Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    460
  • comment
    1
  • views
    26,030

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Покажем еще несколько страниц из "Азбуки", начало тут.
Сюда вошли штриховые варианты некоторых знаменитых полноцветных работ Гэкко. Любопытно, как они смотрятся без цвета.
Хостинг картинок yapx.ru

Буквы Ха и Ни

Хостинг картинок yapx.ru
«Хана-ни канэ», «Колокол в цветах» (одно из названий театрального действа «Храм До:дзё:дзи» – о том, как женщина влюбилась монаха, преследовала его, он спрятался под большим колоколом, она обернулась змеёй и ядом раскалила колокол…). Здесь картинка в том жанре, в каком часто иллюстрируют пьесы: без героев, а только с главным предметом "реквизита".
Хатитатаки, бродячие проповедники: те, кто распевает молитву «Слава будде Амиде!» и отбивает такт, стуча по чаше для подаяния (или по тыквенной бутылке для воды).
Хаги, растение Lespedeza, воспетое в поэзии; Хато, голуби.

Хостинг картинок yapx.ru
Хаси, мост.

Хостинг картинок yapx.ru
Хагоита, ракетка для игры в волан; рядом с нею Хати, пчёлы или осы (тут, кажется, всё-таки осы).
Хасу, "восьмилистник", он же лотос, и «Ханасака-дзидзи», сказка про старика Ханасаку и его собаку.

Хостинг картинок yapx.ru
Хайкай, трёхстишия, и всё, что нужно поэту для работы; Ханаикэ, сосуд для цветов, и всё, что нужно мастерице икэбаны.
Ханаби, фейерверк; Хангонко:, благовония, усмиряющие духов (и призрак китайской красавицы)

Хостинг картинок yapx.ru
Хамагури, «морские каштаны» – ракушки Meretrix lusoria; Ханэда – похоже, та самая деревня у моря, где потом построят аэропорт.
«Хагоромо», «Платье из перьев», знаменитая пьеса театра Но: про небесную деву и человека, нашедшего её чудесный наряд.  

Хостинг картинок yapx.ru 
Нивакаамэ, внезапный ливень; Ниннику, чеснок.
Нисикиэ, «парчовые картины», те самые цветные гравюры: с актерами, с красавицами и борцами, со знаменитыми пейзажами и прочим. Рядом очки – чтобы разглядеть все подробности. Ниватори, куры.

Хостинг картинок yapx.ru
Нитта Сиро: Тадацунэ обследует пещеры под горою Фудзи
Нидзи, радуга; Ниоу, внук принца Гэндзи, пока что благонравный ребёнок.

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
Справедливо ли устроен мир «Стародавних повестей»? Если да, то в буддийском смысле слова: каждому воздаётся по делам, кто страдает без вины – тот, стало быть, избывает свои грехи прежних рождений. Но есть и скорое воздаяние, прижизненное. И не только в таких случаях, когда какого-нибудь разорителя храма на месте поражает чудом. Люди с успехом сами на себя навлекают беду – по глупости. Сегодня покажем три истории: про незадачливого преступника, нечестного стражника и про пострадавшего, который сам усугубил своё несчастье.

Рассказ о том, как странника Амиды убили в доме человека, им же убитого
В стародавние времена в краю [таком-то] в уезде [таком-то] был храм […]. В храме жил монах-странник, подвижник будды Амиды. Он носил посох с оленьим рогом на верхушке, внизу окованный медью, ударял в медный гонг, обходил разные края и призывал всех славить Амиду, и как-то раз на горной дороге встретил путника с поклажей.
Монах поравнялся с ним, потом путник отошёл с дороги, достал обед и стал есть. Монах пошёл было дальше, но путник его окликнул, он подошёл. Поешь! – говорит тот, дал ему своего риса, монах охотно поел.
Потом путник взял поклажу, собирался взвалить на плечи, а монах думает: здесь никого кроме нас нет, если убью этого человека и заберу его вещи и одежду, никто не узнает! А путник ничего не подозревает, прилаживает свой груз. Монах вдруг поднял окованный посох, нацелился в голову, путник кричит: ты что?! Замахал руками, заметался, а монах был человек сильный, не слушает его, ударил – и наповал. Забрал груз, одежду и убежал оттуда, будто улетел.
Спустился с гор, ушёл далеко, а там деревня. Монах идёт и думает: теперь никто ничего не узнает! Подошёл к чьему-то дому, говорит: я монах, странствую, призываю славить будду Амиду. Солнце садится, прошу, приютите меня сегодня на ночь! Хозяйка отвечает: муж мой ушёл по делам, но раз так, заночуй у нас. Впустила, а домик простой, небольшой, усадила монаха у очага.
Хозяйка глядит на монаха – и случайно заглянула ему в рукав. И под верхним рукавом увидела рукав одежды, похожей на ту, что надел в дорогу её муж, с цветной обшивкой. Хозяйка ни о чём не догадалась, не поняла, что к чему, только всё думает про этот рукав: странно! Разглядывает, не подавая виду, и точно, рукав тот самый.
Тогда хозяйка встревожилась, испугалась, вышла к соседям и потихоньку говорит: так, мол, и так. Что бы это значило? Соседи в ответ: очень странно! А что, если он вор? Куда уж хуже! Если ты хорошо разглядела, если одежда на нём та самая, мы этого странника схватим и допросим! Женщина им: не знаю, вор он или нет, но рукав точно тот! Соседи говорят: раз так, пока монах не сбежал, скорее его допросим, послушаем, что скажет.
Созвали молодых сильных парней из той деревни, четверых или пятерых, велели им ночью зайти в тот дом. А монах поужинал и, ничего не подозревая, лёг спать. Вдруг кто-то входит, хватает его, монах кричит: вы что? А они его связали, вытащили из дому, придавили ему ноги и стали допрашивать. Он отпирается: я, мол, никого не убивал! А кто-то говорит: давайте развяжем мешок этого монаха, посмотрим, нет ли там вещей нашего соседа. Точно! – отзываются другие. Открыли мешок, глядь – а там все те вещи, что взял с собой их односельчанин.
Вот оно как! Монаху на голову поставили чашку с горячими угольями, и тут он не выдержал жара, признался: правда ваша, я в горах встретил такого-то человека, убил его, забрал его вещи, но вы-то кто такие, зачем меня пытаете? Ему говорят: так вот дом того самого человека! Монах отвечает: значит, Небо меня покарало!
Когда рассвело, монаха повели, чтобы показал место, сельчане смотрят – и точно, там их сосед лежит убитый. Звери его ещё не объели, жена и дети увидели его – стали плакать и сетовать. А монаха решили обратно не вести, прямо тут же и расстреляли из луков.
Кто слышал о том, все бранили монаха. Путник его пожалел, окликнул, поделился с ним рисом, ничего не подозревал, а у самого монаха ложные взгляды укоренились глубоко, он убил, чтобы ограбить, и Небо его покарало: далеко не ушёл, направился прямо в тот дом, и его вскоре убили. Удивительное дело! – кто слышал, те так и передают этот рассказ.

Хостинг картинок yapx.ru
Посох и гонг монаха соответствуют тому, каким предстаёт «странник Амиды», Амида-хидзири, на хэйанских и камакурских изображениях; пример – знаменитая статуя досточтимого Ку:я работы Ко:сё: начала XIII в. «Ложные взгляды укоренились глубоко» 邪見深くして, дзякэн фукаку ситэ, – здесь повествователь объясняет злодеяние монаха тем, что он не пришёл к правильным воззрениям: алчность и жестокость производны от невежества.
Любопытно, что сам монах, как и рассказчик, называет самосуд «карой Неба», а не «кармой», не «воздаянием».
В следующем рассказе действуют чиновники столичного Сыскного ведомства, Кэбииси. «Тюремщики» – обслуга этого ведомства, набранная из осуждённых, про них было тут.

Рассказ о том, как служащий Сыскного ведомства украл нитки и это раскрылось
В стародавние времена несколько служащих Сыскного ведомства пошли на западную окраину столицы, схватили вора, связали, собирались возвращаться, и тут один сыщик […] говорит: дело сомнительное, подождите-ка! Спешился и зашёл в дом вора.
Через какое-то время сыщик выходит, глядь – а под штанами на животе у него словно выпирает что-то, чего прежде видно не было. Другие сыщики это заметили, думают: странно! А ещё перед тем как он вошёл в дом, его слуга с луком и стрелами оттуда вышел и что-то своему господину тихонько сказал. Странно! – думают сыщики. – Отчего это у него так встопорщились шаровары? Говорят меж собой: ничего не понятно! Если мы этого не выясним, позор нам! Мы этого так не оставим! Надо этого сыщика раздеть и посмотреть! И вот какую они придумали хитрость. Говорят: давайте этого вора отведём к реке и там допросим? И отправились к месту, что зовётся Бёбу-но ура.
Там допросили вора, потом собрались возвращаться, но ещё на берегу один сыщик говорит: не искупаться ли нам, а то жарко! Другие подхватили: дело хорошее! Все спешились, раздеваются. А тот сыщик с набитыми штанами глядит на них и говорит:
– Ни к чему это! Что за глупости! Разве подобает сыщикам плескаться в речке, как каким-нибудь пастушатам?! Экое безобразие!
Он не понял, что всё это затем, чтоб его заставить раздеться, только горячился всё больше, видно: рассердился. Другие сыщики переглядываются, а сами продолжают раздеваться. И этот сыщик тоже, хоть и злился, но поневоле пришлось раздеться и ему.
Позвали старшего [слугу] и говорят: собери одежду этого господина и отнеси туда, где почище. Слуга подошёл, взял его одежду, понёс, чтобы сложить на траве, – и тут из шаровар посыпались мотки ниток, два или три десятка.
Сыщики это видят, столпились вокруг: это что такое? Переглядываются, смеются, спрашивают – а тот сыщик лицом побледнел, как линялое индиго, стоит, сам не свой. Хоть другие сыщики его и заставили раздеться, но теперь пожалели. Схватили свою одежду, вскочили на коней и сейчас же ускакали прочь. Сыскной чиновник один, с перекошенным лицом, себя не помня, не одевшись толком, верхом поскакал в город, куда конь вывезет.
Тогда старший [слуга] собрал нитки, отдал слуге того сыщика. Слуга тоже стоял с растерянным видом, но нитки взял.
Тюремщики глядят на это и шепчутся меж собой: мы воровали, попались и вот кем стали, ничего тут позорного нет. Бывает же и вот так! И тайком смеются.
Думается, тот сыщик был большой дурак. Очень ему захотелось – и в доме, где схватили вора, стащил нитки, а скрыть не смог, вышло глупее некуда. А потому остальные сыщики его очень жалели, пытались скрыть этот случай, но так уж вышло, люди о нём прослышали. Так передают этот рассказ.

Хостинг картинок yapx.ru
Может быть, этот рассказ – скрытая подпись одного из тех людей, кто собирал «Стародавние повести», если принять версию, что делали это ближние люди государя-монаха Сиракава-ин. Был у того государя один верный человек, много лет прослуживший в Сыскном ведомстве, Морисигэ. Но это, конечно, только одна из версий.
В следующем рассказе, увы, действует вполне историческое лицо, Киёхара-но Ёсидзуми 清原善澄 (943–1010). Он преподавал в столичном Училище (Школе чиновников, Дайгаку).

Рассказ о том, как законоведа Ёсидзуми убили грабители
В стародавние времена жил законовед Киёхара-но Ёсидзуми, простой преподаватель в Училище. Он отличался незаурядными знаниями, не уступал учёным мужам древности. Лет ему было за семьдесят, в свете к нему многие обращались за советом. Дом же его был очень беден, всю жизнь Ёсидзуми провёл в нужде.
И вот, однажды ночью в дом ворвались грабители. Ёсидзуми поступил разумно: убежал от них и спрятался в подпол. Грабители его заметить не могли. Вошли, взяли, что захотели, остальное разломали и растоптали. И ушли, бранясь.
Тогда Ёсидзуми сразу же выглянул из подпола и крикнул вслед грабителям, когда те уже выходили в ворота:
– Эй, вы! Я все ваши лица видел! Как только рассветёт, заявлю в Сыскное ведомство, вас сразу схватят!
Страшно разозлился, кричит, разбойники в воротах его услышали и говорят: слушайте, а может, вернуться и убить его? Побежали обратно, Ёсидзуми растерялся, кинулся к дому, пытается скорее укрыться в подполе, но второпях ударился головой, спрятаться не успел, грабители вбежали, вытащили его и зарубили, мечом снесли ему голову. А сами скрылись, их так и не нашли.
Хоть и был Ёсидзуми замечательно учён, но не было в нём ни на каплю японского духа, как ребёнок, наговорил глупостей, вот и погиб! – так бранили его все, кто слышал о нём. Так передают этот рассказ.


«Подпол» здесь – пространство под полом дома; хэйанский жилой дом обычно не имеет сплошного фундамента, стоит на столбах.
Выражение «японский дух» 和魂, Ямато-дамасии, получит со временем огромный идеологический вес, особенно в первой половине XX в.: «дух Ямато» в смысле храбрости, самоотречения, преданности государю и т.п. Здесь этот «дух» совсем другой. Он противопоставлен «знаниям» («китайским», поскольку речь идёт о китайской учёности) и подразумевает, скорее, практический ум, смекалку, способность верно оценить реальное положение дел.

Via

Snow
Корабли с Востока
Хостинг картинок yapx.ru
Резанова Н., Оуэн А. Корабли с Востока. М.: ИД «Городец-Флюид», 2020. 528 с.
Про эту книгу хочу написать отдельно. Это альтернативная история – о том, как могли сложиться события, чтобы в начале семнадцатого века Япония не закрылась от внешнего мира. И как бы обстояли дела в веке девятнадцатом при открытой, передовой стране Японии – и закрытой стране Америке (точнее, одной из больших североамериканских стран). Очень хорошая книга: здорово придумана крепко выстроена, обработку для книжной публикации вроде бы прошла без потерь.
Вот тут - авторская аннотация (подробнее, чем та, которая в книге).
Я ни в Воюющих провинциях, ни в последних годах сёгуната – не знаток, а в книге задействованы обе эти эпохи, хотя сёгунат Токугава тут в середине XIX в. вполне процветает, закатываться не собирается. Но напишу, что вижу. Время действия (оба времени) проработаны очень глубоко, и не только сама история, но и то, как ее описывают в романах, показывают в кино, рисуют, обсуждают – «мир Сэнгоку» и «мир Бакумацу» со всем, что на нынешний день вокруг них наросло у читателей и зрителей, поклонников и наоборот. Тут можно повествователям довериться: если где какая «историческая неправда», то намеренная и чётко обоснованная. Но есть в книге и ещё кое-что. Кажется, это чуть ли не первый случай, когда я читала неяпонский роман из японской жизни и не злилась: вот, опять, опять, одни те же красоты, а то читатель без них не поймёт, что речь про Японию… И даже не тем эти джапанизмы плохи были, что надоели, а тем, что между собой слабо связаны (экзотика же, чем нелогичнее, тем лучше). Здесь, конечно, свои приметы японского есть, и немало, но в них есть система, и мне такая система нравится. И в верованиях, и в литературных вкусах, и в том, как делятся люди на своих/чужих, и во взгляде на собственную историю... Получается, японоведы, не зря работают: за последние годы узнаваемо-японского стало больше, картина постепенно делается целостнее (и нашего тут яду капля есть…).
Герои. Их много (и больше спасибо за списки действующих лиц!), у каждого, кто появится, будет своя выразительная сцена. Главы во многом самостоятельны, и это тоже весьма по-японски: роман в рассказах. И вставные документы есть, в том числе давние, но к делу относящиеся! Главные герои – весьма выразительные чудища: они людьми, собственно, особо и не притворяются. При этом фантастического в книге почти ничего нет – кроме характеров. Но характеры эти получились убедительными и очень, по-моему, подходят друг к другу. И особенно мне понравилось во второй части – кто из исторических лиц (или их однофамильцев) занимался в том мире всё тем же, чем и в земной истории, а кто себе нашёл другие дела.
Как написано. Во много слоёв, к чему только тут нет отсылок: к мирам отцов-иезуитов, американских китобоев, русских путешественников, корейских борцов за свободу… Но опять-таки в отсылках есть своя система, и именно поэтому от них вполне можно при желании отвлечься, читать, не восстанавливая для себя контекст цитат: они и в здешнем контексте хороши. Или (как я читала) выделить какой-то один из слоёв кроме основного ¬– того, где действие идёт, – и отслеживать взаимные переклички только между японскими цитатами. А дальше уж как в театре Кабуки: кто одновременно держит в памяти все слои, все «миры», когда они выглядывают один из-под другого, тот получит наибольшее удовольствие.
Настроение. Оно боевое. Как это увлекательно – работать, изучать друзей и врагов, договариваться, интриговать, добиваться невозможного. Есть ради чего уцелеть в исторических передрягах. Вдохновляет!
С картой (земной) мне приходилось сверяться: во второй части книги географические названия, естественно, в большинстве своём не такие, как в нашем мире, но разобраться, где что, постепенно можно.
Важно ещё, насколько читателю понравится здешнее главное чудище. Этакий дракон для любой среды, для любой географии (а где среда ему не по сердцу, там она… в общем, скоро поменяется). Страшный он, но мне понравился. И как обошлись с моим любимым японским деятелем XVI–XVII веков, досточтимым Тэнкаем, мне тоже нравится. Дамы великолепны, в первой части им досталось больше места, чем во второй, но и это объяснимо.
В общем, по-моему, очень хорошая книга. Спасибо!

Via

Snow
ВЫБОР

Дядя, ты спишь? Я тебя не разбудила? Прости.
Сегодня странное утро — такое сине-зеленое, свежее, словно яблоко,
и совсем не хочется спать. Мне редко хочется спать,
но я сплю, и сплю, и никак не умею проснуться —
а у тебя бессонница, и мне стыдно. Я никогда
не видела тебя спящим — ты был очень дневной, острый и деловитый,
и не похож на отца — я помню, когда-то ты
назвал его “мой ночной брат”, и я одна поняла, что дело не только в имени.
Странная вещь — имена: у меня совсем непонятное, какое-то совиное
имя: “Противоглазая” — ну на что это похоже?
Когда я была девчонкой, то ужасно расстраивалась, а отец говорил:
“Это только по-здешнему необычное имя,
а у нас, у евбейцев...” Но я никогда не была на Евбее.
У того сикионского мальчика было гулкое, властное имя,
звучавшее как удары военного барабана — Эпопей, имя для воина,
воина и царя. А из него не вышло ни воина, ни царя, и город свой он сгубил —
нет, я не корю за это ни его, никого — мне ли корить?
А тебя звали Волком, и вот тебе имя подходило —
ты был боевой и поджарый, и ходил в сером плаще, и щерил зубы в улыбке —
как давно я ее не видела! Я тебе не мешаю? Последнее время
я всем все время мешаю...

Оба сына моих
почти стыдятся меня — сумасшедшей старухи, которая может их выдать,
хоть ей все равно не поверят, а все-таки лучше ее не выпускать издома.
Ну, меня удержать нелегко — ты помнишь: я убегала
и из отцовского терема, и из рабского барака, и даже из тюрьмы,
но последнее время мне этого даже не хочется:
сижу у окна и слушаю, как ветер шумит в ветвях (в новом городе много зелени),
как внуки кричат во дворе десятью голосами, а невестка их окликает,
гордая и величавая, как каменная статуя, и такая счастливая,
что мне становится страшно, — как птицы перекликаются,
а иногда мой сын начинает играть, и струны поют, совсем как живые,
все-таки он молодец; а иногда другой сын
пройдет по двору в доспехах, и медь заденет за плиты...
В детстве я тебя тоже видела только в доспехах, и редко, так редко...
Ты приезжал с войны, а я тебя не узнавала, и ты тоже смотрел
на меня, как совсем на чужую, пока отец не нахмурится, и тогда ты ронял:
“Девочка очень выросла”, — и улыбался по-волчьи.
Я немного пугалась тебя, но потом забывала.
А отец был совсем другим — вроде моего Амфиона,
только без музыки, он словно был сам себе музыкой
и сам себе запрещал звучать, а только делать дело.
Однажды, играя в саду, я услышала песню: пел отцовский гвардеец
на этом странном наречьи, где все слова знакомые, а ничего не понять,
вроде моего имени; он пел о зубастых скалах и о случайной крови,
и мне показалось, что в доме ему откликнулось эхо голосом моего отца,
а потом отец вышел и тихо, но резко велел: “Замолчи.
Это прошло. Мы должны петь фиванские песни, а уж если не можем,
так хотя бы не петь”, — и лицо его было темным и хмурым.
Солдат замолчал, но так посмотрел на отца,
что я заплакала и бросилась ему в колени. Отец погладил меня
отекшей рукой по затылку и сказал: “Не плачь. Здесь народ.
Стыдно”. Мне не было стыдно, а солдат вдруг вскочил
и яростно крикнул: “Врешь! Я тебе не народ! Когда-то мы с тобой вместе...” —
“Когда-то”, — прервал отец, и тот осекся, умолк
и ушел. Потом, мне сказали, он погиб в Сикионе.
Отец стоял, серолицый, с глазами, набухшими ночью.
Он меня очень любил, и я решилась спросить:
“Что такое евбейская сволочь?” Он не крикнул, как крикнул бы каждый:
“Где ты это услышала?!” — он хорошо это знал
и только сказал: “Так нас называют здесь, в Фивах,
потому что мы ими правим, а они ненавидят нас, —
и, опережая мое следующее “Почему”,
вздохнул: — потому что так надо”. Я все же переспросила:
“Так им велел Тиресий или их безумный бог?”
Я очень боялась Тиресия, властного и прямого, с желтыми сгустками глаз,
видящими сквозь камень, и ничего не хотевшего,
и того непонятного бога, который родился в огне своей сожженной матери
и заставил другую мать разорвать на куски своего сына –
я слышала,  как об этом шептались старухи,
и в честь которого челядь, и солдаты, и даже отец
напивались вином и делались сумасшедшими. Он вздохнул
и сказал: “Нет, Тиресий — он никогда ничего не велит
и ничего не решает. Он предоставляет выбор — в этом и сила его.
Когда нас с дядей когда-то схватила стража...” — “За что?” —
изумилась я, но отец уже не слышал меня
и продолжал, густыми ночными глазами своими глядя куда-то в прошлое:
“Нас должны были повесить, когда появился он, стройный, высокий, статный,
неизвестного возраста, не воин, не жрец — никто,
и, подойдя к решетке, посмотрел нам в глаза своими пустыми глазницами,
а потом повернулся к фиванскому князьку, который схватил нас:
“Ты можешь повесить их, и это будет правильно —
ночные волки, бандиты, мародеры с большой дороги , они того заслужили.
А можешь освободить и дать им собрать их отряд — это тоже
будет не менее верно. Потому что иначе вы, драконов посев,
истребите  друг друга. Потому что ваш царь — не царь, и даже ваш бог —
не совсем бог. Но бог ваш — пришелец, и царь вам нужен — чужак.
Иначе Фивы погибнут. Решай — я никогда не решаю”. Он замолчал,
солнечный луч упирался в его плоские глазницы, и он не щурился. Князь
даже не посмотрел на него — тяжко шагнул к дверям, отпер засов, вынул нож,
перерезал веревки, мне и Лику, дал нам мечи,
буркнул: “Царите, пока так надо. Мы — не цари. Мы — зубы
мертвого змея”, — и отошел, а Тиресий кивнул,
не изменившись в лице, как кивнул бы и нашей виселице. И мы с дядей взялись за дело,
и навели порядок в этой странной стране”.
Отец еще раз вздохнул, потом посмотрел на меня, словно впервые заметил,
поморщился и уронил: “Не надо мне было рассказывать”, —
и хотел повернуться и уйти, но я уже плакала, и он остался стоять
на крыльце, и гладил мои растрепанные волосы, но теперь уже молча.
А я сумасшедших боялась и до сих пор боюсь,
хотя и говорят, что я тоже сумасшедшая, и я иногда даже верю.
Помню, однажды в детстве, в переходах дворца
я наткнулась на старика, растрепанного, седого, со слюнями на бороде,
он гвоздем на стене царапал какие-то буквы — я еще не умела читать —
и, повернувшись ко мне, ухмыльнулся: “Видишь? Алеф и Бет,
то бишь Альфа и Бета. Это я их придумал, только еще не тут,
а дома, у синего моря, в пурпурном южном городе”, — а потом что-то не по-нашему.
“Неправда, — сказала я, чтобы осилить страх, —
ты все врешь. Эти буквы придумал премудрый Кадм,
который построил город, засеял землю зубами, а потом сам стал драконом”.
Мерзкий старик хихикнул: “Сумасшедшая! Так не бывает”. —
“Нет, бывает! — топнула я ногой и заплакала: — Все это знают!”
Тут прибежал отцовский денщик и унес меня, но два года я не соглашалась
научиться читать... а теперь уже буквы забыла,
и не помню, как правильно — Альфа или Алеф?
Остальные тоже боялись — даже отец, даже ты, такой злой и военный,
и гвардейцы, которых с годами становилось все меньше,
и солдаты-фиванцы, и слуги, и пастухи , — кроме Тиресия, все.
Только однажды я в детстве увидела непохожее —
трезвого человека, который не боялся. Нет, не сикионского мальчика,
ты ошибаешься, дядя, —он тоже был очень робок, ему за меня было страшно,
потому он и умер. Нет, раньше, когда ты вернулся
из очередного похода, веселый, с цветком в зубах,
острых и желтых, волчьих, а рядом с тобою шла
очень красивая и очень спокойная женщина — и ничего не боялась.
“Где ты ее нашел?” — хмуро спросил отец. Ты ответил: “Там, у ручья,
по дороге назад. Мы решили пожениться. Ее зовут Дирка”.
Отец посмотрел ей в глаза, и она приняла его взгляд,
прямая, словно колонна. Он долго глядел ей в лицо, а потом усмехнулся
и сказал: “Поздравляю”, — почему-то совсем не весело.
И весь вечер и ночь во дворце все были пьяны,
в честь победы и свадьбы, как это принято в Фивах, чтоб никого не бояться,
чтобы выблевать страх во дворе, славя своего пьяного бога,
и пели на смеси трех языков и наречий, плясали и целовались,
и сикионский мальчик, случайно попавший на пир, смотрел большими глазами
на них, а потом на меня, а потом только на меня.
А утром было похмелье. Солдаты лежали в лужах вина и собственной рвоты,
отец сжимал голову толстыми пальцами и мычал,
ты стоял во дворе, как столб —ты, кажется, даже был трезв,
но не узнавал меня, и никого. И Дирка к вечеру тоже вышла,
бледная и прямая, в ожерелье Гармонии, и накричала на слуг,
но по голосу я поняла, что теперь она тоже боится. Я видела, что тебе плохо,
и удивлялась — ты был накануне таким веселым.
Я расхрабрилась, подошла и спросила тебя:
“Дядя, теперь вы с тетей родите много детей, моих двоюродных братцев?
Я их буду очень любить”. Я думала, ты обрадуешься,
но увидела ее взгляд и даже не в силах была
убежать, когда ты оскалился и ударил меня, и еще, и еще.
Сикионский мальчик меня оттащил за руку, кликнул отца. Я осталась жива.
Меня отхаживали, отпаивали отварами и вином. Мне оно понравилось,
с ним я вас не боялась.
Но отец запрещал мне пить,
только по праздникам, по большим праздникам местного бога,
когда пили все, и никто не боялся, и женщины прыгали
в шкурах барсов, а кто победнее — в раскрашенной холстине,
а мужчины рядились сатирами и блеяли, как козлы, и бросали друг другу факелы.
Много я пить не умела, мне становилось плохо,
но пьянела уже от толпы, от смеха, криков и смелости,
от рассказов о том, как Зевс спустился к фиванской царевне,
чтобы в сверкании молний зачать с ней нового бога — победителя страха.
Все мелькало, летело, кружилось, и было очень легко,
и сплошной хоровод, и я, кажется, была счастлива.
Сперва мы бродили вместе с тем сикионским мальчиком —
уже юношей, он прожил у нас целых четыре года, не сводя с меня глаз —
а потом он свалился под куст, бледный, уснул, дрожа,
и я побежала дальше одна. Совсем стемнело. Кусты
шуршали по сторонам, хватая меня за подол — а может быть, не кусты,
но я бежала и пела и, кажется, заблуждилась.
Так далеко от дворца я еще никогда не бывала, но мне не было страшно,
я знала, что скоро на старом фронтоне вспыхнут цветные огни,
иллюминация в виде герба — извивающегося дракона.
А когда они вспыхнули, тут я его и увидела. Нет, дядя, я расскажу,
что уж взять с сумасшедшей? Разве только прогнать, но ты-то меня не прогонишь,
по крайней мере, сейчас, когда паралич вот-вот доконает тебя —
лежи и слушай. Я расскажу не так. как все эти годы,
а как в первый раз. отцу. Вот только выпью немного,
один глоток, и продолжу.
Я увидала сатира —
так мне сперва показалось, настоящего пьяного лешего,
и хотя понимала, что скорее всего это совсем не леший,
а солдат или пахарь, прицепивший на лоб себе рожки,
размалевавший лицо, в штанах из козлиной шкуры — но леший был интересней.
Он подошел и схватил меня, и я сказала: “Ой!”, а он весело ощерился,
сказал мне: “Не бойся, малышка. Сегодня нельзя бояться”, — и потащил в кусты.
Там было совсем темно, но я почти не боялась, мне тоже было весело
и очень странно, и руки у него были очень сухие, мохнатые, сильные,
и он пах козлом и вином, и когда он поцеловал меня,
зубы его оказались очень большими и острыми, но мне было интересно.
“Я царевна! — сказала я. — Как ты себя ведешь?”
Он громко расхохотался, но когда я тоже хихикнула, он перебил мой смех:
“Ты — евбейская шлюха, дочь бандита с большой дороги,
ты такая же. как и я. Слышишь? Такая, как я!”
И тогда я испугалась, и попыталась вырваться, но он был гораздо сильнее:
он скрутил меня, и погладил, ворча сквозь зубы: “Ну ладно...
Не бойся, сегодня нельзя бояться... Ну, пускай не сатир —
ты же слышала, как родился этот их бог?”
Да, дядя, он сказал “их”, а не “наш” и не “твой”, как сказал бы фиванский мужик.
“Я — Зевс, — продолжал он, смеясь и больно давя мне на грудь, —
но я не хочу, чтобы ты сгорела, рождая мне сына, — тут его передернуло, —
и я обернулся сатиром. В общем, не бойся, девочка...
Как ты похожа на брата!” — “Но у меня нет братьев! —
крикнула я. — Отпусти!” Но он меня не отпустил, правда, хоть замолчал,
и дальше все было молча. Он был жаден и голоден, и он делал мне больно,
но я не могла убежать, и к тому же немножко думала: вдруг это правда Зевс?
Что же еще мне было думать, скажи мне, дядя?
Потом он исчез. Я лежала долго, плакала и ощупывала себя,
а вдали пели песни, и в соседних кустах кто-то кряхтел и стонал.
Домой я пришла только днем, почти голая, он все порвал,
и сразу наткнулась на тетку. Она нахмурилась было, чтобы сделать мне выговор,
но вдруг захлопнула рот, не сказавши ни слова,
и быстро поднялась в терем. Появился отец, подхватил меня на руки,
отпихнув сикионского мальчика, бледного и напуганного
(в тот же день мальчик уехал — может быть, по приказу отца, может, так)
и, оттащив по лестнице, бросил на пол. Я никогда
не видала его таким злым — и таким напуганным.
“Что случилось?” — спросил он глухо. Я ничего не ответила,
только шмыгнула носом. “Не смей реветь! — крикнул он. —
Кто это был?” — “Не знаю”. Он схватил меня за руку
и, тяжело дыша, посмотрел мне в глаза:
“Кто это был?” — Я ответила ему: “Сатир или Зевс”.
Он охнул, потом сказал спокойно, как тому солдату,
который когда-то пел: “Рассказывай по порядку” — и я ему рассказала.
Больше он на меня не смотрел. Сидел на скамье, и плечи
его ежились, как от холода. Потом он сжал рукоять
меча своими синими пальцами — вздулись жилы, и волосы на руке
стояли дыбом. Мне стало очень жалко его. “Я рожу Диониса,
только не огорчайся, — глупо сказала я. — Наверное, это был все-таки Зевс...
Можешь спросить у Тиресия...”
Он закашлялся лающим смехам: “Вот уж у кого, у кого,
а у него я не стану спрашивать... Он опять предоставит мне выбор...”
Рука отпустила меч и поползла по лицу: “Он поймает меня, как тогда...
Почему я не выбрал виселицу? Надо было так мало — ударить того фиванца
или ударить его самого... Впрочем, все это ложь...”
Внезапно он замычал и упал. Я завизжала, и слуги меня подхватили,
и положили отца на лавку, словно покойника,
словно колоду — а он не мог шевельнуть рукою. Меня заперли. Ты и тетка.
Я больше никогда не видала отца. Слышишь? Ни разу больше!
   Почти полгода я взаперти просидела. Мне приносили хлеб,
приходила рабыня, и я долго считали, что ей вырвали язык
за какую-то дерзость, пока не услыхала, как она шутит с часовым.
Отец лежал и не мог прийти. Ты, дядя, не хотел.
Тетка зашла пару раз, высокая, молодая, сильная и красивая,
и я пряталась в угол, но она не била меня — только долго смотрела,
а потом уходила, так и не сказав ни слова. Потом и она исчезла,
наконец, забеременев. Я видела из окошка, как она шла, счастливая,
но на лице ее страх был заметнее прежнего.
По ночам я лежала,
слушала сама себя и вспоминала ту ночь —
не совсем вспоминала, показывала ее себе, как картинки на стенах,
и объясняла. И тот, кого я встретила ночью, все больше казался сатиром,
хоть без копыт, а с жесткими пальцами на ногах,
а потом даже Зевсом. Что мне еще оставалось? Надеяться на Диониса.
Как-то ночью, уже заснув и видя обычный сон,
я проснулась от странного шума. Чуть отодвинув ставню
и подставив ветру лицо (оно стало тощим и пористым),
я увидела, как внизу, во дворе, суетятся слуги,
и тебя увидала: ты сидел, прислонившись к стене, кусая свои усы.
а потом поднял к небу худое лицо и завыл — не по-местному, даже
не по-евбейски — по-волчьи. Потом я узнала,
что у Дирки случился выкидыш, как и следовало ожидать.
А самого интересного я не помню сама и не могу рассказать,
как из запертой горницы, нося двойню в четырнадцать лет,
два дня не евшая (мне забыли принести хлеб) и бог весть сколько не спавшая,
умудрилась бежать — из горницы, из дома, из города, прочь
из этой страны. Не помню. Очнулась я в Сикионе, и тот мальчик был рядом.
Он ничего не спрашивал, ничего от меня не хотел —
приказал служанкам помыть меня и позвал свою старую няньку.
Мы ели вместе, и он спал в углу моей комнаты, рядом с двумя старухами,
а однажды он вошел в комнату, и криво улыбнулся,
и протянул мне синий-синий осколок стекла, редкого, финикийского,
на котором сидела большая, как орешек, божья коровка.
Она нас тоже боялась, и я смогла улыбнуться, как маленькая, и мне
стало немножко легче. Я стала ее пугать: “Ну, улети на небо,
твой дом горит, твои дети...” — а дальше не смогла.
Он стоял, и солнце лежало на худой дрожащей скуле,
и губы сжимались, чтобы все-таки не спросить, но я ответила вслух:
“Это был Зевс”. Он вздохнул: “Конечно, это был Зевс.
Сейчас мне надо уйти. Лежи и не бойся”. Нагнувшись, он тихо поцеловал меня.
“Что случилось?” — спросила я, вскинувшись ему навстречу.
“Ничего особенного, — сказал он, отвернувшись. — Война. Твой отец приказал
твоему дяде Лику доставить тебя домой”.
Я закричала; он обнял меня, твердя: “Не отдам, никому, никому!” — но я
кричала уже от боли. Он кликнул старух и ушел. Говорят, ты убил его сам,
но это не подвиг, дядя: он был плохим солдатом.
И зря ты так сделал. Впрочем, может быть, и не зря.
Ты стоял на пороге, в копоти и крови, в рваном сером плаще,
и смотрел мне в лицо, а за твоей спиною горел город Сикион.
Я молчала. “Пора домой, — сказал ты. — Мой брат скончался,
это ты убила его. Перед смертью он взял с меня клятву вернуть тебя в Фивы —=
вернуть живою, не бойся”. — “Отец не мог говорить...” —
начала я, но осеклась: ты смотрел на меня
уже с жалостью, а не с одним презрением, как на дурочку:
“Мне с моим ночным братом не нужны были слова”,
и это было правдой, и я тебе поверила.
“Кто это был?” — спросил ты, дядя, глядя в упор,
при своих евбейских гвардейцах; ты только что говорил
при них же про клятву; я знаю, что ты не убил бы меня.
Я ответила: “Это был Зевс. И я ношу детей божьих”.
Лицо твое перекосилось, посерело, как плащ,
ты махнул рукою и вышел. Меня понесли солдаты через горящий город,
а ты скакал впереди на караковом жеребце, опустив забрало, как маску.
Путь обратно я помню. Это неправда, что я
тогда и сошла с ума: я прекрасно все помню, и ты это тоже помнишь.
Когда я родила — в пыли, около дороги — солдат сходил за тобой,
но вернулся один. Я взглянула в его лицо и завыла:
“Это дети Зевса, не смей!” — “Заткнись, сука, — сказал солдат, —
царь Лик не воюет с детьми. Мы оставим их здесь,” — и пнул меня ногой.
Это был добрый солдат. Он не бросил их на дороге,
он отдал их пастуху, и я запомнила место.
Солдат был фиванцем, дядя, и вот с этих-то пор я полюбила фиванцев.
Потом меня притащили в Фивы. Тетка вышла навстречу, сверкая змеиным золотом,
поглядела презрительно, сказала: “Такую-то дрянь?..”,
пожала плечами и на тебя поглядела.
“Это был Зевс!” — крикнула я. Кто-то из слуг засмеялся
и тут же умолк. Кто-то — кажется, наш садовник, — жалостливо протянул:
“Значит, правда рехнулась...”
Я смотрела на плиты двора — по ним ползла  божья коровка.
Потом прошло много лет. Я поправилась, стала работать,
меня жалели рабы, и старуха фиванка
научила меня мыть полы и печь хлеб, чтобы он не горел.
Сначала они немного сторонились меня, а потом забыли, что я царевна,
а потом позабыли, что мой отец — евбеец. Тогда евбейцев
осталось уже немного. Челядь привыкла ко мне, иногда потешалась,
а обычно бывала добра, как бывают добры к юродивым.
Твою жену не любили, мне ли это не знать — не за то, что она меня била,
тут Дирка была в своем праве, да и кто я такая? —
а за то, что она, без роду и без племени, презирала их больше любого
евбейского офицера. Офицеры давно нашли себе жен-фиванок,
их дети, и точно уж внуки, стали своими, здешними,
а она осталась чужой. Мне от этого не было легче, так что я не злорадствую.
Я не считала годы — даже по праздникам. Не знаю, который это
был пир в честь того же бога, что и тогда, давно.
Люди пили и веселились, даже рабы, но я сидела под замком — уже не помню, за что.
Даже туда мне сумели принести бутылку вина —
наверное, слишком большую — мне ведь нельзя много пить,
а что сейчас я пью, не обращай внимания, мало ли что нам нельзя?
Но мне стало очень плохо, когда я глянула в щель
и на фронтоне дворца увидела разноцветного светящегося дракона.
И почему-то — может быть, спьяну, а может и нет —
мне захотелось уйти и увидеть их.
Если они живы, конечно, но я чувствовала, что живы,
а потом утопиться в безымянном ручье или пойти бродить
по дорогам... У всех сумасшедших, как и у всех рабов, бывают такие мысли,
так что не удивляйся, что я сумела сбежать.
Тебе хуже? Ты что-то хрипишь. Ничего, это не впервые,
даже тогда, молодым, ты иногда хрипел — от ярости и вообще,
я слышала. Я поправлю подушку. Осталось совсем немного,
и тебе, и мне. Ничего. Я ведь тоже уже не девочка,
это неправда, что сумасшедшие не стареют — тот грамотей в коридоре
хороший пример, кем бы он ни был. Перед рассветом мне
бывает трудно дышать, словно кто-то душит меня или просто сидит на груди,
воздуха не хватает, а бесполезные мысли набегают и отступают,
словно волны на те, мной невиданные, скалы твоей Евбеи...
Иногда мне не верится, что она правда есть,
что она не такая же сказка, как Финикия с пурпурными тропинками,
как Колхида, в которую, кто-то мне говорил, улетели соседские дети
на золотом баране... Моя невестка смеялась: “Я видела много золота,
больше, чем кто-то из вас, но золотые бараны —
только вы  могли это придумать!” Она хорошая женщина, только слишком уж гордая
и слишком мало боялась — когда она испугается, это будет... ну ладно,
я не Тиресий, о нет, я не знаю, что это будет,
но страшнее, чем бык, волочащий тело по острым, нагретым солнцем камням.
А золотые бараны бывают. Я видела их в тот полдень,
когда, продравшись сквозь заросли, вышла к кривой избушке —
дым над крышей, насквозь пронизанный солнцем, и луг,
заливающийся цикадами, и золотые бараны пасутся на нем,
а сторожат баранов два молодых пастуха — с лирою и с копьем,
стройные, яркие и красивые, как картинка на черепке от чашки,
и я их сразу узнала. А они меня — нет.
Еще бы — они говорили о каких-то умных вещах, о деянии и покое,
о свободе и о величии страны... сикионский мальчик тоже так говорил,
это у них возрастное...  а тут из кустов выходит
старуха — мне было меньше сорока, но для них старуха —
исцарапанная, босая, в крови, в разодранных тряпках, и кричит им: “Родные мои!”
Я ведь даже не знала, как их зовут, но видела: это они,
неправдоподобно красивые, неправдоподобно трезвые, неправдоподобно умные
в этот безумный день после безумной ночи — и понятно, они
решили, что я рехнулась. Но мне было все равно,
я бросилась к ним, обняла эти стройные ноги, эти сильные икры,
кричала что-то, и плакала, как уже было разучилась...
Темненький, тот, что с копьем, поднял ровные брови
и предположил: “Вакханка”. Светленький отвечал, с сомнением поглядев:
“Нет, беглая рабыня, хотя, конечно, пьяна”.
Я запомнила эти слова, как случайно запоминается
многое, что не нужно: отблеск осколка стекла, звук воды из кувшина,
паутинка, дрожащая на осеннем ветру, зуб, мелькнувший между губами,
гул оброненного щита... Это все не имеет значенья.
Я умолкла, сидела и любовалась. Что там царевна, сожженная Зевсом!
У нее ведь родился только безумный бог — и того она не увидела!
И, ответом на эти мысли, вдалеке зазвучала песня этого бога, все ближе,
и ворвались вакханки, а впереди них — самая сильная и красивая,
самая чуждая страху — Дирка, твоя жена.
Она сразу узнала меня и что-то властно сказала — я не разобрала, что,
потому что смотрела на мальчиков. И она посмотрела на них, и тоже их узнала,
и даже остатки страха выжгло сразу тем всплеском пламени,
что мелькнуло из ее синих глаз.
“Значит, правда, — сказала она. — Значит, ты думаешь, ты победила.
Зря я щадила тебя, сумасшедшая сука. Взять ее!”
Мальчики шевельнулись, когда ко мне бросились сворой эти ее девчонки,
но царица сказала: “Это моя раба!” — и они отступились, будущие цари.
Меня схватили, скрутили, сорвали ошметки одежды,
обвитым плющом жезлом царица ткнула меня в живот и что-то сказала,
но я не слышалап, что. После я говорила, что увидела Зевса,
но я ничего не увидела — кроме них, на лугу, среди
золотых овец и баранов... И когда открылись глаза, то есть один оставшийся,
я опять увидела их: тяжело дышащих, окровавленных чьей-то кровью,
но, слава богу, не их — я догадалась сразу.
Я лежала в углу избушки, чем-то укрытая,
мальчики с мечами в руках держали тебя, царь Лик — тогда ты был еще царь,
а перед тобой стояли двое — старый пастух и другой, высокий, без возраста,
очень спокойный и очень страшный. Пастух говорил голосом поководца:
“Ты попался, евбеец. Я помню, как вы пришли и взяли мою страну,
я молчал, я пас твое стадо долгие сорок лет, потому что так было надо,
потому что Тиресий, наш Тиресий, судья богов...”
Жестом высокий остановил его славословие. Запнувшись, пастух продолжил:
“В общем, так было надо. Теперь твое время кончилось, твои люди перемерли
или забыли, кто они. Я знаю, мой дом оцеплен стражей, но это — фиванцы,
как и я, как эти ребята, наши белые Всадники.” Ты выплюнул зуб на землю
и усмехнулся: “Так вот из кого ваша шайка... Мы были — Ночные Волки...”
“Были, — крикнул старик. — Слишком долго вы были. Кончилось ваше время!
С нами боги, и правда, и, в общем, все, что положено,
и эти дети Зевса будут царить над нами, и прикончат тебя, старый беззубый волк!”
Он плюнул тебе в лицо. Я знала таких рабов. Они со мной не делились
хлебом, ведь я не умела принимать их подарок, когда те делились ненавистью.
А ты опять усмехнулся. Ты был не слабее его, это я понимала,
я знала, как ты силен. “Ты прав, мое время кончилось, — ответил ты с прищуром, —
но ваши будущие цари, ваши дети Зевса...”
Пастух поднял палку и крикнул: “Все, кончайте его!” Мальчики шевельнулись,
но тот, высокий, внезапно глянул на них желтыми бельмами
и промолвил: “Постойте. Тут выбирать не вам.
Время его окончилось, но ваше — еще не настало. Выбирать — Антиопе”.
Я выползла из угла, все тело страшно болело, но я не боялась
этого странного человека, которого даже отец мой страшился,
потому что он сказал правду. И я спросила тебя, указывая на мальчиков:
“Чьи это дети, Лик?” Ты не глядел на них — почему-то смотрел на мой палец,
и я сама заметила, что на нем сорван ноготь. Потом ты сказал: “Твои”.
“И Зевса?” — спросила я. И тут, наконец-то, ты мне ответил: “Как хочешь”.
Я взглянула тебе в глаза — они были темны, как у отца моего,
но не черной, а желтой тьмою. И я почти догадалась, что они сделали с теткой,
и поняла, что не я победила — и не она, конечно, и даже не моли мальчики,
а Тиресий, которому это было не нужно, и ты, кому — все равно.
“Пусть он живет, — сказала я. — Пусть отречется от царства в пользу вас, сынов Зевса...”
“И Фив”, — добавил пастух; я махнула рукой6 “И Фив.
Пусть похоронит жену, а потом живет во дворце, живет одетый и сытый.
Так я хочу, сыновья”. Но это не помогло — тебе было все равно,
принимать ли подачки и от кого принимать... и тогда я сказала:
“А вы — царите над городом вместе, и будьте вместе,
что бы ни произошло: а он будет вам примером — чем становится братоубийца”.
И тут ты взвыл, и упал, и начал землю кусать,
мальчики переглянулись, пастух повернулся к Тиресию и пробормотал: “Да разве...”
Тиресий пожал плечами: “Выбирает она. И выбрала. Ну., пойдемте.”
Вчетвером они вышли, а я подошла к тебе, а ты лежал неподвижно,
как мой отец когда-то... И можешь ли ты поверить, мне стало очень скверно.
Когда я вышла на луг, там было много народу,
но золотых баранов уже почему-то не было.
Вот и все. Прошло десять лет, или сколько их там прошло?
Мальчики построили новую стену вокруг своих Фив, народили детей,
то, что осталось от Дирки, утопили в ручье, и теперь у ручья есть имя,
а мы остались вдвоем — паралитик и сумасшедшая, и они нас боятся.
Ты лежишь, как бревно, я брожу по тем коридорам,
которых боялась маленькой, а теперь не боюсь, никого не боюсь,
иногда приласкаю внука, если он забежит в коридор, где темно и гулко,
и заплачет, увидев зеркало на стене,
иногда выйду в сад, посижу под деревьями, послушаю воробьев,
в тяжелом нарядном платье; иногда — почему-то все реже —
загляну к моим мальчикам, Белым Всадникам Фив, но они боятся меня,
хотя сами не понимают, почему. Да и я не знаю,
чего им теперь бояться — мы ведь сделали выбор,
и они — дети Зевса, не так ли?
Я совсем заболталась,
и наверно, ты тоже устал. Ты спишь? Ты уснул?! Ах, да...
Я совсем забыла, что ты уже три года как глух,
ну да ладно... это неважно... сейчас я поправлю тебе
подушку, и выйду в сад, где такое синее утро, и такие свежие лица,
яркие краски, и пение птиц, и по траве скользят тени от облаков.
Я поймаю божью коровку и скажу: “Улети на небо,
твой дом горит, твои дети...” Впрочем, нет, не скажу:
это странно, но я ни разу за последние годы не видела божьих коровок.

Via

Snow
Раз уж зашла речь об этой старой книге, покажем ещё несколько страниц из неё. Это «Азбука – все рисунки Гэкко:» 以呂波引月耕漫画, «Ирохабики Гэкко: манга» 1894 г.
Хостинг картинок yapx.ru
Издал её Адзума Кэндзабуро: 吾妻健三郎 (1856-1912) по работам или по мотивам работ знаменитого мастера Огата Гэкко: 尾形月耕 (1859-1920). Разумеется, своя «Манга», рисованная энциклопедия всего на свете, у Огата Гэкко: должна была выйти – ведь он, кажется, изобразить мог что угодно, с традиционным изяществом и новой точностью, перенятой у западных художников.
Расположены картинки по порядку азбуки ИРОХА, так что первые буквы – И и Ро. (При этом занятно, что слова подобраны по звучанию, а не по написанию: что читается как ро:, но пишется, скажем, как ра+фу, числится на букву Ро. Реформа правописания назревает.)

Хостинг картинок yapx.ru
Боги-прародители Идзанаги и Идзанами, смотрят на птичку-трясогузку – ещё не знают, как им совершить свой брак.

Хостинг картинок yapx.ru
Гром, икадзути, как положено, крутит в грозовом небе свои барабаны. Рядом рисовый колос, инэ. А на соседней странице «праздник в шалашах», иори-мацури.

Хостинг картинок yapx.ru
Воздушные змеи, иканобори, и японский лангуст, исэби (Panulirus japonicus); плотогон, икаданори, и поэтесса Исэ (875–938).

Хостинг картинок yapx.ru
Батат, имо, и родник, идо; святилище Исэ-дзингу: и кабаны, иносиси.

Хостинг картинок yapx.ru
«Инарияма», пьеса театра Но, больше известная как «Кузнечный подмастерье», «Кокадзи», про нее было тут (лис, посланец бога Инари, помогает кузнецу выковать меч для государя). Рядом собака, ину, и одежда, исё:, на вешалке, ико:.

Хостинг картинок yapx.ru
На весь разворот – деревня, инака, она же «малая родина».

Хостинг картинок yapx.ru
Длинношеее чудище рокурокуби (с палочкой, для удобства) и башня, ро:каку. Рядом шесть бессмертных поэтов, роккасэн (вот тут было про них и про их судьбу в театре Кабуки).

Хостинг картинок yapx.ru
Шестиугольный храмовый павильон, роккакудо: (шесть сторон – по шести мирам: ада, голодных духов, животных, людей, демонов, богов). Рядом свечи, ро:соку (их жрёт мышь!) и странник рокубу (на самом деле рокудзю:рокубу), он обходит все шестьдесят шесть провинций Японии и в каждой оставляет по одной копии «Лотосовой сутры». Крошки от свечей будто бы превращаются в светлячков, на которых смотрит монах.

Хостинг картинок yapx.ru
Лао-цзы, он же Ро:си, уезжает из Китая: не верхом на быке, как обычно его рисуют, а в повозке. Рядом очаг, ро, и Лу Чжи-шэнь, он же Родзисин, герой «Речных заводей».

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

Среди воров эпохи Хэйан особенно знаменит Хакамадарэ, он же Штанодёр. Самая знаменитая история про него – вот эта: как он пытался ограбить воина и музыканта Фудзивара-но Ясумасу, но не сумел.  В «Собрании стародавних повестей» она, конечно, тоже есть, в разделе про воинов. Но Штанодёр появляется и в воровских историях.

Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о том, как вор Штанодёр притворился мертвым и убил человека возле заставы
В стародавние времена жил вор по прозвищу Штанодёр, Хакамадарэ.
Он постоянно воровал, его поймали и посадили в тюрьму, но потом объявлено было великое помилование узникам, и он вышел, податься ему было некуда, он не придумал, что делать, пошёл к горам у заставы, а жить ему было совсем не на что.
Он разделся и лёг у обочины дороги, притворился мёртвым. Прохожие его увидели, говорят: отчего же умер этот человек? Ран на нём нет! Глазеют и ахают. А тут воин на хорошем коне, при оружии, с большой свитой и домочадцами едет из столицы. Заметил, что люди стоят и что-то разглядывают, придержал коня и велел слугам: пойдите, посмотрите, на что они глазеют. Слуги побежали, посмотрели, говорят: там покойник, но не раненный. Господин выслушал, подтянул поводья, перехватил удобнее лук, пустил коня шагом, объехал стороною то место, где лежит мертвец, не сводя с него глаз. Кто видел это, стали хлопать в ладоши и смеяться: вот так воин! С ним и свита, и домочадцы, а он испугался покойника! Хохочут, потешаются, а воин их миновал и поехал дальше.
Потом зеваки разошлись, рядом с мертвецом никого не осталось. И снова какой-то воин едет мимо. С ним ни свиты, ни челяди, но оружие при нём. Подъехал к мертвецу, говорит: бедняга! Отчего же он умер? Ран-то нет! И луком подтолкнул его. Тут покойник ухватился за лук, вскочил на ноги, стащил воина с коня, говорит: ты мой заклятый враг! Выхватил у воина из ножен меч и этим мечом его же и убил.
Снял с него кафтан и штаны, надел их, забрал лук и колчан, сел на его коня и поскакал на восток, точно полетел. По пути сговорился с десятком или двумя воров, такими же нищими, каков он был недавно, – те пока никого ограбить не успели. И стали они вместе на дороге отнимать у встречных кафтаны и штаны, набрали луков, стрел, всяких воинских припасов, и этих нищих воров Штанодёр посадил на коней, как свитских воинов, ехал теперь прочь от столицы с отрядом в двадцать или тридцать человек – и никто не решался с ним сразиться.
Этот человек даже ради малой поживы творил такие дела. Кто не знал этого, подступался к нему – так отчего же не ограбить, когда добыча сама идёт в руки? А первый воин, кто в самом начале насторожился и проехал мимо мертвеца, – кто же он был, этот умница? Штанодёр о нём думал, расспрашивал, и оказалось: зовут того человека Мацуока-но Горо: Тайра-но Садамити. Кто слышал о том, говорили: ну да, конечно!
Итак, даже едучи со свитой и челядью, надо вести себя разумно, когда проезжаешь мимо того, чего не знаешь. А человек без свиты подъехал близко и был убит почём зря! Так говорили люди, кто слышал это, первого хвалили, второго бранили, и так передают этот рассказ.


Амнистию узникам обычно объявляли по случаю больших бедствий вроде засухи или поветрия. Видимо, свою шайку Хакамадарэ набирает из таких же, как он, недавно амнистированных, ещё не нашедших себе занятия и пристанища. Из столицы разбойник направляется к горам у заставы Аусака, через которую проходит дорога в восточные земли. Выражение «ты мой заклятый враг», оя-но катаки, собственно, «враг моего отца», здесь, видимо, никакой реальной вражды не подразумевает, используется просто как бранное. Тайра-но Садамити, воин из отряда блистательного Минамото-но Райко, недавно мелькал в другой хэйанской байке и в совсем другой роли.

А вот еще одна история: тут разбойники, наоборот, рассчитывают на тех, кто на дороге ведёт себя разумно и по правилам вежливости

Рассказ о том, как Харудзуми из края Кии встретился с грабителями
В стародавние времена в краю Кии в уезде Ито: жил человек по имени Саканоуэ-но Харудзуми. Он вовсе не был слаб на воинском Пути. Служил он в свите прежнего правителя края [Кадзуса] Тайра-но Корэтоки.
Однажды они отправились в столицу, а у Харудзуми были враги, и он не терял бдительности. Сам вооружился и отряд свой вооружил. И вот, никого не встретив, приехали они поздней ночью – а у нижней окраины столицы навстречу им друг за другом едут роскошно одетые всадники, впереди бежит скороход. Кричит, Харудзуми и его люди спешились, а скороход им: [отложите] луки, отдайте поклон, живо! Приезжие растерялись, все [отложили] луки.
Кланяются лицом в землю и думают: сейчас уж эти господа проедут… Но тут все начиная с Харудзуми и до слуг при его отряде чуют: кто-то сзади их держит за шиворот, пригибает, не даёт подняться. Зачем это? – думают они. Подняли головы, смотрят – а перед ними словно бы придворные, пять или шесть всадников в доспехах, с луками и колчанами, вида очень грозного, достают стрелы и говорят: не двигаться, не то расстреляем! Да ведь это не придворные, а грабители нас обманули!
Видя такое, приезжие на самом деле разозлились и расстроились безмерно. Чуть двинешься – застрелят! И вот, негодяи эти, как хотят, то положат их, то подымут, у всех до единого отобрали одежду, луки, колчаны, лошадей, сбрую, мечи, кинжалы, всё вплоть до сапог – всё подчистую забрали и уехали.
Тут Харудзуми говорит: ведь не то чтоб я был слаб как воин, каких только разбойников не убивал, а тут так оплошал! В настоящей схватке я бы так не опозорился. Но перед ними бежал скороход, кричал, вот мы и сели, согнулись, и что мы могли поделать? Всё оттого, что для воинского пути я не гожусь! И с тех пор оставил воинскую службу, стал свитским слугой.
Итак, если встретишь кого-то, перед кем бегут скороходы, надо хорошенько подумать, как себя вести. Так передают этот рассказ.


Про Саканоуэ-но Харудзуми кроме этой истории ничего не известно. Кем он стал в итоге, неясно, «свитский» – перевод условный; занятие его обозначено как вакидарэ, что, вероятно, синонимично вакисаси – «боковой», слуга, который пешком шагает рядом с господином, когда тот едет верхом или в повозке.


Via

Snow
СТАРЫЙ КОРАБЛЬ

Вот я и вернулся к тебе, мой белый Арго, как и обещал,
вот и снова коснулась нога твоей теплой от солнца палубы,
снова видно небо сквозь драный парус и обрывки снастей,
небо моей давней юности – нет, не моей, а нашей.
Нас осталось лишь двое – ты, мой, корабль, и я,
а остальные – до сих пор мне трудно в это поверить,
но, похоже, они все забыли. Перебили друг друга
в бессмысленных распрях и стычках, или стали царями,
или просто для них оказались важнее новые подвиги –
а у меня он единственный, и другого не будет – не смогу, да и не хочу.
Как я боялся его потерять, тебя потерять, разделить твою верность, Арго,
с другими – точнее, с другим, единственным в нашем плаванье,
кто мог отнять у меня не только пустой чад славы
(хотя тогда я славу любил – ведь я был почти мальчишкой),
но и тебя, и твою любовь – с Гераклом. Помню, как ты вздохнул,
когда он ступил на сходни, на палубу, встал со мной рядом,
огромный, в каменной шкуре – и впитывалась его сила через доски в тело твое,
и ревность меня резанула по сердцу. Он отстал по дороге,
а я сделал все, чтобы он отстал – потому и отдал приказ
отчаливать преждевременно, и весь этот долгий день
боялся услышать твой ропот (а ворчание остальных не волновало меня),
но ты отпустил его, а он про тебя забыл – и был тобою забыт.
Но меня-то ты помнишь?

Я видел твое рожденье – каждое утро спешил
к верфи, где мастер, одетый в потертую бычью кожу, спокойно творил тебя
и смотрел на меня подозрительно – на царевича-белоручку,
а я, затаив дыхание, гладил ребра крутые твои
и глядел в золотые очи девы резной на носу –
твои очи. Теперь они облупились и словно ослепли,
словно подернулись пленкой, как у птиц или мертвецов –
но я знаю, ты жив, ты бессмертен, как звезды... а я – нет, но это неважно.
Ты рос, покрывался обшивкой, точно кожей или бронею,
И когда уже мачта твоя вонзилась в рассветное небо
И парус дрогнул, и развернулся, и принял ветер в себя –
Я услышал твой голос, Арго. Только я и, быть может, Орфей, а больше – никто.

Орфей уже умер, ты знаешь? Он сохранил тебе верность
и был растерзан сотнею неистовых женщин за то, что отверг их любовь,
и даже не поделал коснуться своей кифары, чтоб обратить их в бегство –
помнишь песню, которую пел он, расставаясь с тобою здесь,
в истмийской гавани? Помнишь, конечно. Такого не забывают.
Он допел ее и ушел – а розовые облака еще дрожали от песни,
И парус еще колыхался. А я смотрел вслед Орфею,
Пока Медея, взяв меня за руку, не сказала: «Пора!»

Да, он был тверже меня, сильней и верней меня,
а я тебя предал, и знаю, что все мои беды – за это.
Но, Арго, тебе ведь известно, что я всегда любил только тебя одного,
а Медея – так, наваждение, восточное колдовство,
средство для цели – вот только не знаю, ее цели или моей?
Но я никогда не любил ее, и она в этом не сомневалась,
и все равно помогла мне усмирить медноногих быков,
невредимо купаться в огне и говорить с драконом
на его языке (и у змея были ее глаза),
чтобы он отдал нам странно мягкое и тяжелое золотое руно.
Я не мог не взять ее в Иолк. Понимаешь, я был ей обязан,
тогда мне казалось – почти как тебе, и слишком поздно я понял,
что она дала мне лишь подвиг, а ты – а ты дал мне счастье,
счастье соленого ветра, гулкого паруса неба, дружного ритма весел,
подарил мне любовь (а она подарила одну лишь ненависть – я не терплю быть должным
ни женщине, ни мужчине – только тебе одному).
Но Медея все понимала – и зуд молодого тела, и яд, травящий мне душу,
и она отправилась с нами.

Помню, как смуглой ногою коснулась она твоей палубы –
и ты застонал. Боюсь, что она услышала это
(ведь у них очень чуткий слух – у привыкших слушать огонь) и не пожелала уйти,
поспешила меня с собою кровью брата связать, сплавить, спаять на годы,
чтоб и я ее бросить не мог и, как прежде, всею душою принадлежать тебе.
Все это обратное плаванье было борьбой между вами –
я это видел, и потому-то плыл самым длинным путем,
но она оказалась упрямей меня.
Да и ребята устали,
и то ли эта усталость, то ли чары Медеи
тянули их по домам. Я не мог такого понять,
я же помнил, как мы отплывали, как море и ты нам были
дороже любой земли, любого отечества (и уж конечно, важней золотого руна)...
Мы возвратились в Иолк,
сошли с твоей гулкой палубы – я уходил последним,
и золотое руно, перекинутое через руку, бросало быстрые блики
на смуглое и неподвижное лицо колхидской колдуньи,
и глаза ее тоже казались золотыми – как у тебя.
Я знаю: ей было страшно. Она не могла не видеть,
что эта родная земля успела стать мне чужой,
что я слышу твой вздох нам вслед, чувствую взгляд твой спиною,
и никакая женщина не сможет меня оторвать от тебя и от моря.
Кровь ее брата, спаявшая нас, засохла и осыпалась
Бурой пылью, и пламя из медных бычьих ноздрей
Уже не окутывало нас обоих одним покрывалом,
Которое даже на море не таяло – то ли само оно, то ли призрак его.
Она видела Синие скалы, раздвинутые тобою – они разошлись навсегда.
Мы оба были чужими в Иолке, и это было ей на руку,
но меня еще помнили там. С пристани я следил,
как расползаются спутники наши по полузабытым дорогам,
еще непривычно твердым,
и нас остается трое – я, Орфей и Медея. И ты.

Она сделала все, что могла. Это было совсем нетрудно –
заставить трех глупых девчонок убить своего отца,
разрубить на куски, как она сама разрубила брата...
помню, как я случайно вошел туда. Клокот котла,
гуденье жаркого пламени, дым и пар, как дракон, клубились,
три девочки, все в крови, уже почти осознавшие, что они натворили –
и Медея, прямая и бронзовая, с головой старика в руках,
с торжеством на меня посмотрела.
Ты и тогда нас спас,
увез в Коринф, и Орфей купил нам пристанище песней, первой песней об аргонавтах,
а тебя, мой белый Арго, вытащили на берег,
потому что женщина эта снова мной завладела –
и мы начали новую жизнь, будь она трижды проклята.

Помню, Геракл зашел ко мне в гости, сидел у огня,
смотрел на меня, на Медею, понимая все больше,
и перед уходом спросил: «Почему ты не уезжаешь?
Почему ты не бросишь ее, Ясон, не вернешься на этот Лемнос,
где осталась твоя царица, и царство, и твои сыновья?»
Как я мог ему объяснить, что не в силах покинуть
этого города, этого берега, где ты лежишь, Арго,
где ты ждешь меня каждый вечер, когда пунцовый закат, нежный и жуткий, как пламя,
гладит усталые паруса, и ветер целует мачту,
и ребра твои с каждым днем все отчетливей проступают сквозь ветшающую обшивку?
Я хотел, ты мне веришь? я правда хотел опять уйти с тобой в море,
Опять забыть обо всех долгах – не помнить даже руна,
только воля, и море, и мы с тобой... Но Медея неотвратимо
тянулась за мной, как ядро на цепи за каторжником, и я знал,
что мне не удастся уже ускользнуть, что она поплывет со мною – и этим погубит все.

Вот тогда и решил я жениться.
Я не любил Креусы – смешно. Она была глупой и доброй,
она смотрела мне в рот, а отец ее так же цепко
оглядывал золотое руно, проклятое мое золото.
Седея ее презирала – и это сыграло против нее же:
слишком поздно колхидянка догадалась, зачем мне Креуса,
выросшая в порту, под ругань и запах рыбы,
под хлопанье парусов и скрип усталых снастей,
знавшая, что судьба ее – выйти за моряка, и ждать его на берегу, и не ревновать его к морю.
Тогда-то Медеин огонь и прянул на этот город,
потому что она убедилась: ей больше не продержаться.
Коринф горел два дня кряду. Дома (и мой дом),
люди (и мои дети), корабли у причалов – к тебе я огонь не пустил,
я сражался в своей последней, в самой главной, наверное, битве –
и, кажется, победил... и вот вернулся к тебе – безбровый и безбородый,
обожженный любовью и ненавистью, но вышедший из огня
если не прежним (это, конечно, уже невозможно),
то хотя бы снова свободным. Медея ушла на север
по перешейку, взглядом отпугивая разбойников,
и больше мы с ней не увидимся.
Но боюсь, что уже слишком поздно –
слишком мы оба состарились, мой Арго. Нас уже не поймут,
нам не набрать команды – люди стали не те,
и если они поплывут еще куда бы то ни было,
то ради руна, а не ради моря и корабля.
А руно исчезло. Расплавилось в том великом пожаре,
нету больше руна, иссякло наше проклятье.

Мы остались с тобою вдвоем и никогда не расстанемся.
Я не уйду отсюда – буду доживать свой век,
наш век в тени твоих ребер, твоих пробитых бортов,
сломанной мачты, рваных снастей, слушая посвист ветра и гуденье прибоя,
отгоняя бродячих собак и хозяйственных мужичков,
вытягивающих из досок длинные медные гвозди,
и играя с мальчишками, мечтающими о море.
Нас больше не разлучит ничто, ничто, даже смерть,
потому что мы не умрем – просто однажды утром
исчезнем. На берегу не найдут ни обломка, ни кости,
и будут дивиться до вечера, пока не взглянут на море
и не увидят, что в нем отразились новые звезды...

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня небольшой альбом «Собрание картинок Ёситоси» 芳年画集, «Ёситоси гасю:», 1885 года. В него вошли вошли иллюстрации Цукиока Ёситоси к разным книжкам – и про старую жизнь, и про новую. Некоторые книги – похоже, по мотивам театральных пьес (вроде вот этой, мы ее недавно показывали), и картинки тоже отсылают к театральной гравюре. А кое-где видны и отсылки к западной книжной иллюстрации.

Обложка:
Хостинг картинок yapx.ru

Портреты действующих лиц: борец и красотки.
Хостинг картинок yapx.ru

Мы не знаем, что тут к какой книге относится, но и подряд картинки вполне можно смотреть, как сцены из одного, безразмерного и нервного, романа эпохи перемен.
Хостинг картинок yapx.ru

"Бывшие" люди, с эдоскими причёсками, и новые, стриженые:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Как же у Ёситоси да без терзаемых женщин? Эту вот оставили, кажется, на съедение волкам:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Батальное:
Хостинг картинок yapx.ru

Театральное:
Хостинг картинок yapx.ru

Бытовое, но драматичное:
Хостинг картинок yapx.ru

Герои новой эпохи, ко времени издания альбома - уже привычные: полицейский и рикша
Хостинг картинок yapx.ru

Другие сцены в темноте, уже будто бы не на театральных подмостках, а под открытым небом:
Хостинг картинок yapx.ru

Несчастные влюблённые и ко всему привычные вояки. А парень, кажется, не понимает, за что его ругают:
Хостинг картинок yapx.ru

Совсем несчастные:
Хостинг картинок yapx.ru

Коварство, насилие, и в конце, разумеется - все плачут...
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
История и культура Японии. Вып. 12. Под науч. Ред. Н.Н. Трубниковой, И.А. Оказова; сост. и отв. ред. А.Н. Мещеряков; Нац. Исслед. Ун-т «Высшая школа экономики», Ин-т классического востока и античности. М.: Изд. Дом Высшей школы экономики, 2020. – 622 [2] с. (Orientalia et Classica. I (LXXII)/ гл. ред. И.С. Смирнов).
В прошлом году мы не написали ничего про сборник «История и культура Японии 11», да он был и небольшой. Вот тут на него можно посмотреть:
А новый сборник, «История и культура Японии 12», составлен по итогам конференции японоведов 2019 года, но вышел только недавно, уже в 2020-м. И получился толстенный, даже в нынешнем увеличенном формате. Теперь в нём статьи не по хронологии идут, а по рубрикам: литература, религии, философская мысль, наука, Япония и внешний мир, Россия и Япония, искусство, культура повседневности.
Многие темы читателям этих сборников уже знакомы: монах Эннин и его путешествие в Китай, монахиня Абуцу и ее поездка в Камакуру, «Сказание о Ёсицунэ», семейные наставления воинских домов, японские географические карты, Хвостов с Давыдовым, музыка, каллиграфия, гастрономия… А вот чего раньше было совсем мало, а теперь есть – это материалы по истории японской науки: статьи И.В. Мельниковой про первые научные журналы, М.М. Киктевой про одну из японских энциклопедий эпохи Эдо (и карту Японии в ней), В.С. Фирсовой – про старые японские библиотеки. И ещё нам с Оказовым очень понравились работы В.В. Щепкина про взгляд Мацудайра Саданобу на Россию (это конец XVIII в.); К.М. Карташова про моряка Дайкокуя Ко:даю: (того самого, чьи «Сны о России»)  – как сложилась его жизнь после возвращения из России в Японию; А.А. Егоровой о том, что в России в конце XIX в. писали о японском искусстве; А.А. Фёдоровой – о гастролях театра Кабуки в Советском Союзе в 1928 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот на рисунке Итикава Гакудзан японцы встречают «голландский Новый год», Оранда сё:гацу. Пожилой уже Дайкокуя Ко:даю: пером пишет что-то по-русски, а рядом с ним – знатоки и ценители западных наук.


Хостинг картинок yapx.ru
Торопыгина М.В. Бухта песен. Шесть глав о средневековой японской поэзии. Институт востоковедения РАН. СПб.: Гиперион, 2020. – 432 с.
Замечательная книга обо всём, что связано в Японии с классической поэзией. Обзор императорских поэтических антологий, главы о богах-покровителях поэтов, о самих поэтах и песенных жанрах, о том, какие истории рассказывали про знаменитых стихотворцев, о поэтических состязаниях, о критиках и знатоках «родных песен».
А еще о разных забавах поэтов. Например, о песнях куцукабури – двусторонних акростихах: первые слоги строк надо читать сверху вниз, последние снизу вверх, получится ответ на загадку. Вот переписка поэтов XIV в. Ёсида Канэёси и Тонъа, оба весьма знамениты:

Ё мо судзуси
Нэдзамэ-но карихо
Тамакура мо
Масодэ-мо аки-ни
Хэдатэнаки кадзэ

Ночь холодна
В хижине, где просыпаюсь,
На изголовье,
В рукавах
Лишь ветер осенний.

Отгадка: «Пожалуй риса, денег тоже хочется!» (Ёнэ тамаэ, дзэни мо хоси)

Ёру мо уси
Нэтаку вага сэко
Хатэ ха кодзу
Находзари-ни дани
Сибаси то химасэ

Ночь печальна,
Хоть мне горько,
Милый всё же не идёт.
Просто так, когда-нибудь
Навести меня.

(Отгадаете ответ?)

В книге много новых переводов песен разных веков, целых циклов и сборников песен, отрывков из трактатов о поэзии. И картинки есть – из «Азбуки» Огата Гэкко («Ирохабики Гэкко манга»), с портретами поэтов, а еще с теми птицами, цветами, знаменитыми пейзажами, что упоминаются в песнях (и я, например, раз от разу забываю, как они выглядят, особенно цветы).

Хостинг картинок yapx.ru
Вот какой важный угуису – «соловей», а на самом деле камышевка. 


А еще 2019 году вышел всё-таки перевод «Рассказов, собранных в Удзи» («Удзи сю:и-моногатари», начало XIII в.) – самого знаменитого сборника поучительных историй сэцува.
Хостинг картинок yapx.ru
Рассказы, собранные в Удзи (Удзи сюи моногатари) / пер. с яп. и коммент. Г.Г. Свиридова под ред. А.Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 2019. – 440 с.
У этого перевода трудная судьба. Г.Г.  Свиридов работал над ним ещё в 1970-е, сохранилась только машинопись, потом переводчик уехал в Японию, а в 1997 г. скончался. А.Н. Мещеряков потом перевод отредактировал и перевел те части, которые в машинопись не вошли. И эта работа тоже долго ждала издания – но вот, всё-таки напечатана.
Многие рассказы в этом сборнике общие с «Кондзяку», а некоторые вроде бы похожи, но сюжет развивается по-другому. Их мы, может быть, как-нибудь ещё покажем.


А в самом конце прошлого года вышла вот эта книжка:
Хостинг картинок yapx.ru
Бабкова М.В., Трубникова Н.Н. Буддийская община глазами наставника Догэна. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2019. – 352 с.
Тут переводы одиннадцати трактатов До:гэна (1200-1253) и статьи к ним, а еще несколько его же сочинений в пересказе. В основном на темы повседневной жизни в храме: про монашеский плащ, про посвящения, про положенные монаху личные документы, про чтение книг и поднесение даров буддам, про то, как монаху умываться и как справлять нужду… Для всего есть правила, До:гэн их подробно обсуждает – и в каждом трактате приходит к какому-нибудь парадоксу, как и положено наставнику дзэн.

Via

Snow
Сегодня покажем танцевальную пьесу Каватакэ Синсити Третьего (1842–1901), ученика Мокуами, впервые её сыграли в 1900 г. Называется «Цветок сливы во мраке, или Сто рассказов» 闇梅百物語, «Ями-но умэ хяку моногатари». Сюжета в ней почти нет, но есть любопытные персонажи и необычные театральные приёмы.
Хостинг картинок yapx.ru
Здесь и здесь – другие пьесы Синсити.
В эпоху Эдо в большом ходу были вольные сообщества по самым разным поводам: кто-то вместе изучал поэзию (каллиграфию, музыку, что угодно), кто-то сообща готовился сходить на гору Фудзи или в святилище Исэ (в паломничество идти не обязательно, главное готовиться с товарищами вместе), кто-то раз в два месяца собирался на ночные бдения в ночь Металла и Обезьяны…  А любители «страшных историй», кайдан, устраивали «Собрания ста страшных рассказов» 百物語怪談会, Хяку моногатари кайданкай. Зажигали в темном зале сто светильников и начинали рассказывать про призраков, оборотней, ожившие вещи, старинные предания или случаи из современной жизни – всё равно, лишь бы было жутко! И после каждого рассказа гасили один светильник. А в конце, когда погаснет последний огонёк, по идее должен был явиться настоящий призрак и рассказать свою историю. Особенно хороши такие сборища в летнюю жару, чтобы от страха пробирало холодом, но можно и в другое время. Лучше, конечно, когда друг друга пугают ценители и знатоки кайданов, но можно устроить такой вечер ужасов и просто в кругу друзей и знакомых, заодно посмеяться над теми, кто вправду боится нечисти…
Самое, кажется, раннее описание этого обычая вошло в книгу Огита Ансэя «Рассказы ночной стражи» (宿直草, «Тоноигуса», 1660 г.). Истории оттуда в переводе В.П. Мазурика есть, например, вот в этом сборнике. Потом выходило ещё много подборок в сто страшных историй.
Там друг дружку пугают воины на карауле – а в нашей пьесе этим занимаются свитские дамы в богатой усадьбе.
Потешаются дамы над юной служанкой по имени Сираумэ, что значит Цветок белой сливы. Ей доверяют погасить последний фонарик и оставляют летней ночью одну в темноте. Девушке очень страшно! Она обмирает – и вот кто ей является:
Хостинг картинок yapx.ru
Это тануки, барсук-оборотень (он же енотовидная собака) и водяной каппа. Они идут куда-то по пустынному берегу реки, осень, льёт дождь, а у них один зонтик на двоих. И в отличие от изысканных горожан и красоток в весёлых кварталах, они не умеют прогуливаться под одним зонтом! Каждый тянет на себя, дерутся, в итоге роняют зонтик в реку…
А это уже не просто зонтик! Видимо, он был очень старый, и уже достаточно послужил, чтобы сделаться цукумогами, живой вещью! Одноногий, правда, зато чудесный!
Хостинг картинок yapx.ru
Говорит барсуку и водяному, что надо бороться по правилам: кто победит, тому зонтик и достанется. Они сражаются, как настоящие воины, но бой кончается вничью, и снова всё темнеет.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Тем временем товарки Сираумэ забеспокоились: как она там? Заходят проведать, а она лежит ничком и не отзывается. Тормошат, вроде бы девушка очнулась, поднимает голову – а у неё вместо лица нопэрабо:, ровное место без глаз, без носа и рта! Дамы в ужасе убегают, и снова всё темнеет.
Новая картина: зима, снег, и из сугроба встаёт Сираумэ – только это уже не она, а Снежная Красотка, Юки-дзё:ро:, одетая, как одеваются знаменитые куртизанки.
Хостинг картинок yapx.ru
За нею катится огромный снежный шар, потом распадается – и из него появляются две спутницы Красотки. Они пляшут «танец игры в волан», а потом замирают возле Красотки, как бодхисаттвы подле будды.
Хостинг картинок yapx.ru
И опять всё темнеет. А в следующей картине монах творит молитву у могилы – и на неё отзывается мертвец. Даже двое: они являются в виде двух скелетов, большого и поменьше, танцуют, а потом распадаются по косточкам и падают.
Хостинг картинок yapx.ru
Но они если и умерли, то не насовсем! В следующей картине они живёхоньки (по крайней мере, с виду), одеты как двое странствующих книготорговцев ёмиури.
Хостинг картинок yapx.ru
На дворе теперь весна, сливы цветут, книготорговцы явились, чтобы продать свой товар и заодно развлечь знатную госпожу и её свиту страшными историями. Принимаются рассказывать и показывать: про кошку-оборотня, про Морского монаха, про живой Столик, всё жутче и жутче…
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
… а потом их окружает стража, и рассказчики признаются, что на самом деле они актёры кабуки, взрослый и маленький.

Танец Зонтика – на одной ноге, да еще и на высоченной гэта – считается одним из сложных. Вот в этой роли Оноэ Кикугоро: Шестой в постановке 1910 года.
Хостинг картинок yapx.ru
А еще здесь непростой грим и костюмы для тануки и каппы:
Хостинг картинок yapx.ru
И вся сцена со скелетами требует большого мастерства и от актеров, и от костюмеров, и от осветителей.
Вот тут – видео с рассказом (на японском) об особенностях этой постановки.

Via

Snow

Тайра-но Садамори 平貞盛 (ум. 989) знаменит прежде всего как победитель мятежного Тайра-но Масакадо. Эти двое были двоюродными братьями, и в междоусобице Садамори мстил за отца, которого убил Масакадо. Подробно обо всём этом говорится в «Записках о Масакадо». В «Стародавних повестях» Садамори действует в нескольких рассказах, в том числе и в свитке про злодеев.

Рассказ о том, как Тайра-но Садамори-но Асон в доме монаха перестрелял грабителей
В стародавние времена на западной окраине столицы жил зажиточный монах.
В доме у него был достаток, он проводил все дни весело, но однажды в доме случилось нечто странное, монах пошёл к гадателю по имени Камо-но Тадаюки и спросил, предвещают эти странности счастье или беду. Тот погадал и ответил: в такой-то день такого-то месяца соблюдай строгое удаление от скверны! Иначе к тебе ворвутся грабители и ты простишься с жизнью! Монах очень испугался, и когда настал тот день, запер ворота, никого не впускал и не выпускал, соблюдал самое тщательное затворничество. А вечером того же дня кто-то постучал в ворота.

Монах в страхе не отзывается, а стучат настойчиво. Он послал слугу спросить: кто там? У нас строгое удаление от скверны! Слуга докладывает: это Тайра-но Садамори, только что прибыл из края Митиноку. А наш монах и этот Садамори издавна близко дружили, сблизились совсем как родные. Садамори просит, чтоб его впустили:
– Я только что из Митиноку, едва доехал до столицы, настала ночь. Есть у меня причины сегодня в город не ехать, хочу заночевать у кого-нибудь. А что у вас за затворничество?
Из дому отвечают:
– Нам гадание показало, что нас иначе ограбят и учитель Закона лишится жизни! Вот мы и затворились накрепко.
А Садамори не отступается:
– Все равно, лучше вы меня впустите, с чего бы меня-то выпроваживать?
Тогда монах решил: а и в самом деле! Передал: ладно, сам заходи, а свиту и слуг отошли. Всё-таки у нас строгое затворничество. Садамори говорит: ладно! Вошёл один, а коней и людей своих отослал. Монах ему передаёт: я пребываю в строгом уединении, ты ко мне не входи, а переночуй сегодня в пристройке. Не такой нынче день, чтобы принять тебя в доме! А завтра увидимся и поговорим. И Садамори расположился в пристройке, поужинал и лёг спать.
Думает: должно быть, уже за полночь, – и тут слышит шум у ворот. Садамори решил: похоже, грабители! Взял лук и колчан, вышел к каретному сараю и притаился. А это и вправду грабители с мечами: открыли ворота, толпой ввалились на двор, окружают дом с южной стороны. Садамори затесался в ряды грабителей, и чтобы они не полезли туда, где лежит хозяйское добро, кричит: вон там что-то есть, вышибаем двери и заходим! – и двинулся туда, где ничего нет. Грабители не разобрали, что это он кричал, зажигают огонь, Садамори думает: если ворвутся в дом, нечаянно могут убить монаха. Буду стрелять, пока не ворвались! А стоял он рядом с парнем […], тоже лучником, хоть и подумал, что опасно, но решил: раз так, будь что будет! Выстрелил в спину тому парню боевой стрелой, прострелил насквозь.
А потом кричит: сзади стрелки! И тому парню, кого подстрелил, говорит: бежим! И потащил его вглубь двора. Другой грабитель говорит: это не наши стреляют! Ничего, заходим в дом! И двинулся вперёд, а Садамори с мостика [между домом и пристройкой] подбежал, выстрелил в него – прямо в живот. И снова кричит: стреляют! Бежим, ребята! И этого раненого тоже оттащил вглубь двора, положил рядом с первым.
Потом Садамори оттуда выстрелил сигнальной стрелой, и остальные грабители побежали к забору. А он бежит вдогонку и стреляет, троих уложил перед воротами одного за другим. А всего грабителей было человек десять, те, что остались, не понимают откуда стреляют, убегают прочь со двора. Ещё четверых Садамори застрелил уже за забором. А ещё один пробежал четыре или пять кварталов, был ранен в бедро, не смог уйти, свалился в канаву. Когда рассвело, его схватили, допросили и потом поймали остальных парней из этой шайки.
Итак, приехал хитроумный Садамори-но Асон, и монах остался жив. А если бы строго соблюдал удаление от скверны и не впустил его, непременно был бы убит! – Так передают этот рассказ.


efxe5xEuqN2213j8c3Oqacj8ZsPaOEjBcWNNgXPZ
Западная окраина считалась не лучшей частью города Хайан из-за сырости и частых подтоплений. Монахи знатного происхождения в столице часто жили не в храмах, а в собственных домах. Камо-но Тадаюки 賀茂忠行 (ум. ок. 960 г.) упоминается также в рассказе 24–16 как знаток «Пути Тёмного и Светлого начал» 陰陽道, Оммё:до:, предположительно, он был учителем знаменитого гадателя Абэ-но Сэймэя.
Что за причины у Садамори не ехать в город, прямо не говорится, но такой обычай упоминается и в других рассказах: приезжая издалека в столицу, люди сразу домой к себе не едут, а предпочитают переночевать у знакомых. Может быть, удобнее считается переодеваться, стричься-бриться и т.д. где-нибудь в чужом доме, а к себе являться, уже сменив обличье с дорожного на городское. А может быть, играют роль и соображения, связанные с Оммё:до:, а именно, стремление закрепить временное жильё в качестве исходной точки для дальнейших расчетов благоприятных и опасных направлений. Примерно так же люди, постоянно жившие в столице, время от времени ночевали у друзей, чтобы хотя бы частично обойти запреты на направления, катаими. (А был и вовсе радикальный способ: номинально поменяться домами с другом или родственником. Жить остаётся каждый у себя, но для гаданий «моим» домом считается дом друга и наоборот.)

В этой истории Садамори действует как разумный человек, искусный воин и хороший товарищ. Но вот рассказ, где он предстаёт совсем другим.

Рассказ о том, как Тайра-но Садамори, наместник края Тамба, добыл печень младенца
В стародавние времена жил человек по имени Тайра-но Садамори-но Асон.
Когда он был наместником края Тамба и жил в том краю, был он ранен, и на теле у него осталась язва. Он пригласил из столицы знаменитого лекаря по имени [Имярек]. Тот его осмотрел и сказал: очень опасная язва! Надо найти и применить средство, что зовётся печенью младенца-мальчика. Люди о таком лекарстве знать не должны. Но если промедлить ещё несколько дней, оно тоже едва ли подействует. Надо скорее его раздобыть! – сказал и вышел.
Тогда наместник позвал своего сына [Такого-то], начальника Левой стражи ворот, и говорит:
– Лекарь понял, что моя язва – от раны. Смышлён, однако! Но если станем добывать то лекарство, все узнают, [что я был ранен в бою]. Так что вот: твоя жена беременна. Отдай её мне!
Сын услышал и в глазах у него потемнело, ничего не соображает. Но тут уж не до жалости, сын отвечает:
– Раз так, скорее позови её.
Садамори ему:
– Очень хорошо. Вывезешь её потом из усадьбы и позаботишься о похоронах, – приказал твёрдо.
Тогда сын пошёл к лекарю, в слезах рассказал: вот какое дело! И тот тоже заплакал, слушая его. Говорит:
– Воистину странно слышать такое! Но я тебе помогу.
Отправился в усадьбу наместника, спрашивает у Садамори: что насчет лекарства? Тот говорит:
– Дело трудное, пока не добыли. Но у сына жена беременна, я попросил её младенца.
Врач ему:
– Да что ж вы делаете! Родич для снадобья не годится, скорее найдите кого-нибудь другого!
Наместник сетует: что же делать?
– Ищите!
Кто-то ему сказал: кухарка беременна, уже на шестом месяце.
– Так скорее возьмите дитя у неё!
Открыли ей живот, посмотрели – там девочка, её и выбросили. Тогда стали искать вне усадьбы на стороне, [нашли,] наместник остался жив.
Распорядился: пожаловать лекарю хорошего коня, одежду, рис и прочее, о цене не думать, и пусть возвращается в столицу! А потом наедине говорит сыну, начальнику Левой стражи ворот:
– Лекарь понял, что язва моя – от раны, и это станет известно людям. При дворе меня считают надежным человеком и потому послали в Муцу усмирять мятежных дикарей. Если же узнают, что я был ранен, выйдет нехорошо. Поэтому я хочу, чтобы лекарь до столицы не доехал. Он отправляется в путь, поезжай за ним и застрели!
Начальник Левой стражи ворот говорит:
– Дело нехитрое, на дороге в горах подстерегу его, притворюсь разбойником и застрелю. Вечер близится, позвольте мне выехать сейчас же!
Наместник говорит: да. Сын ему: всё исполню! – и поспешно вышел.
Потом начальник Левой стражи ворот тайно встретился с лекарем и говорит ему: вот что приказал наместник, как же быть? Лекарь испугался, говорит: делай, как знаешь, но пощади меня! Начальник Левой стражи ворот ему говорит:
– Выезжай, до гор тебя пусть сопровождает твой подручный, там ты ему отдай коня, а сам пешком уходи в горы. За вчерашнее я так тебе благодарен – и за несколько жизней не смогу забыть! Вот и сообщил тебе это…
Лекарь растерялся, обрадовался, стал готовиться в дорогу, не подавая вида, и в час Петуха тронулся в путь.
Как и научил его начальник Левой стражи ворот, в горах лекарь спешился, переоделся слугой и пошёл, а тут явился разбойник. И будто бы принял за лекаря подручного, ехавшего верхом: вот, мол, и ты! – и застрелил его. Слуги лекаря все разбежались, а сам он невредимым добрался в столицу.
Начальник Левой стражи ворот вернулся в наместничью усадьбу и рассказал отцу, как застрелил лекаря. Наместник обрадовался, но скоро узнал, что лекарь прибыл в столицу, а убит был его подручный. Как же так? – спрашивает наместник. Начальник Левой стражи ворот ему говорит:
– Лекарь переоделся слугой и пошёл пешком, а я этого не знал, помощник ехал верхом, я подумал: вот и ты! – и по ошибке застрелил его.
Наместник думает: ясно, – и сына бранить не стал. Так начальник Левой стражи ворот отплатил лекарю добром.
Садамори-но Асон думал разрезать живот своей беременной невестке и достать печень младенца! Если подумать – удивительно безжалостное сердце. Рассказывала об этом дочь Тати-но Моротады, воина из отряда наместника, а кто слышал, те так и передают этот рассказ.


В краю Тамба Садамори служил в начале 970-х гг., а в середине того же десятилетия действительно получил назначение в край Муцу. «Дикари» здесь – 夷, эбису, потомки покорённых племён северо-востока. В рассказе Садамори старается сохранить своё ранение в тайне не только из опасений, как бы его не сочли увечным или плохим воином (раз кто-то сумел его ранить); дело, вероятно, ещё и в том, что незажившая рана – источник скверны, а будучи ритуально нечистым, он по правилам не сможет принять новое назначение. О воине по имени Тати-но Моротада 館諸忠 ничего не известно.


Via

Snow

Окамото Сю:ки — на шёлке и на бумаге (3)

(Окончание, начало: 1, 2)

Хостинг картинок yapx.ru
Как мы видели, в это время в очень большом ходу были книжки-сборники гравюр. Для «серьёзного живописца» выпускать такие считалось несолидным, но Окамото Сю:ки это не смущало. Вот такая его печатная «Книга зарисовок» (無題画帖) 1842 года.
Начинается с диковинного камня, которые модно было ставить в садах и кабинетах, а дальше — всё уже более привычное:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Вот это умение подавать одни и те же растения то ярко и пышно, то очень сдержанно, едва ли не в один цвет, и ценили современники у Окамото Сю:ки.


Via

Snow

ЗЕРКАЛЬЩИК

Горстка камешков и стекляшек – а мозаики больше нет.
По настенным щербинам мудрый восстановит её лицо,
Ясновидец картину были, как свидетель, узрит во сне,
Мастер выложит из осколков что-то новое и своё.

Я ни тот, ни другой, ни третий – просто дельщик зеркальных дел:
Можно в зеркале горсть и стену со щербинами отразить,
Подписав: «Так проходит слава…» или вовсе не подписав,
Потому что любой, кто хочет, в отражение вложит смысл.

Можно взять зеркала, стекляшки, сладить пёстрый калейдоскоп –
Пусть порядок его узоров не зависит ни от меня,
Ни от древнего мозаиста, ни от смотрящего в трубу –
А получится гармоничней, и обильней, и веселей.


(Сегодняшние стихи – из сборника «Вавилон», середины и конца восьмидесятых.)

********

Пел я жизнь свою, как песню, с легкомысленным азартом,
Без расчетов и сомнений, без раздумий и тревог –
Так игрок, забыв про деньги, верит только пёстрым картам,
А его швыряет Случай, безрассудный пьяный бог.

Пил я жизнь свою, как воду, перемешанную с кровью,
Что для путника в пустыне претворяется в вино,
И захлёбывался пряной беспричинною любовью –
Или яростью, что, в общем, совершенно всё равно.

А когда кончались силы, стены синие шатались,
Оставалась мне бумага, оспой литерной пестра –
В душу с шорохом вливались, в гулком черепе мешались,
Пенясь, Тихонов и Киплинг, Брюсов и Эредиа.

И бурлится эта песня, и рекою хлещет плечи
Этих строк, страстей и жара наркотическая смесь –
И пускай в нежданный срок я, умирая, не замечу,
Что играю и люблю я, что пою уже не здесь!


ХРАМ

Не рассчитывай ни на что другое:
Что ты захватил, навсегда с тобою,
Что ты покорил, то тебе досталось –
Полною мерой.
Не лови луну – оборвётся невод,
Не бросай семян – вышло время сева,
Впереди тебе остаётся малость –
Жить своей верой.

Ты её растил, как цветок, упрямо,
Строил из камней, словно стену храма,
И теперь тебя окружили стены –
Выхода нету.
Сидя у окна, не гляди на море,
Ты теперь один – принимай, не споря,
Этот странный мир, этот запах тлена,
Отблески света.

Ты построил храм – поклонись же крову,
Ты построил склеп – не покинуть снова,
Не рассчитывай на чужую жалость
Осенью серой.
Отгороженный от людей и бога
Верою своей, отдохни немного.
Что ты создавал, то тебе досталось
Полною мерой.


********

Ходят мухи по стене,
Шестиногие вполне,
Разнося заразу.
Почему так тошно мне,
Почему всё сразу?

Закрутился я с людьми
С первого же разу:
Их же хлебом не корми,
А участие прими –
И во многих сразу.

Ни поесть и не поспать,
Ни закончить фразу…
Видно, надо привыкать:
Лишь в могиле – тишь да гладь,
У живых – всё сразу.


ЧЕРЕПАХА

Бессильного доспеха пустая скорлупа
Лежит передо мною, разинув тщетный шлем.
Не жалуюсь на то, что судьба ко мне скупа,
А жалуюсь, что алчен неведомо зачем.

Зачем мне пожелалось покинуть свой доспех,
Покрасоваться глупой широкою душой?
Такой надёжный панцирь – презрение и смех!
Так почему мне было в нём так нехорошо?

Зачем пошёл я к людям, себя им подарил,
Зачем связать позволил тщеславием себя?
Зачем я разговоры пустые говорил
И отвергал доспехи, свободы пригубя?

Наркотик честолюбья опасней гашиша,
И дружба увлекает запойнее вина…
Тебя не продавал я, а подарил, душа –
И слишком поздно понял, что ты и мне нужна.

Но вина станут желчью, зубами вспыхнет смех,
И я вползу обратно в пустую скорлупу,
И стану там смеяться – отдельно ото всех,
Без страха Ахиллесу попасться под стопу.


РОЛЬ

Я брожу по городу, захожу в дома,
Встречаю приятелей, встречаю врагов
И безостановочно говорю свой текст.

Я не знаю, право же, кто мой драматург:
Может, он там, в публике, а может, и нет.
Может, уж и умер он — это все равно.

Не имею права я изменить слова,
Не имею права их даже позабыть —
В будочке невидимой прячется суфлер.

В зале тьма кромешная, не видать ни зги:
Мне и не положено в публику глядеть,
А на сцене солнышко в тысячу свечей…

Вижу в зале проблески, чувствую дымок:
Это начинается, видимо, пожар —
Но суфлер мне этого слова не сказал…

Пламя пляшет ясное, словно танцовщик,
Лижет перекрытия, люстры и людей,
А они таращатся — что-то там со мной?

Вот и балки падают, давят и трещат,
Плещут в небо темное крики и огонь;
Я читаю публике умный монолог.

Поскорей бы занавес, только он сгорел,
Сгорела и публика, и весь балаган —
Живы только двое мы — я и мой суфлер.

Очевидно, Драматург все предусмотрел.


ПЕСЕНКА О КРАМОЛЕ

Подымаю взор горе, опускаю долу,
А приятели мои вместе, как один,
Стали чаще повторять: «Напиши крамолу:
Дескать, раз уж ты поэт, будь и гражданин».

Я пока не «гражданин», я пока «товарищ»,
Я писать таких стихов вовсе не хочу.
Там где ты, приятель мой, в грязь лицом ударишь,
Разверну свои крыла, в небо улечу.

А под небом города, да леса, да долы,
Солнце светит и глядит, кто о чём поёт,
И гуляет по Руси рыжая Крамола,
А зачем она нужна – кто же разберёт?

Все по комнатам сидят, и чего-то пишут,
И за темой что ни день лезут в календарь;
«Громко скажешь – донесут, тихо – не услышат», –
Видно, правду говорил этот древний царь.

Эй, приятель-гражданин, не хватай за полу:
Всё, что надо, напишу, только в свой черёд.
Бесполезно на Руси выводить крамолу:
Ей уже за тыщу лет – пусть сама помрёт.


СОН

Мне снилось, что я проснулся,
включил радио и услышал:
«Не волнуйтесь!
Сохраняйте спокойствие!
Сегодня ночью,
Между двумя и пятью часами,
Произошла третья мировая война.
Мы победили,
Погибших – столько-то миллионов.
Сегодня они не проснутся.
Списки будут опубликованы в газетах».
Я проснулся и включил радио:
Передавали только марши.
Но я не стал спускаться за газетой.


Via

Snow
Вот еще две истории из «Стародавних повестей», обе очень грустные

Рассказ о том, как вор забрался на склад при управе края Хо:ки и его убили
В стародавние времена жил человек по имени Татибана-но Цунэкуни, наместник края Хо:ки. В пору, когда он управлял тем краем, случилась страшная засуха, настал голодный год.
А при краевой управе был склад […]. Все запасы со склада были уже розданы без остатка, и в эту пору кто-то проходил мимо – а на складе будто бы что-то стучит. Что за стук? Прислушались, а из склада кто-то говорит:
– Я вор! Объявите о том всем! Я видел, что тут на складе хранился сушёный рис, думал, возьму немного и спасу себе жизнь. Забрался наверх, разобрал крышу, хотел достать риса, протянул руку – и свалился вниз. Риса нет, пусто, уже дня четыре или пять я не могу отсюда выбраться, скоро умру с голоду. Выпустите меня, лучше умереть снаружи!
Люди слышат это, думают: странно! Доложили наместнику, он сразу же позвал чиновников, велел открыть склад, смотрит – а там человек лет сорока, исхудалый, одет в хороший кафтан, а сам весь бледный. Его вытащили.
Люди глядят на него и говорят: что тут скажешь! Отпустите его скорее! А наместник им: как можно, какая молва пойдет потом?! И велел его привязать около склада к шесту и расстрелять.
Люди говорили с укором: бедняга раскаялся, надо было его отпустить, жаль его! Никто того человека в лицо не знал, тем дело и кончилось. Так передают этот рассказ.


Край Хо:ки в западной части острова Хонсю: и в лучшие времена был беден, можно представить, что творилось там в голодный год. «Сушёный рис» 餉, карэии, – пропаренный и высушенный рис, еда быстрого приготовления для воинов в походе, гонцов на задании и т.п.
Расстрел из луков как способ казни упоминается в «Кондзяку» несколько раз; насколько мы поняли, применяется тогда, когда дело – местного значения и голову казнённого едва ли затребуют к начальству.



Рассказ о том, как [Имярек], наместник Хю:га, убил писаря
В стародавние времена жил человек по имени [Имярек], наместник края Хю:га [на юго-востоке острова Кюсю]
Он жил в том краю, срок службы кончался, он ждал нового правителя и готовил грамоты для передачи края. Вызвал к себе самого даровитого и умного из писарей, с самым хорошим почерком, запер его и велел подправить старые грамоты. Писарь думает: должно быть, наместник опасается, вдруг я расскажу новому правителю, как он мне велел переправить готовые дела. Вида не подает, но если подозревает меня, мне точно несдобровать! Надо мне как-то сбежать! – решил писарь, но пятеро или шестеро крепких молодцов стерегли его днём и ночью, никак не выбраться.
И вот, сидит он так, настал двадцатый день, все грамоты он переписал. Тут наместник говорит: ты в одиночку переписал множество бумаг, хорошо! Вернёмся в столицу – положись на меня, я тебя не забуду! И вручил писарю в награду четыре тан [40 м] шёлка. Писарь награду, конечно, принял, но сердцем тревожится.
Взял ткань, пошёл прочь, а наместник позвал ближних служилых из своего отряда и долго с ними тихонько о чём-то говорил. Писарь это видит, нутро [?], на сердце неспокойно. Служилые пошептались, вышли, зовут: эй, писарь! Пойдём в укромное местечко, поговорим! Писарь, сам не свой, подошёл к ним, слушает, и вдруг двое его схватили и потащили. У служилых при себе колчаны, полные стрел, писарь спрашивает: что вы делаете? А служилые ему: нам тебя очень жалко, но господин приказал – горько даже вымолвить! Писарь спрашивает: так вот оно что! Наверно, вам велено меня куда-то увести и убить? Служилые в ответ: тайно отвести туда-то и там, по-тихому… Писарь говорит: вы исполняете приказ, делаете, как велено, я тут ничего не могу возразить. Но вы меня знаете много лет, выслушайте, что скажу! Служилые ему: ну, что? А он: у меня дома мать восьмидесяти лет, многие годы я заботился о ней. И ещё сын, ему десять. Хочу в последний раз увидеть их лица, проведите меня мимо дома! Позовёте их выйти, я на них только взгляну! Служилые отвечают: дело нехитрое, почему бы нет? И двинулись той дорогой, писаря посадили на лошадь, двое её повели под уздцы, будто везут больного, виду не подают, куда везут. Остальные при оружии, верхами, едут следом.
И вот, провозят его мимо дома, писарь одному из них говорит: скажи матери, так, мол, и так. Мать отозвалась, вышла за ворота. И вправду: волосы – как пакля, на вид [?] древняя старуха. И ещё вышла женщина, обнимает мальчика лет десяти. Служилые придержали лошадей, подъехали ближе, писарь говорит матери: я не сделал ничего плохого, но из-за деяний прежней жизни меня сейчас казнят. Не горюй обо мне и не сетуй! Что до мальчика – он, должно быть, станет кому-нибудь приёмным сыном. А ты, старушка – как подумаю, что будет с тобой, мне оттого больнее, чем от мысли о неминучей смерти. Ну, теперь заходи в дом, я приехал в последний раз взглянуть на вас! Всадники это слушают и плачут. И те, кто вёл лошадь под уздцы, плачут. Мать это всё в смятении выслушала – и упала замертво.
Тут воины говорят: нечего долго болтать! – нельзя, мол, так. И повезли писаря дальше. Отвезли в каштановую рощу, расстреляли, забрали голову и вернулись к наместнику.
Думается: какие же грехи совершил наместник Хю:га! И бумаги-то переправлять – тяжкий грех. А уж подавно – убить без вины того, кто их переписывал! Вот и думайте! Это ничем не лучше самого лютого разбоя. Кто слышал, так бранили его и так передают этот рассказ.



Via

Snow

(Продолжение; начало тут)
Хостинг картинок yapx.ru Самый знаменитый сборник работ Сю:ки — «Альбом в 66 листов» — был необычным: это не большие картины-свитки, которые вешались на стену, а картины на шёлке (наклеенные на толстую парчовую подкладку) для хранения в папке и перебирания наедине с собой. Так выпускались подборки дешёвых гравюр, и это сочетание парадной и дорогой техники с простонародным форматом выглядело неожиданно, но красиво.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Кое-где даже видно, как шёлк волнами идёт, для пущих переливов:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

А такие же бабочки в «западной манере» были у Ватанабэ Кадзана:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Выгдядит всё это на современный взгляд несколько «открыточно», но имело бешеный успех; подборку охотно копировали (и гравюры по ней делали), а князь, для которого её создал Окамото Сю:ки, очень ею гордился.

(Окончание будет)


Via

Snow
До стихов Оказова я ещё только добираюсь, они по большей части в машинописи – кроме тех, что лежат вот тут, например. А пока выложу немного из того, что есть в компьютере. Это песни к ролёвкам, которые Келл водил.
Они все про страну Мэйан и её окрестности, про тот мир, по которому мы играли.

Я родился в Озёрной стороне,
Здесь я принял когда-то белый сан,
Здесь стоял я на стене, на одной играл струне,
Здесь внимал я небесным голосам.
С голосами чуток поговорю,
Ну а вечером на исходе дня
Я молитву сотворю, посижу да посмотрю:
Не получится ли чудо у меня?

На полях возле озера роса,
Облака пробегают в небесах,
Не нужны и чудеса — лишь бы были паруса
И попутный ветер в этих парусах.

Ну а если для чуда не пора —
Ничего, приспособлюсь как-нибудь:
Я на берегу с утра стану вызывать ветра —
Ведь должны они когда-нибудь подуть?
Вот и ветер над озером кружит,
Вот и лодка по озеру бежит…
Это кто тут ворожит? А никто не ворожит —
Просто всё так идёт, как надлежит.

На полях возле озера роса,
Облака пробегают в небесах,
Не нужны и чудеса — лишь бы были паруса
И попутный ветер в этих парусах.

«Белый» здесь всюду относится к одному из тамошних семи храмов, они по стихиям, Белый – ветровой, он же храм плясунов, певцов и всяких беззаконников.


В городишке без названья жил воришка Вида-Лани,
Неудачник Вида-Лани по прозванью Белый Вор;
Сколько раз его ловили, и пороли, и лупили,
И сажали, и судили, выставляя на позор.
Говорили: «Ты неловкий и воруешь без сноровки,
Ох, допросишься веревки – шел бы лучше в пастухи!»
Отвечает он: «Конечно я покаюсь, многогрешный,
Но пока я не раскаян – не мелите чепухи!»

Шла толпа глядеть на пляски, развлекаясь без опаски,
А в толпе шел Вида-Лани поглядеть на плясунов.
Потереться среди прочих до веселия охочих,
И стащить, уж что сумеет, из кафтанов и штанов.

Дуды, бубны загудели, струны звонко зазвенели,
Окончание недели отмечал честной народ.
Вида-Лани стало странно – он не лазит по карманам,
Он не шарит по кафтанам, а стоит, разинув рот.

А плясуньи друг за другом ходят кругом, ходят кругом,
Через круг летят к подругам удалые плясуны,
Вида-Лани тоже прыгнул, что случилось, не постигнул,
Но плясал он до упаду, до заката, до луны.

Разошелся люд досужий и воришка обнаружил –
Без добычи он, и хуже только ноет в животе.
Вдруг к нему подходит дева – не найти такой нигде вам!
И идет, как по канату, как по меловой черте.

Обняла, поцеловала, что-то на ухо сказала,
Упорхнула, уплясала, улетела на ветру…
Пробудился Вида-Лани: «Видно, я уснул по пьяни,
И такое мне приснилось – ничего не разберу!»

Как прошел он по базару, пирожков там свистнуть пару,
А набрал себе товару – только пазуха трещит.
И купцы все смотрят мимо, будто ходит он незримо,
Будто нету Вида-Лани – просто в воздухе морщит.

Увидал коня гнедого о серебряных подковах,
Размечтался: «Мне б такого!» – конь и сам за ним пошел.
Едет в плисовом кафтане сытый-пьяный Вида-Лани,
На душе его спокойно и на сердце хорошо.

А как заскучал он вскоре, так отправился за море,
За Миджир и за Диерри в Арандийскую страну.
Не истративши ни ланги, он доплыл до Кэраэнга,
Где задумал прикарманить себе царскую казну.

Вот проходит мимо стражи, в белый ус не дуя даже:
«То-то хватятся пропажи, а меня и след простыл!»
Глядь – дракон на куче злата посреди большой палаты,
Страховидный, бородатый – Вида-Лани аж застыл!

Говорит дракон воришке: «В этот раз хватил ты лишку!
Не получишь золотишка! Эй, хватайте молодца!»
Набежала стражи туча, приказал дракон летучий:
«Эй, вяжите Вида-Лани, не пускайте из дворца!»

Вида-Лани весь в тревоге – и подвел же шестирогий!
Но начальник стражи в ноги вида-ланины упал:
«Не вели казнить, владыка, пощади нас, царь великий, –
Упустили, проглядели, соглядатай убежал!»

Вида-Лани весь в тревоге, он глядит себе под ноги,
Только ног уже четыре, и на каждой чешуя!
За плечами крылья плещут, под усами зубы блещут,
Попытался развернуться – не выходит ничего!

Видя это неприличье, грозный царь вскричал по-птичьи:
«Он украл мое обличье! Зарубите наглеца!»
Но царя не видит даже его преданная стража –
Без драконьего обличья и без Бенгова венца.

Царь бежал, объят позором, недоступный смертным взорам,
Прочь из города, в котором воцарился Белый Вор.
Но нигде не кормят даром – стал он шляться по базарам,
Промышлять чужим товаром, сам себе живой укор.

Коль, дослушав песню эту не дочтётесь вы монеты,
Не пеняйте на поэта – он ни в чем не виноват.
Бывший царь всему виною – вот он бродит предо мною,
Прям’ за вашею спиною, подло тыря все подряд!

Не горюйте о потере – вы есть вы, по крайней мере!
Пожалейте Вида-Лани – вот ему-то каково!
Он лежит в чужих палатах, на сокровищах проклятых,
Ничего украсть не в силах ни у вас, ни у кого!


*Бенг – это, собственно, дракон и есть.

Вот еще, про других соседей, где правит не дракон, а подвижник Пламенного бога:

«Государь мой, хороший вечер
Окропил зарей небосвод.
Близок час долгожданной встречи –
Ждет владыку его народ…»
Каждый месяц одно и то же —
Как же царствовать ты устал
Скинь доспех, натяни рогожу
И спустись в городской квартал.

Запираются лавки к ночи,
Отворяются кабаки,
Напиваются все, кто хочет
Избавления от тоски;
Ярче светят огни на храме,
На добычу выходит вор
И по улицам сапогами
Громыхает ночной дозор.

Выпьешь кислого за здоровье
Незнакомого моряка,
Глянешь, как набухают кровью
Завсегдатаи кабака,
Выйдешь в город, пропахший рыбой, —
Эта девушка, кто она?
Ночь качается синей глыбой,
Ночь раскачивает волна.

И по сути неважно даже,
Кто заденет тебя в ночи –
Отшатнется, отпрянет стража,
Как от вспыхнувшей вдруг свечи;
Зашипят, выходя из ножен,
Раскаленные два клинка…
Каждый месяц одно и то же –
Схватка сладка и коротка…

И очнешься у хлебной лавки
Неизвестно на чьем дворе.
Соглядатай из Красной Ставки
Подберет тебя на заре.
Обгорела твоя рогожа –
Так изволь натянуть шелка!
Каждый месяц одно и то же,
Ежедневно, Пламенный Боже,
Ежечасно, Пламенный Боже, -
Светло-пепельная тоска!


И еще одна про Мэйан, из времен, когда королевство распалось надвое. Гуна-Гулла – тамошнее самое большое озеро.

Озеро и лодка, закатная мгла.
Озеро большое, а лодка мала.
Через Гунна-Гуллу как сквозь пустоту —
Запрещённый груз на борту.

Я бы и не взялся вести этот груз —
Я ведь осторожный, хотя и не трус! —
Только если месяц лишь рыба во рту —
Будет и не то на борту.

Если нас приметит коронный дозор —
С виселицы будет далёкий обзор;
Разве, может, скрыться мне на островах —
Только всё равно дело швах.

Два Объединенья, а толку-то чуть,
Если через воду пролёг этот путь;
Может быть, и впредь я возить предпочту
Запрещённый груз на борту.

Есть в краю Гунанджи укромный залив,
Тут я и причалю, а груз-то мой жив —
Выложил три сотни, как в крупном порту,
И, кивнув, ушёл в темноту.

Via

Snow

...

Хостинг картинок yapx.ru
     
              Илья Оказов

              20.06.1964 – 13.02.2020

Но здесь в дневнике нас по-прежнему двое. Буду по мере сил выкладывать то, что мы сочинили или задумали вместе.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Самый, наверное, известный корейский роман — это «Сказание о Хон Гильдоне», и ещё более известен его главный герой, благородный разбойник и заступник бедных.. Написал этот роман в самом начале XVII века сановник Хо Гюн, даровитый литератор (у него в семье все такими были) и неудачливый политик — в 1618 году король Кванхэ-гун казнил его за попытку мятежа, то ли вымышленную, то ли действительную. Сам Хон Гильдон в первоисточнике — незаконный и неполноправный сын знатного господина, отец хочет его убить, сын уходит в разбойники, робингудствует, наводя ужас на всю знать, так что король (Ёнсан-гун, знаменитый тиран, с которым охотно – и несправедливо — сравнивали царствовавшего ста годами позже Кванхэ) делает его министром. Но и в этом положении Хон Гильдон ничего решительного не может сделать, вновь собирает свой отряд, идёт с ним по белу свету и, наконец, освободив от демонов дальнюю страну Юльдо, строит там наконец государство справедливости.
Хостинг картинок yapx.ru Хо Гюн

Про Хон Гильдона снято множество фильмов и сериалов, один у нас ещё при советской власти показывали… Хо Гюну повезло в этом смысле меньше, но и он время от времени на экране появляется — то как радетель о народе, то как властолюбивый интриган, то как то и другое вместе. Но лучшее, что нам про него (и про его роман, и про его читателей) попадалось — это часовой телефильм, про который мы сейчас и расскажем.
Называется он «Рассказ о книжном черве» (간서치열전 ), хотя иногда почему-то по-русски эту картину обзывают «В поисках битвы»; единственная причина, которую мы для этого можем предположить, описана Карелом Чапеком в истории про фильм «Ступени старого замка». Снял его в 2014 году Пак Джинсук — и интрига закручена вокруг двух вопросов: почему Хо Гюн не сложил голову на десять лет раньше, чем на самом деле, и почему у «Сказания о Хон Гильдоне» такой сказочный конец, с демонами и прочим? Ответов мы тут давать, конечно, не будем, но о героях расскажем.

Главный герой — собственно «Книжный Червь», заядлый книгочей из разночинцев (играет его Хан Джуван, один из молодых героев «Великолепной политики» — не тот, который образцово-добродетельный, а тот, который симпатичный).
Хостинг картинок yapx.ru
Он именно что «читатель, а не писатель» — манеру любого из любимых литераторов изобразить может довольно точно, но ни интересных персонажей, ни стройные сюжеты придумывать не умеет. Зато ради книжной новинки готов и голодать, и на кражу пойти. Что уж говорить, когда эта новинка — «Хон Гильдон», да ещё и не напечатанный, а ходящий в списках и, по слухам, страшно увлекательный и изрядно крамольный!
На этом и погорел в самом начале фильма — залез в книгохранилище, а потом оказалось, что его смотритель (с которым герой ещё и до того успел прилюдно повздорить) убит. Так что Книжный Червь оказывается главным подозреваемым — и попадает в руки к Честному Стражнику. Впрочем, на время его выручает начитанность в уголовных историях, так что он даёт несколько ценных советов, отводит от себя подозрение и даже подключается к розыскам убийцы.
Хостинг картинок yapx.ru
Книжный Червь и Честный Стражник

Герой вводит Честного Стражника в библиофильский мир, и там в поле их внимания оказываются две настораживающие фигуры. Одна — это красавица-кисэн (Мин Джиа из «Полиции Чосона 3»), по совместительству Книжная Свинья, то есть человек, способный «одним взглядом съесть книгу», запомнить её наизусть, записать и выпустить пиратским способом. (Кстати, в те же годы на другом конце света схожим образом издавали, скажем, Шекспира — запомнив со слуха во время представления.) Она оказывается действительно особой решительной и смышлёной (чего стоит одна пытка попавшего к ней в руки героя спойлерами!).
Хостинг картинок yapx.ru
Книжная Свинья

Другой — Книжный Волк, то есть библиофил, готовый убивать за книги или даже за то, чтобы оказаться единственным читателем некой книги.
Хостинг картинок yapx.ru Книжный Волк
Противостояние Червя, Свиньи и Волка кажется основным на протяжении изрядной части фильма — но нет, это не главное, и заканчивается оно неожиданно.
Хостинг картинок yapx.ru

Потому что на втором плане — те, из-за кого вся эта каша и заварилась, большие люди: Король, Злой Министр и писатель Хо Гюн.
Кванхэгуна играет Лим Хо (один из государей в «Царице Сондок», наследник Ёна Кёсомуна из «Тэ Чжоёна», Поын из «Чон Доджона» и т.д.). Он тоже слышал про «Сказание о Хон Гильдоне» и хочет его прочесть — не столько потому, что он заядлый читатель, сколько ради того, чтобы понять, как относиться к старому товарищу Хо Гюну: друг тот или заговорщик, метящий на престол?
Хостинг картинок yapx.ru
Король и Писатель

О сюжете книги король уже слышал разное, и кое-что видится ему привлекательным: в конце концов, главный герой романа, доблестный богатырь, страдает из-за того, что он сын наложницы (как сам Кванхэ), из-за враждебности отца (как и Кванхэ) и проливает реки крови ради блага народа (как любит объяснять собственное поведение и Кванхэ). С другой стороны, Злой Министр намекает, что заканчивается-то роман мятежом и переворотом, а если автор вывел своего короля не в виде главного положительного героя, а в виде тирана Ёнсан-гуна, то это несомненная измена…
Злой Министр (Ли Тэён, переигравший множество подобных ролей, в том числе в «Седжоне Великом», «Возлюбленном принцессы» и т.д.) — очень неприятный человек; он считает, что престолом Кванхэ обязан лично ему, и к Хо Гюну короля ревнует. Да и книгу искренне считает вредной и опасной. И основной сюжетообразующий поединок в фильме — между ним и Хо Гюном. Вот в него-то и вмешиваются, отчасти поневоле, три книжника и Честный Стражник. Причём довольно необычным способом.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Злой Министр и Хо Гюн

Хо Гюна играет Ан Нэсан, замечательный артист из «Тайны заговора», «Скандала в Сонгюнгване», последней версии про Хон Гильдона и т.д. и т.п. И получился персонаж в его лучших традициях — таким же неоднозначным, как король Чонджо в «Тайне заговора», скажем. И награду, и кару Хо Гюн получает соответствующие…
Хостинг картинок yapx.ru

В общем, фильм получился очень плотный, красиво снятый и почти безупречный. Если кому любопытно посмотреть полноценный сагык, но не на двадцать часов, не на пятьдесят и даже не на два с половиной, а короткий и ёмкий, умещающийся примерно в час экранного времени — это хороший образец. Показательно, что на следующий год сняли длиннющую «Великолепную политику», отчасти про то же время, с Хан Джуваном и Ан Нэсаном, причём Ан играет там того же Хо Гюна… только получилось в итоге гораздо, гораздо более тускло, вяло и бесформенно.
Хостинг картинок yapx.ru
Перевод — средний, но всё понятно.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В последние годы сёгуната самым знаменитым в Японии художником в жанре «цветы и птицы» был Окамото Сю:ки (岡本秋暉,1807 - 1862). Как водится, это только один из его псевдонимов, самый известный — подписывался он и Сю:о:, и даже Фудзивара Рю:сэн, благо его предки-самураи (из княжества Одавара) возводили своё происхождение к одной из боковых ветвей очень знатного рода Фудзивара. Впрочем, уже отец Окамото Сю:ки, Масаёси Исигуро:, хоть и числился на сёгунской службе, но работал в основном как скульптор по металлу и живописец. Его сына Акихиро, будущего Сю:ки, отдали в приёмные сыновья к бездетным родичам его матери из семьи Окамото.
Учился он у мастеров разных тогдашних школ — Южной (в китайской манере), Кано, Маруяма, — но любимым наставником его стал Ватанабэ Кадзан, о котором мы писали. Говорят, когда Кадзана арестовали, Акихиро схватил пакет с едою в качестве передачи и бросился за стражей — но когда он подоспел, Кадзана уже заперли, и хотя передачу приняли, но увидеться им не позволили, только письмами обменяться. Лист с этим последним напутствием Ватанабэ Кадзана, где тот писал «Меня должны казнить, но к смерти я готов, а лучшей поминальной службой по мне будут новые картины», Окамото Сю:ки хранил до самой смерти.
Сам он бунтарём или смутьяном не был, служил у одаварского князя библиотекарем и художником, и чем более знаменит становился, тем более скромную жизнь вёл, особенно после смерти Кадзана. От него сохранилось несколько портретов, пейзажей и множество работ в жанре «цветы и птицы»; некоторые из них мы и покажем, среди них есть очень любопытные.
Вот его типичные картины-свитки, яркие и нарядные:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

«Ласточки над водопадом» эффектные:
Хостинг картинок yapx.ru

И замысловато переплетённые цапли:
Хостинг картинок yapx.ru

А вот его большой горизонтальный свиток, со множеством рисунков на темы природы, в куда более сдержанных цветах:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Самых «рослых» птиц приходилось рисовать поперёк свитка — как вот этих журавля и цаплю:
Хостинг картинок yapx.ru

(Продолжение будет)

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru Тут недавно в «Художественной литературе» вышел сборник корейских сказок и баек, составление Со Чжоно, перевод Л.Азариной — «100 старинных корейских историй». На самом деле их не сто, а двести – по сотне в каждом томе; тут и народные сказки, и пересказы из старых, ещё чосонских сборников. В частности, несколько славных рассказов о демонах токкэби 도깨비 (которых у нас почему-то стали на английский лад переводить «гоблинами»).
Обычно токкэби здоровенные, в полтора раза выше человека, рогатые, косматые, а в руках — чудесная дубинка, которая им может что угодно доставить. Бывают зловредными, бывают добродушными, вполне общительны, но если много с ними водиться, можешь сам превратиться в токкэби…
Перескажем тут покороче пару из этих сказок.
Хостинг картинок yapx.ru 1.
Жил-был бедный старик, ходил на заработки в соседнюю деревню. Как-то к ночи возвращается домой, а навстречу ему здоровенный токкэби и говорит: «дед, а дед! Давай поборемся, силой померяемся?» — «Не хочу, устал», — отвечает старик, а тот пристаёт: «Ну дава-ай!» Трудно отказать токкэби, они убедительные… Стали бороться, могучий демон сразу одолел ветхого старика и просит: «Давай ещё раз!» Поборолись ещё раз с тем же исходом. А на третью схватку старик вспомнил: говорят ведь, что у токкэби вся сила в одной половине тела… Пнул демона легонько в правую ногу — тот даже не заметил; пнул в левую – тот сразу свалился.
«Ай, проиграл я! — говорит токкэби. — Ну, держи награду за победу!» Стукнул дубинкой — появились три низки монет; отдал их старику и исчез, а старик пошёл в родную деревню, накупил еды, сам наелся, соседей угостил.
Завистливый сосед его расспрашивает: откуда у тебя деньги взялись? Старик всё честно рассказал. На следующий вечер сосед пошёл в то же место — и впрямь, явился токкэби, предложил бороться. Сосед, однако, в каждой из трёх схваток его сразу пнул в левую ногу, так что демон свалился, не успев даже побороться в своё удовольствие. Но награду в три связки монет честно отдал.
Сосед, однако, был человек жадный, так и повадился каждый вечер ходить бороться с токкэби — а тот словно и не помнит, что этот человек его слабое место знает, борется, проигрывает, отдаёт по три связки монет. Так прошёл месяц, сосед старика разбогател. И вдруг врываются к нему в дом стражники с красными верёвками, с гранёными дубинками: «Ага, так вот где все деньги, что за последний месяц из казны пропали! То-то мы слышали, что ты каждый вечер с тремя связками возвращаешься домой!» Сосед стал отнекиваться: кто ж меня в казну пустит? А стража его вяжет и приговаривает: «Видеть тебя и впрямь никто не видел, только главный казначей велел все монеты пометить, как кражи начались — и вот эти метки!» Так его и забрали…
В общем, бороться с токкэби надо или честно, или всего разок-другой, а не жадничать! К тому же разное говорят о том, в какой половине тела у токкэби сила, можно и ошибиться…

Хостинг картинок yapx.ru 2
Жил-был бедный сиротка лет шести в оставшейся от родителей хижине, подрабатывал, где мог — то медяк получит, то два. И вот однажды заработал целых три медяка! Только собрался еды купить, как слышит: кто-то зовёт его «Мальчик Пак, мальчик Пак!» и в ладоши хлопают. А мальчик, хоть и маленький, но уже знал: повторять дважды и хлопать в ладоши — примета токкэби! Оглянулся — правда токкэби, хоть и странный: не косматый, не рогатый, выглядит примерно ему ровесником. «Очень мне деньги нужны, три монетки, — говорит. — Одолжи, я завтра верну!»
Ну, обидеть токкэби — себе дороже, так что мальчик отдал ему деньги и лёг спать голодным. На следующий день опять работал, пришёл домой и вдруг слышит со двора: «Мальчик Пак, мальчик Пак! Я тебе долг принёс!» Стоит там вчерашний токкэби и протягивает три медяка. Честный оказался! Мальчик взял, поблагодарил, а токкэби исчез.
Но ещё удивительнее, что на следующий день мальчик опять слышит: «Мальчик Пак, мальчик Пак! Я тебе долг принёс!» Стоит маленький токкэби с тремя монетками. «Да ты же мне вчера долг отдал?» — удивляется мальчик, а токкэби отнекивается: «Да ты что, я только вчера у тебя три медяка в долг взял, сегодня отдаю, бери-бери!» Пришлось взять — не спорить же с демоном! И так повелось изо дня в день: приходит токкэби и приносит три медяка, а о том, что отдал уже не раз, не помнит. Так у него, видать, память устроена.
Но вот однажды токкэби отдал монетки и не исчез, а попросил: «Мальчик Пак, мальчик Пак! А можно мне к тебе домой зайти, посмотреть?» Мальчик его пригласил, токкэби всё осмотрел, обнюхал, поболтали они; тут гость и говорит: «А что это у тебя горшок такой ветхий да дырявый?» — «Так он старый, а другого нет», — отвечает мальчик. «Давай я тебе новый принесу, у на дома горшков — видано-невидано!» И в самом деле, на другой день принёс не только три монетки, но и новый красивый горшок не забыл! Мальчик потом этот горшок поставил на стол — а тот доверху варёным рисом наполнился! Съел рис — горшок опять полон!
Больше того, на другой день зовёт его токкэби: «Мальчик Пак, мальчик Пак! Я тебе долг принёс и новый горшок!» — «Да ты ж уже приносил вчера, вот твой горшок!» — «Не было такого, не знаю, откуда у тебя этот, а я обещал, я и принёс, бери-бери!» Так и пошло. Мальчик Пак всем соседям горшки раздал, что все сыты были, себе три оставил: для завтрака, обеда и ужина.
А в другой раз токкэби опять в гости напросился, спрашивает: «а это что у тебя за треснутая палка?» — «Это каток, одежду гладить, от матушки остался, только старый уже!» — «Ничего, — смеётся токкэби, — у нас дома таких палок много, я тебе новую подарю!» И на следующий день правда пришёл с тремя медяками, горшком и круглой палкой. Начал мальчик её катать — а из-под неё новая одежда выползает, и конопляная, и даже шёлковая! «Эге, — подумал Пак, — а ведь это, небось, не просто палка-каток, а волшебная дубинка токкэби, которая может дать, что запросишь!» Стукнул палкой, сказал: «Хочу злата-серебра!» — они из-под дубинки и посыпались. Не очень много за раз, но и немало. А на следующий день токкэби снова пришёл с тремя монетками, горшком — и с новой дубинкой; ничего не слушает, говорит, он только вчера обещал, а сегодня принёс. Так что скоро вся деревня оделась в шелка, отстроила дома с черепичными крышами, живут и радуются.
Но вот однажды маленький токкэби не появился — Пак даже забеспокоился. И только уже ночью слышит он хлопки и грустный голос откуда-то сверху: ««Мальчик Пак, мальчик Пак!» вышел из дома — а в небе токкэби летает и плачет. «Что с тобой стряслось?» — спрашивает мальчик, а тот и отвечает: «беда стряслась! Разгневался на меня наш царь-токкэби, говорит, я всё хозяйство наше токкэбиное разорил — а как, сам не знаю! Требуют меня теперь на суд и расправу! Ну да ничего, до смерти не убьют, я вернусь — и тогда и три монетки тебе верну, и подарки принесу: палку да горшок, как обещал!» Не успел мальчик Пак ему ответить, как токкэби в небе исчез. И так вышло, что больше его в этой деревне не видели: может, царь-токкэби ему последнюю память отбил…

Via

Snow
(Продолжение; начало по метке «Хаусманн»)

Много было предположений на счет числа народонаселения в Кантоне; одни основывались на необширной окружности города и приблизительно полагали в нем до 500,000 жителей; многие путешественники определили число их миллионом; другие не признавали более 250,000 и столько же в водяных жилищах. Не осмеливаясь произнести на этот счет решительного своего мнения, я скажу только, что все подобные заключения делаются наугад, и что путешественники вообще, а французы в особенности, склонны к преувеличениям, говоря о Срединном царстве.
Жители Кантона большею частию великорослы. В наружности китайская порода не представляет такого множества различных типов, как породы Европы, которые превосходят своим телесным развитием китайцев, взамен тому менее подверженных уродствам. Они исключительно подвержены накожным болезням; там в низшем классе встречается множество наростов, ран и множество прокаженных. Эти несчастные следствия приписываются крайней нечистоте и дурной пище бедных людей, а частию также пагубному влиянию опиума.

Цвет кожи китайцев смугло-желтоват, но нередко видишь на лицах белизну совершенную. Плоский, короткий нос, широкие ноздри, выпуклые скулы, большие уши, узенькие глаза, красивые руки, долгие пальцы, маленькие ноги, — вот резкие наружные очертания китайца. Волосы их черны, однако рождаются между них альбиносы, возбуждающие общее любопытство. Китайцы бреют темя, виски и затылок, оставляя таким образом на маковке чуб, к которому приплетается фальшивая прядь, ниспадающая иногда до самых пят. Этот обычай обривания головы считается в Китае со времени династии Минг, царствовавшей до Татарской династии, возведенной в 1644 году. Вот по какому поводу это установилось. Один из императоров возымел неодолимое отвращение от долгих волос, носимых на востоке. Он захотел укоротить косы мужчин, которые носили прически ни чем не отличные от женских, так, как и теперь это водится у кохинхинцев. Император повелел сначала укоротить длину кос, но встретил в народе своем сильное сопротивление. Монарх настойчиво требовал исполнения воли своей, и народ покорился, отстояв только вершинку волос, что и образовало современную прическу китайцев. Одни только нищие, колодники и непокорные жители гор не бреют темя. Отрезать чуб у китайца значит нанести ему кровавую обиду. Английские пленники, которых лишали тотчас этого украшения, укрывались в совершенном отшельничестве, покуда темя их не покрывалось снова чубом. Молодые люди приходят в бешенство при угрозе отрезать им чуб. Борода же, напротив, не почитается украшением. Ее запускают только в глубокой старости; а усов не носят до 40 лет.
Хостинг картинок yapx.ru
Одежда китайцев проста, опрятна и прилична. У людей высших классов и государственных сановников она состоит из двух одежд темного цвета. Одна застегнутая нисходит до икр, с разрезами по бокам, и называется в Кантоне шонг-шам. Другая распашная, называемая по, гораздо длиннее. В праздничных платьях темный цвет заменяется ярким с пестрыми узорами. Богатые китайцы носят сверх того ма-куа и тай-куа. Ма-куа похожа на пелерину, нисходящую до пояса и застегнутую на груди. Эта пелерина должна быть цветом темнее остального платья. Тай-куа есть верхнее платье, доходящее до колена. Зимнее платье гораздо наряднее летнего. Богатые люди выходят в холодное время не иначе как в шубах и надевают несколько одежд, одна на другую. Обыкновенная обувь их состоит из белых, надетых складками чулок и черных шелковых башмаков, иногда вышитых узорами, с загнутыми вверх носками. Мандарины носят также сапоги. Высшее сословие ходит без панталон.
Китайцы среднего сословия носят род голубого казакина, гунг-шам, с широкими висячими рукавами и с круглыми медными пуговицами. В дополнение этого наряда они носят короткие обтяжные штаны, обыкновенно темно-зеленого цвета, до половины икры. Остальная часть ноги покрыта белым бумажным чулком. Кантонский купец не выйдет летом на улицу без веера и зонтика.
Слуги и работники одеты в синие, серые или белые бумажные казакины, по имени шам, с широкими, но не слишком длинными рукавами. Широкие шаравары их шьются из той же ткани. В праздничные дни казакин заменяется длинным платьем. Boys, молодые европейские слуги, приняли ту же одежду, только они предпочитают узкие, короткие штаны широким шараварам. Наконец кули, или рабочий народ, носит платье более грубой ткани; иногда прикрывает их кусок холста, обернутый вокруг поясницы, который оставляет обнаженными ноги и верхнюю часть тела.
Китайская одежда отличается разными добавлениями, служащими знаками достоинства, степени и общественного быта. В праздничных церемониях государственные сановники носят на груди и на спине шелковые накладки, вышитые аллегорическими изображениями. Высшие правители имеют на нагруднике баснословное животное, покрытое чешуею, называемое чи-нинг [он же цилинь], а на спине дракона. Замечательно, что изображение дракона на груди имеет право носить только один император. Высшие правители подразделяются на письменных и военных; вторые садятся по правую сторону Императора, а первые по левую. Левая сторона почитается почетным местом.
Чиновники государственные, ку-анги, которых, неизвестно почему, европейцы называют мандаринами, распределяются на девять отделов, из которых каждый имеет своих ученых и военных подвижников. На нагрудниках ученых людей изображены птицы, а у военных — четвероногие животные. Журавль с распущенными крыльями отличает первую и вторую степень ученых; павлины и дикие гуси принадлежат второй и третьей степени; орел и серебристый фазан пятый; дикая утка — шестой и седьмой, попугай — осьмой и девятой. Первая и вторая степень воинов имеет льва, третий и четвертая тигра, пятая — барса, шестая и седьмая — леопарда или дикую кошку, осьмая и девятая — морского единорога.
Невозможно исчислить этих подробностей в отличии одежды, которых важность неизвестна европейцам. Пуговицы на вершине шляпы играют значительную роль. Пуговица первоклассного чиновника красная, величиной в орех. Второклассные мандарины имеют также красную пуговицу с украшениями. Третий класс имеет синюю пуговицу, четвертый голубую, пятый белую хрустальную, шестой белую тусклую, седьмой медную. Пуговицы осьмой и девятой степеней также медные; их носят очень незначительные люди и полицейские агенты. Эта пуговица есть татарское [т.е.маньчжурское] изобретение, имеющее аллегорический смысл, означающий зависимость.
Головной убор китайца изменяется по времени года. Летом шляпы их, шелковые или соломенные, делаются конусами. Зимние делаются полушариями, из серого войлока, с поднятыми полями. Красная шелковая или из гривы кисть прикрепляется к макушке и падает на поля. Шляпа всегда подвязана под бородой шелковым снурком. Павлинье перо служит почетным знаком. Мандарины в будничной одежде и китайцы среднего класса носят запросто маленькую черную шапочку, украшенную бантом из золотого или красного витка. Шляпы кули или последнего класса в летнее время делаются из соломы, не слишком остроконечны, а иногда подобны опрокинутому тазу. Зимой они носят шляпы из грубого войлока.
Хостинг картинок yapx.ru
Мандарины не выходят из дома, не имея с собою у пояса маленького пестрого футляра с парою перламутровых палочек, заменяющих вилки, также без трубки, табачницы, хорошенького пузырька, служащего табакеркой. Весь этот аппарат висит на разноцветных снурочках у пояса. Верхняя одежда покрывает эти побрякушки. Мандарины поверх праздничного платья носят бусовые, часто коралловые ожерелья, нисходящие до самого пояса. Траур в средних сословиях предписывает в одежде их многие изменения. Траур по отце и матери носят белый, и даже чубы их перевиваются белыми снурками; по тесте и теще зять носит голубые снурки в чубе в продолжение шести месяцев, и только жена его надевает белый траур. Траур по отце и дяде длится три года.
Одежда женщин в Китае более, нежели в какой другой стране света, сходствует с одеждою мужчин. В высших и богатых сословиях казакин их делается из шелковой, большею частию голубой ткани, вышитой шелками. Поясом держатся две сборчатые юбки, вышитые роскошными узорами. Из-под верхнего платья мало приметны эти короткие юбки, которые покрывают широкие шаравары, также украшенные шитьем. Кантонские женщины носят разнообразные головные уборы. Я опишу из них самый обыкновенный. Волоса зачесываются вверх и, укрепляясь около палочки, составляют остроконечную прическу. Несколько гребней и несколько золотых булавок служат поддержкой и украшениями. Многие носят также цветы и жемчуг. Китаянки любят браслеты, которые надевают чрез кисть руки. Они не только белят и румянят лице, но даже красят брови и губы. Так, по крайней мере, распоряжаются богатые женщины. Те, которые принадлежат к низшим классам, не носят юбок; их наряд состоит из синего бумажного казакина и из широких шаравар. Много было говорено о ногах китайских женщин, которые, уменьшая постепенно с детства, доводят до такого неестественного размера природную их величину. Впрочем, одни богатые сословия могут усвоивать себе этого рода совершенство. Однако можно сказать в этом случае о Китае, что крайности сходятся: большие ноги встречаются в рабочих классах, которым необходимо употребление собственных ног, и в семействе Императора, который держится обычаев татар.
Китайские дамские ножки бывают простые и поддельные. Подражание устроивается посредством каблука, на который становится нога почти в вертикальном положении. Этим способом женщины низших классов стараются сравняться с высокорожденными. Но настоящая маленькая нога резко отличается от подложной. Пятка ее совершенно другого вида. Один только большой палец ноги остается таким, каким создан; остальные пальцы подвертываются под низ. Они совершенно высыхают и лишаются ногтей. Между пальцами и пяткой значительный выем, который дает необыкновенную форму члену. Прижав слегка, можно соединить конец пальца с пятою. […]
Такое жалкое состояние ног китайских женщин затрудняет походку их; они делают очень маленькие шаги и переваливаются, как утки. Однажды мы были неумышленною причиною падения одной красавицы, которая, завидев нас издали в саду мандарина и желая поспешнее скрыться с своими подругами, слишком поторопилась. Ноги их, обутые в башмачки, шитые шелками и золотом, были очень похожи на лошадиные копытцы.
В Китае во всем торжественность и церемония. Домашняя и общественная жизнь представляют на каждом шагу возможность какого-нибудь церемониала.
Мне не случилось видеть китайской свадьбы; но за то я присутствовал на нескольких похоронах. Когда больной готов уже испустить дух, ему кладут в рот серебряную монету, затыкают ноздри и закрывают глаза. Едва только он кончит жизнь, тотчас вскрывают отверстие в крыше дома, для того, чтобы дать простор душе улететь свободно в небо. Потом посылают за бонзами, которые приходит в красных мантиях читать молитвы под неприятный звук гонги, флейт и напевов, расстилают красное сукно на ложе, на которое и кладут покойника. В стороне накрывают стол, на который ставят яства, свечи и ароматы. При входе в дом сооружается каплица, убранная цветной золоченой бумагой и фонарями. Одетые в белое платье, друзья и родные распростираются вокруг стола, издавая стоны. Все знакомые, которые отдают покойнику последний долг, также ложатся на пол, положив на стол какое-нибудь приношение. Несколько бонзов располагаются у входа, вокруг стола, на котором пьют чай. Напившись и выкуря несколько трубок, они снова принимаются петь, звонить в колокольчики и играть на гонгах. Потом сжигают большое количество золоченой бумаги. Покойник лежит таким образом одни сутки, по истечении которых его кладут в большой гроб с круглой крышей, из сандального душистого дерева для богатых, из простого для бедных.
Стариков высшего сословия оставляют в доме, в гробу, три недели, иногда несколько месяцев, а иногда два и три года до погребения, которое должно совершиться не иначе, как под счастливым созвездием. Молодых людей даже самого знатного рода погребают тотчас, а детей бросают в воду, вычернив им предварительно лицо. На кладбищах богатых погребают отдельно от убогих. По опущении тела в могилу пускают несколько ракет, а возвратясь домой, садятся за пышную трапезу.
В числе домашних китайских обрядов есть один, который посвящен назначению имени. Кроме имен семейных, или синг, даются еще имена личные, которые изменяются при возрастах и назначениях. Первое имя, минг, есть имя, которым нарекается каждый при рождении; иным дается оно спустя месяц, когда в первый раз обривают голову младенца мужеского пола. Мать молит богиню Куанин о ниспослании на младенца благословения; отец произносит при свидетелях имя его, которое употребляется одно и то же для детей обоего пола. Чо-минг, или школьное имя, дается мальчику при вступлении в школу. Наставник преклоняется перед налоем, на котором написано имя одного из мудрецов, и ему посвящает новобранцев. При вступлении на гражданское поприще, юноша получает еще новое имя, куанг-минг. При бракосочетании также оно обновляется, и все с новым торжеством.
Хостинг картинок yapx.ru

Китай, как мы сказали, славится домашними и публичными торжествами. Новый год в Китае, который совпадает с первыми числами февраля, празднуется публично. С приближением жданного и желанного дня, мастерские закрываются, и толпа наводняет улицы; воришки также принимают в празднеств большое участие, приводя в действие ремесло свое. Важные фигуры снуют перед глазами, с ветками, украшенными белыми цветами. Знакомые посылают друг другу жареных поросят и другие дары. Нищие в этот день являются в самом безобразном виде; пачкают рожи свои мелом и углем, иногда украшают, их кровавыми царапинами, кутаются в лохмотья, — вероятно, для возбуждения сострадания. На улиц Та-тунг-каи располагается ярмарка: там лаковые, стеклянные и разные галантерейные вещицы продаются несравненно дешевле, нежели в лавках. Должно думать, что эти товары, при сведении годовых счетов, сбываются в убыток.
Сочельник перед новым годом ознаменовывается ракетной трескотней. Теснота в улицах необычайная; но в самый новый год наступает снова тишина и спокойствие. Всякий надевает лучшее свое платье, а простонародье шьет себе к этому дню новое. Знатные люди разъезжают в носилках с посещениями. Огромные визитные карточки их красного цвета, с черными буквами.
В 1845 году мы видели в Кантоне другое празднество, в честь божества Тай-тзеу, хранителя жилищ. В продолжение нескольких дней, по всем улицам были развешены голубые, красные и желтые ткани, представляющие цвета солнца и неба. Ко всем домам были прикреплены полки, уставленные картонными и раскрашенными изображениями богов. Повсюду были развешены люстры и фонари; оглушительный гром гонгов и цимбал раздавался повсюду, На перекрестках разыгрывались сцены, и истуканчики богов приводились в движение засаженными внутрь картонного божества крысами. Китайские религиозные празднества требует различной музыки: одни совершаются под звук громкой гонги и цимбал, другие требуют струнного орудия.
Мы имели случай осмотреть дом богатого Пун-тинг-куа, тот самый, в котором живут его жены и который славится одним из богатейших в стране. К несчастию, хозяин дома был на ту пору в отсутствии, и один из его агентов был нашим путеводителем.
Хостинг картинок yapx.ru
Мы прошли маленький передний двор, из которого широкая дверь вела во второй двор, обставленный главным корпусом здания, украшенного с фасада резными балконами и окнами. Мы вошли на лестницу и прошли ряд комнат, отделенных одна от другой резными перегородками тонкой работы, с разноцветными стеклами. Мебель везде тяжела и угловата, но из дорогого дерева; стенки кресел выложены расписным мрамором, полы черного дерева, с перламутровой насечкой, безукоризненно изящны; в альковах устроены кушетки, покрытые упругими узорными циновками и устланные мягкими подушками. Общий характер украшений составляет общий характер самих китайцев: изысканность и мелочность.
Осмотрев главное отделение дома, мы вошли в лабиринт коридоров, по которым водил нас миловидный ребенок, сын законной жены Пун-тинг-куа. Мы перешли и поднялись по лестнице в новое отделение, превосходящее пышностию все, что я видел. Резное дерево и фантастические рисунки изумительны. Оттуда снова мы вышли в сад, где, по китайскому обычаю, были нагромождены маленькие скалы, и через маленькие пруды перекинуты маленькие мостики. Сераль Пун-тинг-куа разделен на особенные помещения для каждой из жен его. Пун-тинг-куа заплатил за главную супругу свою 2,000 пиастров, а за наложниц своих до 70,000 франков. Восемь из них живут в разных частях города для избежания домашних ссор.
В загородном доме или на даче этого богатого обывателя Кантона мы немало были удивлены, увидев модель паровоза и автомат европейской женщины, которая лежала на кушетке и представилась нам видением.
Sing-song или сценические представления, в Китае начинаются адской музыкой на цимбалах, гонгах, бубнах, на скрипках об одной струне, на кларнетах и тромбонах. Мы присутствовали на представлении комедии в несколько актов, которая началась с того, что муж упрекает жену свою за то, что она стареет. Можно себе представить гнев и отчаяние обиженной супруги. Тогда муж раскаивается в несправедливости, но ищет напрасно мира: жена не может уняться и даже царапает ногтями лицо оскорбителя. Напрасно бедный муж плачет и отирает лицо руками. Затем следуют сцены взаимного гнева, и потом взаимного примирения. Нравственный вывод этой пьесы, вероятно, тот, что супруги должны стареть вместе, не замечая того друг другу и не жалуясь на естественные изменения, причиняемые годами. Роль женщины исполнял, по обычаю, мужчина, потому что китаянки не участвуют в sing-song. Во время представления жесты, походка и голос актеров как будто с намерением удаляют от истины, и представляют самое безобразное и смешное зрелище. Такие представления даются на улицам, на площадях, в храмах и дворцах. За неимением оркестра, актеры стараются подражать пронзительным звукам их инструментов.
Хостинг картинок yapx.ru
В Кантоне мало богоугодных заведений. В нем одна глазная больница и другая для изувеченных; богадельня для незаконнорожденных и для пораженных проказою.
Первоклассные школы содержатся частными лицами. Иногда несколько семейств соглашаются взять одного учителя. Кроме того, в городе находится тридцать приготовительных к экзаменам училищ, также независимых от правительства.
Высшие ученые степени достигаются с величайшим трудом. Студенты подвергаются строжайшим испытаниям: из огромного числа кандидатов не более 60 или 80 удостаиваются патента. Эти избранники тотчас же становятся важными лицами, получают право ездить верхом и в носилках. Они могут даже удовольствоваться этой степенью и не претендовать на высшую [после] испытаний Пекина.
Дети богатых и высших сословий могут домогаться на эти высшие степени учености. Народ вообще имеет обо всем только начальные понятия; зато не найдется в Китае даже служителя неграмотного. Замечательно, что при таком образовании мужчин, образование женщин совершенно ничтожно. Женщины низших классов не знают ни читать, ни писать. Жены мандаринов получают первоначальные понятия о правилах языка, но главное занятие их состоит в рукодельях и музыке.
Удивительно, как легко и несложно управление Кантона. Весь гарнизон состоит из 6 или 8,000 дрянных солдат; только у некоторых застав города имеются гауптвахты. В Китайцах, кажется, врожденна привычка к строгой дисциплине. Без всякого сомнения, крепкое устройство семейное помогает этому замечательному устройству целого. Кули —китайцы низшего сословия, — изливают все негодования и ссоры свои словесно, почти никогда не прибегая к действию. Мещанский класс удивительно вежлив: беспрерывно видишь поклоны и слышишь подобострастное «чин-чин». Но в этих приветах нет ничего неприятно-принужденного. Они очень простодушны и не церемонны в обращении; войдя к приятелю, без приглашения набивают себе трубку и наливают всегда готовый на поставце чай. Такое обхождение принадлежит среднему классу, а высший мандаринский наблюдает строгий этикет и отличается благосклонностию к подвластным.
В Кантоне беспрерывно тревожат жителей пожары, которые происходят не от одних случайностей. Народонаселение этого города всегда было неспокойно. Татарские победители имели наиболее труда покорить и поработить провинцию Куанг-тунг. В ней до сих пор существуют тайные секты, внушающие опасения правительству. «Общество трех соединенных сил» (неба, земли и человека) наиболее беспокоило власти. Оно имеет политические цели и организовано на образец масонии, имеет свои испытания, уложения, правителей и свои знаки, по которым узнает сподвижников своих даже в Малайском архипелаг.
Жители Кантона отличаются ненавистию к иностранцам; самое имя фан-куаи, которым они величают европейца, есть уже обида. Их ненависть проявляется на каждом шагу. Фан-куаи годен им только на то, чтобы получать от него как можно больше денег. Разумеется, что в Кантоне найдется довольно просвещенных людей, которые отдают должную справедливость иностранцам и оказывают им всякое уважение глаз-на-глаз и публично.
Впрочем случается почти всегда, что тот же человек, который ненавидит иностранцев в массе, очень учтив и обходителен с ними в личных отношениях. Войдите к зажиточному китайцу, и он примет вас со всем изъявлением китайского гостеприимства: всплеснет, по обычаю, руками и сделает несколько приветливых наклонений головы, с повторением «чин-чин», необходимого китайского здравствования. Тотчас приносят вам неизбежную чашку чаю, с настоем листков. Чашку покрывают металлическим резным колпачком, сквозь который втягивают в рот ароматную влагу; затем сам хозяин подает вам кальян из белой меди и порцию желтоватого табаку, похожего на сухой мох. Для зажжения трубки употребляются особенно приготовленные палочки из толченого, душистого дерева и какого-то состава, который неугасимо теплится у алтаря предков и распространяет в комнате благовоние.
Китаец, как истый владелец, любит показывать свое жилье и сады. Что касается до женщин, то надо отказаться от желания их видеть; но, сделав эту уступку обычаям Востока, можно быть уверенным, что в отношении к путешественнику не будет забыто ни малейшее внимание, ни малейшая предупредительность. Да и лучше ли примут вовсе незнакомого гражданина Небесной империи в доме какого-нибудь европейца?
С народами, имеющими сношения с Китаем, кантонцы обходятся не одинаково. В их поведении с иностранцами существуют чуть заметные оттенки, которые не следует однако оставлять без внимания. К англичанам питают в Кантоне резко обозначившуюся антипатию. Благотворительные учреждения их в продолжение последних годов не изгладили еще в народе воспоминаний [Опиумной] войны 1841 и 1842 гг. Между тем как учреждения эти должны бы были внушить кантонцам некоторое уважение к народу, которому они обязаны ими. Прежде всего должно указать на медицинское общество английских и американских протестантских миссий. Это общество устроило больницы в разных портах, открытых Нанкинским трактатом. Кантонская больница известна под названием глазной (Ophtalmic Hospital), оттого, что в нее принимают множество людей, пораженных глазными болезнями. Больницей этой управляет американец, пастор и доктор Паркер, человек редких достоинств, любезный как нельзя больше и обладающий обширными сведениями в медицине, и в особенности по части хирургии. Чудесно-успешное лечение доктора Паркера внушило огромную доверенность китайцам, которые каждый день толпятся в приемной зале, и являются лечиться от таких болезней, которые слывут смертельными у всех туземных врачей. Паркер снял, с полным успехом, множество катаракт; вылечил также счастливо несколько известного рода опухолей, которые так часты и так страшны у китайцев. Сам вице-король Кинг-инг прибегал несколько лет тому назад к премудрому (сиречь, ученому) доктору по случаю какой-то накожной болезни, которая давно уже мучила вице-короля. Выздоровевши вскорости, благодаря попечению Паркера, вице-король изъявил ему свою благодарность письмом самым обязательным,
Медико-миссионерское общество (Medical missionery society) основано в 1838 г. Больницы содержатся, во-первых, благотворительностию и щедростию англичан и американцев, пребывающих в Китае, потом пожертвованиями, которые присылаются из Великобритании и Соединенных Штатов. Те, которые задумали устроить это прекрасное и благотворительное учреждение, имели в виду столько же политику, сколько и человеколюбие. Они знали, что лучшее средство показать преимущества их края обществу малообразованному, заключается в наделении его благодеяниями человеколюбия и науки. Впрочем, цель этих учреждений не только политическая и человеколюбивая, но вместе и религиозная. Большая часть агентов медицинского общества в одно и то же время и врачи и пастыри. Понятна вся сила влияния, которую придает им это двойное звание, и [то,] как располагает оно несчастного, которому спасают они жизнь, к слушанию их увещаний. От этого в северном Китае и в Кантоне встречается много обращений, совершенных этими врачами-миссионерами, которые часто в одном и том же человеке находят пламенного неофита для распространения их пропаганды, и деятельного и искусного ученика для вспомоществования им в больницах.
Хостинг картинок yapx.ru


На этом перевод в «Московитянине» обрывается.

Via

Snow
Ещё пара рассказов из «Стародавних повестей», из двадцать девятого свитка «про злодеев и злодеяния», один с благополучным исходом, другой — с плачевным. Приём, которым пользуются злодеи, в них один и тот же и основан на том, что потолки в японских домах эпохи Хэйан – решетчатые, оклеенные бумагой; соответственно, чердак нежилой, передвигаться там можно только по балкам между столбами, но возможно убить человека в доме, забравшись на чердак, порвав бумагу и ударив сверху длинномерным оружием.

Рассказ о том, как в дом Норисукэ, чиновника из министерства Народных дел, забрался вор и сообщил о человеке, замыслившем убийство
В стародавние времена жил человек по имени [Имярек]-но Норисукэ, служил он в министерстве Народных дел.
Однажды он ушёл из дому на весь день, под вечер вернулся и видит: из-за угла каретного сарая кто-то выглядывает. Норисукэ спрашивает: ты кто такой? А тот тихонько отвечает: у меня к вам разговор. Норисукэ ему: говори же! А тот: я хочу вам кое-то сообщить в строжайшей тайне! Тогда все слуги отошли подальше.

А этот человек изблизи шепчет:
– Я вор. Увидел, на каком замечательном рыжем коне вы ездите, а мне как раз завтра надо отправляться на восток, сопровождать наместника, я и подумал: вот бы уехать на таком коне! И решил: украду. Открыл ваши ворота, вошёл, тихонько осмотрелся, а тут из дома вышла здешняя хозяйка. И какой-то мужчина ей говорит: я здесь! Она ему дала длинное копьё и велела залезть на крышу. Точно, они что-то замышляют! Я смотрю и думаю: неспроста, что-то тут неладно! И решил: расскажу это всё тебе, быть может, ты мне дашь сбежать.
Норисукэ ему говорит:
– Останься тут ненадолго. Спрячься!
Позвал своих людей и тихо что-то им приказал. Вор думает: это он велит меня схватить! Но не успел убежать: двое или трое сильных молодцов сторожат его.
Меж тем, засветили огонь, полезли на крышу, стали [искать] под свесом – и вскоре с чердака вытащили человека, по виду – воина, в охотничьем кафтане, а потом достали и копьё. Оно на чердаке было воткнуто в пол.
Стали допрашивать воина, а он говорит:
– Я служу в свите Такого-то. Не стану скрывать. Мне велено было, когда здешний хозяин отправится спать, спустить копьё через потолок в его покои, а как спущу и дотянусь до него – заколоть.
Этого малого скрутили и отвели в Сыскное ведомство. А вору, который сообщил о нём, вывели и заседлали того самого рыжего коня, что ему приглянулся, вор прямо в усадьбе сел и поехал. Что с этим вором было потом, так потом и не узнали.
Итак, если у жены есть любовник, она придумывает всякие хитрости. Но эта женщина и потом осталась жить с Норисукэ. Совсем непонятно! Быть может, он уж так любил жену, был ей не на шутку предан – но ведь мог и жизни лишиться! А спасли его редкостные стати его коня. А у вора сердце было доброе! Так говорили те, кто слышал об этом, и так передают этот рассказ.

Рассказ о том, как нищий, живший к югу от храма Киёмидзу, устроил ловушку с женщиной и убивал людей
В стародавние времена в государевой Ближней страже служил средний военачальник – кто он был, неизвестно, придворный из знатной семьи, молод, хорош собою.
Он тайно отправился на поклонение в храм Киёмидзу, и там навстречу ему шла женщина, весьма красивая и хорошо одетая. Средний военачальник видит её и думает: она не из простых, а в храм ходила пешком и тайно! Невзначай заглянул ей в лицо – а ей лет двадцать. Собою хороша, мила, несравненная красавица. Кто же она? – думает военачальник, – и почему ни слова не говорит? Забыл обо всём на свете, ни о чём не думает, видит, что она направляется прочь из храма, позвал мальчика-слугу и велел: проследи за ней, посмотри, в какой дом она зайдёт.
И вот, военачальник возвращается к себе, потом приходит слуга и говорит: я её выследил! Дом её не в столице, а к югу от Киёмидзу, к северу от склона Амиды! Живёт она, похоже, очень богато. Её старая служанка меня заметила, когда я за нею шёл, спросила: ох, ты не за нашей ли госпожой следишь? Я говорю: в Киёмидзу возле главного зала мой господин её приметил и велел мне пойти проследить. А мне в ответ: госпожа, мол, сказала, что если он ещё раз будет там, пусть посетит меня! Военачальник обрадовался, отправил письмо, и женщина прислала ему несказанно изящный ответ.
Так они несколько раз обменялись письмами, женщина пишет: я из сельской глуши, в столице бывать не могу. А потому приезжай сюда, я побеседую с тобой через занавес. Военачальник хотел повидать её, очень обрадовался, взял с собой двоих слуг, того мальчишку и конюшего, тоже мальчика, и когда стемнело, сел на коня, выехал из столицы и тайно отправился туда.
Приехал на место, велел мальчишке зайти и передать: я, мол, здесь. Служанка вышла, говорит: прошу сюда! Военачальник входит за нею, смотрит – ограда вокруг дома очень крепкая, ворота высокие, в саду глубокий ручей, через него перекинут мостик. Перешли по мостику, а слуг своих военачальник оставил по эту сторону ручья.
Вошёл во двор один, смотрит – зданий много, можно подумать, тут постоялый двор. Заглянул в двери, видит: так хорошо [всё обустроено], ширмы стоят, занавесы, всё красиво, циновки на полу, женские покои отделены занавесками.
В горной деревне – такой дом! На сердце у военачальника стало тревожно. Он сел, время позднее, хозяйка вышла к нему. И тут он зашёл за занавес и лёг с нею. Изблизи она оказалась ещё краше, но тревожился он безмерно.
Итак, они проговорили до рассвета, военачальник в неё влюбился до смерти. Лежит, а женщина сидит с печальным видом, и кажется, плачет украдкой. Военачальник в тревоге спрашивает: ты, похоже, о чём-то горюешь? А она в ответ: просто грустно… Он испугался – дальше некуда, говорит:
– Сегодня мы стали близки, тебе нечего от меня скрывать. Так что случилось? Отчего тебе нехорошо?
Спрашивал настойчиво, и она ответила:
– Не хочу отмалчиваться, но если расскажу, сердцу будет тягостно, вот в чём дело.
Говорит и плачет, военачальник просит:
– Всё равно скажи! Неужто я от этого умру?
Она в ответ:
– На самом деле я ничего от тебя не стану скрывать. Я из столицы, дочь такого-то. Отец и мать мои умерли, я осталась одна. Хозяин этого дома – весьма влиятельный среди нищих, я живу у него уже много лет, он меня выкрал из столицы, растил, а когда я выросла, стал время от времени посылать в Киёмидзу. Мужчины-паломники видят меня, и как ты, начинают ухаживать, я с ними вот так же схожусь, и это ловушка: когда гость мой заснёт, грабитель с потолка спускает копьё, я это копьё направляю, грабитель убивает гостя, пока тот обнимает меня, потом забирает его одежду. А слуги остаются по ту сторону ручья, их он тоже всех убивает и грабит, лошадей забирает себе. Он всё это проделал уже дважды. Но больше я не могу, и в этот раз думаю направить копьё так, чтоб он убил меня вместо тебя. А ты беги скорее! Твои люди, должно быть, уже убиты. Жаль мне только, что больше не увижу тебя!
И плачет без конца.
Военачальник слушает её, ничего не понимает. Однако поднялся и говорит:
– Воистину, удивительно! Чтобы убили тебя вместо меня? Редко такое случается на свете! Но жаль мне будет тебя тут бросить, сбежать одному. Так давай убежим вместе!
Она говорит:
– Я много раз уже об этом думала, но если я не ухвачусь за копьё, он тотчас же спустится, увидит, что нас тут нет, непременно кинется в погоню и убьёт нас обоих. Если только ты останешься жив, ты за меня непременно помолись!
Военачальник ей:
– Если ты погибнешь вместо меня, как же я смогу не помолиться, не воздать тебе за милость? Но как мне сбежать?
Она говорит:
– Как только мы перешли мостик, грабитель его, должно быть, сразу убрал. Так что выходи через эту дверь, дойдёшь до берега, перепрыгни, там нешироко, и иди вдоль ручья – к ограде, там есть узкий сток для воды. Постарайся через тот сток вылезти. Срок уже близок, когда хозяин спустит копьё, я его воткну себе в грудь, он пронзит меня насмерть!
Так она говорит, а в дальней части дома слышатся шаги. Страшные вещи она говорит – но как же глупо получается!
Военачальник в слезах поднялся, надел одно из своих платьев, потихоньку вышел в ту дверь, что она ему указала, перебрался через ручей, через сток вылез за ограду. Выбраться сумел, но куда идти, не знает, побежал, куда глаза глядят. А за ним кто-то бежит следом. Погоня! – решил он, оглянулся, себя не помня, – а это его мальчишка-слуга.
Хостинг картинок yapx.ru
Он обрадовался, спрашивает: ну, что? Мальчишка говорит:
– Как только вы вошли в дом, мостик убрали, я испугался, побежал к стене и вылез наружу. Остальных наших всех убили! – думаю, – что же сталось с господином? Мне вас было жалко, но вернуться я не решился, спрятался в кустах, глядел, что будет, а тут кто-то бежит. Вдруг? – думаю. И побежал следом.
Военачальник ему: так, мол, и так, я не знал, вот в какую переделку угодил! И оба они побежали в столицу, у моста через реку на Пятой улице оглянулись – а в той стороне, где тот дом, видно зарево, пожар.
А нищий думал: спущу копьё и убью! – но, против обычного, голоса женщины не услышал, насторожился, сразу спустился, смотрит – мужчины нет, а женщина убита! Понял, что кавалер сбежал. Сейчас придут и схватят меня! – думает нищий, и сразу же поджёг дом, а сам сбежал.
Средний военачальник вернулся домой, мальчишке велел молчать, сам никому ничего не рассказывал. Но, не говоря, ради кого, каждый год заказывал большой обряд, молился о ком-то в этот день. Наверняка ради той женщины! В свете о том узнали, и кто-то на развалинах того дома построил храм. Теперь это храм [Такой-то].
Думается, у женщины в самом деле было редкостное сердце! И мальчишка оказался весьма смышлёный. Итак, если видишь красивую женщину, не надо, полагаясь на своё сердце, идти за нею в незнакомое место! – говорят люди. Так передают этот рассказ.


О том, что главари столичных нищих бывали порой очень состоятельными людьми, поминается и в других рассказах того же сборника. Что же касается совершенно не воинственного, и даже в чём-то позорного поведения героя, а также того, что отправляясь в незнакомое место, и сам он, и слуги не озаботились вооружиться — то надо учитывать, что это — командир дворцовой стражи, то есть совершенно «паркетный генерал», который мог и не владеть оружием вообще. Зато — знатен, молод и красив…

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Посмотрели очередной корейский исторический сериал — «Охрана Чосона [в другом переводе — Полиция Чосона], сезон 3» (별순검 시즌3, 2010, 20 серий). В названии, что забавно, неверно почти все — что не мешает этой картине оказаться лучшим корейским детективным сериалом из тех, что нам попадались (не только из исторических, но и «из нашего времени»).
Что с заглавием не так? Во-первых, «Пёльсунгам» — это не «охрана» и не «полиция вообще», а название подразделения — примерно «Следственный отдел уголовного розыска». Это важно, потому что другие подразделения и ведомства этой только что обновлённой на западный лад корейской полиции («Кюнмучуна») в сериале появляются, и отдел, в котором работают герои, с ними то сотрудничает, то конфликтует.
Во-вторых, действие происходит в 1898 году, уже не в королевстве Чосон, а в его преемнике — Корейской империи, она же Тэхан Чегук. И время важно — совсем недавно грянуло восстание Тонхак (показанное в «Цветке маша»), в Корею вторглись японцы, начались реформы — отменили рабство, разрешили христианство, открылись первые биржа и больница западного образца, а на корейское хозяйство всё больше накладывают руку Япония, Америка, Россия и Европа, ожесточённо соперничая и очень раздражая местных жителей. При этом прежнее казнокрадство и борьба партий никуда не делись и страна на грани гражданской войны — королеву убили, король (ныне император) год скрывается в русском посольстве, и так далее. Все эти недавние и текущие события в сериале отражены, играют важную роль в сюжете и чётко показывают, что на экране — уже совсем не старый Чосон. Эта усердно обновляющаяся, но слабая и безнадёжно запаздывающая во всём империя продержится ещё чуть больше десяти лет, до аннексии Кореи Японией.
Ну и в-третьих,на самом деле это не третий сезон сериала, а четвёртый, просто самый первый был без номера. Вот там дело происходило действительно в последние годы Чосона, и снимался он по комиксу-манхве.
Хостинг картинок yapx.ru

Но первые три сезона на русский всё равно не переведены, а команда сыщиков в каждой части — новая (сценаристы и режиссёры тоже менялись), и смотреть «Полицию Чосона 3» можно независимо от предшествующих сезонов. Здесь мы сразу сталкиваемся уже с почти сформировавшимся Следственным отделом, а как он складывался — узнаем только из последней серии.
Хостинг картинок yapx.ru

Вот из кого состоит эта команда.
Старший следователь Син – его играет Чон Хобин, тот, который в «Королеве Сондок» был Мунно; здесь он такой же образцово правильный наставник и руководитель, но получился гораздо живее. Донашивает старую чосонскую полицейскую форму, хотя сам, кажется, не совсем полицейский, а скорее, «служилый вообще», истинному конфуцианцу подобает быть готовым к любой должности. В расследованиях он в основном задает стратегию, распределяет задачи, а сам идёт добиваться от начальства (своего и из прочих ведомств), чтобы не мешало работать. Безупречно учтиво и иногда по-настоящему страшно.
Хостинг картинок yapx.ru Син

Следователь Чо, любимый ученик и возможный преемник Сина. Играет его Ча — О Минсук, отметившийся в «Любови короля» и «Чосонском стрелке». Мастер перевоплощений (от молодого ученого до бандита), самый внимательный собиратель улик на месте преступления. И боец хороший. А кроме того, он молодой, красивый, отвечает за романтическую линию внутри команды. Когда не переодет, ходит в чосонской полицейской форме (такое впечатление, что из запасов Сина).
Хостинг картинок yapx.ru Чо

Следователь Чхве, старый служака, в исполнении Сан Джиру, игравшего в «Царевне Супэкхян», «Воине Пэк Тонсу», «Корейской одиссее» и т.д. Жуликов ловит давным-давно, нигде кроме полиции себя не представляет – и скорее всего, действительно не выживет, сопьется. При всём опыте – каждый раз переживает: как могут люди этакое творить… На нём и докторе в основном держится комическая линия в команде – при том что для кровавой корейской дорамы балагана здесь на редкость мало. Работать в штатском Чхве тоже всегда готов, но берется только за роли простолюдинов. Вместо формы носит вицмундир собственного изобретения, без знаков различия, только шляпа форменная.
Хостинг картинок yapx.ru Чхве
Хостинг картинок yapx.ru

Следователь Со, примыкает к команде уже на глазах зрителя, но почти сразу. Это Мин Чжиа, прекрасная рабыня из «Охотников на рабов», главная героиня в «Истории книжного червя», в прошлом году играла в «Кванхэ». Здесь это девушка из богатой торговой семьи с заграничным образованием и знанием иностранных языков, и всё это охотно ставит на службу делу. Очень любит вести допросы и опрашивать свидетелей. Вообще ей принадлежит традиционная роль дамо, женщины-стражницы для работы на подхвате и для расследований в среде женщин, особенно на женской половине в благородных домах, куда мужчинам заходить неприлично. Но Со этим не ограничивается, и как было справедливо замечено в одной из серий, «у дамо не должно быть такого взгляда».
Хостинг картинок yapx.ru
Как и Чхве, форму себе придумывает сама, но более нарядную и разнообразную. Понятно, что романтической линии и она не избежала.

Эксперты: доктор Пак и его супруга Хан (его играет Ли Дуиль, мелькавший в «Воине», её Ли Чжеын из «Земли» и «Ён Кэсомуна»). Доктор успел освоить и традиционную медицину, и немного западную, а жене его достаются все физические, химические, графологические и прочие исследования. Тут был большой соблазн опередить время, но вроде бы в этой лаборатории пользуются действительно известными тогда, да и на ту пору не самыми передовыми методами. Главная проблема этой пары – что оба люди увлечённые, времени на хозяйство и семейную жизнь постоянно не хватает. Ну, и Чхве их то и дело доводит.
Хостинг картинок yapx.ru Эксперты

Хостинг картинок yapx.ru


У каждого в команде, как и положено, есть своё прошлое, иногда драматическое или таинственное, с подробностями, всплывающими по ходу дела — но именно по ходу дела, очень умеренно, не отбирая время у основных, детективных сюжетов. А сюжеты, как в таком поджанре и положено, самостоятельные в каждой серии (только одно, самое хлопотное дело, занимает две) — но не изолированные друг от друга: некоторые персонажи из ранних серий оказываются задействованы в последующих, иногда довольно неожиданным образом. И сценарий очень плотный и чёткий: ничего лишнего, на внесюжетные пафос, лирику и шутки отводится места по минимуму, все концы с концами сводятся образцово, и нам в большинстве случаев не удавалось на середине серии угадать, кто преступник и как он провернул своё злодеяние. В общем, сценарист (Кан Хёнсон) большой молодец. (Особенно если сравнить со сходно построенным сериалом того же времени про «чосонского сыщика Чон Якъёна», где балаган отнимает половину времени, и собственно расследования из-за этого оказываются вынужденно примитивными или скомканными…)

Преступления разнообразны и не повторяются даже частично. Завязкой дела может служить и смерть участника международного чемпионата по бадуку прямо над доской, и обнаружение не пальца, а целой ноги военного инженера, и целая деревня повешенных, и похищение ребёнка американского посла, и захват в заложники министра, и биржевое мошенничество — и сплошь и рядом оборачивается всё это совсем не тем, чем кажется в начале. А вот число мотивов ограничено, в основном это месть, корысть или страх (преступлений любовных, например, по сути нет). Зато в том, что та же месть может быть очень и очень разной, сыщики и зрители убедятся весьма быстро.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
И очень понравилось, как показан «дух времени». Мир вокруг персонажей в последние годы менялся так быстро и резко, что жить получается только сегодняшним днём: планы на будущее и соотнесение настоящего с уроками прошлого равно бесполезны. (И это прекрасно сочетается с тем, что «по техническим причинам» в каждом сезоне «Полиции Чосона» команда новая — дольше чем на год не удаётся задержаться даже самым умелым и самым любимым зрителями сыщикам. Режиссёры и сценаристы, впрочем, менялись с той же скоростью…) Что будет завтра — не пытается угадать даже стратег Син; а когда сыщики сталкиваются с противником, который продолжает жить событиями пятнадцатилетней давности, им очень трудно приноровиться к такому обороту (и именно тут они едва не сложили головы…) Соответственно, всё новое, что требуется освоить, чтобы управляться в этом бешеном настоящем, приходится осваивать быстро и не отвлекаясь от основной работы.
Анахронизмы, конечно, есть (особенно что касается европейских платьев), но они не особенно мешают.
Хостинг картинок yapx.ru

Три вещи, которые в этом сериале могут не понравиться. Во-первых, боевые сцены здесь — едва ли не самые условные и неубедительные (кроме, пожалуй, одной перестрелки). Это нарочно: дорама не про боевиков, а про следователей, которые головой работают куда правдоподобнее, чем руками и оружием. (Вообще-то сыщикам Пёльсунгама по штату вообще оружия не полагалось, но уж совсем без него обходиться в этой каше получается только у половины команды…)
Во-вторых, степень натуралистичности всяких ран, язв и трупов: их много, они показаны во всех подробностях, но выглядят как учебные муляжи или как иллюстрации к учебнику судебной медицины — тоже потому, наверное, что героям ужасаться или чувствовать отвращение некогда.
А третье и самое печальное — это перевод: он единственный (только для первой пары серий есть альтернативный), он очень косноязычный и порою с прямыми ошибками, и некоторые места мы понимали только за счёт общего представления о времени и месте действия. Хотя в целом — всё равно понятно. Но если кто-нибудь когда-нибудь переведёт этот сериал заново — немедленно сядем пересматривать. А уж если и до предыдущих сезонов у переводчиков руки дойдут — совсем интересно будет сравнивать.
Хостинг картинок yapx.ru
Из западных сериалов, которые мы видели, это больше всего похоже на первый сезон «Улиц Потрошителя». Только сюжеты еще крепче сбиты и сложнее построены. Между прочим, в участке Пёльсунгама весь фильм ходит из рук в руки английская книжечка, повесть Конан Дойла «Знак Четырёх» (при том что прочесть её может только Со, худо-бедно разбирает Син и пытается учить по ней английский Чо). Но урок из неё умудряются извлечь даже те, кто не прочёл.

Via

Snow
(Продолжение; начало по метке «Хаусманн»)
Хостинг картинок yapx.ru

Хорошенькое селение Вампу расположено на склоне зеленого, покрытого лесом холма, в довольно близком расстоянии от Кантона. К этому островку пристают иностранные суда с товарами, которым воспрещен ввоз в Кантон.
Окрестности Вампу чрезвычайно плодородны; иного сахарных плантаций, очень обширных и прекрасно обработанных, окружают его. Дорога от Вампу к Кантону живописна. Группы долголиственных бананов, померанцевые рощи, бамбуковые и рисовые плантации следуют одна за другою по берегам реки. Там и сям женщины, по колено в воде, собирают раковины. На правой стороне видно несколько девятиэтажных башен, воздвигнутых на возвышениях, на подобие памятников. Эти здания называются по-китайски Та-тзе. Многие почитают их музеями для хранения святынь буддизма. Но мне было сделано другое толкование о их назначении одним китайским христианином, служившим при французском министре толмачом, во время его странствования на севере.
Китайцы полагают, что земля есть одушевленное существо.
По их мнению, она, как тело человеческое, с которым они ее сравнивают, имеет артерии, по которым струится дух жизни. Места прилива этого тока отвечают человеческому пульсу, и так как перевязка на теле сосредоточивает течение крови, то китайцы строят свои башни в местах, где хотят сосредоточить животворящую силу земли. И такие точки почитаются приносящими всякое благоденствие всему окружающему.
На некоторых расстояниях мы встречали обширные рыболовли. Искусство ловить рыбу наиболее усовершенствовано в Китае. Мы вступали в Кантон сквозь бесчисленную флотилию лодок, которые здесь составляют какое-то необычайное предместье города. Число этих лодок, от Кантона до Бокка-тигрис полагают до 84 тысяч, а вмещаемое ими народонаселение до 500 тысяч человек. Нельзя дать понятия о движении в этом водяном городе. Тут рынки овощные и рыбные, там продают скот, далее обширные дровяные плавающие дворы. Меж них разнообразят вид военные суда с пестрыми флагами, и купеческие, пришедшие с севера Китая, окрашенные в черный, белый и красный цвета, имеющие на носу два огромные глаза-символы бдительности и ловкости, которыми украшаются все китайские суда. Парусы кантонских лодок делаются из тростниковых цыновок, распущенных веером на кольях. Северные китайские плаватели употребляют паруса из бумажной ткани темного цвета.
Хостинг картинок yapx.ru
Левый и северный берега этой части Кантона, в которой лодки построены улицами, представляют ряд бамбуковых домиков ничтожной наружности. Подымаясь вверх по реке, наезжаешь на два островка, известные под именами «Folie francaise» и «Folie hollandaise». Далее развеваются флаги британские, французские и американские. Подвигаясь вперед, проходишь мимо линии игорных лодок и подступаешь к линии цветочных лодок — притонов разнородного восточного сладострастия. Лодки имеют между собой удобное сообщение и уставлены параллельно и плотно, на самом близком друг от друга расстоянии. В них ведет общая дверь, всегда открытая для приходящих, украшенная позолотою и резьбою, представляющей аллегорические фигуры и знаки, смысл которых, объясненный блестящими надписями, не оставляет, вероятно, никакого недоумения для китайцев. Цветочные лодки с золочеными дверьми, с изукрашенными окнами, служат в одно и то же время ресторациями, концертными залами и притонами разврата. Кажется, что китайцы, движимые тонким чувством нравственности, соединяют все земные наслаждения и всю человеческую безнравственность в этом водном жилище, чтобы домы и города их были чисты от постыдных зрелищ.
Мирный странник, которого, приведет в эти пределы единственная цель — любознание, посетив цветочную лодку днем, не найдет в ней ничего зазорного, потому что только к вечеру эти храмы Венеры наполняются веселыми жрицами. Переступив через порог, входишь в комнату, увешанную люстрами, украшенную картинами, букетами и корзинами, наполненными цветами. Ступив несколько ступеней ниже, входишь в покой, где даются ночные празднества. Множество зеркал и фонарей составляют его убранство; посредине маленький алтарь посвящен богам наслаждений. Кухни и людские находятся отдельно при каждой лодке. Комнаты освещены двумя рядами окон, которые закрываются подвижными жалузи. Палуба заменяет террасу или балкон, куда посетители выходят в сумерки курить трубки опиума. Цветочные лодки стоят также недвижно, как дома. Необычаен вид порядка и правильности этих кварталов, улиц и площадей, устроенных на поверхности реки. Многие европейские города не перещеголяют этого плывучего города. И какая ловкость и сметливость, какой верный глаз у лодочников, которые лавируют промеж легионов челноков, снующих во всех направлениях.
В противоположность цветочным лодкам стоят в отдалении бедные лодки нищих и прокаженных.
Недалеко оттуда возвышается укрепление Ша-мин, все-таки на левом берегу реки. Тут разбросано несколько дрянных, полуразрушенных хижин, устроенных на воде, на сваях, из бамбуковых жердей, покрытых цыновками. Эти хижины служат временными тюрьмами для преступников, которые в них не укрыты ни от холода, ни от дождя. Минуя укрепления, подходишь к кварталу Ша-мин, в котором живет грубая и дерзкая чернь. Там дети и женщины кричат, при встрече с иностранцем: «фан-куай» (что значит: черт-приезжий) и делают знаки, что ему следует отрезать голову. Несмотря на это, берут в милостинку со-пек, медную монету. Этот грустный квартал — последнее с той стороны господство города над водою. Отсюда следует выступить на берег, где растительность свежа, богата и приятна для глаз. Река представляет живое зрелище: множество лодок с произведениями внутренних стран государства ждут меры груза своего на произведения чужеземные. Не менее оживляют вид плывущие по реке плоты сплавленного бамбука и другого строевого леса.
Таков вид левого берега. На правом и полуденном прежде всего бросается в глаза буддическая пагода. Тут пересекает реку ведущий в Макао, канал. Еще очень недавно каждый иностранец должен был иметь позволение китайского правительства, для свободного проезда до этому каналу.
Хостинг картинок yapx.ru

В одной миле от этого канала, находится другой, который ведет к садам, называемым Фа-ти. В этих садах производится обработка цветов, редких растений и плодоносных дерев. Цветы разводятся в горшках странного вида, представляющих маленьких слонов, буйволов и бегемотов, вылепленных из черной глины. В спине этих животных проделаны скважинки, в которые выходит наружу стебель растения.
Чу-гуа, или царская желтая астра, растет в изобилии в Фа-ти, так же как и в других садах Китая. Ветви этого цветка распяливаются веером или опрокинутым конусом, на маленьких палочках, что и придает растению искусственную форму. Камелии Фа-ти великолепны и растут в грунте. Там заметили мы множество апельсинных дерев-карликов; плоды их довольно приятны; во вкуснее всего в этих апельсинах их кожа.
Мы дали уже достаточное понятие о предместьях и окрестностях Кантона; описали оба берега Чо-кианга. Время ступить на землю. Европеец, подъезжая к Кантону, выгружается в квартале Фактории, где встречают его, также как и в Макао, стаи танкас, которые налетают на судно, бросившее якорь, в некотором расстоянии от пристани.
Вступив на берег посреди оглушительного шума танкас, перед вами, на восток, возвышается английская фактория. Эта фактория состоит из длинного ряда домов; маленький дебаркадер, осененный группою растущих над ним дерев, ведет ко входу, которого одна сторона служит амбаром. Замечательнейшими из строений английской фактории считаются: дом консула, дом «Жардина, Матесона и компании», главнейший из торговых английских домов в Китае, и «Хонг» богатого Гу-куа. Эта фактория заменяет, на время, разграбленную в 1841 году и истребленную пожаром в 1842. На месте старого пожарища воздвигается новая фактория; но эти работы, занимающие несколько сот китайских рук, тихо подвигаются, и не раз были совершенно остановлены: по улицам Кантона являлись угрожающие объявления, которые наводили ужас на работников. Однако же теперь можно полагать, что дело скоро придет к концу. Неизвестно, будут ли эти новые постройки долговечнее прежних: судьба предшествовавших, сожженных и разграбленных четыре раза в продолжение 20 лет, не подает большой надежды. Предсказывают опять неминуемый поджог при первом значительном перевороте торговли, и его сделают те же самые работники, которым иностранцы доставляют пропитание. Заработок составляет единственное отношение туземных ремесленников с английскими купцами; без этого отношения китайские работники смотрят на иностранцев как на врагов.
Узкая улица, направленная к больниц протестантской миссии, отделяет английскую воздвигаемую факторию от американской. Американская в настоящее время превосходнее и удобнее прочих. Она состоит из соединения нескольких обширных зданий, подведенных под одну крышу; пространный и красивый фасад ее отличается от всех окрестных китайских строений. Он представляет пять больших ворот, ведущих в длинные переходы, обставленные жилыми домами, лавками и конторами. Эти переходы тянутся во всю длину фактории до параллельной улицы, на которую выходит противоположная сторона здания. Большая часть наемщиков занимают обширные, удобные и хорошо меблированные квартиры. Крыши домов выходят террасами на набережную; во время вечерней прохлады выходят на них подышать воздухом и полюбоваться окрестным оживленным видом. Дом консула Соединенных Штатов отличается от других своим фасадом, осененным большими растущими перед ним деревьями. Прекрасная площадь отделяет эту факторию от парка, называемого Американским садом, посредине которого воздымается мачта с развевающимся флагом. […] Кроме Американского сада, обнесенного стенами, прорезанного аллеями, украшенного цветами и разнородными деревьями, иностранцы не имеют в Кантоне никакого другого гульбища; и потому каждый вечер собирается там многочисленное общество.
За американской факторией, направляясь к западу, выйдешь на широкую улицу, или, лучше сказать, на площадь, постоянное сборище китайских зевак: торговцев съестными припасами, гадальщиков, починивающих поношенное платье и брадобреев. Прохожие останавливаются там, обыкновенно для прочтения красных афиш, налепленных на стену обширного строения, самой замечательной китайской архитектуры. Эта площадь примыкает одной стороной к дебаркадеру, а другой к большому переходу, называемому англичанами Old-china-street. При входе в него — род часовни, посвященной какому-то охраняющему божеству. Old-china-street вымощена плитами; по обе стороны прекрасные лавки, с различными редкостями, множеством вещей лаковых и фарфоровых, утварью и произведениями китайской живописи. Эти лавки устроены единственно для удовлетворения путешественников; владетели-продавцы стоят обыкновенно у входа и почтительно приглашают посетителей войти. Дома их одноэтажные; все устроены и расположены одинаково. Вывески написаны на английском языке, на небольших четырехугольных досках, наклонно прибитых над дверьми. Переход Old-china-street не покрыт никаким навесом. Только на некоторых расстояниях, от одного жилища к другому, переброшены доски, на которых гнездятся ночные стражи.
Французская фактория следует за Old-china-street. Она представляет собрание незначительных строений, в которых живут большею частию одни парси. Эти жилища построены в два этажа, на европейскую стать. Нижний ярус представлен в распоряжение китайских слуг, которые все свободное от необходимых занятий время проводят во сне, растянувшись на своих лодках. Французский консул имеет свое пребывание в этой фактории, где провели мы более шести месяцев. Так же, как и в Макао, comprador или маркитант доставлял нам харчи за умеренную цену; но съестные припасы в Кантоне превосходнее, нежели в Макао.
За Французской факторией, или French-hong, следует переход, называемый New-china-street, параллельно Old-china-street. […]. Обратясь опять к French-hong и следуя по переходу, который открывается перед ним, достигнешь до гостиницы Викентия — единственного приюта иностранцев в Кантоне. Эта гостиница выходит на залив, где стоят суда разной величины. Тут кончается сторона факторий. Она числится в предместьях Кантона, занимающих обширное пространство, к западу от города, куда мы наконец входим.
Хостинг картинок yapx.ru

Кантон, называемый в китайском просторечии Санг-чиен, считается главным местом области Куанг-тунг, поверхность которой равняется половине Франции. Город стоит в Куанг-чу-Фу [Гуаньчжоу], одной части этой области, к конторой причислено 15 уездов. Западная часть Кантона прилежит к уезду Нан-хаи, а восточная к уезду Пуан-ю. Такое подразделение больших китайских городов к разным уездам [распространено] почти без исключений.
Город почти четвероугольный, обведен оградой, и разделен другой стеною, параллельной реке, на две неравные части. Обширнейшая часть, лежащая к северу, называется Старым или Татарским [т.е. Маньчжурским] городом, в который до сих пор не было доступа иностранцам. Другая, составляющая новый, или Китайский город, открыта для иностранцев, несмотря на то, что на них смотрят не слишком благосклонно. В окружной стене проделано двенадцать больших ворот и четверо во внутренней стене, ведущих из Татарского города в Новый.
Вся окружность города составляет около девяти верст. Каменная работа стен состоит из рыхлого красного песчаника и кирпича. К северу возвышаются на холмах укрепления, которые господствуют над всем городом. […]
Кантон прорезан многими каналами ( Примечание: Во время сильных приливов, многие Кантонские улицы, которые прилежат к реке и устроены на сваях, обращаются в каналы. Французская фактория часто бывает залита водою. Двенадцать лет тому назад были заведены особые лодки на случай подобных наводнений.), которые придают странный вид некоторым кварталам. Особенно замечателен пересекающий квартал красильщиков. Длинные полосы тканей, окрашенных большею частию в синюю краску индиго, развешены по крышам домов, построенных на берегу. Вода этого канала почти всегда мутна, а набережные улицы чрезвычайно грязны. Многочисленные кожевенные заводы, которые находятся в этом квартале, распространяют невыносимое зловоние. Появление иностранца там производит волнение: толпы несчастных тотчас окружают его и осматривают с ног до головы с изумлением.
Говорят, что в Кантоне более 600 улиц. Эти улицы узки, грязны и дурно вымощены. В некоторых расстояниях они пересекаются воротами, которые, запираясь каждый вечер, облегчают надзор полиции и прекращают сообщения. Зимой с одной крыши на другую, накидываются через улицу доски, на которых бывают устроены бамбуковые шалаши, служащие воздушными караульнями ночным стражам, оглашающим воздух неприятной стукотней в тамтам. Эта стукотня подает весть о бдении караула. В случае пожара те же стражи будят жителей пронзительными звуками медной гонги. Они переговариваются между собою условным языком, и знаками от квартала до квартала повторяют свой лозунг. Этот ночной шум, глухой, продолжительный, действует довольно неприятно на приезжего.
Хостинг картинок yapx.ru
Некоторые улицы Кантона имеют свое специальное назначение, так например, улицы плотников, аптекарей, фонарщиков, и пр. Другие разделяются на два и на три отдела торговцев. Над дверями лавок вертикально развешены белые, красные и черные лакированные вывески. Прохожие читают с обеих сторон написанные золотыми буквами имена купцов и названия товаров. (Вот в переводе одно из подобных объявлений публике: «Все почтенные люди, желающие что-нибудь купить, должны взглянуть на вывеску этой лавки. Здесь отвечают за товар и не обманывают ни старого, ни малого». — Лавка Чен-ки, у ворот Таи-пинг, в улице Чанг-чеу, на восток.) Внутри лавки увешены таксами, на которых выписаны правила торговли с примесью похвалы товарам. Эти товары расположены на весьма чистых полках. Продолговатый стол (залавок) поставлен перед внутренней стеною. Место сидельцев и приказчиков между стеной и столом. В этот переулок нельзя иначе попасть, как через створчатую доску или внутреннюю дверь. Над головами их устроивается нишь для божества Синг-куан или Куан-таи. Нишь этот украшен цветными или позолоченными резными листками, иногда узорочной фантастической живописью. Подле устроен род балкона, с которого хозяин наблюдает за приказчиками и за продажей. Свет проникает из окна, проделанного в крыше. В отдельном углу лавки с товаром другой алтарь для божества Ту-теи, которого свято чтут китайские торговцы.
Лучшие лавки Кантона находятся в Physik-street, улице самой чистой и самой просторной. Тут собраны все редкости: великолепные вазы старого Китая с замечательными оригинальными рисунками, бронзовые античные и лаковые вещи, статуйки божеств и мудрецов, оружия и монеты глубокой древности, и тысячи вещиц, которых употребление и цену трудно определить европейцу, но в которых является невероятное терпение китайского художника.
Часть улицы Тинг-нунг-каи занимают продавцы фонарей. Эти светильные сосуды бывают самых странных форм, шарообразные, цилиндрические и в виде корзинок. Отделка этих фонарей большею частию состоит из бамбуковых палочек, на которых, подобно зонтику, распяливается пропитанная лаком бумага, которая складывается в разные формы. Иного рода фонари делаются из стекла.
Другая часть улицы Тинг-нунг-каи составляет ряд лавок с вещами для богослужения: тут цветы, храмики, украшенные колокольчиками и павлиньими перьями, искусственные плоды и безобразные фигурки.
Sapsa-monkai, или улица тринадцати факторий, изобилует фарфором из провинции Кианг-си. Там много лавок с циновками, с соломенными шляпами, с трубками и тростьми, с нанкинскими тканями и крапивным полотном, известным под именем хиа-пу.
Из перехода Old и New-China-street выходишь на рынок, где продают рыбу, овощи и плоды. Далее лавки мясников, где сушеные и распластанные крысы развешены вместе с жареной птицей. К счастию, запахом смолистого дерева заглушается в Кантоне уличный запах.
Текущие в этих улицах реки народа представляют самое странное зрелище. На каждом шагу новые впечатления: здесь десятка четыре неподвижных уродливых голов, по которым молчаливые брадобреи водят свои огромные бритвы. Там болтает гадатель, окруженный толпою ротозеев с глупою наружностию. Он произносит длинные речи такого таинственного смысла, что пытатели судьбы отходят обыкновенно в задумчивом недоумении. Далее встречаются продавцы экономического бульону (в этом открытии Европа должна уступить китайцам, которые, по обыкновению, упредили ее на несколько столетий). Еще далее видишь больных, которые философски переносят удары кулаком по спине; китайская медицина, как видно, также имеет своего рода гомеопатию. Башмачники и сапожники сидят толпами около старых баб, починивающих публично старую одежду. Охотники возвращаются с полевания с огромными ружьями и с скудной добычей какой-нибудь ничтожной пташки. Тут же толпятся содержатели боевых зверей и птиц: кошек, собак и перепелок, которые в Кантоне исправляют должность боевых петухов. Они показывают за диво кур, которым вместо куриных лап прирощены утиные.
Хостинг картинок yapx.ru

Далее, встречаешь шарлатанов-лекарей, надувающих народ, которые отвешивают и продают зелья, превознося действия их похвалами. Покрытые рубищем, нищие поют жалобные мольбы и припадают челом к земле; слепцы тянутся целыми вереницами, от пятнадцати до двадцати человек; они ощупывают дорогу палками, просят милостыни, щелкая кусочками дерева, и делают нашествие на лавки, в надежде получить несколько сапек от купцов, которым надоедают вопли их. Тут музыканты собирают около себя многочисленный круг слушателей, наигрывая им старый народный напев, который слышится на всех sing-song. Далее раздаются голоса полунагих носильщиков, которые, зацепляя друг друга тяжелыми ношами своими, укрепленными на бамбуковых палках, подымают их на плеча и кричат «ла, ла, ла» в предостережение прохожих, которых толкают без церемоний, если они не довольно проворно сворачивают с дороги. Эти носилки, колеблемые на мощных руках, состоят из четырехугольного ящика на бамбуковых шестах и затворенного со всех сторон, а иногда открытого спереди и с боков, выставляя на показ сидящего внутри путника. Перед изумленным иностранцем проходят свадебные поезды, в главе которых несут жареных свиней, поезды мандаринов с музыкантами, играющими на гонгах, с прислужниками, вооруженными зонтиками. Вся эта пестрая толпа, которая кишит, вращается и поминутно заграждает путь, представляет зрелище, которого тщетно бы стали искать во всех европейских столицах. Не следует однако же слишком предаваться развлечению от беспрерывно сменяемой декорации. Как и во всех шумных и больших городах, в Кантоне много бездельников; там стянут платок и часы так же точно, как и на любой европейской площади. Я думаю, что каждый из нас поплатился фуляром на маленькой площадке между Американским садом и французской факторией. Нередко случается слышать по пятам своим идущего незнакомца, который, пользуясь оплошностию, запускает руку в чужой карман.
Движение и одушевление, о котором мы старались дать по возможности понятие, объясняют пристрастие китайцев к Кантону, которому они дают имя «приюта наслаждений». Говорят, что немного городов Империи доставляют им столько разнообразных способов удовлетворения страстей. Там много игорных домов, беспрестанные театральные представления; а река — этот водный город, вмещает все тайны увеселений и ликований, неизвестных нигде. Иностранная торговля, значительная в Китае, снабжает Кантон предметами роскоши, которые составляют редкости в остальной части Китая и обогащают торговый класс. Известные капиталисты Кантона: Гу-куа, Пун-тинг-куа, Пункай-куа и Пнн-ти-уанг.
Но довольно уже говорили мы о наружной, уличной жизни. Внутри домов укрываются новые невидальщины. Город Китая имеет лучшие кварталы с кирпичными домами, имеет также нищенские переулки, где убогие бамбуковые шалаши, обмазанные глиною, дают кров беднякам. Любопытство не влечет в эти хижины, не проникает под циновки, заменяющие двери; эти циновки скрывают тесные, сырые, зловонные углы, которые вместе и кухни и спальни, Многочисленных семейств. Понятие о жилом устройстве китайцев можно получить только из привольной жизни в больших домах. Красивый свод, покрытый черепицею, крыши этих домов, поражают с первого взгляда. Такая форма берет свое начало с шалашей кочующего племени, которое в древности с востока Азии переселилось в Китай. Главный характер китайской архитектуры есть чрезвычайная легкость ее. Здания красивы, нарядны, украшены пластикой, самой тонкой, но также самой непрочной отделки. По этой причине Китай весьма беден памятниками. Большая часть домов Китая одноэтажные. Окна не имеют простенков, как в строениях средних веков. Стекла заменяются деревянным переплетом или резьбой замысловатого, разнообразного, очень красивого узора; в промежутках вставляются точеные прозрачные раковины, которые заменяются бумагой в жилищах менее роскошных.
Хостинг картинок yapx.ru
Домы богатых окружены высокой стеною, которая скрывает их от прохожих. Переступив порог двери, которая, по обыкновению, открывается на обе половинки, входящий останавливается перед загородкой, которая маскирует внутренние покои. Любовь наслаждаться всякого рода благом без свидетелей составляет отличительное свойство китайцев. Их не тяготит никакая предосторожность для укрытия сокровища своего от глаз соотечественников, и особливо мандаринов, которых зависть бывает опасна. Каморка привратника сторожит у входа. Два выхода, направо и налево от загородки, ведут на передний двор к сеням или передней комнате, которой внутренняя стена посвящена алтарю какого-нибудь гения-хранителя. На алтаре, убранном цветами и блестящими листиками, стоит неугасаемая лампада, на которой набожные домовладыки и домочадцы сжигают ароматы и золоченую бумагу. По стенам развешены длинные бумажные полосы, исписанные крупными буквами. Покои убраны разнородными лампами самой странной формы. Одни круглые, из напитанной составом агар-агар бумаги, испещренные надписями и безобразными фигурами; другие из четырехугольных кусков стекла, вставленных в рамки и также покрытых рисунками.
По обеим сторонам алтаря находятся обыкновенно два выхода, ведущие на второй двор, на который выходит обширная галерея во всю длину строения. Во многих домах нет этого второго двора, и передний покой примыкает к внутренним. Мужская половина дома называется по-китайски гун-тинг, женская, которая отделена от нее, называется ка-кун-тинг. Узкие лестницы служат сообщением одного этажа с другим. Комнаты невелики, зато многочисленны, меблированы большими креслами с высокими спинками, очень неудобными и некрасивыми. Занавесами и тканями убирают только одно ложе. Перегородки и двери украшены сквозной резьбою, которой совершенство и оригинальность делают честь Китайскому ремеслу. Лампады, фонари, изображения животных, растении и фантастических видов, наполняют все пространства. К числу убранств принадлежат красные панкарты, с надписями, правилами, аллегориями и поэтическими уподоблениями, которых смысл часто темен и для самих Китайцев, которые находят необыкновенно замысловатым и глубокомысленным то, чего они не понимают. Эти панкарты вешаются парами; одна служит дополнением другой: так, например, читаешь на первой: «ясно, как разум ученого, который дожил до своей осени», — а на другой: «и как роса от облака, позлащенного солнцем».
Наконец кроме описанных нами покоев, предназначенных для внутренней жизни, каждый богатый житель Кантона имеет на крыше дома прекрасную террасу, куда выходит по закате солнца подышать воздухом и предаться сладкому мечтанию. Китайцы не терпят недостатка в отношении приятного и удобного. Но на этих внешних проявлениях нельзя еще основать верного суждения о народе, который заслуживает обширнейших наблюдений.


(Окончание будет)

Via

Snow

Ещё одна история из «Стародавних повестей», грустная.

Рассказ о том, как служилый увёз свою госпожу из края Ооми и продал её в краю Мино
В стародавние времена в краю Ооми в уезде [Таком-то] жил человек. Он умер ещё не старым, а жене его было всего-то около тридцати. Детей она не родила. Сама она была из столицы.
Когда муж умер, она о нём сильно горевала, но что поделаешь? Хотела вернуться в столицу, но не вспомнила никого, на кого там могла бы положиться, всё думала и тосковала, а служилому, что состоял при их семье много лет, поручила все дела. Он вёл себя запросто, после смерти господина хозяйка полностью доверилась ему, обо всём с ним советовалась. И как-то раз служилый говорит: чем сидеть дома, лучше отправиться в ближний горный храм. Побудете у горячих источников, закажете моления для успокоения сердца… Так он уговаривал, госпожа решила: и в самом деле!
И говорит: если храм вправду недалеко, то поедем. Служилый ей отвечает: это близко, с чего бы мне вас дурачить? А госпожа: я думала поехать в столицу, но родни у меня там не осталось, друзей тоже, вот я и решила: отправлюсь, куда ты сказал, и постригусь в монахини! Он говорит: хорошо! А пока, в пути, я вам услужу! И госпожа тут же выехала.
Госпожа едет верхом, служилый следом идёт пешком, и хоть уверял, что путь недальний, а забрались они далеко. Она спрашивает: что же так долго? Он говорит: скоро будем на месте, я вас не дурачу! Так ехали дня три.
И вот, у чьих-то ворот служилый ссадил госпожу с коня, а сам зашёл внутрь. Что бы это значило? – думает она. Не понимает, стоит, ждёт, тут служилый вернулся и ввёл её в дом.
Усадил прямо на пол на циновку, госпожа не понимает, что творится, сидит, смотрит – а из дому служилому вынесли шёлка и прочих тканей. За что же ему их выдали? – думает она. А он ткани забрал и ушёл, будто сбежал.
Потом её объяснили: оказывается, служилый её обманул, увёз в край Мино [это действительно близко, соседняя от Ооми провинция к востоку] и продал. Прямо на глазах у неё взял плату и вышел. Госпожа это услышала, думает: странно! Заплакала, говорит: как же это, он обещал отвезти меня в горный храм! Как же так?! – а её не слушают, служилый взял ткани, сел на коня и ускакал.
Она сидит, плачет, хозяин дома думает, что купил её, стал расспрашивать о её делах, она всё с самого начала рассказала: так, мол, и так. Заливается слезами, а хозяин и ухом не ведёт. Женщина совсем одна, посоветоваться не с кем, бежать некуда. Плачет, горюет и говорит: хоть ты меня и купил, пользы тебе оттого не будет. Даже если убьёшь меня – мне незачем жить на свете! И легла ничком.
Ей потом принесли поесть, а она не встаёт. Окликают – а она есть так и не стала, хозяин расстроился, слуги ему говорят: ничего, полежит-погорюет, а в итоге встанет и поест, вот увидите! Но прошли дни, она так и не встала, в доме говорят: странная баба! А она на седьмой день умерла, нарочно себя уморила. И хозяин ничего не смог поделать.
Думается, как бы хорошо кто ни говорил, если это речи низкого слуги, доверять им не надо. Хозяин, когда приехал в столицу, рассказывал об этом случае, и кто слышал и пересказывал, думали: странное и жалостное дело! Так передают этот рассказ.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0