Надо сказать, её руководитель Александр Иванович Звегинцов (1869-1915) был человеком интересным и разносторонним. Сын курского губернатора, блестяще окончил Морское училище, ходил в дальнее плавание; потом перевёлся в кавалергарды. Кавалергардским поручиком он и отправился в Корею — а по возвращении, сдав все составленные карты и отчёты, ушёл в отставку.
0_103a11_5d4d7163_orig.jpg

Примерно так он выглядел незадолго перед корейской экспедицией

Пять лет затем хозяйствовал в имении, занимался земской работой, писал труды по сельскому хозяйству вроде «Исследования о яичном промысле в Воронежской губернии» и статьи по мореходству. После революции 1905 года ушёл в политику, заседал в государственной думе (Третьей) и был очень деятельным октябристом. Занимался всеми вопросами — от военного дела до хлопководства и старообрядчества.
0_103a10_290162a1_orig.jpg

Депутат и англоман

Началась Первая мировая, Звегинцову шёл пятый десяток, но он отправился на фронт добровольцем — занимался разведкой. Во время воздушной разведки и погиб. Но пока до всего этого ещё далеко…]


7 сентября
Прошло пятое, седьмое сегодня – и хорошо-хорошо, если тронемся девятого. Теперь держат проливные дожди, благодаря которым река вышла из берегов, и так как мостов в этой первобытной стране нет, то и сообщений иных, как вброд, нет. Ни о каких же бродах теперь и речи быть не может. Маленькая речушка возле нас, с бродом ниже колена, теперь трех сажен глубины, и вода все еще прибывает.
Во дворе, где наши палатки, невылазная грязь, грязь и в палатках. Грязь и сырость, и все мы рискуем, не. выступая еще, нажить себе солидные ревматизмы.
Обедаем уже не в палисаднике, а в доме, где раньше шла упаковка разных вещей. И теперь их здесь навалены груды, и укладчики жалуются, что мы мешаем им. Но деваться некуда, и публика толчется весь день в этой комнате. Хозяин дома в отчаянии и требует новой окраски полов.
Делать нечего, и мы знакомимся и ближе присматриваемся друг к другу.
Здесь прибавилось несколько новых попутчиков.
А. И. 3[вегинцов] – молодой представитель экспедиции. Он одет в красивый тирольский костюм, носит белую пробковую шляпу с низким дном и широкими полями. Весь костюм придает ему не русский вид и идет ко всей его стройной, высокой и красивой фигуре. Волосы острижены при голове, черная вьющаяся бородка, большие красивые черные глаза. Лицо доброе, открытое, умное, манеры предупредительные и сильное желание стушеваться. Раньше он был моряком, изучал астрономию и теперь в предстоящих работах взял на себя все астрономические наблюдения.
С Н. А. К[орфом] я уже познакомил читателя. Он считается помощником 3. – энергичен, горяч и забирает себе работы по части описания существующих дорог столько, что и в несколько месяцев, вероятно, не управится.
Затем идут отдельные партии по разным специальностям. У меня их две: одной заведую я сам и со мной Н. Е. Б[орминский], а другой заведует А. П. С[афонов] и с ним доктор.
По части геологии и исследования почвы – горный инженер С. П. К[ишенский].
Это человек лет тридцати пяти, высокий, сухой брюнет, уже известный исследователь, по преимуществу в совершенно диких, мало обитаемых местах. Он работал у якутов, на Охотском побережье, в Забайкалье, и где его только не носило. Рассказы его интересны, и мы слушаем его вечером, после ужина, когда две-три свечки плохо освещают наш длинный стол, а на дворе монотонно и однообразно барабанит все тот же унылый осенний дождь.
Дело свое специальное знает он, очевидно, хорошо, но все остальное мало его интересует.
В помощники себе он взял бывалого моряка бродягу, хорошо знающего Корею и все ее трущобные места. Похоже на то, что оба они не прочь попытать счастья и хищнически порыть золота. Он сам говорит об этом; вероятно, помощник его обещает ему в этом отношении многое, потому что у обоих лица довольные и таинственные. Вся их партия в цвет и масть: всё здоровые, сильные, рослые молодцы, умеющие и стрелять, и копать землю. Так как в Корее добыча золота запрещена, то дело это и является, таким образом, противозаконным. Им занимаются китайские разбойники (хунхузы) и всякий сброд. Риск, таким образом, двойной: и со стороны этих хунхузов, и со стороны корейских властей.
В случае осложнений неприятность и для остальной экспедиции.
Мы иногда без С. П. толкуем об этом, намекаем и ему, но он только посмеивается и загадочно говорит:
– Мое дело, и за нас не бойтесь. Его помощник весело поддерживает:
– Не пропадем.
Помощник С. П. – прекрасный и страстный охотник. Он ручается ему, что к столу будут фазаны и гураны (дикие козлы), ручается и за прекрасные отношения с корейцами.
– Только смазать как следует их губернатора, и делай, что хочешь. А их губернатор такая же неумытая свинья, как и вот наши корейцы. Сидит, ест, и тут же за столом все отправления. Ничем не брезгует: ножичек, карандаш… А уж что приказал губернатор, то свято для корейца. Кореец, как и китаец, власть признает и уважает. Власть все равно, что сам бог: хоть глупость, хоть несправедливость, приказано – закон. Так кореец ничего не даст, никуда не повезет… Раз такой случай был. Договорились с вечера, – утром ни одной подводы. Что, почему? Ничего неизвестно: не хотят, и баста. Нечего делать – к губернатору. Ну, поели, вылил я в него целую бутылку коньяку, объяснил ему, что такое русский царь там, все как следует. Потребовал губернатор к себе всех этих корейцев и ну их пороть. Бил, бил, пока не согласились, наконец, ехать. День, конечно, пропал, а на другой день поехали. Едешь около них – все битые – и жалко и смешно… Или, например, спросите у корейца яиц – «нет». Идете сами, берете из лукошка яйца, отдаете деньги – кланяется и благодарит…
Помощник С. П. даже собственник в Корее: имеет домик там и десятину земли. За дом и эту десятину заплатил четырнадцать рублей на наши деньги, что составляет шесть тысяч пятьсот корейских кеш (около 1/5 коп.)
– Зачем вам этот дом и земля?
– Да ведь человек я холостой: так ухаживать за корейками неудобно, а так выходишь вроде своего.
– Корейские женщины красивы?
– Есть очень красивые: высокие, стройные… Плечи и грудь обнаженные, снизу только что-то вроде корсета… Иная идет с реки, поддерживает на голоде кувшин руками – просто, хоть царапайся, так хороша…

0_103b61_7ceefbd2_XL.jpg

– Они доступны?
– Лет пять тому назад сколько угодно было, а теперь нельзя. То есть можно, если жить. Я попал к ним раз на Новый год, пришелся он с нашим семнадцатым январем. Праздник большой, и три дня все лавки заперты. А мы приехали за провизией. Волей-неволей пришлось просидеть без дела. Губернатор знакомый; пьяница, обжора, и пошли мы с ним. Пригласил он восемь кореек, из таких, которые бывали во Владивостоке и умели немного по-русски. У всех всё такие же костюмы, все здесь открыто… Первым делом каждая из них рюмку ихней водки подносит и яйцо. Необходимо выпить и съесть яйцо. И так восемь раз… Потом чай, игры… хлопают в ладоши, бьют по коленам, потом по твоим ладошам. Ну, ошибешься, попадешь ей в грудь – ничего. А у них, как семь часов, ворота городские запираются. А мой стан за городом. Повели меня провожать губернатор, корейки, их мужья: все под ворота пролезли – забрались ко мне – опять кутеж. Потом ко всем корейкам по очереди… И везде рюмка водки, яйцо, да так все три дня и три ночи. В день яиц тридцать пять да тридцать пять рюмок – так ошалеешь, что отца с матерью забудешь… А приглашения все новые и новые, а если без приглашения, так и еще лучше: это уж такой почет, если иностранец в праздник попадет без зова…
Чем дальше в лес, тем больше дров: чем больше спутник С. П. обнажается, тем унылее становится с ним, С. П. говорит:
– Бывалый, а до остального мне дела нет.
Партия лесника состоит из четырех рабочих, во главе которых и стоит В. А. Т[ихов]. Это лет за пятьдесят человек, тихий, наблюдательный, очень сведущий и очень неглупый. Он хохол, любит хохлацкие песни и до сих пор сохранил свой голос.

7 сентября
Сегодня приглашение всем от местного русского комиссара на обед. Комиссар очень обязательный человек, и мы все охотно идем к нему, хотя дождь льет как из ведра.
У комиссара прекрасный в два этажа, казенный дом.
Кроме нас, пристав и мировой судья, он же следователь.
Оба настолько интересны, что надо на них остановиться.
Мировой судья, лет тридцати пяти человек с круглым лицом, мелкими чертами, в очках.
Нам пришлось сидеть с ним за обедом рядом, и я не жалел. Он первый здесь судья, с июня прошлого года. За год многое уже сделано. Главные преступления: убийства и грабежи. В первой очереди преступников стоят китайские хунхузы, а за ними идут наши русские солдатики. В этом только году двадцать из них сосланы в каторжные работы.
– В чем же преступления этих солдат?
– Грабят русских корейцев.
Очень еще недавно охота на белых лебедей, – так называют корейцев, в их белых костюмах и черных волосяных, узких и смешных шляпах, – была обычным явлением. Четыре года назад один солдат из такой партии лебедей, шедших гуськом по скалистой тропинке, перестрелял четырех: «А что их не стрелять? Души у них нет – пар только».
Обычная форма грабежа: солдат подходит к корейцу и спрашивает спичек и в это же время лезет к нему за грудь и отрывает подвешенный там кисет с деньгами.
С введением здесь следователя, после ссылки в каторгу двадцати человек, преступления эти прекратились, но сделанное зло не исправится и десятками лет. Робкий кореец боится и ненавидит солдата: для солдата нет продажной курицы, яйца, чумизы, пред солдатом кореец запрет свою фанзу и совсем уйдет в горы, но не пустит добровольно солдата.
Следователь прямо в восторге от корейцев. И он у них желанный гость. В нем они только и видят защитника, и каждый его приезд к ним сопровождается целыми овациями.
– Скажите, правда, что с корейцем нужна твердая, авторитетная манера?
– О боже сохрани! Не слушайте вы всех этих негодяев, шовинистов. Ведь это они же и подрывают везде и всегда русское имя: за них краснеем.
После обеда З. шепнул мне:
– Проверьте впечатление нашего разговора со следователем и поговорите с приставом.
Пристав, молодой человек, рыжий, с тонкими чертами лица. Я подсел к нему.
Речь скоро зашла о корейцах.
– Способный это народ?
– Очень способный; так вообще в жизни он ленив, апатичен, но от книги не оторвешь. Я уже устроил здесь четыре школы. Двое из моих теперь в Казани, двое в Благовещенске, двое в Хабаровске.
– Симпатичный это народ?
– Чистый и симпатичный, душой дети. И преступления у них детские: стащит у вас какую-нибудь безделушку.
– Храбры?
– Очень робки; ленивый их не грабит, – грабят, или, вернее, грабили до его, – пристав показал на следователя, – приезда солдаты, грабят хунхузы… Так, в своей жизни, очень самолюбивы. На всякого, кто с оружием, смотрят, как на хунхуза, боятся и не доверяют.

0_103a12_f0595f7_XL.jpg

Следователь подсел:
– Будете путешествовать, спрячьте все ваши ружья: простой лаской сделаете с ними все.
Было уже темно. Мы поблагодарили гостеприимного хозяина и отправились домой. Засиделись, против обыкновения, до двенадцати часов ночи.
Вдруг вбегает С. П.
– Господа, в соседнем дворе пожар.
Рядом пожар, а у нас лошади. В страхе они могут сорваться и истопчут и палатки, и все сложенное в них, и нас самих. Мы бросились во двор. Ночь темная, без звезд, дождь, а через забор только еще разгорается пожар в соседнем доме.
Первый бросился туда Н. А., за ним я. Остальные бросились к лошадям, отвязывать их и выводить на улицу.
К счастью, Н. А. удалось скоро разбудить спавших хозяев, и раньше еще того он начал заливать пламя стоявшей тут же водой. Но когда огонь потух и стало темно, мы почувствовали себя жутко. Н. А. шепчет:
– Теперь удираем, пока не пришли желтокожие.
Он исчез, я пустился за ним. Назад труднее было бежать: мешали какие-то деревья, ограды, ямы. А сзади, казалось, кто-то бежит и вот-вот поймает. Но никто за нами не гнался, а на другой день нам принесли в подарок бутылок двадцать вина от благодарных погорельцев.

10 сентября
Сегодня, наконец, в половине пятого вечера выступаем мы из Новокиевска на границу Кореи (Красное Село). Дорога все время кружит по берегу залива Посьета, и на нашем горизонте постоянно то иззубренные, хотя и невысокие, голые, безлесные горы, то синее море. […] Наша кавалькада красиво растянулась и змеей вьется по прихотливой береговой полосе, – всадники с ружьями, ножами, английскими шляпами, как на рисунках журналов, вроде «Земля и люди».
Уже попадаются корейские фанзы с их плоскими камышовыми крышами, покрытыми веревочной сеткой, с их отдельно спящими, высокими деревянными трубами, с их бумажными окнами и дверями. Но все это там, внутри двора, а снаружи только глухая стена, и спрятал кореец за ней и себя, и семью, и свои обычаи. Все это пока еще тайна для нас и очень интересная.
Около каждой фанзы громадная, в рост всадника, конопля, гоалин [он же гаолян]. Гоалин – род крупного проса, на вид очень похожий на наш камыш. Темнеет. […] Дорога идет через залив по воде, и растянувшаяся линия всадников один за другим исчезает в мраке воды и темных синих стен.
Подбирается вода все выше и выше, подмочила уже вьюки, лошади всплыли, солдат Бибик с головой провалился в воду и ругает, отряхиваясь, соленую воду. Но опять берег и горы, и мы едем рысью.
Китайская деревня Хан-си, – незаконный выход маньчжуров к морю. Она растет с каждым годом – это уже порт Маньчжурии, из которого и идет вся ее торговля.
Ночь, и спит деревня. Мы едем в стороне от нее.
Вот и наш привал – Заречье и фанза Николая. Нас гостеприимно принимают, и я, уехавший вперед, уже сижу в маленькой, в квадратную сажень, чистенькой комнатке. Оклеены обоями стены, потолок. Двери в другие комнаты, и каждая комната имеет такой же отдельный выход на двор. Выход на высоте аршина – это и дверь и окно. Можно ее затворить глухой дверью или бумажной. Снаружи, когда закрыта такой бумагой, она просвечивает свет комнаты, и тогда, на фоне темной ночи, вырисовывается какой-нибудь фантастичный узор.
Хозяева фанзы – русские, крещеные корейцы.
Николай – старшина; он богач.
Приехали остальные, и нас поят чаем, кормят ужином, подают корейский салат, рисовую кашу.
– Есть клопы?
– Мало.
Хуже клопов донимают комары, которых набилось видимо-невидимо. Но мы устали и уже спим.

11 сентября
Прекрасное раннее утро. Я сижу во дворе и записываю впечатления.
Пред моими глазами фанза.
Целый ряд окон-дверей с узорчатым мелким переплетом, заклеенным бумагой. Все эти окна-двери выходят на узкий, шириной всего с аршин, балкончик. С этого балкончика до земли тоже аршин. Вся фанза выбелена. Крыша ее плоская, из мелкого камыша, сверху покрытая веревочной сеткой.
Отдельно, сбоку от фанзы, на расстоянии сажени, из земли выведена высокая, выше крыши, узкая деревянная, из четырех досок, труба. В эту трубу проходит дым из печей дома.
Печи устроены очень своеобразно: все дымовые ходы расположены под полом. Пол поэтому всегда теплый, а в комнатах не видно печей. При легкости всей постройки, при толщине стен в два вершка я не думаю, чтобы в этих фанзах было тепло зимой. Впрочем, вот доживем до холода и тогда убедимся.
Двор собственно разделен на две части; в передней сосредоточено все, относящееся к рабочим и скоту. Там грязно.
Во втором дворе, где мы, чисто, а с левой стороны устроен даже небольшой цветник. Красные и белые цветы в изобилии ласкают взгляд.
Вдоль стен висят грозди красного перцу, желтой кукурузы, белого чесноку, а из-за забора выглядывает здешняя ветла с острыми длинными серебряными листьями, с ярко-красными наростами на листьях.
Во дворе корейцы: русские – стриженые, подданные же Кореи – в своих прическах, с завитушкой на средине головы.
Добрые детские лица их широки, кожа темна, глаза прямые, но узкие, веки опущенные, как у тех, у кого они находятся в параличном состоянии.
– Теперь это самая пустая операция, – говорит доктор, – делается разрез на лбу: раз, два…
Но в это время раздается отчаянный крик, – это Н. А. летит с балкончика, не заметив уступа. Он постоянно падает.
Он спокойно встает и идет к нам.
– То есть черт знает, как я падаю, – говорит он. – Мое единственное спасение, что я падаю, как мешок с овсом, не сопротивляюсь и потому никогда не зашибаюсь.
– Вы также никогда не оглядываетесь на то место, где упали? – спрашивает доктор.
– Боже сохрани оглядываться, – говорит серьезно Н. А.
Наш лесник, спокойный, уравновешенный и веселый хохол, мягкий и деликатный В. А. Т., методично говорит:
– Утро ли, полдень ли, вечер: доктор ругается, а Н. А. падает.

0_103a13_7c0dbc6c_XL.jpg

[…] Пора ехать: лошади давно оседланы, и громадный Бибик ждет не дождется, когда я тронусь наконец.
Мы едем от Заречья к Красному Селу долиной реки Пончианги.
Кругом поля корейцев: всевозможные сорта чумизы, овес, кукуруза, одни бобы, другие, третьи, из которых приготовляется соя.
В этом году, после трех лет неурожая, урожай громадный.
Яркое солнце, синее осеннее небо, по обеим сторонам красиво иззубренные, хотя и невысокие горы. В общем очень напоминает долину Крыма, когда едешь из Севастополя в Ялту.
Но здесь красивее, потому что все время на горизонте темно-синей лентой море. Только краешек его и виден, но это еще сильнее дразнит и тянет к нему, прочь от этих мест, к далекой милой родине. Когда-то это будет? Гонишь и мысль и то смотришь на барометр и записываешь, то слушаешь переводчика П. Н. Кима, который рассказывает мне то про тигров, ютящихся в этих горах, то про друидические постройки на вершинах гор, то про житье-бытье здешних корейцев.
Край этот заселен всего пятнадцать лет назад.
Первым корейцам пришлось особенно трудно. Голод, неустройство довели их до полной нищеты, и жены их и дочери добывали себе пропитание позорным ремеслом.
Теперь все изменилось, и корейские женщины славятся целомудренностью.
– Вот в Корее много балованых женщин.
– Но ведь и там пять лет назад вышел новый закон.
– Что закон? Закон ничего не может переменить. Хуже стало: нельзя прямо, потихоньку делают… болезни…
У здешних корейцев наделы и такие же общинные порядки, как и в остальной России. Жалуются они очень на дорожную повинность. На волость в 1500 дворов приходится таких дорог с лишком 200 верст. Прежде они взносили на их ремонт деньгами – 6000 рублей в год, но с этого года введена натуральная повинность, которая, очевидно, очень не по вкусу им.
Зато введение с прошлого же года мирового судьи удовлетворяет корейцев выше головы. Они не могут нахвалиться как и самим мировым, так и вообще идеей мирового суда. Хвалят они и своего пристава, открывшего им несколько школ.
Иногда мы останавливаемся и разговариваем с корейцами: их много в поле – они молотят овес. В своих белых костюмах они действительно напоминают белых лебедей.
Следующий рассказ выслушан мною от нескольких корейцев и подтвержден старшиной, старостой и переводчиком П. Н. Ким.
В 1896 году, в конце весны, корейский подданный, кореец Хен, был найден замерзшим на берегу озера Сенденыпи, близ Красного Села и его выселка Сегарти.
Дальние родственники Хена дали знать жене и сыну умершего. Шестнадцатилетний сын с двумя другими корейцами пришли к трупу. В то время, как сын наклонился над трупом отца, раздался выстрел из группы нескольких солдат, стоявших в версте, и мальчик с пробитым лбом упал мертвый на труп своего отца.
Два других корейца убежали.
Следствие выяснило, что солдаты по близорукости приняли корейцев за лебедей, и было поэтому прекращено.
Корейцы просили меня записать, что они сами показали, что солдаты приняли их за лебедей, и ничего не имеют против оправдания подсудимых. Не имеет и вдова, живущая теперь в Красном Селе, но только она боится с тех пор русских и, когда увидит, бежит от них, как сумасшедшая.

13 сентября
Все эти дни мы с Н. Е. простояли лагерем у Красносельской переправы на берегу величественной и красивой реки Туменьула или Тумангана по-корейски. Это пограничная на всем своем протяжении река между Кореей и Маньчжурией.

0_103a26_7ed29b57_XL.jpg
Возле нас, в нескольких саженях, каменный пограничный знак Г. – точка, где сходятся границы Китая, наша и Кореи.
Эти дни мы занимались поверкой барометров, кипячением воды, астрономическими наблюдениями, исследованием реки и нивелировкой окружающей местности, в предположении дать реке более благоприятный выход в море, так как при теперешнем, благодаря как встречному морскому течению, так и ветрам, устье реки настолько засоряется песком, что вход и выход из нее обставлен непреодолимыми препятствиями. Весьма вероятно, что река эта прежде текла в бухту Посьета. И теперь в высокую воду один из рукавов ее, как раз в этом месте, переливается и течет по старому руслу. Работы по отводу не представляли бы серьезных препятствий. Длина такого канала по совершенно ровной местности в мягком грунте составила бы четыре с половиной версты.
[…] Вокруг нас все время корейцы, ласковые, гостеприимные, хотя и готовые получить за все немного дороже. Где, в какой стране это не практикуется с такими туристами, как мы?
Я был в школе деревни Подгорской. И учитель и ученики – корейцы. Положение учителя очень плохое. Получает он пятнадцать рублей в месяц и при здешней дороговизне живет хуже крестьянина-корейца.
– Чай пьете?
Он только рассмеялся и махнул рукой.
Дети усердны и все поразительные каллиграфы. И к остальным наукам, впрочем, корейцы очень способны.
Здание школы просторное и светлое. Школа устроена в этом году.

0_103a23_d737c30e_XL.jpg

По вечерам, когда я возвращаюсь с работ, около меня толпится много корейцев. Один из них, человек лет тридцати пяти, маленький, с черными глазками, маленькими руками и ногами, прислан ко мне учителем, как человек, Знающий много рассказов из корейской жизни. Он сидит на корточках и со всем жаром художника, весь увлеченный, рассказывает. По временам переводчик П. Н. останавливает его, не надеясь на свою память, передает мне, а я записываю. Все остальные корейцы сидят на корточках и серьезно, внимательно слушают. Если рассказчик сбивается, они поправляют его, и иногда поднимается горячий спор.
Так я записал уже до десяти сказок и рассказов.
Этот кореец-художник принял мое предложение и отправляется со мной по Корее: он будет помогать мне собирать те рассказы, которые удастся собрать.
Из рассказов, между прочим, выясняется несомненный факт, что русским корейцам живется гораздо лучше, чем их братьям в Корее. Они говорят, что, если б не запрещались переселения, вся Северная Корея перешла бы в Россию, особенно с тех пор, когда приехал мировой, когда нельзя больше безнаказанно ни убивать, ни бить их. Но переход из Кореи строго запрещен, и всех таких переходящих, и корейцев и китайцев, препровождают обратно. При этом корейское начальство ограничивается выговором и тут же отпускает их, а китайское тут же или сечет, или рубит головы. Поэтому китайцы такому обратному их водворению противятся всеми средствами, и нередко дело кончается кровопролитием, причем китайцы дерутся ожесточенно и даже умирающие стараются ранить или подстрелить преследующих их.
Обыкновенно облавы на таких тайных переселенцев делаются в тех случаях, когда произойдет какое-нибудь убийство или грабеж и виновных не хотят выдать. Но одна угроза, что будет обыск, уже делает то, что преступников сейчас же приводят.
Так, на днях были убиты двое русских с целью ограбления, и убийцу – китайца привели сами китайцы. Чтоб он не убежал, русские власти обрезали ему косу: этого довольно; в Китае уже за одно то, что он без косы, его ждет смерть, тогда как в России самое большое за убийство – бессрочная каторга.
На самом берегу Тумангана, у пограничного знака, стоит фанза, в которой живет наш офицер и несколько солдат.
Ничего печальнее такого одиночного существования представить нельзя себе. Офицер, молодой и симпатичный, коротает свое время собиранием гербариума, охотой. Охота здесь прекрасная, к тому же осень и перелет.
[…] Последний вечер на русском берегу. Я слушаю рассказы о тиграх и барсах.
Тигр благороднее барса. Перед нападением он всегда показывает себя и нередко играет с врагом, как кошка с мышью. Он то прыгает, то ложится, машет хвостом и смотрит. На окрик он бросается.
Кореец пользуется этим и, приготовив себя и свое копье, бросает тигру такой вызов:
– Принимай мое копье!
Искусство так поставить копье, чтоб тигр схватил его зубами, а затем, – и для этого нужна немалая сила, – надо это копье, протиснув сквозь сжатые зубы тигра, всадить ему в горло.
Барс же всегда нападает из засады: с дерева, со скалы.
Раненый, он притворяется мертвым, а когда к нему подходит доверчивый охотник, он бросается на него.
И тот и другой боятся огня и шума, и поэтому на ночь корейцы, в походах, разводят костры, а при появлении тигра, если не желают с ним сразиться, поднимают шум: кричат, стучат в литавры.


(Продолжение воспоследует)

Via

Snow

(Окончание. Начало: 1, 2)
0_103813_d726fadd_XL.jpg
Итак, оставшиеся красавицы из «Изящного выбора тридцати шести» Мидзуно Тосикаты.

18. Годы Эмпо: (延宝, 1673, IX – 1681, IX). «Куклы под вишнями»
0_1037f2_45d01bc_XL.jpg
Снова театр — но кукольный и самодеятельный. Куклы простенькие, не как в «настоящем» Дзё:рури, а вроде петрушек — но зрители явно увлечены, и сама кукольница вдохновенная…

19. Годы Тэнна (天和, 1681, IX – 1684, II)
0_1037f3_ae3da070_XL.jpg
Парочка прячется под деревом от дождя. Вот когда «выжимать рукава» приходится не образно, как в стихах (где они насквозь проплаканы), а буквально!

20. Годы Дзё:кё: (貞享, 1684, II – 1688, IX)
0_1037f4_c21d3190_XL.jpg
Чтобы сложит стихи про какой-нибудь знаменитый пейзаж, не обязательно отправляться посмотреть на него «вживую» — достаточно следовать поэтическим образцам. Но в последнее время на дорогах стало спокойно, и всё больше достопримечательностей действительно посещают. Вот и эта компания (не из больших богачей, но люди вполне приличные) любуется прославленным водопадом.

21. Годы Гэнроку (元禄, 1688, IX – 1704, III)
0_1037f5_aefac58b_XL.jpg
Пока сорок семь преданных вассалов мстят и самоубиваются, этот столичный кавалер лично принёс письмо своей возлюбленной, живущей в сельском уединении. Кажется, не первое и не десятое — не от него ли она тут и пряталась, такого назойливого?

22. Годы Хо:эй (宝永, 1704, III – 1711, IV)
0_1037f6_587c0119_XL.jpg
Чайная церемония — по-прежнему очень приличное увлечение. Вот и эта девушка на неё спешит. И хотя дорожка и выложена, как положено, большими камнями, но вокруг них — лужи и слякоть, так что надо не замочить подол!

23. Годы Сё:току (正徳, 1711, IV – 1716, VI)
0_1037f7_f1b5ee5e_XL.jpg
«По грибы» — редкий сюжет! А грибы, как известно, такой неприличной формы — как не смутиться, когда кавалер предлагает этакую штуку…

24. Годы Кё:хо: (享保, 1716, VI –1736, IV)
0_1037f8_faaf6427_XL.jpg
«Горная прогулка». Хорошо видно, как устроены носилки — снаружи и внутри. Носильщики в ливреях переводят дух и тоже любуются горным видом. Они, похоже, мастера своего дела: с полочек внутри ничего не посыпалось…

25. Годы Гэмбун (元文, 1736, IV – 1741, II)
0_1037f9_90c727d0_XL.jpg
Девичий весенний праздник кукол, Хина-мацури. Семья не очень зажиточная, кукол и кукольной утвари мало, ширмочка, перед которой их расставляют, очень скромная — но увлечены обе героини не на шутку.

26-27. Годы Энкё: (延享, 1744, II – 1748, VII)
0_1037fa_dff71160_XL.jpg
Единственный девиз, на который приходится сразу две картинки — обе весенние. На первой весна ранняя, только птицы прилетели.

0_1037fb_1f1a54c2_XL.jpg
А на второй — поздняя: уже можно гулять среди ирисов.

28. Годы Канъэн (寛延, 1748, VII – 1751, X)
0_1037fc_d10949d9_XL.jpg
«Слушая насекомых»: пение сверчков и цикад считалось красивым и успокаивающим. Но, конечно, не когда кто-то из них забрался тебе за шиворот!..

0_1037fd_56c42cfd_XL.jpg
Та же картинка в менее ярких, «вечерних» цветах.

29. Годы Хо:рэки (宝暦, 1751, X – 1764, VI)
0_1037fe_ef741495_XL.jpg
Чайный домик с тамошней красавицей. Всё-таки про эти времена без неё никак нельзя!

30. Годы Мэйва (明和, 1764, VI – 1772, II)
0_1037ff_a7a44c3c_XL.jpg
А это куртизанка уже совсем другого разряда, высшего, из шикарного заведения «Куцувая». С ученицей, а может, и с дочкой — такое тоже бывало…

31. Годы Анъэй (安永, 1772, II – 1781, IV)
0_103800_78e0a033_XL.jpg
А эта сочиняет стихи. И выглядывает на улицу — может быть, выбирая, какое «сезонное слово» лучше подходит.

32. Годы Тэммэй (天明, 1781, VI – 1789, I)
0_103801_f767d7ac_XL.jpg
Ещё одно «насекомое» развлечение — но если цикады услаждали слух, то светлячки радуют глаз. Ну, и вообще — «темнота друг молодёжи…»

33. Годы Кансэй (寛政, 1789, I – 1801, II)
0_103802_d1205534_XL.jpg
«После купанья». Причёску, к счастью, удалось не замочить, а всё остальное вытереть просто. Кошка чего-то явно ждёт…

34. Годы Бунка (文化, 1804, II – 1818, IV)
0_103803_2c0dc64c_XL.jpg
Ходовой сюжет: девушка из рыбачьей деревни попала в весёлый дом, хорошо там продвинулась, сейчас, роскошно одетая, посещает родные края — и смотрит, как односельчанки в отлив собирают ракушки. У кого судьба лучше сложилась — у них или у неё? Сразу и не скажешь…

35. Годы Бунсэй (文政, 1818, IV – 1830, XII)
0_103804_4e9f7f95_XL.jpg
Самая, кажется, знаменитая картинка из этой серии. Пришли к славному окрестными видами святилищу любоваться цветущими вишнями — а тут дождик! Налетел — и, кажется, уже прошёл?

36. Годы Ко:ка, 弘化, 1844, XII – 1848, II
0_103805_ee247800_XL.jpg
Четыре года и один девиз, по неизвестным причинам, пропущены — и последняя картинка: красавица из Нагоя за гуслями-кото. К тамошним девушкам Тосиката, как мы уже могли заметить, был особенно неравнодушен — и отвёт этой музыкантше почётное место на заключительным листе серии.

Via