Умблоо

  • записи
    273
  • комментариев
    0
  • просмотров
    6 355

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Snow

Крестовский в Японии (33)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.0dcd47bd4f2c669c7e224f3452772339.j
Кажется, в сегодняшнем выпуске - одно из самых ранних описаний "сельского Кабуки", представления не в большом театре Токио, Осаки или Киото, а в глубокой провинции...

«Местечко Тогицу расположено на самом берегу одной из обширных и прекрасных внутренних бухт Омурского залива. В небольшом расстоянии от берега стояли на якоре три пароходика поддерживающие сообщение местечка с городком Уресино и другими побережными пунктами того же залива; четвертый пароходик лежал на боку у пристани и чинился домашними средствами. Тут же на пристани видели мы как работники таскают с мелководья громадные валуны для циклопических аграрных сооружений. Они обвязывают избранный камень прочною толстою веревкой, а сами хватаются за оба длинные конца ее, как наши бурлаки за бечеву, становясь гусем, человека по три, по четыре на каждый конец, и ждут когда в камень ударит сильная волна прибоя, которая сдвинет его несколько с места и таким образом облегчит им роботу. С каждым ударом набегающего вала, они дружно, все враз подвигаются на несколько шагов к берегу, пока наконец не вытащат камень совсем из воды. На берегу лещади для продажи целые груды таких валунов, составляющих собственность этой артели рабочих. Чтобы работа шла наиболее успешно, надо ждать благоприятного ветра, который гнал бы к берегу сильную волну; более же мелкие камни, луда в три, в четыре весом, выбираются во всякую погоду просто руками, или выкатываются при помощи деревянных кольев. Промысел этот, говорят, довольно выгоден, так как на валуны постоянный спрос и для построек, и для шоссейной щебенки.
В местечке есть довольно большая и приличная японская гостиница, где мы застали какую-то шумную компанию немецких пивопийц с двумя одутловатыми дамами в амазонках, а рядом, в соседней комнате,— наших морских офицеров приехавших сюда верхами. Немцы, как всегда и везде, не обошлись, конечно, без "Hoch!" в честь Бисмарка и прочих, и проорали полупьяными голосами весь репертуар своих воинственно-патриотических песен, а в заключение затеяли ссору с хозяевами гостиницы из-за грошового счета, не знаю чем у них кончилось, потому что мы предпочли удалиться чтобы не отравлять себе удовольствия видом этих господ с их пивным, назойливым восторгом.
2.jpg.27d12391254507f14dd30879cd9a9218.j
Местечко невелико, но, как и все японские местечки, разбито, по возможности, на правильные кварталы; улицы в нем достаточно широки, вытянуты в линию, отлично шоссированы, снабжены дренажными канавками, даже освещаются европейскими фонарями и вообще содержатся в полном порядке. Попадается довольно много двухэтажных каменных и начисто выбеленных домов; в каждом домике непременно какая-нибудь лавочка. Пред чайными и съестными заведениями много дженерикшей,— даже слишком много для такого маленького местечка. На склонах холмов окружающих Тогицу виднеются кладбища с гранитными монументами. Чтобы познакомиться с местечком достаточно проехаться по любой из его улиц, совершенно похожих одна на другую. Больше в нем делать нечего, и мы решительно не знали бы как убить время пока не отдохнут курама, если бы на наше счастье не узнали что здесь, по случаю недельного праздничного дня (рейбис), дается сегодня большое театральное представление какою-то труппой странствующих актеров.
Еще на пути сюда мы нагнала по дороге театрального герольда, заменяющего собственною особой печатные афиши. Он был одет в узкие обтяжные штаны и в какую-то красную, расшитую золотом накидку, очевидно из числа театральных костюмов, наброшенную на голые плечи. На голове его красовалась фантастически убранная перьями и лентами широкополая шляпа, а к поясу был прицеплен барабан. Подходя к жилым местам, герольд начинал выколачивать на нем дробь чтоб обратить на себя внимание, и затем во всеуслышание провозглашал декламаторским тоном широковещательное объявление о всех подробностях предстоящего спектакля. Это здесь обычный у бродячих провинциальных артистов способ оповещать сельскую публику о времени, месте и характере представления.
Мы не имели еще понятия об японских сельских театрах, и потому с удовольствием воспользовались случаем посмотреть что это такое. Нам указали дорогу к одному храмику на окраине местечка, где среди зеленой лужайки наскоро была сооружена продолговатая четырехугольная загородка из тростниковых мат и легких циновок прикрепленных к бамбуковым устоям и перекладинам. Партер располагался прямо на земле, где для удобства зрителей было разостлано несколько дешевых циновок, а с обоих боков имелись даже ложи и под ними — галереи. Ложи состояли из приподнятого на высоту трех аршин дощатого помоста, окруженного спереди бамбуковыми перилами и поделенного внутри бамбуковыми же барьерчиками на отдельные, довольно тесные помещения. К ним веди две приставные лестницы. Театр был открытый, без кровли, но над ложами поделаны циновочные навесы для защиты от дождя и солнца. Галерейные зрители, как занимающие самые дешевые места, должны были смотреть на представление стоя. Устройство сцены в роде того какое в токийской Сибайе, но без ее механических приспособлений, за исключением двух люков, необходимых для провалов и изрыгания адского пламени. Приподнятый дощатый помост сцены отделялся от партера циновочными ширмами, скрывавшими от зрителей подполье, где, подоходному, были устроены уборные и располагалась вся бутафорская часть. Внешние боковые кулисы тоже циновочные. Раздвижной занавес — из сшивных полотнищ лиловой крашенины, на которых нашиты белые китайские знаки. Над ним, по середине верхней перекладины, прибит размалеванный картонный дракон, грозно осклабившийся на зрителей. Вот и все. Театр был переполнен сельскою публикой, относившеюся к зрелищу с детски простодушным восторгом. Иные во время самого представления очень наивно вступали в объяснения и разговоры с действующими лицами, и вся публика вообще принимала самое живое участие в пиесе, громко выражая свое сочувствие добродетели и негодование пороку, причем выражение этих чувств относилось непосредственно к самим исполнителям. Чем лучше играл какой-либо актер порочного злодее, тем больше ругала его публика, и чем громче плакала угнетенная невинность, тем сердечнее было сожаление о ней зрителей, из коих некоторые пытались даже раскрывать ей истину, объясняя всю суть направленной против нее злодейской интриги и указывая виновников оной. Здесь порицали или хвалили не самую игру, а те идеи и положения какие представляла зрителю пиеса. Такое непосредственное отношение к делу и это детски-наивное простосердечие было даже умилительно, хотя и не лишено своей доли комизма. Мы заплатили за вход по пятнадцати центов, и за это нам были предоставлены лучшие места в партере, впереди прочей публики, куда принесли нарочно для нас даже буковые стулья; но именно поэтому самому, чтобы не заслонять собою сцены от ниже сидящих зрителей, мы предпочли расположиться позади их, неподалеку от входа. Попали мы сюда к концу пиесы, и потому я не могу рассказать ее содержание; но следующая затем одноактная комедия была высижена нами до конца, и сюжет ее, при помощи переводчика и собственных глаз, усвоен нами настолько обстоятельно что я могу довольно подробно передать его сущность.
Называется эта пиеса “Гроза” [или просто “Наруками”]. Действие, по объяснению специального сценического пояснителя или хорега, происходит на какой-то горе, около водопада, где подвизается некий буддийский бонза-отшельник, по имени Наруками. Некогда он занимал почетное место при императорском дворе, но микадо прогнал его за какую-то неблаговидную проделку. Оставив двор, Наруками удалился на пустынную гору и построил себе келью близь водопада, где еще раньше находилась старая буддийская часовня. Поселился он в этой пустыне, не столько ради спасения души и приготовления ее к нирване, сколько для того чтобы мстить императору за свою обиду. Средством этого мщения он выбрал бездождие, которое должно было породить засуху во всей империи. Таким образом, за обиду нанесенную государем страны должны были платиться все его подданные. Но каким образом вызвать бездождие? На этот счет японская космология не затрудняется ответом. Все дело в драконе Татс-маки, так как дождь зависит исключительно от его произволения, и не только дождь, но и все соединенные с ним атмосферическия явления. Татс-маки обыкновенно скрывается на дне моря, в пещерах, но иногда ему вдруг приходит фантазия подняться на поверхность воды, — тогда идет дождь. Если же что-нибудь рассердит дракона, или он просто захочет поразмять свои крылья и вздумает поэтому взлететь к небесам, то полет его производит в воздухе такое смятение, соединенное с вихрем, бурей и грозой, что на все живущее в природе нападает ужас. Явление тайфуна (циклон), равно как и явление морских смерчей—это прямые последствия его полета. Впрочем, мудрейшие и ученейшие из бонз имеют с Татс-маки таинственные сношения и могут даже посредством известных им заклинаний подчинять его своей власти. Наруками был из числа этих мудрейших. Задумав мстить императору бездождием, он вызвал к себе Татс-маки. Это было ему тем легче что дракон, соскучась в своих морских пещерах, любил иногда переселяться, как на дачу, в бассейн пустынного водопада, где по соседству обитал и Наруками. Вызвав его на сушу, мудрый бонза завлек страшилище в старую часовню, под предлогом приятного отдыха, и во время сна заточил его в ней. Делается это тоже очень просто: достаточно пред запертою дверью протянуть снаружи освященную веревку из рисовой соломы, украшенную дзиндзями и соломенными кистями-подвесками, привязав оба конца ее к двум передним колонкам чтобы дракон уже никак не мог выйти из заточения. Проделав с Татс-маки такую коварную штуку, Наруками самолично стал караулить его день и ночь подле часовни. Главное, надо было смотреть чтобы кто-нибудь не развязал или не перерезал магическую веревку, так как в этом случае дракон от скуки тотчас же взлетит на небо, и тогда конец бездождию. И вот мудрейший Наруками подвизается дни и ночи на ступенях часовни, проводя все время в отрогом посте, молитвах и священных омовениях. Между тем микадо дознался о причине засухи и, удрученный заботами о бедствующем народе, совещался не только с министрами и жрецами, но и с простыми смертными о том как избавиться от такого необычайного несчастия. Тогда одна из придворных фрейлин, молодая и красивая Таема, самоотверженно вызвалась сласти государя и страну от бедствия. Зритель узнает обо всех этих событиях из декламаторского рассказа хорега, который сидит на корточках позади правой кулисы, пред музыкантами. Сцена представляет горные утесы. На левой стороне намалеван ниспадающий со скалы водопад, а над ним стоит часовня запечатленная священною веревкой. С правой стороны, на поверхности утеса находится площадка, где поставлен столик на котором горит священный огонь, а пред ним — жаровня (хибач) наполненная углями для поддержания этого огня.
Действие начинается с того, что на сцену являются четверо бритоголовых учеников мудрого Наруками и не без комизма изображают как они, тайно от учителя, приносят сюда под полой кувшины с саки и закуски из рыбьего мяса, употребление которого строжайше воспрещено бонзам по их духовным законам. Испивая и закусывая с оглядкой, они жалуются на Наруками за то что из-за его каприза приходится им теперь жить на безлюдии и пропадать в такой противной трущобе. Но вот раздается приближающийся звук маленького ручного колокольчика, и послушники спешат запрятать в кусты свои запретные угощения. Является Наруками с великопостною миной сурового подвижника, в полном облачении своего духовного сана, с посохом и колокольчиком в руках. Весь проникнутый собственною важностью и святостью своего сана, он сначала любуется красотой природы, изливает свои чувства в высокопарных стихах, а затем величественно всходит на правую скалу, садится на свое место у столика, пред священным огнем, и погружается в созерцательное состояние религиозного самоуглубления.

3.jpg.64cda5cd8133c733dbf9aaaf581fd9c9.j
Но вдруг звон колокольчика, означающий приближение постороннего человека, пробуждает его из этого состояния. Ученики докладывают ему что идет какая-то молодая девушка. Она подходит к скале и почтительно кланяется отшельнику, который, с подобающим его сану благочестивым смирением, но в то же время и с достодолжною строгостию аскета, вопрошает путницу какая необходимость понудила ее прийти в эти пустынные и страшные места? Та отвечает с печальным видом что пришла пополоскать одежды своего недавно умершего молодого мужа. "Но почему же именно сюда?" — "Потому, объясняет она, — что больше негде, все источники иссякли от засухи". Наруками сжалился над нею и из любопытства начинает расспрашивать кто был ее муж и как они жили? Мнимая вдова (фрейлина Таема) начинает рассказ о своем романе, как впервые встретилась она со своим покойным мужем, как почувствовала к нему первое влечение, как страдала от сомнений разделяет ли он ее чувство, и как наконец добилась своей цели что он полюбил ее и сделал своею женой. Рассказ ее часто прерывается комическими выходками учеников-послушников, задающих ей разные якобы наивные вопросы. Соль, конечно, заключается в их двусмысленности, возбуждающей веселый смех зрителей. Рассказ ее, между прочим, так увлекает отшельника что он, оступившись, нечаянно падает со скамьи и теряет сознание. Таема, пользуясь этим случаем, кидается к нему и начинает за ним ухаживать, стараясь привести его в чувство. Ради этого она даже отчасти переходит за предел, японских приличий, особенно в отношении такого лица как монашествующий бонза. Так, она набирает себе в рот холодной воды чтобы при поцелуе перелить ее в рот Наруками, и согревает его грудь приникая к ней своею обнаженною грудью. Когда бонза, придя в сознание, узнает кто и каким образом за ним ухаживал, он вспыхивает краской благочестивого стыда и в смущении начинает подозревать что эта особа пришла сюда с не совсем-то благою целью. Он обращается к ней с укоризнами, напоминает о грехе, о небесной каре для смутителей монашеского целомудрия. Таема делает вид будто она изумлена и поражена его недостойными подозрениями и высказывает что ей и так постыла жизнь без любимого мужа, что если, к довершению всех ударов судьбы, ее теперь подозревают еще в недостойном умысле, то лучше ей покончить с собой, лучше сейчас же броситься в этот водопад и найти себе смерть в его кипящих волнах,— и она с видом отчаяния бежит к потоку. Такая решимость испугала и тронула Наруками, Он бежит вслед за девушкой, настигает и удерживает ее у же на краю пропасти. Наруками начинает убеждать ее что самоубийство самый нелепый и самый греховный исход из жизненных затруднений, и что если уж ей так надоела мирская жизнь, то простейшее средство — отречься от нее, для этого стоит лишь поступить в монахини, и он красноречиво принимается доказывать ей все преимущества монашеской жизни и пользу созерцательного существования для спасения души. Таема делает вид будто мало-помалу поддается его убеждениям и наконец заявляет что готова на это, что во глубине души у нее давно уже мелькала мысль о монастыре, но только до сих пор случай не сводил ее с достойным бонзой который взялся бы постричь ее. Она кидается на колени и с увлечением просит Наруками постричь ее сейчас же. Бонза изъявляет свое согласие. Но тут является маленькое затруднение: для пострига необходимы ножницы и бритва, а их нет у Наруками. (В Японии буддийский обряд пострижения в монашество лиц обоих подов состоит в том что после известного предварительного искуса, мужчинам обрезывают менго, косицу на темени), а женщинам все волосы, после чего тем и другим бреют на голо всю голову и окропляют священною водой; затем ново постриженных облекают в монашеский костюм и вручают им посох и четки, как знак их духовного чина.) Как быть? Таема подаст мысль, нельзя ли послать за тем и другим в ближайшую деревню? Прекрасно. Наруками отдает одному из послушников соответственное приказание, но тот трусоват и боится идти один, ссылаясь на пустынность местности, посещаемой порой злыми духами, и на то, что уже смеркается. Чтоб ободрить его, бонза командирует вместе с ним другого ученика; но и этот отговаривается, приводя те же причины. Тогда Нарукама приказывает идти с ними и третьему, а четвертого, который похрабрее остальных, посылает в соседний монастырь за четками. Таким образом все ученики расходятся.
4.jpg.06e0c192de799cd0a4c4f25931b3f1fb.j

Таема, оставшись наедине с Наруками, возвращается к своему рассказу о покойном муже и сквозь слезы описывает его предсмертные страдания. Воспоминание об этом производит на нее столь сильное впечатление что с нею делается истерический припадок. Она с воплями падает на землю, рыдает, хохочет и рвет на себе как бы душащее ее платье. Растерявшийся бонза не знает что делать и бежит за кропилом, думая облегчить ее страдания освященною водой. Но вода не вполне помогает. Таема хотя и приходит несколько в себя, однако продолжает жаловаться насильное стеснение в груди и умоляет бонзу растереть ей грудь рукой. Тот беспрекословно исполняет ее просьбу, и Таема от действия этого массажа мало-помалу успокоивается, впадая в некоторое забытье, и только время от времени просит его слабым голосом: "Три... три еще, святой отшельник... три крепче... не переставай, мой добрый наставник". Между тем Наруками, коснувшись ее тела, невольно начинает увлекаться его красотой. Сначала он старается отогнать от себя грешные помыслы, но искушение оказывается сильнее его воли, и он, почти незаметно для самого себя, начинает поддаваться ему все больше и больше, и тут приходит ему соблазнительная мысль почему бы и в самом деле не обладать таким прелестным существом, которое к тому же так одиноко и так несчастно... Почему бы ему и не назвать ее своею женой, тем более что, будучи вдовой, она может совершенно свободно располагать своими чувствами?... Он начинает увлекаться этою мыслью, и воображение рисует ему целый ряд соблазнительных картин семейного счастия и прелестей взаимной любви. Между тем Таема, под успокоительным действием его манипуляций, забылась сном, а Наруками, то похаживая осторожно около нее на цыпочках и любуясь ее красотой, то приседая перед вей на корточки и слегка помахивая в лицо ей веером, продолжает вслух свои мечтания и разными жестами и мимикой выражает спящей красавице свои нежные чувства. Принимая во внимание его духовный сан и полное облачение, сцена эта выходит довольно комична, и публика, конечно, смеется, тем более что актер в самом деле играет свою роль не дурно.
Но вот Таема тихо просыпается и легка смотрит безмолвно на бонзу, который так увлекся мечтами что не замечает этого и продолжает в восторге свои нежно пламенные излияния. Девушка приподымается на локте и устремляет на него недоумевающий взор.— "Что это с вами, мой святой наставник?" спрашивает она его удивленным тоном. Захваченный врасплох, Наруками сначала смешался, а затем с оника объявляет что он влюблен как кот и хочет сделаться расстригой чтобы жить и наслаждаться жизнью... "Ну их к праху эти четки, этот посох и пост и все скучные книги и подвиги самоуглубления!... Не хочу их больше! Хочу жениться!" — "На ком, мой достойный подвижник?" — "На тебе, черт возьми! На тебе моя вдовица! мой перл, мое очарование!" И бонза в страстном порыве кидается к ней в объятия, но Таема устраняет его и начинает усовещивать, напоминая что не далее как полчаса назад он сам так убедительно уговаривал ее отречься от мира. Наруками объявляет, что все это было заблуждение, вздор, одна только глупость и принимается теперь доказывать ей совершенно противное. Он умоляет девушку сдаться на его предложение; но та долго не соглашается. Тогда бонза начинает грозить ей что призовет на ее голову все кары небесные, что повелевая самим великим драконом Татс-маки, он громом и молнией разрушит всю Японию и лучше пусть сам погибнет в этом водопаде чем будет влачить существование без ее взаимности. Таема, будто бы устрашенная всеми этими угрозами, сдается наконец на его предложение. Бонза в восторге. Теперь все дело только в обряде брачного союза, но он у японских буддистов вообще весьма не сложен, а по нужде и тем более. Все дело лишь в том что жених и невеста должны в три поочередные приема распить брачное саки из одной и той же чаши, и раз, это сделано, брак считается законным. Но Таема в затруднении где добыть саки? "О, я на этот счет умней своих учеников, объясняет Наруками: они думают, что надувают меня когда тайком приносят сюда саки и закуски, а я в свою очередь тайком замечаю куда они их прячут, и не говоря худого слова, в удобную минуту пользуюсь втихомолку тем и другим, а они, дураки, пускай себе думают друг на друга". И он достает из-под куста кувшин, запрятанный учениками. "Вот она, драгоценная влага! Садись против меня и совершим обряд супружеского союза!"

5.jpg.913bfe85acc46740521a8814b32b13e8.j

Таема опускается на землю и делает ему, согласно церемониалу, приветственный земной поклон; Наруками отвечает ей тем же, произнося положенные по буддийскому ритуалу клятвы супружеской верности, и затем оба садятся друг против друга, касаясь один другого коленками, и начинают распивать саки. Сначала Наруками, отлив из кувшина, подносит его к устам невесты, потом она, приняв сосуд от жениха, делает то же самое в отношении его, и так далее. Таема нарочно заставляет бонзу лить больше, для того, как говорит она, чтобы брачный союз их был крепче. Но его не надо упрашивать долго; он рад, что дорвался до запретного налитка и усердно тянет его из горлышка. Обряд завершается брачным поцелуем. Вскоре хмельное саки оказало свое действие на бонзу, и он пускается в пляс пред воображаемою супругой, но его уже шатает из стороны в сторону, ноги заплетаются, язык бормочет бессвязные слова, и наконец, потеряв равновесие, Наруками шлепается на землю и засылает. Тогда Таема спешит взобраться на утес, бежит к часовне, перерезывает карманным кинжалом священную веревку и отпирает двери храмика. В тот же миг оттуда вырывается молниеносная вспышка пламени, и грозный картонный дракон Татс-маки, со свистом и шипеньем прилаженных к нему маленьких ракеток и фейерверочных хлопушек, стремительно летит через всю сцену и взвивается к небу. Блеск молний и удары театрального грома немедленно же возвещают о появлении на небе освобожденного чудовища. Начинается страшная гроза и буря, сопровождаемая свистом и воем ветра,— словом, полный тайфун. Таема распускает свой дождевой зонтик, и приблизясь к спящему Наруками, извиняется пред ним в том что послужила причиной его соблазна и так жестоко обманула его,— "но ведь это сделано во имя государственного и народного блага", так пусть же эта высокая цель служить ей оправданием и перед людьми и перед небом! Наруками однако спит так крепко что не слышит не только ее извинений, но и страшных раскатов грома раздающихся над его головой. Таема, прикрываясь зонтом от проливного дождя, поспешно удаляется со сцены. Вслед за ее уходом появляются измоченные ученики, не постигая откуда вдруг могла явиться возможность такой ужасной грозы когда Татс-маки садит под арестом у их святейшего наставника. Но каково же их смущение, когда один из них случайно замечает что священная веревка перерезана и двери часовни раскрыты. Неужели сам учитель решился выпустить дракона? И где он, наконец, этот учитель? Куда он девался? Они начинают искать и кликать Наруками, и вдруг, к величайшему своему удивлению, видят что мудрейший из мудрейших и преславнейший наставник их распростерт на земле в безобразном виде, рядом с их опорожненным кувшином. Ученики начинают энергически будить его, и когда Наруками приходит наконец в сознание, он с ужасом узнает и видит последствия своего греховного увлечения. Он разражается проклятиями, в отчаянии рычит и вопит, бьет себя кулаками, рвет на себе свои священные облачения,— все дело его мщения пропало. Татс-маки не поддастся вторично на заклинания, и наконец эта женщина, ради которой он преступал все заповеди своего сана, обманула и погубила его. Но нет, Наруками еще поборется, он призовет к себе на помощь все силы ада, всех воздушных, подводных и подземных духов, — он требует, он призывает и заклинает их явиться к нему немедленно, и вот под ним вдруг разверзается земля, в виде театрального люка, и старый грешник проваливается в преисподнюю, из которой показываются языки адского пламени.
На этом и кончается пиеса. Разыграна она была, для бродячей провинциальной труппы, очень не дурно, бойко, живо, с отчетливым знанием своей роди каждым исполнителем, и публика осталась ею вполне довольна. Но независимо от игры и обстановки, конечно не отличавшейся роскошью, самая пиеса, по своему смыслу и содержанию, возбудила в нас несколько, так сказать, вопросительных знаков. Правительственная цензура, как видно, не стесняет ни авторов, ни актеров в изображении и осмеянии буддийского духовенства, несмотря на то, что закону Будды следует почти вся Япония. Может быть, это одна из множества мер политической борьбы нынешнего правительства против общественных остатков сёгунального режима, так как известно что сёгуны преимущественно держались буддизма и всячески ему покровительствовали, рассчитывая, конечно, на взаимную с его стороны поддержку и находя в нем противовес влиянию киотских микадо, всегда обязательно исповедывавших древний национальный культ ками (синто) и являющихся даже его первосвященниками. Но тут вот что замечательно: сельский люд, который не без усердия ставить и поддерживает на своих землях буддийские божнички и часовни, заходит в храмы, молится и жертвует на них доброхотную копейку, — этот самый сельский люд от души хохочет в театре над сатирическим изображением духовного лица, и религиозное чувство его нисколько не возмущается тем что тут профанируются на сцене священные облачения и прочие атрибуты его религиозного культа. Следует ли отнести это к явлениям религиозного индифферентизма? Поощряет ли такие проявления правительство или только игнорирует их? И делает ли оно это с известною целью, или же бессознательно? […] Но возвращаюсь к пиесе. Осмеивая в лице Наруками буддийское духовенство, она в то же время не грешит против нравственного чувства вообще, так как порок и нарушение принятых на себя обетов несет в ней заслуженное наказание, и кроме того, в основе ее лежит несомненно идее патриотического долга: Таема добровольно берет на себя рискованную миссию к Наруками чтобы помочь своему государю и стране, во имя, как говорит она сама, государственного и народного блага. И эта-то идей долга,— будет ли то долг чести, долг дружбы, данного слова, семейных обязанностей или долг патриотизма,— является, как мне кажется, преобладающею идеей литературных и драматических произведений Японии. Нельзя не отметить это как черту весьма характеристичную.»

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодня – картинки из трёхчастного сборника «Сто птиц» (1881 год) и его продолжений, выходивших в следующие три года. Цвета неяркие, но разнообразные: каждая гравюра печаталась с семи-восьми досок.

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

В продолжении листы в основном горизонтальные. И много водяных птиц.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
(Продолжение будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
Хостинг картинок yapx.ru
Ко:но Байрэй (幸野楳嶺, 1844-1895), урождённый Ясуда Байрэй, был исключительно плодовитым художником и очень деятельным человеком с непростым характером. Прожил он, по меркам японских художников, не слишком долго, но сделал много (при том, что большинство ранних его работ не сохранилось). Основной его жанр — «цветы и птицы», то есть «живая природа» всех видов, причём это нечастый в тогдашней Японии случай, когда человек много лет учился живописи, а прославился гравюрами и в зрелые годы полностью перешёл на эту технику.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Родом он из Киото, отец Байрэя был менялой, но сына этого ещё восьмилетним отдал в обучение к известному художнику школы Маруяма — Накадзиме Райсё:. Тот, как мы видели, в основном занимался живописью, но не брезговал и гравюрой; его учеником Байрэй был почти двадцать лет. Семья к этому времени обеднела, первые работы молодого художника продавались плохо, приходилось порой почти голодать, несмотря на поддержку учителя. Когда старик Райсё уже начал сильно болеть, он сам предложил Байрэю перейти к другому наставнику — к Сиокаве Бунрину, тоже уже немолодому, но более успешному в то время и более «передовому» и знаменитому. Вокруг Бунрина собралось много молодых художников, вдохновлявшихся «новыми временами» и считавшими, что именно от них зависит, как сложится судьба старых стилей и жанров в реформированной стране. Наставник их поощрял, и в 1873 году Байрэй впервые участвовал в выставке (Второй Киотоской). Там у него неожиданно появился влиятельный покровитель — настоятель богатого киотоского храма Хигаси Хонгандзи. С лёгкой руки этого монаха и вместе с ним в следующие годы Байрэй, прежде не покидавший старой столицы и окрестностей, довольно много путешествовал по стране — по Кюсю, по Канто…
Хостинг картинок yapx.ru
Тогда же начали печататься первые большие серии гравюр Байрэя — трёхтомный альбом «Сто птиц» вышел в 1881 году, имел огромный успех, допечатано было его продолжение (почти такого же объёма), а потом пошли новые и новые сборники.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Ещё при жизни Бунрина (тот умер в 1877 году) у Байрэя появились собственные ученики. Сохранились любопытные воспоминания о нём америанского журналиста и путешественника Эдуарда Сильвестра Морзе, как раз тогда побывавшего в Японии:
«Сегодня, 8 августа, я посетил художника Байрэя, чтобы он скопировал для меня заказанные у него гончаром Рокубэем рисунки, иллюстрирующую процесс гончарного производства. Я застал господина Байрэя посреди целого класса его учеников; все они были заняты работой, перед каждым на полу лежала копия, над которой он трудился. Многие из них были мальчиками лет двенадцати; про других, старших, художник сказал, что они с ним уже более десяти лет. Ученики приходят в мастерскую в восемь часов утра, и летом остаются здесь до второй половины дня, а зимою — до пяти вечера, каждый день, кроме воскресенья, которое с недавних пор объявлено выходным днём. Обучение стоит им примерно тридцать центов в месяц, причём учитель обеспечивает им учитель бумагу, кисти, тушь, краски и т. д. За три года ученики хорошо осваивают копирование. Первые уроки состоят из простых линий, узоров и тому подобного. На следующий год они рисуют цветы; затем — горы и пейзажи; и, наконец, фигуры, сначала одетые, а потом и обнажённые, с натуры. Часть учеников — из семей ремесленников, чья работа требует владения изобразительным искусством: гончаров, ткачей и им подобных; остальные — из самурайских семейств. У г-на Байрэя ежедневно занимаются в классе двадцать учеников, и ещё несколько упражняются дома и раз в неделю приносят учителю свои работы для проверки и разбора. После познавательной беседы я поднялся с колен. Все ученики тут же склонились в поклоне, а господин Байрэй тут же подарил мне большой рулон бумаги, заполненный сегодняшними школьными упражнениями: красивые рисунки цветов, плодов и лодок, сделанные сильными, уверенными мазками. Эти рисунки лучше всех описаний иллюстрируют методы обучения и уровень владения мастерством японской молодёжи. […]
Я снова посетил училище и дом Байрэя и в течение двух часов с удовольствием наблюдал, как ловко работают ученики. Мне показалось неудобным то, как им приходится стоять на полу на коленях, но Байрэй сказал мне, что ученики могут оставаться в таком положении часами и не уставать Работа заключается в копировании с других рисунков. Большая часть предварительной работы состоит из обводки контуров и калькирования, причём исключительно кистью. Бумага не настолько тонка, чтобы отчётливо видеть рисунок на просвет, поэтому почти перед каждым движением кисти её приподнимают. Верхний край листа прижимается специальным бруском-грузом. В начале, когда кисть только напитывается краской, ставится пробная точка на другом листе, и если краски на кисти оказывается слишком много, лишняя снимается, чтобы не испортить рисунок…»

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Байрэй был хорошим учителем и много хлопотал о развитии художественного образования — в частности, о том, чтобы ученики могли не только подражать своему наставнику, но и выбирать манеру, школу и стиль. Уже в 1878 году он с несколькими товарищами основал Школу живописи Киотоской префектуры (ныне — Киотоский университет изящных искусств 京都市立芸術大学) — кстати, разместилась она в одном из помещений старого императорского дворца, благо государь перебрался в Токио. Занимались там живописью, рисованием, керамикой и ткачеством, официальным покровителем был Сандзё: Санэтоми (мы недавно вкладывали впечатления Вс. Крестовского от этого сановника), а средства выделила почти сотня богатых киотоских купцов и предпринимателей. Некоторое время Ко:но Байрэй возглавлял это училище, но вскоре сказался его обидчивый и неуживчивый нрав: он крепко повздорил с другим тамшним художником и преподавателем, да так, что обоим пришлось уйти из Школы. Через несколько лет он вернулся туда, а ещё через два года снова ушёл, не сработавшись с другими преподавателями…
Хостинг картинок yapx.ru
В промежутке, в 1886 году, Байрэй вместе со своим учеником Куботой Бэйсэном основал ещё одно училище — Киотоскую студию молодых художников, под девизом «личный талант важнее происхождения!» (то есть ученики там не усыновлялись и не приписывались к семьям наставников, как это делалось обычно). Какое-то время училище имело большой успех, но потом Байрэй поругался и Бэйсэном. На этот раз обида был так серьёзна, что на несколько лет Байрэй даже покинул Киото и перебрался в Нагоя. Но потом они снова помирились, основали нечто вроде первого профсоюза художников, начали издавать первый в городе журнал по искусству, организовывать крупные живописные выставки «старого и нового искусства», и т.д.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
У самого Байрэя было около шести десятков личных учеников, среди которых — Кикути Хо:бун, Иэмура Сёэн, Такэути Сэйхо: и другие. Наставником он слыл суровым и вспыльчивым, но при этом очень внимательным и дотошным, многие ученики потом его вспоминали с ужасом и благодарностью. Тогда же один за другим выходят сборники гравюр Байрэя — с животными и птицами, с цветами и пейзажами. Кое-какие из его работ уже тогда доходят до американских выставок…
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
В начале 1891 года, на вершине успеха, Байрэй внезапно объявляет, что оставляет преподавание, разочаровавшись в возможности обустроить его в согласии с другими мастерами,— и отправляется в длительное паломничество вместе с тем самым настоятелем храма Хигаси Хонгандзи. Он вообще был (по крайней мере, временами) исключительно благочестивым буддистом. Это не помешало ему в 1893 году быть включённым в число официальных придворных художников — хотя в Токио он так работать и не начал. На следующий год он взялся расписывать стены и ширмы в Хигаси Хонгандзи, а через год, сразу после завершения этой работы, умер. Ему было чуть за пятьдесят.
Хостинг картинок yapx.ru
После его смерти ещё долго продолжали выходить новые сборники его гравюр — неопубликованных ранее или в виде «избранного».
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Байрэй оставил несметное множество работ, и некоторые из них мы ещё покажем в следующих выпусках.
Хостинг картинок yapx.ruХостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.3f39a98b6995bf02316e91ed578d8c00.j

«27-го марта.
Еще со вчерашнего дня по городу были расклеены большие японские объявления на разноцветной бумаге о том, что сегодня в 12-й день IV месяца, соответствующий нашему 27 марта (8 апреля) имеет быть на горе Компира большой праздник в честь святого Комипира-сама, причем будут происходить состязания между бумажными змеями и предстоит спуск большого змея, пожертвованного от города. Начало народного праздника ровно в полдень. Нас известили об этом наши постоянные судовые поставщики Усакич и Кихе, оба из туземных обывателей, от долголетней практики кое-как маракующие по-русски. Оба явились к нам на крейсер и с почтительно-любезными поклонами и приседаньями пригласили, всех офицеров на завтрашний праздник. Мы, конечно, обещали быть, да и как было не поглядеть на такое любопытное зрелище!
Ровно в полдень, большою компанией съехали мы на берег и отправились в дженерикшах в северные предместья Нагасаки.
Компира-яма, как я уже говорил, находится совсем за городом, в северной стороне, против самой пяты Нагасакской бухты. Дорога к ней идет с холма на холм, подымаясь все выше и выше в гору. Оставя дженерикши внизу, у подошвы первого холма, мы отправились далее пешком, вместе с вереницами японского люда, разодетого по-праздничному. Одно течение толпы поднималось в гору, другое, меньшее, шло навстречу ему с горы. То были богомольцы, возвращавшиеся после раннего служения в монастыре Компира-сама. В толпе множество красивых нарядных девушек и маленьких девочек. Последние, согласно японской моде, набелены и разодеты в самые яркоцветные костюмы. Многие из них несут нарядные куклы или букеты из веток камелий и других цветов. Мальчишки несут бумажные змеи и оглашают окрестности звуками разных трещоток и свистулек. Веселый праздничный гул стоит над массами движущегося народа. По пути, на поворотах и на некоторых наиболее удобных площадках, устроены под ятками временные трактирчики и чайные, где полным-полно народу, завернувшего под их навесы под предлогом легкого отдыха. Мы тоже сделали маленький привал у одного из них, чтобы утолить сельтерскою водой жажду, возбужденную ходьбой под двадцатиградусным солнечным жаром. Повсюду продаются с лотков всевозможные национальные сласти и печенья, каленые бобы и семечки. Дутые и раскрашенные рыбки из рисового теста, такие же маски доброй толстухи Окама и другие рожи из того же материала качаются на ивовых ветвях, выставленные на продажу. Тут же и цветочницы продают из корзин букетики разных весенних полевых и садовых цветов, а цветочники несут на коромыслах бадейки с водой, наполненные большими пучками ветвистых камелий в полном цвету, всех оттенков, от снежно-белого до густо-пунцового. Но более всего встречается продавцов бумажных змеев разной величины и формы, при самой затейливой и пестрой раскраске; тут мы видим наших старых токийских знакомых, этих смешных гномиков в образе энглишменов и гишпанцев, затем орла и сокола с распростертыми крыльями, рыбу тай и птицу фоо, и зияющего дракона, и большелобого божка Шиуро, и исторических древних героев и дам Японии, — все это уже вполне приспособленное к спуску на воздух, предлагается охочим покупателям по самой дешевой цене, не превышающей нескольких центов.

Но вот и монастырек, окруженный возвышенным парапетом из дикого камня. Здесь приютился ряд нищих с чашками и посохами в руках, вымаливающих себе подаяние обыкновенным ноющим речитативом, который, кажется, совершено одинаков подо всеми широтами земного шара. Но замечательно, что их тут было вообще немного, и притом исключительно такие калеки, которые уже окончательно не способны ни к какой работе. Говорят, они преимущественно привитают около разных бонзерий, питаясь от монашеских щедрот; кроме того, как я заметил, японцы охотно подают им, в той уверенности, что в Японии никто не станет протягивать руку кроме уже действительно ни к чему не способного калеки.
2.jpg.6861c43eb061fb15bcdd14a4a1676c8b.j
Гранитная лестница позади священного тори ведет к храму Компира-сама. Там, на алтаре, стоят ряды пшеничных хлебцев в форме просфоры и горят перед ним множество свечей из растительного воска. У входа, за особою стойкой, бонзы продают желающим такие хлебцы и свечи, а богомольцы собственноручно ставят их перед чествуемым изображением Компира-сама и кидают деньги в большой деревянный ящик. Бритоголовый бонза сидит на корточках по ту сторону ящика и, выбирая из него монету за монетой, тщательно сортирует их по достоинству в столбики, которые длинными и тесными рядами аккуратно располагаются у него на особом продолговатом низеньком столике. Позади храма, тут же, в монастырской ограде, какой-то английский миссионер раздает народу Библии и душеспасительные брошюрки, а двое английских катехизаторов, из обращенных японцев, громко проповедуют собравшейся толпе. И никто из бонз не гонит их отсюда, никто в толпе не негодует и не глумится над ними: напротив, все слушают очень спокойно, добродушно, хотя и с несколько рассеянным вниманием. Что это, полное ли равнодушие религиозного индифферентизма, или же спокойное презрение к проповедникам? Пускай-де болтают, что хотят, нас от этого не убудет. Во всяком случае, явление такой терпимости очень замечательно, когда вспомнишь, что еще не далее как в 1870 году японцы, исповедующие христианство, подвергались большим гонениям.
Поднимаемся еще выше в гору. Там наверху, среди разбросанных повсюду походных трактирчиков, торговых яток, циновочных закут, шалашей и навесцев, видны в трех различных пунктах национальные флаги: русский, французский и английский, поднятые на высоких шестах. Любопытствуя узнать, что это значит, мы направились к русскому флагу и вскоре заметили, что оттуда навстречу к нам спускается с горы Цунитаро, приказчик нашего поставщика Усаки-на, прозванный, по созвучию, "санитаром". Он еще издали кланяется, машет нам рукой, указывая на русский флаг, и кричит по-русски: "Здесь! здесь!.. Сюда!.." Мы пришли вместе с ним к большой циновочной ятке, перед которой, в виде закуты, было отгорожено с боков и спереди некоторое пространство, завешанное сшитыми полотнищами синей и лиловой крашенины. Цунитаро приподнял край завесы, и мы очутились внутри закуты. Там радушно встретили нас рукопожатиями и радостными улыбками трое наших поставщиков-компаньонов: Усакич, Кихе и Цинитаро Накамура. На земле были разостланы мягкие циновки, и на них наставлены маленькие таберо со всякими угощениями. Тут фигурировали вперемежку разные деликатесы японской кухни с жестянками европейских сардин, страсбургских паштетов, русской икры и бисквита Альбера, саки и пиво, а разные вина до шампанского включительно. Что же касается трех национальных флагов, то оказалось, что нагасакские судовые поставщики, пользуясь народным праздником, устроили пикники для своих постоянных потребителей — русские для русских, французские для французов и так далее. Они радушно объяснили нам, что здесь, у них в гостях и под русским флагом, мы должны быть совершенно как дома, есть, пить и развлекаться как нам вздумается безо всякого стеснения. Началось, конечно, с неизбежного о-ча-ниппон и приветственных двух кизеру, а затем, разумеется, по две чашечки теплого саки за здоровье гостей и хозяев. Этим и была закончена обрядная или официальная часть угощательной церемонии, после которой под руками расторопного "санитара" живо залетали пробки и ловко вскрывались консервные жестянки. Тут же пошло угощение нараспашку. Минут десять спустя тот же неутомимый "санитар", исчезнув куда-то на короткое время, с торжественным видом приподнял снаружи полу завесы и впустил к нам в закуту целый хор геек, разместившихся против нас полукругом. Начался концерт с пением, пляской и пантомимой; но тут вскоре раздались по ту сторону закуты чьи-то голоса, вызывавшие одного из наших амфитрионов: "Кихе-сан! Кихе-сан!" Тот вышел на зов. Сказалось, что публика просит позволения посмотреть на танцы геек и спрашивает хозяев и нас, не будем ли мы иметь чего против? "Против" мы, разумеется, ничего иметь не могли, будучи сами в гостях. Тогда "санитар" снял часть завесы, и публика приветствовала его за это возгласами похвалы и удовольствия, а хозяевам и нам посылали издали благодарственные поклоны. Трое или четверо из числа знакомых Кихе и Усакича были приглашены хозяевами войти под ятку, остальная же публика осталась глядеть издали без шума, не суетясь и не толкаясь вперед; она отдалась удовольствию зрелища с несколько наивным, чисто детским наслаждением, но в то же время совершенно спокойно и не без достоинства. Так именно смотрят благовоспитанные дети, сознающие, что им доставили удовольствие, которым из благодарности следует пользоваться скромно и прилично, не докучая собою любезным хозяевам. Отмечаю эту черту к характеристике японской толпы и ее общественных нравов.
А наш Кихе радуется или, как говорится, "задает шику", перед своими японскими гостями и публикой тем, что понимает русский язык и даже сам может говорить по-русски. Часто, даже не понимая, о чем идет у нас разговор, он делает такой вид и улыбку, как будто понимает все отличнейшим образом, и кстати и не кстати вставляет время от времени в разговор такие восклицания и фразы, как например "о, да!", "хорошо!", "черт возьми" и тому подобное. Ему очень нравится, если к нему обращаются с каким-нибудь вопросом по-русски. При этом он часто невпопад отвечает "черт возьми", там где надо сказать "благодарю вас", или "о, да!", где следовало бы по смыслу "нет", но все-таки отчего же не потешить немножко его невинное самолюбие?
Послушав немного геек, я сделал прогулку на самую вершину Компира-ямы. Чтобы подняться туда, надо было одолеть еще две горы, взбираясь местами на крутизны по диким каменным ступеням. Это изрядный-таки моцион особенно в такую жару. От усиленного движения, а может отчасти и вследствие несколько разреженного воздуха, я чувствовал некоторое стеснение в груди, точно бы нечем было дышать; но это вскоре прошло, после небольшого отдыха. Зато добравшись наконец до вершины, я был вознагражден таким дивным видом, какого никогда не видал и никогда не забуду. Не только вся бухта и весь город с его предместьями и террасовидными кладбищами очутился передо мною внизу как нарисованный на плане, но весь извилистый юго-западный край острова Кю-Сю, лежащий между Китайским морем и глубоко врезавшимися и разветвившимися в глубь материка заливами Омуру и Симабара, со всеми причудливыми очертаниями своих берегов, со всеми окрестными, ближними и дальними островами, мысами и скалами, обрисовался вдруг, почти в одно мгновенье ока в такой восхитительной панораме, подобной которой я не знаю в мире. Лазурно-зеркальные заливы, темно-серые и красноватые скалы, острове темно-зеленые вблизи и синевато-лиловые в воздушной перспективе, горы, покрытые на вершинах зубчатыми соснами и кедрами, а на склонах самою разнообразною растительностью, долины, изрезанные изумрудно-зелеными нивами, среди которых там и сям разбросаны соломенные кровли хуторов, селений и храмов, роскошные сады и священные рощи, и змеевидно вьющиеся серебристые ленты ручьев и речек, веселенькие городки и местечки, как бы вкрапленные по морским берегам и бухточкам, — вот подробности этой своеобразной картины. Но в особенности дивно хороши заливы — Омуру на севере и Симбара на востоке и юге, представляющие как бы отдельные замкнутые бассейны, усеянные множеством японских парусов, сверкающих издали на солнце ярко-белыми точками и черточками. Хорошо и это серебристо-голубое море с его корабликами и дымящимися пароходами и с этою розовато-лиловой цепью архипелага Гото на дальнем западном горизонте. На северо-востоке, в глубине страны декорация замыкается воздушно-легкими контурами высоких гор, среди которых широким шатром выделяется одна господствующая вершина какого-то вулкана, покрытая вечными снегами. А над головой широко раскинулось лазурное небо с тающими перистыми облачками, и в нем высоко, высоко парят морские орлы и коршуны, описывая плавные круги. Во всей этой могуче-широкой и разнообразной картине, разом охватывающей изумленного зрителя со всех сторон, есть что-то обаятельное, чисто волшебное. Смотришь, смотришь и оторваться не можешь, и дух захватывает от волнения. До какой степени все это хорошо и сильно своим впечатлением поэтической красоты и спокойного величия, словами и передать невозможно.
На вершине Компиро-яма дул свежий и довольно сильный ветер, который сразу освежил меня. Отдышавшись после усиленной ходьбы и успокоившись от душевного волнения, я осмотрелся вокруг себя и только тут заметил, что стою подле часовни, высеченной прямо в толще большого, торчащего из-под земли камня. Перед нею находится гранитная галерейка вроде открытого коридорчика, слаженная из массивных, грубо отесанных плит циклопического характера, к которой ведут две, три ступени из необделанных плоских камней. В глубине часовни, равно как и на ее фронтоне, выбито изображение солнечного диска, покрытое позолотой. Никаких идолов на алтаре нет, но перед изображением солнца стоит пара фарфоровых ваз со свежесрезанными ветвями персика и камелий. У входа поставлен деревянный ящик, а за ним сидит бонза и, мерно покачиваясь сзаду наперед, бормочет по книжке, вероятно, какие-то молитвы. Посетителей нашел я здесь очень немного. По очереди входя узким проходом в часовню, они опускались там на колени, причем непременно прихлопывали раза два в ладоши и, помолясь минутку с потиранием рук перед лучезарным, жизнедеятельным духом великой богини Тенсе (олицетворение солнца), клали земной поклон и при выходе молча кидали в ящик свою посильную лепту. Бонза каждый раз отвечал на это поклоном, не прерывая своего благочестивого бормотания.
Спустившись около пяти часов вечера к ятке наших поставщиков; я нашел состязание змеев в полном разгаре. Народу к этому времени привалило из города и окрестностей пропасть, втрое если не впятеро больше, чем давеча в полдень. Гул и праздничные клики толпы мешались со звуками свистулек, трещоток и там-тамов. Отовсюду неслись струнные звуки самсинов, бивы, гото и голоса геек. В самом воздухе как-то пахло праздником и весельем. Но главное внимание всей толпы было приковано к воздушным сферам, где в голубом эфире высоко плавало, взвивалось и прядало из стороны в сторону многое множество бумажных змеев всевозможных форм, цветов и величины, хвостатых и бесхвостых, с трещотками, свистульками, лентами и прочим. Спусканием и полетом их равно были заняты и заинтересованы дети и взрослые, старики и юноши, мужчины и женщины, и тут только воочию можно было убедиться, насколько в самом деле популярен в Японии спорт воздушных змеев. Он является действительно национальной забавой.

3.jpg.e0c709cd8bcb5ad2b2b0e2e534610823.j
При состязании змеев, любители обыкновенно бьются об заклад за того или другого, во всех концах поля держатся многочисленные пари, причем нередко на ставку идут даже немалые деньги. Горожане и сельчане входят в большой азарт, особенно когда состязание идет между городским и сельским змеями: тут уже заинтриговано даже корпоративное самолюбие. Иногда из уст в уста по всему полю передается: "Глядите, змей такой-то школы", "змей такого-то квартала", "змей такого-то торгового дома" и тому подобное. В этих случаях тоже задеты те или другие самолюбия, но все это самым мирным образом; азарт игроков никогда не переходит в ссору, не говоря уже о драке, которая была бы тут явлением совершенно немыслимым. Проигравшие ставку обыкновенно расплачиваются с любезной улыбкой, а взявшие приз рассыпаются в вежливости и комплиментах своим противникам. Страсти тут, конечно, разыгрываются, но это, так сказать, благовоспитанные страсти, не выходящие из известных границ доброй обшежительности, что опять-таки составляет характерную черту народных нравов. Самое же состязание состоит в том чтоб один змей перетер шнурок другого: в этом случае побежденный, беспомощно швыряясь и кружась в воздухе, быстро падает на землю, а победитель еще гордее взвивается в высь, причем вся толпа встречает его победу кликами живейшего восторга.
4.jpg.ac13307d281870d8d118a6883f7c8277.j
На состязание обыкновенно выбираются змеи значительной величины, от четырех до шести и более аршин в окружности, и спускаются они не на суровой нитке, а на прочной тонкой бечеве, требующей предварительной подготовки. На том конце своем который прикрепляется к змею, бечевка эта еще накануне смазывается на протяжении нескольких футов густым столярным клеем и обсыпается мелко истолченным стеклом; затем ей даютъ вполне просохнуть, и смотрят достаточно ли плотно и прочно пристал ко клею стеклянный порошок. Когда "боевая" бечева готова, остаётся только приладить ее к четырем угловым шнуркам змея и пускать его на поединок. Надо пустить змея таким образом, чтобы бечева его встретилась высоко в воздухе с бечевой соперника, в этом и состоит искусство. Раз они встретились, тут уже дело пускальщиков смотреть нужно ли припустить или убавить бечевы, и насколько именно, чтоб оба клеевые конца пришли между собой в непосредственное соприкосновение. Тогда, вследствие действия воздушных течений на поверхность змеев, бечевы начинают тереться одна о другую, и в воздухе происходит настоящая борьба между соперниками, сопровождаемая у обоих судорожными движениями, порывистыми отклонениями в стороны, преследованием и взаимным кружением, пока наконец одна бечева не будет перерезана другою. После этого наступает быстрый финал, и проигравшая сторона платит приз своим счастливым противникам. Бывает, однако, что оба змея падают вместе — тогда это уже полное торжество, змеи объявляются героями, а игра разыгранною вничью; все самолюбия удовлетворены, и ставки остаются в карманах спорщиков.
Около шести часов вечера в публике обнаружилось особенное движение: вся она как бы насторожилась и частью хлынула в одну сторону, навстречу большому городскому змею, которого не без торжественности несли двое служителей в сопровождении нескольких полицейских и целой толпы детей и взрослых. Городской змей имел около шести аршин в окружности и был окрашен в лиловый цвет, столь любимый японцами; в центре его красовалась эмблема города — золотой трилистник в серебряном кольце. Вслед за змеем, на месте состязаний появились муниципальные и административные власти в европейских костюмах, окруженные свитой разных чиновников, секретарей и городских представителей. Вся попадавшаяся им публика встречала их по японскому обычаю очень почтительными поклонами, в которых, однако, я не заметил ничего раболепного. Все эти власти и нотабли расположились отдельной группой в центре огромного живого круга, образовавшегося из нахлынувшей со всех сторон публики. Несколько полицейских распорядителей указывали границу, за которую не следовало переступать, чтоб не мешать операции спуска. Внутри этого круга несколько уполномоченных любителей из числа самых известных искусников занялись на просторе приготовлением муниципального змея к полету, и через несколько минут, ловко поставленный против ветра, он торжественно взлетел на воздух, при радостных кликах толпы, и стал плавно подниматься выше и выше, сверкая против садящегося солнца своим золотым трилистником. Вскоре он оставил далеко ниже себя всех остальных змеев и парил над ними, как бы не признавая никаких соперников. В этом оригинальном зрелище действительно было нечто, не лишенное своего рода величественности, впечатление которой отражалось и на лицах зрителей. Одни следили за полетом совершенно серьезно, как за делом необычайной важности, другие любовались им с артистическим наслаждением истинных знатоков и любителей, третьи с чисто детским, наивным восторгом. Сдержанные восклицания: "О-е!", "Ого!", "Ойо" и тому подобные, выражавшие в общем своем значении чувство, внушаемое видом величия, беспрестанно раздавались в толпе при каждом красивом движении змея, при каждом новом взмыве его кверху. Для большинства этой толпы он как бы олицетворял собой мифического царственного дракона Дежа, древнейшего охранителя счастливого Ниппона.

5.thumb.jpg.b0bf6d7fe7d2e8a9e21184623b15
Но как быстры переход в настроении толпы, и как мало нужно для этого. В то самое время, когда вся она с таким живейшим и серьезным вниманием следила за гордым полетом лилового змея, не замечая остальных, вдруг откуда ни возьмись какой-то жалкий, небольшой змеишка, — не знаю уж, нарочно или случайно подпущенный к первому... Бечевки их скрестились, и вдруг вся толпа тревожно загомонила, заволновалась, задвигалась и, как порыв ветра по лесу, шумно побежало в ней общее чувство опасения, досады и даже обиды, словно самое приближение этого плюгавого змеишки к великолепному гордому Дежа казалось ей величайшею дерзостью. В то же время живо, с лихорадочною поспешностью стали повсюду составляться пари за обоих неожиданных соперников; но не успели еще спорщики уговориться между собой о ставках и закладах, как змеишка ловко скользнул кверху вдоль по бечевке городского змея, и этот последний, дрогнув, беспорядочно завертелся, мчась из стороны в сторону, и вдруг, как подстреленная птица, бессильно и быстро стал падать в косом направлении на землю. Бечева его была перерезана. Взрыв общего смеха толпы был ответом на его неожиданное поражение. От прежнего настроения не осталось в ней и следа. Тысячи насмешек, бранных возгласов, укоризны и тривиальных замечаний полетели во след его падению, и все это было делом одного момента. "Так проходит слава", невольно подумалось при этом. Восторг толпы, ее похвалы и гул одобрений всецело обратились теперь на счастливого победителя хозяином которого оказался какой-то голоштанный молодец лет шестнадцати, и муниципальные представители беспрекословно вручили ему первый приз за состязание нынешнего года.
6.jpg.450b8d160a38b2eeb0b1fdc6be9dd83c.j
Наступали прохладные сумерки, и мы простились с нашими радушными амфитрионами. Главный интерес дня был уже исчерпан, хотя народный праздник все еще продолжался, и множество разнообразных змеев по-прежнему плавало в вечернем воздухе. Говорят, что многие останутся тут пировать и гулять до рассвета, но многие направлялись уже восвояси. Мы спускались вниз по каменным сходням среди потока оживленной японской толпы, и когда достигли наконец главной городской пристани, на дворе совсем уже стемнело. Здесь, слегка покачиваясь на воде, ожидали нас всегдашние наши фуне, прозванные кем-то "морскими извозчиками".
Вся бухта сегодня была особенно полна яркого фосфорического свечения. Золотые брызги падали с юлящего весла, и зеленовато-огненный след далеко оставался за кормой. Светящиеся медузы целыми вереницами плавали почти на поверхности воды, так что можно было бы ловить их руками, если бы они не так чувствительно обжигали ладони. Но что за прелесть представлял собою теперь вид на Кампиру-яму!.. По всей горе, черневшейся вдали во всех направлениях тысячи засвеченных бумажных фонариков, казавшихся не то блуждающими огнями, не то светляками огромных размеров. Целый поток этих огоньков, словно бы горный каскад, стекал волнистою лентой вниз по узкой дороге к городу. Людей не было видно, одни только огоньки, и веяло на душу ото всей этой картины чем-то фантастическим, невольно переносящим чувство и мысль в чудесный, сказочный мир, особенно когда с нагорья плавно понеслись вдоль по воде протяжные, густые звуки буддийского колокола, медленным звоном, возвещавшего с монастырской колокольни о таинственном часе первой ночной молитвы.

29-го марта.
Сегодня у нас состоялась очень приятная прогулка в местечко Тогицу, лежащее верстах в десяти к северу от Нагасаки, на берегу залива Омуру. Путь идет по долине северной Нагасакской речки, впадающей в бухту близ Иносы, или так называемой "Русской деревни". Весь этот путь представляет ряд прелестных сельских картин. С обеих сторон тянется цепь не особенно высоких гор, отличающихся мягкими очертаниями и возведенных до самой вершины. Стены пашен, опоясывающие в виде террас все горные скаты и отделяющие участок от участка даже внизу, в самой долине, замечательны циклопическим характером своей постройки. Дорога все время идет в виде возвышенной набережной, откосы которой, равно как и берега речки и впадающих в нее ручьев, выложены камнями, представляя собою одну сплошную, непрерывную стенку. Надо видеть самому все эти основательные, прочные сооружения, чтоб убедиться, какая масса упорного и долгого, почти сверхчеловеческого труда требуется для защиты пашен и дорог от разливов и для приспособления горных склонов к земледельческим целям. Такие постройки (а ведь ими наполнена вся Япония!) может возводить только народ высокоцивилизованный, хотя его цивилизация и не походит на европейскую. Тем не менее, это несомненно цивилизация, и каждый раз как только приходится мне сталкиваться с нею лицом к лицу, я затрудняюсь, которой из двух отдать предпочтение. Японская агрикультура кажется мне положительно выше европейской. По дороге нам часто встречались высокие каменные парапеты, похожие с виду на стену какого-нибудь форта и сооруженные единственно затем, чтобы построить на их площадках эти легкие, просто "карточные" домики японских поселян; но не будь таких парапетов, домики каждый раз сносило бы наводнением во время разлива горных речонок. Выходит, что и здесь, в этой счастливой стране с ее благодатным климатом и плодородною почвой, человек ведет борьбу с природой за собственное существование, быть может, более упорную, чем под другими, более северными и даже суровыми широтами; но здесь в этой борьбе он, по-видимому, всегда остается победителем, по крайней мере он делает все, чтоб оградить себя от неблагоприятных стихийных влияний и не только обессилить их, но заставить даже служить себе же на пользу.
Замечательны скалы, окаймляющие в некоторых местах дорогу. В их обнаженных пластах встречаются в большом количестве громадные валуны как бы вплавленные в массу известняковых и песчаниковых наслоений. Надо думать что будучи сами по себе аллювиального происхождения, они были выдвинуты некогда на нынешнюю высоту вулканическим подъемом почвы, о чем свидетельствует общий вулканический характер страны, особенно резко сражающийся в очертаниях ее побережий. На скалах, едва прикрытых сверху наземом, высится густейшая растительность; деревья обвиты павоями; между ними встречается много пальм-латаний, камелий и фруктовых деревьев в диком состоянии; последние стоят еще без листьев, но уже роскошно осыпанные белым, розоватым и розовым цветом. Одно скалистое ущелье с крутыми склонами особенно замечательно своею картинностию, которую придает ему густейшая и разнообразнейшая растительность. Могучие сосны порой тянутся рядами вдоль дороги. В одном месте высокий осколок скалы выдался вверх вертикально торчащим монолитом, который общим своим видом напоминает человеческий торс. На него взгроможден огромный овальный камень, грубо обсеченный в форме головы с глазами, носом и губами. Все это уже значительно выщербилось и выветрилось от времена, но лицо сохраняет еще некоторый намек на безмятежно улыбающийся, благовольный лик Будды, в честь которого и самый камень этот зовут Дай-Буддсом. Нас уверяют будто все это сделано самою природой и будто голова на торсе вовсе не приставная, а естественная, нераздельная часть того же монолита и что именно в этом-то обстоятельстве вся окрестная страна видит чудесный знак наивысшего благоволения к ней самого Будды; но мне все-таки думается что это скорее грандиозный остаток древнейшей местной скульптуры, современный, быть может, эпохе первого появления буддизма в Японии (в половине V века нашей эры). Дай-Буддсу этому предшествует значительный, но хорошо разработанный и шоссированный спуск с перевала, где, по просьбе наших курама, нам пришлось выйти из дженерикшей и пройтись пешком до ровного места. Дорога вся вообще шоссирована и содержится в величайшем порядке, равно как и все мосты на ней, деревянные и каменные; те и другие отличаются весьма солидною постройкой.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.722f028f8b6999fa1eb085323353e617.j
После смерти Накадзимы Райсё (или даже чуть раньше) уже вполне взрослый Ко:но Байрэй пошёл в ученики к новому наставнику — это был Сиёкава Бунрин (塩川文麟, 1808—1877; у него тоже было ещё много псевдонимов, Катикусай, Кибуцу До:дзин и Унсё: - это он же). Это был коренной киотосец и один из самых уважаемых мастеров «Киотоской школы».
Бунрин родился в самурайской семье, а дальше всё пошло как обычно: отец умер, жить в Киото стало семье не по карману, и они перебрались к родне в Фусими, и там четырнадцатилетний Бунрин начал учиться живописи у безвестного местного художника. Потом он добрался до Эдо и поступил в обучение к Окамото Тоёхико: (岡本豊彦, 1773-1845), мастеру уже куда более именитому. Принадлежал он к той же школе Маруяма, что и Райсё:.
2.jpg.2058d8423bb67cffedaa8b20b612c490.j

3.jpg.677092217a35efd66cd51bf91e24a877.j
Но у нового учителя Бунрин пристрастился к «южной школе», «нанга» — то есть к пейзажам в китайской манере. А заодно (как и другой любитель «нанга», Ватанабэ Кадзан) начал сильно любопытствовать и европейским искусством. Для Кадзана, как мы знаем, это увлечение кончилось плачевно; Бунрин был осторожнее, в политику не лез, какое-то время проработал в дворцовых мастерских, а в самые неспокойные годы перед падением сёгуната вообще покинул Киото и отправился путешествовать, осматривая храмы, святилища, знаменитые красоты природы и чужие собрания картин. Его «Восемь видом Ооми» — воспоминание как раз о той поре странствий.
4.thumb.jpg.f6e701613426d5a62a3b7f23da39

5.thumb.jpg.eaff7ae72cf45b7d787cd0f6ce38

6.thumb.jpg.15bfabe90d5e9fdbeda766540463

7.thumb.jpg.5afddf79ebc11a394e0b9f83798d

После Реставрации Мэйдзи, когда запрет со «всего западного» был снят, Сиёкава Бунрин пошёл в гору. Теперь он считался едва ли не главным из мастеров Киотоской школы. Бунрин учредил тамошнюю новую большую выставку живописи и каллиграфии (и был на ней главным судьёй по живописной части). Там же он основал публичную галерею искусств (с ежемесячно менявшейся экспозицией, так что это тоже была скорее постоянно действующая выставка) и помогал молодым художникам (прежде всего, конечно, собственным ученикам) продавать свои работы. Власти его жаловали — никакой крамолы Бунрин себе не позволял, а и сам работал, и других обучал очень качественно.
8.jpg.16032ab799ffc9b6949d0d3d3779eac6.j
Кстати, кто помнит драконов Такэути Сэйхо: — учившегося там же, — легко может заметить, с кого (в частности)  младший мастер тут брал пример…

Вполне классические «цветы и птицы»:
9.jpg.9b86b9afaae497085db4dfc9239efc92.j

Эти морские камни — из самых успешных работ Бунрина:
10.jpg.7f888f1ab106b8534d4fab488fbc8e6c.

У него очень приятные снежные пейзажи:
11.jpg.c30adf1759575d011c9536d4b5dcded2.

12.jpg.9df764ffc3c3c06713b14c25c7c7cfb3.

Рыбаки и улов:
13.jpg.955a1b8a8bef8b8b6ce36ddd165bf041.

Но прежде всего Сиёкава Бунрин считался «мастером ночного света», «мастером искр и светлячков»:
14.jpg.4d0ffeaef6838ba200cee9ed2ebd2e9d.

15.jpg.4683b04373f4d45e6658ad5d3fdd3130.

И туман у него хорошо получался:
16.jpg.a85cab639e14f50c5fb9a4e482937ed7.

17.jpg.9228357cddf143f905bdbd44a546743e.

Кроме картин и гравюр, Бунрин прославился росписью ширм. Вот вполне китайская, даже по сюжету — древний поэт Ли Бо в лодке слагает стихи про гору Эмэй:
18.jpg.88b55a54482bc96369550d90ae2df924.
Вот сам он покрупнее:
19.jpg.4ab56e36446dcf20f5f1961a79e2eff3.

Ещё одна ширма — это место он изображал часто, мы его выше уже видели:
20.jpg.7371f9a5e9bd0afd9fac3c96e78a5e08.

21.jpg.d297394502cbec326e46fb99c6a5e3b1.

22.jpg.64ef7670aa7f8a4bc3617dca5bde4293.

А на этой ширме — просто пёстрая толпа ожидает переправы. Тут уже не пейзаж главный, а люди:
23.jpg.ccf88fb7404dd6f742a364469929cc45.
А лодка уже приближается:
24.jpg.9d176219ad805dc9f25b8a8d68a6b5b1.

Книжной гравюре он тоже должное отдал — и тут Ко:но: Байрэй будет брать с него пример:
25.jpg.7ec0281995e20011c90fadcae006cc11.

26.jpg.6650ee0a28fb368d3f25152639729a25.

По построению такие книжные развороты мало отличаются (но отличаются!) от уже знакомых нам «открыток»-суримоно. Последних, впрочем, у Бунрина немного, но среди них есть вполне милые:
27.jpg.339e3ea7b25f0a12cb9dc291d9ecc310.

28.jpg.442841287a35c669188e0031531a6908.

В общем, благополучная старость. И ученики у него были благодарные…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.d33f2a6c590359dc6b2855a34fa57dcd.j
«От Минатогава-но-миа повезли нас к третьей местной достопримечательности религиозного характера. Это храм Икута-но-миа, построенный в честь божественной праматери Изанами. Название свое он носит от имени ручейка, текущего поблизости. Ко храму ведет прекрасное шоссе, на котором мы нашли развалины массивного гранитного тори, разрушенного недавним землетрясением. Храм стоит среди небольшой рощи, где роскошно развивались на свободе кипарисы, камелии и великаны-тики, которым насчитывают уже не одно столетие.
День был ярко-солнечный, совсем весенний, а к одиннадцати часам утра сделалось даже жарко, так что мы с особенным удовольствием вступили под прохладную, вечно зеленую сень священной рощи. Там встретили мы "божьего коня", по обыкновению белого, которого коскеисы выпустили поразмяться на свободе из его "священной" конюшни, находящейся тут же при храме. Добрая кляча сосредоточено дремала, расставив ноги и свесив ленивые уши, словно бы она глубоко погрузилась в какую-то свою лошадиную думу. При нашем приближении "божий конь" не обнаружил ни малейшего беспокойства и даже внимания на нас не обратил, хотя мы были одеты в непривычные для него европейские костюмы, которых и до сих пор еще нередко пугаются японские животные. Около коня прыгал по травке ручной "священный" кролик чернопегой масти; для него нарочно поставлен под древесными, приподнявшимися от старости корнями низенький столик таберо, а под столиком блюдце с водой для питья. Кролик часто вскакивает на таберо, чтобы полакомиться капустною рассадой, принесенною ему в дар от чьего-то усердия.
Храм принадлежит синтоскому культу и окружен всеми обычными принадлежностями оного, начиная с центральной открытой эстрады среди двора, с которой жрецы-кануси в высокоторжественные дни начинают свое шествие ко главному храму через священные внутренние ворота и до открытой театральной сцены, где в известные праздники дается кагура, то есть священные представления и танцы под звуки священной музыки. Самый храм очень невелик и тесен, вроде каплички, лишь было бы где укрыться "духу"; но над ним возвышается грандиозная соломенная кровля, украшенная по гребню шестью горизонтальными поперечными вальками вертенообразной формы, а на обоих концах высокими деревянными развилами в виде римской цифры V. На деревянных, резной работы, мастях храма везде медночеканные скрепы, гайки и наконечники. Дверь заперта на ключ, и перед замком висят пучки семиколенчатых дзиндзи из белой бумаги. Вокруг главного храма разбросаны каменные канделябры и часовенки, посвященные разным ками. В одной из них стоит большой белый конь, вырезанный из дерева, а в другой помешается за сетчатою решеткой, в особом киотике, зеркало Изанами. Далее храмовая сокровищница, в которой, однако, напрасно было бы искать каких-либо вещественных богатств: в ней собрано несколько шлемов, кинжалов, наконечники копий и стрелы, полный рыцарский доспех, надвратные доски с надписями, оленьи рога и китовое перо-плавник. Все это вещи, принадлежавшие частью герою-воину Кадживара, частью древним "южным микадо". Стены сокровищницы увешаны свитками с разными благочестивыми изречениями и надписями, а в нише на боковой стене выставлена зачем-то гипсовая раскрашенная маска с длинным, горизонтально торчащим носом. Тут же во дворце показали нам древнее, но еще цветущее сливовое дерево, обнесенное такою же каменною оградой, как и на могиле Кийомори. Оно-то и составляет главную достопримечательность храма Икута. Легенда говорит, что в XII веке на этом самом месте происходило однажды раннею весной большое сражение между самураями двух исторических здешних фамилий, Тайра и Минамото, о которых мы уже говорили. В этом сражении особенною храбростью отличился рыцарь Кадживара. Чтоб обратить внимание всех сражавшихся на свою храбрость, он в разгаре битвы срубил ветвь цветущей сливы и укрепил ее у себя на спиной, на колчане. Где видна была сливовая ветвь, там враги ложились как снопы на ниве.
По преданию, это старое дерево, ветви и ствол которого уже с давних времен поддерживаются разными деревянными подпорками и подушками, есть та самая слива от которой Кадживара отрубил себе ветку. Оно так и называется "деревом Кадживары". Против него, на правой стороне двора, находится ключевой колодезь, обнесенный такою же каменною оградой, из которого, по преданию, тот же Кадживара утолил после битвы жажду. Коскеис показывавший нам достопримечательности Икута предложил мне изображение этого храма в плане, довольно лубочно отпечатанное на листе тонкой желтоватой протекучки [“промокательной”, рыхлой бумаги]. На плане этом приписано сбоку несколько японских стихов сочиненных 84-м императором Джунтоком. В японских стихах обыкновенно соблюдается не рифма, которая может быть и не быть, а лишь определенное количество слогов, и именно тридцать один. Поэтому мысль выражается в них крайне сжато, а сущность стихотворения состоит чаще всего из игры каких-нибудь, слов и понятий. Кстати, чтобы познакомить вас, с японскою версификацией, я приведу означенное произведение императора Джунтока:

Аку казе ни
Мата косо товаме
Цу но кунино
Икута но мори но
Хару но акебоно.


В переводе это значит: "Если ты посетишь священную рощу Икута когда веет теплый осенний ветер, ты непременно захочешь побывать там и весной, чтобы любоваться закатом. Но если увидишь как хорош здесь весенний закат, непременно захочешь побывать и осенью, чтобы наслаждаться прогулкой среди теплого ветра". — Вот сколько слов нужно по-русски чтобы выразить мысль, которая по-японски выражается всего лишь 31 слогом!

* * *
Из Икута повезли нас на Сува-яму, где тоже находится храм синтоского культа. По дороге, в загородной местности, попался нам оригинальный экипаж в не менее оригинальной запряжке, каких до того нигде еще не встречали мы в Японии. Это была трехколесная повозка, основанием которой служит деревянный равнобедренный треугольник. Одно колесо, маленькое, находится впереди, в вершине треугольника, а два большие — на задней оси, в углах его базы. Переднее колесо движется на маленькой оси между двух вертикально опущенных щек, прилаженных своими верхними концами к шкворневому кружку, дающему возможность легко поворачивать повозку в стороны. На треугольнике утвержден род корзины или ящика из деревянных планок с бамбуковою плетенкой, служащий вместилищем экипажа. Ни дышла, ни оглобель не имеется, а есть впереди, на короткой цепи, один только деревянный валек, к которому прикрепляются две веревочные постромки. В эти-то постромки был впряжен сильный черный буйвол, которого шея, рога и хомут были украшены большими и длинными шелковыми кистями ярко пунцового цвета. В повозке было насажено штук восемь ребятишек и молоденьких девушек, отправлявшихся, судя по их веселому смеху и восклицаниям, вероятно, на какую-нибудь увеселительную прогулку. Голоногий погонщик шел впереди, рядом с буйволом, ведя его за шелковый пунцовый повод. До сего раза мы никогда еще не встречали в Японии буйвола в качестве упряжного, а не вьючного животного, а это тем более замечательно, что еще недавно (до самого переворота 1868 года) право ездить в повозке, запряженной одним буйволом, предоставлялось только одному микадо, который и катался таким образом в уединенных садах своего дворца в Киото. Теперь же, как видно, этим правом свободно могут пользоваться и обывательские ребятишки.
Вскоре нас подвезли к высокому тори у подножия горы Сува, за которым в нескольких саженях далее начинается подъем по широкой гранитной лестнице на первую площадку. Далее путь идет в гору зигзагами, где просто садовою дорожкой, а где каменными ступенями. Нигде еще не встречали мы столько разнокалиберных священных тори как на этом пути: внизу, у подошвы, их насчитывают 45, да по горе 139, и все они, говорят, воздвигнуты усердием частных лиц, по какому-либо обету. Тут же, на подъеме, заметили мы еще одну особенность: местами попадались нам вырезанные из бумаги маленькие двуязычные флаги, приклеенные к тоненьким бамбуковым тростинкам или к соломинкам. На каждом флаге непременно написана какая-то молитва. Одни из них были воткнуты в землю, по краям дорожки, другие привязаны к сучьям и веткам попутных деревьев. Нам объяснили что это талисманы плодородия, которые с давних времен существуют в синтоском культе и были восприняты из него буддизмом. Каждый год, в семнадцатое число первого месяца, когда чествуется святой Инари, покровитель агрикультуры, в посвященных ему храмах происходит, между прочим, обряд торжественного освящения талисманов способствующих плодородию, после чего они продаются всем желающим по одному сцени (самая мелкая монетка [сэн]). Земледельцы обыкновенно покупают их по нескольку штук, из коих часть оставляют на месте, в жертву святому, по краям дороги, а другую уносят с собой и втыкают в землю на межах и по всем углам своего поля и огорода, или привязывают к ветвям фруктовых и тутовых деревьев. В первом случае талисманы способствуют урожаю хлеба и огородных овощей, а во втором изобилию разных фруктов и тутовых листьев, необходимых для питания шелковичного червя.

2.jpg.7353589d1e1ced8eb0ad0eb8b4c51d34.j
Это другое святилище Сува, нагасакское...

Храм Сува-ямы посвящен святому Инари, но в нем господствует смешанный культ, риобу-синто. Мы нашли в нем пару больших гипсовых лисичек (кицне), вазы, фонари, каменные канделябры, жертвенные рисунки лошадей (иема), священных журавлей (о-тсури) и изображения множества тори, а также множество связок бумажных семиколенчатых дзиндзи и, наконец, даже женские волосы, целые безжалостно срезанные косы, богатству и красоте которых позавидовал бы любой парижский парикмахер. Это жертва женщин, и преимущественно вдов, которые по какому-либо обету, или же в знак своей неутешности, решаются расстаться с лучшим своим украшением. Перед храмом, у входа выставлены по бокам две пунцовые хоругви, а в глубине его — магическое зеркало Изанами и молитвенный барабан. Во дворе разбросано несколько маленьких и даже миниатюрных часовенок, и у каждой непременно привешен над входом бубенчик с лентой, чтобы "будит духа", по требованию молящихся. Тут же курятся жертвенные свечи в бронзовых и каменных хибанах, наполненных чистейшею бедою золой, и воткнуты в землю "дерева счастия", украшенные множеством мелких изящных вещиц, картонажей, конфет и фигурок из рисового теста, в виде жертвенных приношений, преимущественно от детей и женщин. У одной из лисичек левая передняя лапа была плотно перевязана тоненькою тесьмой, скрученною из мягкой бумаги. По объяснению нашего проводника, это — дело девушек. Особа желающая выйти замуж за кого ей хочется, должна собственноручно скрутить себе тесьму из освященной бонзами протекушки (Claks-Papier) и завязать ее в узел вокруг левой лапы кицне, не иначе как одною левою рукой. Если это удастся, желание девушки наверно исполнится, и бывают счастливицы которые достигают такого искусства после долгих предварительных упражнений у себя дома. Бонза с самым серьезным видом уверяет нас будто не бывало еще примера чтобы такая искусница долго засиделась в девках или вышла за нелюбого. Такие же тесемки, не зная их значения, встречали мы и на лапах кома-ину (корейского льва-собаки), к которому японские девушки также прибегают за покровительством. Это у них смотря по тому кто во что верит: одни в кицне, другия в кома-ину; но бонза уверяет что кома-ину больно уж прост и прямодушен, кицне же куда хитрее, и потому гораздо лучше собаки может сообразить как помочь горю девушки и устроить ее супружеское счастье.
Храм Сува расположен на самой вершине горы, откуда открываются великолепные виды. Что ни шаг, то новая картина. Здесь, на одной из площадок, 9 декабря 1874 года было наблюдаемо астрономическою комиссией Парижской Академии прохождение Венеры мимо Солнца, в память чего на месте наблюдений поставлен каменный столб с французскою надписью, объясняющей это событие. С площадки открывается великолепный вид на весь рейд, миль на тридцать в окружности; виден вход в залив Оосака и даже далее, за него, в самый океан, где глаз захватывает синюю черту водного горизонта. Залив как бы окаймлен полого-волнистыми и синеющими вдали горами. Вдали, к востоку, виднеется на берегу город Оосака с высоким круглым куполом городской управы, а ближе — поля, изрезанные ирригационными канавами, канал и засыпанное для ирригационных же целей устье какой-то речки. Внизу же, под горой — как на ладони вся священная роща Икута, чайные плантации и капустные огороды, где кочны стоят рядами словно курчавые деревца на высоких ножках. Я никогда еще не видал у капусты таких длинных стержней, как здесь. На астрономической площадке, позади каменного столба, построены животрепещущие галерейки с навесами, и при них — мелочная лавочка, она же и чайный дом, конечно. В лавочке, для удовольствия любителей, находится большая зрительная труба на треноге, и тут же продаются деревянные самовары совершенно особого устройства. Внутрь кадушки, служащей вместилищем для воды и снабженной снаружи тремя ножками, деревянным краном и плотно надевающейся крышкой, вставляется глиняный полый цилиндр, куда накладываются горячие угли. В исподней части его устроено поддувало, выходящее наружу сквозь круглое отверстие в донце кадушки, которое по краям замазано снаружи цементом, чтобы не вытекала вода; равно выходит наружу и устье цилиндра сквозь отверстие в деревянной крышке, плотно прилегающее к его стенкам. Таково устройство японского самовара, совершенно обходящееся безо всякого металла, и говорят, что вода вскипает в нем нисколько не медленнее, чем в наших.
Вдосталь налюбовавшись видом с астрономической площадки, мы отправились пешком к знаменитым Хиогским водопадам Нуно-бики-но-таки. Находятся они в горах, и путь к ним идет по тропинкам, проложенным зигзагами на горных лесных склонах, мимо множества уединенных беседочек, веранд и чайных домиков. Услужливые курама, покинув внизу свои дженерикши, в полной уверенности, что их никто не утащит, сопровождают нас веселой гурьбой и облегчают нам путь, подпирая и подпихивая нас сзади на более крутых подъемах. Они весело и без умолку болтают, добродушно посмеиваются и перекликаются между собою или вдруг принимаются повторять какое-нибудь русское слово, подхваченное налету из нашего разговора.
Вызвалась к нам проводницей шустрая, востороглазая девчурочка лет семи, из самоварной лавки. Начала она с того, что стала срывать по пути цветы колокольчиков и шиповника и дарить каждому из нас по букетику, а потом взяла меня за руку и пошла рядом, болтая и напевая что-то. Что за знакомые звуки?.. Прислушиваюсь, и вдруг — представьте себе наше общее удивление — в устах маленькой японской девочки слышим мы русскую песенку:

Гуляй, гуляй, Оленька,
Пока ты здоровенька.


Оказывается, от наших матросов выучилась. Значения слов, конечно, не понимает, но что за изумительная способность верно запоминать и произносить слова и звуки совершенно чужого ей языка и чуждой песни! Вот мы так ни одной еще ихней песни не выучились, а если наши даже со словами поют. Этою своею "Оленькой" она нас так утешила, что мы все с удовольствием подарили ей несколько серебряной мелочи.
Нуно-бики значит “разостланное полотно”. Такое название произошло оттого, что издали водопады имеют вид как бы полотняных ряден, развернутых и спущенных вниз. От них и самая гора получила то же название — Нунобики-яма. Водопады находятся в соседстве между собою; один из них называется самцом, другой самкой. Высота падения первого 158 футов, второго 73 фута; ширина же у обоих одинаковая, 12 футов. Первый из них падает совершенно прямо; второй же делает незначительный уступ и в одном месте свертывается винтообразным оборотом.»

3.jpg.365440eddc91b2d5104884f4518bd7ef.j
Гравюра Хиросигэ

«Дорога к водопадам чрезвычайно красива. Каменные скалы покрыты разнообразною и красивою растительностью; повсюду множество цветов и цветущих кустарников. В скалах высечены ниши, и в них поставлены каменные изваяния некоторых святых японо-буддийского пантеона. В одном месте идолы иссечены прямо в толще утеса; они поставлены в ряд, с опушенными вниз большими крестообразными мечами в левой руке, тогда как правая рука у всех поднята для благословения; вокруг головы у каждого нимб, в виде стоячего кольца, выточенный из гранита. Вообще все окрестные скалы усеяны буддийскими божничками, часовенками и синтоскими маленькими миа, с неизбежными тори, флагами, дзиндзями и лоскутками. Наконец, по берме отвесной скалы добрались мы до водопада, о близости коего заранее и притом давно уже давал нам знать шум воды, заглушающий своим рокотом всякий разговор. Вверху находится "самец", падающий из седловины, окутанною кустарниковою и вьющеюся зарослью. Под ним образуется на горной площадке небольшой бассейн, из которого вода по ступенчатым уступам каскадами стекает вниз, пока не попадает в узкую щель между двумя сближенными скалами, откуда она уже винтом прядает вниз, получая название "самки". Как раз над серединным бассейном, против водопада-самца, перекинут со скалы на скалу животрепещущий мостик, и на нем устроена веранда, где вы можете отдохнуть под сенью циновочного навеса и наслаждаться сколько угодно видом и шумом водопада и освежающею прохладой водяной пыли. Там и сям, по соседству, перекинуто между скалами несколько легких бамбуковых мостиков и висят над пропастью, как балконы на косых подпорках, две-три беседки. При главной веранде, конечно, неизбежный чайный дом, и тут же, сбоку, красивенькая буддийская часовня с сияющим внутри за решеткой идолом, с цветущими ветками камелий, полевыми букетами, неугасимою лампадой и курительными свечами.
4.thumb.jpg.d10d376c8828c516d28306a08201
Отдохнув на веранде над пропастью и заплатив неизбежную дань за угощение чаем, мы пошли далее. И опять, что ни шаг, то новые дивные картины. Сейчас все было сжато дикими скалами; но сделали маленький поворот в сторону, и вдруг перед нашими взорами открывается широчайший простор с очаровательным видом на глубоко лежащую внизу долину, на город, изрезанный правильными рядами серых черепичных крыш, на блещущее под солнцем море и дальние голубые горы... Еще несколько шагов, и снова все сузилось, сжалось, и вашему глазу поневоле приходится опять переходить к уголкам и деталям; но зато какие это славные уголки, какие прелестные группы скал и диких мшистых камней, какие художественные детали в сочетании и тонах пробивающейся между ними и спутавшейся между собою разнообразной растительности!.. Все это прелесть как хорошо, и простор, и теснина, не знаешь даже, что лучше, чему отдать предпочтение. Подвигаясь зигзагами по уступам и тропинкам, мы обошли всю громадную гору и вышли опять к тому же водопаду, только с другой стороны. И опять висящий над пропастью чайный домик принял нас под свою радушную сень на отдых. Во время прогулки по горе, мы в разных местах встречали пещеры, нарочно высеченные в скалах для обжигания углей, чем занимаются местные лесники как своим обычным промыслом. Обратили также внимание и на водопроводные трубы из бамбука, проложенные под почвой и ведущие от естественных водяных резервуаров к разным полям и огородам.
На возвратном пути в Кообе посетили мы базар Киосинкван, расположенный особняком в просторном двухэтажном доме европейской архитектуры. Специальность местных кустарей составляют очень изящные и тонкие плетенья и вообще различные поделки из бамбуковых волокон и дранок, а также изделия из окрашенной во всевозможные цвета рисовой соломы, которые всего ближе можно бы назвать соломенною мозаикой. Составляется эта мозаика из отдельных маленьких кусочков и пластинок соломы, которые, при искусном подборе, наклеиваются на тонкие гладкие дощечки, образуя в целом очень красивый и нередко весьма сложный узор геометрического характера. Это все разные коробочки, баулы, бонбоньерки, сигарочницы, подносики, шифоньеры, комодики, шкатулки и тому подобные вещи небольших размеров, но всегда сделанные с большим вкусом и притом замечательно дешевые. Они-то и составляют главный предмет выставки и торговли Киосинквана.

5.jpg.853ec05684e2c13fd1ee2b43160ce321.j
Был уже в исходе первый час дня, и аппетит наш очень настойчиво напоминал о необходимости завтрака. Поэтому мы приказали нашим курама везти себя прямо в гостиницу. Через несколько минут они подкатили нас к установленному цветами крыльцу одного дома на набережной, над которым сияла золотая по черному фону надпись "Отель Хиого". Мы нашли там роскошную бильярдную залу, совершенно приличную столовую, английский стол и, верх неожиданности, в числе прислуги японца, говорящего по-русски. Он, конечно, и прислуживал нам за завтраком.
Маленькая черта международных нравов: в столовой мы заняли один конец большого стола. Вошли американцы, сели за тот же стол рядом с нами, узнали, что мы русские, и тотчас же познакомились самым простым и любезным образом. Вошли три француза и сделали тоже самое. Но сколько ни входило англичан и немцев, ни один не присел за этот стол, хотя свободных приборов на нем было еще достаточно. Холодно, а иногда и недружелюбно покосясь в нашу сторону, они с достоинством проходили мимо и усаживались за другие столы — англичане к англичанам, немцы к немцам, но вместе тоже не смешивались. Таким-то образом, даже в нейтральной и, так сказать, международной почве трактира совершенно неожиданно и, пожалуй, даже инстинктивно, по одному чутью, сказываются национальные симпатии и антипатии и происходит безмолвное, но безошибочно верное разделение на "своих" и "чужих", на друзей и неприятелей.
В четыре часа дня мы были на борту "Африки", а полчаса спустя наш крейсер уже снялся с якоря и пошел по назначению, в Нагасаки, куда прибыл 14-го числа к ночи.»

Via

Snow

1.jpg.b880f6a766ff0602387bc4b56fde2eb8.j
Недавно мы писали про Кабураги Киёкату и его учеников. Сейчас попробует наоборот — сперва о двух учителях, а потом — об их общем ученике, Ко:но: Байрэе, жили они примерно на сотню лет раньше, чем Киёката и его младшие товарищи.
Первый наставник — Накадзима Райсё: (中島来章, 1796-1871), у него Байрэй учился ещё совсем мальчишкой. «Накадзима Райсё:» — это, конечно, псевдоним, как полагалось художнику, - самый известный, но далеко у него не единственный. На самом деле Райсё: происходил из рода очень знатного (Минамото!), но из захудалой ветви, из края Ооми, по некоторым данным — из Ооцу, славного народными картинками. Учился в школе Маруяма (ветви Сидзё: 四条派), к которой его и причисляют, — его наставником был Маруяма О:дзуй, сын и преемник Маруямы О:кё, о котором мы когда-то писали. Работал много, прославился в жанре «цветы и птицы», особенно, говорят, ему давались перепела и карпы, но ими он не ограничивался.
2.jpg.c15500f46c477003b0f4a8eff4bff8ae.j 3.jpg.6e10a534436ca91e8b63b0ffc058fc37.j

4.jpg.7bdedc2d16403c722ca881db22915bd0.j

5.jpg.ab31d7c56d80edcc1b2fbfacfca0d39c.j 6.jpg.089dbc67ca42eac191867e72980bf4b2.j

7.jpg.2052506cd7168cc9ad6c51bf3ed41d52.j

Иногда его «цветы и птицы» постепенно разрастались в полноценные пейзажи:
8.jpg.346edee0a41f932c930217bdd8ca684b.j

9.jpg.f18e2dcb47ea91052e958737b6ac2624.j

10.jpg.071fe2bfecfb8bd2a9bf37426e6f8bf0.
Ширм он расписывал много — в самом начале это тоже створки его ширмы «Волна». Вот ещё одна, всего в две створки и низенькая, для чайной церемонии:
11.jpg.daab5e459c1e4f9d4f1c53debcc6a7e6.

12.jpg.a4b0b59bdea1f5400e96e884e338c1d3.

А вот «полноценных» картин-свитков у него мало, вот самая известная — «Полнолуние»:
13.thumb.jpg.d01fce29238ba17bcc2d471634e
Жизнь он прожил трудолюбивую и спокойную, оставил много работ и много учеников. И дальше мы покажем не те его работы, которыми Райсё: гордился, а его гравюрную подёнщину — поздравительные листки-суримоно, вроде открытки: каллиграфический текст (часто стихотворный) и картинка, для подарков. Картинки иногда бывали довольно сложные и многофигурные:
14.jpg.d69ae9117879c04f44775c9fbff66d5a.

Чаще — простенькие:
15.jpg.cb308b7ccab2c567dccbca5d1032495c.

16.jpg.20d5ff760b534e18bf78ab29e57756fd.

17.jpg.d6c97e93ae48b0d52c069286c798b9f8.

Или того скуднее:
18.jpg.f5f5930356d0851e66345975cad0dca6.

Но иногда перед нами — целый сюжет. Вот чайная церемония, знаток разглядывает чашку:
19.jpg.63f87a8e4a6a5ccf59e45f4beeccbde8.

20.jpg.a0b33d2299635ce0bc9c74cc8d6390b3.

Вот борцы сумо: готовятся к состязанию, помогают друг другу одеваться в «спортивную форму»:
21.jpg.ef6c109708cffefe1f29f3cd6133d911.

22.jpg.299c26d09b01ac4a219547fca81a3bb0.

Вот дети лепят снежную ба… в смысле, снежного Даруму:
23.jpg.f84bcfc7651276ccf00d061b1edb2047.
Вот крестьянин промывает в бочке бататы:
24.thumb.jpg.e7f19ff6066cc6d3a6e158352e8

А это Охитаки, «праздник зажигания огней» в холодном одиннадцатом месяце. Жгут досочки с молитвами, чтобы те дошли до богов, жрец подносит жертвенные еду и напитки, а миряне веселятся:
25.thumb.jpg.ba703c63ae3a8998966452fe557

И так далее… Кстати, «картинки из Ооцу» тут иногда чувствуются. Хотя школа Маруяма, конечно, заметнее.
26.jpg.4ab9e0f7d377f38b02b92effe43a943a.

27.jpg.65e4e5b3ea74cb446897be765c31815e.

28.jpg.53d5e59a58bd6e3c437acbad4a5873c3.

29.jpg.b3cb8ec6b5ec8ae0126ce6d53f213887.

30.jpg.2cc30b12f15f7e0d4d9dd9b04c1dd9f2.
31.jpg.8145011930eacfa4286c9bf30d906fa1.

В общем-то, это была массовая сезонная продукция – вроде наших праздничных открыток. Но, сдаётся мне, если бы от Райсё: сохранились только пейзажи, картины и ширмы с «цветами и птицами», он бы казался нам скучнее..
О другом художнике тех лет (и тоже учителе Байрэя)  в следующий раз.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«11-го марта.
Вследствие полученного вчера по телеграфу приказа С. С. Лесовского, крейсер "Африка" снялся с Иокогамского рейда в девять часов утра и пошел в Нагасаки. На этот раз мы не будем огибать океаном восточные и южные берега островов Сикока и Кю-Сю, а пойдем Внутренним или Средиземным Японским морем, отделяющим северные берега двух названных островов от южных побережий Ниппона. […]
13-го марта.
Сегодня, вступив на рассвете в один из бассейнов Внутреннего моря, называемый Идсуди-нада или заливом Оосака, мы бросили якорь в восемь часов утра на рейде Кообе в обширной и безопасной гавани Хиого, которая до 1868 года служила центром всей морской и каботажной торговли Японии. […]

1.jpg.b0c20d45ce622f06e27e9b5e3a10e6dc.j
Хиого и Кообе лежат рядом на низменном берегу Ниппона, отделяемые один от другого речкой Минато (Минато-гава), через которую перекинут преоригинальный пешеходный мост, построенный на сваях прямоугольными зигзагами, идея которых заимствована у Китая, где она служит символом извивов змеи, а по сродству со змеей также и символом священного дракона. Настилка на мосту досчатая, а легкими перилами служат длинные бамбучины. Вся эта с виду очень затейливая постройка проста, легка и изящна.
Кообе, в сущности, не более как европейский квартал города Хиого. Он представляет собою небольшой, но очень чистенький городок, разбитый на правильные участки с широкими, превосходно шоссированными улицами, аллеями вдоль тротуаров и очень красивыми домиками, которые, к нашему удивлению, вовсе не носят исключительно индустриального и тем более англо-колониального характера, а напоминают миловидные и несколько капризные дачные постройки. Тем не менее, мы нашли в Кообе много прекрасных и обширных магазинов, между которыми первенствует фирма торгового товарищества "Хиропа". Тут же находятся: банк японского общества "Мицуй", учительский японский институт, телеграфная и железнодорожная станции, почта, здание губернского правления (Хиого-Кен) и здание постоянной выставки местных произведений — базар "Кио-сингван"; вроде токийского "Кванкуба", только в гораздо меньших размерах. Консульские дома по обыкновению заняли лучшие места на набережной. В поперечных улицах стоят две небольшие церкви — англиканская и католическая при коих живут миссионеры. Словом, Кообе процветает и с каждым годом растет больше и больше. Барон Гюбнер, посетивший его в 1872 году, нашел там от двухсот до трехсот жителей, считая в том числе и подвижное временное население, а в 1879 году народная перепись, предпринятая японским правительством, насчитала в Кообе уже 13.295 оседлых обывателей. В Хиого по той же переписи считается 36.896 жителей, что для японского города очень и очень немного.
Наружное знакомство с Кообе заняло у нас не более получаса времени, и так как в нашем распоряжении оставалось лишь несколько свободных часов для отплытия в дальнейший путь, то и надо было поторопиться осмотром местных достопримечательностей, которые частью сосредоточены в самом Хиого, частью же разбросаны в его ближайших загородных окрестностях. К нам присоединился командир "Наездника", капитан-лейтенант Кологерас, с несколькими из офицеров, успевшими уже за время своей стоянки на здешнем рейде достаточно ознакомиться со всем, что могло представить какой-либо интерес для любознательности путешественников, и таким образом мы получили в лице их прекрасных руководителей нашей экспедиции. Они же добыли нам и "языка" — молодого японца, хорошо объясняющегося по-русски. Заручившись таким важным подспорьем, мы взяли себе надежных курама и покатили целою вереницей в легких дженерикшах осматривать Хиого и его достопримечательности.

2.jpg.accc1bf5c89b1e9fb0c8e6fda9c2ccf2.j
Хиога по-японски значит арсенал. Предполагается, что некогда здесь находилось какое-либо хранилище оружия; исторически же известно только, что в XII веке христианской эры один из героев японской истории Тайра-но-Кийомори переместил сюда (на короткое, впрочем, время) императорскую столицу из Киото, и что тогдашнее название этого места было Хукухара. Это последнее имя сохранилось и до сих пор в названии одной из местных улиц, которая служит центром квартала куртизанок. Я уже упомянул, что до сношений с европейцами Хиога считался первым из трех первоклассных японских портов. С ним соперничали: Симоносеки, на юго-западной оконечности Ниппона при выходе из Внутреннего моря в Корейский пролив, и западный порт Ниигата, на Ниппоне же, в Японском море против острова Садо (или Сандо). Но в настоящее время с открытием нескольких портов для европейской торговли и, в особенности, с освоением Японией коммерческих пароходов, порт Хиого уже утратил прежнее свое значение безусловной первоклассности для всего государства, сохранив его лишь для южных провинций острова Ниппона и для Киото.
Наши курама прежде всего привезли нас к могиле Тайра-но-Кийомори, находящейся в ограде одной бонзерии. Это местная историческая знаменитость. Надгробный памятник высечен весь из серого гранита и представляет собою башню наподобие буддийской двенадцатиярусной башни со шпилем, воздвигнутую на высоком четырехстороннем цоколе. Высота всего мавзолея около пятнадцати аршин. Он стоит под сенью высоких сосен и обнесен в квадрат массивною каменною оградой, состоящею из ряда четырехгранных столбиков, поставленных на равном друг от друга расстоянии между двумя длинными каменными брусьями, из коих один на каждой стороне положен в основание, на землю, а другой — в венец, на головке столбиков. Перед оградой спереди — пара высоких канделябров, и между ними наполненная белою золой жертвенница, где курятся благовония и тлеют заупокойные курительные свечи. Все это высечено из гранита и стоит на каменных цоколях. Дежурный бонза, вышедший к нам навстречу, предложил мне фотографический снимок мавзолея и маленькую брошюрку на рисовой бумаге.»

3.jpg.4c5341a44b1c960bacb4de97362b55ee.j

Киёмори. Работа Кикути Ё:сая.

[Дальше по этой брошюре идёт краткое и не очень внятное изложение междоусобий Тайра и Минамото — Тайра плохие, Минамото хорошие; но вот что следующая версия была в ходу уже тогда вот в таких массовых изданиях — любопытно: ]
«Замечательна также и судьба Йосицуне, младшего брата Йоритомо. Несмотря на то что был ему обязан главною долей своих политических успехов, Йоритомо в последствии стал завидовать его военным талантам. Он не мог совладать с этим своим нехорошим чувством и, мало-по-малу охладевая к брату, начал даже его преследовать. Тогда, перерядившись в костюм странствующего бонзы, Йосицуне тайно бежал из Камакуры на остров Езо (Матсмай), а оттуда переплыл на азиятский материк, в Манчжурию, и никогда уже более не возвратился в страну Восходящего Солнца. По мнению некоторых ученых, не только японских, во и китайских, Йосицуне есть ни кто иной как знаменитый Чингисхан, герой всемирной истории XIII века. По крайней мере, Йосицуне по-китайски произносится как Ченгикэй, и в этом названии ученые видят созвучие с Чингисханом.

* * *
От мавзолея Тайра-но-Кийомори повезли нас к другому историческому памятнику, — могиле народного героя Ксуноки Масасиге, который погребен в ограде синтоского храма Минатогава-но-миа. Путь к этому храму лежит по длинной прямой улице Тамон-тоори, часть которой идет над срезом почвы по возвышенной насыпи вровень с крышами стоящих внизу домов. Название свое улица эта получила в честь того же Ксуноки Масасиге, который в детстве носил имя Тамон.

4.jpg.9abf77335c9454a41441092b282bf31c.j
Храм Минатогава-но-миа называется по имени протекающей подле него речки. Я не стану описывать его, так как в общем это все то же, что уже известно читателю из прежних моих описаний. В ограде его мы нашли постоянную ярмарку, в том же роде как под Асаксой в Токио. Как в Асаксе, и здесь тоже показывают коня-альбиноса, только здешний конь молодой и лучше содержится. Он прекрасно защищен, и белая шерсть его для придачи ей большей серебристости слегка подкрашивается синькой. Благочестивым посетителям предоставляется вволю кормить его бобами, которые тут же выставлены порциями на тарелочках, причем дежурный коскеис-конюх из братства "Кануси" предупредительно объясняет, что это — таберо (обед) для коня, — не угодно ли, мол, покормить его ради доброго дела? Охотников на это всегда находится в избытке, и таким образом содержание коня не только ничего не стоит местным жрецам-кануси, но еще приносит им некоторый доходец. Другим подобным же источником дохода служат два маленькие прудика, выложенные камнем и украшенные водяными растениями. В одном из них плавает множество прелестных редкостных рыбок, так называемых "Телескопов", пучеглазых "Вишен", бахромчатых тупоносых "Креолов", "Рубинок", "Золотых" и "Ружеток", а в другом ползают красивые черепашки, для которых на искусственном каменном островке устроено жилище в виде высеченного из камня храмика. Рыбок и черепашек посетители кормят розовыми рисовыми лепешками, покупая их у нарочно приставленного коскеиса. Из художественных произведений замечательны здесь громадные бронзовые и фарфоровые, с синим рисунком, канделябры, украшающие священный двор. Показывают также как редкость большой кусок окаменелого дерева и группу саговых пальм, окруженною каменною решеткой, но какое значение имеет то и другое, мне не удалось добиться.
5.jpg.0fe32e7549607a4f045558842021ff78.j

Намогильный мавзолей Ксуноки Масасиге и его сына Масацуры приютился под сенью нескольких японских сосен, и он представляет собою высокий четырехсторонний цоколь, на котором воздвигнута круглая колонка. Памятник прикрывается сверху четырехскатною кровлей деревянного навеса; окружают его несколько каменных канделябров, в которых теплятся лампады. Здесь, как и у гробницы Кийомори, нам предложили брошюрку посвященную памяти героя Ксуноки. Приводу ее содержание:
Ксуноки Масасиге — крупная личность в истории борьбы императоров с сёгунами. Его отличительные черты — честность, храбрость и верность своему законному государю. В первой половине XIV века (нашей эры), 96-й микадо, по имени Го-Дайго, втайне готовился окончательно уничтожать невыгодную для императоров власть сёгунального управления. Но, к сожалению, замысел его преждевременно открылся тогдашнему сёгуну из рода Ходжио. Так как династия Ходжио вообще отличалась не только грубостью, но а жестокостью в обращении с предшествовавшими императорами, из коих трое были даже сосланы на дальние острова, то Го-Дайго, опасаясь и для себя такой же участи, поспешил бежать на юг. Там очутился он в совершенно беспомощном положении, не имея на кого опереться, потому что все боялись грозного сёгуна. И вот, однажды увидел он знаменательный сон. Приснилось ему будто в южном саду его киотского дворца выросло большое дерево, под тенью которого играли два мальчика. Видя что микадо так опечален, мальчики с участием сказали ему: "Тебе, государь, негде жить как только под этим деревом." Проснувшись, Го-Дайго стал думать о значении своего сна, и наконец разгадал аллегорический смысл его: если соединить два слова—"дерево" и "юг", то выйдет (по-японски) ису-поки. "Значит надо обратиться к кому-нибудь из фамилии Ксуноки", решил микадо, и пошел за советом к местным бонзам. Те сообщили ему что между окрестными жителями действительно есть некто Ксуноки, по имени Масасиге, который еще в молодости сумел укротить одно туземное восстание и получил за то награду от правительства. Микадо пошел к нему, и когда обратился к нему за советом, то Ксуноки Масасиге сказал: "Камакурские войска (то есть войска сёгуна, резиденцией коего была в то время Камакура) действительно отличаются храбростью, так что едва ли даже соединенные силы мирных жителей всей остальной Японии могут иметь против них какой-либо успех. Тем не менее, государь, не отчаивайтесь: пока жив Масасиге, сёгун ничего не поделает, так как мы поведем с ним борьбу не столько кулаком, сколько умом,— ну, а восточные варвары (то есть сёгунальные войска) на счет последнего пока еще слабы." После этого Ксуноки хотел было тотчас же объявить себя сторонником микадо и выпустить воззвание к народу, чтобы все верноподданные стекалась под его знамена, но рассудил что сначала лучше обделывать это предприятие без огласки, и занялся укреплением своего замка и набором войск. Деятельность Ксуноки не укрылась от внимания сёгуна. По повелению последнего, тайно высланный отряд войск сделал внезапное нападение на жилище императора и похитил Го-Дайго. После этой удачи, армии сёгуна осадила замок Ксуноки, где у Масасиге была в ту пору собрана только с небольшим тысяча человек защитников. Но недостаток численности Ксуноки восполнил смелостью и находчивостью, которые и до сих пор служат предметом военно-народных рассказов. Еще ранее подступа неприятельских войск, ему удалось облицовать наружные стены замка подвижными деревянными щитами, которые, подобно крышке от шкатулки, могли свободно ходит на нижних петлях, укрепленных во рву, вследствие чего верхние концы их, с помощью рычагов и цепей, получали, смотря по надобности, вертикальное и наклонное в ту и другую сторону положение. Снаружи щиты были окрашены под цвет каменных стен замка, так что издали невозможно было заметить обмана. Когда войска сёгуна, обложив замок, пошли было на приступ и, спустившись в ров, полезли "как муравьи" на стены, защитники, допустив их до известной высоты, вдруг привели рычаги в движение, вследствие чего щиты тотчас же приняли наклонное к неприятелю положение, и атакующие сверглись в ров, а затем щиты моментально пришли в прежний порядок. Осажденные, пользуясь эффектом этой неожиданности, произведшей большое смятение среди нападающих, стали забрасывать их во рву бревнами и камнями и пускали в них множество стрел. Таким образом, приступ был отбит, и неприятель поспешно отступил с большим уроном.

6.jpg.6cc5859a5872466937b360d47b3488c2.j
В другой раз, пользуясь предрассветным туманом, Ксуноки приказал выставить на контрэскарпе, над гласисом [насыпью перед рвом], чучела, одетые воинами, после чего осажденные громкими и задорными криками стали вызывать неприятеля к бою. Неприятель, предполагая вылазку, стремительно ударил на чучела, приняв их в тумане за живых людей, и с разбегу очутился во рву, причем задние, не зная еще в чем дело, напирали на передних, толкали их вперед и таким обрядом вскоре наполнили собою весь ров. Тогда осажденные стали поливать их сверху кипятком и забрасывать бревнами, камнями и пылающими головнями. Неприятель опять потерпел полную неудачу.
Зная, по какой дороге обыкновенно идет к осаждающему подвоз продовольствия, Ксуноки несколько раз тайно высылал на нее небольшие отряды, которые нападали из засады на неприятельские транспорты и отбивали их. Когда противник уже несколько привык к подобным нападениям, Ксуноки нашел, что можно извлечь из этого и большую пользу, чем простой захват продовольствия. Однажды ночью он снарядил на ту же дорогу более значительный отряд, приказав одной отборной части оного разоружиться и вложить свои сабли в хлебные мешки, навьюченные частию на лошадей, частию на спины самих же этих воинов. Как только забрежжилась утренняя заря, люди с метками направились из назначенного пункта к окопам неприятельского стана, а другая часть их товарищей шумно сделала на них фальшивое нападение из засады и погнала пред собою мнимый транспорт в сторону неприятеля. Сторожевые части сёгунальных войск, думая что это простые погонщики и носильщики, свободно пропустили их за окопы, в тыл своего стана, и тотчас же ударили в гонги боевую тревогу, чтобы дать отпор преследующему отряду. На передовой линии завязалось дело, в котором вскоре приняли участие и остальные войска сёгуна, дружно напиравшие на отряд Ксуноки. Тем временем мнимые погонщики, оставленные в тылу без внимания, спешно вынули из хлебных мешков свое оружие, развьючили лошадей, обратив их под верх, и пользуясь общею суматохой, пешие и конные дружно ударили на неприятеля с тылу, оглашая его стан победными кликами. Ошеломленные внезапностью этого нападения и поставленные между двух атак, войска сёгуна поддались общей панике и на этот раз потерпели сильное поражение.
С помощью подобных маневров Ксуноки долго держался в осажденном замке, но наконец продовольственные запасы его стали истощаться. В виду этого обстоятельства, он пришел к необходимости нанести неприятелю решительный удар, с тем, чтобы победить, или доблестно погибнуть. Однажды, воспользовавшись темною, бурною ночью, он покинул замок с большею частию своих воинов и незаметно пробрался окольными путями в тыл неприятеля. В замке было оставлено лишь несколько преданных ему самураев и ратников, которые на следующий день утром выступили из ворот его торжественною погребальною процессией, неся несколько норимонов с заколоченными гробами, и направились к одному из соседних кладбищ. На неприятельских аванпостах, конечно, тотчас же заметили эту процессию и отправили ко кладбищу небольшой отрядец разузнать в чем дело. Отрядец вступил в ограду, не встретив со стороны погребающих никакого сопротивления, и враги мирно сошлись над свежими могилами. На вопрос офицеров сёгуна, кого это погребают? — удрученные печалью самураи объяснили, что геройский вождь их Ксуноки Масасиге со всеми своими военачальниками, убедись в невозможности дальнейшего сопротивления, так как в осажденном замке наступил уже голод, решили вчера на военном совете распустить в ту же ночь всех своим ратников, а сами покончили с собою посредством харакири и вот, теперь предаются земле их бренные останки. Сёгунальные офицеры тотчас же принесли эту весть в свой лагерь, где поднялось великое ликование и торжество по случаю мнимого успеха сёгуна. Решено было снять осаду и на утро идти обратно в Камакуру, а пока да похода военачальники устроили войскам большое пиршества с изобильными возлияниями. Весь день и весь вечер, да самой полночи, длилась гульба в сёгунальном стане, пока все не перепились наконец до такой степени что не стояли уже на ногах и заснули как убитые где попало. На этом-то и строился весь расчет Ксуноки. Вскоре после полуночи, тихо и незаметно приблизился он со всеми своими людьми к неприятельскому стану и внезапно ударил на него с двух сторон, оглашая ночную тишину громкими победными кликами. В паническом ужасе, неприятель не мог оказать ему почти никакого сопротивления, так что в эту знаменитую ночь было истреблено более половины сёгунальных войск, а остальные рассеялись. Весть об этом новом успехе страшно поразила сёгуна, остававшегося в Камакуре, тем более что она дошла туда вслед за радостным известием о мнимом харакири Ксуноки. Но главное значение этой победы заключалось в том, что она необыкновенно подняла монархическое чувство во всем населении, и многие даймио, усомнясь в силе сёгуна, открыто перешли на сторону микадо. Один из этих князей даже прямо капал на Камакуру, и притом с таким успехом что сёгун (Нари-йози, 1335—1338), потерявший войска и столицу, с отчаяния сделал себе харакири. Таким образом, благодаря Ксуноки, борьба кончилась в пользу микадо Го-Дайго, который тотчас же был возвращен из ссылки, где находился по воле сёгуна со времени своего плена.
Но тут явился вскоре новый похититель власти, некто Асикага, который провозгласил себя сёгуном и поставил нового микадо, так что в Японии возникло двоецарствие, или, как говорили тогда, "южный и северный (новый) двор". Ксуноки, однако, не терял надежды справиться и с этим противником. Несколько нападений сделанных им на узурпатора были очень удачны, а в последнем из них Асикага был даже разбит на голову и бежал на остров Кью-сю. Ксуноки хотел было преследовать его и там, но, к несчастию, недальновидные вельможи окружавшие трон Го-Дайго воспротивились этому намерению, полагая что Асикага уже не опасен, а главное не желая чтобы сам Ксуноки еще более возвысился в глазах микадо своими дальнейшими успехами. Такая своекорыстная политика царедворцев не замедлила принести достойные ее плоды. Оставленный в покое, Асикага употребил все свои средства и энергию на то чтобы взволновать южные острова и, спустя несколько месяцев, высадился на Ниппон в Хиого, во главе многочисленной, прекрасно организованной и сильно вооруженной армии. В виду такой напасти, царедворцам пришлось обратиться к тому же Ксуноки; но этот последний сознавал что теперь борьба для него будет далеко не равная. В лице Асикаги он имел противника не менее энергичного и столь же даровитого как и он сам, но с тем еще преимуществом что за Асикагой стояла теперь громадная армия фанатически преданных ему приверженцев, видевших в успехе его дела свое собственное возвышение и благополучие; ряды же приверженцев Хо-Дайго, благодаря политике его царедворцев, значительно поредели. Тем не менее, Ксуноки решился драться. Собрав войска, он подступил с ними к Хиого, с целью дать тут решительное сражение, дабы, в случае удачи, сбросить противника в море. Но тайное предвидение уже заранее говорило ему что дело его проиграно. Предчувствуя, что будет убит, Ксуноки накануне битвы призвал к себе своего десятилетнего сына, и прощаясь с ним, объявил что сегодня же отправляет его домой, к матери. Масацура (сын его), заявил желание сражаться и умирать вместе с отцом. Но Ксуноки решительно воспротивился этому, говоря: — "Ты еще слишком юн, чтобы воевать. Подожди несколько лет, и из тебя выйдет молодец, я уверен в этом. Теперь же оставляю тебе на память кинжал подаренный мне императором при первом его свидании со мною. Смотри же, милый, когда вырастешь, не жалей себя за своего государя". Обливаясь слезами, простился Масацура с отцом и в сопровождении дядьки отправился в родное поместье к матери.»

7.jpg.1330da225ec078e3abe11c5fa5f9e38e.j

Вот как изобразил это прощание Кацукава Сюнсэй.

«Предчувствие не обмануло Ксуноки. На другой день произошла отчаянная битва, в которой он был убит вместе со своим родным братом. Асикага торжествовал, зная, что теперь Го-Дайго лишился последней своей опоры.
Спустя несколько дней известие о смерти отца дошло до Масацуры, и бедный мальчик пришел в такое отчаяние что решился с горя на самоубийство. Умная мать едва могла удержать его от харакири.
— Тебя назовут трусом если ты при таких обстоятельствах покончишь с собой, говорила она.— Не сам ли ты рассказывал мне как отец пред последним сражением наставлял тебя каким образом должен ты вести себя после его смерти? Неужели же ты позабыл его завещание?? Нет, мой милый, так нельзя: надо наперед исполнить отцовскую волю!»

8.jpg.a9c7e112c8ebb6d358ee24c821523ef5.j
На гравюре Мидзуно Тосикаты матери даже к оружию приходится прибегнуть…

«Ободренный этими словами матери, Ксуноки Масацура весь предался одной мысли, одному стремлению — быть достойным своего отца. Даже в детских играх со сверстниками он всегда представлял себя полководцем и самою любимою его забавой было упражнение в сабельной рубке, причем Масацура всегда воображал себе будто он отсекает голову узурпатору Асикаге. С четырнадцатилетнего возраста он поступил в военную службу, где имел несколько случаев геройски отличиться, так что на восемнадцатом году от роду уже командовал императорскими войсками и почитался главною опорой "южного двора". К сожалению, малочисленность и равнодушие приверженцев Го-Дайго, равно как и недостаток войск, не давали свободно развернуться его военному таланту и действовать как хотелось. Но согласно отцовскому завету, он до конца остался предан своему законному государю и геройски умер за него в одном сражении, на двадцать втором году жизни. Похоронили его рядом с отцом в Хиого, а спустя несколько сот лет князь Мито, родственник сёгуна Току-гавы, поставил над ними мавзолей с надписью: "Верным слугам Ксуноки".»

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

27. Край Харима, гора Сёсясан 第二十七番 播州書写山

Харубару-то
Ноборэба Сёся-но
Яма ороси
Мацу-но хибики мо
Минори наруран


Когда издалека
Поднимаешься на Сёся,
В ветре с гор,
В шуме сосен –
Звуки священного Закона!

Почитаемый: Святой Каннон 聖観音
Первооткрыватель: досточтимый Сё:ку: 性空上人(910–1007)

1.thumb.jpg.6e571502786672b5d68275eff967
Тю:та Кодзабуро:, в монашестве досточтимый Сё:ку: 仲太小三郎 法名性空上人
 
Тю:та был воином на службе у старшего советника Токитомо – внука господина [Фудзивара-но] Токихиры, Левого сановника из Главной усадьбы. В этой семье хранилась замечательная тушечница; однажды в пору неудач господин достал её и растёр в ней тушь, и его назначили старшем советником; он собрался посетить дворец, чтобы изъявить свою радость. А Тю:та, оставшийся тогда в доме, очень захотел взглянуть на тушечницу. Вместе с молодым господином, отроком десяти лет, они открыли ларец и с почтением разглядывали тушечницу, но тут услышали, что господин вернулся домой. От неожиданности Тю:та уронил тушечницу и разбил. Он ещё больше испугался и огорчился, а молодой господин, видя это, сказал ему, утешая: «Не о чем горевать. Если начнут выяснять, кто это сделал, скажу, что я, и тогда никого не накажут». А потому Тю:та лишь ждал, что скажет господин. Старший советник учинил разбирательство: кто разбил? И когда услышал, что это сделал молодой господин, страшно разгневался.
– Эту тушечницу пожаловал сам светлый бог Сумиёси господину в Большом тканом венце [=Каматари, родоначальнику Фудзивара], она была сокровищем нашей семьи, и её утрату трудно простить!
И казнил своего десятилетнего сына. Тогда Тю:та в неизбывном горе удалился от мира, поднялся на гору Сёся, принял имя досточтимого Сё:ку: и ради молодого господина стал читать «Лотосовую сутру». Такое чудо явил Великий Милосердный бодхисаттва, и позже Сё:ку: основал наш храм — непостижимая связь событий!

--------------------------------
Левый сановник из Главной усадьбы – Фудзивара-но Токихира 藤原時平 (871–909), печально известный клеветник, погубитель Сугавара-но Митидзанэ. Во многих источниках говорится, что потомков Токихиры преследовали несчастья и в итоге эта ветвь рода угасла – такова была месть Митидзанэ, или воздаяние за злодейство, или это одно и то же. О внуке Токихиры по имени Токитомо 時朝 мало что известно кроме истории с тушечницей; случилось это, вероятно, в 946 г., поскольку известно, что Сё:ку: принял монашество в возрасте 36 лет.
Бог святилища Сумиёси покровительствует не только мореплавателям, но и поэтам, так что тушечница – вполне возможный дар от него.
На картинке воин роняет тушечницу (в руках у него ткань, в которую она была завёрнута), а мальчик говорит: ах! Оба одеты по моде эпохи Эдо. Рисунок на одежде мальчика подозрительно напоминает барабаны бога грома, что может указывать на Митидзанэ.

-----------------------------------------
28. Край Танго, храм Нариаидэра 第二十八番 丹後国成相寺

Нами-но ото
Мацу-но хибики-мо
Нариаи-ни
Кадзэ фукиватасу
Ама-но хасидатэ


Шум волн
И шорох сосен
В Нариаи
Ветер переносит
Через Небесный мост.

Почитаемый: Святой Каннон 聖観音
Первооткрыватель: досточтимый Синно: 真応上人 (VII–VIII вв.)

2.thumb.jpg.e91b9b80d206ae214ed23c641bd4
Наставник созерцания Сайэн, основатель храма 開山齋遠禅師

Сайэн особенно веровал в Каннон и однажды в день большого снегопада остался в храме, занятый чтением «Лотосовой сутры». У него не было ни чашки еды, и он был уже близок к голодной смерти, как вдруг – о чудо! – нашёл в саду перед храмом оленью ногу. Это «втройне чистое мясо», – решил Сайэн, сварил его и съел. И снова, не ленясь, с истовой верой продолжил читать сутру. Когда пришли люди из деревни и принесли ему еды, то говорили меж собой: «В этот большой снегопад наш монах, должно быть, изголодался», а он рассказал: вот что случилось, я не голодал. Крестьяне сказали: чудеса! – и заглянули его котелок, а там не было оленьего мяса, только кипарисовые щепки. Они удивились, сам Сайэн тоже был поражён, с почтением осмотрел почитаемый образ – и увидел, что с коленей у изваяния стёсано дерево. «Значит, Великий Муж стал мне пропитанием, спас меня от голодной смерти – сколь редка такая милость!» – он стал молиться, и искалеченное изваяние залечило раны, стало таким, как было, — потому храм и называется Нариаи-дэра, храм Восстановления. И поныне в нём является множество чудес.

---------------------
Небесный мост — главная достопримечательность края Танго, песчаная коса, поросшая соснами (считается одним из самых красивых видов Японии).
О досточтимом Синно: известно только то, что в 704 г. при государе Момму он учредил этот храм во исполнение государева обета. «Первооткрыватель» храма и его «основатель» часто разные лица, об этом говорилось в связи с рассказом 3-м из нашей серии и с «Преданиями храма Кокава».
Рассказ о чуде в храме Нариаи есть в «Собрании стародавних повестей» (16–4); правда, там монах кается, что нарушает пост, а поселяне ругают его: уж если ты, досточтимый, питаешься древесиной, так настрогал бы щепок с храмового столба, и изваяние бы не уродовал!
«Втройне чистое мясо» здесь – мясо, которое по уставу монах может принять как подаяние и съесть. Для этого нужно, чтобы он 1) не видел, 2) не слышал и 3) не подозревал, что живое существо было убито нарочно для его прокормления. (То есть падаль, например, есть можно. В «Собрании стародавних повестей» монаху достается часть туши кабана, загрызенного волками; невозможно представить, чтобы волки нарочно оставили еды человеку, поэтому такое мясо тоже чисто.)
Великий Муж (санскр. Махапуруша или Махасаттва) – одно из величаний бодхисаттв, в том числе Каннон.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

1.jpg.3acb471e55790aec7617045c9e6d5783.j
«Покончив с осмотром ремесленных заведений, путеводители наши повезли нас осматривать знаменитый в Японии храм Сигаси-Хонгандзи, находящийся при буддийском монастыре того же имени; но я описывать его не стану, так как читатель уже имеет о нем общее понятие из прежних моих описаний подобных монастырей и храмов. Скажу разве несколько слов об оригинальном орнаменте главных "священных" ворот, ведущих из первого двора во второй, внутренний. Орнамент карнизов и рисунок боковых решетчатых стен этих ворот и их часовен представляют ряды ажурно вырезанных круглых медальонов, в середине коих вставлены равноконечные кресты совершенно такой же формы какая нередко встречается на византийских мозаиках и памятниках первых веков христианства или, пожалуй, чтоб уяснить вам еще нагляднее,— какая дана была нашим ополченским крестам, сохранившимся и доселе на шапках стрелков Императорской Фамилии. Здесь эти кресты, разумеется, не имеют того религиозного значения как у христиан, но замечательно что на многих индусских храмах и памятниках, сохранившихся от времен глубочайшей древности, как передавали мне самовидцы, встречается иногда точно такой же орнамент: без сомнения, он занесен в Японию из Индии через Китай, вместе с буддизмом. […]
После осмотра монастыря нас повезли в музей, называемый “Аичи-Хаку-Буцукан”, где кстати предстояло нам и пообедать. Музей с принадлежащими к нему постройками и садом занимает довольно обширный квартал. Широкий проезд, обсаженный деревцами и обставленный фонарными столбами довольно изящного рисунка, ведет мимо широких газонов к подъезду главного здания. На газонах разбиты отдельные клумбы и грядки ботанического сада, который пока еще в зародыше и поддерживается в большом порядке. Каждая группа растений, преимущественно лекарственного или фабрично-промышленного свойства, занимает отдельную клумбу, при которой на тычинке воткнута деревяшка с обозначением названия растения на языках латинском, английском и японском. Позади главного здания разбит японский сад с горками, скалами, озерками и мостиками. Здесь построены две сельские хижины местного типа, снабженные всеми орудиями и принадлежностями сельского домашнего быта, а сад наполнен деревцами и растениями исключительно свойственными Оварийской провинции.
Нас попросили наверх, в приемную. Это была небольшая комната, окруженная наружною галереей, в виде сплошного балкона облегающего ее с трех сторон. В приемной, равно как и на этой галерейке построенной из желтой акации, первое что не может не кидаться в глаза — это изумительная чистота и изящество в соединении с полною простотой отделки. Вся внутренняя отделка исполнена здесь из теса, без красок и лака. Левый угол комнаты представляет как бы особое отделение, величиной в квадратную сажень. Эта площадка приподнята на одну ступень над уровнем пола и ограждена по углам четырьмя деревянными четырехгранными колонками, соединенными вверху, у потолка, резными планками, в виде карниза. Это альков предназначенный дня отдохновения Микадо, который действительно отдыхал в нем во время своего приезда в Нагойе. Альков с двух открытых сторон завешивается деревянными шторами, собранными из тончайших бамбуковых спиц и украшенными шелковыми украшенными шелковыми шнурами и кистями лилового цвета, который, в соединении с планшевым цветом теса, производит на глаз очень приятное впечатление. Одна из наружных стенок алькова выходит на галерейку в виде небольшого фонарика, и на ее верхней планке, заменяющей карниз, сделаны в сплошную прорезь контуры летящих голубей. Чтобы более пояснить как это сделано, я попрошу вас представить себе черные сплошь силуэты хотя бы тех же голубей нарисованные на белом картоне; вырежьте все черное прочь, и вы получите лист картона с теми же, но уже сквозными силуэтами. То же самое сделано в дереве, и выходит очень оригинально и изящно. Подле алькова устроена ниша, и в ней вделаны в стену очень затейливые этажерки с раздвижными створками, украшенными очень тонкою акварельною живописью. Над входом в приемную со внутренней стороны прибита, в несколько наклонном положении, продолговатая рама, и в ней, под стеклом, вложен большой лист бумаги, украшенный бойкою каллиграфическою надписью на золотом фоне, смысл которой — какой-то приветственный стих или изречение. Северная и южная стены этого павильона выведены из кирпича и покрыты дорогим цементом, жемчужно-сероватого цвета с легкою блесткой, а восточная и западная составлены из раздвижных решетчатых рам в прямую клетку, затянутых протекучною белою бумагой. […]
Директор счел нужным предварить нас что так как музей учреждение еще новое и даже, можно сказать, новейшее, то он далеко еще не устроен должным образом во всех своих частях и подробностях. Так, например, отделы археологический, исторический и изящных искусств совсем еще не расположены в должном порядке, и вещи их находятся пока в общем складе; зато отделы естественноисторический, сельскохозяйственный, промышленный и мануфактурный могут дать нам довольно полное понятие об естественной и культурной производительности Оварийской провинции.
Мы спустились вниз, во двор, по обеим сторонам которого тянулись четыре каменные барака, предназначенные под помещение некоторых отделов, и по приглашению директора, вошли в барак или залу N 1. Здесь вся длинная стена налево была сплошь занята собранием местной флоры. Растения разобраны, высушены и демонстрированы образцовым образом не только в научном, но и в художественном отношении, потому что в положении каждого из них соблюдены условия красивого рисунка; все они выставлены в рамках под стеклом, строго классифицированы и снабжены подробными объяснениями их естественных свойств, с указанием местностей где наиболее водятся и где собраны. Вся флора Оварийской провинции сполна имеет здесь своих представителей. В витринах занимающих середину залы собраны представители местной фауны. Здесь помещены чучела зверей, птиц и рыб, коллекции насекомых во всех фазах их последовательного развития, земноводные в спирту и в засушенном состоянии, местные раковины и кораллы. Затем идет отдел семян, плодов и орехов. Плоды консервированы замечательно искусным образом, равно как и грибы, заключенные с губчатыми наростами в особую витрину. Далее идет отдел местных минералов и образцы медных руд которыми в особенности богата провинция Овари. Тут же помещены курьезные экземпляры ископаемых животного царства, окаменелости, песчаники с оттисками крабов, рыб, растений и т. п. Рядом — отдел шелководства во всех его подробностях; отдел культурных семян: рис, пшеница, ячмень, просо и т. д. Отдел табаководства во всех подробностях культуры этого рода, а также и фабрикаты оного. Затем идут морские питательные продукты в сушеном виде: капуста, трепанги, устрицы, каракатицы, морской клей, заменяющий так называемые ласточкины гнезда и т. д.

2.jpg.720c0c015cb31355d30953e4375ad575.j
Затем — садоводство и огородничество, с отлично консервированными образцами плодов и овощей, между коими в особенности замечательна редька, белый корень который достигает до полутора аршина длины и трех с половиной вершков в поперечнике, а редька, как известно, один из самых употребительных овощей в японском простонародьи. Далее — отдел хлопчатобумажной культуры и производства, с семенами всех местных сортов и ватой в сыром и обработанном виде. Здесь в особенности обращает на себя внимание особый вид ваты рыжего цвета, на ощупь очень похожий на овечью волну. Затем идет отдел лыкового производства: рогожи, обувь, плетенья, разные мелкие поделки и проч. Далее восковое дерево и его продукты: восковая масса и свечи; засим — образцы сорока семи различных местных сортов строевого и столярного дерева, в обрубках, досках и полированных пластинках, и наконец, полная коллекция местных земледельческих орудий и образцы почвы.
Второй барак или зала No 2-й посвящены домоводству и мануфактурным изделиям. Здесь собраны образцы местной деревянной утвари и гончарного производства, кровельные кафли и гонт, местный фаянс и фарфор известной фабрики Инояма и других, бронза и фалань и в pendant к ним — целый отдел образцов европейской индустриальной скульптуры (статуэтки, спичечницы и т. п. из фарфора, бисквиты и алебастра), коллекция французского, английского и немецкого столового и сервизного фарфора, хрусталя и мельхиора, а также и европейские подделки под японский стиль, в особенности под знаменитые произведения фарфоровой фабрики Имари. Затем в этом же бараке следуют: отдел циновочного производства и плетеных произведений из бамбука, токарное, лаковое и столярное производства; в числе образцов последнего замечательны вещи с художественно исполненными инкрустациями из разноцветного дерева. Далее, писчебумажное производство, веера и письменные принадлежности, шелковые и бумажные материи и бумажно-гарусные плетенья и вязанья в роде шарфов, шалей, платков и т. п.; наконец красильные вещества.

3.jpg.91ce9f0970a1365a38a9edba9ee96d08.j
Вся эта выставка содержится в замечательном, образцовом порядке; везде на каждом предмете вы встречаете ярлык с указанием местности к которой относится продукт, а также фабрики, имени мастера и стоимости произведения. И ведь нельзя сказать чтобы все это устраивалось из тщеславия, на показ, или ради пускания пыли в глаза каким-нибудь европейцам, для вящего доказательства пред ними своего "прогресса" и "цивилизации",— нет, и далеко нет: ведь Нагойе — это в своем роде совсем захолустье, глушь, город вовсе не открытый для европейцев, которые случаются тут в качестве крайне редких гостей, да и то каждый раз не иначе как с особого разрешения правительства; стало быть не ради хвастовства пред ними заведено в этом замкнутом провинциальном уголке такое учреждение как музей Аичи-Хаку-Буцукан. Это сделано для себя, для своего собственного народа, для обитателей города Нагойе и Оварийской провинции, и сделано потому что в таком учреждении явилась общесознанная народная потребность, удовлетворить которой и взяло на себя правительство. Нам сказывали что в те дни когда музей открыт, в нем постоянно толпятся посетители, в числе которых по крайней мере на половину насчитывают простых поселян не только из ближайших окрестностей, но и из более отдаленных мест провинции. […]
По окончании осмотра музея, вице-губернатор, г. Номура, пригласил нас перейти в нижнюю залу главного корпуса, где уже был готов обеденный стол. Здесь предполагается разместить археологический отдел, но пока в углу стоит только один бронзовый колокол, случайно вырытый из земли где-то в окрестностях. Он носит на себе буддийский характер и покрыт рельефными узорами и фигурами, но до того уже стар и проеден зеленою ярью, что подробности его рисунков во многих местах как кора слились в неопределенную массу.
Обеденный стол был накрыт по-европейски, для чего устроителям пришлось позаимствоваться из "Гостиницы Прогресса" посудой, стеклом и прочими принадлежностями, до коленкоровых салфеток и скатерти включительно, ибо кроме "Прогресса", во всем Нагойе сих принадлежностей не имеется. На столе красовались большие фарфоровые вазы с цветами. И еще особенность: между каждыми двумя стульями было поставлено на пол по табурету с бронзовым хибачем, наполненным тлеющими угольями, — это для того чтоб обедающим удобнее было греть себе руки и закуривать табак, да и вообще несколько хибачей нагревали всю эту комнату даже с некоторым избытком, что в особенности почувствовалось во второй половине обеда, когда стало просто жарко.
Наступила та почти неизбежная на каждом званом обеде минута когда, казалось бы, все уже готово, только садись за стол, но хозяева как будто мнутся и ожидают еще чего-то прежде чем взяться за спинку стула и сделать гостям последнее приглашение. Гости обыкновенно в это время с тоскливо любезными улыбками переминаются с ноги на ногу. Переминались и мы, вопрошая во глубине души "скоро ли?" — как вдруг из каких-то внутренних раздвижных дверей неожиданно появилось несколько Японцев в черных и серых шелковых киримонах. Выступая друг за другом, […] они неторопливо, совершенно неслышною, но солидно-мерною поступью приблизились к адмиралу, молча поклонились ему в пояс, уперев ладони в свои коленки и с легким шипом потянув в себя воздух, отчего получился придыхательный звук х-ие, и затем молча подали ему свои визитные карточки. Оказалось что это приглашенные на обед почетные горожане, в числе которых были и хозяева ремесленных заведений посещенных нами давеча утром. Несколько приглашенных чиновников в черных сюртуках находились тут еще раньше нашего прибытия и почтительно окружили, несколько сзади, своего принципала вице-губернатора.
Наконец г. Номура пригласил нас садиться и занял сам хозяйское место, посадив по правую руку от себя адмирала, а по левую А. П. Новосильского. Разговоры происходили чрез переводчиков, которые поэтому и сели рядом с почетными гостями. Такое "вольнодумство" в Японии надо считать большим прогрессом. так как в прежние, относительно весьма еще недавние времена переводчики, почитаемые в служебной иерархии за чинов очень мелких не смели пребывать в присутствии старших чинов иначе как распростершись на коленях ниц и уткнувшись носом в землю. Так их описывает и И. А. Гончаров в своей книге “Фрегат Паллада”.
Едва прислужники и прислужницы из "Гостиницы Прогресса" успели обнести бульон с пирожками, причем, разумеется, с непривычки не обошлось без купания пальцев, как в залу вошли гуськом, одна вслед за другой, около дюжины прелестных молоденьких девушек, в нарядных ярких киримонах из шелкового газа, с золотыми прошивками на груди и с пышными бантами широких поясов (аби), завязанных сзади очень высоко, почти под самыми лопатками. Это, как нам объяснили, специальная мода и отличительный признак нагойского девичьего костюма, так что надеть таким образом аби значит надеть его по-нагойски. Девушки, как-то склоняясь в сторону, немножко набок, отдали общий, весьма грациозный поклон, отчасти похожий на европейский реверанс, и разошлись вокруг стола с таким расчетом что между каждыми двумя гостями очутилось по одной девушке. Это были гейси или гейки, профессиональные артистки, певицы и танцовщицы, назначение которых — услаждать своими искусствами вечерние досуги чиновных и зажиточных Японцев, а также и "золотой" японской молодежи. (Но не думайте, чтобы в этом было что-нибудь зазорное. Я говорил уже, что в гейки нередко идут девушки очень почтенных мещанских семейств желающих дать им светское образование и лоск.

4.jpg.8796f18da052928ac535454ed2bf9a1f.j
[…] В больших городах, как Киото, Токио и в некоторых других, при аристократических чайных домах существуют иногда целы пансионы, куда недостаточные родители отдают маленьких девочек, начиная с восьми и девятилетнего возраста, там, под надзором особых гувернанток и учительниц, нередко очень почтенного возраста, этим детям преподаются гиракана, особая система азбуки и скорописи, составляющая специальную принадлежность женского образования, затем — отечественная мифология и история, литература и поэзия вместе с "языком цветов и иною символикой, а главнейшим образом изящные искусства: рисование и вышивание по шелку и по кисее, танцы состоящие из пластически красивых поз, условной игры веером, мимики и классических балетных па, батманов и прочей хореографической премудрости; музыка, то есть умение играть на самсине (японская гитара), гото (род гуслей или цимбал), кокиу (род виолончели со смычком), бива (род мандолины или торбана) и на разнообразных барабанах; наконец, пение, в предмет которого входят исторические и героические баллады, нежные романсы и юмористические песенки, сопровождаемые по большей части соответствующим танцем и мимическою игрой. Ученицы, смотря по своим наклонностям и способностям, в последствии избирают себе одно из этих искусств как специальность и стараются в нем усовершенствоваться. Вместе с этим в чайных школах усваивается навыком изящество манер, грация движений и умение поддерживать светские разговоры. Японские гейки по преимуществу славятся своим остроумием — это, так сказать, француженки крайнего Востока. Но кроме подобных чайных школ высшего разбора, существуют еще особые учительницы, из бывших же воспитанниц этих самых школ. Иногда они принимают девочек на воспитание к себе на дом, а чаще всего сами, за известную плату, ходят в семейные дома и преподают там дочерям-подросткам все свои знания и искусства. Девушки этих последних семейств, разумеется, не поступают в профессиональные гейки: они хранят свои знания про себя, и нередко, когда в домашнем кругу соберутся гости, выступают пред ними с самсином и веером, занимая дружеский кружок мимическими танцами и пением; какой-нибудь молодой человек в это время пленяется молодою искусницей и — глядь — через несколько времени обоюдная судьба их, к общему удовольствию, разрешается законным браком. Впрочем и профессиональные гейки в большинстве своем далеко не принадлежат к числу особ легко доступных. Прежде чем подарить своею благосклонностию, гейка любит всласть помучить человека, как московская цыганка былых времен, влюбить его в себя, заставить ухаживать за собой, и когда влюбленный, по-видимому, готов уже на всякие глупости, пред ним нередко поставляется вдруг самым деликатным образом крутая дилемма: либо сочетайся законным браком, либо ищи себе утешения в другом месте. Но если гейка влюбится сама, она в большей части случаев очертя голову приносит в жертву своему чувству, все, не заботясь о последствиях, тем более что по японским взглядам, увлечение не поставляется в особый грех девушке, пока она свободна располагать своею судьбой, то есть пока не связана с кем-нибудь обещанием замужества. Но если гейка и увлеклась однажды до серьезного шага, то это вовсе еще не значит что, разочаровавшись рано или поздно в предмете своего увлечения, она тем самым открывает себе на будущее время широкую дорогу для дальнейших увлечений легкого свойства; вовсе нет: гейки, как и московские цыганки, любят что называется "соблюдать себя", а этом их престиж, их магнитная сила. Вообще, они не легко сдаются на предложения своих поклонников. Есть, конечно, исключения, как везде и во всем, но большинство их, при всей развязности языка и жеста, неизбежной в вечерних собраниях чайных домов, держит себя очень осторожно. Так-то в мире геек бывает обманчива наружность, и с новичками-европейцами, и в особенности с англичанами, выходя иногда из-за этого презабавные истории.) […]
Разместясь между нашими стульями, около хибачей, наши гейки приняли на себя роль Геб и очень усердно подливали нам в стаканы. Чуть отвернешься или перекинешься с кем-нибудь словом, глядь — стакан уже дополнен доверху, и гейка с лукаво-кокетливою улыбкой подносит его вам, приговаривая своим певуче свежим голоском: "Дозо аната!.. Дозо!" (“Прошу покорно, пожалуйста”). А сколько было потрачено ими болтовни похожей на птичье щебетанье, и болтовни, судя по тону и улыбкам, вероятно очень любезной, очень занимательной, очень остроумной, но — увы!— все сие потрачено было втуне, ибо мы по-японски понимаем мало, а обращаться за всяким словом к переводчику и долго, и скучно. Но помимо языка, остается понятен взгляд, интонация, мина, жест, благодаря чему мы не только кое-что понимали, но даже и болтали с гейками: они по-японски, мы по-русски, они смеялись, мы тоже, и выходило это превесело. Спросил их кто-то: как они полагают, кто мы такие, какой нации?— "О, без сомнения, китайцы!" отвечала бойкая девушка, желая этим сделать наибольший комплимент варварам-иностранцам. Вот когда воочию оправдалось сказанное нам еще в Иокогаме что Нагойе славится красивыми женщинами и щеголяет искусными гейками. В самом деле, эти девушки вполне прелестны и даже изящны. В особенности выдавалась между ними одна, лет пятнадцати, обладавшая длинными бархатными ресницами, маленьким горбатым носиком и маленькими, словно вишенки, пунсовыми губками. Ее глубокий томный взгляд, ее нежная белая кожа, и эта пышная прическа из своих волос, с живыми цветами и блестками, и этот прозрачно-легкий креповый киримон, расшитый шелками и золотом, гибкая продолговатая шейка, маленькая, изящно выточенная ручка, маленькая ножка,— все это делало ее похожею на прелестную фарфоровую куколку очень тонкой, изящной работы. Есть однако у всех у них одна маленькая привычка, с европейской точки зрения не совсем-то красивая: каждая из них, нет-нет, да вдруг и шморгнет в себя носиком, вместо того чтобы высморкаться. Впрочем, эту привычку замечали мы безразлично у всех японцев и японок, и — что же делать!— к таким маленьким недостаткам можно быть пока снисходительным.

5.jpg.b74927499a79b60d5839fa5e1be3215e.j
В конце обеда.... Кстати, что сказать об обеде? Скажу одно: все его блюда по своему характеру, составу и вкусу оказались нам очень знакомы. Оно и не мудрено, так как готовить обед был приглашен распорядителями адмиральский повар-японец Федор, а Федор повар очень хороший. Тайну сию он и поведал нам в тот же вечер... Итак, в конце обеда заметили мы сквозь бумажную оклейку решетчатой стены, выходившей во двор музея, что там, за стеной, все вдруг осветилось красным заревом. "Уж не пожар ли?" подумалось нам, тем более что пожары в японских городах так часты; но не успели мы передать свои тревожные сомнения нашему переводчику, как рамы составлявшие эту стену моментально раздвинулись в обе стороны, и нам осталось только ахнуть от неожиданного сюрприза. За стеною находилась еще довольно широкая наружная галерея; она вся была освещена теперь рядами пунцовых фонарей-баллонов, а пол ее затянули сплошным ковром. К счастию, в это время погода совсем переменилась, ветер упал, и воздух стал мягок. Звездное синее небо и пальмы-латании, посаженные во дворе около галереи, составили фон и декорации этой импровизированной театральной сцены.
Вдруг раздались звуки самсинов, бивы и там-тама, и наши гейки, которые успели как-то незаметно выскользнуть пред тем из столовой, вдруг показались в одном конце освещенной галереи. Вооруженные веерами, они плавно выступали одна вслед за другою, в такт своей музыки, выделывая легкие па и медленно, но свободно и грациозно откидывая руки то в правую, то в левую сторону, в роде того как это делается в "лезгинке". Выстроясь в ряд, лицом к зрителям, на средине галереи, они отдали общий глубокий реверанс, и стройно перегнувшись несколько назад в стане, с запрокинутыми над головой руками, начали медлительно-плавный балет по всем правилам классического японского искусства. Танец сопровождался игрой на инструментах и пением какой-то героической баллады. Музыкантши и певицы были одеты в более темные цвета, и между ними не находилось ни одного артиста-мужчины.
Что сказать вам о классическом японском балете? Он так же оригинален как и все в Японии. Есть позы, движения и группы исполненные такой своеобразной красоты, такой изящной, плавной грации, а иногда и драматизма, каким, без сомнения, позавидовала бы любая европейская балерина и нашла бы чем позаимствоваться у японских геек. Но в то же время есть другие движения и позы которые просто оскорбляют европейский глаз и эстетическое чувство своею резкостью, угловатостью и вообще некрасивостью. Одна из таковых, например, заключается в том что танцовщица прыгнет как-то по-лягушечьи, быстро перевернется задом наперед, и сильно стукнув об пол пятками, широко расставит ступни, согнет и выставит вперед коленки, и как-то полуприсядет на воздухе, да так и останется на минуту,— ну, совсем противно, хоть не гляди!... Точно так же и во втором танце, который весь исполнялся в быстром темпе, под оживленное allégro музыкального аккомпанемента. Все было шло хорошо: работали у геек искристые глазки и живые улыбки, работали распущенными веерами обнаженные руки, работали ножки, выделывая дробные, замысловатые и красивые па; сгибались лебединые шейки; ходили трепетно плечи и торс; и стан и бедра эластически проделывали сладострастно шаловливые движения, свойственные танцам решительно всего Востока, как вдруг финал.... О, этот ужасный финал! […] Представьте себе что они сделали: быстро подобрав и закрутив вокруг ног, по щиколотку, свои киримоны, все враз опустились на колени, враз поклонились до земли зрителям и вдруг стали все кверху ногами!.... Этою неожиданною, экстравагантною позой и закончился отдел танцев. Я не понимаю каким образом Японцы, люди вообще одаренные в значительной степени очень чутким чувством изящного, могли находить это безобразие милым, смеяться и аплодировать. Что до меня, то могу только сказать что это было ужасно некрасиво, неженственно, грубо, и скверное, коробящее впечатление усиливалось еще оттого что под этими по-клоунски поднятыми ногами лежали, прижавшись к полу щекой, такие прелестные, свежие личики.
Вслед за балетом начался концерт, […] нам преподнесли его тоже молодые девушки на девяти... барабанах. Ей-Богу, не сочиняю! Так-таки на девяти несомненнейших, настоящих барабанах. Вышли девять артисток и расселись рядышком на галерее, поджав под себя ноги. У каждой был барабан, отличавшийся от остальных своих сородичей какою-нибудь особенностью устройства и звука. Артистки-барабанщицы начали с того что стали настраивать в какой-то, им одним известный тон свои инструменты,— нельзя же без настройки. Одни из этих инструментов гудели как турецкие барабаны, другие рычали как китайские гонги, третьи рассыпались рокочущим звуком дроби просыпанной на металлическое блюдо, четвертые издавали короткий и глухой звук, подобный сжатому в руке колокольчику, пятые, похожие с виду на песочные часы Сатурна, как-то гавкали и лаяли совсем по-собачьи, шестые... Но довольно, всего уже не упомню. […] Девицы наконец состроились, приняли надлежащие позы предписанные правилами этого искусства (а именно, руки вооруженные барабанными палками и скрещенные к плечам) и, в ожидании момента, уставились глазами на среднюю барабанщицу, по знаку которой и началась наконец пиеса.
Игра на барабане составляет здесь такое же искусство как и танцы, как пение или игра на гото и самсине; она тоже входит в цикл предметов женского всестороннего образования. Для игры на барабане существуют свои законы, строго выработанные правила, свои условные жесты, позы, манера как когда держать палки, как ударять ими от плеча, от сердца или прямо вперед от груди, как бить — pianissimo или fortissimo; словом сказать, это целая наука. Чудно и странно, разумеется, с непривычки слушать такую жестокую музыку, но прислушавшись, пообвыкнув немного, начинаешь находить в ней что-то смешное, какую-то комическую, хотя и довольно нелепую веселость, тем более что гейки действительно ловко владеют своими инструментами и умеют извлекать из них порою самые тихие, можно сказать почти музыкальные звуки, похожие на рокот журчащего ручейка и перезвон капель льющейся воды. Но за то когда пойдут crescendo громоподобные раскаты, китайское рычанье и собачий лай,— тут уже требуется сугубое самоотвержение чтобы не заткнуть себе уши и не бежать без оглядки из комнаты. И как это, право, такие маленькие пальчики могут наносить такие жестоко-сильные удары по барабанной шкуре, а такие нежные ушки безвредно выдерживать столь оглушительную пытку!..
Не знаю, знакомо ли этим артисткам мудрое правило гласящее что "хорошенького — понемножку", но на наше счастье, на сей раз они, как будто руководствуясь оным, окончили свой концерт довольно скоро и удалились со сцены, провожаемые рукоплесканиями своих соотечественников, от которых не отставали и мы из понятного чувства учтивости и благодарности за кратковременность доставленного нам барабанного наслаждения. А то ведь "в большом количестве" это, как и семинарские канчуки у Гоголя, была бы "вещь нестерпимая".
Пользуясь минутой ухода геек, мы стали прощаться с нашими любезными хозяевами и отправились на крыльцо — надевать на нижней ступеньке сапоги оставленные на дворе. Процедура эта скучная, утомительная, крайне неудобная, потому что сапоги за целый день под дождем порядочно-таки насырели; но ничего не поделаешь: таков уж обычаи правило вежливости и приличия, и хорошо еще что в ту минуту дождя не было.
В тот момент когда, распростившись окончательно (церемонность требует чтобы гости откланивались по крайней мере три раза), мы съезжали в дженерикшах со двора, у ворот раздались вдруг женские крики, сопровождавшиеся маханием пунцовых фонарей. Оказалось что это все те же гейки и музыкантши делают в нашу честь прощальную манифестацию, а пунцовый цвет фонарей, как нам объяснили, означает выражение приветствия и почести. Так закончился у нас этот оригинально проведенный день в оригинальном японском городе.

3-го марта.
Около трех часов пополудни мы распростились на пристани Мия с господином Номура, секретарями и нашим милейшим почтмейстером Шпекиным и пустились в море на паровом баркасе, присланном с "Африки". День был хотя и солнечный, но сильный порывистый ветер налетел шквалами и доходил до степени шторма. Нас-таки сильно покачивало и обдавало солеными брызгами. Волнение было, что называется, "здоровое", так что за гребнями волн нашей "Африки" сначала почти вовсе не было видно; потом через полчаса плавания показались из-за горизонта ее мачты, а через полчаса и вся она вырисовалась наконец вдали перед нами. После двухчасового бурного плавания баркас благополучно пристал к ее борту. Судно стояло так далеко от берега, что даже при ясной солнечной погоде лишь с трудом можно было отыскать невооруженным глазом место, где раскинулся город, да и то в этом случае служила указателем башня Теней, белые стены которой сверкали под солнечными лучами.

5-го марта.
Утром 4 числа крейсер снялся с якоря и пошел в бухту Тоба, тоже не открытую для европейцев. Нам предстояло сделать оттуда сухопутное путешествие верст на пятнадцать в глубь страны, к знаменитому синтоскому храму, который почитается одною из величайших святынь древнеяпонской национальной религии. Но этому плану не суждено было исполнится. Пришли мы в Тоба в тот же день к вечеру. Местный окружной начальник со своим помощником тотчас же посетили нашего адмирала на "Африке" и очень обязательно взялись доставить на утро потребное число дженерикшей, которые должны были ожидать нас на пристани. И вот сегодня утром мы совсем уже было собрались съезжать на берег, как вдруг адмиралу подают только что полученную в Тоба на его имя секретную телеграмму, вследствие которой тотчас же было отдано приказание немедленно сниматься с якоря и идти в Иокогаму. То было извещение от нашего посланника из Токио о роковом событии 1 марта.»

Via

Snow

Приснился очередной корейский фильм – на сей раз именно явная полнометражка (и, может быть, поэтому до конца), а не отрывки из сериала. Впрочем, всё действие происходит в Китае, где-то на Хуанхэ, в XVII веке. Персонажей там много, имён я не запомнил, так что буду называть их по ролям.

По Китаю бродит образованный человек, главный герой фильма, большой знаток баек про лис, бесов и чудищ, этими рассказами и кормится. На самом деле — это прикрытие: он Кореец, много лет назад маньчжуры угнали в Китай его возлюбленную (или подругу детства, в которую он до сих пор влюблён), и Кореец её разыскивает. До него доходит слух, что похожая женщина живёт в этих краях, в усадьбе некоего Князя, в качестве его наложницы, и герой устремляется туда, по дороге собирая сведения. О Князе ходят любопытные слухи: якобы он сын видного маньчжурского генерала, а генерал был незаконным сыном едва ли не самого Абахая, сына Нурхаци, первого цинского императора. Император сына не признал, хотя и сделал князем за заслуги, нынешний князь, императорский внук, живёт как частное лицо в своё удовольствие, и в Пекине его особо не желают видеть, да он и сам туда не рвётся. На престоле в это время — другой внук Абахая [видимо, уже Канси, как я сообразил, проснувшись], малолетний, за которого правят столичные сановники. Наш Князь — человек лет тридцати или около того, добродушный, вполне окитаившийся и очень увлекающийся историями о чудесном. Так что Кореец легко пристраивается при его маленьком дворе. Там же состоят ещё несколько человек, важных в дальнейшем. Один из них — Телохранитель Князя, суровый воин, ещё во многом верный обычаям своих северных предков. Другой — Художник, спесивый китаец, непрерывно ворчащий, что вместо прекрасных гор и вод по прихоти Князя-дикаря вынужден рисовать бесов и чудищ, но при этом с верной рукой и острым глазом. Третья, собственно, Красавица корейского происхождения. [С нею что-то не так, как я понял, проснувшись: если её угнали в Китай во время второй корейско-маньчжурской войны, то это было уже с четверть века назад, а она всё ещё молода и прекрасна; но когда в корейских фильмах сильно беспокоились о возрастах персонажей?], и Князь в ней души не чает. Корейцу удаётся увидеться с возлюбленной, и он уговаривает её бежать туда, где их никогда не найдут; она не то чтобы сильно прельщена этим замыслом и не верит в успех побега.
Тем временем в усадьбу князя является незнакомец из соседнего уезда: он был Свидетелем обнаружившегося там удивительного чудовища! По его словам, оно ростом с быка, тело у него как у жабы, голова как у тигра, рога как у дракона, на спине черепаший панцирь, на панцире — непонятные знаки; обитает на речном острове, показывается редко. Князь, разумеется, загорается желанием увидеть такое диво. Всех своих он берёт с собой: Корейца — для консультаций, Художника — для зарисовок, Телохранителя — для порядка, Красавицу-наложницу (в мужском платье) — для нежных чувств, а Свидетеля — как проводника. И отбывают на место происшествия.
Там странно. Уездный начальник отчитывается крайне невнятно и сбивчиво и вообще производит впечатление полупомешанного; поселяне в основном отмалчиваются; к счастью, находится Начальник Стражи, рослый и ражий богатырь, который всё излагает чётко. Да, говорят о таком чудовище; да, оно якобы живёт на островке; нет, смотреть на него Князю не стоит, потому что оно вообще-то людей жрёт… Вот совсем недавно на берегу нашли труп какого-то бродяги — судя по повреждениям, чудовище схватило его за ноги, утянуло под воду, где он захлебнулся, а потом выплюнуло. Князь (со свитой) желает осмотреть хотя бы тело, Начальник Стражи не против. Главный герой особенно тщательно присматривается к мертвецу и замечает следующее: во-первых, это, скорее всего, не бродяга, а Ремесленник, судя по характерным мозолям и шрамам на руках — плотник или каменщик; во-вторых, тоже кореец [как он это определил — неясно, возможно, просто сердце подсказало, что соотечественник]. Правда захлебнулся, правда ноги то ли перебиты, то ли перекушены. Князю интересно.
Ему на радость, является Сведущая Старуха и рассказывает вот что: да, есть такое чудище, и не просто чудище, а такое-то по номеру дитя речного дракона, покровительствует этому участку реки, раньше ему жертвы приносили, а при новой власти как-то перестали, и вот, теперь то и дело наводнения… Старуха, впрочем, весь обряд знает и пересказывает. Теперь Князя уж и вовсе не удержать от того, чтобы посетить остров, как ни отговаривают его местное начальство (больше уездный, чем Начальник Стражи) и Телохранитель. Тем временем Кореец становится очевидцем двух подозрительных случаев. Во-первых, куда-то исчезает Свидетель, и вскоре его находят в таком же виде, как и труп Ремесленника — на берегу, покорёженного и захлебнувшегося. Во-вторых, Начальник Стражи застаёт одного из стражников пьяным на посту, ругает и бьёт по морде, а тот куражится: «Да ты кто такой? Ты же вообще не наш начальник, наш начальник такой-то, а ты на этой должности без году неделя, с тех пор, как сюда приезжал несколько месяцев назад важный Сановник из Пекина — и я ужо донос напишу, что ты присвоил чужие полномочия! Вон, раб, прибывший с тем же Сановником, уже плохо кончил — берегись!» Начальник Стражи этого солдата бьёт лютым боем, и больше тот не появляется. Кореец начинает выяснять, о ком речь — получается, что о его соотечественнике, тот правда прибыл со столичным Сановником, Сановник вернулся, а Ремесленник то ли отстал, то ли убыл и снова вернулся; был он, похоже, камнерезом. Но больше ничего узнать не удаётся, потому что пора плыть на остров.
Плывут на трёх лодках: Князь со своими людьми и Начальник Стражи со своими. На острове разбивают лагерь и в зарослях довольно скоро находят Чудовище — оно каменное, описанию соответствует, на горбу панциря невразумительные иероглифы, по краю панциря узор, каменная пасть в крови. Красавица, рассмотрев его, падает в обморок, и Князь распоряжается унести её в лагерь. Художнику велено как можно точнее зарисовать древнее изваяние. Корейцу, однако, оно не кажется древним — наоборот, совсем новеньким. Но он беспокоится о Красавице и идёт посмотреть, как она.
Красавица в большой тревоге: «Ты видел, что на Чудовище написано?» — «Видел, — отвечает Кореец, — но не понял, что эти иероглифы значат». — «Да при чём тут иероглифы! Ну да, ты человек учёный, хангыля не знаешь, а я, женщина, сразу прочла надпись по краю панциря: Второй Внук Пожрёт Шестого Внука. А государь-то наш — шестой внук проклятого Абахая…» _ «Эге», — говорит Кореец и быстро соображает: если в середине панциря иероглифический ребус, то он, похоже, означает то же самое. А Князь, если сплетни не врут, вполне может быть Вторым Внуком…
Князь со свитой тем временем возвращается в лагерь и созывает совет: что делать с идолом, принести ему жертвы или разбить и в реку выбросить, чтоб больше людей не жрал? Потакать местным суевериям или заигрывать с местным просвещением? Совет затягивается, Князь удаляется поразмыслить в шатёр к Красавице. А Кореец бродит по острову в раздумьях. Он понимает, что для Князя оба решения невыгодны: ему поставят в вину или то, что он принял крамольное знамение, или что пытался его скрыть. Само изваяние, скорее всего, вырезал корейский Ремесленник, которого привёз сюда столичный Сановник — только непонятно, расчёт был на то, что Князь поднимет мятеж и преуспеет или взбунтуется и сложит голову? В любом случае неприятно, что Красавица так за Князя переживет — но ведь если Князя сочтут бунтовщиком и казнят, то и его окружению несдобровать? Надо бежать!
Тут Кореец видит из кустов, как огромный Начальник Стражи, взяв за шкирку хилого Художника, отбирает у него рисунок изваяния: «Ничего, новый сделаешь!» Кореец за ним следит; Начальник Стражи передаёт рисунок одному из подчинённых и приказывает: «Бери лодку с гребцами, плыви на берег, передай картинку тому, кому я тебе говорил, и никому больше ни слова!» Тем временем Князь созывает всех, он принял решение: изваяние должно быть уничтожено! Стражников с их Начальником отправляют разбивать идола на куски.
Кореец возвращается к Красавице, чтобы убедить её бежать на второй лодке, пока не поздно — и застаёт её с Телохранителем. Красавица сделала ровно те же выводы и просит Телохранителя позаботиться о господине; тот смотрит на неё обожающими глазами (к неудовольствию Корейца), заверяет, что примет меры, и уходит. Кореец уже собирается устроит сцену ревности, но тут гремит гром и с неба низвергается ливень. Скоро становится ясно, что начинается наводнение. Князь горько жалеет о своём решении, но поздно. Кореец мечется по острову — среди кусков разбитого чудища в свете молний рубятся Начальник Стражи и Телохранитель; Кореец не вмешивается, спешит к причалу, где уже столпились остальные — но ушедшая третья лодка ещё не вернулась, в две оставшиеся все не умещаются. Наконец, залезли, теснятся; пропавших уже никто не ищет; плывут к берегу, перед одной из лодок проплывает окровавленное тело Начальника Стражи, кормчий в ужасе роняет весло, лодка сталкивается с другой, и обе переворачиваются.
Все сыплются в бурный поток. Кореец умеет плавать, маньчжуры — нет, Красавица, конечно, умеет [всякая приличная героиня корейского кино хоть раз да падала с обрыв в реку, привычка есть!], но она слаба и растеряна; показывает рукой Корейцу: «Спасай Князя!», но тот, разумеется, помогает самой Красавице. Они добираются до берега (противоположного тому, где уездный город), гроза кончилась, они обсушиваются и наблюдают, как по течению плывут мертвецы: Князь, Художник, стражники, гребцы…
Красавица плачет, Кореец раздражённо говорит: «Надо сматываться! Теперь нас искать не будут, решат, что утонули — самое время пробираться на родину и обосноваться, наконец, в доме с тёплым полом!» Красавица безучастно кивает, встаёт, идёт вместе с Корейцем прочь, потом на миг оборачивается назад и произносит: «Подумать только! А ведь я могла бы стать китайской императрицей!» Конец фильма.
Я понимаю, что в корейском кино такой последней фразы быть не могло бы; но уж что приснилось, то приснилось.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.c82a60285cb989228eefe319af5f5437.j

«2-го марта.
Часов около девяти утра, мы сидели за чаем, когда Синациу-сан со вчерашними вывертами и придыханиями доложил о приезде бригадного генерала Иби-сана. Через минуту в столовую вошел в сопровождении адъютанта с аксельбантами высокий статный мужчина лет около сорока, с очень умным и симпатичным японским лицом, в черной гусарке, белых лосиных рейтузах и высоких ботфортах, при сабле. Он просто, по-европейски, поклонился, назвал себя по имени и объяснил, что будучи начальником расположенных в округе войск и комендантом замка получил от вице-губернатора извещение о желании русских гостей осмотреть Нагойский замок, а потому поспешил познакомиться с адмиралом лично и предложить ему для этого осмотра свои услуги. Посидев минут около десяти, генерал Иби откланялся, а вслед за его уходом на пороге появился наш милейший и почтеннейший Иван Кузьмич Шпекин, — на этот раз уже не во фраке, а в черном сюртуке, но все-таки без сапог, в одних носках, и любезнейшим образом, потирая свои ручки и покряхтывая, объявил, что если адмиралу угодно начать осмотр нагойских достопримечательностей, то дженерикши уже ожидают нас перед дверью гостиницы, а он, Шпекин, будет нашим путеводителем.

Прежде всего поехали мы в замок Оариджо опять таким же как вчера длинным поездом в предшествии и сопровождении полицейских чиновников, Шпекина, секретаря и двух переводчиков. Пришлось ехать на самый конец города, вглубь, то есть в сторону, противоположную пристани Миа, и мы не могли не заметить сразу, что в этих кварталах город уже значительно утратил свой исключительно промышленный характер: здесь довольно часто попадаются прехорошенькие домики с садиками и палисадниками, но без лавочек в нижних этажах, и живут в них, все равно как и в Нагасаки на Мумамачи, семейства богатых горожан, купцов и фабрикантов, имеющих свои заведения особо, самураи, бывшие и настоящие чиновники и офицеры, последние — поблизости к своим казармам. В этой же части города расположены и войска, размещенные в особых казармах, которые очень чистенько и весело выглядывают из-за подстриженных аллей и газонов.
Замок окружен двумя стенами — внешнею и внутреннею; обе сложены из дикого камня и по массивности являют собою сооружения чуть не циклопического характера. Первая из них окружена широким и местами довольно глубоким рвом, который, в случае надобности, наполняется водой. Все углы снабжены выступами, дающими каждому фронту фланговую оборону, и сверху стены защищены толщей земляного, облицованного дерном бруствера, на котором в разных местах успели вырасти и состариться целые аллеи толстых, искусственно искривленных сосен. По деревянному мосту, лежащему на прочных каменных устоях, переехали мы через ров и очутились под массивными глубокими воротами, при которых слева помещается гауптвахта. Пехотный караул стал в ружье и отдал адмиралу честь по японскому уставу, причем горнист на правом фланге, не трубя, но как бы собираясь трубить, все время держал свой инструмент перед губами. Отсюда, едва сделав несколько шагов, мы повернули направо, в другие такие же точно ворота во внутренней стене, за которою находится второй двор замка, и здесь адмирала встретил другой пехотный караул с такою же почестью. Против этой последней гауптвахты стояло под узеньким навесом несколько заседланных ординарческих лошадей, которые, в скучном ожидании разгона, уныло и покорно предоставляли дождю мочить свои хвосты и челки. Сделав еще один заворот, вступили мы, наконец, под сень высокого и широкого портала, фронтон которого украшен резьбой. На крыльце встретили нас адъютант и ординарцы генерала, держа в руках свои кепи расшитые позументом, и пригласили следовать за собою. Видя что они не надевают шапок, мы поневоле, из вежливости, несмотря на холод и сырость, тоже обнажили головы (почем знать, думалось, может оно так нужно по каком-нибудь их этикету) и направились вдоль по широкой галерее, которая с одной стороны смотрела в замковый сад, а с другой на нее выходили окна разных канцелярий военно-окружного управления, где корпело над европейскими столами десятка три писарей, одни в форме, другие в гражданских киримонах, усердно выводя кистями какие-то каракульки на длинных свитках тончайшей бумаги, а чиновники, так же как и у нас порой, читали тем часом газеты, болтали, покуривали и вообще благодушествовали. Пройдя один или два заворота по длинной галерее, мы очутились на пороге приемной залы, где встретил нас генерал Иби со своим начальником штаба, в чине полковника. Здесь, посредине обширной комнаты, стоял большой круглый стол под зеленою скатертью и вокруг него около дюжины узеньких кресел, на которых мы и разместились "отдохнуть" по приглашению любезного хозяина. Служители из нижних чинов в форменных куртках тотчас же стали разносить обычное угощение чаем; табак же и японские папиросы с табакобоном уже раньше стояли на столе к нашим услугам. Эта приемная комната и служащая как бы ее продолжением смежная с нею веранда с выходом в сад — это в своем роде chef d'oevre японской орнаментации: их потолки и верхняя половина стен украшены резными из дерева горельефами, какие до сих пор довелось мне видеть только в Сиба: тот же стиль, то же совершенство артистической работы и, быть может, один и тот же мастер-художник. Точнее всего, эти произведения можно назвать древо-скульптурными фресками, главным сюжетом коих являются мифические драконы, цветы и разные птицы. Адъютант достал из шкафа вделанного в стену приемной комнаты целую серию фотографических снимков с разных зданий и частей Нагойского замка, его комнаты, резных потолков, расписных плафонов, стенных фресок, ширмовых картин и отдельных орнаментов. Каждый снимок уложен под стекло, в особый плоский ящичек с выдвижною крышкой. Полюбовавшись на эти изображения и отдав в душе японцам полную дань уважения за их уменье беречь и ценить свою художественную старину, мы, по приглашению генерала Иби, отправились осматривать замок.
Нам объяснили, что замок Оариджо построен без малого триста лет назад при сёгуне Минамото-но-гийеясу по прозванию Гогензама (правил с 1593 по 1606 год.), а реставрирован впоследствии известным народным героем Коно. Знаменитый живописец Ханабуса-Ицио расписывал стенные ширмы этого дворца, которые сохранились до сих пор в том же виде, как вышли из мастерской художника, почти не утратив первоначальной свежести красок — тайна, которою владел этот мастер, за что произведения его и ценятся теперь очень дорого. Картины эти изображают сцены охоты, скачек, гимнастических упражнений, воинских лагерей, духовных процессий и придворных выходов и приемов удельных князей сёгунами. Все вообще залы дворца Оариджо щеголяют своими многочисленными и разнообразными ширмами. Продольные и поперечные столбы, а также балясины и балки в иных комнатах покрыты черным лаком, а в других сохраняют натуральный цвет дерева, которое, впрочем, от времени приняло почтенную потемнелость. Скрепления между этими деревянными частями украшены бронзовыми наконечниками и розетками, тоже успевшими от времени подернуться зеленоватым налетом яри. Жаль только, что за отсутствием мебели, которая не свойственна японской домашней обстановке, эти залы при всем их великолепии производят впечатление какой-то грустной пустынности, невольно все кажется, что здесь не достает чего-то. Задаешь себе вопрос: чего именно? — и чувствуешь, что не достает жизни — той жизни, которая самой последней бедной хижине придает привлекательный вид домовитости благодаря разным предметам домашней обстановки. В одной из зал стоит в углу довольно объемистая деревянная модель большой башни этого замка, известной под именем Теней, и это единственный предмет, на котором, за исключением стенных ширм и орнаментов, вы можете остановить свое внимание. Впрочем, любезный комендант замка предложил вместо модели осмотреть настоящую башню и полюбоваться из окон ее верхнего этажа видом на окрестности.

2.jpg.5040e626dd0bb6f3d733379336a21ea4.j
Мы спустились во внутренний двор, к одноэтажному приземистому зданию массивной постройки, с большими железными воротами, и войдя в них, очутились в каком-то темном сарае, из которого вышли в другие такие же ворота и направились по узенькому, открытому сверху проходу, мимо двух каменных стенок снабженных стрельницами. В конце прохода высились третьи железные ворота, устроенные в фундаменте самой башни Тенси. Этот четырехсторонний фундамент, в виде усеченной пирамиды, сложен из громадных необделанных камней и высотой своею почти на одну треть превышает высоту крепостных стен этого замка. На таком-то массивном основании высится четырехсторонняя белая башня с бойницами и стрельницами. Четыре яруса крыш обыкновенного японо-китайского типа, с широкими и несколько загнутыми кверху полями и наугольниками, делят башню на четыре пропорционально суживающиеся этажа, из коих нижний имеет в основании своем тысячу, а верхний только сто татами (циновок). (Я уже говорил раньше что циновки выделываются в Японии всегда одинаковых размеров, а именно — 6' 3'' в длину, 3' 2'' в ширину и 4'' в толщину, и что поэтому циновка служит условною мерой при определении на плане размеров всех вообще построек.) Гребень высокой кровли покрывающий верхний этаж украшен с обоих своих концов двумя литыми из бронзы и позолоченными рыбами тай, значительных размеров, с загнутыми кверху хвостами, что издали очень напоминает бронзовых дельфинов, нередко украшающих фонтаны и бассейны в европейских садах и парках. Эти рыбы находились на Венской всемирной выставке 1873 года. Высота всей башни от основания до гребня равняется двадцати пяти саженям. При строгом соблюдении пропорциональности во всех частях постройки, как в общем, так и в деталях, башня Тенси производит своим видом впечатление вполне стройное, художественное и может служить лучшим образцом японского вкуса и стиля.
3.jpg.91164e94a414bb6f1917adaaaa800c9f.j
Через калитку массивных железных ворот вступили мы в башню и очутились внутри циклопических стен фундамента в полутемном громадном погребе. Здесь находится обширная глубокая цистерна, над которой устроены два или три водоподъемные колеса. Она имеет назначение снабжать замок водой во время осады. В первом и втором этажах помещаются вещевые склады и арсенал, ныне, впрочем, разоруженный, в третьем — казарма, предназначенная под помещение команды, а в четвертом — склад металлических патронов. В этом последнем этаже нельзя не обратить внимания на прекрасные решетчато-резные квадратные паркетки потолка и бронзовые болты, скрепляющие различные части деревянных устоев и балок. Гайки болтов сделаны розетками с позолоченным узором чрезвычайно изящной работы, вроде тех, что мы видели в парадных залах этого замка.
Когда раздвинули створчатые щиты окон, служащих и бойницами, среди нас невольно раздались восклицания: "Какая прелесть!.. Какая широта кругозора!.. Смотрите, как хорошо все это!.."
И действительно, вид был великолепен.
Как с птичьего полета со всех сторон открылись перед нами город Нагойе и Оварийский залив, и вся окрестная страна, подковообразно огибаемая от одной части берега до другой отдаленными горами, которые, постепенно понижаясь к морю, переходят в пологие холмы волнистого рисунка. Наша "Африка" чуть-чуть виднелась вдали на громадном пустынном пространстве залива и казалась совсем миниатюрным суденышком, точно черное пятнышко или муха на огромном зеркале. Весь город, изрезанный правильными четырехугольниками улиц и пронизанный вдоль бесконечною Хончо, лежал под нашими взорами со своими аспидно-серыми черепичными крышами, флагами, садами, священными рощами, массивными кровлями храмов и суставчатыми башнями остроконечных пагод. Но любопытнее всего было зрелище окружающей его обширной равнины: докуда мог лишь хватить глаз, вооруженный биноклем, вся она сплошь представлялась изрезанною оросительными каналами и межами рисовых полей, огородами, плантациями, рощами и садами, между которыми виднелись отдельно разбросанные в близком расстоянии друг от друга хутора, хижины и деревни. Судя по их количеству, население этой равнины должно быть очень значительно. Узенькие дороги, служащие в то же время плотинами и вьющиеся между полями от жилья к жилью, большею частью обсажаны аллеями деревьев, а по сторонам их, куда ни глянь, все сплошь обработано и засеяно самым тщательным образом. Представьте себе, что на всем этом громаднейшем пространстве решительно ни одного невозделанного клочка!.. Люди сведующие свидетельствуют, что точно таким же высококультурным образом возделана и вся Япония, за некоторым исключением северных частей острова Матсмая и островов Курильских, где условия сырого климата не вполне вознаграждают земледельческий труд. Не говоря уже о России, вряд ли найдется что-либо подобное в самых культурных странах Европы, и опять-таки невольно приходишь к заключению, что не японцам у европейцам, а этим последним не мешало бы научиться у японцев, как обращаться с землей и разумно извлекать из нее всю возможную пользу.

Простившись с любезным генералом и его офицерами, мы, по предложению нашего чичероне-экзекутора, поехали осматривать учительский институт и мужскую гимназию. Оба эти заведения помещаются в отдельных зданиях колониальной архитектуры с примесью японского характера в разных деталях и отчасти во внутреннем устройстве. Директор учительского института — небольшой сухощавый мужчина с очень интеллигентною физиономией, в японском костюме — встретил нас очень любезно, но, к сожалению, не мог показать ничего кроме стен, так как в этот час занятий не было, и студенты распущены в город; стены же представляли собой мало любопытного, если не считать большой географической карты итальянского издания, на которой границы Японии, Кореи, Сахалина, Уссурийского края и даже Камчатки обведены одной краской.
Посещение гимназии было несколько удачнее. На дворе и в коридорах раздавался шум детских голосов, мы попали как раз в промежуточную рекреацию между двумя уроками. Директор — еще молодой человек в европейском костюме и, по-видимому, большой франт — пригласил нас в конференц-залу, где, по обыкновению, тотчас же были предложены нам миниатюрные чашечки с чаем и японские папиросы. Стены этой комнаты были увешаны географическими картами и иными пособиями для наглядного обучения исключительно на английском языке, а книжные шкафы наполнены исключительно английскими изданиями. Мы не встретили на полках не только французской или немецкой, но даже ни одной японской книжки. Говорят, будто в новейших японских школах все усилия направлены к тому, чтобы как можно скорее и успешнее обангличанить учеников и порвать в них нравственные связи и традиции с прошлого Японией. Насколько в этом правды, я, конечно, не знаю, но сталкиваться с такими мнениями приходилось не однажды. Впрочем, быть может, они принадлежат людям не сочувствующим вообще политическому направлению современного правительства Японии.
Директор-японец, прекрасно говорящий по-английски, объяснил нам, что в гимназии у него обучаются 190 мальчиков. Первоначальное образование заключается главнейшим образом в изучении английского языка, на котором поэтому и преподается большая часть предметов гимназического курса. Прежняя классическая система, заключавшаяся в изучении китайского языка и литературы, ныне отставлена и заменена изучением языка английского, как наиболее необходимого японцам при сношениях с европейцами. Контингент учителей гимназии с самого ее основания состоит исключительно из одних японцев, получивших образование в Токийской школе языкознания. Вообще учителей из европейцев, так же как и инструкторов в войсках и техников, приглашают только в случае первоначальной необходимости, на время, пока они не подготовят и к учительской должности японцев, которые и заменяют их повсюду при первой возможности. Это и обходится намного дешевле правительству, и дает ему возможность замещать служебные должности своими людьми. Курс учения в гимназии четырехлетний, но классов восемь, так что ученику приходится быть в каждом классе по полугоду, а за вычетом праздников и каникул, на ученье остается по пяти с небольшим месяцев. Перевод в следующий класс допускается не иначе, как по экзамену.
Между тем рекреация кончилась, и директор предложил нам осмотреть некоторые классы. Поднявшись во второй этаж, он ввел нас в просторную аудиторию с обыкновенною школьною обстановкой и объяснил, что это младший, начальный класс, где практикуется обучение английской азбуке и чтению. Мальчуганы, одетые кто в европейском, а большею частью в японском костюме, по знаку учителя, все разом поднялись с мест и затем, по его команде, разом отвесили посетителям поясной поклон, низко сгибаясь над столами, после чего, по команде же, разом опустились на свои места. Директор предложил учителю продолжать занятия. Тогда этот последний, вооружась длинным бамбуковым кием, повернулся к стене, в которую была вделана громадная аспидная доска с крупно написанными мелом английскими складами, и, указывая кием на первый слог, отчетливо выкрикнул "бе!" (английское "ва").
— Бе-е-е! — целым хором и все враз прокричали ученики с большим усердием и единодушием.
— Бе! — возгласил снова учитель с тем же приемом.
— Бе-е-е!! — еще громче ответили мальчуганы.
И таким образом это "бе" повторилось с обеих сторон раз десять, прежде чем перешли к следующему слогу. Но потом оно стало варьироваться: учитель произносил по несколько слогов то подряд, то вразбивку, тыча в каждой слог своим кием, а ученики повторяли за ним эти вариации речитативом, так что выходило нечто вроде пения, только чересчур уже громкого вследствие усердия.

4.jpg.ad95c9eaeb83767b2aa4e68e37d0aba0.j
Поблагодарив преподавателя, мы перешли во второй класс, где десятка два учеников упражнялись в английском чтении. При нашем появлении повторилась та же церемония с поклоном по команде и то же предложение со стороны директора продолжать занятия. Учитель приказал мальчикам раскрыть на известной странице хрестоматию, и затем по его знаку весь класс разом поднялся с мест и, стоя, разом же принялся в полный голос читать какое-то английское стихотворение. Манера этого чтения напомнила мне наши учебные команды, где обучают солдатиков точно так же мерно и враз отчеканивать: "Здравия, желаем, вашему, высоко, прево, сходитель, ству!!!"
В третьем классе, где шел урок географии, всех учеников было только двенадцать. Некто из наших спутников предложил одному из них какой-то вопрос насчет Египта, но живой мальчуган только посмотрел на неожиданного экзаменатора недоумелыми глазами и ничего не ответил вероятнее всего потому, что не понял того японского языка, на каком к нему обратились.
Показ методы преподавания, конечно, не ограничился бы тремя начальными классами, если бы нам не предстояло еще многое осмотреть в городе, тогда как времени на это имелось только один день, да и тот прескверный, благодаря снежно-дождливой погоде; поэтому мы поспешили поблагодарить директора за его любезность и, откланявшись, поехали в ткацкую школу.

5.thumb.jpg.8c45fb9134b8500a6082d8b59a67
Это последнее заведение учреждено специально для молодых девушек, и все обучение в нем ограничивается одним только ткацким делом. В очень чистеньком японском домике устроены контора и выставка школы, где всегда можно видеть образцы ученических работ по которым какой-нибудь фабрикант-наниматель, имеющий надобность в ученой мастерице, наглядно может судить о степени знания и искусности каждой из учениц кончающих курс обучения в этой школе. Открытая галерея ведет из конторы в двухэтажный длинный барак, в помещении которого сосредоточены все отделы обучения, начиная с сортировки и чески хлопка, сученья ниток, их окраски и проч. Мы застали в бараке до пятидесяти молодых девушек (ученицы все приходящие), которые пряли на деревянных станках, под руководством двух учительниц и мастеров, из коих один руководил отделом пряжи. Хотя школа легко могла бы обзавестись усовершенствованными станками американской конструкции и паровиком для приводов, но работа в ней производится исключительно на деревянных японских станках, приводимых в действие нажатием ноги, и это потому что школа преследует не индустриальные цели, а имеет задачей только научить небогатых девушек прясть и ткать тем хозяйственным способом каким придется им работать у себя дома, удовлетворяя потребностям своего семейства. Поэтому в школьной мастерской производятся преимущественно бумажные материи, обыкновенно употребляемые людьми небогатыми и простонародием; искусство же выделывать дорогие шелковые и парчовые ткани преподается только желающим посвятить себя специально этому ремеслу, и такие ученицы обыкновенно поступают потом мастерицами на частные ткацкие фабрики, которыми, между прочим, славится Нагойе. Мы видели здесь два такие заведения,— одно на 150, другое на 170 станков занятых исключительно женщинами, и второе из этих заведений выпускает одних лишь бумажных материй на 30.000 иен ежегодно.
Обе ткацкие фабрики помещаются в нескольких длинных холодных бараках или, вернее сказать, сараях с земляным полом. В пасмурные зимние дни, чтобы дать более света необходимого при работе, раздвигают створчатые ширмы, заменяющие с одной стороны наружную стену, и таким образом мастерицам приходится работать на открытом воздухе, несмотря на зимний холод. Но японцы этим не смущаются: они все очень привычны к холоду и переносят его куда лучше нас, северных жителей. Наши крестьянки при такой температуре, полагаю, едва ли были бы в состоянии заниматься подобною работой. Но это еще что! При тканье работница все же имеет некоторый моцион, производя механически непрерывное движение ногой и руками, что в известной мере поддерживает внутреннюю температуру тела на той высоте при которой внешний холод менее ощутителен, а вот, например, работа эмальера или живописца по фарфору при таких условиях является просто изумительным делом. С особенным любопытством посетили мы два заведения этого рода, и вот что видел я в мастерской где занимались разрисовкой фарфора. Привезли нас в довольно поместительный домик зажиточного горожанина, ничем по наружности не отличающийся от множества ему подобных. Входим в прихожую. Здесь, расположась в углу на циновке, сидел на корточках старичок, буддийский монах, с бритою головой, окруженный несколькими фарфоровыми ступками и мисками, и растирал в мельчайший порошок различные краски при помощи длинного, толстого пестика. Старичок с таким сосредоточенным вниманием и так усердно предавался своему делу что, казалось, будто сам обратился в какую-то растирательную машину. В следующей комнате, которую вернее будет назвать просторным и светлым сараем, где температура едва ли отличается от наружного воздуха, сидели за делом человек десять рисовальщиков. Сидят они на циновке на корточках или поджав под себя скрещенные ноги как наши портные. Пред каждым на полу же стоит несколько маленьких фарфоровых чашек с особо приготовленными составами разных красок и лежат различной величины кисти. Одною рукой рисовальщик держит у себя на колене белый фарфоровый сосуд, а другою, безо всякой поддержки и упора, выводит по фарфору тончайшие рисунки. Глядя как работают эти люди в самой по-видимому неудобной обстановке, в холодном сарае, где наш брат и пяти минут не высидит без пальто, поневоле удивляешься как это возможно работать при таких условиях! А работают. Затечет нога, рисовальщик переложит ее на другую ногу или пересядет на корточки; закоченеет рука от холода, он подержит ее минуту над хибачем, ухитрясь при этом затянуться два раза из микроскопической кизеру и выпить миниатюрную чашечку чая, и снова за работу. В особенности была замечательна работа одного юноши лет семнадцати, который выводил арабески золотого орнамента по бордюру великолепной темно-синей (ultramarine foncé) вазы. Эта работа требует такой математической точности и симметричности в малейших деталях весьма затейливого рисунка что на европейских фабриках ее не нашли бы возможным исполнить иначе как по трафарету; здесь же этот юноша выписывал кистью сложнейший рисунок на память и просто от руки, не опирая даже ребро ладони на орнаментируемый сосуд. Пред ним не лежало оригинала с которого можно было бы срисовывать, как делали некоторые его товарищи, рисовавшие цветы и пейзажи. Эта твердость руки, это отчетливое знание рисунка и самый способ рисовки поистине изумительны. Казалось бы, при таких условиях так естественно дрогнуть руке и провести какую-нибудь неверную черточку, так легко позабыть какой-нибудь маленький кудрявый завиток, пропустить невзначай какую-нибудь мельчайшую деталь, а между тем у него ничто не забыто, ничто не пропущено. В первую минуту, пока мы не пригляделись к его работе, просто глазам не верилось чтобы возможно было сделать это подобным способом. Выписывал он рисунок каким-то густым и долго несохнущим лаком цвета темной охры, а потом сухою кистью наводил на него золотой порошок, после чего лак почти мгновенно высыхал, принимая такую плотность что позолоту уже невозможно ни стереть, ни смыть, ни иным способом снять с фарфора. Не знаю, сам ли рисовальщик компоновал этот орнамент, что называется "из головы", или же воспроизводил его на память с какого-либо существующего оригинала, во всяком случае такой талант и такая память замечательны. И не думайте что этот юноша является каким-нибудь феноменальным исключением из общего уровня; нет, он просто хороший рисовальщик, какие непременно найдутся в каждой здешней мастерской, и эти люди вовсе не считают себя художниками: они простые ремесленники работающие за поденную плату. И ведь за какие ничтожные гроши (если ценить на европейскую мерку) все это делается! Лучший рисовальщик, как мне сказывали, получает за свой труд не более одного иена в день, а средняя плата от 30 до 50 бумажных центов. Но при скромных потребностях и неприхотливости этих людей, они считают такую плату вполне достаточною, а 30 иен в месяц это уже для них чуть не верх благополучия.
Рисовальщики пейзажей, цветов, животных, бытовых сцен, а также исторических и религиозных сюжетов заимствуют большую часть своих рисунков из пятнадцатитомного собрания эскизов знаменитого японского художника Гохсая или Гоксая, который и не для одних японцев может служить достойным изучения образцом легкости, изящества и благородства рисунка. Притом же Гоксай просто изумительно разнообразен. Те украшения которые мы встречаем на рукоятках ножей и сабель, на футлярах курительных трубок (кизеру), на лучших лакированных шкатулках, на дорогих материях женских киримонов, равно как и рисунки украшающие фарфоровую и бронзовую утварь,— все это принадлежит неистощимой фантазии Гоксая, или непосредственно им навеяно. И замечательно что этот художник во всю свою жизнь не создал ничего кроме маленьких эскизов в самых легких контурах; но за то какая их масса, и что это за эскизы, что за контуры, полные жизни и художественной правды!»

6.jpg.a149d3d6be791dbb712052d5a5074925.j

7.jpg.b8e26c19ab0840728b95ff101c0e4caf.j

Из Хокусая Крестовский видел, кажется, только Мангу… дальше следует отступление о том, насколько различны произведения японцев на экспорт («произведения этого сорта та же рыночная работа и делаются нарочно для сбыта в Европу, применяясь к давно уже известным вкусам и требованиям оптовых заказчиков жидов-Немцев и американцев, самых безвкусных людей в мире») и «для себя» и насколько непохожи у японцев искусство «придворное», условно-традиционное, и «мещанское», реалистическое или гротесковое.

«Не менее фарфорового дела в Нагойе достойно внимания производство фаланевых изделий, фабрику которых мы тоже посетили. В Европе эти изделия известны под французским названием "closionnées" (перегородчатые), что собственно означает способ работы при положении эмали посредством металлических перегородок. По-японски они называются сци-хоо, или сокращено схо, в буквальном переводе — семь сокровищ, по числу составных частей и искусств входящих в производство вещей этого рода; у нас же, в России, название их заимствовано от китайцев, у которых как производство так и самые продукты оного называются фалань.
Фабрикация фалани, насколько мы успели видеть ее в показанном нам заведении "Кайо-оша", заключается в следующих процессах работы. Художник составляет в рисунке проект предполагаемой вещи и обыкновенно делает свой рисунок в двух экземплярах: на одном начерчены во всех подробностях только черные контуры вещи со всеми ее предполагаемыми украшениями; на другом эта вещь нарисована красками в своем окончательном виде. Сообразно данному проекту, отливается или выковывается из меди (все равно желтой или красной, но последняя в большем употреблении) какой-нибудь сосуд, например: ваза, чашка, блюдо или тарелка, а то и просто дощечка, или пластинка. (Из дощечек иногда составляют коробки, шкатулки и т. п., а иногда они идут на украшение разных деревянных поделок, драгоценных шкафчиков, шифоньеров и столиков.) Сосуду придается некоторая шлифовка, после чего художник, сообразно составленному им проекту, делает на нем черный рисунок одними контурами, но со всеми подробностями и с большою тщательностью. От художника сосуд переходит к резчику, который врезает данный рисунок в металл и затирает его черным порошком. После этого вещь поступает к проволочнику, на долю которого выпадает самая кропотливая часть работы. Для этой последней предварительно тянется из меди (иногда из золота) длинная плоская проволока тесьма, в роде нашей канители, только тверже, толще и несколько шире. Сообразуясь с рисунком врезанным в наружные стенки сосуда, проволочник приспособляет к каждой частице контура кусочек проволоки, придавая этому кусочку, посредством шильца и щипчиков, соответственную форму и вкрапливает его ребром в желобок контура таким образом чтоб он плотно прилегал к соседнему кусочку и держался в желобке совершено прямо, ровно и прочно. Понятно, какого глазомера, точности и кропотливости требует эта работа, по окончании которой рисунок является уже как бы сделанным из проволоки и рельефирует над плоскостью сосуда, смотря по размерам оного, от одной до двух десятых сантиметра. После этого, поверхность сосуда покрывается у японцев каким-то красноватым, а у Китайцев серебряным порошком и обжигается, дабы проволочная тесьма прочнее припаялась к стенкам желобков. По окончании этой последней процедуры, сосуд уже готов для эмалировки и поступает в новые руки, к эмальеру. Эмаль приготовляется здесь же, на месте, посредством разных химических соединений подвергаемых действию огня, после чего разноцветные сплавы толкутся, перетираются в мельчайший порошок, приводится в жидкое состояние и обращается в краски. Весь процесс производства эмали происходит при помощи самых нехитрых, почти первобытных приспособлении. Когда краски готовы, сосуд утверждают в горизонтальном положении на особого рода верстаке, где он имеет свободное вращательное вокруг своей оси движение, которое, по мере надобности, может быть придано ему мастером. Этот последний, имея пред глазами акварельный проект, заполняет проволочные перегородки рисунка жидкою эмалью соответственных цветов и оттенков; эмаль вскоре застывает и плотнеет, и тогда, не боясь уже что она вытечет из своих полостей, мастер поворачивает насколько ему нужно горизонтальную ось верстака, на которой укреплен сосуд, и продолжает свою работу при помощи обыкновенной колонковой кисточки, употребляемой для рисования акварелью. Когда сосуд уже весь пройден эмалью, его оставляют суток на двое, иногда и больше, без дальнейшей обделки, чтобы дат окончательно оплотнеть всей эмалевой массе. Последний процесс которому подвергается эмальированный сосуд — это шлифовка, производимая довольно примитивным способом: сосуд просто кладут в корыто наполненное водой и начинают тереть его пемзой, потом каким-то другим камнем, кажется, агатом,— но в конце концов, после нескольких приемов разнообразной шлифовки, выходит такая чистенькая, гладкая как стекло, сияющая прелестная вещица что глядя на нее остается только восхищаться.

8.jpg.998cd816dd0ad07ac290f925e54a8310.j
Фаланевыя изделия довольно разнообразны, начиная от больших ваз двухаршинной величины до маленьких запонок. Тут вы встретите и громадные блюда с изображением цветов или священных журавлей по голубому фону, (Хорошая голубая эмаль ровного тона очень ценится.) и бутылки на подобие тыквы, и графины разнообразных форм, стаканы, чары и бокалы, блюдца, тарелки, чайные сервизы, пепельницы, шкатулки, словом, всевозможные предметы домашней утвари и убранства; но более всего, разумеется, найдется ваз и вазочек для цветов, букетов или под лампы, и все это можно приобресть за очень невысокую цену. Так например, за большую вазу около двух аршин вышины и три четверти аршина в диаметре, к которой приценился один из наших спутников, на фабрике по первому слову запросили только полтораста иен (на наши деньги, менее двухсот бумажных рублей), а если бы начать торговаться, то наверное иен двадцать еще уступили бы. По-европейски просто не понимаешь из-за чего эти люди трудятся! Нагойе своими фаланевыми изделиями конкурирует с фабриками Осака (черная эмаль) и в особенности Киото, которые разделяют с ним в этом отношении свою славу. Лучшие изделия нагойских, осакских и киотских фабрик находятся на большой всеяпонской выставке в Токио.»
9.jpg.40703861b0515899c181f1600809eed7.j

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

25. Край Харима, храм Новый Киёмидзудэра 第二十五番 播州新清水寺

Аварэми я
Аманэки кадо-ни
Синадзина-но
Нани-о ганами-ни
Коко-ни киёмидзу


Милосердие
Повсюду,
В каждом деле:
Что же видно
В чистой здешней воде?

Почитаемый: Одиннадцатиликий Тысячерукий Каннон 十一面千手観音
Первооткрыватель: бессмертный Хо:до: 法道仙人


1.thumb.jpg.87efc82f1e2eac772adefd7cdee7
Акамацу Удзинори 赤松氏範
Наш храм основал бессмертный Хо:до:, и стал он прочной опорой чудес. Золотой зал построила государыня Суйко, зал для чтений – царевич Сё:току, зал будды Якуси – господин второго ранга Икэ, большую пагоду – наложница Гион, а зал будды Амиды – господин Ёритомо. Здесь мудрые государи, вращатели золотого колеса, молились и приносили обеты ради мира и покоя в поднебесной, а потому днём и ночью здесь люди неустанно подвижничают, и чудеса являются снова и снова. Акамацу Удзинори вместе с прежним канцлером Моромото потерпел поражение в Ёсино, был изранен, вернулся в наш край и перешёл на сторону Ёсиакиры; позже в сражении при Киёмидзу он был разбит и покончил с собой, шёл ему тогда пятьдесят седьмой год. Служившие его дому Ито: Мимбу и Имамура Горо: помогли его сыну Отовакамару бежать в край Сацума; все они глубоко чтили наш образ Каннон, и потому избежали козней врага.

-----------------------
О бессмертном Хо:до:, пришельце из Индии, речь пойдёт в следующем рассказе.
Храм Новый Киёмидзу, как тут получается, был основан раньше, чем «старый» Киёмидзу в столице. Государыня Суйко правила в 592–628 гг. Её племянник и соправитель, царевич Сё:току, уже появлялся в рассказах 18 и 24. Господин второго ранга Икэ – Тайра-но Ёримори 平頼盛 (1133–1186), брат Тайра-но Киёмори, правившего Японией в пору смут XII в. Наложница Гион была поздней любовью государя-монаха Сиракавы (1053–1129) – как считается, именно эта благочестивая дама побудила его ввести запрет на убиение живого по всей стране. Господин Ёритомо – Минамото-но Ёритомо, первый камакурский сёгун.
«Мудрые государи, вращатели золотого колеса» - чакравартины, праведные с буддийской точки зрения правители; в Японии так могут называть и государей, и даже чаще отрекшихся государей-монахов.
Семья Акамацу прославилась в пору междоусобных войн XIV в. Воины из этой семьи несколько раз переходили со стороны государей Южного двора на сторону сёгунов Асикага (Северного двора) и обратно. Делали они это ради собственной цели: получить в наследственное управление край Харима. В конце концов им это удалось на целую сотню лет, но Акамацу Удзинори 赤松氏範 (1330–1386) до этого не дожил. Прежний канцлер здесь – Нидзё: Моромото 二条師基 (1301–1365), сторонник Южного двора, канцлером он был при государе Гомураками в 1352–1354 гг. Асикага Ёсиакира 足利義詮 (1330–1367) – второй сёгун в своём роду. Северному двору Удзинори успел и послужить, и изменить, и в конце концов вместе со многими родными и домочадцами покончил самоубийством после очередного поражения.
На картинке рыдает его сын Отовакамару 乙若丸, а двое верных людей дома Акамацу, Ито: Мимбу 伊藤民部 и Имамура Горо: 今村五郎, утешают его, призывая уповать на милость Каннон.

--------------------------
26. Край Харима, гора Хоккэсан 第二十六番 播州法華山

Хару ва хана
Нацу ва татибана
Аки ва кику
Ицу-мо таясэну
Нори-но ханаяма


Весной цветы вишни,
Летом – цитруса,
Осенью – хризантемы:
Никогда не увядает
Цветущая гора Закона.

Почитаемый: Святой Каннон 聖観音
Первооткрыватель: бессмертный Хо:до: 法道仙人

2.thumb.jpg.593dbaaaee0cd5931a0236bfdbbb
Бессмертный Хо:до:, он же Ку:хати 法道仙人 一名空鉢
ысячерукий Великий милосердный бодхисаттва на нашей горе – почитаемый образ, который принёс с собою из Индии странник Хо:до:. Он являл множество чудес. Хо:до: всякий раз пускал в полёт драгоценную чашу Каннон, и люди складывали в неё подношения. В первый год Тайка [645 г.] в восьмом месяце некто Фудзии вырастил рис для государя на заповедной земле и вёз его морем в столицу; у берегов Харимы к нему подлетела чаша Хо:до: и стала просить подаяния. Фудзии прямо сказал:
– Это государев рис, трудно мне его отдать. Но ты так настойчиво просишь, значит, Хо:до: — чужак и враг нашей страны!
Тогда чаша пустой вернулась на гору, а вслед за нею тысяча коку риса в тюках, подобно стае гусей, полетели к нам на гору. Фудзии испугался, поднялся на гору, попросил прощения – и весь его рис без остатка вернулся на корабль. Только один тюк упал в верховьях нашей южной речки, и теперь то место зовётся деревней Упавшего риса, Ёнэдамура. Государь Ко:току был тронут чарами Закона, что явил Ку:хати, и назначил его в храме главным по подношениям; с тех пор храм стал всё больше укрепляться.

------------------------------
Хо:до:, по преданиям, пришёл из Индии в Китай, потом обошёл три царства Кореи, а оттуда прибыл в Японию в край Харима. Его считают основателем двух десятков храмов, но изображают в облике даосского бессмертного, а не буддийского монаха.
Похожая история с тюками риса больше известна в другом изводе: в «Преданиях горы Сиги» (信貴山縁起, «Сигисан-энги», конец XII в.) у отшельника в горах тоже есть чудесная летучая чаша, только рис вслед за нею улетает не с корабля, а из амбара, но потом возвращается.
Государь Ко:току правил в 645–654 гг.; он, собственно, впервые и ввёл девизы правления, и первым девизом был Тайка, «Великие перемены».
На картинке непонятно, как на таком небольшом корабле эти тюки умещались раньше, до того как улетели (тысяча коку – это пропитание на год для тысячи человек). Основатель храма на этой картинке показан необычным способом: в верхнем пейзажном поле он стоит в красном одеянии на облаке и командует тюками. Чаще пейзаж и нижняя часть гравюры не сообщаются между собой или же из храма вниз исходит свет, «багряное облако», то есть приметы чуда Каннон, а не действий основателя. Также любопытно, что Хо:до: здесь применяет «чары Закона» 法術, хо:дзюцу, – видимо, некий буддийский извод даосского колдовства.

Via

Snow

Странно!

Вообще-то "Яндекс-переводчик" вполне неплох, и нередко работает лучше гугловского. Но иногда бывают необъяснимые вещи. Вот почему встречающееся в английском тексте японское имя "Хидэёри" переводится вот так?
1.jpg.bbb7f2a9ad8f3cdf7d82933e85ea7781.j

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.53a77856de5ba17f1707069f26b72eea.j
«Любопытно, что за гостиницы в Японии. Выхожу из дженерикши, поднимаю глаза на вход, и что же? — Над входом вывеска, на вывеске, разумеется, надпись, но не по-японски, а латинскими литерами, хотя кроме японцев здесь никто не бывает, если не считать редкостных гостей чужестранцев, какими, например, были мы в ту минуту, а года за два до нас американцы. Читаю: «Отель "Прогресс"». — Тьфу ты прах! Только этого не доставало. — «Отель "Прогресс"» в Японии, в Нагойе, в провинциальной глуши, рядом с телеграфным офисом, "Почтофисом" и прочим. Но курьезным показалось мне не столько самое содержание надписи, сколько то, что она сделана по-французски. Французский язык, сравнительно с английским, немецким и даже русским, составляет в Японии такую редкость, что недавно в Иокогаме учредилось общество с целью распространения французского языка между японцами, причем бельгийский посланник, на торжественном обеде по случаю открытия этого общества, произнес целый спич в стихах, где выразил, что французский язык с успехом служит Богу, отечеству, народу, свободе, прогрессу, науке, поэзии и прекрасным женщинам (последним в особенности), а потому должен служить и Японии.
Посмотрим, однако, что это за «Отель "Прогресс"».

Переступили порог и входим в нечто вроде сеней или сарайчика с земляным полом. Прямо против входа стенка, которая направо заворачивает в узкий коридор; в этой стенке квадратное окно с матовым стеклом. Стекло, да еще матовое, да еще с узором — это действительно прогресс для Японии, где вместо стекол употребляют в окнах тонкую пропускную бумагу. Перед этим окошком, на вделанном в стенку узеньким постаментиком, утверждены резные деревянные фигурки домашних божков и духов покровителей странствующих и путешествующих. Один божок изображается едущим на кляче, другой подгоняет клячу веткой, а третий путешествует сзади пешком, с посохом в руке, согнувшись под тяжестью своей котомки. Перед этой группой, в виде жертвенного приношения, положена свежая веточка цветущей камелии. Налево от входа сделана приступка, а над нею большой и широкий дощатый помост, который фута на два возвышается над земляным полом и сплошь затянут сверху мягкими и, как всегда замечательно чистыми, циновками. Около приступки, на земле, валялось более десятка разных туфель, башмаков, сандалий и вообще деревянной и соломенной обуви, между которою я обратил внимание на невиданные еще мною калоши (гета) в форме башмачного носка из промасленного и потому непромокаемого картона, приколоченного к деревянной сандалии. Хотим всходить на помост. — "Нет, — говорят, — нельзя: снимайте прежде сапоги".
— Но как же, однако, и где? Неужели в этих мокрых сенях?
— Здесь, — говорят, — на то и приступка.
— Но здесь грязно, сыро, холодно...
— Как угодно, а в сапогах нельзя.
Делать нечего. Вспомнив пословицу, что в чужой монастырь со своим уставом не входят, уселись мы на дощатый помост и кое-как стянули с себя сапоги, насырелые от дождя и уличной слякоти. Предлагают надеть чистые, новенькие соломенные сандалии (зори) на выбор, какие угодно, объясняя, что в них будет мягче ходить. Я попытался было сделать это, но не тут-то было! Носить их не так легко, как кажется. Наши европейские чулки к такой обуви не подходят; тут нужны японские, у которых большой палец, как в наших рукавицах, отделяется от прочих. Но кроме особых чулок, нужен еще и особый навык, а то с непривычки мне стало так жестоко жать и натирать плетешками пальцы, что через пять минут пришлось бросить зори и ходить в одних тонких чулках по холодным доскам наружных галереек.
Из сеней гостиницы один вход ведет в комнату, где устроен общий склад всякого хозяйственного скарба, кроме кухонных принадлежностей. Тут в одном углу сложены толстые ватные одеяла, заменяющие постели, в другом — какие-то сундучки, шкатулки и корзинки, в третьем — комнатные фонари, ночники и длинные деревянные подсвечники со шпильками, на которые насаживаются свечи из растительного воска. На полках расставлены подушки. Да, именно расставлены, а не разложены, потому что в Японии вместо подушки, как я уже говорил однажды, употребляется макура, особый деревянный прибор, с виду похожий на стереоскоп. Но здесь и макуры отличалась особенною народностью: один из них были покрыты красным или черным лаком, другие расписаны золотыми узорами и картинками; а сбоку от них имелся даже выдвижной ящичек, куда, если угодно, можно прятать на ночь кольца, деньги, часы или излишние принадлежности женского головного убора, вроде черепаховых шпилек и гребенок.

2.jpg.2f3c7642e41f6dd90e8bcff66eb872ff.j

Другой проход из сеней, мимо этой кладовой или скарбовой, ведет в отдельные комнатки для приезжающих и в верхний этаж, а с третьей стороны находится проход в кухню, закрытый кубово-синей холщевой занавеской, на которой белой нитью вытканы какие-то слова и символические знаки. Занавесь эта не сплошная, как у нас, а разделена на четыре отдельные полотнища, шириной каждое не более полуаршина.
Кухня — чуть ли не самая интересная часть японского дома. Это обширная комната с земляным полом. Приподнятый дощатый помост проложен только вдоль двух смежных стен и притом с одной стороны значительно шире, чем с другой. У остальных двух стен помещаются очаги, сложенные из кирпичей, иногда из диких камней, иногда из того и другого вместе. На одном из очагов жарят, пекут и варят, на другом всегда кипит в большом бронзовом чайнике или котле вода для заварки чая. Но в "гостинице Прогресса" прогресс сказался и в кухне. Здесь первобытные очаги уже заменены обыкновенными европейскими чугунными плитами, более удобными, чтобы варить суп и жарить бифштексы. А бифштекс, надо заметить, принадлежит к проявлениям прогресса, так как японцы, ценя в рогатом скоте рабочую силу, необходимую им и для разминания рисовых полей, и до сих пор еще в большинстве не употребляют в пишу мяса, хотя на это нет прямого запрещения ни в их гражданских, ни в духовных законах. Посредине кухни стоит на высоких ножках (высокие ножки тоже прогресс) довольно большой круглый стол, на котором обыкновенно производятся все подготовительные действия японской стряпни: здесь крошится зелень, шелушится лук, чистится рыба, ощипываются куры. В той части кухни, где находится дощатый помост, от пола и почти до потолка установлены деревянные полки с боковыми стенками, совершенно такие же, какие бывают у нас для книг, только немного глубже. Здесь хранятся все кухонные и столовые принадлежности, котелки, сковороды, деревянные лаковые чашки и миски, фаянсовые и расписные блюда, фарфоровые бутылочки для саки и чашечки для чая, маленькие, почти игрушечные столики-коротконожки (таборо), лаковые подносы и прочее. Фарфоровые вещи преимущественно с синим, а лаковые с золотым рисунком. Кроме большого складного фонаря из рыбьих пузырей, который по вечерам подвешивается к потолку по середине комнаты, висит еще над очагом на стене светец с гнотиком вроде малороссийского каганца, наливаемый маслом. Впрочем, в последнее время керосин сильно начинает входить в Японии во всеобщее употребление и, вследствие неосторожности и неуменья обращаться с ним, служит причиной большей части пожаров, которые, при здешних удобосгораемых постройках, и без того были часты, а с введением керосина еще значительно усилились. Поэтому, ночуя в японском доме, никогда нельзя быть уверенным, что проснешься утром таким же, как и лег, а не сгоришь как-нибудь во время сна ночью.
Из кухни есть выход на крытую сверху деревянную галерейку, окружающую небольшой внутренний дворик, который, как я уже говорил, является необходимою принадлежностью каждого японского дома, от дворца до хижины. Эти дворики — одно из самых характерных произведений японского домостроительства, хотя первоначально они и были заимствованы из Китая. На устройстве внутреннего дворика сосредоточиваются весь вкус, все заботы и попечения об изящной стороне домашней жизни. Тут, иногда на пространстве одной сажени, а то и меньше, сосредоточено все, что может тешить глаз и ласкать чувство прекрасного. В каждом внутреннем дворике вы непременно найдете маленький бассейн, выложенный цементом или диким камнем, из расселин которого наползают на поверхность кристально чистой воды красивые водяные растения, лилии и лотос. Прелестно уродливые, радужные и золотые рыбки разгуливают в этом своеобразном аквариуме. Иногда маленький краб выглядывает из-под камней, иногда черепашка взберется на карниз погреться на солнышке, а цикада-кузнечик, посаженный в миниатюрную клеточку подвешенную к какой-нибудь ветке, каждый вечер, когда вокруг зажгутся пунцовые фонари, оглашает весь дворик своим неумолкаемым стрекотаньем. Нередко ему вторят, на ветках же, маленькие стеклянные колокольчики, к языкам которых подвязаны бумажные ленты: ветерок колеблет эти ленты, и колокольчики начинают тихий мелодический перезвон. Через бассейн, из одной половины дома в другую, перекинут, в виде полукруглой арки, легкий мостик из палочек бамбука или другого красивого дерева, украшенный иногда очень изящно точеными, либо резными перильцами. Все остальное пространство дворика засажено камелиями и азалиями, латаниями и саговыми пальмочками, померанцевыми, сливовыми и другими фруктовыми и хвойными деревцами и кустарниками дающими или красивый, или ароматичный цвет. Там и сям по этому садику расставлены фарфоровые вазоны с более редкими и почему-либо замечательными растениями. Тут же, между кустами, где-нибудь из углов непременно торчит несколько диких камней опутанных побегами разных вьюнков и один или два фонарика высеченные из камня же в виде грибков или небольших монументов. Иногда в тени из-под вечно зеленых ветвей таинственно выглядывает маленькая деревянная кумирня, и в ней прячется изображение домашнего божества, избранного хозяином в покровители дома и семейства. Тут же, неподалеку от кухни, стоит гранитная тумба в виде естественной глыбы, у которой верхушка сточена, и в ней выдолблен водоем всегда наполненный свежею водой для питья, ради чего на тумбу кладется и бамбуковый ковшичек с длинною ручкой, а для поддержания свежести и для некоторой красоты, в воду обыкновенно опускается несколько веточек цветущих камелий, которые меняются ежедневно вместе с водой. Но во многих случаях подобные водоемы или чаши наполняются проточною водой, проводимою к ним посредством бамбуковых труб из какого-нибудь родника. Вода изливается в чашу либо по желобку, либо особо устроенным фонтанчиком; а чтобы чаша не переполнялась, из нее проведены бамбуковые желоба к бассейну аквариуму, или же к оросительным садовым канавкам. Все это, в общем, носит какой-то игрушечный характер, словно бы все, это устроили очень милые, умные и способные дети.
Для умыванья и выливанья грязной воды имеется во внутреннем же дворике, но несколько поодаль (обыкновенно по другую сторону соединительной галерейки), бассейн, напоминающий своим видом древнегреческие саркофаги. Он высекается из цельного камня, а иногда бывает и бронзовый, или же делается наподобие камня искусственно, из особого цемента, который имеет свойство крепнуть со временем до степени плотности плитняка. Такие бассейны обыкновенно украшаются резными, рельефно высеченными надписями, а сделанные из цемента, кроме того, еще и вмуравленными в их наружные стенки фарфоровыми кафлями, на которых изображены разные синие рисунки. На дне бассейна всегда есть отверстие, соединенное с подземною сточною трубой. А чтобы вид нечистот не оскорблял глаз по природе чистоплотного японца, в бассейн обыкновенно вкладывается на два, на три вершка ниже верхнего края особая покрышка из бамбуковых равной величины палочек, пронизанных для связи между собою, с обоих концов тонкими прутьями. Мыльная вода стекает в узкие скважины, остающиеся между палочками и таким образом покрышка бассейна всегда остается в безукоризненно чистом виде. Для вытирания лица и рук тут же, около, на особой жердочке вешается цветное полотенце, большею частью голубое с каким-то белым литерным знаком посредине.
Кроме внутреннего дворика, при "Гостинице Прогресса", как и при многих других домах, имеется еще особый сад. Подобные сады бывают разной величины, и в них соединено в больших размерах все, что вы можете встретить во внутреннем дворике, за исключением разве сточного саркофага. Одним из самых популярных садовых украшений, кроме диких, красиво навороченных камней и гранитных фонарей-монументов, являются подстриженные деревья и миниатюрная Фудзияма. В одном из наиболее любимых уголков сада насыпается конический курганчик, которому придают сходство с контурами знаменитой горы. Узенькая тропинка зигзагами или спиралью вьется по бокам кургана к его вершине, где обыкновенно помещается каменное изваяние какого-нибудь божка, или торчмя поставленная плита с высеченною надписью; то и другое непременно украшено зеленью разных цветущих кустарников. Деревянная или каменная скамья поставленная против изваяния служит обычным дополнением макушки кургана, скаты которого украшены дикими камнями, а иногда, кроме того, глыбами кораллов и большими раковинами. Из их расщелин вырываются на простор воздуха и света побеги всевозможных вьюнков, тюльпаны, лилии, пионы, растущие рядом с несколькими сортами хвойных кустарников. Фудзияма обыкновенно служит бельведером и любимейшим местом семейных отдохновений во время солнечного заката. Деревья в садах обыкновенно подстригаются, но не все, а лишь некоторых известных сортов. Так, например, ильм, клен, камфарное дерево, камелия, орех, оставляются на произвол природы и нередко достигают громадных размеров; бамбук же, акация и боярышник в изгородях, а померанцы, кипарисы и туи внутри садов, всегда подстригаются, причем кипарисам и туям придается форма цилиндров, усеченных конусов и башен, а померанцам — яйцеобразная, шаровидная и кубическая. Операция подстрижки производится с большим искусством, так что дерево с безукоризненною правильностью получает именно ту форму какую задумала придать ему фантазия садовника. Глядя на эти произведения японской культуры, можно предполагать что идея стриженых аллей и газонов французских садов XVIII века перешла в Европу если не из Японии, то вероятно из Китая; но все же европейским садоводам далеко в этом отношении до японских искусников. Впрочем, верх этого искусства вы познаете лишь когда увидите, что японцы проделывают со своими соснами. Подпирая иные ветви шестами и распорками, а другие притягивая книзу железными цепями, они придают соснам самые прихотливые, причудливые, иногда фантастические формы, вследствие чего и получаются те искривленные, змеевидные, иногда в бараний рог завитые стволы, сучья и ветви, изображения которых мы встречаем на японских рисунках. Садовники переплетают и связывают между собою молодые веточки сосны, причем иные подстригут, иные вовсе обрежут, и глядишь, вся кривая сосенка усеяна у них отдельными зелеными шапками хвойных щепоточек, то в виде грибков, то в форме зонтиков, вееров, обручей и т. п. Тем же способом, с применением подстрижки, они придают можжевеловым кустам форму камней, столов и иногда употребляют их в качестве бордюра для садовых бассейнов, клумб и дорожек. Попадаются иногда хвойные кустарники в форме птиц (в особенности журавлей и уток) и иных животных, но это уже есть принадлежность более богатых садов, да и вообще с подобными формами встречаешься чаще в Китае чем в Японии. Кроме исчисленных диковинок, японские сады всегда бывают наполнены разными сортами таких (преимущественно фруктовых) деревьев которые дают пышный цвет ранее появления листьев. К таковым относятся японская вишня и японская слива, начинающие цвести еще в декабре, затем абрикос, персик, миндаль и другие, названия коих я не знаю и которые встретил здесь в первый раз в жизни. Еще задолго до непосредственного знакомства с Японией мне случалось читать и неоднократно слышать порицания китайским и японским садоводам за практикуемое ими насилие природы растений и за стремление совокупить на ничтожном клочке земли миниатюрные и потому якобы уродливые подражания природе в образе потоков, скал, озер и т. п. Что сказать на это?

3.thumb.jpg.e1c421a67c5ba7068a0db3bec307
Разумеется, природа ненасилованная лучше, и я даже думаю что вряд ли какой народ во всей своей массе способен более японцев чувствовать ее красоты: самая природа этой живописной страны невольно учит их понимать ее прекрасные стороны, невольно, так сказать, воспитывает в них чувство изящного. Но может быть именно потому-то Японец и стремится соединить окрест себя, в своем уголке, даже внутри своего дома, все что может сколько-нибудь, хотя в миниатюре, напоминать ему прелестную природу его родины. Не выражается ли скорее в этой миниатюрности его кропотливый, усидчиво-трудолюбивый и страстный к культуре характер? Японец так любит вид зелени, цветов и деревьев что не только изображает их на своих чашках и шкатулках, но не оставляет и в доме своем решительно ни одного клочка земли не занятой строениями без того чтобы не посадить на нем хотя веточку, из которой со временем вырастет целое дерево. Мы часто встречаем в японских домах какой-нибудь захолустный, второй или третий дворик, совсем глухой, не более как в полтора квадратные аршина величиной, и что же? На таком дворике, продравшись между деревянных крыш на свет Божий, вырастает целое дерево лавра или камелии, апельсинное или камфарное, а под ним, у корня, еще и маленький цветничок устроен, и проведена для орошения выложенная кирпичом канавка. Японец страстно любит зелень, тень, воду, и это понятно в таком климате. Относительно здешних садов скажу только что они в своем роде очень и очень красивы со всеми этими камнями, маленькими скалами, бассейнами, кумирнями и прочими своими украшениями. Все это очень оригинально, пожалуй очень курьезно, в особенности когда вы вдруг видите дуб или кедр как бы из страны лилипутов или можжевельник свернутый в фигуру священного журавля; но в то же время это "уродство" полно такой своеобразной прелести что смотришь-смотришь на него, и глаз оторвать не хочется.
Весь повседневный обиход домашней жизни совершается в трех, описанных выше, комнатах, то есть в кухне, скарбовой, которая почти всегда служит и семейною спальней, и в прихожей, заменяющей собою приемную и гостиную. Есть еще комната, посвященная домашнему алтарю, но она существует не для посторонних; это как бы святая святых домашнего очага, которую даже сами хозяева посещают только в случаях богомоления; потому-то и находится она всегда где-нибудь в стороне не на проходе. Так как прихожая служит и гостиной, то посреди нее на циновке всегда стоят: бронзовый хибач с тлеющими в золе углями, лаковый поднос с чайником и чашками и табакобон со всеми курительными принадлежностями. Вокруг хибача обыкновенно собираются все домашние, если не заняты каким-либо делом, а также посторонние посетители-гости. Опускаясь на колени, они садятся на пятки в общий кружок, греют над хибачем руки, пьют чай и саки, закусывают рисовыми сластями, болтают и курят, беспрестанно набивая табаком свои крохотные кизеру и после одной или двух затяжек, вытряхивая из них золу, так что в японском кружке только и слышишь пощелкивание чубучков о края пепельницы. Курят все, и мужчины, и женщины, а нередко и маленькие дети.
Все описанные принадлежности японского обихода сполна имелись и в занятом нами "отеле Прогресса". Но наибольший прогресс его выразился в обстановке столовой залы, помещающейся в верхнем этаже. Это собственно не комната, а большая с двух сторон открытая веранда с видом на соседние крыши и в особый сад, принадлежащий тому же дому. На зиму две смежные открытые стороны веранды закрываются раздвижными рамами, в переплеты которых вставлены стекла (большой прогресс), а снаружи, в виде балкончика их огибает особая крытая галерейка. В этой столовой пол застлан уже не циновками, а ковром, и стоит посредине ее большой стол под коленкоровою скатертью; вокруг него дюжина европейских стульев, а на столе фарфоровые вазы с цветущими прутьями персика и ветвями камелий. С потолка спускается европейская лампа; на стенах какие-то литографии с английскими подписями; в углу прибита вешалка с кабаньими клыками вместо деревянных колышков. Столовый прибор устроен также на европейский лад, даже салфетки есть, хотя и коленкоровые и притом очень маленькие. Стаканы и шкалики (вместо рюмок) хотя и несуразные, но стеклянные; ножи и вилки, хотя и не совсем такие, как у нас, неудобные, но по нужде годные к употреблению. Тарелки. Вот уж чего не ожидали! — Представьте себе, в этой стране великолепного фарфора тарелки вдруг английские, фаянсовые, с какими-то узорами, подделанными под японский стиль. И это в Нагойе, в Оварийской провинции, которая на всю Японию славится именно своими фарфоровыми и фаянсовыми изделиями для повседневного употребления!.. Оказывается, что английский фаянс уже во многих местах начинает мало-помалу вытеснять свой родной фарфор, и причина тому вовсе не в его дешевизне, а единственно в увлечении новизной и в ложном убеждении, будто европейское лучше своего японского. Значит, тоже "прогресс" в своем роде. Но как бы ни было, а сервировка стола все же несколько нас утешила: уже одно удобство сидеть привычным манером на стуле и есть ложкой и вилкой чего стоит! А то не угодно ли кушать на корточках, по-японски? Без привычки к такой позе, не пройдет и пяти минут, как у вас невыносимо заломит коленки.
Вскоре хозяин гостиницы, господин Синациу, или Синациу-сан, со множеством наипочтительнейших согбений, приседаний и преклонений, с шипением втягивая и выдыхая из себя воздух, — все это чтоб усилить видимые проявления и знаки своей почтительности, — отчасти торжественно, отчасти как-то таинственно доложил адмиралу, что сам-де губернатор, господин Номура, в сопровождении секретаря, экзекутора, переводчика и нескольких городских депутатов, приехал к гостинице, чтобы почтить его превосходительство своим визитом, и желает знать, угодно ли будет принять его. Адмирал приказал просить и сделал несколько шагов навстречу, как требует того здешний официальный этикет. Минуту спустя они явились. Сам господин Намура и секретарь с экзекутором были во фраках, остальные в обычных японских костюмах. Вошли они все неслышною походкой, так как обувь свою оставили внизу в сенях, и надо сказать, что эти официальные черные фраки с орденскими знаками, в соединении с белыми носками вместо сапог, производят на непривычный глаз довольно своеобразный эффект немножко комического свойства. Впрочем, и мы, со своей стороны тоже обретались в бессапожии. Произошли, разумеется, достодолжные взаимные представления, рекомендации, поклоны с втягиванием в себя воздуха и с покряхтыванием, рукопожатия и опять поклоны, приглашения садиться, курить, и снова поклоны, и снова покряхтыванья, и наконец, при помощи переводчиков, кое-как разговор завязался.
Не в первый уже раз приходится мне видеть японских чиновников нового покроя, и в большей части их замечал я одно характеристическое сходство, которое, наверно, покажется вам очень курьезным; они ужасно похожи на наших, — знаете, тех гладко выбритых, прилично причесанных коллежских асессоров и советников с приятно-солидным выражением и несколько геморроидальным цветом лица, каких вы, конечно, не раз встречали, особенно в провинции, где тот тип держится крепче в разных губернских правлениях, канцеляриях, казначействах и тому подобном. Нагасакский вице-губернатор, например, это типичнейший молодой прокурор из правоведов, с солидностью тона и манер, с выхоленным подбородком, оказывающим наклонность к образованию второго этажа и вообще с основательными видами на будущую служебную карьеру. Так точно и здесь, в Нагойе: экзекутор, сопровождавший господина Намура, ни дать, ни взять гоголевский почтмейстер Иван Кузьмич Шпекин. И манера, и ухватка у него совершенно те же. Все мы так и прозвали его сразу почтмейстером. Отчего, в самом деле, такое сходство? Казалось бы, что общего между нашим и японским чиновником, а между тем типичные черты один и тот же. Как это случилось, я уже не знаю, отмечаю лишь факт, насчет которого все самовидцы, надеюсь, будут согласны со мной.
Номура-сан просидел у адмирала довольно долго, ведя разговор, в котором со стороны японцев принимали некоторое участие только пожилой, сивоголовый экзекутор и молодой, но уже вполне чиновничьи-солидный секретарь. Остальные пребывали в упорном молчании, покуривая предложенные им папироски. Их шеи были вытянуты и головы слегка нагнуты вперед, очевидно ради изображения официальной почтительности и благоговейного внимания к речам старших, которым они иногда все в раз поддакивали сдержанными кивками и покачиваньем корпуса в виде полупоклонов. Объяснения происходили через посредство нашего Нарсэ и ихнего переводчика, владевшего английским языком. Между прочим, разговор коснулся фарфорового и фаянсового производства, которыми славится их провинция, и господин Номура, желая тут же показать нам образец последнего, послал одного из депутатов к себе домой за медною эмалированною вазой. Вещь действительно оказалась произведением замечательной работы: краски эмали, их подбор, рисунок и шлифовка наружной стороны сосуда, все это вполне изящно и оригинально; цена же, сравнительно с работой, пустячная, что-то около 28 или 30 иен. Вице-губернатор предложил нам осмотреть на другой день местные фабрики ткацких и фаланевых изделий, а также школы и некоторые другие достопримечательности города, за что мы, конечно, от души его поблагодарили. Город, по его словам, не из больших, имеет только 120.000 душ населения, но довольно производителен в промышленном отношении, хотя по части вывоза и не ведет непосредственно заграничной торговли. Произведения Нагойе сполна расходятся внутри страны, и только фарфоровые да фаланевые изделия попадают отчасти к иокогамским и токийским купцам, которые уже от себя перепродают их европейцам и американцам.
При прощании адмирал и мы все получили приглашение к обеду, который предположено устроить для нас завтра в здании местного музея.

Via

Snow

«Чосонский беглец»

1.jpg.e93a69f8a59e8ca6738c6d6c6086ec8c.j
Ещё одна интересная дорама, немного странная. По-русски она называется «Воля небес: сбежавший из Чосона», «Чосонский изгнанник» или «Небесный мандат» и т.д., по-корейски — «천명 : 조선판 도망자 이야기 « (2013 год, 20 серий). Переводы названий все не очень верные: герой и правда почти всё время в бегах (не в изгнании!), но не только не покидает Корею (тогда — Чосон), но и от столицы-то удаляется не больше чем на десяток вёрст. «Воля небес» и «Небесный мандат» - это хорошая игра слов: по «политическому сюжету» кажется, что имеется в виду «небесный мандат», подтверждающий право государя царствовать, а в последней серии выясняется, что речь совсем о другой «воле небес».
Вообще это формально ремейк американского фильма «Беглец», вышедшего на двадцать лет раньше, но он этого прообраза корейцы оставили рожки да ножки, а изменили и дополнили очень многое, благо сериал вдесятеро длиннее фильма. По-моему, получилось у них заметно интереснее, чем в исходнике (и чем в отечественном ремейке Егора Кончаловского).
2.jpg.ff23f66cf340bbb5eef59826ff4065d6.j
Сериал этот немного неожиданный. С одной стороны, он очень «театральный» — с демонстративными позами и минами, с выпученными глазами, с полным набором штампов корейских сериалов. По манере это немного похоже на старые советские костюмные постановки, — «Двенадцатую ночь» я вспоминал не раз, местные благородные разбойники — совершенно из «Двух веронцев», да и от «Трёх мушкетёров» немало. (Только вот персонажи не поют — как обычно, вместо этого песни идут за кадром, и довольно неинтересные.) В общем, казалось бы, очень всё условно.
При этом смотрится увлекательно, работают и смешные моменты, и трогательные. Сюжетных линии в сериале три: условно говоря, «уголовная», «политическая» и «любовно-семейная». И вот «уголовная» линия, например — едва ли не лучшая из виденных мною в корейских сериалах: в кои-то веки убедительный сыщик, не только с характером, но действительно рьяно и деятельно занимающийся расследованием, а не просто ждущий счастливых совпадений, всё проясняющих. Кто настоящий убийца — зритель знает с самого начала, но это не мешает сопереживать ходу следствия. «Политическая» линия — казалось бы, совершенно стандартная: слабый король, многообещающий наследник (обладающий, однако, всеми правами на престол и «небесным мандатом»), коварные враги наследника, верные его соратники… И почти весь этот стандарт оказывается вывернут наизнанку (ну, разве что враги правда коварные) — слабый король оказывается полноценным местным Иваном Грозным, только старым и хворым, наследник — очень неприятным молодым человеком, а его соратники живут в основном совсем другими заботами. «Любовно-семейная» линия самая недвусмысленная и однозначная: да, есть несколько полноценных романов между героями и героинями, но основная тема — это дети и родители. Главный герой делает всё ради своей маленькой тяжко больной дочки, такой же сумасшедший папаша у одной из героинь, подростка (у второй, взрослой героини, в общем, тоже, но там отец приёмный), да и в королевской семье всё вертится вокруг отношений между родителями и детьми — родными и неродными. Любовные истории, по-моему, довольно бледные (кроме одной, может быть, с этакими Бенедиктом и Беатриче — ну никуда не деться от воспоминаний о шекспировских комедиях), а детско-родительские — правда трогательные и куда более живые. Ну, тут ещё работает, конечно, то, что дети-актёры у корейцев всегда прекрасны.
3.jpg.8b307f0e602fb25ffde7e5957c2ea03e.j
Самые младшие герои прячутся под столом, а за столом совещаются заговорщики. Ой, что они сейчас услышат…

Что же до штампов — почти все они хотя бы отчасти, да вывернуты наизнанку. Почти в каждом корейском историческом сериале преследуемый герой бросается или падает с кручи в реку и так спасается (или его спасают) — здесь такая сцена тоже есть, но заканчивается это для героя совсем иначе.
4.jpg.f78728dd9df6f9dcbc7b192c935de0c3.j

В половине таких фильмов имеется «девочка-переодетая-мальчиком», которую все за парня и принимают — здесь насчёт пола такой героини никто не заблуждается, в общем, ни на минуту (при том, что для неё это правда важно не тактически, а психологически).
5.jpg.ca4b838c5ff70733fae110ee207119e3.j

Чосонская медицина, как обычно, очень крута — но далеко не всесильна, и раненые не регенерируются мгновенно, а чахотка особо не лечится иглоукалыванием, а важнейший пациент может помереть (и помирает) просто потому, что противостолбнячной сыворотки ещё не изобрели, что поделать! Игра со столь же привычными «безусловно смертельным ядом» и «безусловно универсальным противоядием» получается тоже довольно логичной — особенно если зритель, в отличие от героев, не верит в чудотворные снадобья. Ну и амнезия: в большинстве сериалов это — важная проблема, которую персонажу нужно преодолеть, здесь же выборочная потеря памяти выступает как бог из машины, разрешающий проблему (да и непритворна ли эта амнезия — довольно сомнительно). И так, в общем, подряд.
Действие происходит в середине XVI века, на престоле почти весь фильм — тот король Чунджон, который лучше всего знаком нашему зрителю по «Великой Чан Гым», она же «Жемчужина дворца» (ну, и по другим сериалам тоже). Сама Чан Гым, знаменитая женщина-врач, которую король приравнял по положению к министрам, тут тоже присутствует — но она совсем не такая, как в «Жемчужине дворца». Она старше, серьёзнее и суровее, она прекрасно понимает, что ей грозит после смерти её покровителя-короля (тут, в отличие от «Жемчужины», король об этом совершенно не заботится) и сложности молодых героев её, скорее, отвлекают от собственных — но, конечно, Чан Гым остаётся положительным персонажем, и вполне убедительным. Играет её замечательная Ким Ми Кён, и «медицинская» роль у неё удалась не хуже, чем, скажем, в «Ён Пале».
6.jpg.3dab9b5e64f68ef25ce0d469011c6cb9.j
Король и его врач

Для нашего зрителя не очень удобно то, что корни политической интриги и судеб героев уходят в прошлое, которое все корейцы знают по школьным учебникам, а российский зритель осведомлен куда скуднее. Так что на всякий случай поясню, в чём оно состояло. Чунджона посадили на престол (почти за сорок лет до начала нашей истории) после свержения предыдущего, полубезумного государя. Одну из главных ролей в этом перевороте сыграл учёный сановник Чо Кван Джо, умный и властолюбивый реформатор жёсткой конфуцианской выучки. Тринадцать лет страною, по сути, правил он — считается очень прогрессивным деятелем, хотя обходились его идеи довольно дорого. В конце концов против него составили заговор, устроили фальшивое знамение, когда на листьях дерева появилась надпись «Чо метит в короли» (этот случай будет обыгран в нашем сериале), обвинили в измене и казнили со многими сподвижниками. Собственно, в пору тогдашних казней погибли дед главного героя, потомственного придворного лекаря, и отец главной героини — тоже лекарки, ученицы Чан Гым. Но часть единомышленников Чо Кван Джо, согласно фильму, уцелела, ушла в подполье и сейчас поддерживает наследного принца (будущего короля Инджона), рассчитывая после смерти Чунджона вновь прийти к власти. Главу этих заговорщиков играет Ли Чже Ён (Чжо Маль Сэн из «Дерева с глубокими корнями»), и оказывается по-настоящему страшен.
7.jpg.80e1caf8cfee2a6fdc9e29e3ca325cc4.j
8.jpg.1553a47831a1bf6032586acda215cdf1.j

У Чунджона двое сыновей — наследник от более раннего брака (друживший в детстве с главным героем-лекарем) и совсем маленький принц, сын нынешней королевы Мунчжон. Злая королева мечтает возвести родного сына на престол и править за него (что ей впоследствии и удалось, об этом времени есть скучная дорама «Цветок темницы»), для этого нужно избавиться от нынешнего наследника.
9.jpg.ede85a3e66a2dcc25c54f2b6bab8d802.j
Соперники

История начинается с того, как злые силы заставляют одного из дворцовых врачей потравить наследника страшным ядом, врач это покушение срывает и гибнет — а его убийцей его выставляют его же коллегу, собственно главного героя. От преследований по этому обвинению он и бежит большую часть сериала, пытаясь оправдаться и спасти себя и остатки своей семьи (по тогдашнему закону, ответственность коллективная, преступника казнят, а родню его, пусть и непричастную ни к чему, обращают в рабство).
Героя-доктора играет Ли Дон Ук, записной красавец корейского кино. Но здесь он не столько герой-любовник, сколько честный неудачник, на которого все шишки валятся — и, прежде всего, любящий отец.
10.jpg.999edb6ce8b87d44dd0c016145739023.
Он вдов, у него осталась маленькая чахоточная дочка Ран (её играет Ким Ю Бин, тогда семилетняя, но уже опытная актриса) — и спасти наш доктор старается не столько свою голову, сколько именно дочь. Ну и сестру по возможности, и других родственников (хотя с отцом у него отношения сложные). Собственно, этим он и занимается всю дорогу — оправдаться самому, изобличить настоящих преступников и вернуться к мирной семейной жизни.
11.jpg.b8da8d09cebdb34e34ea10f3cb4dcc86.
Дополнительно ему мешает то, что наследный принц до сих пор считает его своим единственным другом — и требует от героя очень многого и очень не вовремя.
Принц (в его роли — актёр Лим Сыл Он, он же модный певец Сылон), на мой вкус, один из самых неприятных принцев корейского кино, но при этом очень убедительный эгоист и параноик с благородными порывами (и с подлыми порывами тоже). Симпатичным он становится только имея дело с детьми — с Ран и собственным младшим братцем-соперником. Инджону предстоит в конце концов всё же взойти на трон — но, как известно из истории, очень и очень ненадолго...
12.jpg.4b26d742986a47dd55bd21659fe2fd70.
Его высочество

Положительному герою полагается положительная героиня — здесь это лекарка Да Ин из той же дворцовой лечебницы. Играет её Сон Джи Хё, которая в «Кэбеке» была в главной женской — и, как говорится, неоднозначной — роли. Здесь эта девушка безупречна — и довольно скучна, хотя вполне последовательна и ничего недостоверного не делает.
13.jpg.a70a54f9014644a506bb17bacbdebaf2.
14.jpg.fe60ba4e282317af66f4945025a673e1.

Лучшие её сцены, по-моему, — не с возлюбленным, а с приёмным отцом (Ли Хи До, как всегда, очень хорош, не хуже чем в «Жемчужине дворца»), который по сюжету — на стороне злодеев-отравителей, но свою девочку обожает.
15.jpg.7e46f309746663b295ab723a0a7fcb3f.
«Во что ж ты опять вляпалась…»

Главному герою полагается, кроме более или менее лирической, и вторая героиня — девчонка-сорванец. Это «маленькая разбойница», с отцом которой, лихим атаманом, наш доктор однажды бежал из тюрьмы.
16.jpg.99228d7a077f48a2caa11948b9bcca86.
Очередные дочь с отцом

Разбойники совершенно опереточные (в робингудовском духе) — но очень обаятельные, и артисты их играют отличные. И маленькая разбойница (Юн Чжин И) сыграла эту девочку-подростка, мечтающую быть парнем, по-моему, очень удачно. Вообще в корейских сериалах такой героине подобает погибать, чтобы обеспечить герою счастье со своей лирической соперницей, но тут и этот штамп удалось поломать, что очень приятно.
17.jpg.15b4585e42dd6994174ce40ff833f360.
Три поколения разбойников. Грамотна только бабушка…

Главные злодеи — королева и злой министр (Чжон Кук Хван, он же король из «Воина Пэк Тон Су», маршал Чхве из «шести летающих драконов» и т.д.) колоритные и местами правда жуткие.
18.jpg.0c691ce2682e21b9a3facb8398dfc493.

Её величество

19.jpg.03e67364c36d39589ef6f6e7c9ba1498.
Её самый дельный сподвижник

Но поскольку жуть положено разбавлять балаганом, к ним прилагается ещё комический злодей, королевин брат-идиот, без которого, мне кажется, было бы куда лучше.
Ну и второй главный герой (наряду с доктором перебравшийся из американского фильма — и больше оттуда корейцы не взяли практически ничего), честный полицейский по прозвищу «Кровавый демон».
20.jpg.f6129b084bff2eb1cb11b43265f5b52d.
Героя он, соответственно, сперва преследует, потом начинает искать настоящих преступников, и оказывается в этом по-настоящему хорош. А поскольку Кровавый Демон, как легко понять по его прозвищу, не настолько безупречно добродетелен, как лекарь и лекарка, ему можно вести себя более разумно и настойчиво (основным-то положительным героям, по правилам игры, даже убивать никого нельзя ни при каких обстоятельствах…)
21.jpg.98d965a470fd11bfd53c7b2caf0146ce.
Играет его Сон Чжон Хо — актёр скорее «отрицательного обаяния» (ему доводилось игрывать и негодяев, и даже маньяков), и тут из основных персонажей он вышел не только самым ярким и убедительным, но едва ли не самым симпатичным. И следить за ним интереснее, чем за всеми остальными. И даже личная любовная история у него получилась не слюнявой, а лихой и весёлой.
Второстепенные персонажи, как часто бывает, здесь порою затмевают основных.
22.jpg.f7cf6baf466ca6ceb71a0fe318a7718a.

«Бенедикт» тут — Кровавый Демон, а «Беатриче» — вот.

23.jpg.ab115b6cc281342d44243af89dcaa44b.
«Первый убийца» и «второй убийца». Но они друг с другом не поладили… (Актёры, кажется, приходятся друг другу братьями, с десятилетней разницей в возрасте и разными фамилиями.)

24.jpg.4cd8318891c6bf16a59b9e8eb418612b.
Идиллия в разбойничьем стане

25.jpg.faa52801d4042db51ac4e39880bb7b4a.
Ещё разбойник, не самый удачливый…

При этом сюжет закручен лихо и стремительно, ни разу не провисает за все двадцать серий — даже когда персонажи вынуждены бегать по кругу, на каждом круге преподносится какая-нибудь неожиданность. В самом конце жертвой этой стремительности пали несколько второстепенных героев, дальнейшую участь которых не показывают (а интересно, как всё обернулось, например, для Чан Гым в этом изводе её истории!), но все основные линии завершены, и в основном даже благополучно.
26.thumb.jpg.8cd950750e98bcf58bee6ca5834
Хотя этот «счастливый конец» кажется не таким паточным, если учесть, что примерно через месяц после последних кадров король Инджон таки погибнет, злая королева придёт к власти на добрых двадцать лет, и героям, скорее всего, придётся туго. Но из порочного круга они таки вырвались и жить согласно «воле Небес, а не воле государей» научились — так что авось уцелеют…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«20 февраля.
Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере, на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с плюмажем, а затем ехал в дженерикше впереди его кареты, и в заключение говорил ему в кирке приветственное слово.


21-го февраля.
День восшествия на престол Государя Императора наша морская семья в Иокогаме отпраздновала молебствием на судах. С утра, в честь нашего праздника, не только русские, но и все иностранные суда расцветились множеством флагов, а ровно в полдень со всех морских и береговых батарей загремели выстрелы торжественного салюта. Все суда окутались пороховым дымом, так что легко можно было вообразить себе морское сражение. Затем была у нас гонка гребных судов на призы, собранные по подписке офицеров, а вечером на русских военных судах зажглась блестящая иллюминация с применением электрического освещения. Играла музыка, пели хоры матросских песенников, и хотя погода была пасмурная, но на рейде мелькало много фуне с любопытными, преимущественно японскими, пассажирами. И особенно сочувственно отнеслись к нашему празднику офицеры французского военного корвета.

22-го февраля.
Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да и не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I [Это было почти самое начало кругосветного путешествия короля]. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с и плюмажем, и затем ехал в дженерикше впереди его кареты и в заключение говорил ему в кирке приветственные слова.»

1.jpg.005fad49202724bdd4b798bee31f60be.j

Калакалуа I

24-го февраля.
Большой парад войск в честь короля Калакауа. Присутствовал сам микадо. При этом королю были представлены все чины дипломатического корпуса. Самый парад ничем не отличался от предшедшего, уже описанного мною; все шло как следует, и даже лошади в горной батарее под вторым орудием, по обыкновению, стали бить и разносить фронт. «Кажинный раз на эфтом самом месте!» невольно вспомнились мне при этом слова одного из типичных рассказов И. Ф. Горбунова. Нового было тут разве один дантист Гулик, необыкновенно довольный своей ролью «близкого к королю человека» и своим плюмажем, который, однако, все ж-таки не мог перещеголять «пакольшицкой шляпы» американского консула.
Король Калавауа, на вид, человек лет тридцати двух или около того, среднего роста и хорошего сложения. Лицо бронзово-смуглое, борода, усы и волосы на голове совершенно черные и курчавые; большие выразительно-добрые глаза, приветливая улыбка; костюм военный, черный мундир с золотыми французскими эполетами, на груди звезда гавайского ордена. В общем, наружность и манеры его производят довольно симпатичное впечатление. Говорят, что беседуя на днях с микадо, он горячо и убедительно доказывал ему необходимость для Японии принятия христианства, коль скоро она уже бесповоротно решилась вступить на путь европейской цивилизации.

27-го февраля.
Вчера я простился с Токио и с семейством К. В. Струве, от всей души поблагодарив его за то радушное гостеприимство и доброе расположение, которыми пользовался столько времени в доме русского посольства. Вчера приезжали на «Африку» проститься с бароном Штакельбергом и офицерами адмиралы Еномото, Кавамута и Накамута и посланники германский и австрийский, а сегодня с тою же целью посетил нас К. В. Струве с бароном Розеном и А. А. Пеликан, наш иокогамский консул. Завтра утром уходим; да оно, пожалуй, и хорошо, потому что здесь уже третьи сутки идет непрерывный холодный дождь, и зарядил он, кажется, надолго…»
--------------------------------------

«28-го февраля.
В девять часов утра крейсер «Африка», под флагом контр-адмирала барона Штакельберга, снялся с якоря на Иокогамском рейде и пошел в залив Овари, с целью посетить еще не открытые для европейцев японские внутренние порты Нагойе и Тоба, на что адмиралу было дано от японского правительства особое разрешение.
День серенький, почти безветренный, и погода сырая. Но в начале первого часа дня, когда мы уже миновали маяк Тсуруга-саки, над горами покидаемых берегов несколько прояснело, так что их силуэты открылись перед нами довольно отчетливо и засверкали под лучами незримого для нас солнца. Особенно красиво выступали на этих горах излучистые жилы снега, который лежал только на кряжах и ребрах вершин, оставляя по сторонам темные, буровато-синие пятна падей и расселин. Горы от контраста этих затененных пятен с белыми сверкающими жилами казались нам как бы прозрачными, насквозь светящимися массами горного хрусталя и опала. Классическая Фудзияма на некоторое время тоже показала из-за дымки легкого тумана свою серебряную вершину, подавляя своею высотой и громадностью все остальные горы.
[…] С рассветом нам предстоит проходить узкий вход в залив Овари, между скалистыми островками и камнями, и так как описи этих внутренних японских берегов еще не существует, то у нас заблаговременно озаботились пригласить двух сведущих лоцманов, японца Сайкиси и американца Флетчера, специально знающих эту местность. Оба они еще в Иокогаме явились на крейсер вместе с переводчиком Нарсэ, молодым человеком, который, не выезжая из Японии, очень порядочно изучил русский язык и письмо, благодаря Токийской школе языкознания. Дед этого молодого человека, при правительстве сёгунов, был министром финансов, отец — начальником артиллерии, а сам он теперь только бедный трудящийся юноша, так как при перемене правительства состояние его отца было конфисковано. Впрочем, он ни на что не ропщет, никого не порицает и вполне мирится со своею скромною долей. Американец Флетчер — типичная, коренастая, закаленная в океанских штормах фигура с целою шапкой серебряно-седых кудрей, нависшими бровями и усами, что придает ему некоторое сходство с головой Ермолова. Рука у него тоже типичная: большая, мускулисто-жилистая, волосатая, твердая рука. Человек этот и вырос и состарился в море. Японец Сайкичи — самый обыкновенный, ходячий тип этих стран — вечно на палубе и вечно с непокрытою головой, в легоньком киримончике, какая бы ни была тут погода, с добрым и вдумчивым взглядом, заботливо устремленным в горизонт моря. Такова на сей раз наша «посторонняя публика», наши случайные, но вполне необходимые спутники.

1-го марта.
[…] С переменой курса, засвежевший ветер задул нам в борт, что сразу же вызвало на некоторое время порядочную качку. Посыпались с полок тетрадки, книги, щетки, гребенки, разные вещи; захлопали незапертые двери, закачались фотографии на каютных «переборках», то есть стенках, раздался зычный распорядительный голос старшего офицера, задребезжали туалетные скляночки, графины и стаканы, а в буфете посуда. Но это все явления, давно уже знакомые, ничего особенного в себе не заключающие, кроме того разве, что имеют свойство раньше срока будить офицеров и задавать экстренный «аврал» (общую работу) вестовым, которые тотчас же кидаются водворять в каютах внезапно нарушенный порядок. В половине восьмого, пройдя узкое место входа, мимо нескольких скалистых, кое-где с реденьким лесом и вполне пустынных островков, мы вступили в залив Овари, и качка вдруг прекратилась. Как началась она внезапно, так внезапно и кончилась, безо всякой постепенности.
К семи часам уже вполне рассвело, но даль была покрыта белесоватою мглою, сквозь которую лишь кое-где, местами, различал глаз, да и то с трудом, неясные очертания каких-то вершин и горных кряжей. Небо сплошь заволоклось одноцветною серою тучей, обещавшею нам долгий и скучный, совсем осенний дождик. Широкий залив был покоен и слегка подернут самою незначительною рябью, среди которой, впереди и несколько влево от нас, резко выделялось из общего серо-стального фона воды особое водное пространство, совершенно гладкое, как стекло, определенно очерченное и матово серебристое. В разных направлениях растекались из него такие же гладкие серебристые жилы. Совсем будто озеро с ручейками. Это, говорят, особые течения в Оварийском заливе.
Справа, в расстоянии около двух миль, довольно явственно выступал берег, местами бело-песчаный, местами буро-красноватый и лесистый, и серело на нем несколько рыбачьих деревушек. Под этим берегом, в одном направлении с нами, дымил японский пассажирский пароходик. Там и сям, вразброд по всему пространству залива, виделись паруса рыбачьих лодок и мелькали ряды движущихся крестиков и точек: то были стаи диких уток, тянувших в разных направлениях над водой. На первый взгляд вся эта местность и ее природа, благодаря ненастному туману, не обещали ничего привлекательного и казались вполне под стать господствовавшей над нею серенькой осенней погоде.
День был воскресный: поэтому в десять часов утра подняли молитвенный флаг (красный крест на белом поле) и ударили сбор на молитву. На «Африке» богослужение отправляется без священника перед судовою иконой Спаса Нерукотворного, которая помещается в жилой матросской палубе. Артиллерийский «содержатель» читает по требнику за дьячка, а несколько офицеров и гардемаринов составляют стройный, хорошо спевшийся хор, и все богослужение ограничивается одною, так называемою, обедницей, при которой присутствуют вся свободная от вахты команда и офицеры в вицмундирной форме. Через полчаса обедница наша кончилась, а двадцать минут спустя, крейсер взял курс в бухту Мия и уменьшил ход до 48 оборотов. С обоих бортов начали бросать лоты, и в одиннадцать часов дали машине самый тихий ход. Между тем команде просвистали «к вину», роздали по чарке и затем спустили ее в жилую палубу обедать. В половине первого, придя в бухту Мия, остановили машину и отдали правый якорь на глубине пяти сажень, при жидко-илистом грунте. […]
Едва стали на якорь, как пошел мелкий, частый, холодный дождь. Окрестности окончательно скрылись из виду, и даже ближайшие к нам паруса японских лодок пропали за дождевым пряслом. Но вельбот для адмирала и паровой катер для офицеров были уже спущены. Мы спешно изготовились к съезду на берег и переоделись в статское платье. Вернемся не ранее как послезавтра; поэтому берем с собою белье, сигары, хлеб — из опасения, что последнего может и не найтись в чисто-японском городе; берем и несколько бутылок вина, в предположении, что в Нагойе по части напитков, кроме саки, ничего не имеется; берем, наконец, и адмиральского повара японца Федора, маракующего кое-что по-русски, ибо, хотя японский стол и очень гастрономичен по-своему, но — увы! — не по нашему вкусу. Заботит только одно: каково-то и на чем-то спать придется, так как в японском заурядном обиходе нет ни кроватей, ни кушеток, ни чего-либо иного, пригодного в европейском смысле для сна, вовсе не существует. Впрочем, старый Флетчер уверяет, что мы найдем в Нагойе гостиницу очень удобную, где даже готовят по-европейски. Это очень утешительно: тем не менее, японец Федор все-таки сочтен человеком далеко не лишним в предстоящей нам экспедиции. Город, говорят, славится своим фарфором, фаланью и красивыми женщинами. Посмотрим.
Паровой катер взял адмиральский вельбот на буксир, и мы отвалили от борта. Старый Флетчер забрался в носовую часть катера, стал во весь рост на банк и, не взглянув даже на компас, безмолвным жестом указал должное направление рулевому. Во все продолжение этого переезда его коренастая, своеобразно-красивая фигура, с расставленными ногами, с сигарой в зубах и время от времени указующим жестом высилась на носу катера.
Не успели мы отвалить, как досадный дождик припустил еще сильнее. Впереди ничего не видно: поверхность залива, берег и небо, все это слилось в неопределенной массе дождя и тумана. На расстоянии одной мили «Африка» уже стала казаться нам бледным призраком судна, а спустя еще несколько времени и вовсе исчезла. Плавание наше длилось около полутора часов. Подходя к устью реки, увидели две японские шхуны и семнадцать мореходных фуне (вроде джонок), довольно широко расположившихся на рейде, и в то же время с обеих сторон обозначились берега. Левый берег на несколько верст шел совершенно ровной полосой, возвышаясь сажени на три над водною поверхностью; из-за верхней его черты в трех-четырех местах торчало несколько кровель; правильность этой как бы нивелированной черты невольно остановила на себе мое внимание. Флетчер объяснил, что это плотина, сооруженная для защиты низменного побережья от наводнений, и полоса земли, находящаяся за нею, прямо, отвоевана жителями у моря: она употреблена ими под рисовые поля.
— Японцы, — прибавил он, — не останавливаются ни перед какими трудностями работы, сколь бы ни была она громадна, лишь бы видели в том пользу.
С правой стороны, начиная от рейда, где стояли фуне, и вплоть до берега шел длинный ряд высоких шестов, и вдоль его виднелась из-под воды искусственно сложенная гряда камней, ограждающая фарватер от наносных мелей. Порт сам по себе, казалось бы, совсем ничтожный, мелкий, неудобный; но какую заботливость о всяком государственном и общественном добре выказывают все эти сооружения! То ли у нас?.. Японцы не оставляют втуне ничего, что может приносить им какую-либо пользу и удобства, и это вы замечаете как принцип, практически проводимый в жизнь везде и во всем, начиная с мелких единоличных нужд поселянина и до государственных потребностей первостепенного значения. Эта-то знаменательная черта и заставляет верить в великую будущность Японии, нужды нет, что теперь ее чуть не до банкротства довели реформы и европейские цивилизаторы. Крепкая народная закваска в конце концов ее выручит.
Наконец мы подошли к пристани, очень прочно сложенной из дикого камня. Здесь уже разгружался пассажирский пароход, усмотренный во время пути в Оварийском заливе. Каменная набережная окаймляла берег и ковш, устроенный по правую сторону от пристани, выдающейся в виде широкого мола, десятка на три саженей вперед, в устье. Вдоль набережной стоял ряд деревянных, большею частью двухэтажных домиков японского характера. Нижние этажи, как всегда, заняты открытыми снаружи харчевнями, чайными и лавочками с качающимися по ветру деревянными вывесками и большими бумажными фонарями; а в верхних, из-за решетчатых балкончиков, галереек и раздвижных стен виднелись женские головки, с видимым любопытством наблюдавшие неожиданный приезд неведомых им иностранцев. Несколько флагов, испещренных японскими литерами, по обыкновению качались на длинных бамбуковых шестах над кровлями, и несколько пестрых бумажных змеев, тоже по обыкновению, высоко взвивались и плавали в воздухе. При повороте с пристани на набережную, на самом берегу сложен из камня, в виде усеченной четырехсторонней пирамиды, небольшой, но возвышенный фундамент с каменною же лесенкой, и на нем стоит старенькая деревянная часовня с каким-то разным деревянным истуканом внутри, за решеткой, похоже как и у нас в России и Польше, где тоже у пристаней и на паромных переправах через большие реки можно встретить деревянные часовенки, и мотаются на них такие же лоскутки и тряпочки, выцветшие от дождей, пыли и солнца, и такие же прибиты у дверей деревянные копилки со скважинкой в крышке для опускания доброхотной копейки.
Чуть сошли мы на берег, как пристань наполнилась любопытным людом, который, словно тараканы, из разных закоулков, щелей и лавчонок повысыпал сюда, привлеченный нашим приездом. Тут были рыбаки и лодочники в соломенных бурках, носильщики и поденщики почти голые, торгаши с какими-то съедобными товарами на лотках, бабы, ребятишки и даже несколько разряженных девушек; большая часть этой публики, защищаясь от дождя, распустила над собою широкие зонтики из непромокаемой, промасленной бумаги. Здесь же адмирала встретили двое полицейских в своей новой «американской форме». У одного из них болталась при бедре сабля в стальных ножнах, что указывало на его чиновничье достоинство, другой же, околоточный-хожалый, держал в руке за ремешок коротенький толстый жезл, попросту сказать скалку, как знак своей должности. Оба они препроводили нас в один из ближайших чайных домов, прося обождать под его навесом, пока хожалый побежит распорядиться насчет дженерикшей. Едва вступили мы под гостеприимный навес чайной, как услужливые незаны не замедлили предстать перед нами с обычными приседаниями и поклонами, держа в руках круглые лакированные подносики с миниатюрными чашечками, до половины налитыми слабым, бледно-зеленоватым настоем японского чая. От такого приветственного угощения, как известно, нельзя отказаться, и мы выпили по глотку, положив на поднос сколько-то мелких денег. Через пять минут полицейский нагнал к нам более десятка дженерикшей, причем между курамами поднялся неизбежный гам переговоров, толков и споров, кому везти и кто имеет на это более права, как ранее прибежавший. Но в конце концов все они остались довольны, потому что если кому не хватило пассажира, тому наложили вещей, и вот мы тронулись целою вереницей, один вслед за другим, образовав длинный поезд, которому предшествовала дженерикша, вмещавшая в себе полицейского чиновника с саблей, а в замке следовала другая, в которой восседал околоточный-хожалый с жезлом.

2.thumb.jpg.30325974e9339fec978982de910a
С набережной мы свернули налево и поехали по длинной-предлинной улице, которой, казалось, и конца не будет. Везли нас по ней не менее полутора часов, и хорошо еще, что она шоссирована. Ряд телеграфных столбов с восьмью проволоками терялся в бесконечной перспективе этой улицы, называемой Хончо; она здесь главная. Сначала по бокам ее тянулся непрерывный ряд низеньких домишек крытых соломой, иногда обмазанных глиной, иногда просто дощатых и населенных бедным людом составляющим обычный контингент всех предместий в Японии, как и во всем мире; но здесь каждый такой домишко непременно является и лавочкой, где идет торговля свежею и вяленою рыбой, съедобными ракушками, каракатицами и акульим мясом, которым не брезгают японские бедняки. В других лавчонках продают фрукты и овощи, какую-нибудь чудовищно раздувшуюся тыкву или белую редьку в целый аршин длиною; в третьих — циновки, веревки, дождевые плащи из листьев бамбука или рисовой соломы, деревянную и соломенную обувь; далее — свечи из растительного воска, бумажные фонари и зонтики, старое платье, домашнюю утварь; далее — какой-то хлам, а какой именно и не разберешь в наваленной куче. Вперемежку с подобными лавчонками ютятся разные ремесленные, увеселительные и торговые заведения. Вот, например, цирюльня, которую сразу узнаешь по увеличенным вдесятеро против натуральной величины картонным подкладкам под дамские придворные шиньоны, да по пучкам волос и женских кос развевающихся по ветру над входом, вместо вывески. Вот харчевни и чайные с пунцовыми и белыми фонарями разной формы, которые гласят своими надписями о прелестях и дешевизне этих гостеприимных заведений. Вот меняльные лавки, над которыми болтается на бамбучине деревянный кружок с квадратною дырочкой в середине, изображающий в огромном виде мельчайшую монетку рин. Вот маленький убогий театрик, всего в три шага шириной, где пляшут марионетки и разыгрывают жестокие драмы вырезанные из картона и раскрашенные герои, а по вечерам иногда показываются китайские тени. Зрители толпятся на улице и платят за зрелище по грошам, сколько кому вздумается. Тут же, в ряду с названными заведениями, теснятся столярные, жестяноиздельные, бронзовые, токарные, портняжные и разные иные мастерские. Все это торгует, работает, ест, пьет, курит и отдыхает, словом, живет — на улице, на глазах у всех, нараспашку.
3.jpg.e30afdea787f4848c474dea235f8abb0.j

Иногда однообразная линия этих черных и серых домишек прерывалась священным тори, за которым в перспективе, среди палисадника, виднелся фронтон маленькой кумирни или синтоской миа. Иногда узкий переулок уходил в ту или другую сторону, открывая ряды таких же убогих домишек и садиков, где пальма-латания, фантастически искривленная, суковатая японская сосна или затейливо подрезанная туя, нарядная камелия в цвету да гибкий бамбук — эти вечнозеленые дети Японии — красиво разнообразят собою серый тон построек, который без них был бы уже слишком скучен.
Версты три тянулось вдоль Хончо, это предместье, но затем дома и лавки пошли побогаче, понаряднее, и чем дальше тем лучше. Между домами стали попадаться каменные и глинобитные с темно-серыми кафельными стенами, выложенными в косую клетку между выпуклыми узкими полосами белой штукатурки. Солома на крышах заменилась гонтом или серою черепицей, с узорчатыми карнизами, гребнем и наугольниками. Из-за дощатых забориков выглядывали опять-таки затейливо подстриженные туи, шарообразно округленные померанцы с дозревающими плодами и иные деревья. Но и здесь точно также в нижних этажах исключительно господствует торгово-промышленный характер. Между ремесленными заведениями преобладают столярные, токарно-резные и бондарные мастерские, где производится всевозможная общеупотребительная в Японии мебель и домашняя деревянная утварь: низенькие столики и шкафчики, поставцы и этажерки, миски, подносики, бадейки и ведра, помпы, насосы, дженерикши, домашние алтари и божницы, последних в особенности много и, вероятно, здешние токари и резчики снабжают ими не один лишь город Нагойе. Резная и токарная работа этих божниц, замечательно тонкая и тщательная, нередко поражает своею артистичностью и виртуозностью в отделке мельчайших деталей. Каждая божница — это в своем роде очень красивое, цельное, законченно-художественное произведение. Тут же режутся из дерева и выставляются для продажи позолоченные статуэтки Будды, восседающего на лотосе, Авани, попирающей главу дракона, и прочих святых буддийского пантеона.
Ни фарфоровых изделий, ни фалани, ни красивых женщин, ни вообще всего о чем нам наговорили заранее мы на первый раз здесь не встретили. Напротив, женщины, например, попадались все пребезобразные, с гладко выбритыми бровями, вычерненными зубами и выкрашенными в какую-то бурую краску губами, вследствие чего рот у них казался просто черною дырой, и все лицо принимало старушечье выражение, словно бы наша мифическая баба-яга или ведьма выступает вам на встречу. Таким образом уродуют себя женщины замужние, и я уже раньше говорил что это делается из принципа, освященного древним обычаем, в доказательство своей любви к мужу и решимости посвятить всю жизнь только домашним семейным обязанностям. В провинции обычай этот пока еще держится крепко, и даже некоторые девушки, уже не знаю в силу чего, нередко покрывают зубы чернетью.
Добрых верст пять, а, пожалуй, и больше отмахали наши курума по Хончо, прежде чем добрались до широкого перекрестка, образуемого поперечной улицей. Здесь уже пахнуло европейщиной, но не так, как в Европе, а той особенной, своеобразной европейщиной, которая, вместе с английскими вывесками, верандами, баррумами, оффисами и прочим, составляет неизбежную принадлежность всех городов Востока, где лишь завелся «на расплод» хоть один англичанин. В Нагойе англичан пока еще нет и духу, но английское влияние уже заметно сказывается: на зданиях телеграфной станции, почты, полиции, школ и прочих официальных учреждений «прогрессивного» характера непременно тычутся в глаза над главными входами англо-японские вывески и притом так, что английская надпись занимает первое место, кидается вам в глаза прежде всего остального, сама, так сказать, кричит о себе, а надпись японская скромно ютится под ней, начертанная мелкими литерами, да еще в горизонтальном порядке вместо вертикального. Все официальные здания в Нагойе построены уже на европейский или, точнее, англо-колониальный лад, и таких зданий на поперечной улице несколько. Я не добился, как ее название, но это, бесспорно, лучшая улица в Нагойе. Это даже не улица, а целый проспект, весьма широкий, отлично шоссированный, обсаженный с обоих тротуаров рядами деревьев, образующих бульвары и замыкаемый с одного конца затейливым зданием губернских присутственных мест и губернаторского дома, тоже в англо-колониальном стиле.
Перед зданием полиции мы на минуту остановились. Адмирал, желая сделать визит губернатору, просил указать, где он живет; но вышедший чиновник объяснил, что губернатора в настоящее время в городе нет, — уехал-де по служебным надобностям внутри своей провинции, а что вице-губернатор сейчас сам прибудет с визитом к адмиралу.
Снова сели мы в свои дженерикши и свернули с бульварного проспекта в одну из боковых улиц, параллельных Хончо, где опять пахнуло на нас японским миром, не подкрашенным никакой европейщиной.
Но нет, она уже проникла отчасти и в этот закоулок.
Останавливаются наши курума перед раздвижной дверью одного японского домика, которого и не отличишь от длинного ряда остальных, точно таких же, домишек, — и соскочивший с дженерикши полицейский объявляет через переводчика: «Здесь!»
— Что такое «здесь»?
— Приехали.
— Куда приехали?
— В гостиницу.
Слава Богу, наконец-то!..»

Via

Snow

(Начало: 1)
1.jpg.ffa1aaa3055053af1d9c31db9cb4519e.j
Давайте посмотрим ещё на нескольких из учеников Кабураги Киёкаты — почти ровесники, они оказались довольно разными.
2.jpg.361486d6258cd20ec11fc91c27bd3133.j

Ямакава Сю:хо: (山川秀峰, 1898-1944) был родом из Киото — в отличие от остальных, преимущественно токийцев; настоящее его имя — Ямакава Ёсио. Он едва ли не последовательнее всех держался жанра «картинок с красавицами», особенно в юности. И девушки у него были выразительные — вот эти из самых ранних работ, когда автору двадцати не было:
3.jpg.9092f7c6294b5c2769f7bd8147073008.j

Эти чуть позже — в пору первых успехов на выставках:
4.jpg.bc6ed0819fe7894f3b1a18483dbe0907.j

Как и почти всех своих учеников, Кабураги Киёката пристроил Сю:хо: в издательство Ватанабэ Сё:дзабуро:, но жовольно скоро молодой художник перешёл в «Бидзуцуся» — предприятие помельче, зато специализированной на жанре бидзинга.
Красавицы у него разные. Некоторые помягче — хотя справа Юки-онна, страшная японская «снежная королева»:
5.jpg.c1fd6fc6c7fc4ea4c43de0b0e10b826d.j

И пожёстче:
6.jpg.f676cd1c7f697395adfb46fe28b39761.j

И поярче:
7.jpg.48b62dba77b80928aa186028c94626ef.j

И потусклее (обратите внимание на причёски — «по старой моде» и «по новой»):
8.jpg.f390a677e9ee6bde89c93181038be3ee.j

И старинные красавицы, и киотоские гейши:
9.jpg.1591f71d5739ffc3d1769fc3cb50ced2.j

10.jpg.d37fa15ab9b80c537fa6077ea3985b31.

Из заграничной экзотики ему пришлось ограничиться только Кореей:
11.jpg.592ceff2904bf5e58dfbb460aae8a527.

Были у него и полноценные свитки на шёлке:
12.jpg.83b98e26c0e5a7227dfc39b8f1f8ac13. 13.jpg.72031548535854b7df1aede63d1146dc.

И вот такие современные красавицы (это уже 1930-е годы):
14.jpg.23f485c0a63aecb257e1eb986bbbb5ed.

Самая, кажется, знаменитая работа — «Три сестры»:
15.jpg.43ccdf4e322872f0ae47cfb24cfba356.

И ностальгические мэйдзийки — эта вот из цикла разных художников про токийские вокзалы и железнодорожные станции:
16.thumb.jpg.c263fea585d570f5a048ccfa839

Картинка, кстати, уже 1940-х годов, когда в любой час все эти здания, даже те, что пережили Великое землетрясение, могли исчезнуть с лица земли. Сам Сю:хо: до конца войны не дожил — он был уже так болен, что его даже на военную службу не пытались приписать. Но работал до последнего.

Были у него и театральные гравюры — в основном в качестве иллюстраций к книгам про традиционный театр и танец:
17.jpg.d9cd010482108345c213eef6473fed8a.

18.jpg.ac2c6d51d825d9e7784fb99167830a01.

19.jpg.65189bc52ceebf01097aa863abc49c6b.

Кто знает, куда бы повернул Ямакава Сю:хо:, если бы не чахотка…

20.jpg.35bd9111cba32733e9f9f3f526642d80.

Тории Котондо (鳥居 言人, 1900—1976) не очень долго учился у Кобаяси Киёкаты, и это не был его главный учитель. На самом деле его звали Сайто: Акира, и когда ему было пятнадцать, его усыновил Тории Киётада Четвёртый, глава очень старинной и почтенной школы театральных печатных картинок. Школа Тории процветала в XVIII веке, пришла в упадок в следующем столетии, а при Мэйдзи как раз попыталась возродиться. Но уверенности в будущем не было — в частности, из-за общего кризиса японской гравюры, — и Тории Киётада на всякий случай пристроил приёмного сына ещё и в ученики к успешному Кабураги Киёкате. Котондо стал известным, хотя и несколько скандальным художником и после смерти Тории Киётады во время войны сам возглавил школу Тории (соответственно, как Тории Киётада Пятый).
Соответственно, и работы его чётко распадаются на две половины — «картинки с актёрами» в манере Тории и «картинки с красавицами». Сперва покажем театральные гравюры. Вот монах Монгаку подвижничает в водопаде, а госпожа Токива с детьми мёрзнет, преследуемая врагами:
21.jpg.06feaf7ef19bc507fbddf95b5a6cd7d5.

Вот храбрый Бэнкэй:
22.jpg.990cb940550029c010ff2958876c23d0.

Братья Сога и Глициниевая девушка:
23.jpg.b358e16d63149bab71ee07cb6b3b8315.

И прочие, и прочие…
24.jpg.3f6cb39c1f8e3365ec8809018edfda11.

25.thumb.jpg.75095071262b243433f66309d86

В основном — это правда несколько подновлённая манера школы Тории двухсотлетней давности: крупные и круглые черты, яркие краски.
В картинках с красавицами куда заметнее уже манера Киёкаты и Ито: Синсуя, это в основном двадцатые-тридцатые годы:
26.jpg.55f1b3c6b7f5b7af54728c472223fa8e.

27.jpg.84c011e7d58952badc122c50692ef025.

28.jpg.521995b89d0933b4b67ef2836c0b63e6.

29.jpg.f986faa1d0bff5356e1e201a0becccc6.

30.jpg.fcf09b80a6387dbe73e94f5bbd2a8963.

Интересно, что некоторые гравюры сохранились и «готовые», и в набросках:
31.thumb.jpg.7c800292b3843cf66004651fedd

А скандальными, по меркам тех лет, стали его картинки с полуобнажёнными и обнажёнными красотками. При том что в истории японской гравюры бывало много чего и посолонее, но ханжеского шуму началось немало — особенно при слухах, что некоторые из рисунков делались с натуры:
32.thumb.jpg.edf6636aff15421022ad10308f8

33.jpg.901f0dfaabc5f85e50817ba6c5882ef0.

34.jpg.9c256a533afd79c8053b8eaf4af14127.

Как и Ито: Синсуй, Котондо не пренебрегал «металлическим блеском» и другими опытами со сложной печатью:
35.jpg.c33ee4ac5786d86873bd791edce72a2b.

Но были у него и портреты вполне приличные и почти официальные (правда, уже в основном после войны):
36.jpg.a3274d00dc6e8325bb87e4e46a6a41f6.

А вот какие ослепительно-яркие «Времена года» он делал в старости:
37.jpg.de4964e2319a6d672d465fb6642d6ddd.
38.jpg.b1ecf1299f180ddeff6c03ea7d755718.
---------
39.jpg.63ab973ea45e4fc6aeb7065c09c76c17.

Младшим из этих почти сверстников был Ивата Сэнтаро: (岩田 専太郎, 1901-1974). Некоторые его девушки неотличимы от предыдущих:
40.jpg.fe0db4809dca54065c99429a8d46b982.

Но чаще его красавицы выглядят самыми «современными и новомодными»:
41.jpg.e994568b7453191fc49663c26ad77f0e.

42.jpg.7ae26dd79cc1d0de46318fec490fa863.

43.jpg.a4b1babfecc3061390d8615879ccecef.

44.jpg.9fce5242640eacd8c2c660a1e0496c2c.

Хотя и «старинные» попадаются:
45.jpg.1d0d96e05a01093e1c934b58427ddb0e.

Вот каких ярких красавиц 1970-х он изображал уже совсем в старости:
46.jpg.08d845b84eed8187ab55c9aac81c19bd.

Кстати, Ивата Сэнтаро: был ещё и книжным иллюстратором — и тоже в разных манерах:
47.jpg.012764df9a2aa1e601f318459a2fb2d5.

48.jpg.5fca515ff90b6daa1fe2100fd6d1c141.

Вот такие образцы. А о самом знаменитом ученике Кабураги Киёкаты мы как-нибудь расскажем отдельно. Потому что это Кавасэ Хасуй, один из наших любимых художников.

Via

Snow

1.jpg.82e31765bed307289e6eda3fe9e62723.j

В очерках про Ито: Синсуя и Касамацу Сиро: мы уже упоминали их общего учителя — Кабураги Киёкату (鏑木 清方). Это был очень почтенный и успешный художник, довольно благополучно проживший почти сто лет (1878—1972) и получивший все положенные почести. Но интереснее всего не его собственные работы, а то, сколько у него было учеников — и каких! При том что каждый учился у Киёкаты не так уж долго — и многие потом работали в совсем других манерах. Но зато наставник сумел их всех (или почти всех) пристроить так, что «новая гравюра» ХХ века создавалась прежде всего ими.
Кабураги Кенити (Киёката — псевдоним; кстати, свою фамилию он сам произносил как «Кабураки») родился в Токио в почтенной и образованной семье — его отец был удачливым писателем и журналистом, основателем «Японской газеты» и «Токийской ежедневной газеты», образцовым «человеком нового времени». И учителей мальчику нашли незаурядных: в тринадцать лет он начал учиться у Цукиоки Ёситоси и Мидзуно Тосикаты. И если первый уделял ему не слишком много внимания, то второй ученика полюбил («-ката» в псевдониме нашего героя — из имени наставника). Через пару лет Киёката уже работал иллюстратором в отцовской «Японской газете», а ещё через год Кабураги-старший, увлекшись очередным начинанием, разорился, и работать пришлось уже совсем не любительски…
В основном в ранние годы Киёката иллюстрировал книги— рисовал фронтисписы к модным романам. Вот такие, например:
2.jpg.da74cec88977debc422b998007bb33f5.j

3.jpg.d1834842045bb0b872736a3eabe3d8bf.j

4.jpg.6ebe1edc305d455fb4be7cf52afc7e5b.j

5.jpg.ea680ae03ccf93502faee86bfc26e441.j

6.jpg.df85a49d258e29c79351aa46154e065f.j

И даже такие:
7.thumb.jpg.dd801efa0f7f47f45a0f6e6b725f

Следующая картинка — к страшно модному тогда «Золотому демону»:
8.jpg.fcd493a104558e63ec8e8f9e8d949cd6.j

Мужчин на его гравюрах и в это время не так много, а в дальнейшем они и вовсе почти исчезнут — Кабураги Киёката был зато рано признан мастером в жанре бидзинга, «портретов красавиц». И этот жанр, и японская гравюра в целом переживали тогда не лучшие времена — но двадцатитрёхлетний Киёката был так же деятелен и уверен в себе, как когда-то его отец. На рубеже веков он создал художественную группу «Всякий сброд» (буквально — «Птичий базар», «Угокай»), которая ставила себе задачу возродить бидзинга — как в живописи, так и на гравюрах.
9.jpg.2e40f8b6a4baa4c6c131d351cd069817.j

10.jpg.3e74491a44e1ecb3e29af36b0bdbe559.

11.jpg.375a3fce95a23de3c15b14d4e291309e.

12.thumb.jpg.43e6efa124f9d41ae7e73871161

Тогда же он ушёл из газеты и женился на младшей сестре товарища по «Угокай».
Уже в 1907 году он начал широко выставляться и получать престижные премии. Тематика у Киёкаты была вполне невинная, ни политикой, ни чрезмерным модернизмом он не увлекался, и к сорока годам сделался очень уважаемым и благонадёжным художником, умевшим работать и в традиционной, и в современной манерах.
13.jpg.0330917bfe1ff603617122bac40c471e.

14.jpg.9f5161665359563012feb005b436ed98.

15.jpg.eca3d715093561cc702a5a5798201e89.

16.jpg.4bc16eb7f0c419bba8796c851dabe4bf.
(Это она сверчка на лампе разглядывает…)

Вышел уже его большой цикл «Современные женщины»
17.jpg.b5c7b4a562fec991af090afd070dd168.

18.jpg.6b01d481738060ebab489c4fb7267db0.

19.jpg.4a2b03672975b0579248bdf6978721bb.

20.jpg.7a5210ac68ba27eb0a72fcf2ea88581f.

21.jpg.837456a47b8d53e0bb8d77f2daf7b74d.

Но и старинных красавиц он изображал охотно:
22.jpg.5c84f3e497c5e1501fd1c5f5df744807.

23.jpg.45774144179c17ca5b36343c2ef5a07d.

Примерно тогда он и основал (с несколькими товарищами) «Общество по поддержке и развитию японской живописи». У него уже было несколько учеников, а теперь он стал набирать ещё и ещё — о некоторых мы уже рассказывали, о других речь впереди. В ту же пору Ватанабэ Сё:дзабуро: развернул своё дело по печати гравюр — не столько даже для местного рынка, сколько на экспорт, для иностранных коллекционеров. Его издательство было главным в своей области почти полвека, человек Сё:дзабуро: был энергичный, ему требовалось много художников, способных много (и не задорого) работать. Вот к нему-то и пристраивал своих учеников Кабураги Киёката, одного за другим, — и хотя труд это оказался нелёгкий, но многие из них прославились, а японская гравюра окончательно оправилась — кризис, так пугавший Мидзуно Тосикату, был позади.

«Открытка»-суримоно на театральную тему:
24.jpg.e13e371af1a2d3e09ed043b1a60215fd.

«Красное кимоно» — одна из самых характерных работ Киёкаты начала 1930-х. Уже совсем иная манера, чем на фронтисписах…
25.jpg.8f370d9ee8c2247665a90c4a2c7a1df4.

Мягкие барышни примерно тех же лет или чуть раньше:
26.jpg.3d309e3c3a81002e4e5e00f5663566e9.

Девушка слева — из огромного тогдашнего проекта иллюстраций к Тикамацу Мондзаэмона, который осуществлялся лучшими тогдашними художниками.
27.jpg.cd63d0b5698eb922f4cc0ceeea37ef33.

Тоже театральная героиня, более традиционная:
28.jpg.e6c0f8759bae8b843086790d435bf544.

«Девушка-цапля» из знаменитой танцевальной пьесы:
29.jpg.7855aff65bc7921a98994758f5e0d3b8.

Ар-декошная красотка 1920 года:
30.jpg.2bce0d584788adced6414067d4d45503.

А здесь — справа обычная киёкатинская нежная девушка (старшая дочь художника), а слева — редкий случай: это исторический портрет знаменитого сказителя XIX в. Санъютэя Энтё:, автора «Пионового фонаря». Считается Важной Культурной Собственностью Японии.
31.jpg.a0588f0a78aae933d19f6b05f820560c.

А вот — самая знаменитая его работа, «Девушка из Акаси» (1927-1928 гг., слева — гравюра, справа — живопись на шёлке).
32.thumb.jpg.9cf31fc25b22a586f50e498ec6f

33.jpg.3673e5a456f8b9d4a86f139340f82f77.

Вообще это были годы сплошных успехов. В 1029 году Кабураги Киёката стал членом Императорской Академии художеств (Энтё: он изобразил как раз тогда), ещё через восемь лет — вошёл в Художественный комитет императорского двора, а уже под самый конец войны сделался придворным художником. Его дом в Токио сгорел во время бомбёжки, но сам Кабураги Киётика уцелел и после войны перебрался в Камакуру, где и прожил ещё много лет, время от времени возвращаясь в столицу, чтобы организовывать выставки, свои и чужие.

Портрет госпожи Масая, основательницы фудзимской танцевальной школы:
34.jpg.735f233f7acb33adaa6b1413e70eecb0.

Поскольку ничем себя замарать по политической части Киёкате не пришлось (даже будучи придворным живописцем, он замечательно умел уклоняться от обязательного официоза), никаких притеснений на его долю не выпало, а потом и Орден культуры вручили, самую почётную награду в соответствующей области…
35.jpg.b68c21e0d0bde0485429a1bf304c07e5.

Это он уже  в глубокой старости.

Сейчас в камакурском Киёкаты — музей, а роскошные альбомы вовсю издаются:
36.thumb.jpg.e8fb53d32107aa06a85445c63ff
37.thumb.jpg.123d6f21e78603da9f81a63e430

В общем, хороший художник. Но ещё лучшим он оказался наставником — и далеко не все ученики были похожи на него и по жанру, и по манере. О нескольких мы скоро расскажем.

Via

Snow

Крестовский в Японии (25)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

1.jpg.14926695b3efa0e62c024704442124b4.j

«13-го января.
Сегодня мы почти целый день провели в Кванкубе. Так называется постоянная выставка или базар, устроенные городом по инициативе правительства в участке Даймио-Коодзи (центральный округ Сото), для чего был уступлен целый квартал, принадлежавший до переворота 1868 года одному из феодалов. Кванкуба, это целый лабиринт деревянных зданий, зал, крытых светлых галерей и переходов, где сосредоточены по отделам всевозможные произведения местной кустарной и мануфактурной промышленности, перечислить которые нет никакой возможности, кроме как в длинном каталоге. Тут чего хочешь, то и просишь. Тут все есть, решительно все, что требуется в обиходе японской жизни, за исключением лишь съестных продуктов, если они не в консервах. Вы находите здесь и предметы роскоши, и предметы первой необходимости, пищу для ума и образования, пищу для развлечения и комфорта, инструменты и пособия для всевозможных работ, искусств и ремесел. Тут и мебель, и утварь, ткани и одежда, книги, табак, цветы, духи и прочее, и прочее. Но замечательно вот что: допускаются в Кванкубу изделия не иначе как премированные, получившие медали и почетные отзывы на разных конкурсах и местных провинциальных выставках, так что превосходные качества всех этих произведений вполне гарантированы, — покупайте смело, вы не рискуете ошибиться и быть обманутым. Кроме того, еще величайшее удобство в том, что здесь вам совсем не надо торговаться: каждой вещи назначена своя цена, утвержденная комитетом Кванкубы. Здесь всегда, что называется, нетолченная труба народа, одни покупают, другие глазеют и прогуливаются. Да и как не поглазеть, если на каждом шагу вы встречаете прелестные, красивые вещи! Поневоле соблазнишься и купишь чего даже и не думал, тем более, что все стоит такие пустяки, сравнительно с европейскими ценами.

21-го января.
Вчера барону О. Р. Штакельбергу, как временно командующему эскадрой Восточного океана, было сообщено официальным путем желание его величества микадо принять его сегодня, 21 января, в парадной аудиенции, с командирами русских судов, находящихся на Иокогамском рейде, и чинам его штаба. […]
В два с четвертью часа дня присутствующие были приглашены в аудиенц-залу. Это обширная комната, с трех сторон коей идут стекольчатые раздвижные стены, за которыми видны стекольчатые же галереи, украшенные большими японскими вазами с букетами ярких камелий и иных цветов, свойственных этому времени года. Пол аудиенц-залы сплошь затянут мягким ковром, а у задней стены, в особой нише, висит акварельная картина, а под нею, на роскошном резном столике, помещается массивная группа журавлей в натуральную величину, сделанная из серебра и золота. Несколько отступя от задней стены, посреди залы, стояло высокое кресло, обтянутое лиловою шелковою материей с затканными на ней серебряными астрами.
Войдя в аудиенц-залу, мы уже застали там микадо, одетого в генеральский японский мундир, с форменным кепи в левой руке. Император стоял впереди лилового кресла, а два принца императорского дома помещались несколько впереди микадо, по обе стороны его величества, лицом друг к другу. На вид государю Японии около тридцати лет; он несколько выше среднего роста и сложен стройно; лицо бледное, небольшие черные усы, волосы носит по-европейски, по-военному; выражение лица, соответственно требованиям местного придворного этикета, совершенно бесстрастное, неопределенное. Имя его Муцугито, но в народе, равно как и при дворе, не принято называть государя собственным именем, которое становится достоянием истории лишь после его смерти, при жизни же государя титулуют одним лишь словом микадо, что значит досточтимый.

2.jpg.632cb5ffad355f93d80a0c2662d17a0a.j
Приблизясь на подобающее расстояние к императору, барон Штакельберг отдал почтительный поклон и произнес следующие слова:
— Я счастлив, что имея случай представиться ныне вашему величеству, могу снова выразить благодарность за гостеприимство, оказываемое русским военным судам соседнею с нами Японией, к которой русские моряки издавна питали и всегда питают дружбу и уважение. Генерал-адъютант Лесовский, как только состояние здоровья ему позволит, рассчитывает прибыть сюда, чтобы лично представиться вашему величеству и также выразить чувства признательности за гостеприимство вашей страны, оказываемое нашему флоту.
Эта речь была тотчас же на словах переведена придворным переводчиком его величеству. Выслушав ее с видимою благосклонностью, император Японии очень тихим голосом произнес свой ответ в следующих выражениях, тут же переданных барону Штакельбергу через посредство того же переводчика:
— Я очень доволен видеть вас здесь. Надеюсь, что вы, адмирал, офицеры и судовые команды находитесь в добром здравии. Я буду рад принять адмирала Лесовского, если состояние его здоровья позволит ему сюда прибыть после совершенного его излечения.
Этими словами аудиенция была закончена. Откланявшись его величеству, адмирал со свитой возвратился в приемную комнату, где всем тотчас же был предложен чай, после чего все разъехались в исходе третьего часа.»


В следующие дни, в свою очередь, японские принцы и высшие сановники посетили русские суда, осмотрели машины и артиллерию, поглядели на минное и парусное учение и обменялись любезностями.

«14 февраля.
В семь часов вечера императорские принцы: Арисугава, Хигаси-Фусими, Катасиракава и Фусими с их супругами обедали у нашего посланника. К столу были приглашены: морской министр Еномото с супругой, супруга министра иностранных дел, г-жа Инойе с дочерью, и г. Сузуки, бывший секретарь японской миссии в Лондоне, говорящий по-английски, а из русских, кроме членов посольства, барон Штакельберг, Новосильский, командиры судов и я. Обед этот, впрочем, не отличался строго официальным характером, в том смысле что не было предлагаемо никаких официальных тостов. Супруги принцев были одеты в придворные японские костюмы, которых роскошь и яркие цвета очень усиливали эффект красиво сервированного стола. В особенности замечательна их официально придворная прическа: это — высоко приподнятое широкое бандо, уходящее за уши и обрамляющее собою лоб и обе стороны лица. Нечто подобное, но только в уменьшенных размерах, носили дамы в Европе во второй половине пятидесятых годов текущего столетия. У иных из придворных дам эта куафюра заканчивается узлом кос на затылке, у других же варьируется тем что будучи на затылке перехвачена какою-то узорчатою перевязкой, свободно падает на спину распущенными, волнистыми волосами. У Японок вообще волосы можно назвать роскошными, и нельзя сказать чтоб эта пышная прическа была не к лицу придворным дамам. Нижний костюм их состоит из очень широких шальвар шелковой материи пунцового цвета; ступни обеих ног продеваются в особые отверстия плотно охватывающие щиколотки; пышные складки падают с талии до полу, совершенно прикрывая собою всю обувь и даже ее носки, а длинные концы шальвар волочатся сзади по земле, что на взгляд представляет подобие наших юбок со шлейфами; но в общем, стоит ли придворная дама на месте, идет ли плавно переступая невидимыми ножками, вам кажется что она и то и другое делает на коленях,— таков именно эффект этого своеобразного нижнего костюма, который, как говорят, для того и предназначен чтобы производить подобное впечатление. Объяснение в том что придворные дамы удостоенные чести являться пред лицом микадо должны показывать вид будто приближаются к нему на коленях. Это требование стародавнего этикета, существующее без малейших изменений со дня его установления еще в глубокой древности. Таким образом, и самый костюм придворных дам составляет точнейшее воспроизведение киотской моды, пережившей, быть может, целое тысячелетие. Верхний костюм их из драгоценных парчовых материй ярких цветов и очень изящного рисунка кроен в роде короткополого кафтана, по колено, с широкими рукавами известными у нас под именем греческих. Грудь и отчасти шея прикрываются бортами легких шелковых киримонов-сорочек (род халатика), и борты эти очень изящно расшиты тонкими узорами. Широкий и пышный придворный костюм не имеет, за исключением киримона-сорочки, ничего общего с костюмами горожанок, у которых верхние киримоны очень изящно обрисовывают женские формы, и горожанки, надо отдать им справедливость, умеют с большим, хотя и чисто японским "шиком" (простите это выражение.) носить свои платья, которые отнюдь не мешают проявлению природной грации японок, ни в их походке, ни в манерах; вам кажется только будто они несколько гнутся корпусом наперед, но это не портит рисунка их фигурок, и обусловливается более всего роскошным турнюром из большого и широкого банта, в какой с особенным искусством завязывается сзади на талии их пояс (оби). Должно заметить что туалет женщин высшего сословия не только обозначает их звание и положение в свете, но узорами и вышивками на платьях, а равно и цветом материя должен совпадать со временем года, погодой и флорой различных месяцев. Таково требование национальной моды. В прежние, сравнительно еще весьма недавние годы, этикет требовал чтобы придворные дамы начисто сбривали себе брови и заменяли их двумя короткими и толстыми мазками китайской туши на лбу, пальца на три над глазами; но теперь эта стародавняя мода совершенно оставлена, благодаря чему естественная красота виденных нами принцесс конечно выиграла весьма много. В городском японском костюме присутствовала за обедом одна только г-жа Еномото, а в европейских платьях — обе г-жи Инойе. В этом отношении, они первые из Японок являются в своей стране нововводительницами европейской моды. Несколько лет тому назад издан был императорский указ повелевавший всем вообще носить европейское платье и за одно уже уничтожавший ремесло женских куаферов, на том де основании что каждая женщина должна сама убирать себе волосы. Гражданские чиновники и вообще служащие на жалованьи от правительства, конечно, должны были безусловно подчиниться этому повелению; но со стороны женщин оно встретило хотя и пассивную, тем не менее упорную и едва ли одолимую оппозицию: они остались верны своему национальному костюму. Единственная уступка европеизму, какая была сделана дамами высшего общества, состояла лишь в том что они решились заменять в некоторых случаях свои сокки и зори французскими туфлями и американскими ботинками; иные даже употребляют теперь парижские перчатки, но и только. Что же до куаферов, то уничтожение их отнюдь не повлияло на изменение характера женской прически: дамы стали только пользоваться для этого услугами женщин-специалисток, которые хотя и не держат куаферных заведений, но ходят из дома в дом по знакомым клиенткам и не имеют пока причин жаловаться на недостаток или убыточность своей практики. Простой народ и большинство горожан точно также не подчинились радикальному указу, и правительство кажется догадалось что действовать в этом случае насильственными мерами не следует, а лучше предоставить разрешение вопроса самому времени. И действительно, говорят что европейский костюм с каждым годом приобретает в городской среде все большее и большее число добровольных сторонников.»

3.jpg.8e1b0d624d7e19e71d4c70cb081e720a.j
Тоёхара Кунитика. Модные причёски

«С реформою мужских причесок дело у правительства шло гораздо ладнее, потому что европейская прическа не только несравненно удобнее, но и не требует для себя столько времени и стараний и теперь остаются верны традиционным менго только старики, да поселяне. Тут не помогли делу старины даже и женские протесты в его пользу. Самюэль Мосман рассказывает по этому поводу в своей книге The Land of the Rising Sun (Страна Восходящего Солнца) об одной японке, муж которой после долгого отсутствия по делам явился к ней в новой прическе; она сначала смеялась, потом стала сердиться и браниться за это нововведение и наконец поклялась бросить мужа если он не вернется к менго. Тот остался непреклонен, и она пошла к своему брату, в надежде вызвать в нем своими жалобами сочувствие к себе и думая что авось-либо хоть ему удастся повлиять на мужа; но увы — и в брате увидела она ту же самую перемену; пошла к старику дяде, и этот подчинился новой моде. Бедняжка бросилась во храм, где принял ее бонза, сохранивший еще по старому обычаю бритую голову, но и он, повздыхав вместе с нею и боясь истории с мужем, убедил беглянку возвратиться домой с миром. Женщины здесь, очевидно, консервативнее мужчин и их костюм, выработанный тысячелетним опытом и климатическими условиями, сам по себе так удобен и так красиво ими носится, что я совершенно понимаю почему они не желают с ним расставаться. Но... как ни как, а вскоре, кажись, придется принести эту жертву международному Молоху европейской "цивилизации", по крайней мере дамам высшего общества. Здесь уже поговаривают будто сама кизаки (микадесса) намерена покончить с традиционною прической и надеть туалет от Ворта, причем будет де возвещено особым указом что впредь ко двору будут допускаться дамы только в европейских костюмах. (Эта мера уже обнародована осенью 1886 гола.) Правительству во что бы то ни стало хочется оевропеить японскую женщину, и это до известной степени понятно если оно видит в женском элементе своей страны один из сильных оплотов тех консервативных начал с которыми само непрестанно борется. С этою целью не только японским посланникам при европейских дворах было приказано взять с собой и своих жен, но и отправлено в Америку из хороших семей несколько молодых девушек, от пятнадцати до восьмилетнего возраста, под верным надзором одной пожилой женщины. По этому поводу был даже издан несколько лет тому назад особый указ, где говорится что недостаток образованности происходит у японцев от их отчужденности от других народов. "Вследствие этого, говорит микадо, все наши женщины отстали в своем развитии. Воспитание детей идет рука об руку с воспитанием матерей и составляет предмет первой важности. Поэтому я не препятствую нашим посланникам брать с собой жен, дочерей, сестер, которые в чужих землях узнают много полезного и познакомятся с правильною системой воспитания детей. Если вы все займетесь этим вопросом и вооружитесь терпением и постоянством, то нам будет легко двигаться вперед по пути цивилизации, положить основание могуществу и благосостоянию и идти наравне с другими народами. Последуйте нашему желанию, сделайте все возможное и помогите нам достичь корня наших недугов".»
4.jpg.9e914e3b02ce094d1ee7b4b8a6d0595e.j
Ё:сю Тиканобу, гравюра для вырезания с новомодными причёсками

«Указ этот был принят почти всеми японскими женщинами как незаслуженная обида или, по меньшей мере, несправедливость. Если им недостает "развития" в европейском смысле, то уже никак нельзя упрекнуть их в недостатке образованности в смысле японском: каждая из них прекрасно знает светскую литературу и поэзию, справедливым считают они упрек в неумении правильно воспитывать детей, и я думаю что в этом отношении они совершенно правы. Высокопреданные своему супружескому долгу, японские матери давали до сих пор стране сынов исполненных рыцарской чести и честности, людей с высокоразвитым чувством национальности и патриотизма, людей воспитанных в благоговейном почтении к памяти предков, в верности своему слову и долгу и в то же время неприхотливых, простодушных, трудолюбивых. Ну, а что будут давать матери и жены прошедшие курс "развития" в международной школе европейской и американской "цивилизации" — это еще вопрос... До сих пор известно только что японка, как высшего, так и среднего круга, отлично управляет домом, сама или с помощью двух-трех служанок; живет уединенно, почти никогда не выходит без мужа, разве только к близким своим родным, и, не мудрствуя лукаво, прекрасно ведет воспитание детей. Девушки всех сословий посещают школу и рано приучаются к тишине и порядку, а дома учатся хозяйству, шитью и иным полезным рукоделиям, и ни одна из них до сих пор на судьбу свою не жаловалась. Закон японский считает женщину по происхождению "равною" мужчине и вполне правоспособною; доказательство: восемь Женщин сидели на императорском престоле и самостоятельно правили государством. По закону, жена повинуется мужу во всем что хорошо и справедливо, но не находится у него в подчинении, не раба его. Китайский обычай многоженства хотя и был допущен, но никогда не прививался в Японии, кроме как у даймио (да и то далеко не у всех) и при дворе микадо, где в силу этикета императору полагалось иметь двенадцать побочных жен; но теперь и этого уже нет. Обыкновенный же смертный, в силу установившегося старого обычая, мог незазорно ввести к себе в дом вторую жену в том только случае если первая оказывалась окончательно неплодною, да и это делалось не иначе как с ее собственного согласия. А теперь вдруг в Токио появились дамские журналы, где редакторши кладут в основу своей мифологию и историю своей страны, каждая владеет искусством живописи или музыки, декламации или хореографии, а нередко и всеми вместе. В свое оправдание они ссылаются на историю Японии, которая знает не одну знаменитую женщину; в ней говорится о восьми императрицах прославившихся мудрым и долгим царствованием и о многих микадессах стоявших по характеру отнюдь не ниже своих доблестных супругов. Они указывают на императрицу Цингу (201 г. по Р. Х.), мудрую законодательницу и насадительницу просвещения, которая, снарядив целый флот, переплыла Японское море и сама, во главе отборных войск, покорила Корею; они говорят что нередко и простые Японки отличались храбростию и героизмом в защите своих очагов и крепостей от неприятеля, а между замечательными поэтами прошлого и нового времени выставляют многих японских Сафо известных своим талантом, в особенности знаменитую Ононо-Комач. (Об этой последней поэтессе Эме Эмбер передает, по японским источникам, очень трогательную историю. Это была благорожденная девушка, жившая при дворе в Киото, которая довела страсть к поэзии до высокого героизма. Красавица Ононо-Комач изображается всегда на коленях пред умывальником, над коим смывает написанное ею. Она не знала другой страсти кроме обрабатывания и усовершенствования стиля. Прославляемая за свой талант, но беззащитная против зависти и против злобы фатов которых искательство отвергла, она впала в немилость при дворе и дошла до крайней бедности, до полной нищеты. В течение многих лет в окрестностях Киото встречали бродившую из деревни в деревню одинокую женщину, босую, опиравшуюся на страннический посох, с корзинкой в левой руке, где связка рукописей прикрывала скудное дневное пропитание. Пряли седых волос выбивались из-под широкой соломенной шляпы, защищавшей от солнца худое и морщинистое лицо. Когда несчастная старуха салилась на пороге соседних храмов, дети толпами сбегались к ней, привлекаемые ее кроткою улыбкой и блеском глаз. Она учила их стихам, в которых прославлялось величие природы, и невольно приковывала их внимание к красотам Божьего мира. Порой подходил к ней с уважением какой-нибудь ученый монах и просил позволения снять копию с того или другого из поэтических произведений, которые бесприютная горемыка носила в корзине. В Японии и по настоящее время свято хранится память об Ононо-Комач, этой необыкновенной женщине, вдохновенной деве, строгой к самой себе и скромной во дни богатства, кроткой, терпеливой и горячо преданной идеалу до преклонной старости и среди самых жестоких испытаний судьбы. Это самая популярная фигура в поэтическом пантеоне древней империи микадо.) Еще менее программы требование конституции и женской эмансипации. Это, без сомнения, первый фрукт заморского "развития" вынесенного ими из пребывания в Америке.
Однако я слишком уклонился в сторону от нашего обеда, и потому возвращаюсь к первоначальной теме. Наши моряки присутствовали в форменных вицмундирах, при орденах, а на посланнике была надета под фраком лента Восходящего Солнца. Звезда этого ордена, одного из самых красивых, сияла и на груди барона Штакельберга. Принцы были одеты в военные костюмы (французского образца гусарки черного цвета с черным суташем), за исключением принца Арисугава, который присутствовал во фраке. Особое внимание высоких гостей останавливалось на множестве красивых и разнообразных японских фарфоровых блюд, которыми очень эффектно украшены стены столовой залы нашего посольства. Коллекция действительно замечательная и редкая, которую удалось собрать супруге нашего посланника. После обеда, принцессы с особенным удовольствием осматривали замечательную коллекцию древних японских бронз, тоже собранную Марьей Николаевной, о чем я упоминал уже раньше, и одна из них выразилась что эта коллекция единственная во всей Японии по достоинству, разнообразию и количеству собранных в ней экземпляров, а принц Катасиракава заметил при этом что по тем образцам которые доходят в Европу индустриальным путем и наводняют собою магазины Парижа, Лондона и других европейских столиц далеко еще нельзя составить себе полного представления об истинном японском искусстве. […]»

5.jpg.2abb90a0fccf9a99d11c6b321aa79e73.j
Принц Китасиракава-но-мия, «подполковник, проведший несколько лет в Германии для военного образования и владеющий немецким языком»

«17 февраля.
Сегодня, в девять часов утра, в присутствии императора Японии, открыта в парке Уэнно выставка произведений японской промышленности, мануфактуры и искусств. Председатель комитета по устройству выставки — принц Катасиракава. День был пасмурный. Часто перепадавший дождь сменялся неприятною изморозью, и это много помешало торжеству открытия.

6.jpg.56c2efddd8b618e8e08055d2e76f9493.j
По дороге ко главному входу выставки были расставлены войска в полной парадной форме, для встречи императора и придания торжеству большего блеска. Вместо залы, на одной из площадок был построен большой павильон под парусинным тентом с лиловыми полами и подзорами на подхватах. В этом павильоне были устроены с двух сторон ложи и несколько рядов скамеек для почетной публики и экспонентов. Посередине возвышалась покрытая коврами эстрада и на ней стол и императорское кресло. При торжестве присутствовали весь дипломатический корпус, европейские дамы и наши моряки. Но увы, дамы не могли щегольнуть своими туалетами, так как должны были кутаться от холода и сырости в теплые накидки, шали и шубки, а посинелые мужчины в мундирах и фраках дрожали как в лихорадке, отогревая дыханием закоченевшие пальцы и рискуя на пронзительном сквозном ветре схватить себе жестокую простуду. Хорошо что микадо не замедлил своим прибытием и что самая церемония открытия была не особенно продолжительна. Церемония эта состояла в том что чуть только пронесся сдержанный, шепотливый гул голосов, передававших из уст в уста о прибытии микадо, как вдруг раздались какие-то странные завывающие и свистящие звуки, которые напоминали и громкий вой ветра в трубе, и тонкий скрип несмазанной двери. На лицах большинства Европейцев выразилось полное недоумение — откуда это и что могло бы значить, а один, стоявший рядом с нами, веселый Француз-путешественник выразил даже шутливую догадку: уж не сегунальная ли оппозиция устроила экспромтом кошачий концерт? Но оказалось что это кагура, священная синтоская музыка, состоящая из флейт и флажолетов, коей "небесные звуки", в силу традиционного установления, всегда приветствуют торжественное появление Тенно. (Тенно — божественный. Титул этот придается императору, как первосвященнику древнего культа ками.) С появлением императора в павильоне, все почтительно встали с мест, обнажив головы, и кагура смолкла. Микадо взошел на эстраду и сел за стол. Тогда на середину золы выступил государственный канцлер Санджио и прочел императорский указ об открытии выставки. На смену ему вышел принц Катасиракава, в полной генеральской форме, и обратясь к микадо, высказал ему приветствие и благодарность от лица Японскаго народа, экспонентов и комиссии за то высокое покровительство национальной промышленности, торговле и искусствам, которое так наглядно выразилось в осуществлении этой первой всеяпонской выставки. После этой речи, принц прочел краткий отчет о выставке, стоимости ее устройства, предварительных работах и пр., и этим актом церемониальная часть торжества была закончена. На газоне раздались звуки военного оркестра, смешавшиеся с шумом только что пущенных фонтанов, — и микадо отправился обозревать выставку в сопровождении членов ее комитета, императорских принцев, министров, дипломатов в залитых золотом мундирах и целой вереницы дам, почетных гостей и экспонентов.
Выставка занимает обширную площадь, в виде продлинноватаго четырехугольника, на котором, среди цветников и газонов, расположено более тридцати больших и малых павильонов, где сосредоточены по отделам все отрасли японской промышленности, перечислять которые было бы слишком долго и бесполезно, так как не имея в виду посвящать им специальной монографии, мне пришлось бы ограничиться сухою номенклатурой. Скажу только одно что в общем эта выставка поражает европейского наблюдателя совершенно оригинальными чертами японского творческого гения, который вырабатывал и прокладывал совершенно самостоятельные приемы и пути для своего развития. Нет сомнения что это гений в высшей степени практический, утилитарный, но в то же время всегда и во всем изящный. Даже на свои заимствования от Европы он умеет налагать печать японской индивидуальности, перерабатывать и применять их к своим потребностям и вкусам. Это гений весьма переимчивый, но переимчивый по своему, он всегда старается пересоздать, никогда не копирует рабски, и в этом невольно и ярко сказывается черта самостоятельности народного японского характера, обещающая ему широкую и блестящую будущность.»

7.jpg.240335fadf6207f72df58632b33046e6.j
Мэйдзи с семьёй на выставке (правда, уже на Третьей)

«В центральном каменном здании красивой европейской архитектуры сосредоточены все отделы изящных искусств, к которым отнесены также роскошные произведения фарфоровых и фаланевых [эмалевых] фабрик и некоторые лаковые вещи. В отделе живописи выставлено несколько пастелей и масляных работ учеников и учениц школы живописи, исполненных в европейском стиле и европейскими приемами. Между ними есть несколько хорошеньких местных сцен и пейзажей, но в особенности замечателен один портрет японской девушки в полный рост и в натуральную величину, написанный с чисто французским "шиком", смелыми и бойкими мазками, и отличающийся необыкновенно приятным и мягким тоном. Мне кажется что опыты подобного рода обещают со временем дать миру совершенно самостоятельную школу японской живописи на общеустановившихся, так сказать цивилизованных началах этого искусства. Скульптура обещает еще более. До сих пор она шла в Японии совсем в другом направлении чем древнеэллинская, из которой преемственно вытекла современно-европейская. У нас исключительное внимание обращено на формы человеческого тела, и только новейшие скульпторы стали иногда увлекаться отклонениями от традиционного идеала, доводя до изумительного совершенства аксессуары, преимущественно в покровах, где нередко вы встречаете газ, батист, кружева, бархат и шелк, изваянные так что не будь это мрамор, то комиссия жюри на какой-нибудь выставке лионских, валансиенских и прочих мануфактурных изделий, конечно, увенчала бы подобное производство большою золотою медалью. Но направляя свое искусство на воспроизведение форм человеческого тела и его современных покровов, западные и наши скульпторы, за весьма немногими исключениями, оставляют без внимания весь остальной мир животного и растительного царства, да едва ли даже и сумеют воспроизвести его как следует. У Японцев же это дело шло совсем наоборот. В изображении форм человеческого тела, вне известной условности чисто религиозных изваяний, желая придать фигуре и выражению лица более экспрессивности, их старые художники нередко доводили напряженность поз и мускулов до утрировки, так что вместо позы являлись иногда чуть не корчи, вместо улыбки гримаса. Так было у них в скульптурном и резном искусстве, так остается еще и до наших дней для известных ролей в сценической гримировке и отчасти в лубочной и вывесочной живописи, когда она изображает какие-нибудь театральные сцены. Но зато в изображениях рельефом предметов мира животного и растительного, в особенности птиц, амфибий и насекомых, у японцев нет соперников. Так уж у них сложилось и в таком направлении испокон веку шло и развивалось это искусство, вызываемое потребностями украшения храмов, дворцов, замков, бронзы и фарфора. Но в настоящее время, под влиянием европейских классических образцов, японская скульптура выбирается на новую дорогу. На выставке есть несколько таких работ из гипса и терракоты, которые могли бы украсить собою любой европейский академический салон. В хорош по безукоризненности своей техники и повороту головы один терракотовый бюст молодой японки. То же самое и в отношении бронзы. В одной из смежных зал находится, например, большая бронзовая группа в две фигуры, изображающая какой-то, к сожалению, не известный мне исторический эпизод: представитель побежденного народа подносит воину-победителю державу (из большого горного хрусталя); действие происходит во время сильной бури, и художнику удалось чрезвычайно живо изобразить складки одежд, которые треплет порывистый ветер. Выражение лиц и характер поз выдержаны в совершенстве. […] Как о курьезном образце миниатюрной резьбы из дерева, следует упомянуть об одной вещице, приобретенной с выставки бароном О. Р. Штакельбергом. Вещица эта представляет собою веточку рисовых колосьев в натуральную величину. Каждое зерно имеет две раскрывающиеся на шарнирах створки, сложит киотиком, в котором помещается особый божок буддийского пантеона. Рассматривать этих божков надо не иначе как в лупу, чтоб увидеть все их подробности и оценить скрупулезность работы и трудолюбие ее исполнителя. Назябшись и проголодавшись, но за то насмотревшись вдоволь на достопримечательности Всеяпонской выставки, добрались мы наконец по грязи и под дождем до наших оставленных в парке дженерикшей и покатили в длинный путь по бесконечным прямым улицам восвояси.»

И после всего этого Крестовский и его спутники, наконец, смогли выдохнуть и потихоньку отправиться из Токио. Правда, ещё одна встреча с венценосной особой ждала их в Йокогаме...

Via

Snow

1.jpg.6b99a44a1603508e2d216f1029bf5844.j

Ещё немного о журнале «Пионер» пятидесятилетней давности. Как уже говорилось, в этом году журнал сменил формат и увеличил цветность, к чему художники привыкли не сразу — многие рисунки оставались чёрно-белыми, разве что на цветной подложке. Но были и исключения — и в том же году журнал взорвался очень яркими иллюстрациями.
В номерах седьмом и восьмом печатались «Сказки Британских островов», четыре штуки — английская, шотландская, ирландская и валлийская — в пересказе Н.В. Шерешевской. Потом эти сказки вошли в соответствующий сборник, не раз переиздававшийся (а о другом, едва ли не первом сборнике Шерешевской мы уже писали). Вообще Шерешевская переводила много и хорошо, в том числе Голсуорси, Джека Лондона, Дефо, Харди — но больше всего сказок, народных и авторских (я в детстве очень любил Дональда Биссета в её переводе). И очень хорошо составляла сборники — что и по этой подборке видно. В моём представлении Наталья Шерешевская «была всегда», и я очень рад был узнать, что она и сейчас жива, хотя её уже почти сто лет…

Сказки интересные и не самые ходовые — вот можно почитать:

2.thumb.jpg.632d8cf86284b4e9268f0f768326

3.thumb.jpg.bbbbbdfe745bb3ef7cfc4766eb0f

4.thumb.jpg.3f1a14edbb3e9320e3189c082ead

5.thumb.jpg.612752d985840fffe6319b643b4f

6.thumb.jpg.e7933fea40fc22f466c287eed825

7.thumb.jpg.2e48d50a3445ac73748ff27020ff

8.thumb.jpg.12e48ba7a351c2544c4d62e50928

Иллюстрировал эти сказки Игорь Галанин, как раз тогда появившийся в «Пионере» (собственно, в предыдущие, чёрно-белые годы его там представить было бы непросто). В 1968-1970 годах без галанинских рисунков не обходился почти ни один номер; все — очень яркие и все — сильно «сказочные», даже когда посвящены вполне себе школьному быту или иллюстрируют что-нибудь научно-популярное. Таких, правда, мало: прежде всего стихи и особенно сказки; в каком-то смысле цветные рисунки Галанина заняли место совсем на них непохожей чёрно-белой графики Владимирова и Терлецкого, столь же обязательной в журнале в середине 1960-х. Меня в детстве он совершенно завораживал, особенно иллюстрации к "Человеку-горошине и Простаку" Шарова.
В ту пору художнику было лет тридцать, и занимался он не только книжной графикой, но и художественной эмалью, и гобеленами (что, по-моему, заметно и в этих картинках). Конечно, это стиль очень «на любителя», но мне его картинки нравятся до сих пор.

9.thumb.jpg.1d702962f12e461351d6ced826e6

10.thumb.jpg.f56b3b1ceb8a7c2681962e8fb89

11.thumb.jpg.4a83368a0490f7e160a6d2dacca

12.thumb.jpg.600f44c4b24cfaaebf6ac84fe8e

13.thumb.jpg.ba4b14a3cd278e45aecd04b653e

14.thumb.jpg.94ff6b730e03265cc85abfe9a79

15.thumb.jpg.a9b37ee75be5abf8f83ada8d952

Вот здесь и здесь, например, можно посмотреть другие детские книжки Галанина тех же лет — в чуть менее ядовитых, чем в «Пионере», но столь же ярких цветах.
В первой половине 1970-х Игорь Галанин эмигрировал, и у нас его печатать надолго перестали. А в Америке он вроде бы успешно работает до сих пор — можно при желании взглянуть на его тамошние работы, особенно если  кто любит котиков и свинок.
Вот пара его фотографий советской и зарубежной поры:
16.jpg.3867321a5a6d6f2a38c1668aa0279bbd.

А вот один из автопортретов — конца 1970-х, кажется.
17.jpg.40836a6479656c3de8ec845d032f3d49.

Via

Snow

Крестовский в Японии (24)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.53ab921b9191b9694260434e2e7a5225.j

«8-го января.
Снег все еще держится, хотя светит яркое солнце и погода очень мягкая. Тепло, ни малейшего ветра. На плацу, в снегу какая-то пехотная рота занята ученьем, практикует рассыпной строй и движение вперед двумя перекатными цепями.
В час дня мы поехали осматривать Инзецу-Киоку — государственную бумажную фабрику, соединенную с обширным учреждением для заготовления государственных бумаг вообще и кредитных билетов в особенности. Все это учреждение устроено лично почтенным тестем генерала Сайго, который в качестве директора встретил нас в приемной своей канцелярии.
Здание этого учреждения занимает огромный квартал. Я не возьму на себя труда перечислять все, что тут помещается, упомяну только главнейшие части. Так, кроме собственной бумажной фабрики, приспособленной к выделке многих различных сортов сего фабриката, здесь находятся обширные типография, литографное заведение, граверное, рисовальное, химическая лаборатория, фотография, механические мастерские, словолитня, линовочная, переплетная, обойная и даже почему-то мыльная фабрика. Во всем учреждении работают 1.066 человек, из коих 350 женщин. Все рабочие получают сверх жалованья еще и довольствие от казны, и для них особо устроена громадная столовая зала. Для детей их тут же имеются две прекрасные школы — мужская и женская. Детский фабричный труд хотя и не допускается, но подросткам обоего пола дозволено в особо назначенные часы вне классных занятий присутствовать в мастерских, где мастера обязательно показывают и объясняют им ход дела и где они исподволь могут приглядываться к характеру и способам работы, готовясь таким образом впоследствии занять место рабочих в учреждении по той или другой специальности. Замечательно, что все машины этого учреждения сделаны в самой Японии и что в составе его мастеров и рабочих теперь нет ни одного иностранца. Это явление мне приходится отмечать уже вторично, говоря о правительственных технических учреждениях; что японцы по справедливости могут им гордиться, это я вполне понимаю, особенно когда для контраста не без горечи вспомнишь, что у нас в Петербурге вся Экспедиция заготовления государственных бумаг, существующая, кажется, более полустолетия, до сих пор еще систематически переполнена германскими рабочими и работницами до такой степени, что знающему и способному русскому человеку между ними почти нет места...
В некоторых отделениях работают исключительно женщины. Так, например, по отделу заготовления кредитных денежных знаков вся счетная, штамповая, сортировальная и упаковочные части находятся в руках женщин. Счетчицы считают, точно живые машинки, быстро и сноровисто, без малейшей ошибки, отбирая по пяти бумажек за раз, а штамповщицы работают, кажись, еще быстрее. У работниц есть своего рода форменная одежда: все они в белых халатах, а их старшины (тоже женщины) и начальницы отделений — в синих суконных кофтах и юбках. Последние носят на груди еще особые знаки отличия в виде бронзовых медалей; работники же и работницы отличаются по классам известным количеством красных нарукавных нашивок.
В числе прочего нам показали разницу между японскими ассигнациями у себя дома. По внешности ни те, ни другие решительно ничем не различались; но первые, будучи опущены в щелочный раствор, тотчас теряют все свои краски; вторые же выдерживают такое испытание безукоризненно. Поэтому бумажки германской работы пришлось изъять из употребления, хотя заказ их стоил немалых денег. Правительство поступило в данном случае тем основательнее, что в стране, как сказывают, почти вслед за выпуском этих бумажек появились откуда-то фальшивые кредитки. Оставайся они в обращении, это для разных гешефтмахеров было бы отличным поводом наполнять японский денежный рынок фальшивыми знаками, тайно привозимыми из-за границы. Но в предвидении такой возможности японцы догадались изобрести для распознания их особый химический бесцветный раствор: стоит лишь погрузить в него стеклянную палочку и провести ею по бумажке черту, — на фальшивой, все равно как и на немецкой, получается бледный, едва заметный след; на действительной же он имеет сильную окраску чернильного цвета.

2.jpg.d075ea483803de8c07312230cfede6f2.j
Что касается выделки разных сортов бумаги, то в этом искусстве японцы совершенно самостоятельно достигли высокой степени совершенства, о чем свидетельствует целый ряд почетных отзывов и медалей, полученных ими на промышленных выставках всего мира, где только появлялись их изделия этого рода: Бумага в Инзецу-Киоку фабрикуется из лыка и волокна некоторых принадлежащих исключительно японской флоре деревьев и растений. На вид она атласисто-гладка и блестит как полированная слоновая кость, отличаясь в то же время несколько перламутровым отсветом. А что до прочности, то она положительно прочнее пергамента и почти неразрываема. Масса, идущая на выделку такой бумаги, подвергается предварительно самой тщательной очистке и обрабатывается так, чтобы представляла собою совершенно однообразное тесто без малейших комков, волокон и соринок. Толщина такой бумаги весьма разнообразна: нам показывали множество образцов, начиная от толстейших вроде бристольского картона, и до тончайших, совершенно воздушных листков необыкновенной нежности. Эти-то качества и делают здешнюю бумагу пригодною для всевозможных родов печатания, литографских, калькографских и прочих работ, требующих наиболее тонкого воспроизведения рисунка. По ее плотности и замечательной гибкости она равно годится для роскошнейших типографских изданий, альбомов, кредитных бумажек, патентов и грамот, географических карт и планов, словом, для всякого употребления, где лишь требуется бумага наибольшей прочности. Превосходны также ватман для рисования кистью и особые сорта бумаги, имеющие вид шелковой материи, известной под названием крепдешина, и вид суровой холщовой пряжи, из которых на этой же фабрике делаются разного рода и величины платки, салфетки и скатерти необычайной плотности, всегда разрисованные водянистою акварелью и легкою тушью или сепией в японско-эскизном жанре. Из обоев поразительно хороши по красоте и замечательной прочности сорта вроде шагреневой и тисненной узорами кожи с темно-цветными рисунками по темно-бронзовому и темно-золотому фону. На вид они не отличаются от лучших тисненных кож средневековой Европы и вполне годятся не только для стен, но и для обивки мебели. Притом все эти изделия замечательно дешевы в сравнении с подобными же европейскими.
Вся администрация Инзецу-Киоку состоит из ста пятидесяти чиновников, считая в том числе старших мастеров и художников, как-никак они тоже числятся на государственной службе. Устройство всего этого учреждения хотя и стоило правительству значительных расходов, но затраченные на него суммы уже сполна возвращены самим учреждением государственному казначейству, и теперь Инзецу-Киоку поддерживает себя в полном порядке исключительно правительственными и частными заказами и сбытом своих "вспомогательных" произведений, каковы обои, бумага, скатерти, мыло и тому подобное. За покрытием всех своих ежегодных расходов оно приносит правительству даже некоторый дивиденд.

10-го января.
Сегодня мы посетили клинический госпиталь Токийской медицинской академии, японское название коей — Токио Дайгакко Ига-кубу. Расположен этот госпиталь близ парка Уэнно, в прекрасной местности, откуда открывается красивый вид на озеро Синабазуну-ике. Устройство госпиталя совершенно европейское, а потому распространяться о нем нечего. Студенты и фельдшерицы (для последних тут же учреждена особая школа) обучаются в клинических палатах практике своего дела под непосредственным наблюдением и руководством профессоров, между которыми есть и несколько японцев. Директор госпиталя д-р Бельц показал нам в женском отделении душевнобольных преинтересную пациентку, страдающую своего рода кликушеством. Она уверяет, что чувствует внутри себя кицне, то есть лисицу, в которой олицетворяется "служебный" дух, состоящий при святом Инари. Чтобы понять такое странное помешательство, надо вспомнить, что кицне, как я говорил уже раньше, является в народных мифологических повериях иногда священною, а иногда шуточною или же дьявольскою личностью, и что она обладает способностью делаться оборотнем. Эме Эмбер, между прочим, приводит на этот счет одно летописное сказание, повествующее, что когда царствовавший в 1150 году микадо принужден был вследствие горькой необходимости отпустить свою фаворитку, чтобы спасти финансы империи от совершенного разорения, эта прекрасная дама выскочила из его покоев в виде белой лисицы, украшенной шестью хвостами наподобие веера. В окрестностях Оджи-Инари, вдали на болоте, виднеется большое одинокое дерево, вокруг которого, по народному поверью, ежегодно празднуется шабаш лисиц, и когда они бегут туда, перед каждою из них несется блуждающий огонек. По окончании шабаша лисица может опять обернуться во что угодно и чаще всего — в женщину. Таким образом, вы видите, что тут есть нечто общее с нашими старыми знакомками — европейскими и русскими ведьмами. По мнению японцев, кицне вмешивается или может вмешиваться решительно во все: удача, случай, хорошее или дурное, счастье или несчастье, — все это зависит от влияния кицне, от ее каприза, благоволения или мстительности. Теперь понятна идея лежащая в основании мании показанной нам пациентки. Это сильно худощавая, пожилая особа, почти старушка. В спокойном состоянии она тиха, говорит немного и несколько вяло, но совершенно логично; взгляд ее глаз ясен и осмыслен, как у нормального человека, выражение лица спокойное и кроткое, словом, ничто, провидимому, не указывает что вы имеете дело с умопомешанным субъектом. Но когда на нее что называется "находит", картина совершенно изменяется. Физически она остается так же спокойна, в том самом положении как захватило ее наитие, обыкновенно сидя или лежа, но лицо ее мгновенно изменяется; оно как-то темнеет, принимая синеватые и землистые оттенки, а глаза как бы изнутри загораются глубоким тревожным огнем; но это не огонь безумия, потому что взгляд ее не бегает, не мечется лихорадочно во все стороны, а остается упорно сосредоточенным в какой-нибудь одной точке, и в нем тогда чуть заметно легкое, как бы электрическое трепетанье. В такие минуты становится неприятно, тяжело смотреть в глаза этой женщины, которая тотчас же вслед за первыми симптомами начинает говорить чрезвычайно быстро и как-то текуче, точно читая по книге. Говорит она долго, без перерыва, без малейшей запинки и передышки, и, странное дело, звук ее голоса при этом совершенно изменяется: он делается рокочуще глух и как-то утробен, как у чревовещателя, словом, это совсем чужой голос, не имеющий ничего общего с естественным голосом больной, когда она в нормальном состоянии. Нам было интересно знать что говорит она в это время. Оказалось что разное, как случится, но больше все угрожает кому-то, проклинает и пророчествует; вообще, склад ее мысли в эти моменты приобретает мрачно возвышенный полет и, так сказать, демоническое настроение. И вот что замечательно: будучи вообще не словоохотлива и выражаясь, соответственно своему происхождению, простонародным языком, она во время припадка получает вдруг дар какого-то особенного красноречия, не похожего на ее обыкновенный язык ни по силе выражений, ни по характеру оборотов речи. Она становится очень словообильна и сыплет словами как бисером. Приближение припадка она обыкновенно чувствует за несколько секунд, но конец его приходит внезапно, точно он обрывается, и тогда больная сейчас же начинает говорить своим обыкновенным языком и голосом. Она только чувствует после этого утомление и жалуется что кицне ужасно ее измучил, просит избавить ее от него каким бы то ни было образом, говорит что она ощущает его у себя внутри и показывает место где он сидит, именно под ложечкой. "Вот опять хочет начать... Вот-вот сейчас начинает... О, какое несчастие..." восклицает она слабым, угнетенным голосом, и вслед затем все явления припадка начинаются снова. Иногда это повторение бывает слабее, иногда сильнее; по временам приступы наития повторяются по нескольку раз в сутки, в иную же пору ограничиваются одним разом, и тогда больная говорит что кицне сжалился над нею и решил дать ей на сегодня отдых. В этих последних случаях состояние ее духа несколько просветляется, она чувствует себя здоровою и просит даже дать ей что-нибудь поработать. Нравственные причины ее болезни совершенно неизвестны, так как в семейной жизни этой женщины не было никаких особенных обстоятельств которые могли бы повлиять на нее; но болезнь очень упорна и до сих пор не поддается никакому допускаемому современною наукой способу лечения.

11-го января.
Сегодня отправились мы с М. Н. Струве в Нака-дори, что в переводе значит улица старья или старых вещей. Она находится в торговых кварталах восточной части Сото-Сиро и вся сплошь занята разнокалиберными лавочками brèc-à-brac, начиная с торгующих всяким хламом и ломом, никому и ни для чего не годным, до таких, где можно найти истинные драгоценности японской старины и перлы японского искусства. Те и другие лавочки на первый взгляд мало отличаются друг от друга по внешности, но стоит пройтись раз-другой по Нака-дори и присмотреться к ним повнимательнее, чтобы понять или, вернее, почувствовать, где находится своего рода клад для любителя. Иногда какое-нибудь сокровище этого рода случайно скрывается и в самой невзрачной лавчонке, затерявшись между хламом или частицей, выглядывая из-за него на свет Божий; но чтобы найти его там, нужны именно своего рода нюх и глаз, известная сноровка и привычка к обыкновенной обстановке подобного рода лавчонок, а это, кроме артистического чутья, дается только опытом. Но у меня уже есть на этот счет хорошая школа. Марья Николаевна Струве обладает одною из разнообразнейших и, можно сказать, лучших в мире частных коллекций старых японских бронз и фарфора, так что знакомясь изо дня в день с предметами этой коллекции, приобретаешь с наглядки, не говоря уже об изощрении вкуса к истинно хорошему, еще и опытное знакомство с лучшими и характернейшими образцами японского искусства, получаешь возможность сравнивать их между собою, изучать особенности их стилей, сноровку распознавать и отличать по некоторым признаком произведения одного мастера или фабрики от других и так далее. Я помню, как при первых шагах моих в Японии я накидывался зря на все, что казалось мне истинно японским, оригинальным, замечательным, и стремился без толку приобретать и то, и другое, и третье, и как А. П. Новосильский предостерегал и удерживал меня, говоря, что все это дрянь, пакость, "рынок", и что впоследствии, когда познакомлюсь с "настоящими" вещами, я пожалею о деньгах, истраченных на подобные покупки и выброшу их за борт. Он был совершенно прав, и я хорошо сделал, что послушался его в то время. У японского торговца "редкостями и древностями" почти всегда есть в лавчонке два помещения — одно для обыкновенного покупателя, другое для знатока и любителя. Первое всегда на показе у всех: это передняя часть, то, что называется собственно лавкой; второе же либо в задней комнатке, либо наверху, на антресолях или во втором этаже. В первом собирается всякая всячина, все, что попадает к нему в руки по случаю; во втором — действительно ценные вещи по своей ли редкости или по искусству и достоинствам артистического исполнения. Таким образом, в этом отношении японский купец поступает совсем обратно европейскому: он не выставляет лучшее на показ, а тщательно прячет его. Японский купец очень сообразителен и чуток насчет покупателя. Он сразу видит, какого сорта этот покупатель — смыслящий или ровно ничего не понимающий в деле, видит, чего собственно ищет покупатель и что ему нравится, а сообразуясь с этим, подсовывает его вниманию и подходящие вещи. С первого раза он редко когда пригласит незнакомого покупателя наверх или в заднюю комнату, разве уж заметит, что покупатель знаток, — ну тогда ему и честь, и место, и чашка чаю в виде угощения. С профаном же он будет очень вежливо и любезно торговаться в передней лавочке и выхвалять ему всякий "рынок" и пакотиль [здесь — дешёвый привозной товар]. После двух-трех посещений у вас уже завязывается с купцом так сказать личное знакомство; он очень радушно встречает вас как знакомого, предлагает кизеру и о-ча-ниппон (трубку и чай), осведомляется о вашем здоровье и благополучии, а затем ставит перед вами те вещи, какие вы торговали, но не купили у него в прошлый раз, — дескать, полюбуйся еще и соблазнись наконец. Он не так упорен, как китаец, и если вы предлагаете ему мало-мальски подходящую цену, он тотчас же разочтет в уме или сделает на бумажке надлежащую выкладку, чтобы не промахнуться себе в убыток, после чего тут же с удовольствием соглашается, — и вещь ваша. Если же согласиться нельзя, то после такой арифметической выкладки он честно объявляет вам свою последнюю, крайнюю цену, и тогда уже ваше дело купить или нет, но от дальнейшего торга с вами он отказывается, выказывая вам при этом все внешние знаки деликатнейшей вежливости, как бы извиняясь, что и рад бы, мол, душевно, да никак невозможно. Еще одна замечательная черта купеческой честности: вам, например, нравится эта фарфоровая ваза, вы ее осматриваете и не замечаете в ней решительно никаких недостатков; вы хотите приобресть ее и спрашиваете цену; японский купец, прежде чем назначить последнюю, объявляет вам, что эта вещь с изъяном, что она склеена (а надо заметить, что японцы удивительные мастера насчет спайки бронз и склейки фарфора, и нужен очень опытный глаз, чтобы заметить в вещи сразу то или другое), а потому-де и цена ей такая-то, обыкновенно значительно ниже того, что стоит такая же вещь цельная. Он легко мог бы воспользоваться вашею неопытностью или доверчивостью и понадуть вас, продав склеенный фарфор за цельный и, не объяви он сам об этом заранее, вы может быть никогда бы и не догадались, что в вашей покупке есть какой-либо изъян; но японский купец никогда и ни в коем случае не сделает этого: он слишком добросовестен и слишком дорожит своею репутацией. А это черта такая, что если он прямо объявляет вам свою крайнюю цену, вы можете верить ему безусловно.
Знакомого или не совсем безвкусного покупателя после нескольких посещений купец приглашает наконец в заднюю комнатку, обещая, не без некоторой таинственности, показать "вещь на знатока", "истинную редкость", причем расскажет вам и историю этой вещи, ее происхождение, имя, мастера, и то, кому она принадлежала и каким образом попала к нему в лавку. Судя по его тону, вы нередко ожидаете при этом увидеть что-нибудь грандиозное, поразительное, роскошно блестящее, а он вдруг осторожно вынимает из ящичка и бережно развертывает перед вами из желтой серпянки и нескольких бумажек какую-нибудь маленькую лаковую коробочку, ницку или чашечку. Но эти вещицы в своем роде действительно верх совершенства и по исполнению, и по достоинству материала: лак этой коробочки, например, знаменитый древний лак, на который не действует ни вода, ни огонь и секреты которого, как уверяют, ныне уже потерян; эта чашечка не более не менее как древняя сатцума, артистическое произведение старой Сатцумской фабрики, не существующей уже, как говорят, около двухсот пятидесяти лет, и ценность чашечки тем значительнее, что секрет композиции фарфоровой массы древней сатцумы теперь уже неизвестен. Чтобы показать вам разницу между старою и новою сатцумой купец поставит перед вами какое-нибудь изящное произведение последней, — смотрите и сравнивайте. И тут, если в вас есть артистическое и архаическое чутье, вы воочию почувствуете разницу между тою и другою, хотя последняя стремится подражать стилю первой и в своем роде тоже прекрасна. Часто бывает так, что японец ценит в вещи то, что для европейца безразлично, и они в таком случае почти не понимают друг друга. В этом древнем лаке, например, кроме художественного исполнения вещицы, японец ценит именно то, что на него ни вода, ни огонь не действуют, а европеец говорит, что это мне все равно, потому что ни жечь его, ни лить кипятком на него я не стану и по мне, мол, новейшие вещи Томайя гораздо эффектнее для этажерки. Такого суждения совершенно достаточно, чтобы японец принял своего европейского покупателя за круглого невежду и пожалел бы в душе, что метал перед ним бисер.
В лавке, куда мы заехали с М. Н. Струве, обрадованный хозяин встретил ее со всеми знаками удвоенного почтения: и как супругу российского посланника, и как истинного знатока и ценителя, и старую свою покупательницу. Здесь я имел случай полюбоваться на превосходные старые образцы нескольких знаменитых фарфоровых фабрик, каковы: Сатцума, Имари, Канга-Кудани, а также на разные киотские и токийские изделия. Я не стану вдаваться в особенные подробности характера и рисунка всех этих фарфоров, коими отличаются произведения одной фабрики от другой, так как это потребовало бы целой специальной монографии; ограничусь лишь указанием на наиболее существенные их черты и отличия.

3.jpg.43218b14263ce4049d5f208defcbba0a.j
Древняя Сатцума отличается, во-первых, легкостью веса своей фарфоровой массы, сравнительно с фарфорами других старинных и новых фабрик; во-вторых, она всегда имеет один и тот же основной, ничем не подсвеченный, естественный ее желтовато-белый цвет оттенка крема, который служил и фоном для живописной росписи. Глазурь ее большею частью истрескана, но трещинки эти не поддельные: они образовались сами, естественным путем, от времени и покрывают всю вещь мелкою неправильною сеткой, — признак, по которому все подобные вещи у европейских знатоков носят общее, присвоенное им название "кракле". Живопись и орнамент древней Сатцумы всего более и менее представляет миниатюру и вообще отличается тонким и легким штрихом даже и в крупных рисунках. В особенности хорош и совершенно своеобразен орнамент поясков и бордюров, представляющий сочетание либо мелкокудрявых завитков и выпуклых точек, либо точек и угольчатых арабесок (черточками). Контуры сатцумского орнамента всегда выводятся бледным, но не тусклым золотом, с умеренным аккомпанементом кармина, темной киновари, сепии, бирюзово-голубой и зеленой краски, бледных же колеров. В иллюминовании фигурок участвуют те же краски и бледное золото, коим проходятся одежды и некоторые предметы. Иногда рисунок сопровождается там и сям неправильною вереницей мелких золотых плоских точек в воздухе, как бы в виде тучек или снежинок; такие же точки употребляются и для изображения осыпающихся лепестков сливы и прочих. Рисунок по большей части носит эскизный характер, и сюжетами его обыкновенно служат цветы, дети в своих играх и забавах, духи-покровители Японии и божки семейного счастья, или их атрибуты, вроде журавля, черепахи и прочих, иногда святые отшельники буддийского культа с золотыми нимбами вокруг головы, составленными из нескольких тесных рядов мелких, выпуклых точек, иногда птицы и рыбы. В некоторых вещах живопись соединяется с горельефною скульптурой. Так, например, в некоторых вазах делается снаружи как бы дупло или глубокая ниша, осененная по краю изваянною ветвью цветущей сливы или букетом каких-либо цветов, и в ней помешается гнездышко, с несколькими яичками и птичкой-самкой, а над ним — вспорхнувший или уцепившийся за ветку самец с какою-нибудь мушкой в клюве. На донце одной чашки я видел скалы и сидящего под ними длиннобородого пустынника. В моей сатцумской коллекции есть две старые вазы, из которых на одной изображен Фьютен, дух бурь и ветров, а на другой Райден, дух грозы и грома, низвергающие на землю вихри, град и молнии. Один держит на плечах мешок, наполненный ветрами, другой перебрасывает семь окружающих его тамбуринов; оба они несутся на фоне темных туч, в которых мятутся золотые капли дождя, града и листья, оторванные от веток. Фантастические, сильные рельефом изваянные фигуры и вся окружающая их сумятица стихийных сил исполнены замечательной выразительности, силы, напряженного движения. Все вообще скульптуры древней Сатцумы раскрашены, но подбор колеров на них никогда не бывает ярок: напротив, он несколько бледен и всегда очень мягок и гармоничен в общем, так что кажется, будто сатцумские краски имеют несколько выцветший характер, и это придает им особенную прелесть.
Фарфор Имари уже гораздо тяжеловеснее Сатцумы, но масса его обладает большими достоинствами: она очень плотна и отличается своею ровностью и совершенною белизной, в изломе имеет вид рафинированного сахара высшего сорта. Благодаря таким качествам массы, вещи этой фабрики отличаются наибольшей прочностью и более крупными размерами; это преимущественно блюда, маски, цилиндрические длинные вазы с раструбом и пузатые вазы-кубышки с полусферическими крышками, форма коих заимствована от Китая. Раскраска Имари более груба или так сказать реальна, кисть широкая, быстрая; сюжет ее — преимущественно фантастические сочетания цветов и листьев, не стесняясь особенно точным воспроизведением натуры, иногда драконы, иногда эмблематическая птица фоо и сосновые ветви; рисунок вообще спешный, без особенной отделки. Отличительный характер раскраски Имари это сочетание на белом фоне двух основных цветов: синего и темно-красного, сургучного, к которым присоединяется местами в отделке грязновато-тусклое золото (желто-медного оттенка); иногда допускается кое-где и зеленый цвет, как например, в бамбуках и сосновых ветках и даже немного в орнаменте, но редко.
Фарфор Канга-Кудани таких же достоинств, как Имари, но тоньше, и потому фабрика эта занимается также и более мелкими вещами, каковы разнокалиберные чашечки, блюдца и флаконы. В последнее время с успехом стали там выделывать и европейские сервизы, отличающиеся наибольшею тонкостью фарфора. Вещей особенно крупных размеров эта фабрика вообще не работает: ее блюда и вазы по большей части менее средней величины, то есть первые около 13—15 дюймов в поперечнике, а вторые около 24 дюймов в охвате и 14—15 дюймов вышины. Основной тон раскраски сургучно-красный, по которому пускается частый как бы сетчатый узор из мелких разветвляющихся кудрявых завитков с горошинками, наведенный ярким полированным золотом. В более простых вещах и завитковый узор, и бордюрный орнамент, и самый рисунок выводятся по белому, иногда по желтоватому фону одною и тою же сургучно-красною краской, изредка блекуемой кое-где тонкими золотыми штришками; но часто дело обходится и вовсе без золота. Сюжетами для рисунка служат цветы, местные пейзажи, дёди (порознь и группами) и разные житейские сцены, преимущественно из сельского быта. Рисунок Канга-Кудани всегда более или менее эскизен, без особенной выписки и без законченности. Характер кисти смешанный: то чересчур уже тонкий, волосковый, то грубоватый, но смелый. Есть целый отдел произведений старой Канга-Кудани, к которому относится всякая утварь, где неизменно повторяются в рисунке одни и те же сюжеты на тему принесения новогодних поздравлений и на тему собора буддийских мудрецов, разбирающих свитки закона. Рисунок этот охватывает собою венцом борта блюд и тарелок и опоясывает главную толщу ваз, флаконов, чайников и чашек. В первом сюжете он состоит из непрерывного ряда тесно сгруппированных людей (исключительно мужчин) разных сословий, начиная с даймио и ученых бонз и кончая рыбаками и простонародными странниками-богомольцами с Фудзиямы. Все они изображаются в зимних праздничных одеждах и в почтительных позах, приветствуя или друг друга, или сегуна; одни подносят ему сосновые ветви, другие — ветвь распустившейся сливы, третьи углублены в совместное с друзьями чтение поздравительных виршей на длинных лентах бумаги и в разбирании надписей визитных карточек; но все вообще по возможности кутают свои руки в толстые ватные рукава широких киримонов, в раскраске коих допускается некоторое разнообразие колеров, а именно: черный (тушь), желтый, светло-синий и светло-зеленый. Во втором сюжете тоже исключительно мужчины, более китайского, чем японского типа, в длинных широких одеждах. Они представляют собою также непрерывный ряд стоящих и тесно сгруппированных людей, погруженных в исследование длинных, ходящих у них по рукам, свитков закона: лица и позы представляются в различных положениях: анфас и в профиль, и тылом, но больше всего согнувшись над рукописями. Замечательно, что оба эти сюжета изображаются не иначе как на золотом (блестящем или матовом) фоне, что на первый взгляд придает всему рисунку как будто несколько византийский характер. Старинные произведения Канга-Кудани, в особенности с этим рисунком, очень ценятся японскими знатоками.

4.jpg.bc2e1a2f16c248e12d4d658c06235af3.j
Есть и еще один сорт фарфора Кудани — преимущественно блюда и тарелки. Основной тон его массы желтоватый, оттенка крема. Плато разбивается кривыми и ломаными линиями на несколько отделений, из коих каждое служит рамкой для отдельного рисунка. Одни из отделений имеют очертания овала или круга (медальоном), другие — распущенного веера, третьи — параллелограмма или треугольника, а в общем все это представляется как бы отдельными, в беспорядке набросанными одна на другую картинками. Просветы между ними всегда заполняются совершенно так же, как и в Канга, густым сургучно-красным фоном с пущенными по нему такими же точно золотыми завитками; в рисунках же фон остается естественный, кремовый. Сюжетами рисунка служат цветы и плоды (розы, астры, земляника, гранаты) и птицы, преимущественно петухи, иногда женские фигурки в житейских сценах, в особенности из прежней придворной жизни. И надо заметить, что за исключением известной условной и так сказать традиционно-японской манеры в изображении женских лиц, рисунок этого сорта Кудани во всем остальном, что касается цветов и птиц, стремится с точностью копировать природу. Контуры рисунка очень тщательно и подробно выведены тонкими чертами густою тушью и вообще каждый рисунок всегда отличается полною законченностью в пределах своей рамки. Наружные стенки блюд и мисок расписываются обыкновенно гирляндами из виноградных листьев и гроздей. В раскраске рисунков допускаются наиболее разнообразные и смешанные цвета: густой кармин, бело-розовый, голубой и светло-синий, темно- и светло-желтый, зеленый разных оттенков, сепия, белила и тушь. При этом краски прозрачные всегда накладываются так, чтоб из-под них совершенно ясно сквозили черты контура, а на непрозрачный контур вторично начертывается золотом, которому большая роль отводится также в мелком штриховании петушьих перьев. Облака и тучки тоже наводятся золотом. Для бордюров и для фона в некоторых медальонах меньшей величины употребляется золотой мат, а на штриховку контуров блестящее золото. Несмотря на некоторую пестроту, рисунок не делает на глаз кричащего впечатления, потому что в нем все-таки преобладают скромные колера и темные оттенки; в общем он очень соразмерен, а основной тон кремовый в особенности сообщает ему умеряющую тепловатую мягкость.
Кроме перечисленных главных родов японского фарфора, представляющих собой как бы школы этого производства, выработавшие каждая свой особый стиль и строго следующие известным традициям, существует в стране еще множество разных фарфоровых фабрик, между которыми наибольшей известностью пользуются Киото, Овари и Новая Сатцума, или собственно Тамонояма в городе Кагосима. Последняя стремится, и не без успеха, подражать во внешности своему древнему прототипу, но у художников миниатюристов нет уже той чистоты и скрупулезности в усидчивой отделке мельчайших деталей орнамента; вещи работаются более спешно, на продажу, да и потерянный секрет фарфора уже не может быть восстановлен. Впрочем, кагосимские изделия нередко сбываются плохим знатокам за "настоящую" древнюю Сатцуму.»

5.jpg.4cbe50b547ea3bb07535d7aea9abf5c0.j

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

23. Край Сэтцу, храм Катиодэра 第二十三番 摂津国勝尾寺

Омоку-то мо
Цуми-ни ва нори-но
Катиодэра
Хотокэ-о таному
Ми косо ясукэрэ


Пусть и тяжелы
Грехи по Закону,
На будду в храме
Катиодэра
Понадеяться легко!

Почитаемый: Одиннадцатиликий Каннон十一面観音
Первооткрыватель: Царевич-монах Кайдзё: 開成皇子 (724–781)

1.thumb.jpg.f665a4b0bd36313f2e160a6c42f5

Государыня страны Кудара 百済国王后
Супруга государя страны Кудара в свете славилась как красавица, и государь её очень любил. По какой-то причине волосы её до срока поседели, и хотя она испробовала много хороших снадобий, ничто не помогало. Однажды во сне ей было указано, что в Японии в краю Сэтцу в храме Катиодэра бодхисаттва Кандзэон являет великие чудеса. Проснувшись, государыня спросила, в какой стороне находится Япония, всем сердцем взмолилась – и той же ночью её голова, белая как снег, потемнела, волосы стали сверкать, как лазурит. Государь, а вслед за ним и все чиновники, обрадовались и решили воздать Каннон за милость. Они отправили в Японию сосуд для священной воды, золотой барабан и золотой же колокол, а посланцами назначили двоих: Чжу Вондок и Ян Инсо. Они преподнесли дары в наш храм, и до сих пор эти сокровища у нас хранятся. Удивительное чудо!

----------------------
Царевич-монах Кайдзё: доводился старшим единокровным братом государю Камму, перенесшему столицу в город Хэйан. Что их отец, потомок государя Тэнти, жившего в VII в., когда-нибудь взойдёт на престол, едва ли кто-то из них надеялся; почти весь VIII век Японией правили потомки Тэмму, брата Тэнти. Возможно, поэтому Кайдзё: и ушёл в монахи. Однако в 770 г. его отец всё же стал государем (под именем Ко:нин). Кайдзё: считается основателем нескольких храмов, из которых Катиодэра самый знаменитый.
Кудара – японское название государства Пэкче на Корейском полуострове. Похожую историю рассказывают о царице другого корейского государства, Силла: царь её заподозрил в измене, истязал, подвесив за волосы, она взмолилась Внимающему Звукам из храма Хасэдэра, и Каннон подставил ей под ноги золотую скамейку («Собрание стародавних повестей», 16–19, «Записки о чудесах Каннон в храме Хасэ» 1–12).
На картинке у государыни и ее служанки наряды условно-танские. Как выглядит лазурит, японские паломники и те, кто их принимал в храмах, скорее всего, знали только по описаниям. Здесь, видимо, имеется в виду иссиня-чёрный цвет.

----------------------------------------
24. Край Сэтцу, храм Накаямадэра 第二十四番 摂津国中山寺

Но-о мо суги
Сато-о мо юкитэ
Накаяма-но
Тэра-э маиру-мо
Ноти-но ё-но тамэ


Миновать поля,
Пройти деревни,
Вглубь гор
Подняться к храму –
Всё ради будущего века.

Почитаемый: Одиннадцатиликий Каннон十一面観音
Первооткрыватель: царевич Сё:току 聖徳太子 (574–622)

2.thumb.jpg.377c0ab73fbe1c68703d335ea852

Тада Бидзё:мару 多田美丈丸
Господин Тада-но Мандзю: выбрал наш храм для молений, по обету обустроил здесь несколько больших и малых зданий, полей и угодий, а сына своего Бидзё:мару определил на учёбу в средние кельи. А мальчик не особенно был прилежен к наукам, и отец велел своему служилому Накамицу его казнить. Накамицу вместо молодого господина убил собственного сына Ко:дзю. Бидзё:мару глубоко сострадал ему и в итоге ушёл в монахи, его потом стали величать Гэнкэем, главой общины. Он жил в молельне Тада-ин глубоко веровал в «Главу об открытых для всех вратах» и молился о будущем рождении своих родичей. А главный почитаемый нашего храма – Одиннадцатиликий, Внимающий Звукам; в ту пору, когда царевич из Верхнего дворца в одном из прежних рождений жил в Индии в стране Шравасти, он сам изваял этот образ. В нашей стране это самый древний Внимающий Звукам. А ещё в пещере, куда ведёт ход из храма, хранится грамота с печатью от государя Эмма, и в грамоте сказано: кто однажды побывает в этом храме как паломник, у того тяжкие грехи исчерпаются, и он никогда не возродится в аду. Есть и другие удивительные чудеса.

----------------------
О царевиче из Верхнего дворца 上宮太子, Камицумия, он же Сё:току-тайси, уже шла речь на 18-й стоянке нашего паломничества.
Тада-но Мандзю: 多田満仲, он же Минамото-но Мицунака 源満仲 (912–997) – знаменитый воин эпохи Хэйан, наместник края Сэтцу, отец ещё более знаменитого Минамото-но Райко:. Монах Гэнкэн (977-1020) был младшим братом Райко:.
«Глава об открытых для всех вратах» – 25-я глава «Лотосовой сутры», где содержится учение о бодхисаттве Каннон.
Государь Эмма 閻魔王 (индийский Яма) — судья мёртвых, владыка ада.
На этот сюжет Дзэами написал действо Но: «Мандзю:» (満仲, другое название — «Накамицу», 仲光), там господин Тада-но Мандзю: выведен ещё более жестоким и неприятным человеком — одним из самых жутких персонажей во всей традиции Но:.
На картинке Накамицу готовится отрубить голову своему сыну, а за плечом у него стоит Бидзё:мару и ему очень стыдно.

Via

Snow

Крестовский в Японии (23)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.7be883626fde4fb9ef0418c2337a68b9.j
«По заранее полученным официальным приглашениям, мы отправились в десятом часу вечера на большой раут, который давал губернатор города Токио, господин Матсуда, во дворце Энрио-Кван.
Видеть в полном сборе все высшее японское и местное европейское общество с их дамами было очень интересно. Число всех приглашенных простиралось до полутора тысяч. Узорчатые массивные ворота, ведущие в обширный двор Энрио-Квана, равно как и самый этот двор, украшенный газонами и цветниками, были ярко иллюминированы. Ряды разноцветных бумажных фонарей-баллонов образовали вдоль и поперек двора большие аллеи и украсили собою какую-то пирамидальную беседку несколько в стороне от главного проезда. Масса экипажей и дженерикшей наполняла двор вместе с толпами любопытного народа. На главном подъезде встречала гостей толпа домашних слуг в черных фраках и белых перчатках, а старший из них раздавал программы домашнего спектакля, напечатанные по-английски на прекрасной бумаге. Оставив свое верхнее платье в коляске, так как никаких иных приспособлений для него здесь не имелось, мы направились налево, вдоль по открытой веранде, и не без замедлений прошли в толпе гостей широкий коридор, наполненный рядами фрачных слуг и цветущими растениями, испытывая при этом лихорадочный озноб от проникающей насквозь ночной моросящей сырости и сквозного ветра.
Декольтированные дамы дрожали и ежились от холода, не имея чем прикрыть свои шеи и плечи, так как все эти их принадлежности бала и накидки по необходимости пришлось оставить в экипажах. Но, слава Богу, наконец-то добрались мы до приемной комнаты красного цвета, наполненной по углам экзотическими растениями и ярко освещенной хрустальными бра и лампами. В переднем углу ее был устроен род алтаря, на котором между цветами и вазами стояли две статуи каких-то божков, а перед ними, на листьях папортника помещались золотистые миканы, красный омар, буддийская просфора, священные бумажные дзинди и еще что-то, но что именно — я не успел заметить. В двух шагах направо от входной двери стояли хозяин с хозяйкой, встречая и приветствуя гостей английскими рукопожатиями. А. С. Маленда, в качестве драгомана нашего посольства, поочередно представил им всех русских, не принадлежавших к составу дипломатической миссии. Сам губернатор, худощавый мужчина лет сорока, во фраке, с орденом "Восходящего Солнца" на шее; супруга же его, госпожа Матсуда — молодая особа, в богатом национально-японском наряде, скромные цвета которого были подобраны с большим вкусом. Представясь хозяевам, мы прошли в следующие комнаты, где не так уже было холодно. То был ряд гостиных с пылающими каминами. Углы высоких стен повсюду украшались до потолка группами растений и деревьев; самые же стены были обтянуты очень дорогими японскими обоями, где по золотому фону рассыпались букеты цветов с порхающими над ними птицами и насекомыми, зияли яркой пастью мифические драконы и другие животные, а также изображались целые пейзажи: хижины, паруса, леса бамбуков и сосен, воздушные облака и непременная Фудзияма со своей усеченно-конической снежной вершиной. Кое-где висели в черных лаковых рамах с золотым багетом большие акварельные картины на шелку, изображавшие красивые виды разных мест Японии, народно-религиозные и житейские сцены, фрукты, плоды и цветы, птиц и тому подобное. Все это были прекрасные, очень тонкие произведения национальной живописи. Лампы и бра, прикрепленные к стенам, были украшены ветвями цветущих камелий, слив и вишен. Убранство комнат являло смесь японского с европейским: в одних гостиных — сплошные французские ковры, в других — превосходные, тончайшей работы циновки; на окнах тяжелые европейские драпировки, мебели вообще немного, но вся она роскошна и по фасонам своим принадлежит исключительно Европе, хотя некоторые стулья, кресла и канапе имели на деревянных частях спинок японские перламутровые инкрустации и сальвокатовые узоры. По бокам каминов и в некоторых углах красовались высокие массивные вазы из темной бронзы и фарфора, а на мраморных накаминных досках стояли бронзово-эмалевые сосуды и блюда, так называемые cloisonne. Одни из комнат были освещены giorno [как днём], другие же оставались в мягком, как бы таинственном полусвете. Словом, общее впечатление, производимое внешностью и обстановкой этого дворца, помимо роскоши, било на своеобразный эффект смеси японского с европейским. Что до меня, то не скрою, — я предпочел бы видеть здесь исключительно японскую обстановку, самую роскошную, конечно, но без примеси этих опошлевших форм и принадлежностей европейского индустриального люкса, за исключением разве диванов и стульев, каковых в истинно японских домах не бывает. Это, по-моему, единственная уступка, какую могли бы допустить японцы в обстановке подобного рода, в угоду привычкам своих европейских и китайских гостей; все же остальные, как французские ковры, портьеры, европейские накаминные бронзы и новейший европейский фарфор — вполне излишне: оно только нарушает целостность впечатления и режет глаз своим кричащим контрастом с чисто японскими вещами. Да и зачем все это, если в Японии есть свои собственные и такие прелестные ткани, фарфор и бронзы!
Множество гостей наполняло все ряды комнат, коридоры и даже холодную наружную веранду. Здесь были собраны все представители и несколько десятков представительниц высшего японского общества, начиная с принцесс императорского дома и придворных дам, отличавшихся широчайшими бандо и шиньонами своих роскошнейших причесок, до супруг министров, сановников, генералов и крупнейших торговцев. Без последних этот раут не мог обойтись, потому что господин Матсуда давал его как градоначальник для представителей не только администрации, но и города. Подобный праздник обязательно дается раз в год токийским губернатором, в один из дней "благополучного месяца веселостей". Городские дамы отличались от придворных не столь пышными, хотя и очень изящными прическами и более скромными цветами своих нарядов; придворные же были одеты в очень пышные и цветистые платья с широчайшими рукавами и распашными полами. Надо заметить, что все вообще приглашенные японские дамы, за исключением двух, были в национальных костюмах, которые при всей своей оригинальности очень изящны и отлично, хотя и вполне скромно, обрисовывают женскую фигуру. Исключение составляли только супруга и дочь министра иностранных дел, господина Инойе, одетые совершенно по-европейски, но это потому, что они долго жили в Англии и вполне усвоили себе все европейские приемы; мадемуазель Инойе даже там и воспитывалась, так что кроме японского типа очень миловидного личика в ней все европейское.»

2.jpg.31a0656c71f2e1ed1eac6a8156f00cb3.j
Мацуда Митиюки и Иноуэ Каору

«Что касается мужского элемента, то тут наряду с японцами были сгруппированы почти все европейские представители дипломатии, флота и иокогамской индустрии: последние даже со своими супругами и дщерями. Японцы, понятное дело, составляли главную массу гостей, среди которых был собран весь цвет и вся сила современного правительства, начиная с министров, членов государственного совета, высших чинов армии и флота, синтоских кануси (жрецов) и буддийских старшин бонз и кончая массой всякого чиновничества и офицерства более мелких рангов. Военные и моряки были в мундирах, при орденах, а бонзы в парадных своих облачениях, в парчовых набедренниках и надзадниках (не придумаю, как назвать их иначе, тем более, что употребленное слово совершенно точно определяет то, что следует); остальная же вся невоенная масса, за исключением пяти-шести престарелых крупных и почтенных ученых, оставшихся верными национальному костюму, была в черных фраках и белых галстуках.
Ах, эти ужасные, убийственные фраки! И зачем только понадобились они японцам, имеющим свой, веками выработанный костюм, в котором есть что-то солидное, сановитое. Представьте себе какого-нибудь даймио, каких теперь мы знаем, увы! только по картинкам: ведь он был просто величествен в своем одеянии, которое сидело на нем так красиво и так гармонировало с этой типичной прической, с этими двумя саблями за поясом. Точно таков же был и самурай в шелковом киримоне с гербами и накрахмаленными воскрыльями. Представьте же себе теперь того же самурая в куцом фраке с жалостными фалдочками, в белом галстуке из японского крепа, с туго накрахмаленным пластроном, который с непривычки к нему упрямо топорщится и лезет вон из жилета, с шапокляком под мышкой, с английским пробором на затылке, — о, этот бедный самурай кажется мне еще жалостней своих фалдочек! Известно, что японцы самый вежливый народ в мире. При каких-либо взаимных светских отношениях, а в особенности при встречных приветствиях эта утонченная вежливость такова, что с ней не могла бы сравниться даже пресловутая галантная вежливость французских придворных маркизов и петиметров прошлого столетия. И когда вы видите на улице двух японцев хорошего тона, отдающих друг другу при встрече свои приветствия, то несмотря на то, что все эти их утрированные учтивости покажутся вам с непривычки, быть может, несколько странными, вы все-таки невольно сознаетесь себе, что они вполне идут к этим своеобразным фигурам и к их национальному костюму. Но когда те же самые японцы облекутся во фраки и начнут свои глубокопочтительные взаимные сгибания спины, преклонения головы и троекратные приседания друг перед другом, упираясь руками в согнутые коленки, причем концы их фалд касаются земли, воля ваша, на них жалко смотреть в такую минуту, до того не гармонируют их манеры с европейским фраком. Со временем, конечно, все это сгладится, ибо раз уже ступив со своей почвы на покатую плоскость европейской "цивилизации", они силой обстоятельств невольно воспримут все ее формы и все недостатки. Некоторые из них, особенно из числа потершихся в Европе, уже и теперь вполне умеют носить фрак и держать себя внешним образом по-европейски, и они-то без сомнения служат предметом некоторой зависти и образцом для подражания всем остальным представителям "прогрессирующей Японии", стремящимся к тому же идеалу. Что до военных офицеров, то они более или менее уже успели освоиться с мундиром и носят его недурно, а некоторые, как например, бывший посланник в России, вице-адмирал Еномото, умеют носить его даже блестяще ловким образом. Но все же, глядя на все эти "плоды европеизма", мне становится жаль эту покидаемую, вполне самобытную, долгими веками выработанную цивилизацию Великого Ниппона, которая во многом может потягаться с цивилизацией Европы; жаль этих самобытных черт и красок жизни, которые невольным образом должны будут стираться перед нивелирующим все и вся европеизмом.
В половине десятого часа начался домашний спектакль, для участия в коем были приглашены лучшие из профессиональных актеров Сибайи. Представление давалось в одной из зал небольших размеров и вдобавок довольно узкой, которая поэтому вся как есть служила сценой, а зрители помешались в двух прилегающих к ней комнатах и в соседнем коридоре, любуясь спектаклем в растворенные двери и сквозь арку, ведущую в эту залу из одной смежной гостиной. Первые ряды кресел и стульев, поставленных в этой арке, были заняты исключительно принцессами императорского дома, придворными дамами и несколькими из европейских дам дипломатического корпуса. Остальные зрители теснились позади их и в трех других дверях стоя. Большая часть приглашенных, конечно, не добралась до этих мест и довольствовалась только тем, что могла слышать долетавшие до нее урывками звуки флейт и барабана, да изредка взвизги и возгласы некоторых актеров. В зале не было устроено никаких подмостков, ни кулис, ни занавеса, вообще ничего такого, что напоминает не только европейскую, но и японскую сцену. Декорацией служила стена, закрытая живыми растениями, преимущественно хвойных пород, а действие происходило прямо на циновочном полу. Здесь же на сцене, у боковой стены помещалось несколько музыкантов с флейтами, самсинами и маленьким тамтамом. Актеры, исполнив то или другое явление, отходили несколько в сторону и приседали на пятки отдохнуть, обмахиваясь веером в ожидании следующего выхода на сцену, когда таковой потребуется по ходу действия. Представление заключалось в пантомиме, которая все время сопровождалась аккомпанементом упомянутых музыкальных инструментов и ударами в громадный барабан, помещавшийся не в зале, а на веранде, и звуки этого барабана-монстра раздавались время от времени подобно раскатам грома или выстрелам из пушки. Один из музыкантов все время напевал гортанным, как бы сдавленным голосом (вероятно, это так следует) что-то тягучее, длинное, надо думать, эпопею тех действий, какие происходили на сцене.
Чтобы познакомить читателя с характером и содержанием этого представления, я представляю здесь в переводе с английского языка программу полученную мною при входе.

"Программа домашнего спектакля. Энрио-Кван. Вторник, 18 января 1881 года. В 9 час. 80 мин. вечера.
Акт первый: "Сбор сосновых веток". Время действия 1467—1469 годы.
Действующия лица:
Йози-Маса, сёгун — г. Накамура Созо.
Фуджи-но-Ката, его супруга — г. Иваи Нанширо.
Умец Камон — г. Онойе Кикугоро.
вассалы Иошимаса
Вашиваги Иемон — г. Ичикава Саданджи.
Объяснение: Сосна, благодаря ее зеленому виду и крепости, долгое время служила в Японии символом долговечности и постоянного счастия. Поэтому ее всегда употребляют как украшение праздника по случаю каких-либо поздравлений, а в особенности на Новый Год, когда привозят ее массами и выставляют на продажу в городах и в каждой деревне. Но свежей сосновой ветви сорванной собственноручно для посвящения ее богам семейного счастия, придается более важное значение чем тем ветвям которые уже осквернены предварительным нахождением их в руках лавочников. Поэтому посещение лесистых гор и долин для собственноручной добычи сосновых ветвей зачастую входило в обычай новогодних празднеств. Сцена представляет резиденцию Йози-Маса, восьмого сёгуна из рода Ашикага, который был одним из знаменитейших почитателей изящных искусств и в последние свои годы в особенности покровительствовал развитию Ча-но-йу, то есть празднествам в честь чая. Йози-Маса со своею первою женой Фуджи-но-Ката и с пажами Умецом и Кашиваги заняты церемониальным обычаем собственноручного сбора сосновых ветвей и приношения их богам в Новый Год. Происходит все это при звуках поздравительной музыки, танцах и других приветственных обычаях принятых на подобные случаи этикетом сёгунального двора.

3.jpg.057ccb92dcaf161b785f076651d805c1.j

Акт второй: "Новогодняя декорация из сосновых ветвей и злоумышленники" [На самом деле, конечно, не злоумышленники, а скоморохи-поздравители]. Время действия — в первой половине XVII века, от 1624 до 1644 года.
Действующие лица:
Фуку-Томи-Хойя, представитель или божок счастия (фуку) и богатства (томи) — г. Накамура Наказо.
Манзай Тайю, предводитель злоумышленников — г. Бандо Какиц.
Сайцо, шут — г. Ичикава Каданджи.
Объяснение: В прежние времена, во время новогодних празднеств нередко замаскировывались и бродили из дому в дом злоумышленники, называемые манзай. Обыкновенно это были уроженцы провинций Микава или Овари.— Здесь на сцене их двое: Тайю, или главный, и Сайцо, шут. Бродя от одного дома к другому, первый произносит приветствия и известные поздравительные вирши, под аккомпанемент маленького барабана, носимого шутом Сайцо; затем они представляют разные штуки пантомимой и в диалогах. Сцена представляет резиденцию Фуку-Томи-Хойя со всеми новогодними украшениями. Входят два манзая, уроженцы Микава, и дают свои представления.
Акт третий: "Старая сосна у горной тропинки". Время действия в конце XVII века, от 1688 до 1704 года.
Действующия лица:
Кинокунья Бунцайямон, иеддойский купец — г. Ичикава Данджуро.
Кикаку, поэт — г. Онойе Кикугоро.
Бунцан, Живописец — г. Ичикава Саданджи.
Объяснение: во второй половине XVII века жил в городе Иеддо богатейший лесоторговец Кинокунья Бунцайямон. Его дом, службы и склады занимали третью часть квартала Ховхатчо бори. Многочисленные циновочники постоянно были заняты у него изготовлением новых татами (половых циновок) для перемены в его приемных покоях, дабы каждый гость его ступал не иначе как на девственный пол. Вместо бобов, обыкновенно рассыпаемых под Новый Год для изгнания злых духов, он, как говорит предание, рассыпал пригоршни золота народу. Подобного рода легенды сделали из него народного Креза, и в тот день имя лесоторговца Ки-бун (сокращенное Кинокувья Бунцайямон) является и доныне синонимом благоденствия и щедрости. Бунцайямон последние годы своей жизни провел в крайней бедности и умер в 1735 году в лачуге, неподалеку от главных ворот храма Хатчимана, в квартале Фукагава. Во дни его богатства, в числе его лучших друзей был поэт Кикаку и знаменитый художник Бунцан. Сцена представляет новогодний ужин в доме Кинокунья Бунцайямона. Хозяин со своими друзьями Кикаку и Бувцаном смотрят на представление пиесы, сюжетом коей является случай из жизни китайского богдыхана Шин-Во. Дело в том, что последний, переходя однажды через гору, был застигнут ураганом с проливным дождем, от которого нашел себе убежище под ветвями старой сосны, при горной тропинке. В благодарность за это Шин-Во предназначил сосне первое место между деревьями, то есть поставил ее выше всех остальных произрастений."
Как видит читатель, каждый акт заключает в себе совершенно отдельную, самостоятельную пиеску с самым незамысловатым сюжетом. Общего между ними только то что все они приноровлены к чествованию Нового Года и вообще "благополучного месяца веселостей" и все имеют главною своею задачей, по возможности, разнообразный дивертисмент состоящий из танцев, декламации, мимики и народной юмористики. Понятно, что если во всем этом участвовали лучшие артистические силы Сибайи, то исполнение, в своем роде, было не только безукоризненно, но и прекрасно, вполне удовлетворяя требованиям и законам японской высококлассической школы.

Во время спектакля был открыт буфет, и так как большинство приглашенных не могло быть по тесноте в числе зрителей, то все оно ринулось туда. Перед буфетом была просто давка и сумятица, в которой главную активную роль приняли на себя вовсе не японцы, а их "цивилизаторы" европейцы. И жалко, и смешно, и наконец даже отвратительно было глядеть на ту чисто животную алчность и жадность, с какою все эти, с виду совершенно приличные, джентльмены набросились на блюда с разными кушаньями и в особенности на бутылки шампанского. Мы были самоличными свидетелями, как многие из этих безукоризненно одетых джентльменов, не успев раздобыть себе ни ножа с вилкой, ни хлеба, рвали мясо куропаток и фазанов и целые куски кровавого ростбифа просто зубами и руками, освободив их от перчаток, и как они с жадностью накидывались на первое блюдо, какое с бою попадало им под руку, был ли то ванильный крем с бисквитами или майонез из рыбы. И то, и другое валили они сразу на одну и ту же тарелку, присоединяя туда же и конфекты и фрукты, кусок ростбифа или дичи и поглощали все это стоя, за недостатком мест у столов, и стараясь только защитить в этой тесной толпе свою собственную тарелку от чьей-нибудь спины или неосторожного локтя и держать ее ближе ко рту, из опасения как бы не закапать свой снежно-белый, туго накрахмаленный пластрон. Некоторые из завладевших бутылками шампанского тянули его прямо из горлышка. Словом сказать, что воистину было генеральное кормление зверей […] не более как через полчаса пришлось уже закрыть буфет, потому что он весь был истреблен и расхищен. Лишь очень немногие из японцев успели воспользоваться каким-нибудь сладким пирожком, который они тщательно завертывали в заранее припасенную у себя бумажку и опускали в задний карман фрака, вероятно, для того, чтобы принести маленький гостинец своим домашним.

4.jpg.3a704920052e1be64de0e118c37ed6e0.j

По окончании спектакля, в той же зале, что служила сценой, открылись танцы под звуки военного японского оркестра, поместившегося на веранде. Завывания флейт и пиццикато самсинов сменились мотивами Штрауса и рабби Оффенбаха, которые вообще исполнялись японскими музыкантами очень недурно. Танцы были устроены, конечно, более для европейцев, так как из среды японского общества в них приняли участие только м-ль Инойе и один чиновник, не особенно впрочем ловкий. Из европейцев же танцевали исключительно иокогамские англичане с англичанками, да две или три немки. Началось с вальса медлительного, вялого, в три темпа. Вертящиеся пары не танцевали, а толклись почти все на одном и том же месте, подпрыгивая и переминаясь с ноги на ногу, причем кавалеры очень некрасиво сгибали и выставляли все как-то вперед свои колени, отчего нередко толкали ими свою даму. Джентльмены эти с чопорно самодовольными физиономиями и с выпяченною вперед грудью держались так прямо, что казалось, будто они деревянные или, по крайней мере, что каждый из них проглотил по аршину. Но главное, что в них замечательно, это их красномясистые, истинно воловьи затылки с тщательно расчесанным и прилизанным пробором. Что же касается их достопочтенных леди и прелестных мисс, то смею думать, что обладая такою грацией и в особенности такими основательно созданными ступнями, они много выиграли бы, если бы вовсе воздержались от танцев. Что сказать вам о бальных туалетах и вообще о бальном характере этих дам? Быть может, как домашние хозяйки и добродетельные жены, они заслуживают всякого уважения но, быть может, именно вследствие того, что они прекрасные хозяйки, здесь они кажутся полукухарками. Некоторые из них могли бы назваться даже хорошенькими, если бы не этот характерно английский лошадиный оскал их губ, всегда позволяющий видеть некрасиво длинные передние зубы. Японские дамы оставались зрительницами, и сказать по правде, сравнение их с присутствовавшими здесь иокогамскими европеянками оказывалось вовсе не в пользу последних. У японок есть своя прирожденная грация, которая естественно сказывается и в манерах, и в обращении, как с мужчинами, так и между собою; а здесь, на этом вечере, мы могли заметить их умение держать себя безукоризненно прилично и с замечательным тактом.
Как характерную особенность программы танцев, следует заметить, что кадрили были из нее вовсе исключены. Из десяти нумеров, значившихся в этой программе, была сделана уступка в пользу только одной польки, в остальном же, согласно английскому обычаю, вальсы чередовались с lanciers и закончилось все это галопом, которого, впрочем, мы не дождались и уехали домой при сквернейшей погоде: шел дождь, смешанный со снежною завирухой.»


7-го января.
На утро мы проснулись с неожиданным сюрпризом: все крыши, улицы и сады Токио очутились под снегом; навалило его за ночь больше, чем на четверть. Даже странно как-то видеть все эти зеленеющие лавры, пальмы, померанцы и деревья камелий, уже начинающие расцветать, на почве, покрытой снежною пеленой, под большими пушистыми хлопьями снега, тяжело насевшего на их темнозеленые ветви, на пунцовые цветы и бутоны камелий и на вееро-лапчатые листы латаний. Оригинальная картина тропической флоры под снегом представляется воображению северного жителя чем-то сказочным, поражающим своими контрастами. Нынче снег выпал здесь очень рано, сравнительно с прошлым годом, когда он в первый раз пошел только 3 марта. Но зато и навалило же его тогда, как сказывают нам, сразу чуть не на поларшина. Эта внезапная зима явилась для японских ребятишек источником новых забав и радостей. По всем дворам и на менее людных улицах они гурьбами играют в снежки, устраивают между собою веселые сражения и бомбардировки, накатывают из снега огромные шары и лепят бабу.
К семи часам вечера О. Р. Штакельберг со штабом и командирами русских судов отправился на званый обед к бывшему морскому министру, вице-адмиралу Кавамура. Живет Кавамура далеко, на окраине южных кварталов, почти за городом. Небольшой дом его, отстроенный и убранный по-европейски, стоит на горе, и ведет к нему длинная аллея, освещенная на сей раз двумя рядами красных бумажных фонарей. Во время стола играл на дворе военно-морской японский оркестр, который, между прочим, очень недурно исполнил "Арагонскую хоту" Глинки и вполне хорошо русский народный гимн при провозглашении хозяином тоста за здоровье Государя Императора. Из дам присутствовали за столом только хозяйка дома и ее дочь, девочка лет десяти. Гостей из японцев было всего только три человека: государственный канцлер Санджио, вице-канцлер Ивакура-Тотоми (оба во фраках) и генерал Сайго. С последним мы уже знакомы; о первых же двух необходимо сказать несколько слов, так как оба они играли выдающиеся политические роли во время реставрационного переворота 1868 года и продолжают играть их по сие время. Санджио — худощавый, или точнее, как говорят поляки, "щуплый", болезненного вида и невысокого роста человек, с лицом по которому никак нельзя определить — молод он или стар. Впрочем, говорят, ему нет еще и сорока лет. По происхождению, он принадлежит к кунгайям, то есть к числу древнейших фамилий киотской аристократии, а влияние фамилии Санджио на среду знатнейших и родовитейших столицы, нарочно став для этого во главе чрезвычайного посольства. В результате его поездки явилось большое сочинение, в нескольких томах, со многочисленными рисунками, где Ивакура, как говорят, не без юмора излагает все свои европейские впечатления и делает очень много метких замечаний и характеристик, обнаруживающих в нем далеко не дюжинный ум государственного человека и тонкое понимание вещей и отношений. Вместе с европейским костюмом и прической, он усвоил себе вполне европейские манеры и держит себя совершенно просто, с виду даже добродушно, а говорит отрывисто, определенно отчеканенными, большею частию короткими фразами, в чем быть может невольно сказывается его энергический и твердый характер.»

5.jpg.6a46e66be6475a1e0af6376b31b853bb.j
Сандзё: Санэтоми и Ивакура Томоми

«Что до генерала Сайго, то к сказанному о нем прежде могу лишь прибавить что этот человек с каждым разом кажется нам все симпатичнее.
После обеда хозяева пригласили нас спуститься по внутренней лестнице в нижний этаж, на домашнюю половину. Там, в одной из комнат, была устроена небольшая сцена с занавесью, декорированная на заднем плане роскошными ширмами, расписанными акварелью по темно-золотому фону. Нас усадили в мягкие, покойные кресла и на эластические диваны, причем гостям были предложены гавайские сигары и мартиникские ликеры. Вскоре на домашней сцене появились в богатых театральных костюмах маленькая дочь хозяина и одна из ее сверстниц. Обе они исполнили классический танец или, вернее, целую балетно-пантомимную сцену, сопровождавшуюся аккомпанементом самсина и пением из-за боковой ширмы какой-то певицы, которая по японскому обыкновению рассказывала речитативом, в певучих стихах эпопею того, что происходит на сцене.
Около десяти часов вечера мы простились с нашими любезными хозяевами. Был ясный вечер с легким морозцем в неподвижном воздухе, и полная луна осеребряла деревья и крыши, покрытые девственно чистым снегом.»

Via

Snow

(Предыдущие выпуски — по метке «Пионер»)

Посмотрим, как выглядел сентябрьский номер «Пионера» пятидесятилетней давности?
1.jpg.e50f4f2d2bdd823e8f86f310b3dee8b3.j

В этом году в журнале произошли большие изменения — прямо посреди года, с третьего номера. Во-первых, увеличился формат (очень неудобно потом оказалось делать годовые подшивки). А во-вторых, журнал стал гораздо ярче: если раньше он печатался в два цвета, а в середине было четыре страницы цветных вклеек, то теперь цветным стал весь номер. Правда, привыкли к этому не сразу — в 1968 году ещё довольно много картинок практически чёрно-белые, просто на цветной подложке. Но к концу года журнал стал уже таким же ярким, как и впоследствии.
2.thumb.jpg.4744eecee24c0ef396370852bfe3
Заглавный лист, «Ключ к номеру», с рекламой основных материалов. На обложке, соответственно, с 1 сентября поздравляют «Трое Неизвестных» из регулярного раздела по математике.

Главная повесть этой осени — крапивинская «Тень каравеллы»
3.jpg.e07e816e67c2d5319d24b52c34dd2534.j

Фактически, это была только первая часть — вторая, «По колено в траве», появилась в том же «Пионере» два года спустя. Видно, как пока осторожны с цветом в иллюстрациях:
4.thumb.jpg.1e799d6670a7d1f5ef336f283e5b

С Крапивина номер начинался. Но сразу после — материалы к предстоящему юбилею комсомола с хроникой разных лет:
5.jpg.930fe986f3dcd03e69ab545110aa5cd2.j

Потом — маленький поучительный рассказик с рисунком Чижикова:
6.thumb.jpg.cada253dd421d45c5dffaafb2f67

Дальше — большой очерк о том, как устроен театр. Таких материалов в эти годы было много, и в основном интересные.
7.thumb.jpg.7f3b92f0a076ec7aec18bfc85f72

В следующем году будет цикл очерков по истории театра, а пока — об устройстве театра современного. Автор явно читал соответствующую книжку Карела Чапека, хотя пишет не так весело. Но вполне познавательно.
8.jpg.890e81898e3e379577bfe0ae837aa49d.j
9.jpg.10131bb4292a3885c6ee3cd2a76cb3e0.j

И ещё научно-популярного. Вот тут уже все цветовые возможности используются по-полной:
10.thumb.jpg.73e34ac32e8f25ff888cb6a9bbd

11.thumb.jpg.8d374c328e9d8c39aa5efb698b2

И не только рисунки, но и фотографии!
12.thumb.jpg.a3bd9b45e2debadc4dbf40e48ad

13.thumb.jpg.3178b1266fdc903820b0778fe3a

Обещанная на первой страничке подборка для собирателей значков. Правда, примеры в основном редкие и труднодоступные для советского школьника:
14.thumb.jpg.b4ad33e320f641df9c6fc485bcb

Рубрика «Поэтическая география», из которой этот «Поющий бархан», оказалась недолговечной новинкой…
15.thumb.jpg.06b56cb7f437c0d69b553685e54

Переводные стихи продолжают появляться. А художник Галанин становится одним из самых заметных в журнале в следующие годы — наряду с Медведевым и Доброхотовой…
16.thumb.jpg.2df30be7bba6a49963fb1bdc896

Ещё один рассказ, на этот раз трогательный, про обезьянку:
17.thumb.jpg.15f453fd8203f8137b93a7c42a7

Мы уже писали про повесть Бориса Никольского, напечатанную в «Пионере» парой лет раньше, а здесь его публицистика — про солдатское расписание дня:
18.thumb.jpg.6d4a60590af8cbde470173775bc

Тоже вполне познавательный очерк:
19.thumb.jpg.b0c6cdfc7185837553ce1e31418

Математический раздел с задачками от Троих Неизвестных:
20.thumb.jpg.e73d88eb4b9b7f57c0b3cdb9e14

В разделе книжных рекомендаций благополучно сочетаются книги о Дзержинском и об иконописи…
21.thumb.jpg.58c17b82748dda3ee2d9e992ada

22.thumb.jpg.cf7097832e58fb8c9c83151447c
Из «Любимой папки профессора Коллекциани-Собирайлова» с историческими анекдотами о знаменитых людях потом проистекли «Весёлые ребята» Пятницкого и Доброхотовой (как это вышло -  вот тут описано).

Несколькими номерами раньше в «Пионере» печатался цикл «Сказки Британских островов» (про него мы, может быть, ещё напишем). Самую пародийную из них немедленно переработали для самодеятельного театра:
23.thumb.jpg.8e0ed01fc7946078738c88b5f51

24.thumb.jpg.bc11aa011d9ddeedc8b423e3545

Раздел «Ума палата» с загадками и головоломками появился в этом же году и сохранялся довольно долго, в отличие от случайных выпусков на эту тема в 1966-1967 годах…
25.thumb.jpg.a8e67071d51bada7fc8666cb940

Даже анекдоты в этом номере довольно забавные:
26.thumb.jpg.d162769feb1b584ee93b2b7aaf8
(А мой любимый из «Пионера» той же поры — вот:
«— Куда опять запропастился чай?
– Ничего ты не можешь найти! Чай в аптечке, в баночке из-под какао, на которой написано “Соль”…»)

И вот такое красивое разбазаривание продовольствия на задней странице обложки…
27.thumb.jpg.85d963002dc7f94a0414f2aaeab

Вообще эти и два последующих года «Пионера» - мои самые любимые. Выложим ещё что-нибудь оттуда…

Via



  • Записи в блогах

  • Комментарии блогов

    • Северянин, на самолет!
      Я где-то читал (возм., Википедия), что польские лечики проявили себя очень хорошо - эскадрон 303 был одним из (а может, и самым) результативных в Битве за Британию. И песня отличная о нем есть - гуглите Elektryczne Gitary - Dywizjon 303 . Так что я буду смотреть.
    • Маски и интерьер
      Вообще, наверное, полезно иметь очень общее представление о большинстве африканских племенных религий (ну, пусть будет такое определение, коли лучшего нет под рукой): 1) есть некий Бог-Творец, который сотворил все - землю, людей, животных, растения, рыб, птиц, воды, горы, пустыни, духов опять же ... 2) Бог-Творец слишком сильно удален от своих творений и они оставлены им на земле самостоятельно решать свои проблемы - люди с людьми и другими объектами материального и нематериального мира. Сделал я вас - теперь плодитесь и уживайтесь! 3) в связи с этим обращаться к Богу-Творцу можно, но эффект, если и будет, то не скоро, да и неизвестно какой. Поэтому надо жить в мире с окружающим миром, который делится на 2 части - подконтрольную человеку и неподконтрольную человеку. Во вторую входят дикие животные, лес, морские глубины, земные недра, и духи опять же.  4) чтобы улаживать дела с духами лучше всего иметь в мире духов "своих" - а это духи предков. Чем сильнее дух предка, тем он более качественно обеспечивает защиту интересов своих потомков. Поэтому надо, в первую очередь, чтить предков. А то они и обидеться могут и наслать в отместку какого-нибудь другого духа (например, болезни), чтобы потомки вели себя лучше. Морально-этические взгляды на жизнь воспитываются в специальных инициационных лагерях, где молодежь проходит подготовку, узнавая, какие духи за что отвечают и как с ними себя вести. Потом эта система поддерживается тайными обществами, а для пропаганды тех или иных норм существуют ритуальные танцы-маскарады, где маска является способом перевоплощения танцора. 5) иной раз находятся такие, кто при помощи духов пытается превысить свою власть в отведенном ему участке мира. Такой человек начинает или сам колдовать, или обращается к колдуну-профессионалу. И тут надо вовремя распознать беду, призвать на помощь духов предков, чтобы они повлияли на враждебных духов "там" и сообщили, кто является нарушителем тут. Для этого есть специальные ритуалы, в которых используются маски - с одной стороны, в них, при помощи особо структурированного звукового и колебательного поля (музыка, пение, движения в танце, постукивания) призываются защитные духи, которые живут в маске до окончания церемонии, с другой стороны - эти же маски помогают отпугнуть духов, помогающих колдуну. Когда колдуна обезвредят на астральном уровне духи предков и схватят телесно в этом мире, следует расправа, которая обычно производится при помощи особого растительного яда - от него колдуны дохнут окончательно и бесповоротно. А участники инквизиции не страдают от мщения других духов, т.к. были защищены масками. В общем и целом, с разными вариантами и дополнениями, это свойственно для большинства бантуязычных народов, а также некоторых других языковых групп Черной Африки. Но, поскольку культура масок очень широко распространена именно у бантуязычных народов, то, наверное, для осознания сущности участия маски в ритуале надо обратить внимание именно на их практики. 
    • Маски и интерьер
      Продолжим с обществами, масками и ритуалами. Еще вариант - маски "белой ведьмы", как они известны в народе. Это маска народа пуну из Габона. Традиционно общество пуну делится на разные кланы и роды, проживающие в разных деревнях. Помогать осознанию единства пуну как народа помогает общество мукудж. Помимо регулирования отношений внутри поселения, члены общества мукудж ведут судебные дела и выявляют злых колдунов, обеспечивая процветание общины. Маски для ритуалов окуи бывают мужскими и женскими, черными и белыми. У народов Африки белый цвет ассоциируется с миром духов, а также с чистотой и светом. Черный цвет ассоциируется с землей, силой, ночью. Таким образом, цвет маски не имеет значения в разделении масок на мужские и женские. Внешний вид масок мукудж соответствует идеалам женской красоты, принятым в Габоне. Прическа масок копировала прическу женщин пуну. Белые маски мукудж носили во время церемоний, проводившихся днем. Эти маски использовалась, в частности, в похоронных церемониях, когда мужчина-танцор на ходулях, с плетью, копьем или пучком ветвей в руках (помогавших удерживать баланс и служивших для выражения ритуальных действий) и в маске исполнял ритуальный танец. Они изображали дух женщины (доброй «белой ведьмы», представляющей женского первопредка пуну), который вернулся из мира мертвых для того, чтобы встретить и проводить в мир мертвых душу вновь усопшего члена общины. Однако этот тип маски не является погребальной, поскольку ее не надевали на усопшего, а лишь использовали в защитных траурных церемониях. Кроме того, маски использовались в разнообразных обрядах инициации, а также торжественными церемониями – например, достижении ребенком возраста в 1 месяц, свадьбе и т.п. Считалось, что при данных событиях желательно присутствие женского первопредка, благословляющего потомков. Так, добрая «белая ведьма» в ходе ритуала джайе благословляет детей, взяв их из рук матери, и, как отмечают исследователи, даже грудные дети при этом практически никогда не плачут. В ходе танца хор и танцоры окуи окружают мать с ребенком на руках и, указывая на них ветвями и копьями, благословляют ребенка, а потом кропят его заранее приготовленной водой. Страшно, аж жуть!?
    • Маски и интерьер
      Например, возьмем народность идома, живущую у слияния рек Бенуе и Нигер. Они земледельцы, верят в Бога-Творца, но считают, что общение с духами умерших предков позволяет поддерживать гармонию в обществе и баланс с силами природы. Для каждого случая у них есть особые половозрастные общества, которые выполняют ту или иную функцию в сфере общения с духами. Для этого используются маски и статуи. Белый цвет масок и статуй, как и в других частях Африки, используется для символического обозначения принадлежности объекта к миру духов. Так, у идома есть общество алекву, которое следит за тем, чтобы души предков получали своевременные подношения, и чтобы потомки замаливали перед предками грехи.  А общество оглинье является мужским половозрастным союзом, объединяющим воинов, которые в честном поединке убили человека, льва или слона. У них есть свои маски, которые применяются во время ритуальной пляски очищения икпа - ранее требовалось предоставить голову убитого врага, из-за которого, собственно, член общества и становился нечистым (такие представления о потере ритуальной чистоты воином, убившим врага, существовали у большинства народов по всему свету). Но со временем их заменили вырезанные из дерева маски. Статуи андженю изображают женских духов, населяющих кустарники по берегам рек. Они отвечают за плодородие, способствуют переходу душ умерших с земли людей в землю духов. Особая разновидность такой статуи, выкрашенная в черный цвет, символизирует преемственность рода и ставится рядом с умершим во время похорон. Собственно, вопрос - что страшного в этих ритуалах? Почему они являются какими-то вредоносными или разрушительными? Кстати, вот маска, которую продавец назвал маской народа идома - я затрудняюсь определить ее принадлежность к обществу. Как кажется, она сильно реалистичная и, скорее всего, относится к маскам-заместителям, используемым в ритуале икпа: Нет скарификации по щекам и на висках, а также полуоткрытого рта, демонстрирующего зубы. Это свидетельствует либо о нетипичности иконографии, или же о неправильности атрибуции. В любом случае, имея некоторое представление о том, какие ритуалы являются основными "потребителями" масок у идома, зададимся вопросом - и что? Чем эта маска плоха/вредна в интерьере?