Умблоо

  • запись
    191
  • комментариев
    0
  • просмотров
    1 489

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Snow

«Предания храма Кокава»

0_10602c_3d10ac5_orig.png Раз уж зашла речь о храме Кокава, мы расскажем и о книге, где говорится о его основателях, монахах, мирских распорядителях и прихожанах.
«Предания храма Кокава» 粉河寺縁起, «Кокавадэра-энги» известны в двух главных версиях. Более ранняя и более знаменитая – это эмаки, свиток конца XII в. с рисунками. Он сохранился не полностью: как считается, свиток пострадал при пожаре 1585 г., когда храм был сожжён войсками Тоётоми Хидэёси. Более поздняя версия составлена, видимо, в XIII в., а известна она по рукописи 1452 г. Возможно, её тоже предполагали исполнить в виде эмаки, но по каким-то причинам не сделали этого, а только отметили места для рисунков.
В обоих версиях всё начинается с рассказа о том, как в 770 г. в краю Кии был основан храм Кокава. Здесь три эпизода: охотник из рода Оотомо обретает чудесное изваяние бодхисаттвы Каннон Тысячерукого и устраивает молельню; Каннон исцеляет девушку из края Кавати, и после этого люди узнают о благих силах бодхисаттвы, воплощённого в статуе из Кокава; почитательницы Каннон жертвуют молельне имущество, в Кокава строится храм как таковой и появляется монашеская община. Все эти события относятся к VIII в.
Вот несколько картин со свитка эмаки:
1. Охотник Оотомо-но Кудзико молится перед изваянием Тысячерукого. Он задумал изготовить образ одного из будд или бодхисаттв после того, как увидел в лесу чудесный свет. Юноша-странник, нашедший приют в его хижине, взялся за работу, а заказчику велел приходить на седьмой день. И вот, Кудзико находит в хижине изваяние, а ваятеля нет; он понимает, что юношей был сам Каннон, Внимающий Звукам.
0_106023_8469682f_XL.jpg

2. У жителя соседнего края Кавати по прозванию Сибукава тяжко болеет дочь. Вот она лежит в усадьбе, а возле неё хлопочут домочадцы.
0_106024_62c6f8f6_XL.jpg

3. Объявляется молодой монах и берётся исцелить девицу. В усадьбу собрался народ, посмотреть, что будет. Разумеется, девица исцелилась, а монах сказал: если хотите меня отблагодарить, посетите меня в храме Кокава.
0_106025_eee23e8f_XL.jpg

4. Девушка и её родные отбывают в храм. Эту сцену воспроизводят чаще всего, здесь хорошо видны одежды паломников и всё, что они берут в дорогу.
0_106026_263aa606_XL.jpg

5. Но храм никому не известен, вот путники ищут его, расспрашивая поселян. А рядом – видимо, та самая Мучная река, Кокава, которая им нужна. Вода в ней белая, как от рисовой муки, и этот белый цвет указывает на Каннон.
0_106027_8333e958_XL.jpg

6. И вот, Сибукава с дочерью и спутниками нашли запертую молельню. Очень устали, остановились на ночлег прямо под открытым небом, а ночью молельня отворилась – и в ней засияло светом изваяние Тысячерукого. Тут они и узнали своего целителя по примете: в «Преданиях» это шнурок, каким подвязывают ножны меча, в «Чудесах бодхисаттвы Каннон» XIX века, о которых мы писали раньше, – палочки для еды. В любом случае монах взял в награду от Сибукавы только вот такую мелочь, но она нужна была как опознавательный знак.
0_106028_4a4d6d1d_XL.jpg

7. А кто здесь постригается в монахини, не ясно: то ли та самая исцелённая девица, то ли другая женщина, вдова, которая в «Преданиях» первой пожертвовала храму имущество.
0_106029_b6608bc2_XL.jpg

8. Здесь тоже не совсем понятно, кто молится и почему на плече у изваяния висит что-то красное. В той версии «Преданий», которая без картинок, есть подходящий по смыслу рассказ, о нём мы скажем чуть ниже.
0_10602a_973b218e_XL.jpg

В версии XIII в. после преданий об основании храма следуют тридцать три коротких рассказа – по числу обличий Каннон, перечисленных в «Лотосовой сутре». Во многом эти истории похожи на поучительные рассказы сэцува. Из них две трети (с первого по двадцать второй) повествуют о том, как Каннон помогает людям в земной жизни. Рассказы расположены в хронологическом порядке от IX в. до начала XIII в. И ещё одиннадцать рассказов посвящены тем подвижникам, кому Каннон помог возродиться в Чистой земле; повествователь возвращается к событиям IX в. и снова движется по хронологии до конца XII в. Перед нами история храма – но изложенная не подряд, а в виде отдельных эпизодов, причём рассказана она дважды, с двух точек зрения: храм как место для молений о «пользе и выгоде в этом мире» и как место приготовления к будущей жизни.
Большинство рассказов построено по одной схеме: герой исполняет в храме некую должность, либо приходит в храм как паломник, либо каким-то ещё способом «завязывает связь» с Каннон, и бодхисаттва помогает ему. Эта схема обычна для рассказов о чудесах будд, бодхисаттв и богов в других памятниках, включая сборники сэцува. Связь не обязательно завязывается от праведных дел: так, в рассказах 5-м, 19-м и 23-м говорится о дурных храмовых служителях, а в рассказе 17-м о наместнике края Кии, учинившем разорение храма; милосердный бодхисаттва помогает им осознать и исправить их ошибки.
Если сопоставить «Предания храма Кокава» с другими японскими текстами о бодхисаттве Каннон, можно заметить несколько особенностей в подборе сюжетов:
Исцеление здесь есть: от слепоты и других недугов, которые помрачают чувства (рассказы 7-й, 14-й, 17-й, 22-й). Такие рассказы есть и в «Японских легендах о чудесах» (日本霊異記, «Нихон рё:ики», VIII–IX вв.), и в «Собрании стародавних повестей» (今昔物語集, «Кондзяку моногатари-сю:», XII в.), и во многих других собраниях вплоть до «Чудес Каннон» XIX в.
Спасение от разбойников есть (рассказ 1-й), от притеснений властей тоже (17-й). Эта тема тоже постоянная во всех сборниках, она восходит к «Лотосовой сутре». При этом в «Кокавадэра-энги» нет мотива «подмены тела», мигавари, – когда человек остаётся невредим в руках убийц или палачей, а раны вместо него получает статуя (в «Кондзяку» в разделе о Каннон таких рассказов три).
Избавления от бедности, о котором так много говорится в «Кондзяку» (целых восемь рассказов) в «Преданиях Кокава» нет совсем. Правда, один рассказ (3-й) воспроизводит широко известный сюжет об обретении срочно надобных вещей: человеку нужно устроить пир, а запаса еды нет и срочно добыть еду невозможно; вдруг его близкие присылают ему припасы, а потом выясняется, что эти люди ни о чём не знали, а помощь пришла от Каннон. Такие рассказы есть и в «Нихон рё:ики», и в «Кондзяку». Но любопытно, кто получает такую помощь в наших преданиях. Это жена Аривара-но Нарихиры. О множестве дам, влюблённых в этого блестящего кавалера и поэта, говорится в «Повести из Исэ» и всевозможных сочинениях по мотивам этой книги. А вот жена Нарихиры как-то мало кого занимает. Здесь же она появляется как глубоко благочестивая женщина. Нарихире приходит очередь устраивать пир при дворе, а поэт, хотя и знаменит, но небогат: ни на еду, ни на напитки средств в доме нет. Раз так, Нарихира решает уволиться со службы, принять монашество, и отбывает во дворец проститься с государем. Жена, как обычно, садится читать «Лотосовую сутру», но слёзы застилают ей глаза – и тут приходит посыльный с кушаньями и всем надобным для пира. Госпожа спрашивает, откуда он, отрок отвечает: из храма Кокава. Получив в награду красные шаровары, он весело прощается – но не насовсем! – и уходит. А после пира Нарихира вместе с женой отправляются в храм и видят те самые штаны, перекинутые через плечо изваяния.
Надо сказать, Нарихира – первая, но не единственная знаменитость среди прихожан храма Кокава. В «Преданиях» дальше появляются отрекшиеся государи Кадзан и Госиракава, канцлер Фудзивара-но Ёримити и его сановные потомки, несколько известных праведностью монахов, в том числе тот Какутю из храма Миидэра, в чьём жизнеописании дан первый достоверный отчёт о паломничестве по тридцати трём святыням Каннон.
В «Кондзяку» и в других японских рассказах Каннон очень часто устраивает браки и помогает рождению долгожданного дитяти. В храме Кокава такие чудеса не отмечены, зато немало говорится о детско-родительских связях. Дело не сводится к тому, когда родители молятся об исцелении дочери или сына (как во введении и в рассказах 7-м, 14-м, 17-м). Каннон помогает подкидышу, воспитанному в храме, найти отца и мать (рассказ 8-й); монах узнаёт о посмертной судьбе покойной матери (рассказ 15-й); обычай посещать храм Кокава объединяет разные поколения семьи Фудзивара (рассказ 10-й).
Вообще в Кокава бодхисаттва Каннон часто выступает как учитель, сообщает людям некие знания: о прежних и будущих рождениях и в целом о причинах тех или иных событий в их жизни. Сюда же можно отнести рассказы, где объясняется, почему храм владеет таким-то имуществом. Во всех таких случаях речь идёт об энги в философском смысле слова: о причинно-следственных связях, знание которых ведёт к освобождению. Когда в тексте «Преданий…» бодхисаттва Каннон проясняет эти связи, его милосердие распространяется не только на героя рассказа, но и на читателя.
В «Преданиях храма Кокава» не звучит ещё один мотив, восходящий к «Лотосовой сутре» и постоянный в рассказах о Каннон: мотив спасения на водах, помощи в морском путешествии. Это можно объяснить тем, что храм стоит далеко от моря, хотя и говорится, что до Кокава докатываются волны от острова Фудараку 補陀落 (санскр. Поталака) – счастливого острова в дальнем море, где Каннон даёт приют своим верным почитателям. Правда, храм Хасэдэра тоже далёк от морских берегов, но в его преданиях «морская» тема встречается. Кроме того, и в «Кондзяку», и ещё в некоторых источниках бодхисаттва из Японии через море помогает жителям Кореи, так что вера в Каннон объединяет людей разных стран, открывает Японию большому миру (такой рассказ в нашей серии по тридцати трём храмам ещё будет). В «Кокавадэра-энги» рассказ 15-й можно толковать или в этом же смысле, или в противоположном. Здесь монах молится о том, чтобы узнать, где возродилась его мать после смерти и в вещем сне узнаёт, что родилась она в стране «Солнечной шелковицы» 扶桑, Фусо:. Вообще Фусо: – это книжное название Японии, и монах огорчается: значит, матушка моя не вышла из круговорота перерождений. Но таинственный его собеседник (на сама деле это Тысячерукий) объясняет: не печалься, на самом деле это Чистая земля будды Амиды. Ведь знак «шелковица» пишется как «четырежды десять и восемь». Итак, матушка твоя родилась в Чистой земле близ того, кто дал сорок восемь обетов (то есть близ Амиды).
0_10602b_5784d82_XL.jpg
Как из знака «шелковица» получается «сорок восемь».

Отсюда следует отождествление Японии с Чистой землёй, в духе учения школы Тэндай об «исконной просветлённости»: нет просветления отдельно от помрачения, нет рая отдельно от нашего мира. Это может означать размыкание привычных границ: Япония – не дальняя страна на восточном краю населённого мира (что подразумевается названием Фусо:), а часть единого мироздания, где все люди, как в раю, лишь тем и заняты, что славят будду и готовятся к окончательному освобождению. Или наоборот, границы замыкаются: если кроме Японии нет иного рая, значит, о других странах и мирах можно не думать вовсе.
Если рассматривать эти сюжеты, то «Кокавадэра-энги» выглядит как небольшой тематический сборник сэцува. Однако в череде рассказов то и дело встречаются отклонения в сторону другой сюжетной схемы, где некие блага получает не герой, а сам храм: расширяются его земельные угодья, строятся новые здания, пополняется собрание книг и т.д. Так, в рассказе 13-м храм приобретает дерево для сада. Герой, нашедший редкую вишню с махровыми цветами, колеблется, к которому из храмов или святилищ её пересадить, и бодхисаттва Каннон сам предлагает: неси деревце ко мне, а я буду защищать тебя и твоих потомков. Когда рассказ строится по такой схеме, это возвращает нас к жанру энги в узком смысле слова: к обоснованию прав общины на те или иные ценности. Подобных рассказов в «Кокавадэра-энги» 17 из 33. Правда, самые драгоценные сокровища храма Кокава, реликвии времён его основания, здесь впервые перечислены в рассказе 5-м в сообщении о пожаре, когда все они были утрачены. Разумеется, две схемы могут и даже должны совмещаться: храм получает пожертвование, жертвователь – помощь, в этом и состоит правильный ход событий.
И на наш взгляд, схему энги можно выделить в том числе и в тех рассказах, где нет речи о каких-либо осязаемых дарах храму и даже о подношениях невещественных, вроде песен вака или чтении сутр. С каждым новым паломником храм расширяет сеть своих связей – с соседями в краю Кии, с землями Ямато, Кавати, Идзуми, с другими храмами, со столицей и даже с дальним краем Муцу. Эти связи составляют главное богатство общины – и что примечательно, ими она может поделиться. Ведь, посещая храм Кокава или хотя бы слушая проповедь или читая свиток энги, люди приобщаются к этим связям. Через общую веру в Каннон благочестивый читатель «Преданий…» оказывается связан и с семьёй Фудзивара, и с государями-монахами и их окружением, с храмом Миидэра, с горами Коя и Кумано, с бодхисаттвой Гёки, с традицией «родных песен», которую здесь представляют Аривара-но Нарихира, государь Кадзан и другие поэты вака. И даже со страной Японией он обновляет связь, узнав тайну её названия.
Вот для примера несколько рассказов о храме Кокава.

Рассказ 4. Монах Рёсин узнаёт о связи между храмом и полями Кокава

Монах Рёсин жил в краю Ямато в уезде Ути, в месте под названием Оотори, в молельне Аиин. В краю Кии в уезде Ито в месте, что зовётся Суда, есть ступенчатые поля в три уровня. Они зовутся полями Кокава. Осенью в шестой год Камбё [894 г.] хозяин тех угодий ночью охранял поля от потравы. Ночью кто-то явился жать рис. Хозяин выстрелил и попал, засверкал свет. Хозяин удивился, присмотрелся, кто там, и увидал коня тростниковой масти. Когда рассвело, он тщательно осмотрел то место – и похоже было, будто колосья жал человек. И точно так же всё повторилось и на следующий год, и на третий. Хозяин опасался дурного и пригласил Рёсина совершить моление.
Рёсин решил посмотреть, что на самом деле происходит, и стал стеречь по ночам. И вот, в одну из ночей молодой монашек, одетый в чёрное, явился, сжал два снопа и направился восвояси. Рёсин пошёл за ним, и к рассвету они дошли до управы Коя. Монашек направился в храм Кокава и вошёл в главный зал. Рёсин стал расспрашивать о нём у монахов, постоянных насельников нашего храма. Монахи удивились, стали отворять все двери – и нашли два снопа риса перед занавесями главного зала. Рёсин подумал: непостижимо! – затворился в храме и стал молиться о связи причин. Во сне ему явился давешний монашек и сказал:
– Я Великий Воевода, Великий Милосердный. А ты подвижник Истинных слов. Поэтому я явил тебе свой облик и дам указание словами. Я тот, кто пестует людей здешнего края. В этом храме я обитаю уже долгие годы. То поле – лишь один цубо здешней земли. Поэтому скажи хозяину сжать его для меня. Не так уж ценен этот рис, но мне он нужен, чтобы пестовать людей этого края.
Рёсин проснулся, залился слезами и пустился в обратный путь. После этого хозяин передал то поле во владение нашему храму.

_______________
Рассказ объясняет, как террасные поля в местности Суда 隅田 оказались во владении храма Кокава. О монахе по имени Рё:син 良心, как и о молельне Аиин 阿逸院 в уезде Ути 宇智, кроме этой истории ничего не известно; судя по названию, в молельне чтили будущего будду Мироку (Аи, санскр. Аджита, – одно из его имён).
Конь «тростниковой масти» 葦毛, ёсигэ, — серый или серый в яблоках. Выражение «молиться о связи причин» 因縁を祈念す, иннэн-о кинэн-су, может пониматься двояко: 1) молиться, чтобы понять причины происходящего; 2) молиться, чтобы завязать связь со Внимающим Звукам. Великий Воевода, Великий Милосердный 大悲大将, Дайхи-Дайсё:, – величание бодхисаттвы Каннон. «Подвижник Истинных слов» 真言の行者, Сингон-но гё:дзя, – знаток «тайного учения». Слова бодхисаттвы «пестую людей здешнего края», кокутю:-но хито-о хагукуму, могут относиться и к краю Кии, и к стране Японии в целом. Цубо 坪 – мера площади, около 3,31 кв.м.

Рассказ 8. Настоятель Рюкаку получает указание, как найти родителей



Рюкаку был сыном старшего монаха Эйкаку – келейного служителя общинного старейшины Какуэна, главы храма Ондзёдзи. Этот Рюкаку родился в годы Тёгэн [1028–1037 гг.] и всё никак не подавал голоса. Люди хулили его, говоря: если младенец не кричит, жизнь его будет краткой. И раз так, его по обычаю решили оставить на склоне холма Киёмидзу. Там его подобрал монах храма Киёмидзу по имени Югэн и вырастил.

Когда стал взрослым, он поселился в Южной столице и стал зваться настоятелем Рюкаку. Однажды он отправился в край Кии проведать имение Киномото, а потом побывал как паломник в нашем храме, молился перед буддой и высказал своё желание:

– Хочу, о Великий Мудрец, Внимающий Звукам Мира, чтобы ты показал мне лица моих родителей!.

И тут же во сне ему было указано:

– Отец твой – келейный служитель общинного старейшины Какуэна, главы храма Миидэра, а зовут его старшим монахом Эйкаку. Он живёт в палатах Исида. Мать твоя – племянница Сэйсю, величаемого Мостом Закона, распорядителя святилища Явата. Она живёт в Ивасимидзу.

Проснувшись, Рюкаку посетил оба этих места и встретился с родителями.
_____________
О монахе Рю:каку 隆覚кроме этой истории ничего не известно. Его отец Эйкаку 永覚 назван «келейным служителем» 坊人, бо:нин, то есть помощником знаменитого монаха XI в. Какуэна 覚円 (1031–1098), «общинного старейшины» 僧正, со:дзё:, то есть одного из глав всей японской монашеской общины. Какуэн был сыном Фудзивара-но Ёримити 藤原頼通 (992–1074), регента и канцлера при государях Гоитидзё:, Госудзаку и Горэйдзэе. Какуэн возглавлял храм Ондзё:дзи 恩城寺 (Миидэра 三井寺) в окрестностях Столицы, один из наиболее могущественных храмов Японии. Будучи монахом, Эйкаку вступил в любовную связь с женщиной из семьи распорядителя другого влиятельного храма и прижил от неё дитя; в XI в. в Японии такое поведение монаха не считалось необычным.
Храм Киёмидзудэра 清水寺 на восточной окраине столицы стоит на склоне высокого холма. Как и храм Миидэра, Киёмидзудэра входит в число главных японских святынь бодхисаттвы Каннон. Обычай оставлять младенцев на склоне холма Киёмидзу известен и по другим источникам. Поместье Киномото 木本 в краю Кии принадлежало храму То:дайдзи 東大寺, самому крупному храму города Нара. «Великий Святой» 大聖, Дайсэй, – одно из величаний Каннон.
Исида 石田 – имение семьи Фудзивара в местности Ооцу поблизости от храма Миидэра; Какуэн мог гостить там у своих родичей-мирян. Имя деда Рюкаку с материнской стороны – Сэйсю: 清秀, его должность — распорядитель храма-святилища Явата-но мия (иначе Хатимангу: 八幡宮) в Ивасимидзу 石清水 в окрестностях Столицы, где почитали бога-бодхисаттву Хатимана, защитника государева рода и всей страны.

Рассказ 23. Распорядитель Эннё смотрит на запретное тело будды и всё же возрождается в Чистой земле

Эннё был сыном и наследником распорядителя Онги, носившего звание Мост Закона, третьим распорядителем нашего храма. Около третьего года Нинна [887 г.] он захотел взглянуть на нашего главного почитаемого. Мирской распорядитель, наместник края Идзуми Оотомо-но Садамунэ сказал ему:
– Как гласит надпись государя Конина, наследник основателя нашего храма, чиновник верхней ступени полного шестого ранга Оотомо-но Фунануси устроил для священного тела шестиугольный закрытый помост, со всех сторон окружил его занавесями и обо всём подробно доложил ко двору. А к прибытию государя были вывешены семислойные занавеси. С тех пор никто за них просто так не заглядывает. Дозволено лишь вдыхать чудесное благоухание и видеть ясный свет.
Эннё возразил:
– Я потомок основателя храма! Наследственный распорядитель! Даже если я прямо взгляну и увижу священное тело, чего мне бояться?
И тут же опустился на колени перед занавесями и сказал:
– О почитаемый, сам собою явившийся в мир, Внимающий Свободно! Даруй уловку на пользу живому, исполни то, чего я хочу в глубине сердца!
Отодвинул занавесь и посмотрел. Садамунэ снаружи спросил:
– И что?
– Мирно сидит, – только и сказал Эннё. И упал замертво.
Хотя потом он очнулся, но ослеп и не мог пошевелить руками. Жизнь ему стала немила. Шло время, Эннё в досаде на Внимающего Звукам говорил:
– Светлые боги, следы-отпечатки будд, в здешней жизни насылают тяжкие кары. Но неужто таково милосердие исконных ступеней, великих подвижников?
И во сне ему было явлено указание:
— Ты обычный человек. Я тело будды. Как если бы незрячий человек взглянул на солнце и не увидел света – так же и тут. Не досадуй на меня!
Проснувшись, Эннё сказал:
– Хотя эта жизнь моя и прошла напрасно, в будущей жизни я увижу будду, услышу Закон!
И снова ему было явлено указание:
– Когда в сердце своём недоволен обоими веками, нынешним и будущим, то причиной тому – грехи-помехи, что не имеют начала. Предайся подвижничеству Цветка Закона, исполни правила покаяния, памятуй об Амиде и следуй стремлению возродиться в Чистой земле!
Эннё послушался. Заказал переписать сутру Собственного Закона Будды, поместил свитки в северо-восточном углу главного зала, памятовал об Амиде и молился о возрождении в стране Высшей Радости. Прошло около десяти дней, и он понял, что смерть близка. Оба глаза его стали видеть, как раньше, все чувства прояснились. «Если думать о Внимающем Звукам Мира, это не будет втуне, так как он может избавить от всех страданий», – прочёл Эннё вслух, с великим почтением памятуя о Законе Будды, сел прямо, обратился лицом к западу и так скончался. Когда его хоронили, у могилы того, кто чтил сутру Собственного Закона Будды, собрались багряные облака и засиял драгоценный свет – так говорят. А ещё в годы Эйхо [1081–1084 гг.] святой мудрец Кёкай, его ученик Хокай, а с ними всё руководство нашего храма, настоятель, его помощники и прочие видели, как над могилой Эннё поднимаются багряные облака.

______________
Хотя в тех же «Преданиях» вначале говорится, как основатели храма смотрели на изваяние Тысячерукого, здесь оно причисляется к «сокрытым буддам» 秘仏, хибуцу, на которых запрещено смотреть вообще или кроме особых редких случаев. Распорядитель-монах и мирской распорядитель расходятся в том, на кого из храмовых служителей распространяется запрет. Государь Ко:нин 光仁 правил в 770–781 гг. «Закрытый помост» 帳台, тё:тай, – возвышение внутри храмового зала со столбами по углам и решетчатым верхом; на него вешают занавеси.
Эннё, упрекая Внимающего Звукам, говорит, что карать за нарушения запретов свойственно богам ками, но не бодхисаттвам. При этом он соотносит бодхисаттв с богами как «исконные ступени» 本地, хондзи, с «отпечатками-следами» 垂迹, суйдзяку, то есть мыслит богов как воплощения бодхисаттв.
«Сутра Собственного Закона Будды» 如法経, Нёбо:кё:, здесь – «Лотосовая сутра», она же «Цветок Закона». Перед смертью Эннё читает строки из этой сутры, которые по сути оправдывают его дерзкий поступок. В переводе А.Н. Игнатовича эти строки звучат так: «Если тот, кто услышит его имя, а также увидит его тело, будет думать о Внимающем Звукам Мира, это не будет втуне, так как Внимающий Звукам Мира может избавить живые существа от всех страданий» (ТСД 9, № 262, 57c).
Кё:кай 教懐 (1001–1093) долгие годы был монахом храма Кофукудзи, но в возрасте около 70 лет ушёл на гору Коя и ещё более двадцати лет провёл в странствиях, прославился как подвижник Чистой земли.

Рассказ 24. Учитель таинств Дзэнни желает царского сана, но оставляет это желание и обретает плод будды

Учитель таинств Дзэнни был учеником Дзиндзэна, главы школы Тэндай, исполнявшего обязанности общинного старейшины. В годы Канна [985–987 гг.] из-за раздоров Дзэнни покинул гору, где жил, и отправился через всю страну в край Муцу. Он обладал чудесной силой, и когда обращался к больному, тот сразу исцелялся, а когда молился за бедняка, тот вскоре наживал богатство. Между тем, все желания Дзэнни были нацелены на одно: обрести такие подвижнические заслуги, что позволяют в нынешнем теле возвыситься до царского сана. Он расспрашивал о храмах и святилищах, славных чудесами: где какие чудесные образы изваяны из дерева или нарисованы на свитках, какие есть отпечатки следов, чудесные подобия. И вот он задумал поклониться живому телу Внимающего Звукам в храме Кокава, ушёл из края Муцу и направился в наш храм. И прибыл к нам, и совершил поклонение. Во сне ему явился чудесный отрок и молвил:
– Чтобы возвыситься до царского сана, нужна сила десяти благих дел. В нынешнем теле её обрести невозможно. Если в этом рождении будешь держаться десяти благих дел, то я соединю свои силы с твоими, и в будущей жизни ты станешь правителем небольшой страны.
Проснувшись, Дзэнни сказал:
– Если не поможешь исполнить мое давнее желание, значит, напрасно тебя зовут Великим Милосердным!
Чудесный отрок снова явился ему и молвил так:

У кого настолько
Страстное сердце,
Тот упадёт
На дно огненного ада!
Услышь это!

Дзэнни отозвался:
– Если в нынешней жизни мне нельзя достичь царского сана, для которого нужны десять благих дел, тогда помоги мне в будущей жизни свидетельствовать, что я обрёл плод святости, стал буддой с десятью именами!
Чудесный отрок отвечал:
– Ты подвижник Истинных слов. Если не будешь лениться, исполняя тройное таинство, то можно не сомневаться: десять имён ты обретёшь.
Тогда Дзэнни построил себе хижину на холмах Оохары и там предался подвижничеству пяти видов, в шесть сроков возглашал имя будды. Весной третьего года Канко [1006 г.] он устами произнёс звук А, сложил руки в знак сосредоточения – и прямо на месте молитвы испустил дух и закрыл глаза.

___________
Дзиндзэн 尋禅 (943–990), десятый сын Правого сановника Фудзивара-но Моросукэ, был главой школы Тэндай. Его ученик Дзэнни 禅意 покинул гору Хиэй, где находились главные храмы школы Тэндай, вероятно, из-за раздоров между этими храмами и храмом Миидэра. Чтобы в будущей жизни возродиться государем, надо: не убивать, не воровать, не распутничать, не лгать, не злословить, не лицемерить, не пустословить, не жадничать, не гневаться, не склоняться к дурным учениям — и главное, не поощрять ко всем этим грехам других людей (это и называется «десятью благими делами»). «Десять имён» – десять величаний любого будды: Пришедший своим путём, Почитаемый в веках и др. «Тройное таинство» 三密, саммицу, – таинство тела, речи и мысли: подвижник уподобляется одному из будд, приняв соответствующую позу, произнося мантру и сосредоточившись мыслями на образе этого будды. «Пять видов» подвижничества различаются в учении «Истинных слов», Сингон: это пять ступеней от первого пробуждения сердца до полного просветления. «Шесть сроков» – равные промежутки по четыре часа, на которые делятся сутки. «Знак А» – первое и самое простое из «истинных слов», они же мантры, соответствует вселенскому будде (ибо природа будды так же присутствует повсюду, как звук «а» во всех слогах). «Знак сосредоточения» 定印, дзё:ин – положение рук, соответствующее здесь мантре «А»: подвижник сидит в «позе лотоса», локти опираются на колени, правая ладонь лежит на левой ступне и развёрнута вверх, левая ладонь – поверх правой, большие пальцы подняты и соприкасаются.

Via

Snow

0_105f4b_f05e59fa_orig.jpg

Начало — 1, 2

Сегодня — про двух девочек, которым сперва сильно не повезло, а потом наоборот.

3. Храм Кокавадэра (в краю Кии) 第三番 粉河寺

Тити хаха-но
Мэгуми мо фукаки
Кокавадэра
Хотокэ-но тикаи
Таномосики кана


Отцовское, материнское
Милосердие глубоко,
И в храме Кокава
На клятву будды
Можно положиться!

Почитаемый: Тысячерукий и Тысячеглазый Каннон 千手千眼観音
Первооткрыватель: Оотомо-но Кудзико 大伴孔子古


0_105f50_8d41919_orig.jpg

Сибукава Садаю: 渋川左太夫

Садаю: был жителем края Кавати. Его единственная дочь тяжело заболела, врачи лечили её сотней способов, но чуда не случилось. Отец и мать, полные жалости к ней, всем сердцем верили в великого милосердного бодхисаттву, Дарующего Бесстрашие, и вдруг к ним явился отрок лет четырнадцати или пятнадцати, расспросил о недуге их дочери, и они положились на чудо принятия дара – а потому отрок тут же научил их возглашать заклятие Тысячерукого. И сразу же тяжкая болезнь отступила. Отец обрадовался и хотел оделить отрока всяческими богатствами, но тот не взял, а только забрал у больной девицы бумажный кулёк с палочками для еды. Сказал:
– Я из края Кии, из храма Кокава, – и исчез.
После этого, раз девица полностью исцелилась, отец, неся её на плечах, пошёл искать то место, но не нашёл. Они остановились отдохнуть около травяной хижины, где никто не жил, и ночью в том месте откуда-то воссиял непостижимый свет, ведь то была обитель будды. Удивились, подошли поближе, посмотрели – а там Тысячерукий, и в одной руке у него кулёк с палочками! Тут они с глубоким почтением восславили бодхисаттву, ведь это он был тем отроком. И с тех пор паломники стали сходиться сюда со всех четырёх сторон, а потом женщина из уезда Ито, истово верившая в Каннон, перестроила эту хижину в храм. А чудеса здесь являются снова и снова.


__________________________
Оотомо-но Кудзико, согласно «Преданиям храма Кокава» (粉河寺縁起, «Кокавадэра-энги», XII в.), жил в древние времена и был охотником. Однажды он, взобравшись на дерево, высматривал в лесу кабанов и заметил, как что-то светится, нашёл это место и построил там хижину. Он дал обет изваять образ будды, и однажды к нему явился молодой монах, назвался ваятелем и обещал исполнить работу, только чтобы заказчик не подглядывал за ним. И точно, через семь дней было готово изваяние Тысячерукого, а монах исчез. Тут-то Кудзико и понял, что образ ваятеля принял сам Тысячерукий, навсегда отказался от убийства живых существ и стал первым монахом в новой обители.
В тех же «Преданиях…» говорится и об исцелении дочери Сибукава Садаю: (Таю:носукэ). Отец с дочерью и слугами долго ищут место под названием Кокава, никто не знает, где это, но в конце концов они приходят к берегу речки с белой водой – а «Кокава», собственно, значит «Мучная река». Судя по рисункам в свитке «Преданий…», хижина, которую путники находят у реки, совсем маленькая, так что они и не пытаются зайти внутрь, а устраиваются на ночлег рядом – и ночью видят свет. Там, правда, примета другая, но тоже самая дешёвая хозяйственная мелочь: не палочки в обёртке, а 鞘付, саяцуки – шнурок, которым подвязывают ножны меча или ножа. О вдове из уезда Ито в «Преданиях…» тоже говорится; она пожертвовала храму всё своё наследство.
Вообще эти «Предания…» – книга увлекательная: там среди паломников в храме Кокава появляются и государи, и высшие сановники, и поэт Аривара-но Нарихира с женою, и многие знаменитые монахи эпохи Хэйан.
Дарующий Бесстрашие 施無畏, Сэмуи, санскр. Абхаядана, – одно из величаний Каннон. «Принятие дара» 加持, кадзи, – обряд, при котором подвижник сосредоточивается на своём единстве с буддой, бодхисаттвой или божеством и получает в своё распоряжение его чудесные силы. Средствами для такого сосредоточения служат заклятия, мантры, например, для Каннон это «Заклятие Тысячерукого» 千手陀羅尼, Сэндзю дарани.

На картинке у отрока старинная причёска и палочки в руке, а в другой – нераспустившийся цветок лотоса. Зато у девочки платье с модным современным узором. На плечах у отца и дочери белые накидки паломников.


4. Край Идзуми, храм Макиноодэра 第四番 和泉槙尾寺

Миямадзи я
Хихара мацубара
Вакэюкэба
Макиноо яма ни
Кома дзо исамэру


В глухих горах
Через сосновый лес
Я пробираюсь,
И возле горы Макиноо
Мой конь замедляет шаг.

Почитаемый: Тысячерукий и Тысячеглазый Каннон 千手千眼観音
Первооткрыватель: досточтимый Гё:ман 行満上人


0_105f51_b1fb4928_orig.jpg

Государыня Ко:мё: 光明皇后

В давние времена в краю Идзуми в уезде Урада жил досточтимый монах Тикай. Когда он поселился на горе у водопада Мияри, веруя в учение Будды, пришла олениха, выпила мочи досточтимого, а потом родила девочку. Досточтимому трудно было бросить дитя, и он отдал девочку на воспитание соседской старухе. Та всю жизнь была бедна, но с этих пор разбогатела. И вот однажды, когда девочке было семь лет, она в пятом месяце вместе со старухой в поле высаживала рассаду. А в это время из столицы приехал Фудзивара-но Фухито. По государеву велению он побывал как посланец в здешнем храме Макиноо, испросил чудесной помощи Внимающего Звукам Мира, а на обратом пути увидел в поле эту самую девочку. От тела её исходил ясный свет, как от белой яшмы, и Фухито тут же восхитился ею и уговорил старуху отпустить дитя с ним. Фухито отдал девочку в услужение государю, затем она удостоилась государева благоволения, а потом, в первый год Тэмпё: в восьмом месяце была возведена в сан высочайшей супруги. Это и есть государыня Ко:мё:. Связь её с Буддой была глубока, а потому она особенно веровала в Закон Будды и построила много храмов – удивительное чудо!


________________
Досточтимый Гё:ман (или Син-мань, если он был переселенцем из Китая) по преданиям, жил в VI в., при государе Киммэе; таким образом, основан горный храм Макиноо будто бы чуть ли не в первый год знакомства японцев с буддийским учением. Первый год Тэмпё – 729 г.
Государыня Ко:мё: (701–760) была супругой государя Сё:му 聖武天皇 (701–756, прав. 724–749); обычно считается, что она была дочерью самого Фудзивара-но Фухито 藤原不比等 (659–720). По преданиям, родилась она действительно в краю Идзуми, при дворе служила с юных лет, но принца родила поздно, и он вскоре умер; государю Сё:му наследовала дочь Ко:мё:, побывавшая правящей государыней дважды, под именами Ко:кэн и Сё:току. А государыня-супруга Ко:мё: прославилась как верная сподвижница Сё:му во всех его благочестивых делах: строительстве храма То:дайдзи в городе Нара, создании всеяпонской сети храмов и т.д. А ещё Ко:мё: слагала песни и обладала замечательным почерком, некоторые её каллиграфические работы сохранились. Кроме того, государыня прославилась милосердными деяниями: устраивала приюты, бани и т.д., и порой её саму отождествляют с Каннон; по преданию, изваянию Каннон в храме Хоккэдзи в Нара приданы черты государыни Ко:мё:, основательницы этого храма.
А почему именно олениха? Видимо, потому, что оленей особенно любит не только Будда, но и бог святилища Касуга, предок рода Фудзивара.

На картинке усатый Фудзивара-но Фухито стоит справа в парадном придворном платье, юный оруженосец держит его меч, старуха, похоже, красноречиво излагает удивительную историю своей воспитанницы, а сама девочка смущённо отвернулась (за ленточкой на голове у неё воткнут пучок рассады).

Via

Snow

(Окончание. Начало — 1, 2, 3, 4)

11 ноября
А сегодня мы уже входим в Нагасакскую бухту, — море синее, спокойное; солнце приветливо заливает нас своими лучами; ветерок лениво тронет лицо и полетит туда, где спят в солнечном блеске высокие берега, то голые и серые, то покрытые зеленой растительностью.
0_105f67_9ba071fa_XL.jpg
Вот Папенберг — скала у входа в бухту, с которой японцы, сорок лет назад, столкнули в море десять тысяч европейцев и своих крещеных японцев: многие из очевидцев еще живы и теперь в той толпе японцев, которая стоит на берегу и смотрит на нас. И здесь внизу, у бухты, и там выше, в зеленой горе, и на самом верху, где храм какой-то, домики хорошенькие, как игрушка, с большими навесами японские домики, — это Нагасаки.
Тепло и тихо, и по изумрудной поверхности бухты уже плывут к нам с навесом от дождя лодки, гребут в них японцы, часто голые, то стриженые, то в затейливой национальной прическе. Подъехав голые, набрасывают торопливо халаты и, размахивая энергично руками, зазывают пассажиров.

Вот мы уже и на берегу, и я жадно вдыхаю в себя мягкий теплый воздух, любуясь этой негой, спящей в золотых лучах осени южной земли. Кажется, уже видел все это когда-то: эти горы, этот город в них, этот ясный солнечный день, и в нем зелень осени, то желтый, то красный лист, светящиеся в блеске лучей, как прозрачные. Следы жаркого лета кругом на всем этом, сухом и пыльном; видел и эту толпу — в японских халатах, в европейских костюмах и смешанных, одни остриженные, другие в прическах, те с непокрытой головой, эти в шляпах котелком, но в халате, из-под которого выглядывает голое тело. У одного на ногах род сандалий, или деревянные подставки, которые громко стучат о плиты мостовой; другой в ботинках. Видел и эти женские фигурки с прической, в халатах, опоясанных широким поясом, с громадным бантом сзади, их смуглые лица с прорезанными глазами смотрят приветливо, но как-то ничего не выражают. Мы поднимаемся в верхнюю часть города, доходим до самого верха, широкая, в несколько этажей лестница пред нами, там наверху храм, — видел и это. Но, кажется, тогда была ночь, и в голубой ночи ярко горели огни фонариков всех этих, как портики, домов игрушечного города, огни отражались в бухте и дрожали там, когда проплывала, бороздя поверхность воды, лодка…
0_105f69_41dc2a5e_XL.jpg

[…] я стараюсь отделаться от невольных предвзятых впечатлений и ищу непосредственных.
Вот японская улица, и сильно бросается в глаза подвижность и стремительность в движениях японской толпы. В то время, как фигуры корейца и китайца рисуются в воображении в состоянии покоя, японец вечно напряженно подвижен: идет ли он, он идет как-то судорожно спеша, вас ли везет в своей ручной колясочке, он напрягается изо всех сил, чтобы как можно скорее доставить вас к месту назначения. Даже в массе своей японская толпа сохраняет свои индивидуальные особенности: она напоминает синематограф с его нервными дрожащими фигурами или же толпу, вырвавшуюся из сумасшедшего дома и по дороге кое-кого ограбившую. Вот следы грабежа: один захватил шляпу, другой стянул пиджак, остальное его не стесняет, одет, полуодет, совсем голый, с накинутым халатом — не все ли равно? Точно это или помешанные, или люди, поглощенные чем-то таким большим, и вопрос о костюме — такая мелочь, о которой и говорить не стоит. Всмотритесь в эти сухие, взвинченные, напряженные лица. Как все это бесконечно далеко от покоя всего того Востока, который остался позади! Хочется спросить, какая муха их кусает?
Это напоминает период наших шестидесятых годов, тоже большого подъема и прогресса. Но у нас действовала только часть общества, самая интеллигентная, самая незначительная, а здесь, в этой японской массе, — все, весь народ, в каком-то бессознательном порыве торопятся сбросить с себя всю ту рутину, которая сковывала их до сих пор.
Как-то коснулись похорон, и японец проводник говорит мне:
— Японцы теперь сжигают умерших.
— Давно введено сжигание трупов?
— Не больше пяти лет.
— И так сразу все стали сжигать?
— Все. Разве у кого нет тридцати долларов, ну, так за тех полиция сожжет.
Что до меня, я был поражен этим новым ярким доказательством нешаблонности японцев, отсутствием у них всякой рутины. У нас в Петербурге, где благодаря болотистой почве этот вопрос назрел гораздо больше, чем в Японии, несколько лет тому назад раздался было в печати голос о сожигании трупов, но так и замер. И пройдет, конечно, еще не один десяток лет, когда наши даже интеллигентные люди будут завещать своим потомкам сжигать свои трупы. А здесь пять лет — и вся нация, как один человек, прониклась уже сознанием пользы.
Мы в магазине художественных вещей: прекрасные художественные вещи: черепаховые, слоновые, клуазоне. Хотя бы этот слоновой кости старик — на коленях у него книга, сбоку тянется к нему и протягивает ручку такой же лысый, как и старик, ребенок. Стариц оторвался от своей книги и поверх ее, поверх очков, смотрит на ребенка. Сколько мысли, силы и чувства в прекрасном выполнении фигурок!
— Нет, вы вот обратите внимание на эти две вазы клуазоне.
Пред нами две вазы почти в рост человека, металлические, эмалированные, с блестящею узорною поверхностью. Это не эмаль, а особая работа по проволоке. Надо быть очень большим знатоком, впрочем, чтобы понять, в чем тут дело.
0_105f74_d006ebd3_XL.jpg
— Эти вазы мне самому стоят девятьсот рублей, но теперь их и за две тысячи нельзя достать, теперь нельзя так работать; это можно было, когда японец жил голый и ел свои ракушки, и ему ничего не надо было, и никто ему не давал ничего, тогда ему и копейка заработка в день и то была находка, а теперь у него и заработок другой и потребности другие. Оттого так и падает качество выделываемых японских вещей: дешевизна осталась, а добросовестность в работе пропала.
— Вот, — говорю я, — часто слышу от здешних противников японской нации, что у японцев нет творческой силы, что способны они только, как обезьяны, воспринимать, а между тем вот ваш магазин весь наполнен самостоятельным и прекрасным японским творчеством.
— Но что вы хотите, — говорит хозяин, — говорят из зависти, говорят об ученике, который вчера только начал учиться. Тридцать лет — что такое в жизни народа? Нет, я другого боюсь для Японии: большие разбойники уже поделили мир между собою, и, как ни вооружаются теперь японцы, этим воспользуется только Англия. Они легкомысленно готовы брать деньги у англичан без конца — на флот, великолепную технику, электричество, — японцы, когда берут деньги, не думают долго, а когда завязнут по шею в долгах у англичан, их судьба будет не лучше Египта.

На пароходе застали мы несколько новых пассажиров. Один из них русский, поверенный какого-то большого торгового дома.
Фамилия этого человека Б. Несмотря на свою молодость он уже имеет маленькую лысину и носит очки. Наружность его не похожа на русского. Лицо худое с тонкими чертами, с бородкой à la Henri IV, с манерами, уверенными в себе. Он умеет сбрасывать с себя деловую внешность и тогда хочет казаться человеком, которому море по колено, разбитным, веселым и даже гулякой.
Первое впечатление получалось даже пошлое. Услыхав наш русский говор, он крикнул:
— А, русские!
Подошел к нам, представился и поздоровался.
— Какая досада, что так мало удалось пожить в Нагасаках, но все-таки успел свести знакомство с одной японкой, муж которой уехал куда-то по делам. Вы заметили, у японок у всех холодное тело, а эта и на японку совсем непохожа. Прелесть…
Он поцеловал кончики своих пальцев и опять продолжал уже на новую тему:
— Вы знаете, отчего японцы так худы и такие нервные? Они страшно любят горячие ванны, — каждый день часами просиживают в них, там и кофе пьют, и газеты читают, и гостей принимают.
Вспомнив новое, он вскрикивает:
— А как японцы ненавидят нас, русских!
Он свистнул, присел и выкатил свои карие, красивые, молодые глаза.
Мы рассмеялись, а он продолжал:
— А в чайных домах вы были? Нет?! И джон-кина не видали?! О! Это танец, — его танцуют молодые японки: начинается с того, что все должны делать такие же движения, какие делает первая; кто сделал не так — штраф: сбросит ленточку, бантик, дальше и дальше, пока не сбросит с себя все… И все так… Музыка быстрее, быстрее: джон-кина! джон-кина!
И молодой коммерческий человек в английском клетчатом костюме, в шелковой, на затылок сдвинутой шапочке энергично пляшет на палубе танец джон-кина. Из-за угла в это время неожиданно показывается обедающая за нашим столом дама. Тогда он бросается со всех ног в курительную, а когда дама проходит, возвращается и говорит радостно, возбужденно:
— Послушайте, что это за дама? Неужели пассажирка нашего парохода? О! черт возьми…
И он крутит свои усики.
— У нее муж есть, — говорю я.
— Молодой? Старый?
— Немолодой.
— Отобью!
— У него сто миллионов, — говорит В. И.
— Сто миллионов? Ах, черт его возьми! Это нехорошо, потому что у меня…
Он вынимает из кармана золото и говорит:
— Долларов двести наберется. При готовом билете доеду до Сан-Франциско?
— Как поедете, — отвечает В. И.
— Господа, удерживайте, пожалуйста, меня: мое положение ведь совсем особенное, я ведь жених, через месяц свадьба, понимаете.
Но через полчаса он уже уславливается с В. И. побывать с ним во всех интересных местах в Иокогаме.
0_105f6d_e54d6ed7_XL.jpg

— А невеста?– спрашиваю я,
— При чем тут невеста, — говорит В. И. и двумя руками энергично вытягивает свои мягкие красивые усы.– Здесь, на Востоке, лучше не употреблять этих слов: невеста, жена, если для кого-нибудь они еще сохраняют какой-нибудь аромат; здесь все это так просто… И кто жил на Востоке, тот навсегда потерял вкус ко всему этому. Здесь женщина потеряла всякую цену и интерес, — неделя-две и прочь.
И, обращаясь к Б., он с покровительством Мефистофеля говорит:
— Пойдем, пойдем, молодой человек, все покажу.
— Пойдем, конечно, — задорно отвечает Б., — о чем еще там думать?.. А вот что, господа, как здесь обедают: во фраках или смокингах?
Вечер охватил бухту и берега, и, кажется, выше поднялись горы, и горят где-то там, в недосягаемой высоте, крупные, яркие звезды, горят огни города; множество их, ярких, разноцветных, освещающих игрушечные домики, и от света их темнее кажется вода бухты. Кажется, что провалился пароход наш, и только видны там высоко-высоко края темно-синей бездны. Ночь теплая, мягкая, как где-нибудь в Италии, но тех песен нет здесь: никаких песен.

12–14 ноября
Сегодня мы плывем в Японском Архипелаге. Немного напоминает езду по Адриатическому морю — такое же воздушно-синее море, такие же скалистые серые острова, так же спят они в прозрачном золотистом воздухе, так же нежны краски и моря, и неба, и дали. А может быть, здесь еще нежнее в какой-то, точно действительно розоватой дымке здешнего воздуха. […]
Б. сегодня плохо настроен, жалуется, что нет интересных дам и даже про нашу говорит, что в ней ничего в сущности интересного нет. Может быть, он немного сердится на нее, что она не кивнула ему головой за завтраком, как кивает она нам, всем остальным, после чего мы приподнимаемся и почтительно кланяемся ей: таков, обычай и здесь и в Америке, и только после такого кивка дамы мужчина имеет право снять свою шляпу и поклониться ей.
В. И. утешает Б.:
— Ну, ничего, завтра она вам тоже поклонится.
Но Б. обижен вконец.

14–18 ноября
Сегодня утром мы проснулись в Иокогаме. Большая бухта с незапертым горами горизонтом. Горы там, где-то далеко, и выше их всех вулкан Фузияма, рельефный и неподвижный в своем белом одеянии на фоне голубого неба.
Город весь в долине, и передовые здания закрывают остальные.
Уже толпятся лодки, катера вокруг нашего парохода. Мы переезжаем на эти три дня в город.
Так как в Иокогаме таможня, то, пристав к берегу, ведут и нас и несут наши чемоданы в красивое остроконечное здание таможни.
Очень вежливо, конфузясь, маленький ростом японец, в европейском платье, задает нам несколько вопросов и, не осматривая чемоданов, пропускает нас. Довольны мы, довольны наши дженерики, доволен и сам японец чиновник.
Мы едем по красивой набережной, встречая много экипажей в таких же, как в Шанхае, запряжках, только вместо китайцев кучера здесь японцы. А вот и наша гостиница — светло-серое двухэтажное легкое здание, с зелеными жалюзи.
0_105f70_9288c9f2_XL.jpg
Японская прислуга деловито, приветливо и быстро берет наши вещи, на ходу сообщает цены номеров, и вот мы во втором этаже, в красивой комфортабельной комнате с камином, по два доллара в сутки. […]

18 ноября
По новому стилю — декабрь, самое бурное время в Тихом океане, но пока в большой Иокогамской бухте, защищенной к тому же и брекватером, тихо и спокойно. Наш громадный пароход неподвижно высит в небо свои мачты и трубы. Так же неподвижно стоит множество других пароходов, наполняющих бухту. Тут английские, американские пароходы, а больше японские — военные и торговые. Нарушают покой бухты только лодки да катера, беспрерывно снующие от пароходов к пристани.
Ясное утро отражается в голубой глади залива, отражается в ней город, горы, все еще зеленые, несмотря на декабрь; только там дальше, на самом горизонте, в опаловом тумане нежно вырисовывается гигантский усеченный конус вулкана, весь покрытый молочным снегом.
Быстро промчались три дня, проведенных в Иокогаме и Токио, и опять сижу на палубе, разбираясь в сложных впечатлениях.
Я видел Японию, страну хризантем, страну черепаховых изделий, статуэток из слоновой кости, ваз клуазоне, цветных фотографий, страну игрушечных деревянных домиков.
Я ездил по их железной дороге, такой же игрушечной (узкоколейной, дешевой), с которой, однако, они делают прекрасные дела.
0_105f7b_976b9114_XL.jpg
Из окна вагона я видел их поля с игрушечными участками, с поразительной обработкой этих участков. Ни одной четверти земли, за исключением откосов скал, не осталось невозделанной. И на всем протяжении, куда ни кинешь взгляд, везде из-за густой зелени апельсиновых и лимонных деревьев, из-за пальм кокетливо выглядывают маленькие двухэтажные, с крышами причудливой китайской архитектуры домики. Хотя вблизи иллюзия пропадает: вследствие постоянных землетрясений домики выстроены очень легко, чуть не из апельсиновых ящиков, но издали это красиво.
И надо отдать справедливость японцам, они, не хуже французов, умеют бить на эффект. Посмотрите на их раскрашенные фотографии, которые снимают они в момент цветения персикового дерева, — самый воздух кажется розовым. Или все эти красивые, эффектные безделушки: разные веера, черепаховые и слоновые вещи, шелковые материи и шитье по шелку. Электрическое освещение, прекрасно шоссированные дороги, прекрасный коммерческий и военный порт, множество фабричных труб, торчащих на горизонте.
В сравнении с безнадежно замотанным опекой своего правительства, всей старины корейцем, в сравнении с хотя и жизнеспособным, но пока в таких же тисках китайцем, японец — вырвавшаяся на свободу сила, поражающая вас своею стремительностью, энергией, размахом.
0_105f6e_8ff1805b_XL.jpg

Но в то же время в нем что-то если не отталкивающее, то во всяком случае — с чем надо свыкнуться, сжиться. Худая, изможденная, темно-желтая фигурка, открытый рот, торчащие зубы, кожа лица, как будто ее стягивают на затылок, отчего выше поднимаются углы глаз и сильнее торчат скулы плоского лица, — все вместе делающее это лицо поразительно похожим на великолепный экземпляр орангутанга, который я видел в зоологическом саду в Токио: такой же маленький лоб, весь в складках, и движущаяся, из жестких густых волос, растительность на голове.
В сравнении с иконописной смуглой фигурой корейца, в сравнении с богатыми и разнообразными красивыми типами китайцев, японец жалкий поскребок, выродок по телу между своими братьями, что-то в то же время холодное, если не злобное, в этом некрасивом лице, что-то таинственное и даже страшное. Хочешь верить, когда говорят:
— Бойтесь японца, не верьте его низким поклонам, улыбке, сюсюканью с захватываньем воздуха, с потиранием рук; так же улыбаясь, он всадит вам кинжал и будет сюсюкать и улыбаться.
Я закрываю глаза и вижу такую же, как в Шанхае, улицу ночи в Иокогаме, такая же голубая, прозрачная от света огней ночь. Но тихо, неподвижно, безмолвно все в японской улице. По обеим сторонам тянутся ряды деревянных клеток, ярко освещенных; в этих клетках вдоль столов сидят безмолвными неподвижными рядами набеленные японки в своих национальных костюмах. Разница только в цветах — в этой клетке цвет красный, дальше голубой, там черный. Они неподвижны, как статуи.
Для кого же выставлены все эти тела в этих нероновских клетках? Кого ждут все они в этой мертвой тишине пустой улицы?
И с жутким чувством тоски торопишься пройти эту бесконечную, страшную, как вход в ад, улицу. Да, это ад, и какой-то холодный, мефистофелевский расчет в нем.
Там, в Шанхае, отвратителен его открытый цинизм, но в нем и бесшабашный размах, и удаль, и, главное, жизнь. Добродушное толстое лицо китайца смотрит на вас задорно и беспечно, как ребенок, который сам не знает, что творит. Здесь, в Иокогаме, нет жизни, нет японского лица в складках, этого стриженого, гладко обритого старика сатира в этой улице: расставив для кого-то сети, он сам ушел, Мефистофель, одинаково холодный и к ядовитой приманке, выставленной им, и к жертвам ее. […]
И невольно я вспоминаю опять все другие неблагоприятные отзывы об японцах: японец скрытен, холоден, фальшив, расчетлив.
И так трудно мне, мельком видевшему эту страну, проверить эти “говорят”.
Вот толпа, в своем одеянии действительно странная толпа, торопливая, судорожная. Лицо какого-нибудь старика, холодное, в складках, с неприятным выражением, хорошо запечатлевается, но продолжайте всматриваться — и рядом с таким лицом вы увидите удовлетворенное, спокойное лицо рабочего человека.
Этот дженерик, который так усердно вез меня и теперь вытирает пот с своего лица, — пять, через силу десять лет, и самый сильный из людей этого ремесла умирает от чахотки, — в лице этого человека нет злобы, кусочками своей жизни он заплатил за сегодняшний свой тяжелый кусок хлеба, и лицо его дышит спокойствием и благородством сознательно обреченного.
0_105f78_6d8ac758_XL.jpg
Вот из телеграфного окошечка смотрит на вас маленькая козявка — японский чиновник и педантично считает слова моей телеграммы, внимательно, несколько раз перечитывает каждое слово, исправляет, записывает ваш адрес на случай телеграмм и здешний и тот, куда вы едете. Я благодарю его, говорю, что в этом нет надобности, он настаивает, говорит: на всякий случай. И благодаря только этому я успеваю получить одну запоздавшую, но очень важную для меня телеграмму. Любезность, за которую я даже не успел поблагодарить рассыльного, так как телеграмму получил уже на пароходе.
Поступили ли бы так же вежливо и деловито с вами на нашем русском телеграфе? Принял ли бы русский телеграфист ваши интересы ближе к сердцу, чем вы сами?
Я вспоминаю любезную администрацию зоологического сада, куда попали мы в неурочное время, и достаточно было заявить, что мы туристы, как один из распорядителей сада сам повел нас. И при этом туристы — русские, туристы той нации, к которой японцы не могут питать добрых чувств.
Вот еще факт. В книжном японском магазине меня заинтересовали английские издания на оригинальной японской бумаге с прекрасными японскими рисунками. Я пожелал узнать стоимость их, где они издаются, можно ли издавать и русские произведения таким образом. Объяснения мне давала одна из хризантем — по внешнему по крайней мере облику своему. На прекрасном английском языке эта маленькая козявка-хризантема в своем национальном костюме и прическе, водя миниатюрным пальчиком по книге, давала мне такие толковые и обстоятельные ответы, каких в русском книжном магазине я не получил бы.
Я слушал ее и думал: уверяют, что японские женщины продажны. Но зачем такой, например, девушке торговать своим телом, когда у нее и без того есть ремесло, которое кормит ее. И, конечно, ее положение более гарантирует ее от торговли телом, чем любую из наших барышень из тех, ремесло которых только и заключается в том, чтобы путем законного брака обеспечить за собою и впредь сытое прозябание.
Девушка в книжной лавке говорит, и чем больше я ее слушаю, чем больше всматриваюсь в нее, тем сильнее действуют на меня ее полная достоинства манера, ее увлечение возможностью задуманного мною издания именно в Японии: говорит в ней только ее патриотическое чувство, и как всякое альтруистическое чувство, высшее во всяком случае, чем личное, оно еще более облагораживает девушку и далеко не дает впечатления хризантемы.
0_105f7c_2d302096_XL.jpg
Я видел молодых японок и в европейском костюме, скромных, интеллигентных, в обществе таких же молодых людей — таких же, как наши студенты, студентки.
Я был, наконец, на заводах и в мастерских железных дорог и уже как специалист мог убедиться в поразительной настойчивости и самобытной талантливости японских техников, мастеровых. Как рационально приспособились они ко всему своему железнодорожному делу, на какую коммерческую ногу поставили его. Без обиды для всех наших техников-инженеров, с чистой совестью скажу, что в сравнении с японскими техниками, мы плохо обученные техники и притом без всякой самобытной инициативы. И не техники даже, а до сих пор еще все те же трусливые и забитые ученики, которые все свое спасение видят в том, чтобы ни на шаг не отступать от всякого хлама рутины, осложняющего и удорожающего простое коммерческое дело.
В этом частном деле особенно виден и прогресс японцев, и гениальная нерутинность их, и хотя я завидую им от всей души в этом, но и признаю их полное превосходство над нами, утешаясь при этом тем, что хоть этим не хочу походить на тех из наших, с противным апломбом невежества высокомерно третирующих тех, до которых им очень далеко.
0_105f75_7a72f85d_XL.jpg

Мы уже снимаемся с якоря, лодки, катера и провожающие уже там, внизу, мы, пассажиры, сбившись у борта, смотрим туда, вниз. Наш гигант, среди целого ряда таких же гигантов, медленно поворачивается и пробирается к выходу.
Вот мы проходим мимо нашего четырехтрубного гиганта броненосца [бронепалубного крейсера] “Россия”; страшные пушки его скрыты, как скрыты в таинственных недрах его и все остальные ужасы разрушения: ядра, порох, динамит. Одного такого страшилища довольно, чтобы весь этот цветущий мирный уголок земли превратить в развалины. Но и одной маленькой вертлявой миноноски больше чем достаточно, чтобы уничтожить такое чудовище. И как бы в ответ на эту мою мысль четыре японских миноноски несутся к нашему крейсеру, на мгновение останавливаются у самого его борта и снова скрываются в бухте.
Не дай бог ни того, ни другого.
Мы уже идем полным ходом. Вся даль лазурного моря покрыта белыми парусами; это лодки рыбаков. Голые, они ловят свою рыбу, там на берегу у каждого из них посеяна полоска рису, и все несложные потребности жизни удовлетворены этим. Всю жизнь будут они так работать, а когда умрут, их сожгут в этой стране панорам туманных гор, синего безмятежного моря, дремлющих на нем белых парусов. Негой, грезой, лаской дышит все здесь, и берет окончательно верх доброе чувство, и от всего сердца шлешь этим людям труда, этим чудным берегам свое последнее прости.
Прости, Япония, скоро опять станешь для меня ты далекой и чужой стороной, но память о тебе, прекрасной, о твоем мощном, как в сказке, пробуждении и возрождении будет для меня одним из лучших воспоминаний моей жизни, будет большим, будет вновь забившим источником веры в чудеса на земле.


На том и заканчиваются записки Михайловского о путешествии по Дальнему Востоку. О дальнейшей его кругосветке (особенно об Америке) он тоже писал - но это были уже скорее газетные корреспонденции, куда сильнее подогнанные под "читательский заказ" и заметно более скучные и обрывочные.

Via

Snow

И ещё раз с Новым годом!

0_106368_a8ba22e4_XL.jpg

Раз уж сегодня, 16 февраля, по дальневосточному календарю начинается год Собаки, пусть будет некоторое количество разных японских картинок с собаками XVIII-XX веков.

Художники самые разные — в том числе уже знакомые нам, вроде Такэути Сэйхо: или Огата Гэкко:
0_106372_37c2063_orig.jpg

0_106371_217fbe02_XL.jpg

0_106369_1e1c1765_XL.jpg

И те, кого мы ещё не выкладывали или выкладывали мало — например, Ито: Якути, Такахаси Сё:эй или Киёси Сайто:

0_106364_d7e074f8_orig.jpg

0_10636e_eab4a8a2_XL.jpg

0_106367_a228a906_XL.jpg

Умильные и упитанные благопожелательные щенки (таких едва ли не больше всех)
0_106355_eee33e52_XL.jpg

0_106351_76a5315c_orig.jpg 0_106365_ec74e5a1_orig.jpg

0_106352_62ba952d_XL.jpg

0_106360_1b976d0c_XL.jpg

0_10635c_3fdfe5e4_XL.jpg 0_10636b_2a6a23fc_XL.jpg

И сердитые, иногда почти волки

0_106358_e5442350_XL.jpg

0_10635b_d627f28a_XL.jpg

И вместе
0_106362_49a62d3a_XL.jpg

0_10635d_a0cec7b8_XL.jpg

С хозяевами и друзьями
0_106377_6fdf7c37_orig.jpg 0_106374_46762b5a_orig.jpg

0_106378_76c346cd_XL.jpg

0_10636a_9008be48_XL.jpg

И в своей компании или одни

0_10635f_fcff685f_XL.jpg 0_106375_f877079f_XL.jpg

0_106361_da2225c3_XL.jpg

Местные, как у Хокусая
0_106379_6bc17b8_XL.jpg

Или заморские, как у Охара Ко:сона и То:си Ёсиды
0_10636c_d0bb1e0e_XL.jpg 0_106370_59322eb0_XL.jpg

Старинные и новые
0_106356_af785abc_XL.jpg 0_106354_b240f710_XL.jpg

И бесчисленные…
0_106376_19933214_XL.jpg

Via

Snow

0_10602d_529bee6b_L.jpg

Рат-Вег Иштван. Комедия книги. \ Пер.А.С.Науменко, Ю.П.Гусева, С.А. Солодовник. Худ. В.А.Корольков. М.:Книга, 1982

Венгерский писатель и законовед Иштван Рат-Вег прожил долгую жизнь (1870–1959) и написал немало; пьесы и романы его, кажется, прочно забыты даже у него на родине. Зато за последние двадцать лет жизни он составил множество сборников исторических анекдотов и курьёзов — про знаменитых авантюристов и преступников, про диковинные суеверия, про любовь и деньги и так далее, занятных по материалу и приправленных несколько тяжеловесными авторскими шутками. На русский переведены были по меньшей мере два таких сборника — «История человеческой глупости» и вот собственно эта «Комедия книги» — собрание историй о литературных, издательских и библиофильских курьёзах. Переводчики и комментаторы «Комедии» совершили истинный подвиг — во-первых, Рат-Вег любил замысловатые каламбуры, а во-вторых, был патриотом и среди его героев множество венгров (и венгерских книг), имена (и названия) которых соотечественникам знакомы, а для иностранцев требуют развёрнутых примечаний.
0_10602e_54aa2f05_XL.jpg

Вышла «Комедия» у нас в издательстве «Книга» и оформлена была щегольски: текст печатался в два цвета, абзацы выровнены по центру, буквицы, множество иллюстраций — как репродукций и фотографий, так и сделанных специально для этого издания. О последних и пойдёт речь. Делал их Виктор Анатольевич Корольков (1958–2004), тогда ещё очень молодой, только-только окончивший художественное училище. Большинство иллюстраций — в том же стиле, что обложка и титульный разворот, вроде графических коллажей с замысловатой композицией и усердной «оригинальностью», и они не очень интересные. Но заголовки всех многочисленных разделов и глав начинаются с буквиц — и вот они мне нравятся. Художнику тоже явно нравились — он их вставлял и в другие, «неположенные» места, например, на форзацы:
0_106038_536c2be8_XL.jpg

Уже можно заметить, что выдержаны эти буквицы в двух стилях: чёрные силуэты и пышные стилизации в ренессансном стиле. Вторых больше…
0_10602f_8ea3fc6_XL.jpg

0_106034_e76bdc87_XL.jpg

0_106033_72580fd6_XL.jpg

Некоторые буквицы увязаны со смыслом заглавий и содержанием глав хотя бы по теме или настроению:

0_106036_c4b3874_XL.jpg

0_106037_9c24e1cb_XL.jpg

0_106030_e93aa56a_XL.jpg

Другие — просто декоративные (хотя в буквице, изображающей автора и цензора, наверное, содержится скрытый смысл):
0_106035_8c57e495_XL.jpg

Третьи — вообще ни к селу ни к городу:
0_106032_bf404a85_XL.jpg

Но в целом книгу они украшают куда больше, чем полосные иллюстрации.
0_106031_9a1a0146_XL.jpg

Позже, с 1990-х годов, Корольков сделался плодовитейшим художником, прославленным и едва ли не культовым среди любителей славянской мифологии и якобы мифологии — две сотни картин со всякими Сварогами, Числобогами, Лелями и Зимцерлами, пышных и ярких, и едва ли не тысячи иллюстраций в этом же нарядном духе и на те же и смежные темы. (За иллюстрации к подарочному изданию «Руслану и Людмилы» он Пушкинскую премию получил).
0_106039_e9f1b7da_XL.jpg
Вот в таком духе. Мне они не особо нравятся, но в некоторых проскальзывает ритм из тех старых буквиц…

В сети репродукций работ Королькова несметное количество — но почти исключительно или славянские и псевдославянские боги, герои, красавицы и чудовища, или иллюстрации к русской классике. А вот эти его ранние буквицы пусть тут будут.
0_10603a_f06deda0_orig.jpg

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2, 3)
0_105eb3_cf1f194_XL.jpg

9 ноября
Сегодня встал рано и тороплюсь укладываться. Совершенно самостоятельно, но с самым варварским произношением объясняюсь по-английски с прислугой, портным, прачкой, фотографом, извозчиком, телеграфной станцией, пароходной конторой. Язык как деревянный, и знакомые слова постоянно убегают, и все время с растерянной, напряженной физиономией ловишь их. Понимать еще труднее, чем говорить, хотя если говорить раздельно, то оказывается, что я понимаю уже почти все — все-таки три тысячи слов уже выучено. Недостает только навыка. Теперь в длинном путешествии будет и он.

Час дня. Сильный ветер, переходящий в шторм. Мы с моим спутником К. Н. стоим на пристани bund’a и ждем маленького пароходика, который отвезет меня на взморье.
Солнца нет, тучи, холодно даже в осеннем пальто. Желто-мутная поверхность громадной реки вздулась и короткими напряженными волнами хлещет в пристань.
Сегодня как раз принц Генрих открывает памятник погибшему в 1896 году экипажу “Этлиса”.
Мне виден отсюда этот памятник. Он стоит тут же на bund’е (набережная — лучшая улица Шанхая). Памятник очень простой, но много говорящий. Из зеленой меди сломанная мачта и приспущенный флаг. Флаг широкими складками обвивает нижнюю часть мачты и сиротливо лежит на пустой скале. Два часа тому назад здесь было большое торжество: играла музыка, маршировали, громко отбивая такт и энергично с силой вытягивая ноги, немецкие солдаты, принц Генрих говорил речь энергично, громко, так что, казалось, он ругал кого-то. Он не ругал: он воздавал должное мужеству погибших. Когда фрегат понесло на скалы и гибель была очевидна и неизбежна, весь экипаж запел веселую бравурную песню… Два-три очевидца из оставшихся в живых были тут же. Тут же в гостях у немцев были английские, русские, австрийские, итальянские войска, — словом, все нации, суда которых находились в это время в Шанхае, прислали своих матросов. Не было только французов.
— Прощайте! — кричу я, и, уже ныряя, как чайка, наш пароход “Самсон” несется по желто-грязным волнам.
Новые лица кругом: одни провожают, другие едут в Японию, третьи дальше, в Америку. Некоторым дамам уже дурно, дурно детям, и маленькая девочка, с побелевшим лицом и судорогой отвращения и ужаса, кричит в отчаянии:
— Мама, мама…
На взморье волны сильнее, злой ветер рвет их верхушки, и наш “Самсон” то энергично взбирается на верх волны, то стремительно летит с нее вниз: так и кажется, что вот-вот он, не рассчитав, и совсем нырнет в желтую преисподнюю. На палубе стоять совершенно невозможно: все время окачивает так, как будто гигантский насос работает непрерывно…[…] А вон, на мглистом горизонте, черной точкой показался и наш “Gaelig”. Издали скрадываются его размеры, но когда наш “Самсон” подходит вплоть, взлетая и ныряя так, что мы едва стоим на ногах, а гигант “Gaelig” не шелохнется, и надо высоко вверх поднимать голову, чтобы видеть его черные, высоко вверх поднятые борта, тогда только видишь, что это за громадина.
Я уже сверху смотрю в последний раз на привезшего нас пигмея “Самсона”. Среди китайских и английских матросов, среди канатов, разных блоков и шканцев я пробираюсь в свою каюту. В окна видны мне курительная зала, читальня, мы спускаемся в нижний этаж, где громадная столовая, спускаемся ниже, и длинным коридором я прохожу в свою каюту. В ней две койки, два иллюминатора, умывальный прибор, зеркало, красного дерева висячая этажерка, в отверстиях которой — стаканы с воткнутыми в них полотенцами, графин. Пассажиров мало, и я буду один в своей каюте. Я еще раз внимательно оглядываюсь в своей новой квартире, в которой придется прожить больше месяца. Никакой роскоши, все прочно, солидно, везде безукоризненная чистота, койки с двойными мягкими светлыми одеялами, с приготовленными постелями.
[…]  Доносятся свистки, звук цепей, просовывает голову лет сорока японец, в европейском платье и прическе, говорит что-то, кивает головой, показывает свои крепкие зубы. Я улавливаю слово “бэгедж”. Японец опять исчезает, а я остаюсь в недоумении, где же действительно мой багаж — его еще в Шанхае отобрали у меня, и ручной и тяжелый, часть которого идет прямо в Париж.
Но вот и багаж, и мы уже плывем: надо посмотреть.
Все тот же ветер на палубе, те же тучи в небе, то же желтое взморье и черная полоска земли на горизонте, от которой мы со скоростью сорока верст в час уходим в Нагасаки. Послезавтра, значит, будет опять тепло, солнце, и это будет так хорошо. Целый месяц впереди оригинальной обособленной жизни на пароходе, куда не ворвется сутолока суши, деловая проза, забота не проспать, поспеть к сроку.
Целый месяц — это какой-то громадный капитал никуда еще не израсходованного времени. Могу ничего не делать, могу отдыхать, спать, и все на совершенно законном основании, как человек, правда неожиданно, но совершенно законно получивший вдруг наследство и считающий себя отныне совершенно обеспеченным человеком. Сколько я напишу, как подвинусь в английском языке, прочту все закупленные в Шанхае книги!..
Забегая вперед, я должен сознаться, что и десятую долю я едва успел сделать из задуманного и в моем свободном от всех обязательств и дел месяце, увы! оказалось столько же часов, сколько и во всех остальных уголках мира. Впрочем, я клевещу: на этот раз судьба сжалилась и действительно подарила мне осязательно по крайней мере лишние сутки: два дня подряд у нас был понедельник, 6 декабря нового стиля, — это те лишние двадцать четыре часа, которые мы накопили, двигаясь все время на восток…
Вот во что превратилось все казавшееся мне богатство моего свободного месяца.
Этот процесс разменивания месяца на дни, дней на часы и минуты начинается мгновенно, и чем дальше, тем глаже идет дело.

0_105f62_a2def8de_orig.jpg

«Гэлик»

Пока там разбирались другие пассажиры, нас трое русских очутились в столовой. Все мы одинаково интересовались распределением дня на пароходе в отношении еды. Право, уже не помню, кто из нас сделал первое открытие, что мы все одной национальности, но случилось это как-то сейчас же, и сразу мы заговорили на своем родном языке и отрекомендовались: один оказался В. И. Д. — директор Русско-Китайского банка, прежде в Порт-Артуре, а теперь назначенный в Иокогаму, а другой — Иван Тихонович Б., единственный русский, ведущий торговлю в Японии, в Нагасаках.
В. И. Д. оказался тем самым красивым блондином с длинными усами, которого я видел в китайском монастыре с дамой. Он прекрасно владеет английским языком и быстро, деловито выяснил все пароходные порядки. В девять часов утра чай и первый завтрак, в час — ленч — второй завтрак, в четыре — чай, в семь — обед. В промежутки также можно требовать еду и питье, записывая свои требования в ярлычную книжку лакея (вся прислуга, кроме старшего лакея-японца, — китайцы). К концу путешествия все эти ярлыки при общем итоге препровождаются каждому для оплаты. Содержание без вина: вино оплачивается отдельно. В одиннадцать часов вечера все огни в столовой, курительной, библиотеке гасятся. Курить можно только на палубе и в курительной. Белье в стирку принимается только в Иокогаме, где пароход стоит двое суток, — вопрос очень важный, если принять во внимание, что каждый день надо надевать к обеду смокинг.
— Это значит, что, например, чтоб быть совершенно корректным, — воскликнул я в ужасе, — надо иметь запас белья в двадцать четыре рубахи, и это в путешествии, где стараешься брать как можно меньше багажа.
— Да что-нибудь в этом роде придется вам сделать, — сказал В. И. мне в утешение, — англичане… они по три раза в день костюмы меняют.
— Да наплевать на них, — сказал Иван Тихонович, — я всегда в сюртуке, и смокинга у меня и в заводе нет.
— А курить действительно нельзя в каютах? — спросил я его.
— Насчет этого строго.
— Ну, курю я, что они со мной сделают?
— Оштрафуют — до ста долларов штраф. Мера предосторожности против пожара… Горят и от папироски, а одна возможность этого в открытом море, где месяцами и парохода встречного не увидишь…
— Ну, бог с ними, не будем курить в каютах.
Так как с В. И. нам еще неделю ехать, а с И. Т. два дня, то я и пристал к нему вплотную, как к аборигену здешних мест.
До обеда он уже сообщил мне все о своих делах.
В Нагасаках он два с половиной года торгует, и до сих пор дела его шли хорошо. Он продает русский табак, русские вина, водки, ликеры, русские сахар и конфеты. Сахар местный 14 копеек за фунт, русский, пиленый, И. Т. продает 18 копеек за фунт, головой — по 15 копеек, а оптом даже по 4 рубля 50 копеек пуд. Качество русского сахара гораздо выше местного. Местный желтоватый, скорее в комьях песок, легко рассыпающийся, с каким-то запахом. Лучше всего идет торговля русскими конфетами. И на них, и на водку, и на одесские консервы, и на сахар спрос энергично растет. Клиенты: англичане, японцы, китайцы.
И. Т. взялся и за мануфактуру: фирма Коншина выслала уже ему свои товары, а японцы через него в этом году выписали русской мануфактуры на десять тысяч рублей.
И. Т. считает, что это дело могло бы пойти здесь, на Востоке, Мечта его — распространить свою торговлю и в Маньчжурию и в Корею. Но собственно в Японии придется бросить дело, так как с нового года все русские товары будут обложены пошлиной в 40%. Это только русские; французские, например, вина будут обложены только 10% пошлиной. И. Т. и ездил в Шанхай с целью отыскать себе новое место. Лично он пришел к заключению, что в Шанхае дело должно пойти, но наш консул предсказывает ему неудачу…
— Я обращусь к английскому консулу.
Время покажет, конечно, кто из них прав. И. Т. огорченно говорит:
— Неужели мы, русские, только и годимся здесь, чтоб жить на готовые деньги или быть городовыми чужих богатств?
В. И. пришел из каюты уже переодетый к обеду. Время и мне переодеваться: половина седьмого, и уже несутся мерные, заунывные удары металлического гонга.
Ровно в семь китаёнок вторично быстро проходит с гонгом по коридору, и звуки, дрожа и завывая, мерно расходятся во все углы парохода.
Пассажиров немного: всего два стола ярко освещены и покрыты приборами.
Распорядитель — стюарт — встречает всех у дверей, справляется, какой ваш номер, и указывает ваш прибор. На половине пути — таков обычай — места опять изменятся.
Мое место к наружной стене спиной. Против меня В. И. (по обоюдной нашей просьбе), сбоку, с одной стороны, молодой англичанин, с которым я ехал до Шанхая, а с другой — почтенный американец, сенатор и ученый астроном.
В то время как за вторым столом несколько дам, за нашим всего одна. Спутник ее — пожилой, безукоризненный англичанин. Дама молода, красива и стройна, одета элегантно, с богатыми, с красноватым отливом, каштановыми волосами.
В. И. выясняет мне тут же по-русски этот маленький дипломатический прием, к которому прибегла в данном случае администрация парохода. Дело в том, что дама не была обвенчанной женой, и чтобы остальные обвенчанные и потому очень щепетильные английские дамы не протестовали, ее посадили за тот стол, где, кроме нее, дам не было. В. И. кончает:
— Во всяком случае мы не в убытке, потому что наша дама одна стоит больше, чем все те вместе взятые.
Мистер Фрезер тоже за нашим столом vis-à-vis с дамой. Он весело кивает мне головой, молодой англичанин, мой сосед, шумно высказывает радость, замечая мои успехи в английском языке, В. И. уже ведет оживленный разговор с американским сенатором. Он единственный, который не признает никаких этикетов: он сидит в грязном потертом сюртуке, в мягкой рубахе, без галстука.
Капитан парохода, толстый, свежий капитан, в куртке и в кепи, которое теперь лежит на диване, осматривает все общество и, встречаясь глазами, кивает каждому головой и говорит:
— Good eveningl (Добрый вечер!)
За нашим столом сидит его помощник, лет тридцати пяти, блондин, умытый и приглаженный. Он тоже кивает головой, и мы обоюдно говорим то же приветствие.
Мы приступаем к еде.
У каждого свой лакей-китаец, который и подает нам меню. Пока я не навострился, меню подавалось мне в каюту, и с словарем в руках я предварительно изучал его.
За другим столом сидят молодой метис с женой, оба тихие, симпатичные. Молодой пастор с женой и с их маленькой дочерью: они несколько лет жили в Китае и теперь едут за сбором пожертвований, так как в том районе, где они живут, свирепствует страшный голод. Еще две дамы с мужьями за тем же столом: одна пара грубая, малосимпатичная, хозяева большого галантерейного магазина в Сан-Франциско, другая пара — жители Нью-Йорка, богатые коммерсанты, — она в бальзаковском возрасте, сохранившаяся, но с налетом задумчивости осени на лице, хотя прекрасной, ясной, тихой осени.
Затем несколько джентльменов английских, в высоких воротниках, гладко причесанных, немецких и японских.
Японцы все в европейских костюмах, все маленькие, худые, с туго обтягивающей их лицо темной кожей. Этой кожи поскупилась отпустить им природа, и их зубы торчат из точно приподнятых страдальчески губ. Растительности на лице никакой, на голове много, но волосы жестки, как хвост лошади. Из маленьких щелок смотрят на вас уверенно и спокойно глаза.
За третьим отдельным столом сидят три китайца и с ними два мальчика: один в китайском платье, другой — в европейском. Это родные братья; и полный, симпатичный китаец, их отец, в национальном костюме, добродушно смотрит на своих детей. У мальчика, одетого по-европейски, такая же, впрочем, коса, как и у остальных китайцев.
Китайцы сидят за отдельным столом по установившемуся здесь, на Востоке, отвратительному обычаю.
— Почему же отвратительный? — переспрашивает меня В. И. — У них свои обычаи, от которых они не желают отказываться; у них свой запах, они нечистоплотны. Они неаппетитно едят, нечистоплотны или так уж просто пахнет от них, — вполне законно и нам сторониться их. Японцы надели европейское платье и сидят с нами. И за что я обречен смотреть, как он, китаец, будет выплевывать из своего рта пищу, класть назад ее на тарелку, опять в рот… И на суше стошнит, а здесь, в море, от одной мысли, брр… Нет, уж бог с ними, пусть обедают отдельно.
Китайцы едут в Сан-Франциско, и с ними их семьи.
С двумя китаянками я каждый день дружелюбно раскланиваюсь, — мать и дочь, — мы стоим иногда несколько мгновений, каждый желая что-нибудь сказать, но между нами барьер — наши языки, и, кивнув друг другу еще раз головой, мы расходимся.

0_105f65_e56a2648_orig.jpg

10 ноября.
Сегодня качка, и уже нет впечатления, что наш “Gaelig” — гигант, которого не укачает никакая волна. Иногда нас швыряет, прямо как негодную скорлупу, и тогда пароход наш стонет и скрипит так, что, кажется, вот-вот он рассыплется.
Из разорванных облаков выглянуло солнце и холодно смотрится в желтую, мутную воду. Вода вся в судороге от порывов ветра и мечется и бьет в наш корабль. И каждый раз после такого удара несутся раскаты будто выстрелившей пушки, и фонтаны воды заливают иллюминаторы.
Я беру книги — русские, английские, французские — и отправляюсь в библиотеку.
Там много столиков с чернилами, перьями, бумагой, на которой изображен каш “Gaelig” и трехцветное знамя. В библиотеке уже сидит пастор с худым, измученным, молодым лицом и делает какие-то выписки из толстой английской книги, испещренной цифрами; на диване полулежит какой-то молодой англичанин, очевидно франт, в клетчатом костюме, с брошкой в галстуке, с длинным лицом, большими зубами, на гладко причесанной голове маленькая шелковая шапочка, штаны, конечно, подкатаны.
Я погружаюсь в работу. Проходит час, кто-то что-то крикнул, и все из библиотеки спешат вниз. Я спешу за всеми, и все мы останавливаемся на площадке перед столовой, рассматривая только что вывешенную карту. На ней уже обозначено: сколько миль мы сделали до двенадцати часов сегодняшнего дня, какова была погода. Сила ветра обозначена десятью баллами, — следовательно, близко к шторму. Часы уже переведены, и мы все переводим свои, каждый день приблизительно на полчаса вперед.
Выхожу на палубу. Мистер Фрезер делает свою обычную прогулку перед завтраком. С ним какой-то господин, лет пятидесяти пяти, с загорелым мужественным лицом, в шляпе с широкими полями. Тонкий и худой, мистер Фрезер внимательно слушает его, а потом делится со мной услышанным:
— Это знаменитый король одной из групп Гавайских островов. Лет тридцать тому назад он поселился на этих островах, выбросил английский флаг и с тех пор живет там, — у него теперь несколько взрослых детей и тысяча человек подданных малайцев. В первый раз он едет теперь в Англию.
— Он англичанин?
— Да. Он известен своею деятельностью, его колония в цветущем состоянии, прекрасные школы, кофейные плантации, заведены сношения с остальным миром, пароходы останавливаются в его бухте. Я познакомлю вас с ним, но, к сожалению, он ни на каком другом, кроме английского языка, не говорит.
Я знакомлюсь с королем, и мы ограничиваемся несколькими самыми обиходными фразами. Он мне говорит, что один из его сыновей тоже инженер и что они теперь строят у себя маленькую дорожку. Мистер Фрезер переводит мне, что король случайно попал на эти острова: буря разбила корабль, на котором он плыл, а его выбросило на один из берегов тех островов, где он теперь король. Я прошу передать королю, что очень счастлив увидеть современного Робинзона Крузо и в тысячный раз убедиться, что по самодеятельности и энергии англичане первая нация в мире. Мистер Фрезер переводит мои слова и, обращаясь ко мне, говорит:
— Я прибавил к вашим словам, что и мы, американцы, того же мнения.
На лице короля спокойное удовлетворение человека, создавшего людям своего острова иную жизнь: таково должно быть лицо Фауста, когда, в предвкушении созданной им жизни, он говорит: “Мгновение, ты прекрасно, остановись”.
Десять часов вечера: я уже лежу, с удовольствием потягиваясь, в постели. Там, за тонкой стальной перегородкой бушует море, неистово стучится в борта нашего корабля, а в каюте тепло и мягко разливается матовый электрический свет. Там, где-то далеко-далеко, за этим буйным морем, и родина и дорогие сердцу люди, но пока я отрешен от всего этого, и думай, не думай, а придется еще полтора месяца так качаться. И хорошо еще, что хоть не укачивает. Но сон плохой: кренит так, что, того и гляди, свалишься с койки, — падают книги, ездят чемоданы по полу. Иногда раздастся особенно оглушительный удар, — не столкновение ли? Или что-нибудь лопнуло: вал, руль, винт, переборка? И я прислушиваюсь: не одеваться ли и бежать наверх? Но если крушение это, зачем же одеваться, зачем бежать наверх? Ворвется и сюда грозное море. И опять ничтожной скорлупой кажется мне наш гигант “Gaelig”.

Via

Snow

0_105917_d56cc1b8_XL.jpg
Японцы всегда любили перекладывать на свой лад понравившиеся иноземные произведения. Примеров тому много — от «Речных заводей» и «путешествия на запад» до фильмов Куросавы. В Кабуки от этого тоже не отказывались, хотя в токугавские времена сильно мешали цензурные запреты «на всё заграничное», так что проходила в основном лишь опробованная многовековая классика. После Реставрации Мэйдзи всё стало гораздо проще, и драматурги довольно охотно занялись переделками европейских пьес — как старинных (например, шекспировских), так и более или менее современных и модных. Об одном таком случае мы сегодня расскажем, тем более что тут переписывал западную комедию не кто-нибудь, а Каватакэ Мокуами, едва ли не лучший кабукинский автор XIX века.
Дело было в конце 1870-х годов — тогда Мокуами увлекался, в частности, сочинением пьес из современной жизни (чего раньше в Кабуки не полагалось). Их так и называли — «пьесы о стриженых»: актёры появлялись на сцене не с традиционными причёсками, а с новомодными мэйдзийскими стрижками. В целом это начинание не укоренилось, но несколько десятков таких пьес разными авторами было написано.
Как раз тогда недавно поминавшийся нами Фукути О:ти, политик, переводчик и драматург, пересказал своему доброму знакомому Мокуами английскую пьесу, которую он то ли прочёл, то ли даже видел за границей (английский Фукути знал прекрасно, в отличие от Мокуами). Мокуами сюжет понравился, и хотя пьеса была довольно старая, почти сорокалетней давности, но она и на западе вовсю шла (и тогда, и много лет потом), и на мэйдзийские нравы ложилась неплохо — только кое-что подправить, подрезать и надставить. Так что он взялся за переделку.
Английскую комедию написал Эдуард Бульвер-Литтон (1803-1873), бывший долгие годы одним из самых популярных британских авторов. Его ценил Пушкин, брюлловский «Последний день Помпеи» — по сути иллюстрация к историческому роману Бульвер-Литтона, а на сюжет другого его романа Верди написал оперу «Арольдо». Комедия «Деньги» («Money», 1840) — одна из самых успешных пьес этого автора. По-русски её можно почитать, например, здесь или здесь.
0_105915_a12b0eed_XL.jpg

Европейская постановка «Денег» 1911 г.

Для Кабуки, конечно, такое название было недопустимо кратким, так что пьеса Мокуами называется «Десять тысяч забот в мире, где правят деньги» (人間万事金世中, «Нингэн бандзи канэ-но ё-но нака»), в обиходе — просто «Мир, где правят деньги». Зато сама пьеса получилась небольшая, едва ли не короче оригинала (это тоже было новинкой, которую Мокуами охотно опробовал: полноценные пьесы длиною всего в пару актов). Действие, разумеется, перенесено в Японию, но источник не скрывается, а даже подчёркивается (по крайней мере, для тех, кому это может быть интересно): имена основных персонажей вполне японские, но при этом передают английские имена героев Бульвер-Литтона: так, в частности, Клара стала Окурой, а Ивлин — Эфурином.
0_105918_c6d184a3_XL.jpg
Эдуард Бульвер-Литтон, Фукути О:ти и Каватакэ Мокуами

И что же в этой пьесе происходит?

Есть в Йокогаме солидный торговец Хэмми Сэйдзаэмон с женою Оран и дочерью Оситой, все трое — жадные, скупые и зловредные. С ними живут племянник хозяина — молодой Эфу Ринносукэ (сокращённо — Эфурин) и племянница хозяйки — девица Окура. Оба осиротели в детстве, дядя и тётка взяли их к себе в дом и нагрузили работой в лавках и по дому. Но и юноша, и девушка — добросовестные и старательные, на судьбу особо не ропщут.
Ринносукэ, в частности, собирает долги с покупателей, и в начале пьесы он как раз возвращается с полученными деньгами в главную лавку. Дядя как раз беседовал со своим двоюродным братом, Гаратой Усуэмоном (семья эта очень большая, это ещё не последний родственник!); он пересчитывает деньги и негодует: «А где ещё несколько медяков?» — «Да у него разменной монеты с собою не было, я согласился подождать!» — оправдывается Эфурин. «Это сложности покупателя! Будем ждать — он потихоньку сделает вид, что больше ничего и не должен, и денежки замотает!» — продолжает кипятиться Сэйдзаэмон. «Виноват, исправлюсь! Но знаете, дядя, кого я встретил по дороге? Нашего дальнего родича, Кэори Горо:эмона, с важными новостями. Он говорит, ваш шурин, То:эмон, окончательно расхворался у себя в Нагасаки и лежит при смерти. Надо бы мне его проведать, да только без вашего разрешения не смею, да и средств на дорогу у меня нет…» Все старшие родичи немедленно начинают обсуждать: стоит ли кому-нибудь ехать? То:эмон богат, если помрёт — не обойдёт в завещании. Но если выживет — то только время и деньги уйдут, Нагасаки-то неблизко! Ринносукэ с отвращением слушает этот спор, но не вмешивается; бросив взгляд на Окуру, замечает, что ей тоже противно и стыдно. Но не уходит и, улучив случай, обращается к дяде с просьбой: болен не только богатый родич из Нагасаки, но и его, Эфурина, старая и бедная няня, и её домашние тоже небогаты и не могут оплатить врача и уход; не одолжат ли дядя и тётя немного денег, чтобы Ринносукэ смог позаботиться о старушке? Она же тоже когда-то в этом доме работала… «Но давно уже её тут нет! — заявляет Оран. — Мало ли кто у нас служил в разные годы — всех лечить никаких денег не хватит!» Муж её полностью поддерживает, и Ринносукэ уходит ни с чем, а за ним и Окура.
Тут упомянутый Кэори Горо:эмон является лично — и, как всегда, с новостью: родич из Нагасаки всё же умер, и ему, горо:, переслали завещание покойного. Оран немного попричитала, но быстро утешилась, когда Сэйдзаэмон начал рассуждать о том, какой изрядный кусок наследства полагается, наверно, им — ближайшим родичам усопшего. «И что же там в завещании?» — нетерпеливо любопытствуют супруги. Но Горо6 сухо заявляет: «Я его ещё не вскрывал — и сделаю это только когда семья соберётся в полном составе.» — «Так за чем дело стало — мы все здесь, даже Усуэмон!» — «Нет, настаивает Горо:, — ваши племянники тоже должны присутствовать». — «Да их дело маленькое, у молодёжи голоса нет!» Однако Горо:эмон твёрд, так что зовут Эфурина и Окуру.
И вот завещание вскрыто — оно оказывается совершенно скандальным! «Сестрице моей Оран и мужу её Сэйдзаэмону, которые для меня снега зимой жалели и ни разу не помогли в пору моих бедствий, ни гроша бы я не оставил, но это было бы неприлично, так что да получат они из моего наследства три новых йены. Племяннице моей Окуре, честной девице, — сто йен в приданое, и пусть выйдет за достойного человека…» Дядя с тёткой возмущены, но Горо:эмон не позволяет себя прерывать; завещано ещё несколько мелких сумм, и наконец: «Племяннику же моему Ринносукэ, который единственный не забывал меня в болезни и писал мне утешительные письма, в отличие от прочих, — оставляю двадцать тысяч йен на обзаведение собственным делом, ибо молодёжь — надежда нашего предпринимательства!» Все ошарашены.
Надобно помнить, что речь идёт не о нынешних йенах, а о полновесных мэйдзийских, по унции серебра каждая. Так что на завещанные деньги Ринносукэ и впрямь смог открыть свою лавку и, как его отец когда-то, начал торговать фарфором, фаянсом и прочим подобным товаром из их родного города Сэто. Перед этой новенькой лавкой и происходит следующая сцена. Является всё семейство Хэмми (вместе с верным Гаратой Усуэмоном), поздравляет Ринносукэ с началом нового дела и напоминают, что они спасли его в детстве, выкормили-вырастили и всячески о нём заботились. А теперь Сэйдзаэмон готов ещё прочнее укрепить семейные узы и выдать за Эфурина свою дочку Осину. Ринносукэ, однако же, отвечает: «О моём сватовстве уже взялся хлопотать уважаемый Кэори Горо:эмон; не могу без него ни принять ваше предложение, ни отказать и только заверяю, что весьма польщён таким вниманием!» Сэйдзаэмон, однако же, настаивает, упирая на долг благодарности за все благодеяния, оказанные в прошлом.
Тут, однако, из лавки появляется незнакомец и представляется как Сунада Уцудзо:, старый друг покойного батюшки Эфурина. Он зашёл поздравить юношу с открытием дела и выпивал с ним во внутренних покоях, когда явились Хэмми. И он желает предостеречь Ринносукэ от несвоевременного брака! «Почему это несвоевременного?» — удивляется Осина. Сунада разворачивает какие-то ветхие бумаги: «Потому что когда отец этого достойного молодого человека скончался, он оставался мне должен немалую сумму — вот, можете ознакомиться! Я долг не взыскивал, потому что и покойный под конец жизни разорился, и у мальчика ничего не было и он из милости жил у вас, уважаемый Сэйдзаэмон, а что с вас спрашивать долги вашей родни бесполезно — это все знают!» Сэйдзаэмон насторожённо кивает. «Но теперь Ринносукэ разбогател, и я хотел бы, наконец, получить весь долг с набежавшей за двадцать лет лихвой; по моим расчётам, получается около двадцати тысяч на новые деньги. Я понимаю, что столько наличных у тебя, Ринносукэ, нету, но готов забрать вместо этого твою лавку со всем товаром — по моим прикидкам, она примерно столько и стоит». — «Не вздумай соглашаться! — вопиет Сэйдзаэмон. — Долг старый, о заимодавце двадцать лет не было ни слуху ни духу, да и бумаги его ещё стоит показать стряпчим — авось найдётся к чему придраться…» — «Нет, — заявляет Эфурин. — Я знаю, что мой отец умер в долгах и очень благодарен уважаемому Сунаде, что тот все эти годы не торопил меня с выплатой. Конечно, я обязан выплатить предоставленный отцу заём. Лавка и товар ваши, пойдёмте подпишем бумаги». — «Так-то ты слушаешь советов старших! — воздевает руки Сэйдзаэмон. — Что ж, неблагодарный Ринносукэ, прощай — раз ты полагаешь, что у тебя своя голова на плечах есть (хотя я в том и сомневаюсь), живи теперь как хочешь — ты нам больше не родня! И, конечно, ни о каком браке и речи быть не может!» _ «А вы-то что скажете, барышня Осина? — спрашивает Ринносукэ. — Это ведь вас напрямую касается». _ «А ты как думаешь, Эфурин? — фыркает девушка. — Ты только что показал себя таким безнадёжным болваном, за которого я бы не вышла замуж нипочём, богат он или беден!» И семейство Хэмми удаляется, только потрясённый всем происходящим Гарата (который вообще медленно соображает) довольно вежливо прощается с юношей, но Сэйдзаэмон его одёргивает и уводт, продолжая шумно возмущаться.
Третья и последняя сцена разворачивается на следующий вечер на берегу, близ йокогамского причала. Ринносукэ задумчиво прохаживается по пристани, когда к нему подходит Окура и вручает ему небольшой свёрток, а в нём — кошель с деньгами. «Возьми и не отказывайся, — говорит она, — тебе сейчас нужнее, а моя свадьба подождёт».

0_105916_7c049984_XL.jpg
Так эту пару изобразил Тоёхара Кунитика

И, не слушая возражений, убегает — только какая-то бумажка выпадает у неё из-за пояса и, кружась, опускается на причал. Эфурин подбирает листок, разглядывает его — это расписка от сына его бывшей няни в получении пары десятков йен на лечение старушки. Ринносукэ задумчиво кивает сам себе — но тут появляется Сунада Усудзо:, очень возбуждённый: «У меня хорошие новости! Пойдём-ка, парень!» — и он уволакивает Эфурина за собой.
Между тем на пристань выходит Сэйдзаэмон с женой и дочкой — он в отличном настроении. «Хотя этот Горо:эмон и чистоплюй, и вообще нам седьмая вода на киселе, но свё же неплохой малый! — сообщает он женщинам. — Приходит, понимаете ли, ко мне, и говорит, что хочет забрать Окуру к себе. А за нашу многолетнюю о ней заботу, как и положено порядочному человеку, выложил денежки, и немалые — побольше, чем это её так называемое приданое! Пусть же забирает, отлично!» Помахав кошельком перед женой и дочерью, он собирается спрятать его обратно за пазуху, но Оран хватает его за руку: «С чего это ты взял, что все деньги причитаются тебе? За девочкой-то все эти годы я присматривала! И теперь я пострадаю, потому что её работы по хозяйству придётся или переложить на Осину, или новую служанку нанимать!» — «Ещё чего! Я отцовская дочка, мне работать не пристало! — возмущается Осина. — По крайней мере, бесплатно. Так что часть денег по праву должны быть мои!» Они рвут кошель из рук друг у друга, и начинается совершенно неприличная семейная свара, переходящая едва ли не в потасовку.
Их останавливает Гарата Усуэмон, прибегающий с ошарашенным видом (в очередной раз). «Послушайте! Я ничего не понимаю! Лавка Ринноскэ-то, то бишь лавка этого Сунады… ну, в общем, она снова почему-то стала лавкой Ринносукэ! И вывеску опять прежнюю повесили, и приказчиков нанимают! Больше того — говорят, ринносукэ женится, сегодня его невеста прибудет!» — «Как — лавка? Как — приказчики? Как – невеста? То есть он снова разбогател, что ли?» _ «Ах, батюшка! — сетует Осина. _ Что ж вы так поторопились с ним ссориться-то! Был бы у меня богатый жених, а теперь вот невесть кому достанется!» — «И даже с нами у невесте своей не посоветовался, а я ведь ему как мать родная была! — подхватывает Оран. — Что ж это творится?»
Тем временем возвращаются Сунада Усудзо: с Ринносукэ и некоторое время слушают всё это, пока, наконец, на них не обращают внимание. «Вообще-то у Ринносукэ нет никаких оснований советоваться с вами по семейным делам, — заявляет Сунада. — вы же сами, в моём присутствии, от него отреклись и заявили, что он вам больше не родич». — «Но погодите, — спрашивает его Сэйдзаэмон, — а что с фарфоровой лавкой? Разве она не отошла вам?» — «Конечно нет, — отвечает Сунада, — вы же даже не заглянули в долговые бумаги. Они, с позволения сказать, липовые. Никакого долга не было, никакая собственность из рук в руки не переходила — просто мы с юным Эфурином и с ещё одним моим другом решили проверить, имеет ли пределы ваша жадность и дорого ли стоит ваше слово. Вопреки сомнением Ринносукэ, склонного хорошо думать о людях, обнаружилось: пределы — отсутствуют, а слово — гроша ломаного не стоит». — «Ах!» — закатывает глаза Осина, а Сэйдзаэмон бубнит: «Прямо-таки даже нехорошо так шутить над родичами и знакомыми… Но признаю, был неправ. И в доказательство искренности готов подтвердить своё обещание отдать Осину за Ринносукэ, пусть будут счастливы!» — «Поздно, — отвечает Сунада, — общий наш знакомый, Кэори Горо:эмон, обзавёлся за это время приёмной дочерью и уже сосватал её за Эфу Ринносукэ. Да вот и он сам с невестой!» И появляется Горо: с удочерённой им Окурой, уже облачённой в свадебный наряд. Сэйдзаэмон ощупывает карман (кошелёк-таки остался у него, женщины не преуспели), кряхтит, пытается что-то возразить — но в конце концов ему ничего не остаётся, как кисло поздравить жениха с невестой. Оран и Осина, однако, дуются, и только простодушный Гарата облегчённо вздыхает: «Ну, наконец-то я, кажется, разобрался, что происходит!» На том и делу конец, не считая небольшого монолога Горо:эмона на тему: «вот злонравия достойные плоды!»

Как можно видеть, Мокуами заметно сократил комедию Бульвер-Литтона (хотя на самом деле её и мы ещё в пересказе ужали за счёт не имеющих отношения к сюжету сценок — то Сэйдзаэмон бранится с приказчиками, то Горо: обсуждает текущие новости, важные зрителям времён соответствующей постановки, но ничего не говорящие нам). Но любопытно, какие изменения он сделал в основной истории.
Ну, во-первых, у Бульвер-Литтона Джорджина (Осина) — куда более приличная девушка, глуповатая, но, в общем, не злая; поэтому Ивлин там и верит на какое-то время, что это она выручила его няню и даже готов на ней жениться, хоть и любит Клару (Окуру). Ну, за это Джорджине и достаётся в итоге в утешение другой жених — тоже недалёкий, но скорее симпатичный, вроде мокуаминского Гараты.
Во-вторых, разумеется, выпала вся интрига, связанная с выборами в парламент. В Японии парламент уже был, но шутить над ним никак не полагалось, да никто бы и не поверил, что на место среди представителей могут притязать столь незначительные особы, как герои пьесы. Фукути О:ти, пересказавший Мокуами всю историю, стал депутатом под конец жизни — но он занимался политикой всю жизнь, и связи у него были самые высокие, не чета героям нашей пьесы.
И третье. У Бульвер-Литтона мнимое разорение Ивлина объясняется тем, что он проиграл своё состояние в карты профессиональному игроку (хотя на самом деле игрок только подыграл ему в ходе «опыта»). Не то чтобы до того Мокуами не выводил на сцену вполне обаятельных игроков — но то были «бандитские драмы», совсем другой жанр… А что за карты или кости взялся такой образцово-положительный герой, как Эфурин — такому никто не поверил бы, даже Гарата, и весь розыгрыш пошёл бы прахом! И старый кабукинский приём «молодой купчик спустил состояние, влюбивший в гейшу» тут, по понятным причинам, не годился. А вот заплатить долг покойного отца — это вполне добродетельно и в духе Ринносукэ. В конце концов, и добрую славу можно использовать довольно хитроумным образом…

А на начальной картинке работы Утагавы Кунинобу к постановке 1879 года можно видеть слева Сунаду Усудзо: в полосатом шарфике (Итикава Садандзи Первый) и Окуру (Иваи Хансиро: Восьмой), в середине — Горо:эмона (редкий случай, когда Итикава Дандзю:ро: Девятый играл резонёра!), а справа — Эфурина (Оноэ Кикугоро: Пятый), за плечом которого маячит эпизодический приказчик (его играет родной брат Кикугоро:). Лучшие актёры своего времени!

 

Via

 

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2)

1–2 ноября
Нас бросало, как ореховую скорлупу.
Приятно было одно — это то, что я убедился, что меня по-прежнему не укачивает.
А утром мы уже были в тихом рейде маленького чистенького Чифу [Яньтай].
0_105eb1_c1c538ee_XL.jpg


Плохо мне пришлось в английской гостинице: прислуга — китайцы — окончательно отказываются понимать меня; хозяин понимает только тогда, когда я показываю соответственное слово в лексиконе. Ни по-французски, ни по-немецки не говорят здесь..
Выручил меня здесь наш русский начальник почтовой конторы.
Он с семьей живет в хорошеньком, с садиком, домике недалеко от пристани и ведет здесь образ жизни такой же, как и все европейские семьи: утром фрукты, завтрак, чай, в час второй завтрак, в пять — чай, в семь — обед. Он хорошо говорит по-английски, немецки и французски, получает мизерное, не соответствующее режиму здешней жизни содержание.
Уже одни русские туристы, вроде меня, чего стоят: два дня с радушием и гостеприимством, чисто русским, они кормят, поят и развлекают меня.
Жизнь ведут они замкнутую, ограничиваясь в своих общениях с остальными европейцами — главным образом англичанами — официальными визитами.
— Странный народ эти англичане, — жалуется хозяйка дома, — в известных отношениях они очень щепетильны, а войти, например, в гостиную в пальто и так и сидеть — это сплошь и рядом. Дамам кланяются, и очень низко, а мужчина мужчине только головой кивает, делает рукой какой-то легкий жест, как будто хочет дотронуться до шляпы.
— Держат себя заносчиво?
Муж, спокойный, флегматичный, отвечает:
— С внешней стороны, может быть, и есть что-то шокирующее, — просто манера, но по существу очень благожелательны, не любят сплетен и относятся с большим доверием. Я несколько месяцев не получал жалованья: открыли кредит… Совсем же меня не знают, мог бы так и уехать… У них правило уж такое: верить всякому человеку, но если уж обманет…
Против дома моих знакомых громадный вымпел, на котором выбрасываются шары, и количество их, правая или левая сторона вывески, извещает город о приходящих и уходящих пароходах.
0_105eb2_e2a65e3b_XL.jpg

А вот, наконец, и мой пароход.
Английский небольшой пароход. И с кем я еду? С лордом Чарльзом Бересфордом.
На пароходе в рубке, перед столовой, вокруг мачты расставлены ружья, ножи, сабли — все это на случай нападения морских пиратов. Есть и две маленькие пушки.
— Все это, — с добродушной гримасой объясняет мне один пассажир-француз, — теперь уже никакого значения не имеет — это старый пароход.

2—4 ноября
Лорд — очень сдержанный и вежливый, немного рыхлый старик; при нем молодой корректный секретарь. Каждое утро лорд первый раскланивается со всем нашим маленьким обществом и затем по расписанию пишет, читает, гуляет. Общество небольшое.

0_105eb6_d6bda761_XL.jpg
Лорд Бересфорд и карикатура на него

Молодой, почти юноша, англичанин, в полосатом, цвета удава, длинном пальто с меховым воротником, да француз и я. Француз — фабрикант и поставщик вин, житель Шанхая.
За обедом и завтраком к нашему обществу прибавляется старый, с фигурой морского волка, капитан. Он очень почтителен с лордом, как почтителен и юноша. Юноша любезен и с нами, но, к сожалению, между нами непреодолимая преграда: он знает только свой английский язык, а мы не знаем его. Хотя я постепенно занимаюсь этим языком, то сидя на палубе с словарем и книгой, то в каюте, занимаясь переводами с русского на английский. Я уже почти свободно читаю газеты, но говорить или понимать, что мне говорят, совершенно не могу, — очевидно, для произношения недостаточно одного словаря.
Француз не в духе: он зачем-то ездил в Порт-Артур и ругает формализм русских и французов.
— К стыду нашему, здесь, на Востоке, единственные люди дела — англичане. В Шанхае мы, французы, предпочитаем обращаться к английскому, а не к своему консулу.
Для лорда мы останавливались у Вейхавея [Вэйхай], но так далеко, что, кроме скал, ничего не видали. Оттуда к нам подъехал паровой катер. Остановились у немцев в Киу-Чау. Сначала говорили, что лорд высадится здесь на берег, за ним приехал было и катер, но обиделся ли он невниманием, — за ним приехали без офицера, — или по какой-нибудь другой причине, но, словом, крикнув что-то катеру, мы тронулись сейчас же дальше.
Впечатление от Киу-Чау еще меньше, чем от Порт-Артура. Почти пустынный, без всякой жизни, отлогий берег, несколько немецких военных судов — вот и все.
0_105eb7_1e5ddf85_XL.jpg

Отсюда нас начало качать, и чем дальше, тем больше. Оказалось, что мы попали в крыло тайфуна. Ветер был в лицо и такой сильный, что трудно было стоять. Здесь море уже окрашено желтым, как разбавленная глина, цветом Желтой реки.
Так как наш пароход маленький, то мы остановились не на взморье, где останавливаются океанские пароходы, а вошли в реку и, пройдя по ней двадцать миль, остановились у пристани, в самом Шанхае.

5–8 ноября
Оригинальный и в своем роде единственный уголок мира — Шанхай. Это большой красивый город. В нем живет тысяч тридцать европейцев и тысяч пятьсот китайцев.
Китайский город отделен от европейского и тянется на громадном расстоянии. Не довольствуясь сушей, он захватил и воду, и на реке против китайского города вы видите массу плавучих, наскоро сколоченных домиков.
Оригинальность и исключительность европейского Шанхая в том, что он не принадлежит никакому государству. Здесь нет и не может быть поэтому никаких политических преступлений. Надо убить или украсть, чтобы суд консулов мог судить вас.
В этом громадном торговом пункте есть русская икра, английские вещи, французские вина, американская мука, польская клепка, но русского, поляка, американца, француза, как мы привыкли понимать эти слова в их политическом значении, нет.
Конечно, где же в другом месте и появиться этой первой звездочке далекого будущего, как не здесь, на Востоке, в Китае, пережившем уже в сущности свою государственность. В этом смысле — lux ex oriente.
В торговом отношении здесь господствуют, конечно, англичане.
Мы меньше других. Мы отказались добровольно, тридцать лет тому назад, от предложенного нам китайцами, наряду с англичанами и французами, места. Теперь это место стоит миллионов сорок рублей.
Я остановился в “Hôtel des Colonies”, хорошем отеле, где говорят не только по-английски, но и по-французски.
0_105eb5_33e5eb38_XL.jpg

В ожидании парохода я пробыл в Шанхае пять дней. Меня навещал мой спутник-француз; я познакомился с нашим, очень любезным и внимательным консулом, благодаря которому, между прочим, и директору наших тюрем, генералу Саломону, видел китайские тюрьмы. Но главным моим спутником и здесь был любезный и образованный начальник нашей почтовой конторы. С ним мы перебывали везде и в городе и за городом, посещали театры — европейский и китайский, покупали вещи, наводили справки относительно моего дальнейшего путешествия, знакомились со всем окружавшим нас.
Мы почти не разлучались с ним эти пять дней. Наш день распределялся так: до завтрака он работал в своей конторе, а я занимался английским языком. Кто-нибудь из нас заходил за другим, и мы отправлялись завтракать то в мою, то в его английскую гостиницу.
Время между завтраком и five o’clock (пять часов, время, когда пьют чай или кофе) мы ходим по городу, то покупая, то просто осматривая из любопытства китайские магазины.
Вот магазин шелковых изделий. Китаец приказчик говорит вам:
— Это не японская работа с нашивными узорами, это ручная китайская работа.
И работа и материя прекрасны и оригинальны.
Вот магазин, где продаются разные работы из камня и дерева.
Всевозможные игрушки, рисующие быт китайцев, с отделкой, поражающей своей тщательностью и микроскопичностью. В этих игрушках вся бытовая сторона китайской жизни: вот везущий вас дженерик и его колясочка, вот китаянка, вот свадебный обряд, вот суд, вот всевозможные наказания: голова, просунутая сквозь бочку, голова и руки, когда человек не может лежать: две-три недели такого наказания, и нервная система испорчена навеки. А вот представления о загробной жизни; суд и наказания грешников: одного пилят пополам, другому вырывают язык, третьей вырезывают груди, а четвертого просто жгут на костре. Как красивы работы из камня, который называется мыльным камнем: разноцветный мягкий камень.
Иногда, напившись чаю, мы едем кататься за город, любимое место прогулки high life’a. Здесь вы встретите и нарядные кавалькады, и группы велосипедистов, и богатые выезды с китайцем-кучером и двумя лакеями-китайцами на запятках. Остроконечные шляпы их, их косы, длинные, под цвет обивки экипажа одежды с пелеринами — все это производит сильное впечатление и переносит вас в сказочную страну роскоши и богатства, страну английских колоний.
Затем мы обедаем: два раза обедали у консула, в обществе наших симпатичных моряков. Шли разговоры о флоте. […]
Я упоминал уже о посещении нами тюрем. Тюремное китайское начальство было заранее уведомлено о том нашим консулом. Нас встретил главный судья, угостил нас чаем, очень долго на прекрасном английском языке разговаривал с генералом Саломоном, но показал нам в сущности очень мало: один деревянный флигель с чистыми комнатами. В этих комнатах на нарах сидели какие-то китайцы, с очень благодушными лицами, не похожими на лица преступников или по крайней мере людей огорченных. Да и было их очень мало. Кто-то из бывших с нами сделал предположение, что нам показывают стражу тюремную.
— Сегодня, если хотите, мы поедем в китайский монастырь, — предложил мне как-то после завтрака мой любезный компаньон.
И вот мы едем туда китайским грязным городом, едем берегом мутно-желтой реки, несколько верст едем дачами и, наконец, останавливаемся перед высокой каменной стеной. Мы сходим с экипажа и в отворенные ворота видим широкий двор, посреди которого высится круглое, с невысоким куполом, здание: это храм Будды, пагода.
За нами увязывается какой-то китаец проводник, хорошо говорящий по-английски. Два китайских монаха в длинных грязных балахонах, подвязанных веревкою, с обнаженными, низко остриженными головами, делают попытку отогнать от нас нашего проводника, но тот в свою очередь энергично отгоняет монахов и те уже робко где-то сзади плетутся за нами.
— Однако монахи здесь очень робки, — говорю я.
— Поневоле, в Китае нет привилегированной религии, и все имеют право свободного входа во все храмы, да к тому же эти монахи плохо говорят по-английски, а наш проводник — хорошо.
0_105ec2_7b747d72_XL.jpg

Мы входим в большой, плохо освещенный храм; посреди — громадный, во весь храм, красной меди, Будда. Кругом него множество маленьких фигурок — тоже будды: будда трехголовый, тринадцатиголовый, будда с тысячью руками, будда на лотосе и без лотоса. Вдоль стен статуи других божеств: войны, мира; множество других фигур: этот помогает от такой-то болезни, тот — от другой, этот защищает от неприятеля, от того зависит урожай.
— И этим уродам молятся? Господи, какие они глупые, — весело говорила молоденькая дамочка своему кавалеру.
Новый двор и новый храм.
— Обратите внимание на украшение крыши.
Там, вверху, по карнизам и на коньке крыши, всевозможные фигуры из мира фантазии: драконы, зверье, люди. Прекрасная работа по силе и выразительности.
Мы проходим несколько дворов и храмов и подходим к последнему. У входа доносится какая-то музыка воды: мелодичная и однообразная. Двери храма тяжело затворяются за нами, и мы остаемся в едва освещенном полумраке. В темноте перед нами все та же гигантская фигура Будды на лотосе. Лицо его без желания, никаких чувств на нем из знакомых нам, кроме чувства покоя, подавляющее спокойствие.
С остриженными головами, спущенными на спину капюшонами, сидят на полу два китайца монаха: они бьют в такт металлическими угольниками и что-то напевают. Эти переливающиеся, как вода, мелодичные, однообразные звуки льются без перерыва, наполняют храм, вливаются в вашу душу, усыпляют ваш слух. Вы ловите мотив и теряете себя в лабиринте охватывающих вас звуков. Кажется, что вечно стоишь здесь, убаюканный этой мелодией, темнотой храма, покоем того, кто смотрит на вас. Точно и на вас сошел этот бесстрастный покой, и живете вы уже только отвлеченным сознанием, что вы живы. Как-то осязательно чувствуешь, как и вся окружающая меня теперь жизнь застыла, как несутся над ней века, тысячелетия.
И долго потом вы все еще слышите этот переливающийся мелодичный звон, видите громадного Будду перед собой, эти головы стриженых монахов, вечно сменяясь, по очереди, день и ночь выбивающих все тот же однообразный, мерный ритм.
— А сегодня, — сказал мне в другой раз как-то мой любезный собеседник, — мы пойдем в китайскую часть города: в Чайную улицу и китайский театр.
Мой спутник случайно или умышленно никогда не предупреждает о том, что мы увидим, и вследствие этого сила и свежесть впечатления не разбиваются.
Было часов девять вечера, когда мы вышли из дому.
— Пойдем пешком.
Мы идем частью города, принадлежащею англичанам. По обеим сторонам прекрасно вымощенной улицы красивые, с зеркальными окнами дома, сады, зелень. На каждом перекрестке — неподвижные, как статуи, индусы стражники: белые тюрбаны, длинная черная борода, оливковые лица, длинный взгляд черных, каких-то сонных, точно загипнотизированных глаз.
А вот предместье, жилище метисов — помесь португальцев с разными аборигенами Востока. Тесные улицы, скученные бедные дома.
Когда-то португальцы были здесь такими же хозяевами, как теперь англичане. Потомки их, метисы, занимают более скромное общественное положение: это писаря, счетчики, третьестепенные приказчики.
Эти все сведения, пока мы идем, сообщает мне мой спутник, а я тороплюсь запечатлеть в памяти и прочесть что-то во встречающихся нам метисах.
Вот идет усталый, задумчивый, бесцветный брюнет, с желтым лицом, плохо покрытым растительностью, с жесткими волосами на голове. В фигуре нет силы, упругости, красоты — что-то очень прозаичное и бездарное.
Вот она — в европейском платье от плохой модистки, без корсета, без желания нравиться, вся озабоченная какими-то прозаическими соображениями, вероятно о хозяйстве, о дороговизне жизни. Скучная жизнь, когда надо тянуться за тем, “что принято, что скажут?” Не стоит выеденного яйца.
А вот и китайская часть города, и вас уже охватывает какой-то теплый и неприятный аромат китайских улиц.
Горят огни в китайских магазинах, в раскрытых настежь дверях сидят их хозяева, на улицах оживленная толпа: серая, грязная толпа в голубых кофтах, в косах, и грязный след от них на спине, масса мелких, жестких, секущихся волос на плечах. Запах грязного, но здорового и сильного тела. Много тел, и все они энергично идут туда же, куда идем и мы.
0_105ebe_9402c7_XL.jpg

Вот и Чайная улица в красном зареве заливающих ее огней. Этот красный отблеск сливается там вверху с голубой ночью, и прозрачной голубой пеленой окутывает ночь эту фантастическую улицу.
Она много шире других и своими ажурными балконами вторых этажей, своими висящими на красных полосах, золотом исписанными вывесками, с миллионом разноцветных фонарей, освещающих все это на фоне красного зарева, она имеет какой-то воздушный, сказочный вид. Гул, звон, пение. Вы плывете в громадной густой толпе этих сплошных грязных тел, — тепло, душно, звонче литавры и дикая музыка под теми балконами вторых этажей. Там толпа, мелькают женские фигуры, гул движения.
Пока вы смотрите туда вверх, здесь, внизу, вас давят, толкают, там у входов разрисованные женские фигурки, которые зазывают к себе толпу эту, и в то же время то и дело на вас налетают с торопливым резким окликом то носилки с фонарями, то конный экипаж, то дженерик, то, наконец, просто носильщик, который с товаром своим на высоко поднятой руке несется стремительно вперед и что-то кричит благим матом. Кричат все — энергично, резко, и везде — в носилках, в каретках конных: и ручных, у носильщиков все тот же товар — китайские женщины. Их множество, и все они на одно лицо: набеленные, накрашенные, с замысловатой прической черных волос, блестящих и жестких, как лошадиная грива, все в ярких, дорогих длинных одеждах. Эти маленькие, как дети, которых носильщик несет на одной руке, они действительно дети, им восемь, десять, двенадцать лет.
— Куда их несут? — спрашиваю я своего спутника.
— Требуют.
— Кто?
— Китайцы.
И я слушаю отвратительные, ужасные рассказы о том, как с раннего детства эти несчастные жертвы подготовляются к своей нечеловеческой участи: растление в восемь лет, а в пятнадцать уже выброшенное за борт, с уничтоженным человеческим естеством отребье.
— Что это за здание?
— Род кафешантана; войдем?
Мы входим; единственные европейцы среди этого моря китайцев. На нас смотрят холодно, равнодушно, а иногда и враждебно. Зная, как ненавидят китайцы европейцев, зная, как особенно щепетильны они в женском вопросе, невольно приходит мысль в голову о риске с нашей стороны. Но мы уже уплатили за вход и за другими проходим в широкое нижнее помещение.
Вдоль стен, сплошь, род открытых лож с мягкими скамьями. На них в разных позах лежат люди: опершись на руку, лежа, один приготовляет что-то. Maленькая ручная лампочка тускло освещает его наклонившееся бледное, точно водой налитое, бритое лицо. Вот другой: он быстро, жадно, из длинной трубочки втягивает в себя несколько глотков дыма. Третьи лежат неподвижно, как мертвецы, на боку и стеклянными выпученными глазами бессмысленно куда-то смотрят.
0_105ec3_48a682e7_XL.jpg

— Что это за люди?
— Курильщики опиума. Этот вот, с остановившимися глазами, уже готов: он видит теперь то, что хочет: богатство, почести, женщин. Это одиночки: они только курят. Если они с женщинами, они и курят и глотают внутрь — и мужчины и женщины, доводя себя до самых исступленных форм разврата.
В этой толпе грязных тел, в тяжелом угаре опиумом и испарениями насыщенного воздуха, мы поднимаемся в верхний этаж в каком-то мучительном возбуждении, чувствуя, что не успеваешь схватывать всей этой массы новых и новых впечатлений. Мысль и фантазия невольно приковываются к отдельным образам, жадно проникают их и опять отвлекаются к новым. Мы стоим наверху, перед открытой эстрадой. В громадной низкой зале множество столиков, за ними сидят китайцы, а вдоль стен такие же, как и внизу, ложи с такими же фигурами. Садимся и мы за столик, нам подают в маленьких чашечках с тяжелым ароматом зеленый чай, мы пьем его и смотрим на ярко освещенную эстраду.
Посреди эстрады стол, вокруг стола разрисованные фигурки китаянок, на столе чай. За столом, в глубине эстрады, несложный оркестр: визгливая скрипка, барабан и литавры. Барабан дико ухает, литавры бьют, скрипка все время визжит на самых высоких нотах.
Каждая из китаянок по очереди поет или, вернее, выводит неимоверно высокие, металлические, режущие ноты. Кажется, искусство здесь — слить свой голос с пискливым голосом скрипки. Иногда слышится что-то очень заунывное и тяжелое, — в общем же впечатление дикое, грубое, совершенно примитивное.
Проблески нашего кафешантана чувствуются: у каждой певицы свои поклонники, свои завсегдатаи, игра в любовь, а может быть, и действительная любовь. Толпа не стесняется самым циничным образом выражать свои впечатления.
Нам постоянно подают салфетку, обмоченную в горячую воду и слегка выжатую. Ею надо вытирать лицо, руки, вероятно, чтоб не так чувствовалась жара.
Жарко очень, и все душнее. Все резче, страстнее возгласы. В этой тяжелой, душной атмосфере точно и сам растворяешься, сильнее чувствуешь царство этого грязного тела, в этой страшной, фантастичной, красной улице. Там как будто еще больше толпа, глуше, но возбужденнее гул.
Мы опять в этой толпе, опять тянутся сплошные кафешантаны по обеим сторонам, все переполнено там, а новые и новые массы народа, как потоки, вливаются из боковых улиц.
— Сегодня праздник у них?
— Каждую ночь так и круглый год.
В этот же вечер мы побывали в театре: что сказать о нем?
Самого низкого пошиба балаган, где не играют, а ломают какую-то нелепую, ходульную, совершенно нереальную комедию. Неэстетично до последней степени в этом карикатурном прообразе европейских театров. Все та же непролазная грязь, те же серые, грязные тела. В громадном деревянном сарае амфитеатром расположен партер, первый и второй ярусы, — везде за столами сидит публика, пьет чай, жует фрукты, вмешивается в ход пьесы, то угрожая, то одобряя.
Из театра мы опять прошли в Чайную улицу. Было часов двенадцать ночи. Все та же толпа, то же возбуждение, так же с дикими криками несли и везли куда-то эти разрисованные женские фигурки. Сильнее зловоние, чад, и угар, и испарения этих грязных тел. В кровавом просвете улицы фантастично и кошмарно движутся эти тела. А выше голубая прозрачная ночь так нежна, так красива, таким мирным покоем охватывает китайский город. Тем ужаснее все то, что творится здесь, под ее прекрасным покровом. […]
Во всяком случае, чтобы постигнуть или, вернее, что-то почувствовать, прикоснуться к чему-то бездонному и страшному Востока, надо побывать ночью в Чайной улице Шанхая.
Тяжелым лишением, трудом, нечеловеческой воздержанностью, месяцами и годами скопляемые деньги прожигаются там беззаветно, с размахом не знающей удержа широкой натуры на игру в кости, на женщин, мальчиков, девочек, на опиум. И попасть сюда — радость жизни, мечта, заветная святая святых каждого китайца, всех этих одурманенных жизнью китайцев.
0_105eb9_4b07f214_XL.jpg

Но слишком, мне кажется, все-таки не следует преувеличивать значения этого. Это избыток сил никуда не направленных, жизнерадостность ребенка. Посмотрите на другого китайца, который сидит в банках, который завладевает уже почти всеми предприятиями Шанхая: сами англичане в ими же созданных учреждениях теперь только этикетка, а работают китайцы. Через двадцать лет здесь все дело перейдет в руки китайцев, и конкуренция с ними будет немыслима, и особенно для англичан, которые все слишком сибариты, слишком на широкую ногу ставят дело, — немцы более чернорабочие, но и тем непосильна будет конкуренция с китайцем.
Да, Восток — сочетание догнивающего конца с каким-то началом, какой-то зарей той жизни, о которой только может еще мечтать самый смелый идеалист наших дней.
Громадные, во много этажей, узкие и высокие плавучие здания на реке — все это склады опиума, все это принадлежит самому культурному народу в мире, все это, дающее сотни миллионов дохода.
Как-то в клубе я выразил одному англичанину упрек за торговлю опиумом,
Он сделал гримасу.
— Принцип свободной торговли; начать с того, что почти вся эта торговля теперь фактически в руках самих китайцев… Ни вы, ни я, конечно, мы не станем торговать опиумом, — вам и мне его и запрещать не надо… И суть здесь не в запрещении, а в тех условиях жизни, в каких одним опиум необходим, а другим он не нужен. Сегодня уничтожьте продажу нашего опиума, китайцы будут курить свой, доморощенный, — и курят и всегда курили, — более дорогой, худшего качества, следовательно, и более вредный.
— Но и тот и другой — яд.
— Меньший, чем ваша водка: они курят свой опиум и доживают до глубокой старости. Умственные способности помрачаются, конечно, но их скотская жизнь и не нуждается в них: они только бремя в условиях этой жизни, только несчастие, от которого чем скорее избавиться, тем легче тому несчастному, кого природа одарила ими. При таких условиях вопрос об опиуме равносилен вопросу: что лучше — пытка под хлороформом или без?.. Повторяю при этом, что как у вас порядочные люди, вероятно, не торгуют водкой, так и у нас этого занятия избегают уважающие себя люди.
В Шанхае есть французская колония. Есть несколько магазинов французских, за городом устроен большой католический монастырь ордена иезуитов, при нем коллегия, в которой обучаются китайцы христиане. При монастыре же прекрасная обсерватория. Дисциплина и дрессировка в монастыре доведена до поразительного. Так дрессировать человеческую натуру умеют только иезуиты. Монахи ходят в китайских платьях. Я видел китайцев христиан: китайский костюм, борода — сочетание того и другого здесь производит очень странное впечатление. Китайцы к своим собратьям-христианам относятся очень недружелюбно, и избиение миссионеров всегда начинается с этих китайцев христиан. Французская газета в Шанхае клерикального направления: много пафоса, фарисейства и тенденциозного извращения фактов. […]
Внизу, в приемной комнате гостиницы, появилось извещение, что завтра, 9 (21) ноября, отойдет в Америку через Японию и Сандвичевы острова тихоокеанский пароход “Gaelig” [“Gaelic”]; на этот пароход у меня уже был взят билет с платой до Парижа, в том числе и по железным дорогам, за пятьсот рублей в первом классе, то есть почти за ту же плату, какую взяли бы с меня на нашем пароходе Добровольного флота “Ярославле” до Одессы, причем я не получил бы и десятой доли тех удобств, какие имел в своем путешествии через Америку. […]

Via

Snow

0_105f4a_ea5b835c_orig.jpg

(Начало —  «Чудеса Каннон (1)»
Итак, начинаем показывать картинки из серии «Записки о чудесах бодхисаттвы Каннон: паломничество по западным краям». Первые истории — про горного бога, любившего стихи, и про то, чем одарили усердного китайца

1. Край Кии, гора Нати 第一番 紀州那智山

0_105f4e_528ed087_orig.jpg

Фудараку я
Киси уцунами ва
Ми Кумано-но
Нати-но ояма-ни
Хибику такицусэ


От острова Фудараку
Волны ударяют в берег
У трёх вершин Кумано
И со святой горы Нати
Шум водопада слышен далеко.

Почитаемый: Каннон с жемчужиной исполнения желаний 如意輪観音, Нёирин-Каннон
Первооткрыватель: досточтимый Райгё: 裸形上人
(по преданиям, прибыл из Индии в IV в., при государе Нинтоку, и основал храм Сэйгантодзи 青岸渡寺 близ водопада Нати)

Идзуми-сикибу 和泉式部

Тридцать три святыни Западных земель чтили многие поколения государей, многие приходили к ним паломниками, и среди них был государь-монах Сиракава: он обошёл все святыни тридцать три раза, и в ту пору бог сложил песню:

Уро ёри-мо
Муро-ни иринуру
Мити нарэба
Корэ дзо Хотокэ-но
Микуни нарубэки


Из мира волнений
В мир, где нет волнения,
Ведёт этот путь,
А значит, здесь –
Святая страна Будды!

Кроме этой есть и другая чудесная песня. Идзуми-сикибу, когда была здесь в паломничестве, остановилась у подножия горы и что-то помешало ей двигаться дальше.

Харэярану
Ми-ни укикумо-но
Танабикитэ
Цуки-но савари-то
Нару дзо канасики


Нет просвета,
Плывущие облака,
Распростершись,
Мешают увидеть луну,
И это печально!

Так она сложила и легла спать, а ночью во сне бог ответил ей песней:

Мото ёри-мо
Тири-ни мадзивару
Ками нарэба
Цуки-но савари-ва
Нани ка курусики


С самого начала
Я смешался с пылью,
Ведь я бог:
Я помеха для луны,
Но что же в том плохого?

Поэтому она с лёгким сердцем тут и завершила паломничество. Удивительные чудеса, начиная с тех, что выразились в письменных знаках, трудно перечислить. Мы же отсюда хотим начать краткий рассказ с картинками о Кандзэон, Внимающем Звукам Мира.


_____________________
Нати — знаменитый водопад, одна из трёх святынь в горах Кумано на полуострове Кии.
Фудараку — Поталака, остров в южном море, священная страна бодхисаттвы Каннон. О том, что от берегов Кии ведёт прямой морской путь на Фудараку, говорится во многих японских источниках; истовые почитатели Каннон перед смертью именно отсюда отправлялись к ней в лодках без вёсел и без запаса воды и еды.
«Бог» здесь — Кумано-гонгэн 熊野権現, «собирательное» божество гор Кумано. Почитают его как общего потомка Будды Шакьямуни и солнечного бога Сурьи; поклявшись защищать Закон Будды и помогать потомкам Солнца, этот бог переселился в Японию и обосновался в горах Кумано. Быть может, это он сам в обличье ворона указывал путь Дзимму, первому государю Японии, когда тот с войском приплыл с острова Кюсю и высадился у берегов края Кии на Хонсю.
Государь Сиракава действительно много раз совершал паломничества в Кумано; он правил в 1073–1087 гг., а потом ещё до 1129 г. руководил всеми делами в стране как государь-монах. Говоря ему, что Япония – страна Будды, бог тем самым ещё и подтверждает правильность такого образа правления, когда настоящая власть принадлежит государю-монаху.
Поэтесса Идзуми-сикибу жила на рубеже X–XI вв. Ей бог напоминает, что он «смягчил свой свет, смешался с пылью» 和光同塵, вако: до:дзин. Этими словами в древнекитайской книге «Дао-дэ-цзин» обозначается поведение мудреца, а в японских сочинениях о «родных богах» — поступок бога, поселившегося в земном мире, чтобы помогать людям.
Идзуми-сикибу сложила такую хорошую песню в самом начале пути, что бог ей сразу и откликнулся, и ей не пришлось обходить все святыни. С нею вообще подобное случалось: например, в святилище Кибунэ она пыталась заклясть мужа, чтобы не разлюбил, увидела, какой там неприличный обряд, и поостереглась, но сочинила песню; муж порадовался её скромности и к ней таки вернулся.
На картинке у Идзуми-сикибу волосы распущены по старинной моде, в одной руке посох, в другой листок с песней. Спутница же её выглядит вполне по-эдоски.
«Чудеса… выразились в письменных знаках» – то есть в песнях. Хотя песни не обязательно записывают, а боги уж точно чаще возвещают их голосом, а не передают на письме, всё равно поэтическую речь часто обозначают как 文字, мондзи, «письменные знаки», потому что в ней идёт счёт слогов, а «слог» и «знак» при традиционном японском подходе не различаются.
А кто не так упорен, как государь Сиракава, и не имеет такого песенного дара, как Идзуми-сикибу, тот может просто покупать картинки из новой серии и паломничать, не выходя из дома.

2. Край Кии, храм Миидэра 第二番 紀三井寺

0_105f4f_14aa5ef6_orig.jpg

Фурусато-о
Харубару коко-э
Ки Миидэра
Хана-но Мияко-мо
Тикаку наруран


В сельскую глушь
Издалека сюда пришёл
В храм Мии в краю Ки.
И Цветущая Столица
Быть может, близко?

Почитаемый: Одиннадцатиликий Каннон 十一面観音
Первооткрыватель: досточтимый Ико: 威光上人

Досточтимый Ико:, китайский монах 唐僧 威光上人

Миидэра, храм Трёх Колодцев, в краю Кии называется так потому, что здесь есть три источника чудесной воды. Досточтимый монах переписывал «Большую сутру о запредельной премудрости», как вдруг ему явилась прекрасная дева. Он удивился и спросил: «Откуда ты?» – но она скрылась в водопаде Чистых Вод. Прошло три года, красавица снова явилась и преподнесла ему раковину-трубу хорагаи, курильницу Исполняющего Желания, посох Кашьяпы, ветку вишни, что указывает путь, и другие дары. Дева сказала: «Я – дочь царя драконов; заслуги досточтимого в делах Закона да станут люди с верою чтить всегда, из века в век!» – и исчезла. Эти вещи стали сокровищами нашего храма, их почитают и поныне. И не только это: с тех самых пор каждый год в седьмой день седьмого месяца она зажигает в храме Драконий светильник — удивительное чудо!


____________________
Когда жил монах Ико: (он же, видимо, Вэй Гуан, родом из Китая) точно не известно; его считают основателем нескольких храмов в Японии.
Храм в Кии, возможно, получил название от более знаменитого храма Миидэра в окрестностях Столицы, на что и намекает песня. В обоих храмах особенно чтили «Лотосовую сутру»; юная дочь царя драконов появляется в этой сутре в главе 12-й, чтобы своим примером доказать: буддой может стать каждый, в том числе и ребёнок, и женщина, и существо не человечьего племени. Почитание Каннон основано на этой же сутре (на главе 25-й).
Исполняющий Желания – одно из величаний Каннон; Кашьяпа – ближайший ученик Будды Шакьямуни, тот, который понял учителя без слов и тем самым положил начало традиции дзэн.
Как связаны дева-дракон и Каннон с небесной Ткачихой, чью встречу с Волопасом празднуют в седьмую ночь седьмого месяца (праздник Танабата), пока непонятно.
На картинке у героини в одной руке та самая труба из раковины, в другой ветка вишни, а наряд – как у театральных царевен. Головной убор монаха похож на тот, какие носят дзэнские наставники.

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1 )
0_105e8b_c9896f1e_XL.jpg
Выезд из села проходил по очень крутому каменистому спуску. Наши экипажи громыхали так, точно раздавался непрерывный залп из пушек. Спуск этот, впрочем, сослужил нам службу, открыв заблаговременно устроенную за нами погоню.
Мы в это время остановились было, чтобы зажечь фонари, так как стало уже совсем темно. Вдруг раздались знакомые уже пушечные выстрелы, и на спуске мы увидали освещенные огоньками до десятка телег, все наполненные китайцами.
Вместо того чтоб зажигать фонари, преданные нам ямщики своротили свои экипажи в кусты по какой-то тропинке, проехали сажен сто и, погрозив нам, чтоб мы молчали, остановились. Скоро мимо нас с грохотом, треском и криками пронеслись наши преследователи и скрылись в темноте. Когда и шум от них замолк и свет их фонарей исчез, наши ямщики рассмеялись, зажгли свои фонари, и мы поехали, но уже какой-то другой дорогой, проселочной, с ужасными выбоинами.
Мы ехали уже несколько часов, путаясь в каких-то пересеченных оврагах, когда услыхали вдруг около десяти выстрелов. Наши ямщики опять начали смеяться и, размахивая руками, что-то говорили нам.
Проехав еще немного, мы остановились у одинокой фанзы. Нам сварили там кукурузу, лошадям дали соломы, и с рассветом мы тронулись дальше.
Проспавшийся проводник объяснил нам все наше вчерашнее происшествие. Вот в чем дело. Бонзы, приняв вчера нас за своих профессиональных врагов — миссионеров, успели вооружить против нас селение, сказав, что мы едем крестить их. Выпустив нас из села, жители спохватились и погнались за нами в погоню. Они несомненно доехали до того села, которое я называл, думая застать нас там, но, не найдя, возвратились обратно, теша себя с горя своими собственными выстрелами.
Сегодня мы продолжаем нашу дорогу все тем же окольным путем и выедем на большой тракт только к вечеру.
Опять день и солнце, опять поля кругом, все то же трудолюбивое густое население, множество скота: хватит продовольствия на целую армию. Приволье, зажиточность, мир. Какой-то благословенный уголок земного шара, где 23 октября 25 градусов днем, где выспевает виноград, растут груши и сливы, где трудолюбием жителей все эти приморские пески превращены в плодоносные пашни.
К вечеру мы выехали опять на большую дорогу и ночевали на постоялом дворе.
Когда, поев, мы улеглись, как и все остальные посетители, на нары, мой сосед, путешествующий китаец, с помощью переводчика, которого мы теперь стерегли, как свой глаз, спросил меня:
— Вы не боитесь путешествовать одни?
— Но китайцы в нашей стране тоже одни путешествуют, — ответил я.
Мой ответ произвел хорошее впечатление на общество, и со всех сторон мне закивали дружелюбно головами.
— У нас тоже, куда хотите, поезжайте, а нехорошие люди везде есть.
И со всех сторон кричали:
— Это верно, везде есть дурные люди.
А утром нам подали счет и ни копейки не взяли больше против того, что брали со всех. И так везде и всегда. И поэтому я энергично протестую против всяких обвинений китайцев в мошенничестве и лукавстве.
Не лукавство же и не мошенничество, например, такой факт. С разрешения моего ямщика, я взял кнут и сам погоняю наших мулов, привыкших ходить только шагом. Сперва мулы слушались очень хорошо, но затем кнут перестал действовать на них. Я скоро открыл секрет: мой ямщик потихоньку придерживал вожжи.
Маю хоходе, — укоризненно сказал я ему.
Он быстро мне закивал головой в ответ, бросил, как обожженный, вожжи и уже больше не дотрагивался до них, грустно уставившись глазами в пространство. И если б не сознание, что у меня не было другого выхода, что труд его мулов я оплачу в несколько раз дороже против условленной платы, то неловко должен был бы чувствовать себя я, а не он, рискуя напряженной и непривычной работой подорвать его рабочую силу.
0_105e89_247b1021_XL.jpg

Это, конечно, мелочи, но вот и более крупные факты, и общеизвестные притом. В коммерческих делах китайцам доверяют на слово очень крупные суммы. Во всех банках — китайцы. Артель китайских рабочих за несправедливое оскорбление одного из своих членов оставляет работу, теряя при этом весь свой заработок. Все это не указывает ни на мошенничество, ни на хитрость, а напротив, как часто пользуются этими свойствами китайцев именно те, которые с спокойной совестью и громче других говорят: “Китаец мошенник”.
Чем ближе мы подъезжаем к той линии, за которой идут уже русские оккупационные владения (начало этой линии город Бидзево), тем как-то беспокойнее население. Нередко вслед нам раздавались выстрелы.
Однажды, это было под вечер, мы ехали среди прекрасно обработанных полей, синело море, далекие горы сквозили в чудном закате. Вдруг какой-то китаец, работавший в поле, вскочил на лошадь и ускакал в деревню. Мы поняли все, когда, въехав в село, увидали на площади вооруженную толпу. Вооружены были ружьями с зажженными уже фитилями, старинными пиками. Не было даже времени вытащить свои револьверы, да и бесполезно было ввиду такого множества народа. Кто знает, оружие в наших руках дало бы им, может быть, только нравственное право напасть на нас. Мне и H. E., ехавшим каждый на своем облучке, оставалось только смотреть так спокойно, как будто все это не до нас касалось.
— Они принимают нас за хунхузов, — объяснили нам наши ямщики, когда мы выбрались за околицу недружелюбного села.
— Разве и здесь есть хунхузы?
— Да, говорят, около Бидзево морских хунхузов около тысячи человек.
Не успели мы отъехать и версты от села, как за нами погналась погоня. Гнались и стреляли по направлению к нам, мы дали подъехать передней арбе довольно близко и в свою очередь дали два залпа на воздух. Это успокоило наших преследователей, они сразу остановились, и мы скоро потеряли их из виду в прозрачных сумерках начинающегося вечера. Довольные собой, они поехали домой есть свой ужин, чтоб повторить его в полночь, разбуженные разносчиками съедобного.
Вечером 25 октября, в 11 часов, мы въехали наконец в первый занятый русскими город Бидзево.
— Кто вы? Откуда вы? — спрашивал нас начальник города, он же начальник сотни казаков, когда мы с H. E., отворив его дверь, неожиданно вышли из мрака.
— Мы — первые, сухим путем прибывшие к вам из Владивостока,
— Но, позвольте… Как же вы прошли через лагерь хунхузов?
— Какой лагерь хунхузов?
— Да ведь нас осаждают шестьсот хунхузов, и морских и сухопутных… Вчера еще ночью расправились под городом с одной семьей, которую подозревали в доносе. Я уж послал донесение…
Я развел руками: никакого лагеря нет.
— Как нет? Вероятно, хунхузы спали и не заметили вас. Ну, счастлив ваш бог. Мы с минуты на минуту ждем нападения.
— У вас много войска?
— Семьдесят два казака среди шести тысяч жителей китайцев, совершенно парализованных хунхузами.
Можно сказать, приехали наконец в безопасное место.
Любезный командир пригласил нас к себе, познакомил с своею женой, первой европейской дамой в Бидзево. Дама эта в то мгновение, когда мы входили к ней, сидела на кушетке, бледная, с широко раскрытыми большими черными глазами.
Пока подавали чай и ужин, мы слушали грустную повесть напряженных вечным страхом нервов. Конечно, женщинам с такими нервами не место в такой обстановке.
— Я уговаривал ее уехать, — говорил муж.
— Но теперь, зная обстановку, я без тебя умру от страха за тебя.
Мы опять в давно забытых условиях пили чай с сахаром, молоком, хлебом и сливочным маслом, пили водку и ужинали.
А потом нас отвели спать в здание храма, занятое казаками. Красивое здание, с узорными китайскими крышами, за чугунной узорной оградой, с прекрасною набережной. Был отлив, и теперь море далеко-далеко от берега сверкало серебряной полоской в блеске луны.
— Как это вышло, что казаки поместились в зданиях храма?
— Но где же больше? Ведь, когда им надо, мы их пускаем сюда.
Я подумал, что если бы к нам, русским, пожаловали бы друзья другой национальности и устроились бы в наших храмах…
0_105e8c_6c89091a_XL.jpg

— Китайцы добродушны? — спросил я.
— Да ничего… когда чувствуют силу, а когда вот так с семидесятью двумя человеками: виляют… и сам черт не разберет, кто из них хунхуз, кто нет.
Ох, как хорошо и крепко мы спали эту ночь! А утром любезные хозяева нас еще раз покормили, напоили чаем, и мы, окруженные толпой китайцев, вышли на улицу, чтоб ехать дальше.
Общее впечатление этого Бидзево — какое-то всеобщее недоумение. Недоумевают и, очевидно, не понимают, в чем тут дело, китайцы; не знает, как быть и держать себя, эта горсть русских. Их отношения к китайцам и китайцев к ним неясные и условные.
— По одним делам я сам разбираюсь, по другим — отсылаю их к их судьям. А таможней заведывает еще китайский чиновник. А вот тут недалеко есть город, так там ихний фудутун не хочет уезжать, и конец. Ничего еще как следует не устроено, и до всего приходится своим умом и за свой ответ додумываться: больше на политике и выезжаешь…
Политика и русская сметка, очевидно, помогают командиру, и отношения у него с местным населением простые, условно-добродушные.
Вышла на улицу проводить нас и единственная дама здешних мест, симпатичная и в то же время глубоко несчастная жена командира.
— Какой прекрасный день, — сказал я ей.
— Тем страшнее будет ночь…
Ее черные глаза широко раскрылись, и темная страшная ночь сверкнула в них. Вот ужас жизни!
— Неужели вы без конвоя?
— За день ведь они успеют добраться до нашего пикета, — отвечает ей муж.– А то, — обращается он к нам, — подождите, мы к вечеру ждем доктора, при нем пятнадцать человек конвоя.
Даже у П. Н. пренебрежительная гримаса. Что до Н. Е., то тот давно уже сидит на своем облучке и, отвернувшись угрюмо, слушает наш разговор. Когда мы уже выехали за город, П.Н. со слов переводчика и наших ямщиков-китайцев говорит:
— Это все сами китайцы их и расстраивают. Может, пятьдесят каких-нибудь хунхузов шляется, как в каждом городе, а они нарочно раздувают, чтоб боялись… Положим, что как и надеяться на них: сегодня нет хунхузов, а завтра все они хунхузы, — с китайцами тоже шутки плохие.

26 октября
Страна от Бидзево до Порт-Артура представляет несколько другой характер в сравнении с проеханным уже нами побережьем Ляодунского полуострова.
Местность гористее, пахотных полей меньше, и урожай значительно беднее здесь. Нет той заботы о полях, нет больше мирных, оживленных картин сельского хозяйства: групп, работающих в поле, работающих около фанз молотильщиков кукурузы, гоалина; групп, возящихся у компостных куч.
Здесь хозяйство стало как бы второстепенным уже делом, и в фанзах и около народу мало, — больше старики; многие фанзы стоят пустые. Ушли ли их обитатели, привлеченные заработками в Порт-Артуре, совсем ли ушли, испугавшись иноземного нашествия?
В двадцати четырех верстах от Бидзево наш казачий пикет из шести казаков.
Пикет расположен в одной из фанз деревни. У ворот стоит часовой казак: желтые лампасы, желтый кант на фуражке — забайкальские казаки.
Поели и дальше поехали.
Военный доктор едет с конвоем — четырнадцать казаков.
H. E. кричит мне:
— Вот как люди ездят!
Смотрят на нас доктор, казаки, стараясь угадать, кого мы с H. E., сидящие на облучках, очевидно, прислуга, везем там, внутри. У меня оттуда выглядывает П. H., у Н. Е. еще важнее смотрит кореец в своем национальном костюме, который, впрочем, наполовину умудрился растерять, так как постоянно или пьян, или спит,
— Кого везете? — сонно спрашивает последний казак H. E.
— Японского и корейского министров, — так же апатично отвечает ему Н. Е. и в свою очередь спрашивает: — Хунхузы есть?
Казак нехотя бросает что-то, чего за дальностью расстояния разобрать мы уже не можем.
Вечереет. Совсем уже мало пашни, горы толпятся, и скоро придется переваливать через них. Уже впотьмах подъезжаем к следующему селу, где стоит казацкий пикет.

27 октября
Чем ближе к Порт-Артуру, тем больше заметно присутствие русских.
На узком перешейке, между двумя морями, где видны оба берега, посреди перешейка возвышается целая земляная крепость.
Тут же лагерь русский. Идут какие-то маневры; группа офицеров на берегу.
От китайского города Бичжоу, пока совершенно еще самостоятельного, идет большая дорога в горы, за которыми скрывается Порт-Артур. Китайский город уцелел среди наших владений, потому что он принадлежит каким-то родственникам богдыхана. Прежде вся окружность платила подати этим родственникам. Теперь подати платит население нам, но и родственники богдыхана не зевают и вымогают вторую подать в свою пользу пыткой.
По дороге оживленное движение: идут, едут в арбах, на ослах. Прекрасный тип верховых ослов, высоких, на тонких ногах, с тонкой, нежной, как шелк, светлой шерстью. Очевидно, они дороги, потому что сидят на них китайцы богато одетые, в богатых китайских седлах, с дорогими попонами, расшитыми на них шелками и золотом драконами, зверьем и изречениями.
С тем же любопытством, с каким я смотрю кругом, смотрят и китайцы и русские.
Очевидно, для всех в новинку все, что теперь происходит.
Чтоб быть правдивым, не могу не заметить, что по дороге попадались иногда русские, которые при встрече, например, их экипажей с китайцами, без церемонии ругались, кричали и требовали, чтобы китайцы сворачивали немедля, хотя бы от этого китаец рисковал с своей неуклюжей запряжкой свалиться под откос.
Быстрота и беспрекословность, с которой китайцы торопились исполнять эти требования, казалось, удовлетворяли кричавших, но не думаю, чтобы они удовлетворяли китайцев. На меня по крайней мере все это производило тяжелое впечатление чего-то старого-старого, давно забытого.
Какому-то солдатику, который кричал в толпе китайцев, я говорю:
— Зачем вы кричите?
— Помилуйте, ваше благородие, — я один здесь назначен: не буду кричать на них, как справлюсь?
И еще энергичнее он продолжал свою ругань и крики.
Собственно, такой же ответ вы услышите и от более интеллигентных.
— Нас здесь очень мало — авторитет необходим… Посмотрите на англичан: они бьют, да не так, как мы… И если этого не делать здесь, в Азии, где нас, собственно европейцев, горсть, то все погибнет…
Ссылка на англичан постоянная и столь же неверная.
В Порт-Артур мы приехали поздно вечером.
Долго возили нас по каким-то тесным, грязным, темным китайским улицам, пока мы не нашли в одной из двух гостиниц грязного, маленького, темного номерка,
И то помог какой-то военный, так как содержатель гостиницы, господин Афу, китаец, отказал нам.
— Глупости, Афу, дай номер, — приказал военный.
— Ей-богу, нет.
— Прогони буфетчика в город.
— Так разве.
И вот вместо буфетчика поселились мы…

0_105e87_b2a635cc_XL.jpg

28–31 октября
За три дня, что я пробыл в Порт-Артуре, я увидел, правда, все, но разобраться во всем этом трудно.
Чувствуется, что это все только самое первичное начало того, чему конец не нам увидеть.
Общее впечатление такое: люди пришли, дальше что?
— Здесь, с этим только полуостровом, узким, как нога, только и поставить одну ногу, а другую куда? На одной долго не простоишь… Только здесь ничего серьезного не получишь.
Что надо для серьезного?
И вам говорят военные люди:
— Надо изгнать японцев из Кореи, чтобы поставить и другую ногу, чтобы иметь такой по крайней мере порт, как Шестаков.
У каждого своя специальность, и что другое говорить военным?
В общем, впечатление недавно завоеванного края — обстановка, напоминающая немного Болгарию после войны, во время оккупации.
Но там было проще. Очевидно, здесь наша задача не столько победить, сколько внести культуру. Какую культуру? Чувствуется два противоположных направления. Одно за то, чтобы признавать за побежденными без войны китайцами полную равноправность, их право жить, как они хотят жить […] Другое направление за то, что мы, русские, пришли сюда жить, и будем жить, и заставим все и вся сообразоваться с нами, и ни с кем сообразоваться не будем.
В этом направлении многое уже сделано и, вероятно, все остальное сделается: энергично вводится русское денежное обращение, уже принят в торговлю русский вес. И то и другое значительно удорожило жизнь. Дороговизна жизни растет очень.
Говор местных людей удалось послушать в первый же вечер нашего прибытия в Порт-Артур за ужином в общем зале.
За соседним столом ужинала группа военных самого пестрого состава: артиллеристы, военные инженеры, просто военные.
Какой-то адъютант, человек лет сорока, с мрачными энергичными глазами, с торчащими ежом густыми седеющими волосами, морщил свой маленький лоб и, жестко вычеканивая слова, долбил:
— А я китайца бью, бил и буду бить, потому что иначе это будет не дело, а черт знает что.
— А если не велят?– бросил маленький блондин — артиллерист — и раздраженно закрыл, свои большие бледные глаза.
— А не велят, так сами и пожалуйте делать.
— Вас просят.
— А меня просят, — я иначе не умею.
— Глядя на вас, и солдаты бить станут, — небрежно говорит ему красивый, выхоленный военный инженер.
— И бьют.
— Не приказано, — отвечает не спеша инженер, — и зачем? Зачем я стану подвергать себя ответственности: не приказано. Я человек закона: не приказано. Пусть работа вместо четырех тысяч стоит сорок тысяч: не приказано. И ни я, ни мои солдаты пальцем не трогают. Лежишь — лежи… не приказано.
А на другой день инженер путейский доказывает мне, что китаец работает не хуже русского, но только не поденно, а сдельно.
— Китаец и без того работает за грош: сорок копеек куб обыкновенной земли — цена неслыханной дешевизны. Но сдельно не хотят им сдавать работы, а гоняют на поденную,— платят, правда, пятнадцать–десять копеек в день, но куб вгоняют в десятки рублей… И факт, что на всё цены растут здесь неимоверно и будет то же, что и во Владивостоке.
По утрам мы пьем кофе в одной булочной, где подают не консервы, а настоящее молоко. Там же пьет свое кофе какой-то иностранец, типичный и характерный.
— В английских колониях цены не растут, — англичане приходят, чтобы взять, а не дать. У русских же наоборот, цена сразу поднимается до того, что никакого дела, нельзя делать… Русские дают, но не могут, не умеют брать.
— Правда, что англичане дерутся?
— Это глупые сказки… Я хорошо знаю англичан: это единственная нация, которая умеет вести дело колоний. Нигде нет таких удобств, той дешевизны, нигде вас не ставят так лицом к делу и нигде не дают столько прав. Англичанин каждому, дает свободу и только помогает делать дело, а все остальные, кроме Бельгии еще, нации провалились в колониях, не исключая и Франции… Здесь, в колониях, Франция спела свою песенку, как все латинские народы: сами французы это отлично сознают… При нашей жизни мы еще увидим, как из рук французов уйдут все их колонии, — вот так же, как из рук испанцев… Будущность за англичанами, со временем, за немцами…
Симпатичный уголок Порт-Артур?
Пока нет. Может быть, это суровый закон необходимости, но на мирного гражданина тяжело действует хотя бы такая уличная сценка.
Улица полна военными и их дамами, а посреди улицы с самой благодушной физиономией пехотный солдатик, с бляхой городового, ведет, держа по косе в каждой руке, двух китайцев.
На лицах китайцев стыд и растерянность, встречные китайцы с опущенными глазами угрюмо сторонятся.
Ведь в России гоголевских времен городничий, правда, тряс за бороды, да и то глаз на глаз, а так, чтоб за бороды водить по улицам — не приходилось что-то видеть. А коса у китайца, пожалуй, еще священнее, чем борода у русского.
Что сказать о самом городе?
Маленький китайский городок, ютящийся у бухты, спешно перестраивающийся для новых нужд.
Местность кругом голая, без растительности, открытая холодным ветрам.
Эти ветра уже начались, и мелкая пыль осыпает и бьет в лицо. Неуютно на улице, неуютно в этих китайских, хотя и приспособленных уже к иной жизни, фанзах.
Общий говор и интерес минуты: продолжатся ли увеличенные оклады после Нового года, или надо будет бежать назад в Россию?
О бегстве помышляет каждый, и я не встретил ни одного человека, который помирился бы с мыслью основаться здесь.
Способ сообщения — дженерики — маленькая ручная колясочка на двух колесах, которую везет сильный китаец. Способ неприятный и тяжелый.
В то время как сухопутные военные заняты укреплением берегов, моряки думают над здешней бухтой. Бухта глубока, но очень мала. Пароход “Херсон” прямо чудо выкинул, повернувшись в бухте. И притом бухта с одним очень узким выходом. […] Если углубить южную бухту, проделать в скалах еще один выход в море, то, конечно, положение значительно улучшится. Но все это требует и денег и времени […] При таких условиях Порт-Артур хотя и будет стоить много, но никогда не достигнет Владивостока ни в прямом, ни в переносном смысле, в том смысле, что никогда он не будет владеть Востоком.
И другой торговый порт здесь — Талиенван благодаря скалам своего побережья и той же разнице горизонта не обещает большой будущности.
И все здесь, кажется, сходятся в том, что на Желтом море нет хорошего порта, — хорошие порты в Японском море, глубокие, укрытые, незамерзающие, с разницей горизонта в 2–3 фута. А Порт-Артур, Синампо — это только морские станции.
И не будь туманов и замерзаемости — ни один порт не сравнится с Владивостоком. Против льда средство найдено.
Иллюстрацией того, как нелегко в бурю попасть в иголочный проход порт-артурского порта, служит разбившийся о скалы остов китайского броненосца у самого входа в порт.
Повторяю, никакого определенного впечатления о Порт-Артуре я не вынес, слишком еще все хаотично там было в мое время, — восемь тысяч войска в маленьком городке, почти все на бивуаках, почти все с недоумевающими лицами, что из всего этого выйдет.
Уйдут ли через полгода назад? Усилят ли их настолько, что смогут они оказать серьезное сопротивление в случае нападения?
Но в то же время вы увидите планы будущего города и порта, а могучий двигатель жизни — железная дорога — уже начинающий осуществляться факт; работают и за городом и в городе; выгружают с грохотом рельсы, подвижной состав. Пароходы русско-китайской железной дороги установили уже постоянное сообщение и с западным и с восточным побережьями Ляодунского полуострова, вывозят материалы (главным образом лес) из Татонкоу, куда они доставляются из верховьев Амноки. Оттуда же привезется лес и для всех будущих построек.
Что-то большое, очень большое завязывается, что роковым образом не может ни остановиться, ни не стоить нам громадных жертв.
0_105e86_32e89b29_XL.jpg

В последний раз я прохожу по узким улицам этого русско-китайского города, в последний раз сижу в телеграфе, где за каждое слово надо платить рубль тринадцать копеек.
Мы с H. E. отправили, как только приехали, телеграмму в И-чжоу, чтобы солдаты наши не шли по Ляодунскому полуострову, а направились на Чемульпо и оттуда пароходом в Порт-Артур. Но телеграмма уже не застала их.
Как-то они доберутся? H. E. остается ждать их и будет телеграфировать мне. Я же сейчас сажусь на пароход и еду в Чифу, Шанхай, через Японию, Америку, Европу — домой.
Домой! Хотя до дому остается еще более двадцати пяти тысяч верст. И Тихий и Атлантический океаны особенно бурные в это время года: хуже не будет того, что было.
Я уже на борту маленького пароходика, который довезет меня до Чифу.
Н. Е. и П. Н. слазят с трапа, вон они уже в лодке, и в последний раз мы машем друг другу.
Как быстро, кажется теперь, промчалось время, что мы провели вместе: пронеслось, как все проносится, как пронесется и сама жизнь, оставив след не более вечный, как тот, который бурлит теперь за нашим пароходиком.
Вот и выход в море, голые скалы, за ними скрылся город.
Прощай, Порт-Артур, увижу ли когда-нибудь тебя еще раз? Не пожалею, если не увижу. Может быть, и выработается со временем и в тебе твое “поди сюда”, но пока… прощай!

Via

Snow

0_105eef_5a551f4e_L.jpg
«Записки о чудесах бодхисаттвы Каннон: паломничество по западным краям»

В 2018 году в Японии будут праздновать большой юбилей – 1300 лет «Паломнического пути по тридцати трём храмам западных краёв» 西国三十三所巡礼, Сайкоку сандзю:сансё дзюнрэй. Этот маршрут, один из самых знаменитых японских паломничьих путей, проложен в средней части острова Хонсю: – от полуострова Кии на север, к окрестностям города Нара, дальше в сторону Киото, по ближней и дальней округе старой столицы; затем он сворачивает ещё немного на запад, а потом на восток, ведёт по берегам озера Бива, и завершается в горах восточнее озера. Общая протяжённость пути – около 1200 км.
0_105ef1_aa82ad97_orig.jpg
Число храмов – тридцать три – соответствует числу обличий, в каких, согласно «Лотосовой сутре», может являться бодхисаттва Каннон 観音菩薩, Внимающий Звукам Мира, милосердный спаситель живых существ. Путь паломничества проходит через старинные храмы Хасэ, Киёмидзу и Исияма, особенно прославленные чудесами Каннон; с остальными тридцатью храмами также связаны многочисленные предания. «Западным» этот маршрут называется в отличие от другого: тот пролегает по тридцати трём храмам в Восточных землях, Бандо, в том числе в окрестностях Камакуры и Токио. Есть и третий путь — по землям Титибу, ещё дальше на запад острова Хонсю.
Как считается, наш путь паломничества по западным краям открыл в 718 году досточтимый Токудо: 徳道上人. Этот монах был тяжко болен, предстал перед судом государя Эмма, владыки ада, и Эмма ему указал: расскажи людям, сколь великие заслуги обретает паломник, когда обходит святыни Каннон. Токудо: вернулся к жизни, принеся с собой первую из «драгоценных печатей»: позже такие печати появятся во всех тридцати трёх храмах, а эта, как рассказывают, хранится в храме Накаяма. Токудо: стал проповедовать, побуждая людей довериться Внимающему Звукам, а потом его дело продолжили многочисленные странники хидзири.
По другой версии, после Токудо: путь паломничества был на время забыт. Восстановил же его отрекшийся государь Кадзан в 991 г., пешком обошедший все тридцать три храма. Как часто бывает в истории японских религий, святое место – или путь по святым местам – открывают дважды: сначала кто-то заключает договор с буддами, богами и другими высшими силами, а потом кто-то другой распространяет весть об этом среди людей.
Вообще о паломниках, посещавших святыни Каннон близ города Нара и в столичной округе, говорится во многих сочинениях эпохи Хэйан – в дневниках, рассказах сэцува, повестях моногатари. Самое раннее достоверное описание паломничества по всему маршруту Сайкоку относится к 1161 г. Оно входит в жизнеописание монаха Какутю: 覚忠 (1118–1177) из храма Миидэра, включённое в в «Дополненные записи преданий храмовников» 寺門伝記補録 «Дзимон дэнки хороку». Какутю: был сыном канцлера Фудзивара-но Тадамити и возглавлял храм Миидэра. Он обошёл те самые тридцать три храма, правда, не совсем в том порядке, как принято сейчас.
Расцвет японских паломничьих путей, как считается, начался с конца XV в. 1507 годом датируется самая ранняя из сохранившихся табличек с молитвами, которые странники оставляли в храмах по пути паломничества (эта хранилась в храме Исияма). Судя по табличкам эпохи Эдо, больше всего паломничеств приходится на годы Гэнроку (рубеж XVII–XVIII вв.), когда Ставка сёгунов отменила многие прежде введённые ограничения на перемещения по стране, а также на 1770-е – 1780-е гг. и на первые десятилетия XIX в.
В каждом из храмов паломнику следовало прочесть величальную песню 御詠歌, гоэйка, – эти песни воспевают красоту святых мест, чудесные силы их обитателей, а также саму дорогу как путь из мира страстей и страданий в мир вечного покоя. Потом надлежало помолиться, оставить табличку со своими пожеланиями и получить от монахов оттиск печати, подтверждающий, что паломник побывал в этом храме. Такие печати ставились в паломничью книжку 納経帖, но:кё:тё:, часто совмещённую с путеводителем и сборником молитв, или на свиток (чтобы потом его повесить в доме), или на куртку паломника (порой почитатель Каннон завещал, чтобы в этой куртке его тело сожгли после смерти).
0_105ee4_724575a9_XL.jpg
Разворот путеводителя 1825 г. «Полный подробный обзор паломничества по западным землям» 西国巡礼細見大全, «Сайкоку дзюнрэй сайкэн тайдзэн». На схемах показано, какие надписи следует нанести на одежду и шляпу паломника.

0_105eeb_bfe4a7b5_XL.jpg
Старинные и современные паломничьи книжки.

0_105eed_318e3f87_orig.jpg

Свиток с печатями.

0_105eee_3ed21302_XL.jpg
Куртка паломника. Вдоль спины написаны: знак письма ситтан, который соответствует имени Каннон, и слова «Слава бодхисаттве Внимающему Звукам Мира, Великому Милосердному, Великому Сострадательному» 南無大慈大悲観世音菩薩, «Наму Дайдзи Дайхи Кандзэон босацу».

От эпохи Эдо сохранились не только таблички и паломничьи книжки, но и множество изданий для паломников, в том числе путеводители, такие как «Подробный обзор паломничества по западным краям»,西国巡礼細見記, «Сайкоку дзюнрэй сайкэнки», 1776 г. В путеводителях говорится, что нужно взять с собой в дорогу, как одеться и как вести себя в пути и в святых местах, чтобы «завязать связь» с Каннон. Здесь же даны описания самих святынь, пересказаны предания о чудесах, приведены паломничьи песни гоэйка и указано, о чём принято молиться: о благом посмертии для родителей и для себя или о процветании в нынешней жизни.
Также для паломников издавали карты. Вот одна из них: «Карта с рисунками — путь по тридцати трём святым местам западных краёв» 西国三十三箇所方角繪圖, «Сайкоку сандзую:санкасё хо:каку эдзу», изданная в 1800 г. в Осака, сохранилась в храме Кокавадэда. Здесь показаны не только храмы, но и множество других достопримечательностей, которые можно посетить по дороге.
0_105ee5_c47b669c_XL.jpg

Если судить по сочинениям Ихара Сайкаку и других эдоских авторов, паломничество по тридцати трём храмам не для всех странников имело собственно религиозный смысл; многие, скорее, любовались красивыми видами, читали стихи, пробовали местные напитки и кушанья, в общем, развлекались (хотя в настоящих путеводителях и говорится, что в пьянстве надо себя ограничивать). Путеводители, где в основном речь идёт о том, как отдохнуть по дороге, тоже сохранились: например, «Достопримечательности тридцати трёх святых мест западных земель с картинками» 西国三十三所名所図会, «Сайкоку сандзю:сансё мэйсё дзуэ» 1848 г.
0_105ee7_a36e898b_XL.jpg

Как и для других путей паломничества, для пути по западным землям небогатые люди объединялись в паломничьи братства: чтобы вскладчину отправить странствовать кого-то одного из братьев, и пусть он молится за всех. Были «профессиональные» паломники, кто, наподобие старинных хидзири, год за годом обходил тридцать три храма; такому человеку можно было дать средств на дорогу и заказать молитвы за таких-то людей. И наконец, существовали разные способы виртуального паломничества: например, книжки с картинками для тех, кто сам странствовать не пойдёт, но хотя бы посмотрит знаменитые виды и почитает благочестивые истории.
Об одном из таких виртуальных путешествий мы и хотим рассказать. Эта серия гравюр издавалась в 1858–1859 гг., её название – «Записки о чудесах бодхисаттвы Каннон: паломничество по западным землям» 観音霊験記西国巡礼, «Каннон рэйгэнки Сайкоку дзюнрэй». Подготовили её двое знаменитых художников – Утагава Кунисада I, он же Тоёкуни III (1786–1864) и Утагава Хиросигэ II, он же Сигэнобу (1826–1869). Исполнил гравюры резчик Ёкокава Такэдзиро:, он же Хори Такэ, тоже очень знаменитый, а издал их Ямадая Сё:дзиро:.
Все тридцать три листа построены по одной и той же схеме, уже привычной любителям гравюр о достопамятних местах:
0_105ef2_fc10e36f_XL.jpg

Имя «Внимающий Звукам», Каннон, соответствует санскритскому Авалокитешвара; другие варианты перевода этого же имени – «Внимающий Звукам Мира», Кандзэон, или «Внимающий Свободно», Кандзидзай. Его почитание основано на 25-й главе «Лотосовой сутры» («Кандзэон босацу фумон-хин», в переводе А.Н. Игнатовича – «Открытые для всех врата бодхисаттвы по имени Внимающий Звукам Мира»), где говорится о решимости этого бодхисаттвы спасти всех страждущих во всех мирах. В сутре говорится о тридцати трёх обличьях бодхисаттвы: среди них образы монахов и монахинь, мирян и мирянок, богов и богинь, знатных и простых, взрослых, старцев и детей. Если в какой-нибудь стране живым существам, чтобы «переправиться на тот берег», от заблуждения к просветлению, нужна помощь кого-то из этих существ, Внимающий Звукам тотчас же является там именно в таком облике. Он помогает тем, кто путешествует по водам, кому угрожают разбойники, кого преследуют власти, кому предстоит родить дитя и т.д.; тем, кто хочет отдалиться от несбыточных желаний, гнева и горестей и обрести счастье.
Есть и другие тексты канона, где бодхисаттва Каннон занимает важное место. Так, в сутрах о Чистой земле Внимающий Звукам появляется как спутник и помощник будды Амитабхи (яп. Амида), владыки буддийского рая, и помогает достичь уже не земного счастья, а благого посмертия; он действует в паре с бодхисаттвой Обретшим Великие Силы (Махастхамапрапта, яп. Дайсэйси). А в буддийском «тайном учении» есть несколько сутр, где говорится отдельно о богоподобных обличиях бодхисаттвы, таких как Тысячерукий и Одиннадцатиликий. В одной из этих сутр бодхисаттва даёт обет: «Если я в будущем смогу приносить пользу и радость живым существам, то да обрету я тысячу рук и тысячу очей!» Тем самым Каннон «обращает заслуги», то есть направляет последствия своих прежних бесчисленных благих дел на пользу тем, кому он решил помогать. Всё это вполне согласуется с учением «Лотосовой сутры» об «уловках», «искусных способах» привести к освобождению, где каждая из «уловок» рассчитана на конкретное существо со всеми его пристрастиями.
Главных разновидностей почитания Каннон, как считается, шесть – по числу шести миров:

Каннон Тысячерукий и Тысячеглазый 千手千眼観音 (Мир ада)
Каннон – Святой Мудрец 聖観音 (Мир голодных духов)
Каннон с головой коня 馬頭観音 (Мир животных)
Каннон Одиннадцатиликий 十一面観音 (Мир демонов асур)
Каннон Дзюнтэй, санскр. Чунди 準胝観音 (Мир людей)
Каннон с жемчужиной исполнения желаний 如意輪観音 (Мир богов)

Соотнесение может пониматься двояко: или бодхисаттва в таком-то обличии помогает обитателям такого-то мира, или же помогает всем существам избежать возрождения в таком-то из миров. Ведь даже новое рождение в относительно благоприятных мирах людей или богов не может считаться благим, коль скоро главная цель – освободиться из круговорота перерождений.
В храмах западных краёв встречаются все эти шесть видов почитания Каннон. Судя по рассказам о чудесах, Внимающий звукам может являться людям в самых разных обличиях, их гораздо больше, чем шесть или тридцать три. А иногда Каннон помогает незримо, и очень часто – путём «уловки», так что со стороны трудно сказать, свершилось ли чудо, или так сложились обстоятельства, или люди сами устроили свои дела, милосердно позаботились друг о друге.
Мы будем постепенно выкладывать всю серию Тоёкуни Третьего и Хиросигэ с пояснениями. Должно хватить на весь год.

Здесь можно посмотреть фотографии храмов.

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)
Итак, после путешествия по Корее Гарин-Михайловский со товарищи переправился на Ляодун. Примерно за полгода до этого Россия арендовала у Китая Порт-Артур и Дальний (Люйшунь и Далянь)…
В Корее Михайловский, в общем, работал, а по Китаю и особенно Японии путешествовал в основном как праздный наблюдатель. Как ни странно, в итоге про эти страны он написал заметно короче — хотя тоже много любопытного подметил.

18 октября [1898 г.]
Ближе и ближе зато огоньки китайского берега, и из бледной дали уже выдвигаются темные силуэты бесконечного ряда мачт.
Впечатление какого-то настоящего морского порта. Ночь увеличивает размеры судов, и кажутся они грозной флотилией кораблей, пароходов. В сущности же это такие же, как и “Бабушка”, шаланды, или побольше немного, ходящие, впрочем, в открытое море, где и делаются часто жертвами морских разбойников, морских бурь.

0_105b9a_755b9b0_XL.jpg
Вот выступила и набережная, дома и лавки, огни в них.
Мы уже на пристани, и при свете фонарей нас обступила густая и грязная толпа разного рабочего люда: матросы, носильщики, торговцы. Их костюмы ничем не отличаются ни по грязи, ни по цвету, ни по форме от любых хунхузских: синяя кофта, белые штаны и, как сапоги, закрывая только одну переднюю сторону, надетые на них вторые штаны, обмотанные вокруг шерстяных, толстых и войлоком подбитых туфель. На голове шапочка или круглая, маленькая, без козырька, с красной, голубой или черной шишечкой, или такая же маленькая и круглая, наподобие меркуриевской шапочки с крылышками.
Толпа осматривает нас с приятной неожиданностью людей, к которым среди ночи прилетели какие-то невиданные еще птицы. Птицы эти в их власти, никуда от них не улетят, и что с ними сделать — времени довольно впереди, чтоб обдумать, а пока удовлетворить первому любопытству.
Подходят ближе, трогают наши платья, говорят, делятся впечатлениями и смеются.
Мы тоже жадно ловим что-то особенное, характерное здесь, что сразу не поддается еще точному определению.
Это все китайцы, — не в гостях, а у себя на родине, — эти лица принадлежат той расе, которую до сих пор привык видеть только на чайных обложках да в оперетках. И там их изображают непременно с раскошенными глазами, толстых, неподвижных, непременно с длинными усами и бритых, непременно в халатах.
Конечно, по таким рисункам нельзя признать в этой толпе ни одного китайца. Это все те же, что и во Владивостоке, сильные, стройные фигуры с темными лицами, с чертами лица, иногда поражающими своей правильностью и мягкой красотой. Вот стоит сухой испанец, с острыми чертами, большими, как уголь, черными глазами. Вот ленивый итальянец своими красивыми с переливами огня глазами смотрит на вас. Вот строгий римлянин в классической позе, с благородным бритым лицом. Вот чистый тип еврея с его тонкими чертами, быстрым взглядом и движениями. Вот веселый француз с слегка вздернутым толстым картофельным носом. Нет только блондинов, и поэтому меньше вспоминается славянин, немец, англичанин.
Но массу китайцев одеть в русский костюм, остричь косу, оставить расти бороду и усы, и, держу какое угодно пари, по наружному виду его не отличишь от любого русского брюнета. Старых китайцев, уже седых, которым закон разрешает носить усы и бороду, даже в их костюме, вы легко примете за типичных немцев русских колоний…
Окончательно и бесповоротно надо отказаться от какого бы то ни было обобщенного представления типа китайца, а тем более того карикатурного, которых считают долгом изображать на своих этикетках торговцы чайных и других китайских товаров.

0_105b9e_adc3f6d5_XL.jpg
От толпы глаза переходят на улицу, дома.
Отвык от таких широких улиц, от больших из камня и из кирпича сделанных домов. Тут же и громадные склады с громадными каменными заборами — все это массивно, прочно, твердо построено. Слегка изгибающиеся крыши крыты темной черепицей, и белые полоски извести, на которой сложены они, подчеркивают красоту работы.
Так же разделаны швы темного кирпича, цвет, достигаемый особой выкалкой с заливкой водой (очень часто, впрочем, в ущерб прочности).
На каждом шагу стремление не только к прочному, но и к красивому, даже изящному…
Эти драконы, эти сигнальные мачты, красные столбы, красные продольные вывески с золотыми буквами, с птичьими клетками, магазины с цветами.
H. E.
[Борминский, техник экспедиции] сделал нетерпеливое движение, и сейчас же от него отошли все любопытные.
В ожидании капитана, который ушел разыскивать гостиницу, мы подошли к фруктовой лавке: громадные груши, правда, твердые, но сочные и сладкие, каштаны, вареные, печеные… Боже мой, да ведь это, значит, конец всем тем лишениям, о которых непривыкший и понятия себе не составит.
— А завтра свежие булки, сладкие печенья, — повторяет восторженно В. В.
[Ким] – В гостинице ужин, хороший чай.
Гостиница, ужин, булка, хороший чай, груши, каштаны, эти прекрасные постройки, эти широкие улицы, вся эта оживленная ночная жизнь пристани с ее людом, фонари — и все это после темной, нищей, холодной и голодной Кореи, после всех этих в тихом помешательстве бродящих по своим горным могилам в погоне за счастьем людей. Здесь контраст — энергия, жизнь, какой-то громадный, совсем другой масштаб. […] Конечно, попади я прямо в Китай, все это показалось бы мне иначе: их груши я сравнил бы с нашими, их одноэтажные дома — с нашими до неба этажами, их гавань — с нашей.
Но теперь с масштабом Кореи я проникаюсь сразу глубоким сознанием превосходства китайской культуры и сравнительной мощи одного народа перед другим.
И я точно слышу из туманной лунной дали бессильный шепот милого корейца:
— Да, да, и все потому, что китайцам досталось наше счастье.
В своих сказках кореец облагодетельствовал и Китай, и Маньчжурию, и Японию — все богаты и счастливы за его счет, только он беден и ничего не имеет. Но он честен, добр, трудолюбив и жизнерадостен среди своих святых гор, своих предков, могил, среди скудных нив, среди невозможных политических условий своего существования: хунхуз, китаец, его собственное правительство — гнетущее, с проклятой думой только о себе. Только о себе, так как нет уже сил поддерживать даже какие-нибудь отдельные классы: и дворяне, и купцы, и крестьяне все спасение свое видят только в государственной службе. Кто там, тот спасен, кто за флагом, до тех никому никакого дела.
Теплая ночь южного города, силуэты юга на каждом шагу, — южные типы, уличная жизнь юга, запах жареных каштанов.
Мы ходим по широким улицам города, отыскивая себе пристанище, мимо нас быстро мелькают с корзинами в руках и что-то кричат китайские подростки.
Это пища, каштаны. Проснувшись, какой-нибудь китаец крикнет его к себе, поест и опять спит.
Это называется будить голодных.
Все гостиницы полны посетителями, громадные дворы их полны лошадьми, быками, мулами, ослами. Сладострастные блеянья этих ослов несутся в сонном воздухе, несутся крики продавцов каштанов, усталость, сон смыкает глаза. Мы идем дальше, и кажется все кругом каким-то сном, который где-то, когда-то уже видел.
Вот наконец и гостиница, где-то на краю города, после целого ряда громадных каменных оград. В. В. смущен тем, что гостиница не из важных, но нам все равно, и мы рады какому-то громадному сараю, где нам отводят помещение. Очень скоро нам подают “беф а ля Строганов” на масле из бобов, рис, чай и сахар.
Все кажется роскошным, поразительно вкусным. Мы сидим на высоких нарах, задыхаемся и плачем от едкого дыма затапливаемых печей, но довольны и едим с давно забытым удовольствием.
— А интересно спросить, — говорит H. E., — из чего этот беф-строганов? Может быть, собачки…
— Не все ли равно, вкусно?
— Вкусно-то вкусно…

19—25 октября
Проснулись рано, но еще раньше нас проснулись любопытные, и теперь с добродушным любопытством дикарей толпа праздных китайцев стоит и ждет, что из всего этого выйдет… Вышло то, что пришлось при них и одеваться и умываться.
Во дворе уже стоят готовые для нас экипажи. Надо посмотреть.
На двух громадных колесах устроен решетчатый ящик, обтянутый синим холстом. Высота ящика немного больше половины туловища, длина две трети этого туловища, ширина — полтора. Одному сидеть плохо, вдвоем отвратительно, втроем, казалось бы, немыслимо, но китайцы умудряются усаживаться по пяти человек и двое на переднем сиденье.
Никаких, конечно, рессор, и так как сидение приходится на оси, то вся тряска передается непосредственно. Спускается с горы экипаж, и вы с вещами съезжаете к кучеру, едет в гору — вас заталкивает в самый зад, и вещи нажимают на вас, в громадных ухабах вы то и дело стукаетесь головой, руками, спиной о жесткие стенки вашей узкой клетки.
Четыреста верст такой дороги.

0_105ba3_896884ca_XL.jpg
Три мула в запряжке: один в корню, два впереди.
Во всей Корее и такого экипажа нет, но уродливее, тяжелее, неудобнее и в смысле сиденья и в смысле правильного распределения сил трудно себе что-нибудь представить.
Сила одной лошади уходит на то, чтоб тащить лишнюю тяжесть десятипудовых колес, годных совершенно под пушечные лафеты; и наш еще легкий экипаж, грузовые же в два раза тяжелее, и тридцать пудов груза там тянут шесть-семь животных: бык, корова, мулы, лошади, ослы, все вместе.
Трогательное сочетание громадных быков с каким-нибудь седьмым осленком. Он равнодушно хлопает своими длинными ушами и с достоинством, в путаной запряжке смотрит на вас из толпы своих больших сотоварищей.
Колеса, обитые сплошь толстым железом, кончаются острыми ребордами, которые, как плуг, режут колею.
Для каменистого грунта это хорошо, но в мягком колея доходит до глубины полуаршина, всегда при этом так, что как раз там, где одна сторона колеи совсем ушла в землю, другая мелка, и поэтому, помимо невозможных толчков и перекосов, ехать рысью немыслимо.
Да и шагом, надо удивляться, как едут.
— Что делать, — объясняет возница, — закон не позволяет иного, как на двух колесах, устройства экипажей. Только богдыхан может ездить на четырех.
Для одного человека, который к тому же никуда и не ездит, остальные четыреста миллионов поставлены в такие дикие условия, которые от нечего делать разве можно выдумать в пять тысяч лет.
Вот идет китайская женщина. Несчастная калека на своих копытах вместо ног. Походка ее уродлива, она неустойчиво качается и, завидя нас, торопится скрыться, но не рассчитывает ношу и вместе с ней летит на землю: хохот и крики. Она лежит, и на нас смотрят ее испуганные раскошенные глаза (у женщин почти у всех глаза раскошенные и тип выдержан), утолщенное книзу мясистое лицо: толстый расплюснутый нос, толстые широкие губы. Лицо намазано синеватыми белилами, фигурная прическа черных волос с серебряными украшениями. Да, пять тысяч лет выдумывали такого урода-калеку. Это надежный охранитель своей позиции и в то же время мститель за себя — это тормоз посильнее и телеги,
— Со мной, калекой, останетесь, и никуда я и от вас не уйду и вас не пущу.
Тормоз говорящий, живой. Все остальное мудрый Конфуций, хуже Корана, до конца веков предрешил. […] Колесо, форма судна, домашний очаг, одежда, женщина, образование — все навсегда подведено под свою вечную форму, все завинчено крепкими, геологических периодов винтами.
И, как бы в подтверждение мне, здесь сообщается последняя новость. Мать богдыхана устранила от престола своего сына и уже отменила его декрет относительно разрешения чиновникам стричь косы и носить европейское платье.
Сообщается это тоном, из которого ясно, что ничего другого к не могло выйти.
— Но ведь коса — признак рабства у вас, это маньчжуры заставили вас носить косу в память подчинения.
— Да, конечно.
Ответ, напомнивший мне нашего русского человека. Он вам выскажет самый свой сокровенный предрассудок, от которого сын его отделается только в хорошей настоящей школе, но на высказанный вами протест он сейчас же согласится и с вами. Он согласится, но вы сразу в его глазах становитесь человеком не его закона, с которым он так отныне и будет поступать.
Капитан и матросы провожают нас за город.
Лавки, громадное оживление на улицах, неуклюжие телеги, носильщики, прохожие, крики, запах бобового масла…
Сегодня я опять съел беф-строганов! не от этого ли бобового масла страшная изжога и рот, как луженый, — больше есть его не буду. Булки тоже только наполовину удовлетворили: они совершенно пресные, без корки, и что-то в них то, да не то: как-то отнят вкус хлеба. Но рис хорош. Вот и предместье города — широкие улицы, пыль, солнце, тепло, сверкает взморье, и все вместе напоминает юг, где-нибудь в Одессе, на Пересыпи, когда едешь на лошадях из Николаева.
Капитан и матросы прощаются с нами и отдают приготовленные нам подарки: капитан подает сладкое печенье, похожее на наше кэк [кексы], но, увы! на том же бобовом масле! Матросы подарили нам печеных каштанов, груш, орехов.
Все это было так трогательно, так деликатно. Мы горячо пожали друг другу руки.
В. В. смеется и переводит:
— Капитан говорит: “Э, вот человек, которого я хотел бы еще раз увидеть”.
У большого капитана недоумевающее, огорченное, как у ребенка, лицо.
— Так нигде и не заедете к начальнику? — спрашивает В. В.
— Нет, не заедем.
Попробуем без начальства, — никто еще, кажется, так не пробовал путешествовать по Китаю.
Мы уже едем. Я с трудом высовываюсь и смотрю: все в такой же позе стоит капитан, я киваю ему, он тоже кивает, но, очевидно, машинально, как человек, который все равно уже не может передать, а я понять его чувство.
Толчок, и я падаю назад, и капитан, и его матросы, и В. В. — все это уже отныне только память, воспоминание, нечто уже отрешенное от своей материальной оболочки, вечное во мне: сильный душой, большой ребенок, капитан, его скромные матросы, добрый возвышенный В. В.– все в косах, все китайцы…
Веселое солнце, давно не виданные равнины, пахотные поля, сельские домики, мирная работа осени: молотят, свозят снопы, какие-то люди ходят с коромыслами на плечах, с двумя корзинками, привязанными на длинных веревках к концам. Остановятся, что-то захватят маленькими трехзубчатыми вилами с земли и положат в корзину.
— Что они делают?
— Собирают удобрение.
— А эти что делают?
— Выкапывают из земли корни кукурузы.
— Для чего?
— Для топлива.
— Для чего они подметают там, в лесу?
— Собирают листья для топлива.
Мы едем маленьким леском, береженым и холеным, подметенным так, как не подметают у нас дорожки в саду.
— Неужели все леса так?
— Лесов мало здесь. Все, конечно.
— Рубят леса?
— Леса сажают, а не рубят.
— Что это за кучи?
— Удобрительные компосты, навоз, ил, зола, отбросы, падаль.
Вот когда сразу развернулась передо мной эта пятитысячелетняя культура.
— А это что за ящики из прутьев, с написанными дощечками, там, вверху, на этих шестах?
— Это головы хунхузов; на дощечках написано, за что им отрубили головы.
О, ужас, полусгнившая голова равнодушно смотрит своими потухшими глазами.
— Если б их не убивали — жить нельзя было бы, надо убивать.
— Но хунхуз и есть следствие жестоких законов.
— Да, конечно, — равнодушно соглашается мой кучер-китаец.

0_105ba5_9d17bcc_XL.png
— А тела их, — говорит он, — зарывают в одной яме, спиной вверх, с поджатыми под себя ногами и руками так, чтобы обрубленной шеей один труп приходился к задней части другого.
— Зачем это?
— Чтоб все смеялись.
Я возмущен до глубины души.
— Такой закон.
Гнусный закон, который, кажется, только тем и занят, чтоб нагло издеваться над всем святая святых человека: уродует труд, женщин, мало того: в своей гнусной праздности, в своей беспредельной беспрепятственности издевается и над трупами.
— Суд короткий — некогда долго разбирать, много невинных здесь. Убили важного чиновника, за которого придется отвечать. Надо найти виноватых. Поймают каких-нибудь: признайся, а нет — пытка, — все равно, признается. А кто имеет деньги, может купить за себя другого, — того и казнить будут.
— Дорого покупают?
— Как придется: и за пятнадцать долларов и больше.
— Недорого.
— Нет, недорого. Я сам из шанхайской стороны. Народу там много. Нас было всех тринадцать братьев и сестер. Из семи братьев нас четыре живых выросло. А сестер, как родится, на улицу выбрасывали. Только последнюю одна из Шанхая купила за доллар.
— Зачем?
— А вот, чтоб танцевать, петь. Там, в Шанхае, и здесь, и везде в Китае весело, много таких…
— Что это за народ все идет?
— В город идут, наниматься на работу.
— А отчего они не работают на своих полях?
— Потому что у них нет их.
— Как нет? У каждого китайца своя полоска земли и своя свинка.
Кучер смеется.
— Это вот все работают в поле тоже работники, не хозяева. Хозяин один, а работников у него много: десять, двадцать, шестьдесят есть.
— Много земли у таких хозяев?
— Не больше пятидесяти десятин: больше закон не велит.
— Чья земля?
— Хозяйская.
— Нет, не хозяйская, — говорю я, — он только в аренду берет ее у государства.
— Не знаю; всякий хозяин может продать свою землю, у кого есть деньги — купить. Кто плохо работает, продать должен, кто хорошо работает — живет.
То же, значит, что и в той части Маньчжурии, где я был.
Для проверки, впрочем, мы останавливаемся возле одной из ферм.
Постройки каменные, из черного кирпича. Крыши из темной черепицы. Это общий тип здешних построек. Если кладка из камня, то работа циклопическая, с расшивкой швов, очень красивая. Камень мраморно-серый, розовый, синеватый.
Громадный двор огражден каменным забором такой кладки.
В передней стене двора двое ворот. На воротах изображение божества войны. Страшный урод в неуклюжем одеянии, с усами до земли, с какой-то пикой, луком.
Между ворот и с боков передний флигель, где производится всякая работа: в данный момент шла солка салата и растирались бобы.
В открытые ворота видны внутренние жилые постройки.
Ряд ажурных, бумагой заклеенных окон, двери, красные полосы между ними, исписанные черными громадными иероглифами.
Перед всем домом род террасы, аршина в полтора высотой, с особенно тщательной кладкой. Крыша с красивым изгибом и коньком в несколько, одна на другую положенных на извести, черепиц.
С внешней стороны вся постройка по вкусу не оставляет желать ничего большего.
Но наружность обманчива: внутри грязно и неуютно.
Комнаты — это ряд высоких сараев, с нарами в полтора аршина высотой, с проходом между ними. Комнаты во всю ширину здания и все проходные. Уютности и чистоты миниатюрной Кореи и следа здесь нет. Хозяина и его работников мы застали на улице перед двором.
Вернее, это тоже часть двора, потому что две стены забора выступают вперед, но передней стены нет.
Здесь, в этом месте, как раз протекает ручей, несколько верб склонилось над ним, и сквозь их ветви видна даль полей, силуэты причудливых гор, лазурь неба, а еще дальше синей лентой сверкает море, и ярче там блеск солнца.
Хозяин с работниками возились с кучей удобрения. Такие кучи перед каждой фермой.
Их несколько раз перекладывают с места на место. Нет в поле работ, — оттого ли, что кончились, оттого ли, что дождь идет, — работа всегда возле удобрительных куч. Запах невыносимый.
Хозяин, очевидно, человек дела даже между китайцами.
Весь хлеб (по преимуществу кукуруза и гоалин) уже обмолочен, солома сложена в большие скирды, сложены и кукурузные корни, и собраны листья из виднеющегося на пригорке леса. Невдалеке от дома идет уже осенняя пашня и бороньба. Во всех полях однородная культура, во всех полях молодые, подростки и старики со своими коромыслами жадно ищут скотский помет. Первое впечатление очень сильное. Но затем выступают и недостатки.
В земледельческих орудиях никакого прогресса. И орудия эти в то же время бесконечно далеки от идеала. Для примера достаточна взять борону. Здесь это доска аршина в полтора длины. Сквозь доску продеты прутья, и торчат они в разные стороны. Двумя концами доска привязывается к шее животного, человек стоит на доске и тяжестью своего тела прижимает и ее и прутья к земле. Животное тащит человека на доске, человек, как акробат, все время балансирует; бороньба получается отвратительная по качеству, ничтожная по производительности.
Но так работали предки. Вот другой пример: тут же на улице впряженный ослик приводит в движение небольшой жернов, вместе с осликом ходит вокруг жернова женщина или мужчина, то и дело рукой подгребая вываливающуюся из жерновов муку. Производительность такой мельницы два-три пуда в день. Ни ветряных, ни водяных мельниц.
Поразительная забота об удобрении, доходящая до работы того медведя, который весь день таскал колоду с одного места на другое. Действительно: удобрение, уже лежащее в поле, подбирается и несется домой. Каждый корешок выкапывается и несется туда же. Какое количество лишних рук требуется для этого? На наши деньги расход на десятину получился бы 20 рублей. На эти 20 рублей, казалось бы, выгоднее было бы купить со стороны совершенно нового удобрения. В данном случае привезти с моря и рек разных трав, илу, как и возят здесь.
Отопление этими корнями тоже не оправдание, так как тут же, в кузнице, работают на каменном угле.
— Далеко добывается этот уголь?
— Пять ли отсюда — сколько угодно.
— Почему же вы не топите печей ваших этим углем?
Молчат китайцы и только смотрят на человека, который пристает к ним с несуществующим для них вопросом “почему”. Все “почему” давно, очень давно решены и перерешены, и ничего другого им, теперешним обитателям земли, не остается, как делать, ни на йоту не отступая, то же, что делали их мудрые предки.
При такой постановке вопроса преклоняться придется не перед пятитысячелетней культурой, не перед допотопными и нерасчетливыми орудиями и способами производства, а перед поразительной выносливостью и силой китайской нации.
Как живет нация, — задавленная произволом экономическим (калека-домосед женщина, обязательные орудия: борона, двухколесная телега, судно и прочее), произволом государственным (взяточничество, вымогательство, пытки, казни и, как результаты, хунхузы, постоянные бунты), гнетом своей бесплодной интеллигенции, религиозным уродством (Конфуций), — живет и обнаруживает изумительную жизнерадостность и энергию.
И несомненным здесь станет только одно: что, когда в нации возродится атрофированная теперь способность к мышлению, а с ней и творчество, китайцы обещают, при их любви к труду и энергии, очень много.
И только тогда, во всеоружии европейского прогресса (только европейского, конечно), в лице их может подняться грозный вопрос их мирового владычества.
Но, вероятно, это произойдет тогда, когда и само слово: китаец, немец, француз — в мировом хозяйстве уже потеряет свое теперешнее национальное значение и грозность вопроса сама собой, таким образом, рухнет.
А до того времени китаец — только способный, но бедный и жалкий. И слова: “каждый китаец имеет свою полоску и свою свинку”, “китаец решил капитальный вопрос, как прокормиться”, — в значительной степени только слова.
Пролетариата в Китае за эти только несколько дней я вижу такую же массу, как и у нас. Что до прокорма, то какое же это решение, если приходится решать этот вопрос путем выбрасывания детей на улицу, путем питания организма диким чесноком да горстью гоалина, — питание, которому не позавидует наш западный еврей, для которого селедка в шабаш уже роскошь?
[…] Вот наконец и огоньки нашей гостиницы. Большой двор, огороженный высоким каменным забором. Во дворе множество арб, быков, мулов, лошадей и ослов. Из длинного корпуса гостиницы льется свет в темный двор.
Перед нами печи, котлы, пар и дым от приготовляющихся кушаний. Все закоптелое, темное и все такое же грязное, как и те китайцы, которые готовят и прислуживают.
В обе стороны от того места, где мы стоим, вдоль всего корпуса протянулись бесконечные нары, с проходом посредине. На этих нарах сидят, лежат и спят китайцы.
Нас ведут в дальний конец, и китайцы, недоумевая, осматривают нас. Там, в конце, куда привели нас, так же тесно, как и везде. Несколько китайцев сдвигаются и очищают нам место.
Конечно, грязно и много насекомых, пахнет скверно, но усталость берет верх, и, пока нам что-то варят, мы с H. E. ложимся.
Скоро начинается разговор с соседями. Нас спрашивают, откуда мы,
— Из России.
— Куда едете?
— В Порт-Артур.
— Правда ли, что Порт-Артур и еще четыре города взяты русскими, и если взяты, то с какою целью?
Что-то отвечаю об обоюдных экономических интересах и в свою очередь задаю вопрос: по этой дороге проходили японские войска?
— Проходили.
— Грабили население?
— Никого не грабили и за все платили.
— Обижали женщин?
— Никого не обижали.
Это здесь общий отзыв. Благодаря этому и нам, принимаемым за японцев, было легко путешествовать. Часто слышишь, когда едешь: это японец… Потому что людей других наций здесь не видали еще.
С рассветом мы спешим дальше.
До самого Порт-Артура впереди нас никто не ехал.
Раз только мы дали обогнать себя бонзам (монахам).
Это было на третий день нашего пути.
Мы заехали на постоялый двор пообедать, а бонзы кончали свою еду. Их было несколько человек: пожилой, несколько молодых, двое детей. Все без кос, остриженные при голове. Они ели свой китайский обед, сидя с поджатыми ногами на нарах вокруг низенького столика и молча, сдержанно посматривая на нас. Кончив еду, они встали и ушли.
— Они вас приняли за миссионеров, — сказал после их ухода хозяин.
Мы не обратили на это внимания, занятые варкой мамалыги, — блюдо, которого здесь не знают и которое мы усердно пропагандировали.
Поев, выкормив лошадей, мы отправились в дальнейший путь и в сумерки приехали в большое торговое село. До сих пор нас везде принимали очень любезно. Тем более мы были удивлены, когда перед нашими экипажами быстро захлопнулись ворота гостиницы, а громадная толпа, окружив нас, стала что-то угрожающе кричать,
К несчастию, мы были лишены даже возможности узнать, в чем дело, так как с некоторого времени с нашим проводником-корейцем стало твориться что-то совершенно непонятное: он глупел не по дням, а по часам и сегодня совершенно уже перестал понимать по-китайски.
И теперь он стоял ошалелый, и напрасно П. Н. отчаянно кричал ему что-то по-корейски.
— Черт его знает, что с ним сделалось,
— Может быть, пьян?
— Нет, не пахнет водкой.
Но вслед за тем П. Н, хлопнул себя по лбу и крикнул:
— Он накурился опиумом!
Хорошо по крайней мере то, что мы с этого мгновенья знали, что нам не на что было больше надеяться.
Я обратился к нашим ямщикам, показывая на запертые ворота, и сказал:
Маю хоходе?
Хоходе — хорошо, маю, ю, значило (по крайней мере для меня и моих возчиков) нет и есть; фраза моя должна была таким образом значить: “Хорошего нет?”
Ямщики поняли меня и мрачно ответили:
Хоходе маю.
Я еще знал слово — чифан, что значило — есть, слышал также, как ямщики кричат на лошадей, когда хотят, чтобы они шли вперед: “Е”. А когда хотят остановить их: “И”.
Я опять показал на ворота гостиницы:
Чифан маю?
Маю, маю, — грозно и решительно закричала толпа.
Я вдруг вспомнил, что слово “фудутун” означает начальство.
— А фудутун ю?
Маю, маю
— Ну, маю, так маю.
Я назвал находившееся в 35 ли село и спросил ямщиков:
Чифан ю?
— Ю, ю
, — радостно ответили ямщики.
Тогда, сделав величественный жест по направлению к тому селу, я скомандовал им отрывистое: “Е!”
И в одно мгновение все мы сразу вскочили, и на этот раз не надо было погонять ямщиков наших.
Ничего подобного не ожидавшая толпа так и осталась с раскрытыми ртами, а мы тем временем быстро улепетывали, подпрыгивая на невозможных ухабах...


(Продолжение будет)

Via

Snow

Кукольный мастер (3)

(Окончание. Начало: 1, 2)

3. «Золотой демон», акварели и куклы

Такэути Кэйсю: сотрудничал и с газетами — прежде всего с большой и знаменитой «Ёмиури симбун», одним из главных японских изданий того времени. Он даже здание редакции изобразил почтительно:
0_104bd4_2ccb90a6_XL.jpg
Глава «Ёмиури симбун» покровительствовал «Товарищам по тушечнице» («Кэнъю:ся») — группе молодых литераторов, в большинстве своём ещё студентов. Программа у этого общества была обычная для той поры: освежить литературу новыми, в том числе западными, темами и идеями, опираясь на родную классику. Это были способные молодые люди (некоторые и впрямь стали известными писателями), которые собирались в модном ресторане, обсуждали словесность, делились замыслами и собирались поддерживать друг друга в печати и при поддержке газеты издавать собственный журнал. А какой же журнал без картинок? Так что в 1887 году в число «Товарищей по тушечнице» вошёл и 26-летний Такэути Кэйсю:. Вот он на их групповом снимке стоит слева в заднем ряду (кстати, это единственная его фотография, которую мы нашли):
0_104c25_ef4d8b78_XL.jpg
А справа в переднем ряду сидит самый успешный из этих молодых людей и главный их идеолог — Одзаки Ко:ё: (尾崎 紅葉, 1868–1903). Сын резчика нэцкэ, получивший хорошее и передовое образование, он прославился сперва историческими повестями (с некоторым эротическим уклоном), а потом и романами из современной жизни. Был он красавцем, щёголем, ницшеанцем и вообще очень эффектным молодым человеком.
0_104c26_eb09feb7_L.jpg
В газете пять лет кряду печатался с продолжением и самый знаменитый его роман — «Золотой демон» (金色夜叉, «Кондзики яся», начал публиковаться в 1897 году). Это — отменно длинный очерк современных нравов, сочетающий ядовитую их критику с искренним любованием. И главный герой соответствующий — красивый, образованный, умный, даровитый и совершенно бессовестный Канъити. Персонаж этот немедленно приобрёл уйму поклонников и поклонниц — этакий «блистательный Гэндзи наших дней». Впрочем, если уж сравнивать с героями старинных романов, то Канъити ближе к Сагоромо — только с талантом не к музыке, а к деланию денег. Ну а знатоки западной литературы твёрдо заявляли: «это наш, японский, лейтенант Глан!» Что ж, гамсуновский герой тоже был редкой сволочью и тоже имел множество поклонников и подражателей…
«Золотой демон» остался незаконченным — Ко:ё: умер ещё молодым, но это не убавило популярности романа. Его иллюстрировали лучшие художники (иногда вшестером, в разных стилях), но первые гравюры к нему сделал «товарищ по тушечнице» автора — Такэути Кэйсю:.
0_104bf5_f5292975_XL.jpg
Эти иллюстрации надолго стали классическими, а одну из них вспоминают и публикуют до сих пор чаще, пожалуй, чем все прочие работы Кэйсю:, вместе взятые:
0_104bec_dab55740_XL.jpg
Изображён переломный момент романа, ближе к началу. На побережье в Атами (префектура Сидзуока) главный герой, ещё бедный, хотя и талантливый студент, встречается со своей возлюбленной. Та со слезами сообщает ему, что замуж за него не выйдет — к ней сватается богатый банкир, он уже подарил е кольцо с огромным брильянтом — вот это, — и она ради своей семьи и собственного будущего ответила богачу согласием. А с Канъити хотела бы остаться просто друзьями. Канъити в ярости сбивает её с ног, пинает, клянётся навсегда отринуть всё человеческое, разворачивается и уходит. С тех пор он и перерождается — становится жестоким и алчным ростовщиком-кровососом, холодным и беспощадным разорителем и погубителем богатых и бедных, в общем — «героем нашего времени». А героиня остаётся изувеченной на всю жизнь — что сразу охладило страсть банкира.
С тех пор слава «Золотого демона» несколько увяла (он всё-таки ближе не к Гамсуну, а скорее к Арцыбашеву, тоже в своё время скандально знаменитому), но в списках мэйдзийской классики он прочно занял место, и представляет его обычно именно эта картинка. И в снятом потом сериале мизансцена с гравюры, конечно, присутствует.
В 1986 году Ротарианский клуб поставил в Атами, на процветающем курорте, памятник роману — опять же по образцу Такэути Кэйсю:.
0_104c19_3e24444b_XL.jpg
Не так давно публиковался опрос местных жителей и туристов об этой скульптуре. Одни заявляют, что это символ мужского насилия над женщинами, другие — что напоминание о вечном женском коварстве, третьи негодуют, четвёртые недоумевают: а к чему это, собственно? Но внимание обращают все. Одзаки Ко:ё: это, наверное, понравилось бы. О Такэути Кэйсю:, разумеется, не упоминает никто.

Впрочем, сам Кэйсю: постепенно охладел к гравюре. На книжных иллюстрациях он составил достаточное имя, чтобы покупали и его отдельные листы, стал не знаменитым, но уважаемым мастером — и как только смог себе это позволить (в 1920-е годы), гравюру оставил. В старости он обратился к акварели в европейском духе — и эти его работы совсем не похожи на прежние, хотя тоже вполне выразительны.
0_104bd9_51fc2fc0_XL.jpg

0_104bd3_cf2ad84f_XL.jpg
Эта вот совсем поздняя — Кэйсю: под восемьдесят, Вторая мировая в разгаре:
0_104be7_7c07717_XL.jpg
Тогда же, в последнее двадцатилетие жизни, у него появилось и другое увлечение: он начал коллекционировать и сам изготовлять куклы «сага». Когда-то князья были обязаны преподносить государеву двору на Новый год такие изящные статуэтки — деревянные, покрытые пастой из молотых ракушек и расписанные (куклы госё:, тоже благопожелательные, происходят от них). Кэйсю: и другими куклами увлекался — изготовлял сам или рисовал эскизы, — и неожиданно добился на этом поприще успеха: в 1937 году государыня-мать, вдова государя Тайсё:, поручила ему расписывать кукол для её собрания. Так что на восьмом десятке Такэути Кэйсю: оказался придворным кукольным мастером. Так что судьба художника-княжича вернулась к своим истокам… Но ни одной фотографии кукол его работы мы разыскать не сумели, к сожалению.

Via

Snow

Кукольный мастер (2)

(Продолжение. Начало: 1)
0_104bf7_2e6be2fc_XL.jpg

2. Романы и персонажи

Как мы уже видели в других очерках, одними листовыми гравюрами художнику тогда прожить было трудно — если он не был очень знаменитым или не имел других источников дохода. Рисовали для заработка, что закажут — рекламу, настольные игры и так далее; кого-то выручала работа в газете; а многие (как уже знакомые нам Томиока Эйсэн и Мидзуно Тосиката) брались за книжные иллюстрации. Книг в это время выпускалось много, толстые романы выходили в нескольких выпусках, и к каждому требовался красивый фронтиспис — других иллюстраций, внутри выпуска, обычно не было. Рисовалась картинка, печаталась гравюра и вклеивалась в готовую книгу. Чаще всего такой фронтиспис был горизонтальным, заметно шире книжной полосы, так что его складывали вдвое или втрое — как географическую карту или большую таблицу в знакомых нам изданиях. Занялся этим и Такэути Кэйсю: — тем более что почти в каждом романе имелась героиня, а на изображениях красавиц он руку набил.
0_104be2_c90052e4_XL.jpg

0_104bea_e861c3fe_XL.jpg
Романы ему доставались и из современной, и из старинной жизни.
0_104bd7_afd29490_XL.jpg

0_104bdc_7f078272_XL.jpg
Даже воительницы попадаются!
0_104be1_76d83551_XL.jpg
Зато когда в повести участвовали одни суровые самураи, у Кэйсю: они получались явно хуже:
0_104c12_72427baf_XL.jpg
Но обычно женские главные персонажи всё же были — светские дамы или простые работницы:
0_104c09_edaf202c_XL.jpg

0_104c16_ed1e1b28_XL.jpg
Давайте посмотрим эти картинки к романам, в основном давно и прочно забытым. Вот этот, из токугавских времён, назывался «Верность» — и на гравюре барышня из знатной, но, похоже, разорившейся семьи, и преданный старый служилый…
0_104bdd_59fdb667_XL.jpg
И похожий сюжет из современной жизни:
0_104c0e_72836212_XL.jpg
На хэйанскую поэтессу Бэн-но найси вишни облетают так же, как и на мэйдзийских дам из прошлого поста:
0_104bd6_b0119585_XL.jpg
Вдовушка горюет на кладбище:
0_104be4_9d01c704_XL.jpg
А на другом кладбище среди бела дня призраки являются:
0_104c02_1b15a666_XL.jpg
Пара влюблённых — таких картинок больше всего:
0_104c05_5f0b273b_XL.jpg
«Каннон в белых одеяниях» — роман про художника, одержимого творчеством:
0_104bf6_121a9236_XL.jpg
Эта женщина пришла на поклонение бодхисаттве Мариси — будем надеяться, что не зря:
0_104bda_ac8637_XL.jpg

Редкий, кстати, случай вертикального формата фронтисписа.

То:ра, подруга братьев Сога — совсем девчонка, какой она, собственно, и была:
0_104c0f_a5205f70_XL.jpg

Очень славная!

Дети на картинках тоже нередки. Вот эти мальчишки ловят насекомых в тыкву с дыркой и с приманкой внутри:
0_104bed_67181c36_XL.jpg
Почтительный сын радует мать розами. Повесть так и называется — «Розовый сад», это тоже примета времени — цветы современные и новомодные, их недавно начали разводить…
0_104c06_773e6c8c_XL.jpg
А эти мама с дочкой — грамотейки…
0_104be6_2e28f00_XL.jpg
И Момотаро со товарищи — хотя это, кажется, не фронтиспис, а просто картинка:
0_104bef_647a4b0a_XL.jpg
Интересно довоображать, о чём были эти истории. Вот тут, похоже, действие происходило сразу в двух временах — и в прошлом, и в настоящем:
0_104c10_e75b928b_XL.jpg
«Новое кимоно»:
0_104bf9_b706bfac_XL.jpg
Что-то осеннее и дождливое:
0_104bfe_2b0df6a8_XL.jpg
Следующая девушка спешит на свидание через мост — хорошо проглядывают сквозь мглу перила…
0_104c00_70ceee59_XL.jpg
«Ночная буря» — возможно, это повесть на тему нашумевшего в своё время преступления. Красавица с таким именем, наложница старого ростовщика, отравила содержателя, влюбившись в актёра Кабуки. Кончилось всё плохо
0_104bfc_2a25915f_XL.jpg
Юный герой и разбойник. Кажется, какой-то очередной роман про юность Ёсицунэ:
0_104c04_66bf6503_XL.jpg
Этой женщине явился во сне Сунь Укун из «Путешествия на Запад». Любопытно, что он ей сказал?
0_104c0b_f0869280_XL.jpg
И что происходило в повести «Мышиный светильник» — тоже хотелось бы знать. Ушастая мышь, похоже, призрак или оборотень:
0_104bf0_b372ec37_XL.jpg
Какая-то морская история…
0_104c13_5fcf6f32_XL.jpg
Тут едва ли не детектив:
0_104c24_d37951b3_XL.jpg
А здесь уже эротика:
0_104bf8_e0995cbb_XL.jpg
И, в виде исключения, фронтиспис к повести, содержание которой известно. Называется она «Кю:бэй-гончар», а сочинил её Ко:да Рохан в 1901 году на сюжет городского рассказа середины XVII века.
0_104be5_c135913f_XL.jpg
По сути, это история о промышленном шпионаже. Главный герой, этот самый Кю:бэй, ухаживает за красавицей-куртизанкой по имени Мацуяма. Не без задней мысли: он знает, что она дочь одного из важных мастеров кюсийской гончарной (и фарфоровой) гильдии. Сам старик уже занимается в основном управленческой работой, ведёт бухучёт и выколачивает долги с недобросовестных заказчиков. Но он знает все гильдейские тайны — и, в частности, тщательно хранимый секрет кюсийского фарфора с золотой росписью! С помощью возлюбленной Кю:бэй выведывает эту тайну — и теперь его мастерская выпускает посуду даже краше кюсийской. Но в гильдии проводят расследование, выходят на отца героини и убивают его за нарушение устава. Кю:бэй не совсем бессовестный — узнав о том, как всё обернулось, он сходит с ума. Кончается, однако, всё хорошо — Мацуяма его простила, они поженились, и рассудок к Кю:бэю вернулся. И жили они долго и счастливо. (В старинной повести-источнике, разумеется, всё заканчивается трагически, и из героев не выживает никто.)

В общем, Такэути Кэйсю: проиллюстрировал десятки книг — и неплохо на этом заработал. Картинки его мало отличимы от работ современников, и те, что без подписи или печати, время от времени приписывают другим художникам. Но одна иллюстрация его запомнилась надолго. О ней — в следующий раз.

Via

Snow

Кукольный мастер (1)

1. Писаные красавицы
Есть писатели, которых соотечественники помнят по одному произведению — как Грибоедова, Ершова или Фурманова. Есть и такие, у которых одну вещь знают все или почти все, а их имена легко забываются — многие ли помнят, кто написал «Из-за острова на стрежень», «Есть на Волге утёс» или «Хас-Булата»? Похожая судьба сложилась у одного плодовитого японского художника.
0_104bd2_4e735cc1_orig.jpg

Звали его Такэути Кэйсю: (武内桂舟).Как и его сверстник и однофамилец Такэути Сэйхо:, он прожил долгую жизнь — родился при сёгунате, умер в пору Второй мировой (1861—1943). Сэйхо: был сыном трактирщика, Кэйсю: — княжичем, хотя и младшим в семье. Так что грамоте его учили дома, а потом отдали в семью Кано: Эйтаку, главы знаменитой живописной художественной школы: пусть станет почтенным художником. Ничего из этого не получилось: отношения с наставником у подростка не сложились, родительская семья тяжело вписывалась в условия нового режима. Кэйсю: занялся росписью фарфора — довольно выгодное дело, вывоз фарфора из страны должен был возрастать с каждым годом. Когда Кэйсю: было около восемнадцати, его старший брат покончил с собой, и юноша с облегчением вернулся в родительский дом, порвав с Кано: все отношения. Впрочем, вскоре он и с хозяевами фарфоровой мастерской разругался — с его точки зрения, вместо того, чтобы развивать искусство, они стали гнать в огромных количествах грубый ширпотреб — всё равно заморские варвары не разберутся! Такэути Кэйсю: счёл такое поведение торгашеским и унизительным и забросил прежнее ремесло. Но семья его уже изрядно обеднела, работать всё равно было надо. Так он и занялся гравюрой — сперва чёрно-белой, а потом и цветной. Годы спустя он говорил сыну: «Если тебе не по душе питаться воздухом и водою, попробуй стать художником». Старый товарищ по мастерской свёл его с Ёситоси; юноша понравился знаменитому уже художнику, и тот предложил Кэйсю: стать его учеником — даже новое соответствующее имя ему выбрал, Тосикуни. Кэйсю: вспоминал потом: «Это было не совсем то, чего я хотел, но причин отказываться не нашёл…» Так или иначе, с этим наставником отношения наконец-то сложились хорошо и оставались такими до самой смерти Ёситоси.
Работал Такэути Кэйсю: в основном в двух жанрах: «портреты красавиц» и книжные иллюстрации. И хотя прославился он одной иллюстрацией, начнём мы с красавиц.
Кэйсю: вообще предпочитал изображать женщин — зато самых разных. Вот старинная паломница прислушивается к пению цикад, а одинокая девушка играет на сямисэне:
0_104c1c_d51df3f9_XL.jpg
Вот уже современная дама — у аквариума и в саду:
0_104c1a_41c6feec_XL.jpg
Многие героини Кэйсю: похожи лицом друг на друга — и, говорят, на его жену…

С котиком и с пёсиком:
0_104bf4_b8b78305_XL.jpg
Вот девушки на берегу — море он любил:
0_104bf1_8ba0f2b8_XL.jpg
Дамы под облетающими вишнями — как же без этого?
0_104bd1_b8285125_XL.jpg
За весною — осень:
0_104be8_e4b1cc91_XL.jpg
Зонты и японские, и европейские, на выбор!

Мамы готовятся к празднику девочек и к празднику мальчиков:
0_104c01_6882ba31_XL.jpg
Красавицы современная и старинная:
0_104c14_a09b212f_XL.jpg
Стилизация под старые гравюры:
0_104c07_c88eef56_XL.jpg
А здесь слева — Владычица Запада Сиванму, а справа — девушка набирает первую воду в Новом году, и воробышки летают:
0_104c1b_9af3f3a4_XL.jpg
Женщин за работой у Кэйсю: вообще больше обычного — вот метельщица и продавщица фруктов:
0_104bfd_bda82252_XL.jpg
А эта крестьянка занимается новым и прогрессивным трудом — молочным хозяйством, только-только вводимым в обиход:
0_104bf3_c44a523_XL.jpg
На картинке 1909 года — кореянка, теперь тоже «наш человек»:
0_104bf2_beaadd1e_XL.jpg
В общем, красавицы одна к одной — хотя и довольно кукольные…

Были, конечно, у Такэути Кэйсю: гравюры и в других жанрах и стилях. Во время русско-японской войны все художники торопились заработать на соответствующей теме. Правда, Кэйсю: и тут предпочитал бравым героям симпатичных медсестёр:
0_104bee_31480d7a_XL.jpg
Тоже очень патриотическая картинка:
0_104bff_5633c27d_XL.jpg
А вот уже хорошо знакомые нам герои народных «картинок из Ооцу»:
0_104be3_2b4e6cf5_XL.jpg
Слева — Глициниевая Девушка, дальше стоит Сокольничий, скороход-якко показывает зрителю волосатый зад, над ним склонился Слепенький, справа съёжился Благочестивый демон, а на заднем плане проступают очертания Бога Грома.

Историческая сцена — с нежной чисткой ушей:
0_104c15_9af2ecca_XL.jpg

0_104c03_e8910740_XL.jpg

Просто горный пейзаж…

«Открытка»-суримоно с подозрительно знакомыми гусями:
0_104c0c_290f1a6a_XL.jpg
А в следующий раз (или разы) — про иллюстрации Кэйсю: к романам и про то, как неожиданно повернулось его творчество к старости.

Via

Snow

(Начало: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7)
0_104107_77c8a0bb_XL.jpg
Мы уже говорили что рукопись сочинения Убайдаллаха ибн Бахтишу «О пользе животных», сделанная для Газан-хана, сохранилась местами плохо. Когда в XIX веке на неё вновь обратили внимание, пришлось реставрировать. Подновлять картинки, обводить текст, а где совсем ничего не разобрать — нарисовать картинку прямо поверх стёршихся букв. Последним образом появились вот эти драматические подводные сцены — какие опасности подстерегают неосторожных купальщиков жертв кораблекрушения:
0_10426d_8946c7ac_XL.jpg
А так как вся рукопись начинается «от Адама и Евы», добавили и персонажей из священной истории. Вот, скажем, Каин и Авель:
0_10427b_9b7c3ccd_XL.jpg
Орудие убийства, прямо скажем, увесистое! И без сорок не обошлось — вполне в духе старых миниатюр этой книги.

Соломон и царица Савская. Тут даже зверушек нет:
0_10427e_9f341994_XL.jpg
Есть картинки и из родной персидской истории — благо сасанидские цари любили охотиться. Вот Хосров Ануширван наблюдает, как совы гнездятся в руинах разрушенного города. «Где ныне?..»
0_10427f_10589796_XL.jpg
Ещё более знаменитым охотником был Бахрам Гур (тот самый, от которого произошёл царь Вахрамей Вахрамеевич). О нём, в частности, Фирдоуси рассказывает, а наш неизвестный художник иллюстрирует, следующую неприятную историю.
0_104278_625c7dc1_XL.jpg
Была у него любимая девушка-музыкантша, гречанка по имени Азада (или, в других изводах, Фитна), и он не расставался с нею даже на охоте. Однажды увидели они двух газелей, и Азада молвила: «Самец старый, а самка юная, и всё же он считает себя круче. А можешь ты им пол поменять?» Бахрам (которому и тридцати не было) на свой счёт этого не принял и только сказал: «Могу!» Выстрелил раз — снёс раздвоенной стрелою оба рога самцу. Выстрелил два и три — стрелы воткнулись в голову безрогой самке: «Бежит газель, и вся в крови дорога, И две стрелы на голове — два рога». Не удовольствовавшись этим, в третью газель он выстрелил мелким камушком из самострела — попал прямо в ухо; газель задрала ногу, чтоб вытряхнуть камушек, и тут царь одной стрелой приколол ей ногу к уху. Азада была сама не рада, стало ей жалко зверей и начала она горько плакать над их участью, а Бахрама обругала за жестокость. Тогда он разозлился всерьёз и затоптал красавицу верблюдом насмерть. «Так суждено ей было умереть, А царь не брал рабынь на ловлю впредь.»

Другая история о нём же — тоже мрачная, к главе про собак (она есть у Низами). Охотился Бахрам и вдруг увидел пастуха: тот привязал свою собаку к дереву и бьёт её большой дубиной.
0_104277_8ae380c8_XL.jpg
«За что ты её так?» — вопросил царь. Пастух поведал ему, что пёс его верно сторожил стало, но потом спутался с волчицей и стал уступать ей овец одну за другой. За измену его хозяин так и покарал. «Кто предателя собачьей смертью не казнит, Знай: того никто на свете не благословит.» Царь применил этот случай к текущей политической ситуации, и вскоре полетело много голов.

Но вообще про Бахрама не только (и не столько) гадости рассказывали. Он, например, был славным змееборцем — и попал на наши картинки в связи с драконом (наряду ещё с несколькими героями, прославившимися тем же подвигом):
0_104279_7a310f86_XL.jpg
Бахрам внизу, а кто вверху спасает красавицу в повозке — мы не поняли.

А вот наш любимый драконоборец из этой подборки. У него много общего с противником:
0_10427a_b4a7967_XL.jpg
Про Бахрама Фирдоуси писал: «Его занятье — то чоуган, то лук, Охотясь, он топтал то степь, то луг». Чоуган — это клюшка для поло, и эту забаву наш реставратор тоже не обошёл вниманием. Правда, почему-то не в главе о лошадях, а в главе о ящерицах…
0_10427d_63e63828_orig.jpg
В общем, к своей задаче он подошёл творчески…

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2, 3, 4, 5, 6)
0_104262_c98be46c_XL.jpg

Царь зверей — лев, царь птиц — симург, а над рыбами и гадами главный — дракон. Тоже изрядно китаизированный.

Всякие крокодилы тоже присутствуют:
0_104260_867b896e_XL.jpg
Собственно рыбы во всём их разнообразии:
0_104263_dee8d57a_XL.jpg

0_10425c_3404f51b_XL.jpg
Тут и рыба, и моллюски:
0_104269_ca1c17ac_XL.jpg
Спрута мы, как ни странно, не нашли. А прекрасными рыбами и иными морскими тварям из одной поздней рукописи можно полюбоваться тут.
А мы воспроизведём только морское диво из сборника XVIII века:
0_104261_c0a63183_XL.jpg
А заодно «русала» и «морского зайца» из «Книги чудес века», проиллюстрированной в начале XVIII столетии в мусульманской Индии:
0_104272_841db9c7_XL.jpg

0_104274_aa3c8c20_XL.jpg
Возвращаемся к «О пользе животных». Польза от рыб очевидна — особенно от крупных, которыми можно накормить целую деревню:
0_10426a_4e4264f8_XL.jpg
Крабы тоже пригодятся. А вот от скорпионов один вред! Разве что настойкой на скорпионах лечат от их же укусов…
0_104265_377b16ae_XL.jpg
Они же из парижской рукописи:
0_10425d_b2136713_XL.jpg
Мало хорошего можно сказать и о змеях. Кстати, некоторые из них — закоренелые солнцепоклонники:
0_104264_4d1f0e16_XL.jpg
В другой рукописи змеи менее выразительны. Зато лягушек едят…
0_10425a_4bf0dc68_XL.jpg
Лягушка и черепаха из рукописи Газан-хана:
0_104266_ce7a6979_XL.jpg
Черепахи разные, сухопутные и водяные:
0_10425e_45e1db1a_XL.jpg
Семейство ящериц: отец, мать и дети:
0_104267_602e6d7e_XL.jpg
Ещё ящерицы:
0_104268_53d77fea_XL.jpg
И под конец — совсем мелкие твари. Вот пчёлы вокруг сот и красавица-саранча:
0_10426c_1e49b1ca_XL.jpg
Паук и шершни или осы:
0_10426b_f0c49d74_XL.jpg
Здесь вверху — пауки, а внизу — куда более полезные шелкопряды:
0_10425b_65f55d1a_XL.jpg
А тут вверху — те же шершни, а внизу — вовсе не насекомые, а летучие рыбы!
0_104259_cb899e2a_XL.jpg
Ну и напоследок — опять из поздней рукописи, из «Книги чудес века». Мокрицы:
0_104270_d96492c9_XL.jpg
На этом можно было бы и закончить. Но в рукописи «О пользе животных» из моргановского собрания есть ещё несколько любопытных картинок — их мы дадим в следующий раз как приложение…

Via

Snow

0_10586b_30325a02_XL.jpg

«Поучать, развлекая» издавна было одной из задач искусства, особенно массового. Это относится и к театру Кабуки. Кабукинские пьесы редко бывали просветительными (хотя после Реставрации Мэйдзи и такие появлялись), но почти всегда нравоучительными: с образцами добродетели (не всегда, впрочем, вознаграждённой), наказанного порока, правильного и неправильного поведения. Какое поведение считать «правильным» — зависело от духа времени и убеждений сочинителей, актёров и зрителей. Мы уже видели, как Кабуки использует конфуцианские примеры и буддийские благочестивые сюжеты, пропагандирует самоубийства или осуждает их. А сегодня посмотрим, что получалось, когда драматургом становился профессиональный мэйдзийский газетчик. И не только газетчик.
Фукути Гэнъитиро: (福地源一郎, 1841–1906) родился в Нагасаки в семье врача. Нагасаки тогда был самым «открытым» городом «закрытой страны», и юный Гэнъитиро: имел возможность обучаться заморским языкам и наукам в большей степени, чем его сверстники из Столицы и Ставки. В восемнадцать лет он поступил на сёгунскую службу, и его знания были немедленно использованы — ещё при Токугавах он успел дважды побывать в Европе вместе с более родовитыми дипломатами. Реставрацию он приветствовал — но нравилось ему в новых порядках далеко не всё, и бороться с недостатками их он начал «западными» средствами — основал политическую газету и начал поучать правительство. Угодил под арест, но достаточно легко отделался: умные и просвещённые люди, знакомые с Западом, были востребованы. С 1870 года Фукути служил в министерстве финансов и одновременно продолжал выполнять дипломатические задания, снова побывал в Европе и Америке (с Ито: Хиробуми, который его весьма ценил) — и, главное, начал издавать одну из крупнейших японских газет, «Токийскую ежедневную» (東京日日新聞, «То:кё: нитинити симбун»), которой и руководил почти пятнадцать лет. Руководил деятельно — изрядная доля политических статей в газете написана лично им, под собственным именем или под вымышленными.
0_105864_e6105cb0_orig.jpg

Фукути Гэнъитиро:, молодой многообещающий политик

В 1882 году вместе с двумя другими главными редакторами он даже попробовал создать собственную политическую партию — Конституционно-Императорскую, весьма «правую» по тогдашним меркам и безоговорочно монархическую. Партия рассчитывала на правительственную поддержку, как денежную, так и «административным ресурсом», но правительство вмешиваться не стало, успеха «Партия трёх газетчиков» не имела и была распущена меньше чем через полтора года. Фукути, однако, не унывал, продолжал заниматься политикой с прежним рвением, прослыл отчаянным борцом с «пережитками старого режима» и за два года до смерти даже стал депутатом парламента.
Всё это не мешало ему, кроме политических прожектов и газетной публицистики, писать стихи, повести и пьесы (и очень много переводить — английский он знал блестяще, ещё пару европейских языков — похуже, но тоже очень неплохо). Он близко дружил с великим актёром Итикавой Дандзю:ро: Девятым и в своих пьесах рассчитывал на исполнение главных ролей именно им. Время для Кабуки было не самое простое, театр то и дело упрекали то в пропаганде старорежимных ценностей, то в непозволительном новаторстве. До полного запрета, как едва не случилось после Второй мировой войны, дело, однако, не дошло — во многом стараниями Фукути Гэнъитиро. Он защищал Кабуки на страницах газеты; он стал в 1889 году одним из основателей и главным управляющим крупнейшего ныне театра Кабукидза и сумел переманить туда из других трупп лучших актёров своего времени. А заодно работал как драматург для нового театра. Полностью оригинальных пьес (а всего он их написал четыре десятка) у Фукути немного — в основном переделки сценической классики, как собственно кабукинских пьес, так и действ Но:, фарсов Кё:гэн, кукольных пьес (прежде всего Тикамацу Мондзаэмона). Перекраивал он их основательно, выступая под скромными псевдонимами вроде «Передельщик», «Осовременниватель» или даже «Портач», но основным его «литературным именем» стало Фукути О:ти (福地櫻痴).
0_105872_19d6b4ef_orig.jpg

Фукути О:ти, пожилой литератор

И в пьесах его очень чувствовалась рука газетного публициста — даже когда он писал не про «Здесь и сейчас» (ещё один его псевдоним), а про «старинную жизнь». Одну такую его пьесу, поставленную в Кабукидзе в 1897 году (и переделанную из его собственного романа, написанного тринадцатью годами раньше) мы сейчас и перескажем — в том несколько сокращённом варианте, в каком она идёт до сих пор.

Называлась она «Благородный простолюдин, или Зонтик от весеннего дождя» (侠客春雨傘, «Кё:каку харусамэ гаса»), или «Весенний зонтик уличного удальца» («Отокодатэ харусамэ гаса»), но больше известна была под заглавием «Подлинная история Сукэроку» (или даже «Исторический Сукэроку», 実録の助六 «Дзицуроку-но Сукэроку»). Сукэроку — один из самых узнаваемых персонажей Кабуки, «городской удалец» (отокодатэ), защитник горожан (и, в частности, девиц из весёлых домов) от злонравных самураев. В исходной пьесе Сукэроку — это лишь маска, под которой скрывается воин-мститель XII века Сога Горо:, но вся обстановка этой пьесы (и её переделок) — вполне токугавская. Зонтик из заглавия пьесы Фукути О:ти — один из обязательных атрибутов этого благородного и изящного героя, наряду с фиолетовой головной повязкой. (Классический извод пьесы про Сукэроку мы пересказывали и показывали здесь, а тут — переделку тех же 1890-х годов сочинения Каватакэ Мокуами.)
0_105870_780c3ac4_XL.jpg
Классический Сукэроку на гравюре Тоёкуни Третьего — и исполнении предыдущего Итикавы Дандзю:ро:, Восьмого

Ну так вот, главный герой «Благородного простолюдина» ни разу не называет себя Сукэроку, но выглядит точно так же — с зонтиком, в фиолетовом платке и так далее (играл его на премьере, разумеется, Итикава Дандзю:ро: Девятый). Настоящее его имя — О:гутия Дзихэй, он был старшим сыном и наследником богатого эдоского «рисового банкира» Дзидзаэмона, честного дельца, ведущего дела с большими вельможами и чиновниками. Но оставаться честным банкиром при старом режиме было ещё сложнее, чем сейчас, при Мэйдзи, — вот и Дзидзаэмону не повезло. На него наехал со своей шайкой бывший самурай, а ныне бандит Хэмми Тэцусинсай и выбил у него совершенно противозаконный заём из доверенных дому О:гутия казённых средств (ибо содержание большой банды требует и больших расходов). Дзидзаэмон не устоял, с помощью младшего сына, финансового гения Сэйдзабуро:, недостачу покрыл, но сейчас старик полностью раздавлен своим недостойным поступком и готов отойти от дел. И тут внезапно его наследник Дзихэй отказывается от наследства в пользу младшего брата («делом должен заниматься не тот, кто старше, а тот, у кого к этому талант!»), меняет имя на Гё:у и становится городским удальцом — чтобы добраться до Тэцусинсая и свести с ним счёты. Но он не берётся сразу за оружие (против банды он один немного сможет), а сперва проводит следствие. И вот что выясняется.
Пару лет назад Тэцусинсай напал на юного и богатого княжеского сынка по имени Амано Юкиэ — и наверняка зарезал бы его и ограбил, если бы не вмешался проходивший мимо пожилой воин Иманиси Гэнносин, сумевший обратить разбойника в бегство. Тэцусинсай этого позора не забыл, и, выждав время, недавно вломился в дом Гэнносина со своими бандитами и прикончил и старика, и его жену прямо в постели. Убийц не нашли, но Юкиэ и его отец, князь Амано, решили разобраться в случившемся. Вскоре они обнаружили, что погибшая чета была при жизни очень бедна, и их дочь Оцую, чтобы помочь семье, была вынуждена наняться в весёлый дом в Ёсиваре — где сейчас и блистает под именем Усугумо, «Лёгкое Облачко». Князь считает, что его обязанность – сообщить девушке о печальной судьбе её родителей, и посредником выбирает Гё:у, любимца весёлых кварталов. И наш герой начинает наведываться в тамошнее заведение под названием Моритая.
0_10586a_d21e1f13_XL.jpg
Итикаве Дандзю:ро: Девятому в пору премьеры было уже около шестидесяти, что хорошо заметно на гравюре Утагавы Кунисады Третьего

Однако злодей Тэцусинсай и сам явился в этот весёлый дом и шумно требует, чтобы красавица Усугумо составила ему компанию. Человек он грубый и неприятный, а Усугумо — всеобщая любимица, так что все девушки (и особенно её лучшая подружка Кацураги) пытаются помочь ей уклониться от такого посетителя, но тщетно: бандит заявляет, что влюбился именно в Усугумо и никого кроме неё видеть не желает! На самом деле он на такие чувства неспособен, просто хочет выяснить: знает ли Оцуя, кто убил её родителей, и не собирается ли донести властям. Если так — от неё необходимо избавиться.
Усугумо негодяй противен, и она этого не скрывает при всей профессиональной выдержке; но за разговором Тэцусинсай приходит к выводу, что девушка вообще ещё не подозревает о гибели своих родителей. Облегчённо вздохнув, он уже готов перейти к более подобающим такому заведению развлечениям, но тут приходит его верный подручный Кариганэ Сё:бэй, тоже по виду — бывший самурай, оставшийся без службы. Усугумо пользуется случаем, чтобы оставить мужчин наедине — пусть потолкуют без помех, — и ускользает. Тэцусинсай сообщает помощнику, что девчонка ничего не знает и ему скорее даже нравится; хуже, что последнее время возле неё крутится О:гутия Гё:у и что-то вынюхивает. «Ну да это Ёсивара, тут то и дело всякие соперничающие ухажёры ссорятся, — заключает Тэцусинсай. — Так что, Сё:бэй, затей-ка с ним драку прямо посреди квартала и прикончи от греха подальше. А то не нравится он мне!» И, оставив Усугумо в покое, отправляется по своим делам. Сё:бэй, однако же, предпочитает для нападения менее людное место.
0_105869_8ffa8118_XL.jpg

Злодей Тэцусинсай в постановке 1927 г. (Итикава Энносукэ Второй, любимец Окамото Кидо:, представлявший Кабуки Европе и Америке)

А сама девушка, облегчённо вздохнув, отправляется с Кацураги и другими товарками пройтись по главной улице Ёсивары и полюбоваться цветущими вишнями (это же у нас весенняя пьеса, как и заглавие показывает). Все подруги радуются, что она так легко отделалась на этот раз от постылого ухажёра. Навстречу им — Гё:у, с зонтиком, в лиловом платке, во всём блеске уличного удальца. Он любезно приветствует девушек, они болтают с ним и, в частности, рассказывают о сегодняшнем госте.
Посыльный приносит Усугумо письмо; она читает его, бледнеет и передаёт листок Гё:у. Он заглядывает туда — на самом деле он уже знает, о чём идёт речь, — и спрашивает девушку: «И что ты ответишь его светлости?» — «Как что? — вскидывает глаза Усугумо. — Мои родители мертвы, теперь я знаю, кто в этом виноват. Я хочу отомстить, и если князь желает мне помочь — тем лучше. Я увижусь с ним!» — и решительно направляется прочь.
Тем временем появляются несколько бандитов, которые следят за Гё:у, а за ними — Тэцусинсай собственной персоной. «Давно не виделись! — насмешливо обращается к нему сын банкира. — Что, опять денег занять хочешь?» — «Нет, хочу, чтобы ты отвязался от Усугумо. Я на эту девицу глаз положил, тебе рядом с нею делать нечего!» — заявляет угрожающе Тэцусинсай. «А, понял! Тебе приглянулась гейша, да денег нету, чтобы заплатить за развлечение! Ну раз ты в такой нужде, лови!» — и Гё:у бросает атаману несколько медяков. Оскорблённый Тэцусинсай выхватывает у прохожего разносчика табачный лоток и пытается ударить им обидчика, но Гё:у лоток выхватывает и обрушивает на голову противника: «Это тебе за то, что ты ударил меня, когда несколько месяцев назад явился вымогать деньги у моего отца! Тогда я не ответил, чтобы не подвергать его и всё предприятие опасности, но сейчас рад буду сквитаться с тобой — я больше не представляю рисовую контору, я — сам по себе, городской удалец Гё:у!» Оба врага хватаются за оружие — но, как в старой пьесе про Бандзаэмона и Синдзу (и в одном из изводов истории Сукэроку), между ними бросается ёсиварская красавица — в данном случае Кацураги: «Здесь место радостей, а не поножовщины! Как смеете обнажать клинки в нашей Ёсиваре? Вы тут — гости, а не хозяева! Если у вас распря, я готова её рассудить!»
0_10586c_92e8eff9_XL.jpg
Тоёхара Кунитика, гравюра к премьере. Слева — Тэцусинсай и у него за плечом Сё:бэй, справа — Гё:у с табачным лотком, а Кацураги их разнимает

Враги с ненавистью сверлят друг друга взглядами, но соглашаются: время и место для драки не подходящее, особенно если девицы позовут вышибал, а то и стражу. Лучше будет встретиться в другой раз и уж тогда свести счёты. Как ни странно, первым это предлагает Тэцусинсай — но, расходясь с противником, он мрачно усмехается. На том первое действие и заканчивается.

Собственно говоря, Тэцусинсай и не хотел принародной схватки, просто не сдержался (Гё:у — такой же искусный тролль, как и Сукэроку из старых пьес). А на самом деле на дороге из Ёсивары собственно в город уже сидят в засаде головорезы во главе с Кариганэ Сё:бэем: они знают, что тут обычно проезжает в носилках Гё:у, возвращаясь из весёлого квартала. И вот носилки появляются, разбойники нападают, носильщики разбегаются — а внутри никого и нет! Гё:у разгадал замысел противника и тихонько шёл за носильщиками пешком — и вот теперь, пока злодеи стоят в растерянности, он выскакивает, раскидывает их в стороны или обращает в бегство. Тогда на смену своим людям из темноты появляется сам Сё:бэй с клинком в руке — и скоро убеждается, что драться в потемках банкирский сынок умеет не хуже и даже лучше, чем он сам.
Тут в разрыве облаков появляется луна, луч её падает на лицо разбойника— и Гё:у говорит: «А ведь я тебя знаю!» — «Конечно, знаешь, — я Кариганэ Сё:бэй, бывший самурай дома такого-то!» — «Вот уж нет! Ты и не Кариганэ, и не Сё:бэй, и тем более не бывший самурай — ты эта, “нелюдь”, я твоё лицо с детства помню, когда ты ещё не стал бандитом и самозванцем, а честно занимался грязной работой на подхвате у кожевника», — и с этими словами выбивает меч из рук у ошарашенного противника и повергает его на колени. Сё:бэй, однако, не пытается бежать; он мрачно глядит на своего недруга и отвечает: «Ладно. Раз уж ты меня опознал, то даже если я выживу — ты меня всюду ославишь и опозоришь, свои же товарищи меня и прикончат за то, что годами сквернились, имея со мною дело. Бей!» — «Не хочу, — отвечает Гё:у. — Вставай лучше и пошли со мной вместе». — «Куда это?» — «Увидишь».
0_10586e_164f201e_XL.jpg

В постановке 1919 г. главного героя играл уже не героический очередной Итикава Дандзю:ро:, а мягкий и гибкий Оноэ Кикугоро: Шестой

К изумлению побеждённого, победитель ведёт его, ободранного и окровавленного, в богатый трактир в хорошем квартале. Тут и разворачивается та сцена, ради которой Фукути О:ти сочинял всю пьесу. Гё:у здоровается с трактирщиком, своим добрым приятелем, и просит подать еды и выпивки на двоих, а заодно и чистую одёжку для Сё:бэя. А потом говорит: «Ну что — пообедаем?» — «Ты же знаешь, кто я такой, — не боишься замарать себя, деля пищу с “нелюдью”?» — мрачно спрашивает Сё:бэй. «Нет, не боюсь, — отвечает Гё:у. — Ведь на самом деле вы — человек, такой же как я, только в плохую компанию попали. А все люди друг другу — ровня, и у самурая, и у горожанина, и у эта душа и совесть одинаковые. Ну, разные, конечно — но порядочный мусорщик ничуть не хуже подлого князя, и наоборот. Вы не виноваты в том, кем родились, и что воином прикидывались — это тоже неважно, вы драться умеете как настоящий воин. А вот что связались с такой дрянью, как Тэцусинсай, — это зря, хоть он и благородных кровей по рождению». Сё:бэй внимательно на него смотрит и говорит: «Ну, раз так, — ваше здоровье!» Они едят, выпивают. «А почему Тэцусинсай внезапно велел меня убить? Неужели ревнует к Усугумо? Что-то не верится». — «Он не ревнует, — откликается Сё:бэй. — Он опасался, что вы с нею подружитесь и вздумаете помочь ей отомстить за отца». — «А ты этого её отца видел?» — «Нет — меня не было с теми, кого Тэцусинсай взял с собою его резать». — «А помните, как вас подростком едва не забили до смерти люди какого-то господина, мимо которого вы слишком близко прошли? А один пожилой воин за вас заступился, и вы сумели убежать?» — «Да, было такое. А вы откуда знаете?» — «Да я за последнее время много рассказов выслушал об этом Иманиси Гэнносине. Он ведь и был тем воином. Хорошо, что вам не пришлось участвовать в его убийстве». — «Да уж, повезло». — «А кто именно его убил — знаете?» Сё:бэй отодвигает чашку: «Знаю, да не скажу. Я своих не выдаю». —«Ну что ж, — качает головой Гё:у, — вам выбирать, кто для вас свои, а кто чужие. Настаивать не буду». Сё:бэй, однако, колеблется; потом говорит: «А вы правы. Они-то имели дело с моей личиной, а Гэнносин знал, кто я, — и всё же меня спас, и вы знаете, кто я — а едите со мною за одним столом и обращаетесь как с равным. Ладно, я расскажу всё, что знаю». И рассказывает — как замышлялся налёт, кто в нём участвовал, кто хвастался, что заколол старика (это был сам Тэцусинсай), кто — старуху… Гё:у его выслушивает и всё запоминает.
Тут трактирщик заглядывает и предупреждает: около заведения собираются какие-то тёмные личности, похоже — из шайки… «Чего иного было и ожидать, — усмехается Сё:бэй. — Вы меня пощадили, увели — даже если бы я ничего вам не сказал, веры мне отныне не было бы и от меня Тэцусинсай избавился бы. Но уж раз я столько лет прожил как бывший самурай, да и вы говорите, что я не хуже благородных воинов, — то и умереть хочу по-воински, вспоров тут себе живот. Потому что своих сдавать — и так, и этак скверное дело, а врать и притворяться дальше у меня уже сил не осталось. Не будете мне мешать?» — «Не буду», — подумав, отвечает Гё:у. «Вот и ладно. А что тем, что узнали, вы распорядитесь с толком, я не сомневаюсь», — кивает Сё:бэй и вонзает кинжал себе в живот. На том второе действие и кончается.

А тем временем князь Амано и его сын встретились с Усугумо и пообещали помочь ей отомстить за родителей. Княжичу Юкиэ, кстати, решительная девушка очень понравилась. Гё:у, в свою очередь, поведал князю всё, что узнал от Сё:бэя. Теперь виновные известны, можно добывать доказательства их преступления — у хозяев дома, где они сговаривались, у соседей Гэнносина, которые кое-кого из них видели и могут опознать. Амано задействует свои связи среди городских властей и добивается для себя (и своих челядинцев) права участвовать в облаве, а для дочери погибшего самурая — разрешения из Ставки отомстить за отца и не оказаться при этом самой преступницей.
Наступает праздник бога Хатимана в древнем святилище Имадо в Асакусе, его ещё Минамото-но Ёсииэ основал в благодарность за свои победы. Между прочим, это одна из главных «кошачьих» святынь — и манэки-нэко, кошка, приманивающая удачу, по одной из легенд, тоже отсюда родом.
0_105865_32a39f89_XL.jpg
Так Имадо выглядит сейчас

А бандитам удача, кончено, нужна — и Тэцусинсай со своими дружками являются помолиться, тем более что эту часть города «держит» их банда. Князь с сыном тоже тут, а княжеские люди смешались с толпой. Гё:у присоединяется к ним и сообщает, что Усугумо тоже засела в доме поблизости. «Я, — говорит он, — схвачусь с Тэцусинсаем, а люди вашей светлости тем временем схватят его бандитов. Когда негодяй будет ранен достаточно сильно, чтобы не смог драться дальше, придёт Усугумо и осуществит свою месть». (У самого-то Гё:у никакого разрешения на месть нет, и в число княжьих людей он не входит…) «Ну нет, — внезапно заявляет Юкиэ, — я сам с ним буду драться. Во-первых, это же из-за меня погиб Иманиси Гэнносин, и мой долг за него поквитаться; а во-вторых, в тот раз без подмоги Гэнносина этот негодяй меня точно убил бы — но не зря же я неустанно упражнялся с тех пор!» Поколебавшись, Гё:у соглашается.
Тут князь отводит его в сторонку и смущённо спрашивает: дошли, мол, до него некоторые слухи об этой девушке, Усугумо… Её подружки утверждают, что хоть она и блистает несколько лет в весёлом доме, но до сих пор невинна — только пела, танцевала и развлекала посетителей беседой, да так, что им этого хватало. «Вы слывёте знатоком и завсегдатаем Ёсивары — скажите, правда ли это?» Гё:у кивает: «Правда. И если — как говорят другие слухи — молодой господин Юкиэ действительно подумывает о том, чтобы по завершении их общей мести на ней жениться, то, полагаю, его чувства встретят взаимность. В конце концов, какое бы место и в какое время они оба не занимали, оба — благородные и хорошие люди, а это главное!» _ «Скандал, конечно, будет, — вздыхает князь, — но, думаю, вы правы…»
И дальше всё стремительно завершается. Хэмми Тэцусинсай со своей бандой является к святилищу, но удачи им на этот раз не выпадает. Княжьи люди и Гё:у с товарищами оттесняют большую часть разбойников (те сопротивляются, и Гё:у лично сражает убийцу матери Усугумо), а Юкиэ вступает в поединок с атаманом. Он ранит его — и тут из толпы появляется Усугумо и наносит погубителю своих родителей смертельный удар. Справедливость торжествует.

Как уже говорилось, это сокращённый вариант пьесы, при первой постановке она была вдвое длиннее — за счёт тех событий, которые позднее были перенесены «за сцену» (вроде слежки за бандитами или переговоров Усугумо с князем и княжичем) и многочисленных вставных эпизодов, положенных для «пьес о весёлых кварталах». Но и суть, и основные приёмы сохранились. С одной стороны, это отсылки к старым пьесам и сюжетным штампам, но в новом освещении: как в случае несостоявшегося поединка в Ёсиваре или в сцене, когда постылый негодяй пристаёт к красавице — но, как выясняется, не из похоти, а ради выведывания сведений. И хотя в большинстве изводов этой пьесы имя Сукэроку ни разу не упоминается, ясно, что имеется в виду: вот был такой благородный и блестящий городской удалец, которого мы показали зрителям, а уж потом вокруг него сложилась легенда о Сукэроку, его связали с Согой Горо: и так далее. Это очень показательно для Кабуки того времени: при Мэйдзи (да и позже) появилось множество пьес на давно освоенные театром исторические сюжеты, но на этот раз они подавались в качестве «подлинной истории», «как всё было на самом деле». (Самым знаменитым стал цикл пьес уже ХХ века «Сокровищница вассальной верности годов Гэнроку», где так была переделана классическая «Тю:сингура».) А с другой стороны — Гё:у-Сукэроку тут оказывался борцом с сословными условностями, опередившим своё время, и излагает идеи, вполне близкие самому Фукути Гэнъитиро и встречающиеся в его газетной публицистике и политических выступлениях. О том, что сословий больше нет, что все люди равны, независимо от происхождения, и грань существует только одна — между божественным императором и его подданными. И, надо сказать, это был далеко не самый неприятный извод японского монархизма.

Via

Snow

0_104239_b927b7c8_orig.jpg

(Продолжение. Начало: 1, 2, 3, 4, 5)

Одной из самых любимых и интересных птиц оказался страус — что, впрочем, и неудивительно, учитывая его размеры. Правда, представляли его художники очень по-разному:
0_10423a_1406bcec_XL.jpg

Голенастых вообще немало. Вот аисты и журавли (а другая пара журавлей была в прошлый раз):
0_10423b_b0d05420_XL.jpg

Ещё аист:
0_104214_ded89057_orig.jpg

Гуси:
0_104218_69e3e14b_XL.jpg

Гусь и утка в паре:
0_104219_b4809aa7_XL.jpg

И уточка с селезнем плавают:
0_104232_169b3743_XL.jpg
В более ранних рукописях уж если изображается водоём — то обязательно замкнутый, а в Газан-хановом изводе уже может быть и вот такой, как выше…

Эта серьёзная птица с хищным клювом — просто лебедь:
0_104225_a8896b1d_orig.jpg

Куропатки — слывшие весьма развратными птицами, потому и картинка такая:
0_104231_ff39293a_XL.jpg

А более ранние куропатки вполне приличны:
0_10421b_c016f684_orig.jpg

И почти неотличимы от перепелов:
0_10421e_bbd78581_XL.jpg

Зато в рукописи Газан-хана рябки (слева, справа — опять перепела) ровно в тех же позах, что куропатки чуть выше, только фон иной:
0_104233_41b743a5_XL.jpg

Но самые нарядные из куриных, конечно, павлины:
0_10421d_135f0a48_XL.jpg

Тут павлин с семейством и петух с семейством:
0_104230_bca188d3_XL.jpg

Дрофы:
0_10422f_30c41bc_orig.jpg

Пошли мелки пташечки, для начала — голуби, домашние и дикие. Домашние — на фонтанчике, хорошо нам знакомом: так их любили изображать многие века, от римских мозаик до голландских изразцов:
0_104235_a14b5e2a_XL.jpg

Голуби обычный и горный из старого бестиария:
0_104216_d71c5a57_XL.jpg

Дятел и попугай:
0_104237_362ea6ac_XL.jpg

Ещё попугаи, подекоративнее:
0_10421f_d50258ff_XL.jpg

И напоследок — воробьи и ласточки:
0_104236_77902d3c_XL.jpg

А также воробьи и дрозд:
0_10423c_4e278cde_orig.jpg

Дальше, наверное, пойдут рыбы и всякие гады — водяные и сухопутные…

Via

Snow

0_104d19_44770d66_orig.jpg

(Окончание. Начало: 1, 2, 3)

В предыдущих играх-сугороку сказки и истории были исключительно японские. Отиаи Ёсиики других, скорее всего, и не знал, а Накамура Содзиро: вполне сознательно пропагандировал отечественную культуру. После Второй мировой войны многое изменилось — в том числе и в настольных играх. Сугороку «Сказочное путешествие вокруг света» (世界漫遊お伽すごろく, «Сэкай манъю: отоги сугороку») работы Като: Тэйдзо: вышло около 1960 года (точнее даты у нас нет), и охватывает уже почти весь мир. Игроки на пароходах и самолётах путешествуют из страны в страну и собирают сказки.
0_104d18_9fda6411_XL.jpg

Но начинается путешествие, конечно, в Японии. Первый герой — местный мальчик-с-пальчик (даже меньше — мужичок-с-вершок!) Иссумбоси. Родом из Нанива, он поплыл в чашке в Столицу, где поступил на службу к князю и влюбился в его дочку. Когда во время паломничества на девочку напали демоны, маленький самурай умудрился их одолеть, а добычей стал волшебный молоток исполнения желаний. С его помощью княжна увеличила своего храброго друга и вышла за него замуж.
0_104d0f_62e023ad_XL.jpg
Рядом — уже знакомая нам по предыдущим сугороку история про зайца и барсука-тануки.

Урасиму Таро: провожают благодарные жители подводного царства, а путь морем лежит во Францию, к Красной Шапочке:
0_104d10_a0d8e7a5_XL.jpg

Англию с Америкой представляют «Три поросёнка» и внезапно — «Хижина дяди Тома».
0_104d11_e752f3ed_XL.jpg

Гулливер в стране лилипутов, к вашим услугам! (См, кстати, ниже)*
0_104d12_4b483de6_XL.jpg

Германию представляют Гензель и Гретель:
0_104d13_140ccfc_XL.jpg

Дальше — Дюймовочка (эх, разминулись они с Иссумбоси! Зато выбрано тоже водное путешествие) и Белоснежка, вполне диснеевская.
0_104d14_9dba64d6_XL.jpg

Дальше — арабы и персы. Аладдин летит на ковре-самолёте, а Али-баба приказывает: «Сезам, откройся!»
0_104d15_12c78747_XL.jpg

Китай представляют, разумеется, Сунь Укун и Чжу Бацзе, хотя выглядят они уже иначе, чем у Тани Сэмба. А сказка про мышиную свадьбу приписана Индии — благо там тоже есть похожая:
0_104d16_377246fa_XL.jpg:

И заканчивается путешествие, кончено, снова в Японии — тут перед нами дед Такэтори и лунная царевна Кагуя-химэ в необъятном хэйанском наряде:
0_104d17_16a9179b_XL.jpg

А в ещё более поздних сугороку на сказочные темы преобладают уже анимэ и комиксы, и о них авось напишет кто-нибудь, кто лучше нас в этом разбирается…

Ещё раз — с наступившим Новым годом!

_____________
* Между прочим, что касается Гулливера: простенькая игра про него была напечатана ещё в 1922 году в новогоднем приложении к детскому журналу «Хорошие ребята» («Ёки кодомо») — «Путешествие Гулливера в страну лилипутов» (ガリバア小人國旅行双六, «Гариба кобитококу рёко сугороку», художник — Сэнти Ёситаро:).
0_104d58_8617aed8_XL.jpg

Картинки были в основном срисованные с европейских и американских иллюстраций, но довольно милые:
0_104d59_1523a0e0_XL.jpg

0_104d54_48647803_XL.jpg

0_104d56_57eca18d_XL.jpg

0_104d55_6ee297a_XL.jpg

Авторским сказочным повестям вообще больше везло, чем зарубежным народным сказкам: «Алису в стране чудес» перевели на японский в 1908 году, а меньше чем через десять лет уже вышло соответствующя игра-сугороку:
0_104d53_77756cd8_XL.jpg
О ней мы подробнее рассказывали вот здесь, ближе к концу.

Via

Snow

0_104d1a_af053b71_orig.jpg

(Продолжение. Начало: 1, 2)

В прошлый раз у нас была сказочная игра-сугороку последних лет сёгуната. Сегодня — игра мэйдзийская, 1906 года, нарисованная Накамурой Содзиро:. Называется она «Старинные японские истории для детского просвещения» (少年教育日本於迦双六, «Сё:нэн кё:ику Нихон отоги сугороку»). Она гораздо ярче эдской, но и гораздо проще — это незамысловатый «гусёк», по клеткам ходят подряд, на каждую историю приходится по две картинки. Впрочем, кроме сказок в привычном смысле тут есть и старинные предания, в том числе известные по пьесам. Обычно нечётные — просто сказки, а чётные — попавшие в действа Но:. Сами действа поются на таком старинном языке, что детям он уже тогда был непонятен, так что игра действительно играла просветительную роль в области отечественной классики.

0_104d0d_f7c3cf7b_XL.jpg

Первая сказка, как и в прошлый раз, про Момотаро:.
0_104d1e_2160066f_XL.jpg

Персик приплыл

0_104d1f_e8d35484_XL.jpg

Момотаро: со товарищи

Вторая — про рыбака Урасима Таро:, уже знакомого нам по гравюре Ёситоси. Здесь он и на черепахе плывёт, и в подводном царстве пирует:
0_104cfd_6e9c30c7_XL.jpg

Дальше — история про Зайца и Барсука, мы её в прошлый раз пересказывали.
0_104cfe_2a3f4c50_XL.jpg

Затем, несколько неожиданно — легенда про Источник заботы о престарелых, о котором есть одноименное действо Но: (養老, «Ё:ро:») самого Дзэами . Сын дровосека нашёл в горах чудесный источник здоровья и молодости, а потом об этом узнал государь и воздал честь и почтительному сыну, и его отцу. Сын вверху набирает воду тыквенной бутылкой, а отец на шкуре внизу сидит и хворает…
0_104cff_7ff84f1b_XL.jpg

Пятая сказка — про барсука, перекидывавшегося чайным котлом и ставшего канатоходцем, её очень любили, и она почти во всех подборках присутствует, в том числе и в нашей игре. Монахи тут, кажется, не очень-то испугались живого котла: один смеётся, а другой воинственно взялся за метлу.
0_104d00_63ff9f5c_XL.jpg

Опять Но:, и опять уже знакомое нам действо — про «Одеяние из перьев». Просто рыбак и небожительница, ничего особенного:
0_104d01_a233322b_XL.jpg

Седьмая история — про воробья с подрезанным язычком: старик пирует в воробьином царстве, а на старуху набрасываются чудища:
0_104d02_93dfc3c1_XL.jpg

Есть знаменитое действо Но: (姨捨, «Обасутэ» — тоже сочинения Дзэами ) и по легенде про Гору покинутых старух — их туда уносили умирать с голоду. Но в нашем детском сугороку показан менее мрачный извод этой истории — сын понёс мать в горы, но не решился оставить там и спрятал в подполье, а она потом пригодилась и ему, и всей деревне, давая мудрые советы:
0_104d23_bdb00e4b_XL.jpg

0_104d22_f17995fd_XL.jpg

«Мышкина свадьба» — просто сказка, нам она былее знакома в изводе «Не назвать ли нам кошку кошкой?» Мыши-родители подыскивают красавице-дочке самого крутого жениха, перебирают по цепочке всё более могучих — и самым сильным и подходящим в итоге оказывается жених-мышь. А картинки тут — в точности как в эдоском сугороку были про Лисью свадьбу: знакомство и шествие с паланкином невесты:
0_104d20_ebc3eb2f_XL.jpg

0_104d21_3c03952f_XL.jpg

Десятая история, опять чётная и опять из Но:, про «Зеркало Сосновой горы» (松山鏡, «Мацуяма кагами»). Она основана на старинной легенде о поэте и воине Оотомо Иэмоти. Он ходил в поход на завоевание Хоккайдо, был разгромлен айнами и, стыдясь возвращаться в Столицу, укрылся с женой и дочкой в деревенской глуши на Сосновой горе. Умирая, его жена завещала дочери своё зеркальце. Иэмоти женился вторично, мачеха падчерицу невзлюбила, стала оговаривать девочку перед отцом, что та якобы наводит на неё порчу через деревянную куклу. Отец начинает следить за дочерью (как раз в годовщину смерти её родной матери), замечает, что та действительно вглядывается во что-то маленькое, прикрывая его рукавом — но это не колдовская кукла, а зеркальце. «Что ты туда всё глядишься?» — спрашивает сердито Иэмоти. «А где ж я теперь ещё матушкино лицо увижу?» — в слезах отвечает девочка. Она убегает из дому. Видит отражение своей матери — уже в полный рост — в ближайшем зеркальном озере и бросается в воду, к ней в объятия.
В действе Но: отец – уже не Оотомо Иэмоти, а просто житель Сосновой горы, никакой мачехи нет, а отец подозревает, что обезумевшая от тоски девочка сделала чародейскую куклу для вызывания духа матери. Но опять же оказывается, что это не кукла, а зеркальце, в котором дочь видит лицо матушки.
0_104d1d_b46d78e3_XL.jpg
Но сам отец, конечно, видит в зеркале лишь собственное отражение — и объясняет дочке, что такое зеркало и как оно работает; вместе они рассматривают разные отражения — «вот я, вот ты, вот наш сад… а вот наша мама!». И действительно, является призрак матери — она тоже скучает и по мужу, и по девочке, и плачет вместе с ними.
Один из изводов этой истории в пересказе XIX века в эпоху Мэйдзи был переведён на немецкий, и европейские авторы очень быстро сделали из него трогательную детскую повесть из экзотической японской жизни, которая переиздаётся до сих пор. Но в детском варианте всё кончается хорошо — отец и мачеха тронуты дочерней почтительностью девочки и с тех пор все живут дружно. И, конечно, никаких древних поэтов и походов против варваров там нет. Будем надеяться, что и в игре использовался не самый мрачный вариант...

Одиннадцатая сказка — опять знакомая нам по эдоскому сугороку — про Обезьяна, Крабиху и страшную месть. Вверху рисовый колобок меняют на зёрнышко хурмы, а внизу Обезьян получает по заслугам от Ступки:
0_104d24_eda9a69e_orig.jpg

Опять черёд для действа Но:, на этот раз — про мудрого Хо:дзё: Токиёри, правившего в XIII веке и, по преданию, любившего переодетым бродить по стране и наводить справедливость. Какое именно — не вполне понятно, но, судя по симнему пейзажу, это всё-таки самое знаменитое действо — «Деревца в горшке» (鉢木, «Хати-но ки»). Эту историю о вознаграждённом гостеприимстве мы пересказывали тут. Но самих деревьев в горшках на картинках почему-то нет — так что, может быть, это ещё какое-то из приключений Токиёри.
0_104d25_a2c71153_orig.jpg

Дальше очерёдность сбивается, и идут подряд срезу две несценические сказки. Первая — про деда Ханасаку и его собаку, уже нам знакомая:
0_104d26_cd095d01_orig.jpg

0_104d27_8ad65df6_orig.jpg

А вторая — про чудо-мальчика Кинтаро:, воспитанного в горах со зверями (между которыми он любил устраивать состязания), а потом ставшего героем на государевой службе, мы о нём писали тут. На одёжках Кинтаро: — знак «кин», «золото», тот же, что мы видели у его частичного тёзки богатыря Кимпиры.
0_104d1b_3650f0a2_orig.jpg

0_104d1c_67e31845_orig.jpg

И под конец — ещё одно знаменитое действо Но:, «Ныряльщица» (海人, «Ама»). Главный герой его — один из первых вельмож, принадлежавших к знатнейшему роду Фудзивара, — Фудзивара-но Фусасаки (VII–VIII вв.); в этой истории он ещё подросток. Фусасаки прибывает в край Сануки на острове Сикоку, славный жемчужными водорослями. Где-то здесь в своё время погибла мать мальчика, теперь он ищет это место, чтобы устроить поминальный обряд. На берегу он встречает ныряльщицу, добывающую жемчуг. Она рассказывает, как много лет назад из Китая прислали в Японию ценный дар — жемчужину, внутри которой виделся образ Будды —для родового храма Фудзивара, Кофукудзи. Однако до Японии жемчужину не довезли: она канула в море и оказалась во дворце морского царя-дракона. Поисками пропажи занимался господин Фудзивара-но Фухито, побывал и в здешних местах, и даже успел прижить сына от простой женщины-ныряльщицы. Та согласилась попытаться добыть сокровище со дна моря, если за это Фухито назовёт их сына своим наследником. Обвязалась верёвкой, нырнула в море, выкрала жемчужину из-под охраны морских чудищ — при заступничестве бодхисаттвы Каннон, покровительницы всех, кто ведёт свой промысел на море (а также и семьи Фудзивара). Войско морского царя бросилось в погоню за ней, и тогда она вонзила в себя нож и спрятала жемчужину в ране.
0_104d0a_754a1365_orig.jpg
(На нашей картинке жемчужина — размером с хорошее яблоко или персик, так что рана должна была быть страшной!)
Женщину вытащили на берег уже мёртвую, и Фухито исполнил своё обещание. Юный Фусасаки и есть тот сын вельможи и ныряльщицы, а женщина, поведавшая эту историю, конечно, оказывается призраком матери Фусасаки. Мальчик молится о её посмертной участи, и теперь ныряльщица является в новом облике: как дева-дракон, дочь морского царя из «Лотосовой сутры». Она пляшет, славит Будду и его учение, открывающее путь к спасению всем существам.

Этой благочестивой и трогательной историей Накамура Содзиро: и заканчивает своё повествование. Дальше — уже только клетка выигрыша, где дети на Новый год играют в сугороку (какое-то другое – так что, может быть, это скрытая реклама иной работы нашего художника):
0_104d0b_794cd01_orig.jpg

В следующий раз — сугороку новых времён, уже послевоенное.

Via

Snow

0_104cf7_155d3ed0_orig.jpg

(Продолжение. Начало: 1)

По советским настольным играм-гуськам мы привыкли, что среди них многие — на сюжет сказок, а вот таких японских сугороку мы, кажется, до сих пор не выкладывали. Но, конечно, они были — и чем больше сугороку становилось детским развлечением, тем чаще они включали в себя сказочные мотивы. Можно сравнить три таких игры — разных времён.

0_104cf3_359c26c7_XL.jpg
Первая — совсем старая, ещё токугавской поры. Называется она «Красная книга сказок» (昔咄赤本壽語祿, «Мукасибанаси акахон сугороку», 1860 г.; «красные книги» — общее название для дешёвых изданий с картинками, в таком виде и сборники сказок выходили.) Художника мы уже знаем по «парчовым картинкам» 1870-х годов — газетным приложениям-гравюрам с амурчиками: это Утагава Ёсиику (1833-1904). Но в 1860-м году он был молодым, его ещё «не приняли в Утагавы», и подписывался он как Отиаи Ёсиики (一惠齋芳幾).
Построена игра довольно любопытно. На начальной клетке сидит перед детьми сказитель, а за спиною у него вывешены заглавия сказок — хотя на самом деле сказок у нас окажется больше, не шесть, а все восемь.
0_104cf0_f58e18f3_XL.jpg

На каждую сказку приходится четыре-пять клеток-картинок, и чтобы выиграть, требовалось, видимо, не просто добраться до заключительной клетки вверху, а «собрать» по дороге все картинки к какой-нибудь сказке, а лучше — к нескольким. Разбросаны картинки по полю в более или менее произвольном порядке, но мы для простоты будем давать их подряд, по сказкам. Все истории, разумеется, местные, японские — страна ещё закрыта, заморских сказок никто не знает.

1. Итак, первая сказка — про Момотаро:, Персикового мальчика. Мы о нём уже рассказывали в прошлый раз: он родился из персика, приплывшего по речке, а потом собрал отряд из пса, обезьяны и фазана и с этой дружиной разгромил и разграбил Остров демонов.
Вот персик по ручью приплывает к доброй старушке, а потом из него вылупляется наш герой:
0_104ced_dacf9c8_XL.jpg

У каждой сказки в этой игре есть своя метка в верхней полоски, и у Момотаро: это, конечно, персик.
Вот Момотаро: подрос и собирает своё воинство — начиная с собаки:
0_104cee_d2c14b6b_XL.jpg

А вот побеждённые демоны подносят ему в дань сокровища:
0_104cef_47f52842_XL.jpg
Многие рисунки в нашей игре стилизованы под театральные гравюры — у Момотаро:, например, грим кабукинского грозного воина, арагото.

2. Вторая сказка — про деда Ханасаку и его собачку, мы её подробно пересказывали тут. Метка, разумеется, — цветок вишни.
Пёс отрыл для доброго старика клад, а злой сосед в это время подглядывал из-за забора. Потом он собачку украл и, не добившись от неё сокровищ, убил. А старик со старухой пёсика оплакали и тело сожгли…
0_104cf4_8498b434_XL.jpg

Собака явилась старику во сне и велела развеять её пепел по ветру — и всюду, где он попадал на деревья, даже сухие, расцветали вишни. Князь об этом узнал, подивился и наградил Ханасаку:
0_104cf5_aa644de_XL.jpg

А когда тот же фокус попробовал проделать злой сосед, то опозорился, князя разгневал, и тот велел с негодяем расправиться:
0_104cf6_94f77a46_XL.jpg

3. Третья сказка в списке за спиною у сказителя — «Лисья свадьба». По сути, это даже не сказка, а быличка: считается, что в дни, когда на небе — солнце и одновременно идёт дождик, лисы (в том числе оборотни) играют свадьбы, и иногда за ними удавалось подсмотреть. Постановки таких лисьих свадеб в разные дни устраивали (и до сих пор устраивают) почти по всей Японии: переодеваются, гримируются и составляют шествие.
В нашей игре — просто любовная история. Лисья парочка знакомится, влюбляется — и вот уже за невестой прибывает паланкин:
0_104ceb_42961676_XL.jpg

Собственно свадьба и дальнейшая счастливая семейная жизнь:
0_104cec_b8aea4c2_XL.jpg

4. Четвёртая сказка — про барсука-тануки, перекидывавшегося чайным котлом (который на метке и изображён), а потом ставшего канатоходцем. Мы её вчера уже рассказывали.
Барсук показывает своему спасителю, как он умеет оборачиваться — и котёл продают настоятелю храма:
0_104ce5_30ee20b3_XL.jpg

Котёл начал бегать и перепугал всех монахов. А на последней картинке — котёл-канатоходец даёт представление:
0_104ce6_ebfcf21a_XL.jpg

5. Пятая сказка — тоже уже пересказывалась в связи с картинкой Ёситоси: это история воробья с подрезанным языком.
Старуха с ножницами в руках рассказывает старику, как она обошлась с воробьём. Старик поплакал-поплакал и пустился на поиски своего любимца. И пришёл в воробьиное царство…
0_104ce3_886080fa_XL.jpg

Добрый старик от воробьёв получил в подарок сундук с сокровищами (здесь ещё — и волшебную колотушку-золотушку), а злая старуха — сундук с чудовищами. И поделом!
0_104ce4_66e0fb06_XL.jpg

6. Следующая сказка (и последняя на вывесках у сказителя с первой клетки) — одна из самых свирепых, про зайца и барсука. Поймал старик тануки, отдал своей старухе его сторожить, а сам ушёл. Барсук старуху заморочил, убил пестом и в котле сварил. Старик варева поел, понял, чем его попотчевали, и горько заплакал. Проходил мимо заяц, старик ему пожаловался, и заяц обещал за них со старухой отомстить.
0_104ce1_4571e93c_XL.jpg
Барсук и заяц тоже вполне в духе театральных гравюр — и по позам, и по одёжкам, «злодей» и «герой-мститель», только головы звериные.

Заяц оказался ещё хитрее тануки, долго его изводил (в частности, поджёг вязанку хвороста у барсука на спине), а потом сбросил с лодки и забил веслом.
0_104ce2_d9a74c60_XL.jpg
Почему меткой к этой мрачной истории стал именно свиток — непонятно.

7. Помимо заявленных сказителем сказок, игрокам предлагается ещё две. Одна — про подвиги богатыря-самурая по имени Кимпира — про него ещё в XVI веке сложили сказ дзё:рури, а потом он попал и в лубочные книжки, на театральную сцену (Итикава Дандзю:ро: Первый, основатель «сюжетного кабуки», именно его приводил как пример настоящего арагото). Кимпира побеждал других воинов, диких зверей и демонов, набор подвигов у него в каждом изводе этой истории разный, так что тут мы просто картинки покажем. Метка здесь — иероглиф из имени героя, «кин», «золото»:
0_104ce7_d1c920b0_XL.jpg

0_104ce8_9be5456a_XL.jpg

8. И последняя история — про обезьяну и краба, точнее, про Обезьяна и Крабиху. В ней действуют самые разные звери и предметы, и показаны они тоже по-театральному: Обезьян загримирован, другие персонажи — кто в масках, а кто в шапках с изображениями соответствующего существа, как в действах Но:. Сказка тоже существует в разных изводах, мы будем опираться на наши картинки.
Крабиха нашла рисовый колобок, Обезьян обменяла его на семя хурмы, выросла хурма большая-пребольшая (и метка к этой сказке — плод хурмы). Крабиха на дерево влезть не могла, позвала Обезьяна на помощь; тот залез на дерево, спелую хурму съел сам, а недозрелой, твёрдой закидал Крабиху — насмерть! Дети Крабихи решили отомстить и стали искать союзников. Список их бывает разным, в нашем случае это Яйцо, Водоросль, Шмель и Ступка, все в виде храбрых воинов. На первой картинке Обезьян убивает Крабиху. На второй мстители устроили засаду в обезьяньем доме, и печёное Яйцо первым выпрыгнуло на хозяина и обожгло его (а в той «пьесе», которую нам показывают, Яйцо нападает с мечом):
0_104cf1_a005cdc6_XL.jpg

Обожжённый Обезьян бросился к чану с водой, но поскользнулся на Водоросли и был искусан Шмелём. Тут на него сверху спрыгнул(а) Ступка, и злодею пришёл конец.
0_104cf2_361877a9_XL.jpg

И, наконец, можно добраться до клетки выигрыша. Это — привычный корабль Семи богов счастья, но в нашей игре на него погрузились все герои «пройденных» сказок. А кто не уместился на судно, плещется в воде (как Крабиха и здоровенный синий демон) или летает над мачтой (как Воробей):
0_104cea_481dcf27_XL.jpg

Дальше посмотрим другие сказочные сугороку, поновее и поярче!

Via

Snow

С Новым годом!

С Новым годом всех, кто тут бывает!
0_1059a5_d5a7aee0_XL.jpg

Картинка, как некоторые наверняка догадались, — это клетка выигрыша из настольной игры-сугороку. Нарисовали его Нобэти Сэмма и Хонда Сё:таро: в 1921 году, а называлась игра «Трудовое сугороку» (ハタラキ双六, «Хатараки сугороку»). Она про то, как хорошие мальчики и девочки работают по дому и саду, заботятся о старых и малых и так далее — в общем, ещё один вариант на тему «Что такое хорошо». И к хорошим японским детям приходит Дед Мороз — не хуже, чем к европейским или американским! Для желающих — вот это сугороку целиком:

0_1059a4_183ab954_XL.jpg

Кстати, начальная клетка тоже новогодняя — только уже с японскими приметами, а не с европейскими:
0_105998_56cfc81d_XL.jpg

И подробности из будней этих паинек:
0_105999_cb9153d_XL.jpg

0_10599a_d516a2cd_XL.jpg

0_10599b_5d20d5ec_XL.jpg

0_10599c_4885e16d_XL.jpg

0_10599d_9e549e97_XL.jpg

0_10599e_271a227a_XL.jpg

0_1059a0_56aaddfb_XL.jpg

0_10599f_65e20a5a_XL.jpg

Пусть у вас всех в новом году всё будет хорошо! Поздравляем!

Via

Snow

Канун Нового года и сам Новый год — подходящее время для сказок. А у нас ещё от «Ежемесячного Ёситоси» осталось некоторое количество гравюр как раз на сказочные сюжеты.
0_fc52f_e8213b12_XL.jpg

Вот Момотаро, Персиковый мальчик, со своими соратниками. Родился из персика, приплывшего по речке, а потом собрал отряд из пса, обезьяны и фазана и с этой дружиной разгромил и разграбил Остров демонов.

0_fc543_87a0260c_XL.jpg
А это рыбак Урасима Таро верхом на пышнохвостой черепахе. Он спас и отпустил на волю маленькую черепашку — а она вернулась уже огромной и отвезла его в морской дворец царя-дракона. Урасима там погостил, а как собрался домой, ему дали с собою волшебную шкатулку, которую нельзя было открывать. Урасима вернулся в родную деревню — а там прошло не несколько дней, как на дне морском, а много-много лет. Никого родных-знакомых не осталось. С горя Урасима нарушил запрет, открыл ларец — а там была его вечная молодость. Улетучилась она, как пар, а рыбак в один миг одряхлел и рассыпался в прах.

0_fc51b_bca5842c_XL.jpg
Добрый старик из сказки про воробья с подрезанным языком — возвращается из воробьиного царства, где тамошние жители его за спасение одного из своих товарищей кормили, поили, развлекали, а под конец одарили сундуком с сокровищами. Злая старуха (которая, собственно, воробья и изуродовала) позавидовала, попробовала повторить это приключение — но в подаренном ей сундуке оказались сплошь жуткие чудища, которые со злодейкой и разобрались…

0_fc534_c9dae493_XL.jpg
Небесная дева в одежде из перьев (ну, и не только из них…) Эта сказка больше известна по действу Но:, и мы её уже пересказывали здесь. http://umbloo.livejournal.com/274465.html

0_fc533_d5c1ca7a_XL.jpg
Сказка про барсука-оборотня (точнее, енотовидную собаку — тануки): он умел перекидываться котлом, в котором кипятят воду для чая. Добрый бедняк освободил тануки из силка, тот и говорит своему спасителю: «Хочу тебя отблагодарить, да денег у меня при себе нет. Обернусь-ка я котлом, а ты меня продай!» Так и сделали; котел купили монахи, но едва повесили его над огнём, как у котла выросли лапы и хвост, и он убежал из храма (на нашей картинке монахи сквозь бумажную перегородку как раз наблюдают за превращением). Тануки вернулся к бедняку и стал зарабатывать для него деньги, показывая представление — котёл-барсук танцует на канате. В другом изводе он остался в храме, и посмотреть на пляшущий котёл стали стекаться паломники. Что это был за храм — говорят по-разному: иногда называют Мориндзи, иногда (как у Ёситоси) Ниннадзи, а порою и другие.

0_fc516_4dd37585_XL.jpg
Минамото-но Ёримицу, он же Райко: (948—1021), борец с разбойниками, тоже попал в сказочные повести —уже как победитель демонов, чудовищ и оборотней. Здесь он будит демона-людоеда с горы О:э — потому что даже таких злодеев благородный Райко: во сне убивать не хотел. Эту историю (тоже попавшую на сцену Но:) мы уже пересказывали вот здесь, ближе к концу.

0_fc53e_b197b29b_XL.jpg
Сонгоку:, он же обезьяний царь Сунь Укун из старинного китайского романа старинного китайского романа «Путешествие на Запад» (XVI век, автор — У Чэнъэнь), поминался нами совсем недавно. На картинке Ёситоси он превращает соломинки в несметное войско.

А в следующий раз посмотрим сказочные игры-сугороку.
С наступающим!

Via

  • Записи в блогах

  • Комментарии блогов

    • Маски и интерьер
      Вообще, наверное, полезно иметь очень общее представление о большинстве африканских племенных религий (ну, пусть будет такое определение, коли лучшего нет под рукой): 1) есть некий Бог-Творец, который сотворил все - землю, людей, животных, растения, рыб, птиц, воды, горы, пустыни, духов опять же ... 2) Бог-Творец слишком сильно удален от своих творений и они оставлены им на земле самостоятельно решать свои проблемы - люди с людьми и другими объектами материального и нематериального мира. Сделал я вас - теперь плодитесь и уживайтесь! 3) в связи с этим обращаться к Богу-Творцу можно, но эффект, если и будет, то не скоро, да и неизвестно какой. Поэтому надо жить в мире с окружающим миром, который делится на 2 части - подконтрольную человеку и неподконтрольную человеку. Во вторую входят дикие животные, лес, морские глубины, земные недра, и духи опять же.  4) чтобы улаживать дела с духами лучше всего иметь в мире духов "своих" - а это духи предков. Чем сильнее дух предка, тем он более качественно обеспечивает защиту интересов своих потомков. Поэтому надо, в первую очередь, чтить предков. А то они и обидеться могут и наслать в отместку какого-нибудь другого духа (например, болезни), чтобы потомки вели себя лучше. Морально-этические взгляды на жизнь воспитываются в специальных инициационных лагерях, где молодежь проходит подготовку, узнавая, какие духи за что отвечают и как с ними себя вести. Потом эта система поддерживается тайными обществами, а для пропаганды тех или иных норм существуют ритуальные танцы-маскарады, где маска является способом перевоплощения танцора. 5) иной раз находятся такие, кто при помощи духов пытается превысить свою власть в отведенном ему участке мира. Такой человек начинает или сам колдовать, или обращается к колдуну-профессионалу. И тут надо вовремя распознать беду, призвать на помощь духов предков, чтобы они повлияли на враждебных духов "там" и сообщили, кто является нарушителем тут. Для этого есть специальные ритуалы, в которых используются маски - с одной стороны, в них, при помощи особо структурированного звукового и колебательного поля (музыка, пение, движения в танце, постукивания) призываются защитные духи, которые живут в маске до окончания церемонии, с другой стороны - эти же маски помогают отпугнуть духов, помогающих колдуну. Когда колдуна обезвредят на астральном уровне духи предков и схватят телесно в этом мире, следует расправа, которая обычно производится при помощи особого растительного яда - от него колдуны дохнут окончательно и бесповоротно. А участники инквизиции не страдают от мщения других духов, т.к. были защищены масками. В общем и целом, с разными вариантами и дополнениями, это свойственно для большинства бантуязычных народов, а также некоторых других языковых групп Черной Африки. Но, поскольку культура масок очень широко распространена именно у бантуязычных народов, то, наверное, для осознания сущности участия маски в ритуале надо обратить внимание именно на их практики. 
    • Маски и интерьер
      Продолжим с обществами, масками и ритуалами. Еще вариант - маски "белой ведьмы", как они известны в народе. Это маска народа пуну из Габона. Традиционно общество пуну делится на разные кланы и роды, проживающие в разных деревнях. Помогать осознанию единства пуну как народа помогает общество мукудж. Помимо регулирования отношений внутри поселения, члены общества мукудж ведут судебные дела и выявляют злых колдунов, обеспечивая процветание общины. Маски для ритуалов окуи бывают мужскими и женскими, черными и белыми. У народов Африки белый цвет ассоциируется с миром духов, а также с чистотой и светом. Черный цвет ассоциируется с землей, силой, ночью. Таким образом, цвет маски не имеет значения в разделении масок на мужские и женские. Внешний вид масок мукудж соответствует идеалам женской красоты, принятым в Габоне. Прическа масок копировала прическу женщин пуну. Белые маски мукудж носили во время церемоний, проводившихся днем. Эти маски использовалась, в частности, в похоронных церемониях, когда мужчина-танцор на ходулях, с плетью, копьем или пучком ветвей в руках (помогавших удерживать баланс и служивших для выражения ритуальных действий) и в маске исполнял ритуальный танец. Они изображали дух женщины (доброй «белой ведьмы», представляющей женского первопредка пуну), который вернулся из мира мертвых для того, чтобы встретить и проводить в мир мертвых душу вновь усопшего члена общины. Однако этот тип маски не является погребальной, поскольку ее не надевали на усопшего, а лишь использовали в защитных траурных церемониях. Кроме того, маски использовались в разнообразных обрядах инициации, а также торжественными церемониями – например, достижении ребенком возраста в 1 месяц, свадьбе и т.п. Считалось, что при данных событиях желательно присутствие женского первопредка, благословляющего потомков. Так, добрая «белая ведьма» в ходе ритуала джайе благословляет детей, взяв их из рук матери, и, как отмечают исследователи, даже грудные дети при этом практически никогда не плачут. В ходе танца хор и танцоры окуи окружают мать с ребенком на руках и, указывая на них ветвями и копьями, благословляют ребенка, а потом кропят его заранее приготовленной водой. Страшно, аж жуть!?
    • Маски и интерьер
      Например, возьмем народность идома, живущую у слияния рек Бенуе и Нигер. Они земледельцы, верят в Бога-Творца, но считают, что общение с духами умерших предков позволяет поддерживать гармонию в обществе и баланс с силами природы. Для каждого случая у них есть особые половозрастные общества, которые выполняют ту или иную функцию в сфере общения с духами. Для этого используются маски и статуи. Белый цвет масок и статуй, как и в других частях Африки, используется для символического обозначения принадлежности объекта к миру духов. Так, у идома есть общество алекву, которое следит за тем, чтобы души предков получали своевременные подношения, и чтобы потомки замаливали перед предками грехи.  А общество оглинье является мужским половозрастным союзом, объединяющим воинов, которые в честном поединке убили человека, льва или слона. У них есть свои маски, которые применяются во время ритуальной пляски очищения икпа - ранее требовалось предоставить голову убитого врага, из-за которого, собственно, член общества и становился нечистым (такие представления о потере ритуальной чистоты воином, убившим врага, существовали у большинства народов по всему свету). Но со временем их заменили вырезанные из дерева маски. Статуи андженю изображают женских духов, населяющих кустарники по берегам рек. Они отвечают за плодородие, способствуют переходу душ умерших с земли людей в землю духов. Особая разновидность такой статуи, выкрашенная в черный цвет, символизирует преемственность рода и ставится рядом с умершим во время похорон. Собственно, вопрос - что страшного в этих ритуалах? Почему они являются какими-то вредоносными или разрушительными? Кстати, вот маска, которую продавец назвал маской народа идома - я затрудняюсь определить ее принадлежность к обществу. Как кажется, она сильно реалистичная и, скорее всего, относится к маскам-заместителям, используемым в ритуале икпа: Нет скарификации по щекам и на висках, а также полуоткрытого рта, демонстрирующего зубы. Это свидетельствует либо о нетипичности иконографии, или же о неправильности атрибуции. В любом случае, имея некоторое представление о том, какие ритуалы являются основными "потребителями" масок у идома, зададимся вопросом - и что? Чем эта маска плоха/вредна в интерьере?
    • Афростенд
      Ну и отлично - на неделе будем разбирать тайное общество оглинье А то много сложностей с масками общества оглинье и масками икпа (тж. икпоби, икпхи и т.п.) у народа идома.
    • Афростенд
      у меня изначальна эта версия была но приберег для эффектного финала