Умблоо

  • записей
    137
  • комментариев
    0
  • просмотров
    805

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Snow

Ежемесячный Ёситоси (10)

0_fc521_b2215d3c_XL.jpg

На сегодняшней картинке – герои легендарной древности, государыня Дзингу: и её мудрый советник Такэсиути-но Сукунэ. В «Анналах Японии» много говорится о том, как эта государыня искала у богов знамения: идти ли походом за море, в Корею, или нет?

«Изогнув иглу, государыня сделала крючок, взяла зерна [вареного] риса, из юбки нить выдернула и сделала лесу, встала на камень посреди реки, забросила крючок и обет-клятву укэпи рекла: «Ныне собираюсь я искать западную страну сокровищ. Если задуманное мне удастся, то речная рыба проглотит мой крючок. Вот, подняла она удилище, а [на крючок] и вправду попалась форель. Рекла тогда государыня: «Вот так чудо!» […] И вот, с тех пор и доныне, без перемен женщины той страны в первую декаду 4-го месяца всегда ловят на крючок форель в реке. Причем мужчины тоже ловят, но поймать рыбу не могут.»

Муж её знамениям не внимал и на том голову сложил. А вот сын её ещё из утробы воодушевлял войско, потом стал государем О:дзином, а потом и богом, его почитают под именем Восьмизнамённого, Хатимана. Знамение, данное через рыбу, не случайно: посланцы морских богов, рыбы и прочие подводные жители, помогали потом ладьям Дзингу: добраться до Кореи. Кроме того, рыба как предзнаменование будущей великой славы или власти появляется и в преданиях о китайском древнем государе У-ване (чжоуском), и в Японии в более поздние времена (как было с Тайра-но Киёмори, к которому в лодку прыгнул судак).
Картинки с государыней Дзингу: стали особенно актуальны при Мэйдзи, в пору, когда завоевание заморских земель снова оказалось на повестке дня. Но вот этот сюжет, с рыбой и советником, встречается и раньше, как благопожелательный: чтобы задуманное удавалось и чтобы долго жить (ведь этот верный Такэсиути, по преданиям, прожил 282 года! А всё потому, что не смел оставить службу, раз уж государи ему по большей части доверяли.)

0_fc520_a0ad2c57_XL.jpg

Здесь и не скажешь, что древние: пара на вид вполне из времён гражданских войн XVI века.
Сам Ёситоси этот сюжет рисовал и всерьёз:

0_fc51f_e7c73b33_XL.jpg

Наша картинка, как большинство в этой серии – шуточная. не успела снять рыбку с крючка, как на ее добычу покусилась кошка. А кот-рыболов — это тоже благопожелательный персонаж, с тем же значением успешного достижения цели.

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

Итак, Гарин-Михайловский и его спутники воссоединились с основным составом предстоящей экспедиции. Надо сказать, её руководитель Александр Иванович Звегинцов (1869-1915) был человеком интересным и разносторонним. Сын курского губернатора, блестяще окончил Морское училище, ходил в дальнее плавание; потом перевёлся в кавалергарды. Кавалергардским поручиком он и отправился в Корею — а по возвращении, сдав все составленные карты и отчёты, ушёл в отставку.
0_103a11_5d4d7163_orig.jpg Примерно так он выглядел незадолго перед корейской экспедицией

Пять лет затем хозяйствовал в имении, занимался земской работой, писал труды по сельскому хозяйству вроде «Исследования о яичном промысле в Воронежской губернии» и статьи по мореходству. После революции 1905 года ушёл в политику, заседал в государственной думе (Третьей) и был очень деятельным октябристом. Занимался всеми вопросами — от военного дела до хлопководства и старообрядчества.
0_103a10_290162a1_orig.jpg Депутат и англоман

Началась Первая мировая, Звегинцову шёл пятый десяток, но он отправился на фронт добровольцем — занимался разведкой. Во время воздушной разведки и погиб. Но пока до всего этого ещё далеко…]


7 сентября
Прошло пятое, седьмое сегодня – и хорошо-хорошо, если тронемся девятого. Теперь держат проливные дожди, благодаря которым река вышла из берегов, и так как мостов в этой первобытной стране нет, то и сообщений иных, как вброд, нет. Ни о каких же бродах теперь и речи быть не может. Маленькая речушка возле нас, с бродом ниже колена, теперь трех сажен глубины, и вода все еще прибывает.
Во дворе, где наши палатки, невылазная грязь, грязь и в палатках. Грязь и сырость, и все мы рискуем, не. выступая еще, нажить себе солидные ревматизмы.
Обедаем уже не в палисаднике, а в доме, где раньше шла упаковка разных вещей. И теперь их здесь навалены груды, и укладчики жалуются, что мы мешаем им. Но деваться некуда, и публика толчется весь день в этой комнате. Хозяин дома в отчаянии и требует новой окраски полов.
Делать нечего, и мы знакомимся и ближе присматриваемся друг к другу.
Здесь прибавилось несколько новых попутчиков.
А. И. 3[вегинцов] – молодой представитель экспедиции. Он одет в красивый тирольский костюм, носит белую пробковую шляпу с низким дном и широкими полями. Весь костюм придает ему не русский вид и идет ко всей его стройной, высокой и красивой фигуре. Волосы острижены при голове, черная вьющаяся бородка, большие красивые черные глаза. Лицо доброе, открытое, умное, манеры предупредительные и сильное желание стушеваться. Раньше он был моряком, изучал астрономию и теперь в предстоящих работах взял на себя все астрономические наблюдения.
С Н. А. К[орфом] я уже познакомил читателя. Он считается помощником 3. – энергичен, горяч и забирает себе работы по части описания существующих дорог столько, что и в несколько месяцев, вероятно, не управится.
Затем идут отдельные партии по разным специальностям. У меня их две: одной заведую я сам и со мной Н. Е. Б[орминский], а другой заведует А. П. С[афонов] и с ним доктор.
По части геологии и исследования почвы – горный инженер С. П. К[ишенский].
Это человек лет тридцати пяти, высокий, сухой брюнет, уже известный исследователь, по преимуществу в совершенно диких, мало обитаемых местах. Он работал у якутов, на Охотском побережье, в Забайкалье, и где его только не носило. Рассказы его интересны, и мы слушаем его вечером, после ужина, когда две-три свечки плохо освещают наш длинный стол, а на дворе монотонно и однообразно барабанит все тот же унылый осенний дождь.
Дело свое специальное знает он, очевидно, хорошо, но все остальное мало его интересует.
В помощники себе он взял бывалого моряка бродягу, хорошо знающего Корею и все ее трущобные места. Похоже на то, что оба они не прочь попытать счастья и хищнически порыть золота. Он сам говорит об этом; вероятно, помощник его обещает ему в этом отношении многое, потому что у обоих лица довольные и таинственные. Вся их партия в цвет и масть: всё здоровые, сильные, рослые молодцы, умеющие и стрелять, и копать землю. Так как в Корее добыча золота запрещена, то дело это и является, таким образом, противозаконным. Им занимаются китайские разбойники (хунхузы) и всякий сброд. Риск, таким образом, двойной: и со стороны этих хунхузов, и со стороны корейских властей.
В случае осложнений неприятность и для остальной экспедиции.
Мы иногда без С. П. толкуем об этом, намекаем и ему, но он только посмеивается и загадочно говорит:
– Мое дело, и за нас не бойтесь. Его помощник весело поддерживает:
– Не пропадем.
Помощник С. П. – прекрасный и страстный охотник. Он ручается ему, что к столу будут фазаны и гураны (дикие козлы), ручается и за прекрасные отношения с корейцами.
– Только смазать как следует их губернатора, и делай, что хочешь. А их губернатор такая же неумытая свинья, как и вот наши корейцы. Сидит, ест, и тут же за столом все отправления. Ничем не брезгует: ножичек, карандаш… А уж что приказал губернатор, то свято для корейца. Кореец, как и китаец, власть признает и уважает. Власть все равно, что сам бог: хоть глупость, хоть несправедливость, приказано – закон. Так кореец ничего не даст, никуда не повезет… Раз такой случай был. Договорились с вечера, – утром ни одной подводы. Что, почему? Ничего неизвестно: не хотят, и баста. Нечего делать – к губернатору. Ну, поели, вылил я в него целую бутылку коньяку, объяснил ему, что такое русский царь там, все как следует. Потребовал губернатор к себе всех этих корейцев и ну их пороть. Бил, бил, пока не согласились, наконец, ехать. День, конечно, пропал, а на другой день поехали. Едешь около них – все битые – и жалко и смешно… Или, например, спросите у корейца яиц – «нет». Идете сами, берете из лукошка яйца, отдаете деньги – кланяется и благодарит…
Помощник С. П. даже собственник в Корее: имеет домик там и десятину земли. За дом и эту десятину заплатил четырнадцать рублей на наши деньги, что составляет шесть тысяч пятьсот корейских кеш (около 1/5 коп.)
– Зачем вам этот дом и земля?
– Да ведь человек я холостой: так ухаживать за корейками неудобно, а так выходишь вроде своего.
– Корейские женщины красивы?
– Есть очень красивые: высокие, стройные… Плечи и грудь обнаженные, снизу только что-то вроде корсета… Иная идет с реки, поддерживает на голоде кувшин руками – просто, хоть царапайся, так хороша…

0_103b61_7ceefbd2_XL.jpg

– Они доступны?
– Лет пять тому назад сколько угодно было, а теперь нельзя. То есть можно, если жить. Я попал к ним раз на Новый год, пришелся он с нашим семнадцатым январем. Праздник большой, и три дня все лавки заперты. А мы приехали за провизией. Волей-неволей пришлось просидеть без дела. Губернатор знакомый; пьяница, обжора, и пошли мы с ним. Пригласил он восемь кореек, из таких, которые бывали во Владивостоке и умели немного по-русски. У всех всё такие же костюмы, все здесь открыто… Первым делом каждая из них рюмку ихней водки подносит и яйцо. Необходимо выпить и съесть яйцо. И так восемь раз… Потом чай, игры… хлопают в ладоши, бьют по коленам, потом по твоим ладошам. Ну, ошибешься, попадешь ей в грудь – ничего. А у них, как семь часов, ворота городские запираются. А мой стан за городом. Повели меня провожать губернатор, корейки, их мужья: все под ворота пролезли – забрались ко мне – опять кутеж. Потом ко всем корейкам по очереди… И везде рюмка водки, яйцо, да так все три дня и три ночи. В день яиц тридцать пять да тридцать пять рюмок – так ошалеешь, что отца с матерью забудешь… А приглашения все новые и новые, а если без приглашения, так и еще лучше: это уж такой почет, если иностранец в праздник попадет без зова…
Чем дальше в лес, тем больше дров: чем больше спутник С. П. обнажается, тем унылее становится с ним, С. П. говорит:
– Бывалый, а до остального мне дела нет.
Партия лесника состоит из четырех рабочих, во главе которых и стоит В. А. Т[ихов]. Это лет за пятьдесят человек, тихий, наблюдательный, очень сведущий и очень неглупый. Он хохол, любит хохлацкие песни и до сих пор сохранил свой голос.

7 сентября
Сегодня приглашение всем от местного русского комиссара на обед. Комиссар очень обязательный человек, и мы все охотно идем к нему, хотя дождь льет как из ведра.
У комиссара прекрасный в два этажа, казенный дом.
Кроме нас, пристав и мировой судья, он же следователь.
Оба настолько интересны, что надо на них остановиться.
Мировой судья, лет тридцати пяти человек с круглым лицом, мелкими чертами, в очках.
Нам пришлось сидеть с ним за обедом рядом, и я не жалел. Он первый здесь судья, с июня прошлого года. За год многое уже сделано. Главные преступления: убийства и грабежи. В первой очереди преступников стоят китайские хунхузы, а за ними идут наши русские солдатики. В этом только году двадцать из них сосланы в каторжные работы.
– В чем же преступления этих солдат?
– Грабят русских корейцев.
Очень еще недавно охота на белых лебедей, – так называют корейцев, в их белых костюмах и черных волосяных, узких и смешных шляпах, – была обычным явлением. Четыре года назад один солдат из такой партии лебедей, шедших гуськом по скалистой тропинке, перестрелял четырех: «А что их не стрелять? Души у них нет – пар только».
Обычная форма грабежа: солдат подходит к корейцу и спрашивает спичек и в это же время лезет к нему за грудь и отрывает подвешенный там кисет с деньгами.
С введением здесь следователя, после ссылки в каторгу двадцати человек, преступления эти прекратились, но сделанное зло не исправится и десятками лет. Робкий кореец боится и ненавидит солдата: для солдата нет продажной курицы, яйца, чумизы, пред солдатом кореец запрет свою фанзу и совсем уйдет в горы, но не пустит добровольно солдата.
Следователь прямо в восторге от корейцев. И он у них желанный гость. В нем они только и видят защитника, и каждый его приезд к ним сопровождается целыми овациями.
– Скажите, правда, что с корейцем нужна твердая, авторитетная манера?
– О боже сохрани! Не слушайте вы всех этих негодяев, шовинистов. Ведь это они же и подрывают везде и всегда русское имя: за них краснеем.
После обеда З. шепнул мне:
– Проверьте впечатление нашего разговора со следователем и поговорите с приставом.
Пристав, молодой человек, рыжий, с тонкими чертами лица. Я подсел к нему.
Речь скоро зашла о корейцах.
– Способный это народ?
– Очень способный; так вообще в жизни он ленив, апатичен, но от книги не оторвешь. Я уже устроил здесь четыре школы. Двое из моих теперь в Казани, двое в Благовещенске, двое в Хабаровске.
– Симпатичный это народ?
– Чистый и симпатичный, душой дети. И преступления у них детские: стащит у вас какую-нибудь безделушку.
– Храбры?
– Очень робки; ленивый их не грабит, – грабят, или, вернее, грабили до его, – пристав показал на следователя, – приезда солдаты, грабят хунхузы… Так, в своей жизни, очень самолюбивы. На всякого, кто с оружием, смотрят, как на хунхуза, боятся и не доверяют.

0_103a12_f0595f7_XL.jpg

Следователь подсел:
– Будете путешествовать, спрячьте все ваши ружья: простой лаской сделаете с ними все.
Было уже темно. Мы поблагодарили гостеприимного хозяина и отправились домой. Засиделись, против обыкновения, до двенадцати часов ночи.
Вдруг вбегает С. П.
– Господа, в соседнем дворе пожар.
Рядом пожар, а у нас лошади. В страхе они могут сорваться и истопчут и палатки, и все сложенное в них, и нас самих. Мы бросились во двор. Ночь темная, без звезд, дождь, а через забор только еще разгорается пожар в соседнем доме.
Первый бросился туда Н. А., за ним я. Остальные бросились к лошадям, отвязывать их и выводить на улицу.
К счастью, Н. А. удалось скоро разбудить спавших хозяев, и раньше еще того он начал заливать пламя стоявшей тут же водой. Но когда огонь потух и стало темно, мы почувствовали себя жутко. Н. А. шепчет:
– Теперь удираем, пока не пришли желтокожие.
Он исчез, я пустился за ним. Назад труднее было бежать: мешали какие-то деревья, ограды, ямы. А сзади, казалось, кто-то бежит и вот-вот поймает. Но никто за нами не гнался, а на другой день нам принесли в подарок бутылок двадцать вина от благодарных погорельцев.

10 сентября
Сегодня, наконец, в половине пятого вечера выступаем мы из Новокиевска на границу Кореи (Красное Село). Дорога все время кружит по берегу залива Посьета, и на нашем горизонте постоянно то иззубренные, хотя и невысокие, голые, безлесные горы, то синее море. […] Наша кавалькада красиво растянулась и змеей вьется по прихотливой береговой полосе, – всадники с ружьями, ножами, английскими шляпами, как на рисунках журналов, вроде «Земля и люди».
Уже попадаются корейские фанзы с их плоскими камышовыми крышами, покрытыми веревочной сеткой, с их отдельно спящими, высокими деревянными трубами, с их бумажными окнами и дверями. Но все это там, внутри двора, а снаружи только глухая стена, и спрятал кореец за ней и себя, и семью, и свои обычаи. Все это пока еще тайна для нас и очень интересная.
Около каждой фанзы громадная, в рост всадника, конопля, гоалин [он же гаолян]. Гоалин – род крупного проса, на вид очень похожий на наш камыш. Темнеет. […] Дорога идет через залив по воде, и растянувшаяся линия всадников один за другим исчезает в мраке воды и темных синих стен.
Подбирается вода все выше и выше, подмочила уже вьюки, лошади всплыли, солдат Бибик с головой провалился в воду и ругает, отряхиваясь, соленую воду. Но опять берег и горы, и мы едем рысью.
Китайская деревня Хан-си, – незаконный выход маньчжуров к морю. Она растет с каждым годом – это уже порт Маньчжурии, из которого и идет вся ее торговля.
Ночь, и спит деревня. Мы едем в стороне от нее.
Вот и наш привал – Заречье и фанза Николая. Нас гостеприимно принимают, и я, уехавший вперед, уже сижу в маленькой, в квадратную сажень, чистенькой комнатке. Оклеены обоями стены, потолок. Двери в другие комнаты, и каждая комната имеет такой же отдельный выход на двор. Выход на высоте аршина – это и дверь и окно. Можно ее затворить глухой дверью или бумажной. Снаружи, когда закрыта такой бумагой, она просвечивает свет комнаты, и тогда, на фоне темной ночи, вырисовывается какой-нибудь фантастичный узор.
Хозяева фанзы – русские, крещеные корейцы.
Николай – старшина; он богач.
Приехали остальные, и нас поят чаем, кормят ужином, подают корейский салат, рисовую кашу.
– Есть клопы?
– Мало.
Хуже клопов донимают комары, которых набилось видимо-невидимо. Но мы устали и уже спим.

11 сентября
Прекрасное раннее утро. Я сижу во дворе и записываю впечатления.
Пред моими глазами фанза.
Целый ряд окон-дверей с узорчатым мелким переплетом, заклеенным бумагой. Все эти окна-двери выходят на узкий, шириной всего с аршин, балкончик. С этого балкончика до земли тоже аршин. Вся фанза выбелена. Крыша ее плоская, из мелкого камыша, сверху покрытая веревочной сеткой.
Отдельно, сбоку от фанзы, на расстоянии сажени, из земли выведена высокая, выше крыши, узкая деревянная, из четырех досок, труба. В эту трубу проходит дым из печей дома.
Печи устроены очень своеобразно: все дымовые ходы расположены под полом. Пол поэтому всегда теплый, а в комнатах не видно печей. При легкости всей постройки, при толщине стен в два вершка я не думаю, чтобы в этих фанзах было тепло зимой. Впрочем, вот доживем до холода и тогда убедимся.
Двор собственно разделен на две части; в передней сосредоточено все, относящееся к рабочим и скоту. Там грязно.
Во втором дворе, где мы, чисто, а с левой стороны устроен даже небольшой цветник. Красные и белые цветы в изобилии ласкают взгляд.
Вдоль стен висят грозди красного перцу, желтой кукурузы, белого чесноку, а из-за забора выглядывает здешняя ветла с острыми длинными серебряными листьями, с ярко-красными наростами на листьях.
Во дворе корейцы: русские – стриженые, подданные же Кореи – в своих прическах, с завитушкой на средине головы.
Добрые детские лица их широки, кожа темна, глаза прямые, но узкие, веки опущенные, как у тех, у кого они находятся в параличном состоянии.
– Теперь это самая пустая операция, – говорит доктор, – делается разрез на лбу: раз, два…
Но в это время раздается отчаянный крик, – это Н. А. летит с балкончика, не заметив уступа. Он постоянно падает.
Он спокойно встает и идет к нам.
– То есть черт знает, как я падаю, – говорит он. – Мое единственное спасение, что я падаю, как мешок с овсом, не сопротивляюсь и потому никогда не зашибаюсь.
– Вы также никогда не оглядываетесь на то место, где упали? – спрашивает доктор.
– Боже сохрани оглядываться, – говорит серьезно Н. А.
Наш лесник, спокойный, уравновешенный и веселый хохол, мягкий и деликатный В. А. Т., методично говорит:
– Утро ли, полдень ли, вечер: доктор ругается, а Н. А. падает.

0_103a13_7c0dbc6c_XL.jpg

[…] Пора ехать: лошади давно оседланы, и громадный Бибик ждет не дождется, когда я тронусь наконец.
Мы едем от Заречья к Красному Селу долиной реки Пончианги.
Кругом поля корейцев: всевозможные сорта чумизы, овес, кукуруза, одни бобы, другие, третьи, из которых приготовляется соя.
В этом году, после трех лет неурожая, урожай громадный.
Яркое солнце, синее осеннее небо, по обеим сторонам красиво иззубренные, хотя и невысокие горы. В общем очень напоминает долину Крыма, когда едешь из Севастополя в Ялту.
Но здесь красивее, потому что все время на горизонте темно-синей лентой море. Только краешек его и виден, но это еще сильнее дразнит и тянет к нему, прочь от этих мест, к далекой милой родине. Когда-то это будет? Гонишь и мысль и то смотришь на барометр и записываешь, то слушаешь переводчика П. Н. Кима, который рассказывает мне то про тигров, ютящихся в этих горах, то про друидические постройки на вершинах гор, то про житье-бытье здешних корейцев.
Край этот заселен всего пятнадцать лет назад.
Первым корейцам пришлось особенно трудно. Голод, неустройство довели их до полной нищеты, и жены их и дочери добывали себе пропитание позорным ремеслом.
Теперь все изменилось, и корейские женщины славятся целомудренностью.
– Вот в Корее много балованых женщин.
– Но ведь и там пять лет назад вышел новый закон.
– Что закон? Закон ничего не может переменить. Хуже стало: нельзя прямо, потихоньку делают… болезни…
У здешних корейцев наделы и такие же общинные порядки, как и в остальной России. Жалуются они очень на дорожную повинность. На волость в 1500 дворов приходится таких дорог с лишком 200 верст. Прежде они взносили на их ремонт деньгами – 6000 рублей в год, но с этого года введена натуральная повинность, которая, очевидно, очень не по вкусу им.
Зато введение с прошлого же года мирового судьи удовлетворяет корейцев выше головы. Они не могут нахвалиться как и самим мировым, так и вообще идеей мирового суда. Хвалят они и своего пристава, открывшего им несколько школ.
Иногда мы останавливаемся и разговариваем с корейцами: их много в поле – они молотят овес. В своих белых костюмах они действительно напоминают белых лебедей.
Следующий рассказ выслушан мною от нескольких корейцев и подтвержден старшиной, старостой и переводчиком П. Н. Ким.
В 1896 году, в конце весны, корейский подданный, кореец Хен, был найден замерзшим на берегу озера Сенденыпи, близ Красного Села и его выселка Сегарти.
Дальние родственники Хена дали знать жене и сыну умершего. Шестнадцатилетний сын с двумя другими корейцами пришли к трупу. В то время, как сын наклонился над трупом отца, раздался выстрел из группы нескольких солдат, стоявших в версте, и мальчик с пробитым лбом упал мертвый на труп своего отца.
Два других корейца убежали.
Следствие выяснило, что солдаты по близорукости приняли корейцев за лебедей, и было поэтому прекращено.
Корейцы просили меня записать, что они сами показали, что солдаты приняли их за лебедей, и ничего не имеют против оправдания подсудимых. Не имеет и вдова, живущая теперь в Красном Селе, но только она боится с тех пор русских и, когда увидит, бежит от них, как сумасшедшая.

13 сентября
Все эти дни мы с Н. Е. простояли лагерем у Красносельской переправы на берегу величественной и красивой реки Туменьула или Тумангана по-корейски. Это пограничная на всем своем протяжении река между Кореей и Маньчжурией.

0_103a26_7ed29b57_XL.jpg
Возле нас, в нескольких саженях, каменный пограничный знак Г. – точка, где сходятся границы Китая, наша и Кореи.
Эти дни мы занимались поверкой барометров, кипячением воды, астрономическими наблюдениями, исследованием реки и нивелировкой окружающей местности, в предположении дать реке более благоприятный выход в море, так как при теперешнем, благодаря как встречному морскому течению, так и ветрам, устье реки настолько засоряется песком, что вход и выход из нее обставлен непреодолимыми препятствиями. Весьма вероятно, что река эта прежде текла в бухту Посьета. И теперь в высокую воду один из рукавов ее, как раз в этом месте, переливается и течет по старому руслу. Работы по отводу не представляли бы серьезных препятствий. Длина такого канала по совершенно ровной местности в мягком грунте составила бы четыре с половиной версты.
[…] Вокруг нас все время корейцы, ласковые, гостеприимные, хотя и готовые получить за все немного дороже. Где, в какой стране это не практикуется с такими туристами, как мы?
Я был в школе деревни Подгорской. И учитель и ученики – корейцы. Положение учителя очень плохое. Получает он пятнадцать рублей в месяц и при здешней дороговизне живет хуже крестьянина-корейца.
– Чай пьете?
Он только рассмеялся и махнул рукой.
Дети усердны и все поразительные каллиграфы. И к остальным наукам, впрочем, корейцы очень способны.
Здание школы просторное и светлое. Школа устроена в этом году.

0_103a23_d737c30e_XL.jpg

По вечерам, когда я возвращаюсь с работ, около меня толпится много корейцев. Один из них, человек лет тридцати пяти, маленький, с черными глазками, маленькими руками и ногами, прислан ко мне учителем, как человек, Знающий много рассказов из корейской жизни. Он сидит на корточках и со всем жаром художника, весь увлеченный, рассказывает. По временам переводчик П. Н. останавливает его, не надеясь на свою память, передает мне, а я записываю. Все остальные корейцы сидят на корточках и серьезно, внимательно слушают. Если рассказчик сбивается, они поправляют его, и иногда поднимается горячий спор.
Так я записал уже до десяти сказок и рассказов.
Этот кореец-художник принял мое предложение и отправляется со мной по Корее: он будет помогать мне собирать те рассказы, которые удастся собрать.
Из рассказов, между прочим, выясняется несомненный факт, что русским корейцам живется гораздо лучше, чем их братьям в Корее. Они говорят, что, если б не запрещались переселения, вся Северная Корея перешла бы в Россию, особенно с тех пор, когда приехал мировой, когда нельзя больше безнаказанно ни убивать, ни бить их. Но переход из Кореи строго запрещен, и всех таких переходящих, и корейцев и китайцев, препровождают обратно. При этом корейское начальство ограничивается выговором и тут же отпускает их, а китайское тут же или сечет, или рубит головы. Поэтому китайцы такому обратному их водворению противятся всеми средствами, и нередко дело кончается кровопролитием, причем китайцы дерутся ожесточенно и даже умирающие стараются ранить или подстрелить преследующих их.
Обыкновенно облавы на таких тайных переселенцев делаются в тех случаях, когда произойдет какое-нибудь убийство или грабеж и виновных не хотят выдать. Но одна угроза, что будет обыск, уже делает то, что преступников сейчас же приводят.
Так, на днях были убиты двое русских с целью ограбления, и убийцу – китайца привели сами китайцы. Чтоб он не убежал, русские власти обрезали ему косу: этого довольно; в Китае уже за одно то, что он без косы, его ждет смерть, тогда как в России самое большое за убийство – бессрочная каторга.
На самом берегу Тумангана, у пограничного знака, стоит фанза, в которой живет наш офицер и несколько солдат.
Ничего печальнее такого одиночного существования представить нельзя себе. Офицер, молодой и симпатичный, коротает свое время собиранием гербариума, охотой. Охота здесь прекрасная, к тому же осень и перелет.
[…] Последний вечер на русском берегу. Я слушаю рассказы о тиграх и барсах.
Тигр благороднее барса. Перед нападением он всегда показывает себя и нередко играет с врагом, как кошка с мышью. Он то прыгает, то ложится, машет хвостом и смотрит. На окрик он бросается.
Кореец пользуется этим и, приготовив себя и свое копье, бросает тигру такой вызов:
– Принимай мое копье!
Искусство так поставить копье, чтоб тигр схватил его зубами, а затем, – и для этого нужна немалая сила, – надо это копье, протиснув сквозь сжатые зубы тигра, всадить ему в горло.
Барс же всегда нападает из засады: с дерева, со скалы.
Раненый, он притворяется мертвым, а когда к нему подходит доверчивый охотник, он бросается на него.
И тот и другой боятся огня и шума, и поэтому на ночь корейцы, в походах, разводят костры, а при появлении тигра, если не желают с ним сразиться, поднимают шум: кричат, стучат в литавры.


(Продолжение воспоследует)


Via

Snow
(Окончание. Начало: 1, 2)
0_103813_d726fadd_XL.jpg
Итак, оставшиеся красавицы из «Изящного выбора тридцати шести» Мидзуно Тосикаты.

18. Годы Эмпо: (延宝, 1673, IX – 1681, IX). «Куклы под вишнями»
0_1037f2_45d01bc_XL.jpg
Снова театр — но кукольный и самодеятельный. Куклы простенькие, не как в «настоящем» Дзё:рури, а вроде петрушек — но зрители явно увлечены, и сама кукольница вдохновенная…

19. Годы Тэнна (天和, 1681, IX – 1684, II)
0_1037f3_ae3da070_XL.jpg
Парочка прячется под деревом от дождя. Вот когда «выжимать рукава» приходится не образно, как в стихах (где они насквозь проплаканы), а буквально!

20. Годы Дзё:кё: (貞享, 1684, II – 1688, IX)
0_1037f4_c21d3190_XL.jpg
Чтобы сложит стихи про какой-нибудь знаменитый пейзаж, не обязательно отправляться посмотреть на него «вживую» — достаточно следовать поэтическим образцам. Но в последнее время на дорогах стало спокойно, и всё больше достопримечательностей действительно посещают. Вот и эта компания (не из больших богачей, но люди вполне приличные) любуется прославленным водопадом.

21. Годы Гэнроку (元禄, 1688, IX – 1704, III)
0_1037f5_aefac58b_XL.jpg
Пока сорок семь преданных вассалов мстят и самоубиваются, этот столичный кавалер лично принёс письмо своей возлюбленной, живущей в сельском уединении. Кажется, не первое и не десятое — не от него ли она тут и пряталась, такого назойливого?

22. Годы Хо:эй (宝永, 1704, III – 1711, IV)
0_1037f6_587c0119_XL.jpg
Чайная церемония — по-прежнему очень приличное увлечение. Вот и эта девушка на неё спешит. И хотя дорожка и выложена, как положено, большими камнями, но вокруг них — лужи и слякоть, так что надо не замочить подол!

23. Годы Сё:току (正徳, 1711, IV – 1716, VI)
0_1037f7_f1b5ee5e_XL.jpg
«По грибы» — редкий сюжет! А грибы, как известно, такой неприличной формы — как не смутиться, когда кавалер предлагает этакую штуку…

24. Годы Кё:хо: (享保, 1716, VI –1736, IV)
0_1037f8_faaf6427_XL.jpg
«Горная прогулка». Хорошо видно, как устроены носилки — снаружи и внутри. Носильщики в ливреях переводят дух и тоже любуются горным видом. Они, похоже, мастера своего дела: с полочек внутри ничего не посыпалось…

25. Годы Гэмбун (元文, 1736, IV – 1741, II)
0_1037f9_90c727d0_XL.jpg
Девичий весенний праздник кукол, Хина-мацури. Семья не очень зажиточная, кукол и кукольной утвари мало, ширмочка, перед которой их расставляют, очень скромная — но увлечены обе героини не на шутку.

26-27. Годы Энкё: (延享, 1744, II – 1748, VII)
0_1037fa_dff71160_XL.jpg
Единственный девиз, на который приходится сразу две картинки — обе весенние. На первой весна ранняя, только птицы прилетели.

0_1037fb_1f1a54c2_XL.jpg
А на второй — поздняя: уже можно гулять среди ирисов.

28. Годы Канъэн (寛延, 1748, VII – 1751, X)
0_1037fc_d10949d9_XL.jpg
«Слушая насекомых»: пение сверчков и цикад считалось красивым и успокаивающим. Но, конечно, не когда кто-то из них забрался тебе за шиворот!..

0_1037fd_56c42cfd_XL.jpg
Та же картинка в менее ярких, «вечерних» цветах.

29. Годы Хо:рэки (宝暦, 1751, X – 1764, VI)
0_1037fe_ef741495_XL.jpg
Чайный домик с тамошней красавицей. Всё-таки про эти времена без неё никак нельзя!

30. Годы Мэйва (明和, 1764, VI – 1772, II)
0_1037ff_a7a44c3c_XL.jpg
А это куртизанка уже совсем другого разряда, высшего, из шикарного заведения «Куцувая». С ученицей, а может, и с дочкой — такое тоже бывало…

31. Годы Анъэй (安永, 1772, II – 1781, IV)
0_103800_78e0a033_XL.jpg
А эта сочиняет стихи. И выглядывает на улицу — может быть, выбирая, какое «сезонное слово» лучше подходит.

32. Годы Тэммэй (天明, 1781, VI – 1789, I)
0_103801_f767d7ac_XL.jpg
Ещё одно «насекомое» развлечение — но если цикады услаждали слух, то светлячки радуют глаз. Ну, и вообще — «темнота друг молодёжи…»

33. Годы Кансэй (寛政, 1789, I – 1801, II)
0_103802_d1205534_XL.jpg
«После купанья». Причёску, к счастью, удалось не замочить, а всё остальное вытереть просто. Кошка чего-то явно ждёт…

34. Годы Бунка (文化, 1804, II – 1818, IV)
0_103803_2c0dc64c_XL.jpg
Ходовой сюжет: девушка из рыбачьей деревни попала в весёлый дом, хорошо там продвинулась, сейчас, роскошно одетая, посещает родные края — и смотрит, как односельчанки в отлив собирают ракушки. У кого судьба лучше сложилась — у них или у неё? Сразу и не скажешь…

35. Годы Бунсэй (文政, 1818, IV – 1830, XII)
0_103804_4e9f7f95_XL.jpg
Самая, кажется, знаменитая картинка из этой серии. Пришли к славному окрестными видами святилищу любоваться цветущими вишнями — а тут дождик! Налетел — и, кажется, уже прошёл?

36. Годы Ко:ка, 弘化, 1844, XII – 1848, II
0_103805_ee247800_XL.jpg
Четыре года и один девиз, по неизвестным причинам, пропущены — и последняя картинка: красавица из Нагоя за гуслями-кото. К тамошним девушкам Тосиката, как мы уже могли заметить, был особенно неравнодушен — и отвёт этой музыкантше почётное место на заключительным листе серии.

Via

Snow

(Продолжение. Начало тут)
0_103813_d726fadd_XL.jpg
Итак, вот одна из серий исторических гравюр Мидзуно Тосикаты – «Изящный выбор тридцати шести» (三十六佳撰, «Сандзю:роккасэн», 1891 г.)
Когда говорят «Сандзю:роккасэн», слышится за этим другое, куда более известное заглавие: «Тридцать шесть бессмертных поэтов» (三十六歌仙, произносится так же, последние два знака другие). О шести бессмертных поэтах мы уже писали, но были в ходу и более обширные выборки. Почему великих поэтов именно три дюжины, мы точно не знаем, но таких списков существует несколько. Один – для эпохи Хэйан; другой – для рубежа XII–XIII веков, времени составления антологии «Синкокинсю:», третий для поэтов-воинов и т.д. Очень популярны были сборники: по одной песне от каждого из тридцати шести гениев такой-то эпохи. Во времена Токугава во множестве выходили книжки примерно такого формата: тридцать шесть песен бессмертных поэтов и к ним не портреты авторов, а тридцать шесть знаменитых пейзажей, или тридцать шесть куртизанок, или актёров в любимых ролях, или рецептов полезных кушаний, или советов насчёт праведной жизни, или чего угодно, чего можно набрать тридцать шесть штук. Были и книжки, где самих песен не приводили: ценитель сам мог догадаться, на какую песню намекает какая гравюра. Воспоминания о таких книжках сохранились и после Реставрации.
У Мидзуно Тосикаты песен уже не осталось (хотя намёки при желании можно поискать), а вместо модных красавиц – женщины разных эпох японской истории. Их получилось больше, чем тридцать шесть, да и несколько мужчин среди них затесалось. Время действия каждой картинки на ней и указано рядом с названием. Даты (кроме одной) обозначены по девизам правления, как было принято до перехода на западный календарь и отказа от обычая менять девизы в течение одного царствования. Мы будем указывать год и месяц, когда был введён и отменен каждый из девизов.
Мидзуно Тосиката славился исключительной точностью в изображении исторических костюмов, утвари и т.д.; нынешние историки и реконструкторы ему очень благодарны. (У нас так работал, например, Суриков.) Этой дотошностью отчасти объясняется выбор дат: о сменах мод в XVII–XIX вв. известно больше, поэтому эпоха Токугава охвачена почти целиком, а для более ранних времен дано примерно по одной картинке на столетие.
На заставке — «обложка» этой серии со списком гравюр.

1. Первая картинка даже годами правления не обозначена (единственная!) — просто: «Древность. Глядя на луну».
0_1037e0_dbe03592_XL.jpg
Под «древностью» здесь, судя по одежде и украшениям девушки, имеется в виду эпоха Нара, VIII век. А может, и чуть раньше…

2. Годы Кэнкю: (建久, 1190, IV – 1199, IV)
0_1037e1_49cdc80e_XL.jpg
Это святилищная танцовщица сирабё:си (такой незадолго до этих лет была и Сидзука, возлюбленная Ёсицунэ). Вот и эта девушка, похоже, поминает кого-то из павших на междоусобной войне воинов. Хотя оружие (вон оно в углу стоит) и мужской наряд часто использовались и в плясках самих сирабё:си.
Вообще в этой серии даже картинки, приходящиеся на самые кровавые годы, — очень мирные, хотя порой и печальные. Впрочем, за предыдущие годы Мидзуно Тосиката выпустил столько батальных гравюр, что ему они надолго опостылели.

3. Годы Кэмпо: (建保, 1213, XII – 1219, IV). Собирают хризантемы на осеннем побережье.
0_1037e2_234bf284_XL.jpg

4. Годы Гэнко: (元亨, 1321, III – 1324, XI). Паломница на дороге.
0_103817_fa778bbd_XL.jpg
И она сама, и её спутник — в широкополых шляпах, но у женщины шляпа с вуалью — и от солнца, и от чужих глаз. А мужчина усатый, как тогда воинам полагалось.

5. Годы Буннан (文安, 1444, II – 1449, VII)
0_1037e5_a881a420_XL.jpg
Женщина совсем из простых — зеленщица.

6. Годы Хо:току (宝徳, 1449, VII – 1452, VII)
0_1037e6_89ea4e42_XL.jpg
Для контраста с предыдущей картинкой — знатная придворная дама.

7. Годы Ко:сё: (康正, 1455, VII – 1457, XI). В лавке.
0_1037e7_bf2142f5_XL.jpg
Девушка приценивается к тканям — и можно не сомневаться, что все расцветки и узоры соответствуют времени.

8. Годы О:нин (応仁, 1467, III – 1469, IV). Сумерки
0_1037e8_74464f31_XL.jpg
Скверная пора очередной усобицы. Героини ходят по тёмной улице с осторожностью — мало ли кем может оказаться встречный?

9. Годы Кэйтё:, 慶長, 1596, X – 1615, VII
0_1037e9_15f89525_XL.jpg
Опять прыжок через столетие — уже последний. В это время род Токугава утверждается у власти, пока эти девушки играют в мяч. Впереди — двести с лишним лет мира после долгих непрерывных войн и смут. Токугавские времена для Мидзуно Тосикаты — не пора «проклятого старого режима», а пора светлая и спокойная, только-только не до степени «конфетки-бараночки»…

10. Годы Гэнна (元和, 1615, VII – 1624, II)
0_1037ea_843e8008_XL.jpg
Письмо, которое выронила старшая красавица — судя по всему, печальное. А наряд у неё — «в заплаточку» с надписями, очень выразительная мода.

11. Годы Канъэй (寛永, 1624, II – 1644, XII)
0_1037eb_274bd20e_XL.jpg
Картинка называется «Шляпы напрокат» — вон они висят, широкополые, чтобы прятать лицо, направляясь в дом свиданий или в весёлый квартал. И девушка явно конфузится. А щенки — для пущей милоты.

12. Годы Сё:хо: (正保, 1644, XII – 1648, II)
0_1037ec_8e5e42db_XL.jpg
Банный день: всё семейство только что помыло головы. Только у слуги сзади они сухие — он за одёжками присматривал. Зато какая трубка с подвешенным к ней кисетом у него на плече!

13. Годы Кэйан (慶安, 1648, II – 1652, IX)
0_1037ed_b1907177_XL.jpg
Называется просто «Закат». Взрослых мужчин в этой семье не видно — подались на заработки или, скорее, вызваны на службу в Ставку. Вот и птицы туда же летят…

14. Годы Дзё:о: (承応, 1652, IX – 1655, IV)
0_1037ee_127984a2_XL.jpg
Это театралки новую пьесу обсуждают — а рядом вывеска театра, афиша на стене и их товарищи по увлечению.

15. Годы Мэйрэки (明暦, 1655, IV –1658, VII)
0_1037ef_7eee423_XL.jpg
Просто мама с сыном гуляют ветреным днём.

16. Годы Мандзи (万治, 1658, VII – 1661, IV)
0_1037f0_7a56ea03_XL.jpg
«Первый соловей года», то есть на самом деле — камышевка, конечно. Но и впрямь поёт первый раз этой весной — так что девицы даже от собственного музицирования отвлеклись.

17. Годы Камбун (寛文, 1661, IV – 1673, IX)
0_1037f1_c2185b82_XL.jpg
Называется «Глядя на снег»: семейство в лодочке катается по зимней реке (заметьте, как женщина утеплилась — даже не знаем, шапкой такое назвать, маской или чем?). И вспоминает, видимо, соответствующую сцену из «Повести о Гэндзи». И воробышки…

Дальше до конца — в следующий раз.


Via

Snow

0_10381f_c8eb4764_orig.jpg

Мидзуно Тосиката (水野年方, 1866-1908) — не самый знаменитый и не самый яркий художник эпохи Мэйдзи. Порою кажется, что у него нет своего лица.Его военные гравюры легко принять за работы Кобаяси Киётика, только ещё лубочнее:
0_10380c_971cdbb_XL.jpg
«Капитан Хигути спасает китайского ребёнка»

Книжные иллюстрации и фронтисписы часто путают с иллюстрациями Томиоки Эйсэна:
0_10380f_81d38e8d_XL.jpg

И даже в его любимом историческом жанре он не слишком выделяется. Мы когда-то писали о серии гравюр «Поучительные примеры решительных поступков», её делали семеро художников, примерно четверть картинок — работы Тосикаты, но отличить их от соседних гравюр других мастеров — задача непростая.
Зато по картинкам Мидзуно Тосикаты можно составить представление почти обо всей мэйдзийской гравюре, пусть и в образцах «второй свежести» (кроме театральных картинок — этой области Тосиката избегал сознательно и упорно).
Почему так получилось и кто такой был этот художник?
Как водится, мы знаем его под одним из псевдонимов (или полупсевдонимов ), настоящее его имя — Мидзуно Кумадзиро:. Родился он в Эдо (совсем незадолго до того, как город переименовали в Токио, в семье штукатура. Когда Кумадзиро: было тринадцать лет, отец отдал его в обучение к молодому, но уже знаменитому Цукиоке Ёситоси. Но вскоре забрал обратно и пристроил к свойственнику, мастеру по росписи керамики. Обосновал он это примерно так: «Наша японская гравюра умирает, спрос на неё всё меньше, и то хорошие деньги дают только европейцы, а им это очень скоро надоест; к тому же они предпочитают всё старинное, а не новоделы. И японцам скоро гравюра не будет нужна: появилась литография и даже фотография, куда уж нам с этими заморскими выдумками тягаться! А вот гончарные изделия — тут никакому Западу с нами не тягаться, по крайней мере на внутреннем рынке они всегда найдут спрос! Вот ты, сынок, этим и прокормишься.» Скорее всего, выражался отец длиннее и красноречивее, но смысл был такой. И всю дальнейшую жизнь его сын прожил под этим приговором: «японская гравюра обречена». Не он один, конечно: тот же Кобаяси Киётика и другие современники тоже этого опасались. Но, кажется, на Тосикату этот страх давил сильнее всего.
Однако через три года юный Кумадзиро: побранился с роднёю и вернулся обратно к Ёситоси. Росписи керамики не бросил — продолжал учиться и ей, да ещё и живопись осваивал под руководством Ватанабэ Сё:тэя. Иероглиф «тоси» (年 или 秊) в псевдониме «Тосиката» достался молодому Мидзуно от главного наставника — Ёситоси.
Когда Тосикате сравнялся двадцать один год, Ёситоси пристроил его иллюстратором в большую газету, где молодой художник и проработал лет семь. В японо-китайскую войну 1894-1895 годов зарабатывал вошедшими в моду батальными картинками — иногда заурядными, а иногда и выразительными:
0_103809_d6cbaa90_XL.jpg
«Бесстрашный генерал-майор Тацуми»

0_10380a_7fd58f1c_XL.jpg
С какой тщательностью прописано орудие на этой военно-морской картинке! (Впрочем, она уже более поздняя, кажется, времён русско-японской войны.)

Сам Мидзуно Тосиката больше всего любил историческую тематику, так что «Поучительные примеры решительных поступков» были для него находкой.
0_10380d_40daadb8_XL.jpg
«Като: Киёмаса в Корее»

0_103810_deb80fbb_XL.jpg
«Монах-поэт Сайгё: встречает свою бывшую жену»

Именно за исторические работы он получил большинство наград на выставках — увы, в основном почётных званий, а не денежных премий.
А зарабатывать приходилось чем только можно. Мы уже видели настольную игру-сугороку работы Мидзуно Тосикаты; приходилось браться и за рекламу:
0_103808_f427e773_XL.jpg

И за картинки на грани приличия:
0_103807_785a7b52_XL.jpg
(и за гранью тоже, но их мы выкладывать не будем).

Но лучше всего кормили газетные и книжные иллюстрации. В стране был издательский бум, выходили всё новые газеты, журналы — и множество книг, отчасти исторические повести, но в основном из современной жизни. Европейский типографский набор уже освоили, а вот с иллюстрациями было сложнее — и обычно в напечатанную на западном станке книгу вклеивалась в качестве фронтисписа вполне японская гравюра на дереве. Длинные романы выходили выпусками, каждый — с картинкой:
0_10380e_76761f1f_XL.jpg

0_103814_5ef9016_XL.jpg

Самым знаменитым (и скандальным) был роман Одзаки Ко:ё: «Золотой демон» (1897) с главным героем ницшеанского толка:
0_10381e_7684baab_XL.jpg

Мидзуно Тосиката всюду был очень дотошен по части изображения одежды — и его оценили издатели журналов мод…Выходили у него всё же и отдельные гравюры, прежде всего исторические, и целые серии. Работал он совершенно неустанно — и к началу ХХ века обзавёлся множеством учеников. И учениц (что тогда было ещё необычно) — на одной из которых, кстати, женился. Самой талантливой из его учениц была, пожалуй, совсем юная Икэда Сё:эн — увы, рано умершая. Наставником Тосиката был, говорят, строгим до тирании, но ученики его любили.
В последние десять лет жизни Мидзуно Тосиката был, по тогдашним меркам, вполне преуспевающим художником. Иногда его даже отпускал страх перед безработицей, которая вот-вот обрушится на него и его товарищей, и он позволял себе отвлечься от работы. Ещё в юности он обучился игре на сямисэне — в том стиле, какой принят для сопровождения пьес в кукольном театре; в зрелые годы он вернулся к этому. Купив новый, более просторный дом, смог себе позволить и достойные развлечения в старинном духе — игру в го6, стрельбу из лука и даже любительские постановки действ Но:. Однако такие передышки быстро кончались, и он снова рисовал, рисовал и рисовал — пока ещё можно, пока ещё кому-то это нужно!
Он умер в сорок два года, в 1908 году — врачи заявили, что от переутомления. Фотографий его, кажется, не сохранилось ни одной; некоторые подозревают, что вот эта гравюра — его автопортрет:
0_103806_7c093b28_XL.jpg

Ну, как знают все читатели наших очерков, японская гравюра на дереву выжила и жива до сих пор. И что бы о них ни говорили, но неутомимые и упрямые труженики вроде Кобаяси Киётики и Мидзуно Тосикаты тоже приложили к этому руку.
В следующих выпусках покажем одну из «исторических» серий Мидзуно Тосикаты — без великих свершений, подвигов и примеров доблести и решительности, а про подчёркнуто мирную жизнь.

Via

Snow

По ходу дела...

Перечитываю «Мифы древнего Китая» Юань Кэ (совершенно безумная книга, куда там Грейвзу с его Белой Богиней!). В описании диковинных народов натыкаюсь на страну Лаоминьго (со ссылкой на «Книгу гор и морей» и комментарии к таковой):
«Далее к востоку располагалось ещё несколько стран и среди них Страна трудолюбивых. У жителей её лицо, руки и ноги были чёрными. Они всегда находились в состоянии смятения, что бы они пи делали: ходили, стояли, сидели, лежали,- всё время они были неспокойны. У них был озабоченный вид, даже если никаких дел у них не было. Поэтому их прозвали трудолюбивыми, а постепенно это название стало относиться ко всей стране. Они питались растениями и плодами деревьев. В тех местах водились двуглавые птицы.»
До чего ж знакомо-то!

***
Постепенно пополняется бестиарий южноамериканской фауны из русских переводов корейских исторических фильмов. К пэкческому тапиру («Царевна Су Пэк Хян») и силланскому пингвину («Королева Сондок») прибавилась чосонская лама («Дьявольский наездник»). Интересно, кто будет следующим…


Via

Snow

«Наши достижения» (2)

0_103503_626d0e82_orig.jpg

(Окончание. Начало тут)

В прошлый раз мы закончили на конном парадном Тоётоми Хидэёси. Сегодня на первой же картинке самый крупный — он же, но главный — другой персонаж.
0_1034f6_81d9d582_XL.jpg
А дело было так. Охотился Хидэёси жарким летним днём и заехал перевести дух в буддийский храм. Попросил чаю — и сальчик послушник принёс по очереди не одну, а три чашки. Первую — чуть тёплую, вторую — погорячее, третью — совсем горячую. Для прохлады и утоления жажды, стало быть, для запаха и для вкуса. Хидэёси, большой знаток чайного дела, мальчика похвалил, забрал из храма и к себе приблизил как человека умного, чуткого и тонкого. И вырос мальчик в Исиду Мицунари (1559-1600), очень неплохого полководца и лучшего хозяйственника при Хидэёси (когда его назначили управлять главным торговым городом — Сакаи, он за пару лет поднял доход от тамошней торговли втрое!) После смерти Хидэёси Мицунари стал главою одного из двух опекунских советов при его сына; другой совет возглавлял Токугава Иэясу, и в конце концов Исида Мицунари лишился-таки головы.
История про три чашки чая, скорее всего, выдуманная, но приятная и поучительная: всему свой срок и своя последовательность.

Что до его сперва союзника, а потом противника Токугавы Иэясу, то он предстаёт в уже не раз виденном нам положении: когда он мальчиком, сидя на закорках у служилого, командует сражением своих сверстников.
0_1034f8_dee21ae9_XL.jpg
Эту драку изображают на разных картинках немного по-разному; здесь упор не на рукопашную, а на «перестрелку»: мальчишки кидаются камнями.

Като: Киёмаса (1562-1611), ещё один сподвижник и любимец Хидэёси, был в числе других послан покорять Корею. Это было, мягко говоря, не самое удачное предприятие Тоётоми Хидэёси, да и у Киёмасы дела за морем шли неважно (один раз его даже оговорили, отозвали и посадили под стражу, хотя потом вернули обратно — картинку про этот случай мы уже когда-то показывали). Но запомнилось пребывание Киёмасы в Корее прежде всего тем, что он там одолел тигра: в самой Японии такой подвиг совершить тогда было уже куда сложнее — за отсутствием тигров.
0_1034f7_86cf079e_XL.jpg
Соответственно, и самого Киёмасу охотно сравнивали с тигром — и в положительном смысле (за силу и храбрость), и в отрицательном (за лютость и свирепость). Но здесь перед нами всё же скорее человеческая доблесть, поборающая силы природы.

Картинка номер шестнадцать — к сюжету, уже знакомому нам по «Пятнадцати мальчикам Японии». Там мы видели, как занимается каллиграфией внук Токугавы Иэясу, малолетний Такэтиё, будущий сёгун Токугава Иэмицу (1604–1651). Он был нелюбимым сыном у родителей, которые продвигал в наследники его брата. Верная кормилица нашего героя Касуга добилась, чтобы Такэтиё предстал перед своим великим дедушкой и явил ему свои таланты. Иэясу был впечатлён и решил спор о наследовании в пользу мальчика.
0_1034fb_d5092dd9_XL.jpg

Но в нынешнем сугороку в этой истории главным оказывается не талантливый отрок, а его преданная и пробивная няня, Сайто: Офуку (1579—1643), она же госпожа Касуга. Между прочим, злые языки поговаривали, что Иэмицу — не внук старого Иэясу и вскормленник Офуку, а родной сын их обоих; но это всё же явно лживая сплетня. После того как Иэмицу стал сёгуном, ей было поручено обустройство женской половины в эдоском замке, а в пятьдесят лет она удостоилась чести, редчайшей для женщины её происхождения (она была из семьи простого самурая) — вскормленник представил её императору, и она получила очень высокий придворный ранг (после чего и именовалась по нему — Касуга-но цубонэ). Сохранился её портрет, и на нашей картинке она на него даже немного похожа.

На следующей картинке изображён на ней Ягю: Хида-но-ками Мунэфую (1613-1675), знаменитый мастер боевых искусств, наставник в фехтовании сразу двух сёгунов. Он побеждает вооружённого противника, с ам используя только две соломенные шляпы.
0_1034fd_2a1febfc_XL.jpg

Шляпы эти — не случайный выбор, они изображены на гербе Ягю: (а весь этот род славился фехтовальным мастерством и основал свою школу боя).
0_10356f_5a16068_orig.jpg

Но почему из многочисленных Ягю: в нашу игру попал именно Мунэфую, а не, скажем, его даже более прославленный брат Дзю:бэй или отец Мунэнори? Тому может быть две причины. Во-первых, «Детский клуб» — журнал токийский, а именно при Мунэфую от школы семьи Ягю: окончательно отделилась её эдоская ветвь. Во-вторых (и это более вероятно), имелись хрестоматийные рассказы о том, что в детстве Мунэфцю был слабее и отца, и братьев, но успешно закалил себя многолетними упражнениями, телесными и духовными. Так что перед нами — пример того, что «усердие всё превозмогает».

Насколько мы поняли, тому же посвящена и следующая картинка. На ней — Таникадзэ Кадзиносукэ, великий борец сумо:, живший в XVIII веке и прославившийся не только как исключительно сильный и ловкий мастер (он двадцать один раз завоёвывал самое высшее звание!), но и как добрый человек и хороший товарищ — о нём мы рассказывали вот здесь, ближе к концу.
0_1034f9_e6c08825_XL.jpg  

Но на игровом поле Таникадзэ, похоже, тоже выступает примером упорства и неустанных упражнений: как Милон Кротонский ежедневно носил на плечах телёнка, а тот постепенно вырос в быка, так и наш сумоист в юности ежедневно ворочал всё более тяжкие камни. Однако может быть, перед нами иллюстрация и к какой-то ещё байке о Таникадзэ — их много, его очень любили. Если кто знает, подскажите!

В той же мэйдзийской серии гравюр про «решительных людей», что Таникадзэ, мы встречали и следующего персонажа. Ханава Хокиити (1746-1821 ослеп в семь лет, но тем не менее всю жизнь (на слух и по памяти) изучал литературу, медицину, право, историю и много в том преуспел. Им было составлено самое большое в Японии собрание старинных документов — почти три тысячи свитков. Был он и выдающимся преподавателем — и именно этой его деятельности и посвящена наша картинка (и гравюра в «Решительных людях»).
0_1034fa_84102b6a_XL.jpg
Однажды Хокиити занимался с несколькими школярами, читал лекцию про «Повесть о Гэндзи». Учеников в этот раз набралось немного, все уместились в небольшой комнате, освещаемой единственной лампой. Сквозняк задул светильник, слепой Хокиити этого не заметил и спокойно продолжал читать. Ученики попросили: «Погодите, погодите! Лампа погасла, нам не видно ни книг, ни тетрадей, сейчас мы снова зажжём огонь и можно будет продолжать!» Наставник с улыбкой ответил: «Вот как неудобно зависеть от видимого глазами света, без него вы сразу оказываетесь слепы! А вот наша внутренняя просвещённость всегда с нами!» И продолжил читать лекцию.
Как и на многих других клетках нашей игры, здесь художник попытался передать внешность героя, опираясь на сохранившийся портрет Хокиити.

И Ханава Хокиити, и Таникадзэ прославились давно и на гравюрах были персонажами привычными. А вот следующий герой нашей игры — нет, наоборот, его имя десятилетиями было если не запретным, то нежелательным для упоминания. Это художник Ватанабэ Кадзан (1793-1841), о котором мы недавно подробно рассказывали. Нищий служилый самурай, он одним из первых осознал слабость сёгунской Японии перед лицом Запада, предупреждал об этом токугавское правительство — а в итоге был обвинён в сеянии паники и едва ли не в шпионаже, попал в опалу, и в конце концов его довели до самоубийства. Только при Мэйдзи прозорливость Кадзана оценили и он был реабилитирован.
0_103501_8976a93e_XL.jpg

Но на нашей картинке — эпизод из его детства, описанный Кадзаном в его автобиографии. В двенадцать лет у моста Нихонбаси в Эдо будущий художник столкнулся с пышным шествием — в окружении свиты и охраны ехал его ровесник, князь Бидзэн. Юный Кадзан почувствовал горечь: этот мальчик в носилках не старше его самого, тоже ничего ещё толком не совершил, а род Ватанабэ, если уж говорить о предках, даже гораздо древнее и славнее — так почему же князь окружён почётом и роскошью, а он, Кадзан, представитель такого же воинского сословия, мыкает горе в отчаянной бедности? Пока он размышлял о несправедливости мира, один из охранников грубо оттолкнул его с дороги — и эту обиду Кадзан не забыл до смерти.
Надо сказать, что автобиография Кадзана — это больше публицистика, чем воспоминания, и неточностей там много. На самом деле, например, князь Бидзэн в ту пору был не его сверстником, а вдвое старше. Но всё равно этот случай был хорошим примером несправедливого неравенства (ведь в будущем Кадзан и впрямь оказался куда более талантливым и достойным человеком чем этот князь), и хотя изображался редко, но в наше сугороку попал — наряду с другими не самыми частыми примерами.

Насколько редко появлялся на картинках Кадзан, настолько навяз уже в зубах всем школьникам следующий персонаж — Ниномия Киндзиро:, будущий Ниномия Сонтоку (1787–1856).
0_103502_79a23b2d_XL.jpg

Нищий батрачонок, он усердно учился (и обычно изображается именно вот так — с вязанкой хвороста и книжкой) и в конце концов стал учёным агрономом, философом, чиновником и основателем сельскохозяйственных кооперативов — при Мэйдзи и позже ему даже святилища воздвигали!. В Японии Киндзиро: — такой же символ юного крестьянского самородка с неуёмной жаждой знаний, как у нас Ломоносов. Мы уже встречали его, например, в «Пятнадцати мальчиках Японии», хоть там он и без вязанки.

Там же с ним соседствовал и Сайго: Такамори (1827-1877), самурай из Сацумы, был одним из самых видных деятелей антисёгунского движения и раннего Мэйдзи, одним из «Троих великих героев Реставрации». О нём мы подробнее писали здесь. Принципиальный и последовательный, он стал примером мужества даже несмотря на то, что кончил мятежом против мэйдзийского правительства.
0_1034fc_f4315b3_XL.jpg

В нашем сугороку вообще хватает «оппозиционеров», начиная с Нитирэна. Но Такамори досталась не самая выразительная картинка — такой же скучноватый конный портрет, как у Хидэёси…

На последнем, двадцать третьем из нумерованных полей, генерал Ноги Марэсукэ (1849—1912) принимает капитуляцию Порт-Артура во время русско-японской войны.
0_1034ff_c0c6c73f_XL.jpg  

Вид у него серьёзный и торжественный, но невесёлый: Ноги считал себя виноватым в огромных потерях японской армии при осаде Порт-Артура и просил потом у государя Мэйдзи разрешения на самоубийство в знак раскаяния. Мэйдзи строго-настрого запретил своему любимцу кончать с собою — по крайней мере пока он, Мэйдзи, жив. Ноги повиновался в точности — и зарезался почти сразу после смерти Мэйдзи. А в промежутке между войной и смертью он, помимо прочего, основал японское скаутское движение — с которым «Детский клуб» был тесно связан.

И, наконец, клетка выигрыша. На ней — адмирал То:го: Хэйхатиро: (1848—1934). Он был сверстником генерала Ноги, его соратником в пору русско-японской войны (только на море, а не на суше), после смерти Ноги стал его преемником как воспитатель принца Хирохито (который в пору выхода нашего сугороку уже стал императором Сё:ва). То:го: Япония была во многом обязана своим военным флотом — и на картинке мы видим старого адмирала на палубе боевогог корабля.
0_1034fe_ab8f0e1c_XL.jpg

Почему именно ему досталась последняя, особенно почётная клетка игры? То:го: прожил долгую жизнь — начинал воевать он ещё в гражданской войне в пору Реставрации, а умер — можно сказать, только что, за несколько месяцев до выхода номера журнала с этим сугороку (и в журнале, конечно, по этому поводу о нём много писали в этот год). Для школьников-читателей этот старый адмирал был одновременно и свидетелем и участником легендарного прошлого — и современником, которого они вполне успели застать. Примерно как Будённый для советских школьников моего поколения…

В целом, однако, сугороку получилось очень любопытное: с самыми расхожими персонажами исторических гравюр и игр соседствуют довольно редкие, с образцами вознаграждённой преданности властям чередуются и мятежники со смутьянами, и люди преданные, но властью жестоко обиженные (как Сугавара-но Митидзанэ или Ватанабэ Кадзан), представлены, в общем, все сословия… И то и дело идёт отсылка к главной теме: «не убивай, если можешь не убивать». Для сугороку и вообще печатной продукции тех лет это очень редкая — и очень достойная тема.
Интересно, кто составлял «сценарий» этой игры. Но имена художников мы нашли, а автора — нет.

Via

Snow

«Наши достижения» (1)

0_103504_4474b023_XL.jpg
Игры сугороку рисовались по-разному. Иногда сюжет сочинял автор, а рисунки делал художник; иногда это было одно лицо; а часто, особенно когда приходилось торопиться с выпуском игры к новому году, брали готовые картинки со старых и новых гравюр и объединяли их на одном игровом поле. Нередко издательский штатный художник причёсывал их в едином стиле. Чаще всего так поступали в сугороку на исторические темы или про «знаменитые виды». Сегодня мы посмотрим одно такое историческое сугороку 1935 года — приложение к журналу «Детский клуб» (幼年倶楽部, «Ё:нэн курабу»). Составитель его неизвестен, а картинки — с гравюр полутора десятков художников, в основном современных: это Икава Сэнгай, Исии Тэкисуй, Баба Сяти, Отакэ Коккан, Ямагава Эйга, Садаката Ё:кэй и другие. Называется игра «Сугороку успехов» (出世双六, «Сюссэ сугороку»), по-русски это что-то вроде «Наши достижения» — примеры достойных людей и деяний из японской истории. Некоторые персонажи будут нам знакомы по множеству других гравюр (и по этому живому журналу), а некоторые — довольно неожиданны.

0_103500_4441a85e_XL.jpg

На начальной клетке, — герой из глубокой древности. Это Саканоуэ-но Тамурамаро: (758-811), потомственный порубежный воевода, храбро сражавшийся с «северными дикарями» эмиси в земле Муцу; война эта тогда казалась бесконечной.
0_1034e9_6c3b71a0_XL.jpg
Воевать он начал ещё подростком при своём отце Каритамаро: и прославился не только как доблестный воин, но и как исключительно порядочный человек. Например, он едва не поссорился с двором, когда в Столице казнили двух вождей эмиси, которых Тамурамаро: прислал туда для переговоров, поручившись за их безопасность. На Севере Тамурамаро: воевал успешнее своих предшественников, но тут в Столице сменился курс, Фудзивары заявили, что народ устал от непосильных тягот, что войны и строительство разоряют страну — и наступление на Север было свёрнуто. А когда и Тамуратаро: припрягли к подавлению очередной близстоличной смуты, он поставил условие: державу он охотно спасёт, но только если ему в помощь пришлют всех его старых товарищей по северным войнам, которые сейчас в опале или в заточении (по обвинению в другом заговоре). И своего добился! В общем, образцовый герой колониальный войн — пример очень ко времени. (Доспех на картинке у него явно из более поздних времён, но уж что поделать…)

Дальше пошли клетки нумерованные. Первый — каллиграф Оно-но То:фу (Х век), учившийся упорству у лягушки. Его мы уже встречали не раз.
0_1034ea_b14fe009_XL.jpg

Дальше — его старший современник, поэт, учёный и тоже каллиграф Сугавара-но Митидзанэ (845—903). На вершине успехов он был оговорён врагами и угодил в опалу, его отправили с сильным понижением служить на остров Кюсю, где он с горя и умер.
0_1034eb_897b5984_XL.jpg

На нашей картинке Митидзанэ печально рассматривает перед этой ссылкой пожалованные ему когда-то государем почётные одеяния — а теперь новый государь от него отвернулся и гневается. Сцена эта изображалась довольно часто, но далеко не всегда герой на ней выглядит таким стариком — каким он в действительности в ту пору и был. После смерти его доброе имя было восстановлено, и Митидзанэ даже обожествили, его почитают в качестве покровителя наук и образования — так что в сугороку для школьников он более чем уместен.

На следующем поле — жившая через сто с небольшим лет Мурасаки-сикибу, самая знаменитая японская писательница, сочинившая «Повесть о Гэндзи». И первая (но не последняя!) женщина в нашей игре.
0_1034ec_f44f41b8_XL.jpg
«Детский клуб», в отличие от многих других тогдашних журналов, предназначался и для мальчиков, и для девочек сразу.

Проходит ещё сто лет, и перед нами — Минамото-но Ёсииэ (1041—1108) по прозвищу «Хатиманов сын», герой двух междоусобных войн на севере, в земле Муцу, против мятежного рода Абэ. Подробно о нём можно почитать в «Сказании о земле Муцу», а мы уже сталкивались с ним в приключенческой пьесе Кабуки «Равнина Адати в краю О:сю:» (奥州安達原 «О:сю: Адати-га-хара»). О нём есть истории и не касающиеся ратных подвигов — например, как он наведывался к любовнице монаха, которую ревнивец держал в окружённой рвом башне («Ёсииэ приходил ночью, когда знал, что монаха нет дома. Он останавливал повозку у внешнего края рва, женщина открывала окно в башне и поднимала занавеску, и Ёсииэ прыгал в окно прямо с оглобли повозки». — «Кокон тё:мондзю»). Или о том, как он отгонял демона от государя Сиракавы.
0_1034ed_e82703e8_XL.jpg

Но на нашей картинке — другой эпизод из его жизни, вполне военный. Ёсииэ с войском шёл на решающую битву при Канадзава и увидел, как пролетевшая стая гусей начала спускаться на рисовое поле. Вдруг чем-то встревоженные птицы вновь стали подниматься вверх и в беспорядке полетели обратно. Ёсииэ догадался, что среди колосьев укрылись в засаду воины врага, обошёл их с трёх сторон и разгромил. А всё потому, что вовремя вспомнил советы своих старых наставников — берите с него пример, школьники!

На картинке номер пять — Тайра-но Тадамори и тот случай из его жизни, который мы совсем недавно рассказывали здесь.
0_1034ee_2c28badd_XL.jpg
В многочисленных сугороку с примерами исторических деяний этот случай появляется здесь чуть ли не единственный раз. А он ведь тоже поучителен: не убивать без крайней нужды даже предполагаемого врага, даже оборотня или демона — полезный урок!

Дальше — поединок юного Усивака-мару, он же Минамото-но Ёсицунэ (1159—1189), с разбойным монахом Бэнкэем на мосту Годзё:. Потом они подружатся на всю жизнь. Подробности и другие картинки — здесь.
0_1034ef_ac0a703f_XL.jpg
В отличие от того же боя в сугороку «Пятнадцать мальчиков Японии», здесь задействован мотив из театральной постановки (действо Но: «Флейта в свитке» 笛の巻, «Фуэ-но маки») — Усивака только что сидел на мосту, с головою укрытый покрывалом.

Вообще наша игра уделяет много места войне Минамото и Тайра. Следующая картинка посвящена битве при Ясима (тоже, кстати, попавшей в действо Но:, как, впрочем, и в пьесу Кабуки) — воин Минамото, Мунэтака Ё:ити сбивает стрелою веер, выставленный на вражеском судне в качестве военной хитрости (подробности тут).
0_1034f0_17853d29_XL.jpg

Мунэтака, что немаловажно, считался образцом не только меткости, но и скромности.

Минамото победили, был установлен первый сёгунат, наступила эпоха Камакура. И первым её представляет в нашем сугороку монах Нитирэн,подвижник «Лотосовой сутры». Это случай исключительный — монахи вообще в исторических сугороку появляются не часто, а уж такой смутьян, как Нитирэн…
0_1034f1_91a23357_XL.jpg

Власти его очень не любили, он перенёс множество гонений и на гравюрах любили изображать, как он чудом спасается от убийц. Но на нашей картинке — это чудо самообладания и красноречия, а не огонь с неба и т.п. А сам Нитирэн даже немного похож на свой портрет, что не обо всех героях сугороку скажешь…

XIII век — это не только время религиозных преобразований, но и пора монгольского нашествия, первой «внешней» войны Японии со времён глубокой древности. Тема тоже созвучная времени издания сугороку. Здесь наш герой — Ко:но Митиари.
0_1034f2_98a98b2_XL.jpg
Он прославился тем, что со своим отрядом в 1281 году среди бела дня на двух маленьких лодках подошёл к монгольским военным судам. Монголы решили, что японцы плывут сдаваться — а те перепрыгнули на вражеский борт и вступили в бой. Митиари зарубил капитана, захватил в плен монгольского воеводу, поджёг корабль и благополучно ушёл со своими спутниками и пленником на тех же лодочках. (Совсем скоро свастика на щитах врагов окажется на таких картинках уже неуместной…)
А ещё об этом Ко:но Митиари рассказывают, что он повторил деяние подвижника Ку:кая. Тот когда-то изгнал всех лисиц с острова Сикоку, но за несколько веков оборотни осмелели и вновь туда вернулись. Так что пришлось Митиари, тамошнему уроженцу, снова их припугнуть и изгнать. С тех пор лисиц-оборотней на Сикоку и нет — одни барсуки…

И третий камакурский деятель в нашей игре — не монах и не воин, а ремесленник, знаменитый кузнец-оружейник Горо: Масамунэ (1264-1343).
0_1034f3_e3420919_XL.jpg

Впрочем, и воины, и монахи с его историей связаны. Воины — понятно как (между прочим, через три сотни лет Токугава Иэясу, заполучив один из клинков этого мастера, сделал его родовым мечом сёгунов Токугава). А монах появляется вот в такой поучительной истории. Состязался как-то Горо: с другим оружейником — Сэнго: Мурамасой; оба выковали по мечу и подставили их под водопад, чтобы проверить их качество. Клинок Мурамасы резал все, что его касалось — проплывающие рыбу и водоросли; а клинок Масамунэ резал только водоросли, а рыбу словно бы отталкивал. Мурамаса заявил: «Мой меч лучше!». Проходивший мимо монах заметил ему: «Ты не прав — хороший меч без нужды живого не убивает. Меч Масамунэ благословен, а твой — проклят; обнажив твой клинок, никто не сможет убрать его в ножны, пока меч не отведает крови — хотя бы собственного владельца». И стало так (в Европе, кстати, была соответствующая легенда про меч Атиллы). В общем, та же мораль, что и с Тадамори: не убивай без необходимости!

Горо: Масамунэ полжизни прожил уже в XIV веке, когда государь Годайго попытался восстановить подлинную императорскую власть (и на время это ему удалось; о Годайго и его сподвижниках и врагах мы много писали). В Японии это крушение первого, камакурского сёгуната рассматривалось как прообраз падения сёгуната последнего, токугавского — и, соответственно, соратники Годайго воспринимались как прообразы деятелей Реставрации Мэйдзи. Самым знаменитым из них стал преданный и доблестный витязь Кусуноки Масасигэ (1294 — 1336), памятники которому к выходу нашего сугороку стояли уже едва ли не в каждом городе. Масасигэ героически погиб за своего государя, а уходя в последний поход, простился со своим одиннадцатилетним сыном Масацурой (тоже уже попадавшемся недавно в «Пятнадцати мальчиках Японии»). Масасигэ передал сыну пожалованный некогда государем меч, велел быть верным Годайго, не ожидая иной награды, кроме гибели, — и ушёл на героическую смерть.
0_1034f4_eec3efd9_XL.jpg
Масацура после гибели отца пытался покончить с собой, но мать его остановила — и он достойно и благородно служил преемнику Годайго, пока не нашёл свой конец в очередной смуте. Ему было всего двадцать два, наша картинка делит его жизнь ровно пополам.

Пятнадцатый век из течения нашего сугороку выпадает полностью, и исторический сюжет сразу перескакивает к объединению Японии в конце XVI — начале XVII веков. Ода Нобунага пропущен, зато Тоётоми Хидэёси красуется на лихом коне, указуя веером в будущее.
0_1034f5_719acf9_XL.jpg

На нём и прервёмся — а то ещё пол-игры осталось…

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2, 3, 4»)
0_103792_fd731bad_XL.jpg
24 августа
Верст за пятнадцать – двадцать перед Владивостоком железная дорога подходит к бухте и все время уже идет ее заливом. Это громадная бухта, одна из лучших в мире, со всех сторон закрытая, с тремя выходами в океан. […] Отрицательной стороной Владивостокского порта являются туманы и замерзаемость порта с конца ноября по март. Для льда существуют ледоколы; туманы то появляются, то исчезают, и во всяком случае и лед и туманы не являются непреоборимым злом.
Все остальное за Владивостокскую бухту, и принц Генрих
[Гогенцоллерн (1862–1929), брат Вильгельма II, он только что захватил Шаньдун, и скоро будет подписан германо-китайский договор, по которому эта область вошла в сферу германского влияния], который теперь гостит во Владивостоке, отдавая ей должное, сказал, что порт этот оправдает и в будущем свое название и всегда будет владеть Востоком.
Город открывается не сразу и не лучшей своею частью. Но и в грязных предместьях уже чувствуется что-то большое и сильное. Многоэтажные дома, какие-то заводы или фабрики. Крыши почти сплошь покрыты гофрированным цинковым железом, и это резко отличает город от всех сибирских городов, придавая ему вид иностранного города.
Впечатление это усиливается в центральной части города, где очень много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек. Большинство и здесь принадлежит, конечно, казне, но много и частных зданий… […] Здесь за исключением вина на все остальное порто-франко.
На улицах масса китайцев, корейцев, военных и матросов. На рейде белые броненосцы, миноносцы и миноноски. В общем, своеобразное и совершенно новое от всего предыдущего впечатление, и житель Владивостока с гордостью говорит:
– Это уже не Сибирь.

0_103791_a7e9afda_XL.jpg

И здесь такая же строительная горячка, как и в Благовещенске, Хабаровске, но в большем масштабе. Со всех сторон лучшей здешней гостиницы «Тихий океан» строятся дома массой китайцев, и от этого стука работы не спасает ни один номер гостиницы. С первым лучом солнца врывается и стук в комнату, и мало спится и в этом звонком шуме и в этом ярком свете августовского солнца. Особый свет – чисто осенний, навевающий покой и мир души. Беззаботными туристами мы ходим по городу, знакомимся, едим и пьем, пробуя местные блюда. Громадные, в кисть руки, устрицы, креветки, кеты, скумбрия, синие баклажаны, помидоры – все то, что любит и к чему привык житель юга. Не совсем юг, но ближе к югу, чем к северу.
А вечером, когда яркая луна, как в волнах, ныряя то в темных, то в светлых облаках, сверкает над бухтой, когда огни города и рейда обманчиво раздвигают панораму гор, все кажется большим и грандиозным, сильным и могущественным, таким, каким будет этот начинающий карьеру порт.
Ходим мы по улицам, ходят матросы наши, русские, немецкие, чистые, выправленные щеголи, гуляют дамы, офицеры, едут извозчики, экипажи-собственники. Это главная улица города – Светланская; внизу бухта, суда. Садится солнце, и толпы китайцев и корейцев возвращаются с работ.
Китайцы подвижны, в коротких синих кофтах, таких же широких штанах, завязанных у ступни, на ногах туфли, подбитые в два ряда толстым войлоком. Нижний ряд войлока не доходит до носка, и таким образом равновесие получается не совсем устойчивое. Китайская толпа оживлена, несутся гортанные звуки, длинные косы всегда черных, жестких и прямых волос спускаются почти до земли. У кого волос не хватает, тот приплетает ленту.
Корейцы – противоположность китайцу: такой же костюм, но белый. Движения апатичны и спокойны: все это, окружающее, его не касается. Он курит свою маленькую трубку, или, вернее, держит во рту длинный, в аршин, чубучок с коротенькой трубочкой и степенно идет. Шляпы нет – на голове его пышная и затейливая прическа, кончающаяся на макушке, так же, как и модная дамская, пучком закрученных волос, продетых цветной булавкой. Лицо корейца широкое, желтое, скулы большие, выдающиеся; глаза маленькие, нос картофелькой; жидкая, очень жидкая, в несколько волосков, бородка, такие же усы, почти полное отсутствие бакенбард. Выше среднего роста, широкоплечи, и в своих белых костюмах, с неспешными движениями и добродушным выражением, они очень напоминают тех типичных хохлов, которые попадают впервые в город: за сановитой важностью и видимым равнодушием прячут они свое смущение, а может быть, и страх.
0_103799_5a443567_XL.jpg

Много японок, в их халатах-платьях в обтяжку, с открытой шеей, широчайшим бантом сзади, без шляпы, в своей прическе, которую делает японка раз на всю неделю, смазывая волосы каким-то твердеющим веществом. Ходят они на неустойчивых деревянных подставках. Упасть с ними легко, чему мы и были свидетелями: японка загляделась, потеряла равновесие и, подгибая коленки, полетела на землю. Японки низкорослы, мясисты, с лицом без всякого выражения. Не крупнее и мужское поколение японцев, в своих европейских костюмах, шляпах котелком, из-под которых торчат черные, жесткие, как хвост лошади, волосы.
Китайцы – каменщики, носильщики, прислуга; японцы – мастеровые. Высший класс китайцев и японцев захватил и здесь торговлю. В руках у русских только извозчичий промысел.
Среди японцев множество отставных солдат, резервистов, запасных унтер-офицеров и офицеров.
– Эти желтые люди обладают четвертым измерением: они проходят чрез нас, а мы не можем…
Это говорит местный житель.
Мы в это время подходим к какой-то запрещенной полосе, и нам говорят:
– Нельзя!
– Секрет от нас, своих, – поясняет местный житель, – а эти, с четвертым измерением, там: каменщик, плотник, слуга, нянька, повар, – они проходят везде, без них нельзя. Они знают все, их здесь в несколько раз больше, чем нас, русских, и среди них мы ходим и живем, как в гипнозе.
Всё здесь, действительно, в руках желтых. Пусть попробует, например, думающий строиться домовладелец выжечь кирпич на своем заводе, а не купить его у китайца. Такого собственного кирпича рабочий китаец изведет хозяину почти вдвое против купленного у китайца.
– Плохой кирпич – бьется.
Если хозяин начнет ругаться, китайцы бросят работу и уйдут, и никто к этому хозяину не придет, пока он не войдет в новое соглашение с их представителем.
0_103795_23f5be4e_XL.jpg

Представителем этим называют одного китайца, который искусно руководит здесь всем китайским населением, облагая их всякого рода произвольными, но добровольными поборами. Частью этих поборов он кое с кем делится, часть остается в его широких карманах. Но зато все вопросы, касающиеся правильности паспортов, для китайца не страшны, и свободно процветает азартная игра в китайских притонах.
Терпеливый, трудолюбивый китаец оказывается страстным игроком и зачастую в один вечер проигрывает все накопленное им. Проигрывает с сократовским равнодушием и опять идет работать.
В китайских кварталах грязно, скученно, и в доме, где русских жило бы двести, их живет две тысячи. Такое жилье в буквальном смысле клоака и источник всех болезней. Теперь свирепствует, например, сильнейшая дизентерия.
Китайцам все равно, играют… каждый притон платит кое-кому за это право по сто рублей в день. Таких три притона, итого сто тысяч в год… Разрешить их официально и улучшить на эти деньги их же часть города: строить гигиеничные дома для них, приучать к чистоте…
Я был в домах, занятых китайцами, задыхался от невыносимой вони, видел непередаваемую грязь, видел игорную комнату и грязную, равнодушную толпу у обтянутого холстом стола. При нашем появлении раздался какой-то короткий лозунг, и толпа лениво отошла, и какой-то пронырливый китаец с мелкими-мелкими чертами лица подошел к нам и заискивающе объяснял:
– Так это, так, на олехи иглали…
Я познакомился с одним очень интересным жителем.
– Все это на моих глазах, – говорил он, – совершилось уже в каких-нибудь пятнадцать лет, что хозяином стал китаец. Откажись он сегодня от работ, уйди из города, – и мы погибли. Задумай Варфоломеевскую ночь, и никто из нас не останется. Вот как, например, они вытеснили наших огородников: стали продавать даром почти, а когда всех русских вытеснили, теперь берут за арбуз рубль, яблоко семь копеек. А вот как они расправляются с вредными для них людьми. Один из служащих стал противодействовать в чем-то главе здешних китайцев. В результате донос этого главы, что такому-то дана взятка, и в доказательство представляется коммерческая книга одного китайца, где в статье его расходов значится, что такому-то дана им взятка… А на следствии, когда следователь заявил, что этого недостаточно еще для обвинения и нужны свидетели, этих свидетелей была представлена дюжина… Китайцу, когда нужно для его дела, ничего не стоит соврать… Вот вам и китаец… А так, что хотите, с ним делайте… Маньчжуры их били, били, а теперь от маньчжур только и осталось, что династия да несколько городовых… Да-с, – мрачно заключает мой знакомый, – мы вот гордимся нашей бескровной победой – взятием [в аренду] Порт-Артура, а не пройдет и полувека, как с такой же бескровной победой поздравит китаец всю Сибирь и дальше…
0_1034e8_be15f31e_XL.jpg

Поздно уже. Ночь, южная ночь быстро берет остатки дня. Небо на западе в огне, выше дымчатые тучи нависли, а между ними там и сям светятся кусочки безмятежной золотистой лазури.
– Будет ветер.
Ночь настоящая южная: живая, тревожная, темная и теплая.
Множество огней, и сильнее движение по Светланской улице. Едут торопливо экипажи, снуют пешеходы, из. окон магазинов свет снопами падает на темную улицу. Темно, пока не взойдет луна. Кажется, провалилось вдруг все в какую-то темную бездну, в которой снизу и сверху мигают огоньки. Там, внизу, море, там, вверху, небо, но где же эти огоньки? Между небом и землей? Да, там: они горят на высоких мачтах белых, не видных теперь броненосцев. Там между ними теперь и германских три судна. Принц Генрих угощает гостей обедом, и лихо пьют, говорят за его столом и хозяева и гости.
[…] Принц любит немецкий язык и настоятельно требует употребления его в разговоре с ним не только от мужчин, но и от дам. Передают, что на благотворительном гулянье здесь, на предложение на французском языке одной красивой продавщицы шампанского, он сказал:
– Сейчас я не буду пить, но вечером у вас в доме выпью, если вы будете говорить со мной по-немецки.
– Но я говорю совсем плохо.
– У вас есть время выучить.
Было четыре часа дня.
Дама покраснела, подумала и тихо ответила:
– Я выучу…
– Но принц шутит, – по-русски резко проговорила одна из более старших дам своей растерявшейся подруге.
– Но и madame шутит, – отвечал принц на этот раз тоже по-русски, – в несколько часов нельзя выучить язык.
0_103794_9766bae_XL.jpg

Кстати, о благотворительном гулянье. Это благотворительное гулянье устраивается ежегодно и дает до десяти тысяч чистого сбора. Оно продолжается весь день. Публика, по преимуществу, китайцы. Они страшно раскупают билеты [лотереи] аллегри, кричат от удовольствия, глядя на японский фейерверк, и, когда из лопнувшей в небе ракеты вылетает то бумажный китаец, то бумажный корабль, они как дети бегут к тому месту, куда он должен спуститься. Надутый бумажный пузырь, искусно изображающий нарядного китайца, не спеша спускается, а толпа жадно вытянула руки, весело хохочет, кричит и ждет не дождется, когда опустится фигура настолько, чтоб схватить ее сразу всем. […]

30 августа
Все эти дни прошли в окончательных приготовлениях: покупаем провизию, разные дорожные вещи.
В свободное же от покупок время знакомимся с местным обществом, и жизнь его, как в панораме, проходит перед нами. Один драматический и опереточный театр действует, лихорадочно достраивается другой – там будут петь малороссы; работает цирк.
Мы были и в театре и в цирке. Что сказать о них? Силы в общем слабые, но есть и таланты. В общем же житье артиста здесь сравнительно с Россией более сносное, и здешняя публика относится к ним хорошо. Хорошо относится и печать.
[…] Вечером я ужинал с несколькими из здешних обитателей, а после ужина один из них позвал меня прокатиться с ним по городу и его окрестностям.
Это была прекрасная прогулка. Мой собеседник, живой и наблюдательный, говорил обо всем, с завидной меткостью определяя современное положение дел края.
– Вот это темное здание – военного ведомства, а напротив, вот это, морское: они враги… Они только и заняты тем, как бы подставить друг другу ножку. Это сознают и моряки и сухопутные… И случись осложнение здесь, мобилизация там, что ли, если не будет какой-нибудь объединяющей власти… А вот ведомство путей сообщения и контроля: опять на ножах. Опять постановка вроде того, что кто зеленый кант носит, тот мошенник, кто синий надел, тот непременно честный: я так, а я так, а в результате, что стоит рубль, обходится в сотни. Терпит казна…
– Это не только в Сибири.
– Знаю… […]

1 сентября
Сегодня вышел первый номер новой, здесь третьей газеты – «Восточный вестник». Редакция газеты, очевидно, чистоплотная. Лучшая будущность – пятьсот подписчиков, и следовательно людей собрала к этому делу не его денежная сторона.
Сегодня вечер я провел в их кружке, и вечер этот был один из лучших здесь проведенных вечеров. […] Выхлопотать разрешение, получить вовремя случайно запоздавшую телеграмму и таким образом прибавить интерес номеру, не спать ночь, чтобы номер вышел вовремя, выправлять корректуру и огорчаться от всего сердца, если какая-нибудь буква выскочила-таки вверх ногами, – вот на что проходят незаметно дни, годы, вся жизнь…

2 сентября
Сегодня вечер в морском собрании в честь принца Генриха. Мужской элемент представлен на вечере и в количественном и в качественном отношении эффектно. Большинство военных, всех сортов оружия. Из штатских налицо вся колония немцев. Налицо и весь деловой мир города. Большинство – это люди, своими руками сделавшие себе свое состояние. Многим из них пришлось начинать снова в жизни, после выслуженной каторги, ссылки. Но здесь, на крайнем Востоке, мало обращают внимания на прошлое, руководствуясь немецкой поговоркой: за то, что было, еврей ничего не даст: важно то, что есть.
Зато дам мало, молодых и того меньше, барышень и совсем наперечет. Костюмов особых не было. Выдавалась одна жившая очень долго в Париже и, очевидно, прекрасно усвоившая все приемы великих франтих Парижа. Костюм ее бледных тонов, с нежно-лиловыми цветами, низенький корсет, лиф, схваченный на оголенных плечах маленькими бархатками, вся фигура изящная и в то же время декадентски небрежная, несколько дорогих камней, небрежно брошенных по костюму, делали ее на мой по крайней мере взгляд и взгляд моих знакомых царицей вечера.
В ее движениях, манерах – свобода парижанки, к которой, очевидно, плохо привыкает местное общество.
На первых порах, говорят, ей особенно трудно пришлось здесь; но затем все вошло в колею. Много помогло то обстоятельство, что виновница толков мало обращала на них внимания и, молодая, изящная, с оригинальной, хотя, может быть, и некрасивой наружностью, окружила себя блестящей молодежью морских офицеров.
Это ее штат, и за ужином симпатичные хозяева вечера в значительном числе откочевали за ней наверх, оставив своих гостей-немцев на попечение своих старших членов да сухопутных представителей наших войск.
[…] Я уехал сейчас после ужина, но до шести часов утра ублажали моряки своих гостей. Многие из хозяев не выдержали этого винного боя, тогда как немцы, выпив неимоверное количество вина, все-таки на своих собственных ногах дошли до извозчика.
– О, дьяволы, как здоровы они пить, – говорили на другой день, – нет возможности споить их.
Впрочем, отдавая должное, и между нашими были молодцы в этом отношении.

3 сентября
Возвратился с вечера в час ночи, а в семь часов утра пароход, на котором я уезжал из Владивостока, уже выходил из бухты в открытый океан.
Еду я до бухты Посьета, а оттуда сухим путем в Новокиевск, Красное Село и далее, в Корею.
Утро, солнце лениво поднимается из-за хребтов бухты, еще окутанной молочно-прозрачным туманом.
Маленький пароход наш стоит на рейде, к нему подплывают лодки со всех сторон, с разного рода пассажирами: военные с дамами, японцы, китайцы. Китайцы-лодочники, китайцы-носильщики, китайцы-пассажиры, и звонкий гортанный говор их резко стоит в просыпающемся утре.
Неподвижно и безмолвно вырисовываются грозные, громадные броненосцы, со своими высоко задранными белыми и черными бортами.
Что-то типично южное во всей этой картине – краски юга, утро юга, южное разнообразие наречий, говоров, цветов костюмов. На борте парохода бытовая сценка.
Полицейский осматривает паспорты китайцев: каждый приезжающий и уезжающий китаец должен платить пять рублей русского сбора. Отметка делается на паспорте. Тех китайцев, у которых отметок этих нет, полицейский не пускает на пароход. Крик, шум, вопли. Китайцы, прогнанные с одной стороны, уже взбираются с другого трапа. Очевидное дело, что одному не разорваться. Некоторые уплачивают половину, третью часть, отделываются мелочью.
Полицейский пожимает плечами, жалуется нам на свое безвыходное положение и усердно в то же время прячет деньги в карман. На лицах слушающих и наблюдающих большое сомнение, кому достаются эти деньги, получаемые без всяких расписок и отметок. А денег собирается все-таки не мало с двух-трех сотен китайцев. […] Но вот третий свисток, и заключительная картинка: полицейский спускается с трапа, а по другому стремительно бросаются на пароход массы точно из-под воды появившихся китайцев.
Полицейский уже в лодке, кричит, на минуту из-за борта выглядывает к нему капитан и машет рукой: дескать, довольно с тебя – набрал.
Полицейский – человек русский, и вся фигура его говорит, что оно, конечно, что набрал, и все довольно благополучно и благовидно вышло, он машет рукой и, обращаясь к нам, невольно сочувствующим китайцам, говорит снисходительно:
– Что прикажете делать с этим народом? Кто-то сзади убежденно говорит:
– Хороший человек…
А пароход уже идет, лязгает якорная цепь, мы смотрим на город, склоны гор, окружающих бухту. Дальше и дальше горы спят в ясной синеве прозрачного осеннего утра.
[…] Генерального штаба полковник, военный инженер, несколько дам и штабных офицеров замыкаются в свой кружок. Речь о Петербурге, штабе, военных делах, скандалах и скандальчиках. Грузно, по-медвежьи, в стороне сидят несколько армейских офицеров. Костюмы их трепаные, лица потертые, сильно задумчивые. […] Дамы, тоже задумчивые, прикрывают свои стоптанные ботинки и толкуют о выкройках, шляпках, модистках. Тут же денщики-няньки, носящие детей их на руках, играющие с ними, пока супруга офицера не позовет и не прикажет ему что-нибудь принести.
Звонят к завтраку, – одни идут, другие остаются.
Армейских офицеров и жен их мало за обеденным столом. Ни китайцев, ни японцев за столом тоже нет. Прислуживают проворные «бои» – китайские подростки, в синих коротких кофточках, с длинными косами. Есть поразительно красивые, мало похожие на общий тип китайца, с раздвоенными глазами. Это смуглые красавцы, напоминающие итальянца, древнего римлянина. Во Владивостоке, как раз против гостиницы «Тихий океан», строится какой-то дом, и масса китайцев работают голые, только слегка прикрывая середину тела. Это здоровые, сильные, темно-бронзовые тела. Каждый из них прекрасный материал для скульптора. Собственно тот тип китайца, к которому привык европейский взгляд – только урод, который и здесь существует, как таковой. Но если взять другой тип китайца, то красотой форм, лица, руки, ноги, изяществом движений и манер, тонкостью всего резца – он, если не превзойдет, то и не уступит самым элегантным представителям Европы.
Кончился завтрак, и волна уже открытого моря весело подхватила пароход и понесла на себе. […] А в два часа мы уже были в бухте Посьета, последней нашей русской бухте, и сразу исчезла и качка и все страхи открытого моря. Тихий залив бухты говорливо, нежно ласкаясь, расступается, сверкает переливами морская вода, и мы быстро подходим к противоположному берегу.
0_1034e6_97f303a1_XL.jpg

Вот остров – маленький сплошной утес, и миллион пеликанов, робко вытянув свои шеи и уродливые головки, смотрят на нас с острова, шумно взлетают и опять садятся: близко, и, будь ружье, сколько бы их стало жертвой скучающего охотника.
Вот и берег, ряд казенных кирпичных построек, а на одном из холмов, на черной взрыхленной поверхности, из белых камней выложен громадный двуглавый орел.
Какой-то толстый господин, из тех практиков и бывалых людей, которые везде и всегда чувствуют себя так же свободно, как в своем кабинете, подсаживается ко мне и, пока пароход медленно подвигается и бросает якорь, говорит с деловым пренебрежением:
– Я знаю, куда и зачем вы едете; здесь мы всё знаем… Я ведь знаю и Корею и Китай вот как… В Корее я скупаю скот, в Шанхае у меня несколько домов…
И он сообщает мне массу полезных и практичных сведений о пока совершенно неизвестных мне странах. О проеханных местах он говорит:
– Нет ничего, ничего и не будет здесь: относительно сельского хозяйства, убивает все туман, который здесь от июня до августа. Верст пятьдесят дальше, у китайцев, уже другое дело, там ни туманов, ни морской соли нет.
[…] Пароход остановился.
– Ну, прощайте… Смотрите, никакого оружия не берите, – все это глупости там насчет разбойников, а население обидите… Обращайтесь с ними, как с людьми, не кричите по-солдатски… Охота хорошая: козы есть, тигры, барсы: не дай бог с ними встречаться…
Влево и вправо идут разветвления залива, я еду двенадцать верст на лошадях до Новокиевска [Краскино], и все тот же залив Посьета. Самые ничтожные работы, сравнительно, могут создать из него одну из лучших и громаднейших бухт в мире.
Все время по пути попадаются здесь и там, отдельными городками, солидные кирпичные постройки; это все наши войска – пехота, артиллерия.
Новокиевск – центр этих войск. На каждом шагу здесь лихорадочная постройка новых и новых зданий. Китайцы, корейцы, японцы – все те же исполнители.
Новокиевск имеет вид настоящего городка: в нем и лавки и магазины, даже отделение Кунста и Альберса. Город военный, весь в низине и разбросался на далекое расстояние. В конце его, на дворе одного окраинного дома, расположился и наш экспедиционный отряд.
Во дворе стоят палатки, а вдоль заборов двора расположены лошади. Лошади маленькие, корейские, то и дело схватываются между собой, а корейцы-конюха то и дело вскрикивают на них, издавая короткие, резкие звуки.
Всю компанию застал я в палисаднике за едой. Стол был устроен из ящиков, поверх которых было настлано по две доски. Еда в походных жестяных тарелочках, чай в таких же чашках.
С моим приездом экспедиция была вся налицо. Когда выступаем – еще неизвестно: паспорта не готовы, нет людей, нет ответа относительно запасных солдат, которыми предполагается пополнить кадр, нет, наконец, еще и полного комплекта лошадей. Хорошо, если выступим пятого.


Здесь Гарин-Михайловский воссоединился с остальными членами экспедиции, включая самого Звегинцова, и они двинулись в Корею. Но об этом — после некоторой передышки.

Via

Snow

Самозванец (2)

(Окончание. Начало тут)
0_103168_12dbb576_XL.jpg
3.
Прошло около года. За это время Хо:таку, он же монах Тэннитибо:, обошёл полстраны — побывал в Осаке, на Сикоку и ещё много где. И обзавёлся приверженцами — поверившими, что он внебрачный сын сёгуна с большим будущим. Самые верные его спутники — Акасака Дайдзэн и Фудзии Сакё:, с ними вместе он пришёл в край Мино и остановился при большом храме в Нагахоре. Повадка его заметно изменилась: он выглядит не как бедный служка сельской обители и не как разбойник с большой дороги, а как молодой человек благороднейшего происхождения, соответственно одетый (пригодились настоятельские деньги!) и умеющий держаться важно и величаво. Досточтимый Тэнтю:, настоятель здешнего храма, выведывает у двух воинов, кто их спутник, и, поражённый, готов присоединиться к Тэннитибо: и всячески поддержать его притязания. Все четверо обмениваются чарками в знак подтверждения союза и строят замыслы на будущее. Постепенно можно заметить, что вдохновенно переговариваются только Акасака, Фудзии и Тэнтю:, а сам Тэннитибо: помалкивает и только приглядывается к ним. А потом встаёт и совсем другим голосом, чем прежде, без всякой протяжной величавости, произносит: «А знаете, ребята, что самое забавное во всём этом? То, что никакой я не сёгунский сын!» — «Но как же? А письмо? А меч?» — «Они — настоящие, а я — липовый!» — и Тэннитибо: рассказывает товарищам всю свою историю, заключая: «В общем, я вас обманул. Если вы злитесь, можете прирезать меня на месте, с троими сразу я всяко не справлюсь». Троица переглядывается, потом Акасака с восхищением говорит: «Ну ты и наглец! Но я, взявшись за дело, не отступаюсь. Пошёл за сыном сёгуна — не брошу и самозванца. Если ты преуспеешь — и мы с тобой, если пропадёшь — и нам конец, значит, так суждено! Верно?» Второй воин и монах соглашаются, и все четверо обновляют свой союз — уже не обманывая друг друга.
Тэнтю: замечает: тут, мол, при храме остановился один господин, зовут его Яманоути Иганосукэ, раньше он состоял при могущественном сановнике из Ставки. Вот бы и его вовлечь в заговор: он человек опытный, ушлый, знает всех больших князей в Эдо и может очень пригодиться. Отодвигается створка двери, и появляется сам упомянутый Яманоути — он уже зрелый муж, раза в два с лишним постарше Тэннитибо: и обоих воинов. «Плетя заговоры, — говорит он, — проверяйте, не подслушивают ли вас. Я всё слышал. Будь ты, парень, настоящим сыном сёгуна, я бы тебя поддержал и начал хлопоты в Ставке. Но с самозванцем связываться не буду». Он разворачивается, чтобы уйти, но Тэннитибо: загораживает ему дорогу: «Если что-то делаешь — не останавливайся на полдороге. Если считаешь, что я не гожусь ни в сёгунские сыновья, ни в удачливые самозванцы — так не уходи, а снеси мне голову и представь её властям. Награду получишь. Обещаю, мои друзья вмешиваться не будут — я им запрещаю!» Яманоути медленно тянет из-за пояса меч, глядя в глаза Тэннитибо: — но потом кивает: «Я вижу, ты и сам не намерен останавливаться на полдороге. Ладно, поддержу тебя — так или иначе, я должен вернуться в Эдо и занять достойное место, а другого случая может и не представиться. Только прислушивайся к моим советам — может быть, я тебя и следующим сёгуном сделаю!» И все они (кроме настоятеля) решают не медлить и двинуться в Ставку.
0_10316e_2cde2c2a_XL.jpg

Гравюра Тоёкуни Третьего — не к этой, а ещё к одной из ранних пьес, но гримасничает Тэннитибо: тут эффектно

Добравшись до Эдо, Тэннитибо: громогласно объявил свои притязания и представил в подтверждение письмо и меч. Проверить их подлинность поручено крупному чиновнику, князе Мацудайра. Тот проверил со всей тщательностью — и нашёл и меч, и письмо настоящими, что и доложил сёгуну. Сам Ёсимунэ «сына» ещё, конечно, не видел — но по итогам проверки склонен его признать; ту девушку, дочь старой Осан, он хорошо помнит, если их ребёнок уцелел — можно только порадоваться. Иак что сёгун уже готов встретиться с Тэннитибо: и объявить его своим сыном.
Однако есть в Ставке человек, который считает проверку недостаточной, Тэннитибо: — самозванцем, а признание его — недопустимым. Это проницательный судья О:ока Тадасукэ, и он настаивает на дальнейшем расследовании. Мацудайре очень обидно, да и сёгун недоволен: он не собирается отказываться от своего прошлого, но подозревает, что О:ока именно чего-то подобного и добивается. Судье сообщают, что сёгун нашёл его просьбу дерзкой и распорядился, чтобы О:ока не покидал своей усадьбы и ждал дальнейших распоряжений. Посланец сёгуна говорит это очень резко, и судья с домочадцами уже предполагают, что завтра может прийти новый приказ — уже о том, чтобы Тадасукэ покончил с собою. Прежде Ёсимунэ, в отличие от своих предшественников, такими выходками не злоупотреблял, но раз дело идёт о его семье — всяко может сложиться… Некоторые домочадцы и доверенные служащие уже советуют судье: «Не стоит ждать приказа. Если вы покончите с собою сейчас, ещё до того, как это велит сёгун, он не сможет обрушить свой гнев на вашу семью и, может быть, даже позволит вашему сыну успешно продолжать службу. Мы, ваши верные слуги, вместе с вами вспорем себе животы — даже покойный Цунаёси при всём своём злонравии в подобных случаях не трогал семьи погибших!» (И все зрители могут, конечно, вспомнить «Сокровищницу вассальной верности» — знаменитейшую пьесу как раз из времён правления Цунаёси со всеми её десятками самоубийств.) О:ока говорит: «Спасибо за вашу решимость, но я отвечу: нет! Если этот Тэннитибо: будет признан, а потом всё же окажется, что он самозванец, опозорен будет не только сёгун, но и всё государство. Раз моё прошение о доследовании не желают принимать — что ж, я знаю ещё один путь. Но для этого надобно отправиться в край Хитати, к князю Мито. Это недалеко, но непросто будет выбраться из-под домашнего ареста. Однако у меня есть план…»
0_10316a_5e29ea4f_XL.jpg

О:ока на гравюре Тикасигэ

Осуществлению его плана посвящена следующая сцена — и если только что всё было очень пафосно, то тут начинается балаган, как часто случается в Кабуки. У всех ворот усадьбы О:оки выставлен караул, даже у задней калитки, через которые покойников выносят, чтобы не поганить главные ворота. Эта-то калитка и отворяется, и часовой видит: трое скорбящих выносят покрытые полотном носилки. «Стойте! Кто умер, кого несёте?» — «Горе, Горе, это Обоси Юроносукэ!» — «Что? Это храбрый мститель из “Сокровищницы вассальной верности”? Так он же уж скоро двадцать лет как погиб!» — «Нет, нет, это рыбник Дансити!» — поправляется второй носильщик, но стражник отмахивается: «Знаю и эту пьесу, не морочьте мне голову!» — «Нет, нет, — кричит третий, — это на самом деле судья О:ока Тадасукэ!» — «Вы что, всех героев Кабуки решили перебрать?» — злится стражник. Он откидывает покрывало с тела и ахает: «Гляди-ка — правда судья О:ока! Всё же зарезался! Горе-то какое! Проходите, проходите, похороните его с почётом!» Погребальное шествие минует ворота. Составляют его верные домочадцы О:оки из предыдущей сцены, а на носилках — и впрямь сам судья, только живой и здоровый.

4.
В уделе Мито в это время княжит Токугава Цунаэда. Как и сёгун, он тоже происходит из боковой ветви рода Токугава (только другой) и тоже приходится правнуком родоначальнику Иэясу — правда, по годам он Ёсимунэ в отцы годится. Его секретарь и верный помощник Яманобэ Тикара докладывает почтенному старцу, уже собирающемуся отойти ко сну, что прибыл судья О:ока по очень срочному делу. Цунаэда хорошо знает судью и охотно принимает его. О:ока выглядит измождённым — ещё бы, он только что проделал 125 вёрст от Эдо до Мито меньше чем за день! Однако упорства ему не занимать — и он немедленно начинает излагать перед князем свои доводы о необходимости более тщательного расследования дела Тэннитибо: (мы их уже знаем — угроза чести дома Токугава и так далее). Цунаэда выслушивает его и кивает: «Хорошо, согласен. Я поговорю с сёгуном и добьюсь дальнейшего разбирательства. Что до тебя — не вздумай в самом деле вспарывать себе живот, если придёт приказ о самоубийстве. Тяни время, я всё устрою». И любопытствует: «А как ты из-под домашнего ареста-то ускользнул?» О:ока честно признаётся: «Под видом мертвеца», — и всё рассказывает. Старик смеётся и отвечает: «Ну хорошо, но не обратно же к тебе в дом покойника заносить! А если прибудет посланник из Ставки и тебя не окажется на месте, выйдет нехорошо. Ладно, я пошлю моего Яманобэ с письмом к тебе, а ты переоденешься его слугой и будешь фонарь нести, так домой и проберёшься!»
Надо думать, когда «слуга с фонарём» добрался до усадьбы О:оки, он уже едва на ногах держался. Но всё получилось: отлучку судьи удалось скрыть, а на следующий день Цунаэда отправился в Ставку и убедил сёгуна разрешить продолжение расследования. О:ока вызывает Тэннитибо: и его товарищей на допрос. Самозванец держится ещё более чванно и возмущён, что судья с ним обращается как с простым подследственным: «Я — сын сёгуна! Извольте проявить уважение!» — «А я сейчас представляю самого сёгуна, — отвечает О:ока, — так что извольте являть скромность!» О:ока начинает допрос, пытаясь подловить самозванца — ничего не получается: Тэннитибо: держится с несокрушимым достоинством, а когда затрудняется с ответом, на помощь ему приходит Яманоути Иганосукэ, достойный противник для судьи. В частности, Яманосукэ готов поклясться, что Тэннитибо: выглядит точь-в-точь как сёгун в юности. «А вам-то откуда это знать?» — сердится О:ока. Яманоути ядовито отвечает: «Видно, вы следите только за эдоскими делами, как и положено вам по должности, и не любопытствуете провинциальными. Я с малых лет служил семье Кудзё:, из которой происходит матушка нашего сёгуна, и когда тот был ещё дитятею, обучал его чистописанию. Мне ли не помнить его обличья?»
Допрос продолжается — но бесплодно; наконец, О:ока вынужден признать, что не может найти ни одной дырки в показаниях Тэннитибо:. Судья, скрепя сердце, приносит ему свои извинения и обещает по возможности ускорить встречу юноши с его великим отцом. А когда Тэннитибо: и его товарищи гордо удаляются, говорит себе: «Этот Яманоути прав. Я уделил недостаточно внимания тому, что происходило в провинции…»
0_103169_dc374a9b_XL.jpg
Опять Тоёхара Кунитика — О:ока и Тэннитибо:

Судья не сдаётся. Он договорился о том, чтобы Ёсимунэ встретился со своим «сыном» через десять дней, сам тем временем сказался больным и заперся в усадьбе — а двоих лучших своих соглядатаев отправил в Кии. От Эдо до Кии — четыре дня пути, столько же обратно, на расследование на месте остаётся меньше двух дней, но это последняя надежда.
Десять дней на исходе, а соглядатаи не вернулись. Ясно, что Тэннитибо:, как только будет признан сёгунским сыном, потребует головы О:оки. Судья с женою и сыном уже облачились в белое и готовятся совершить самоубийство, трогательно прощаются друг с другом. Но тут, наконец, возвращаются сыщики. «Ну что, удалось что-нибудь выяснить? — спрашивает О:ока. — Жива ли ещё мать той девушки, возлюбленной сёгуна, которую я вас просил найти?» — «Нет, увы, она умерла — точнее, её убили почти два года назад. Но один свидетель у нас есть, тоже из тех мест — точнее, он жил там в пору убийства. Его зовут Кю:сукэ, и он готов рассказать много любопытного про этого Тэннитибо:. Мы даже раздобыли вещественные доказательства!»
И вот на следующий день О:ока вновь приглашает Тэннитибо: в свою управу — но на этот раз ведёт себя с ним очень почтительно, почти подобострастно. Тэннитибо: на этот раз сопровождают только Акасака и Фудзии, Яманосукэ нет, и их это, кажется, беспокоит. Но О:ока словно бы не замечает отсутствия одного из приглашённых. Он сообщает, что уже завтра Тэннитибо: сможет встретиться со своим отцом; однако перед тем сёгун желал бы лично взглянуть на своё письмо и меч. Последнее не очень радует заговорщиков, но, в конце концов, обе вещи подлинные — и Тэннитибо: передаёт их судье. Затем О:ока заявляет: «Сёгун изволил пожаловать вас одеянием!» На подносе появляется узел из богатой ткани, Тэннитибо: развязывает его — и видит собственную старую куртку, замаранную в собачьей крови. «Что это за шутки? Учтите, судья, что я воспринимаю ваш поступок как прямое оскорбление мне и всему роду Токугава!» — восклицает он негодующе. «Не помните? Придётся позвать того, кто помнит!» О:ока вызывает свидетеля, появляется Кю:сукэ, мрачный и неприветливый, и говорит «сёгунскому сыну»: «Ну, здорово, Хо:таку! Это же из-за тебя за мною гоняются по всей стране уже почти два года. Я тебя видел в Мино, да не успел до тебя там добраться, ты уже улизнул». — «Кто это? — вопрошает Тэннитибо:. — Я не знаю этого человека!» — «Да мы ж с тобою при храме под одной крышей жили, в одну баню ходили! — упорствует Кю:сукэ. — Легко проверить: у того Хо:таку, с которым я мылся, на плече круглое родимое пятно было. А у вашей милости с этим как?»
Акасака и Фудзии переглядываются, Тэннитибо: колеблется — и в это время ему приносят записку от Яманосукэ. Это — предсмертное письмо: «Я совершил ошибку и, боюсь, навёл судью на опасную мысль. В любом случае, он нас раскусил и поселил сомнения уже во многих князьях и сановниках. Прощайте — я предпочитаю умереть от собственной руки, а не от руки палача». Акасака и Фудзии ещё готовы запираться, но Тэннитибо: смотрит на судью и внезапно ухмыляется: «Ну что ж, похоже, я проиграл. Но это были увлекательные два года!» О:ока зовёт стражу, и самозванца с его товарищами выводят прочь.

На сцене, конечно, вся эта пьеса — чистый поединок между Тэннитибо: и О:окой, хотя лицом к лицу они сталкиваются только пару раз. Судья здесь такой же, как обычно в Кабуки — умный, проницательный и упрямый; а Тэннитибо: играют как «обаятельного негодяя» вроде Гомпати или цирюльника Синдзы. Любовной истории ему не досталось (или она выпала после первых же постановок), но это не мешает ему быть юным и наглым красавцем (Мокуами ради этого даже омолодил его на добрый десяток лет), и играют его обычно первые «звёзды». А в первой постановке Тэннитибо: играл самый любимый Мокуами актёр — Оноэ Кикугоро: Пятый, а судью — Бандо: Хикосабуро: Пятый, тоже прекрасный мастер; на последней картинке Кунитики в ролях — именно они.

Via

Snow

Самозванец (1)

0_10316f_f9cfe069_L.jpg

1.
Японская история не очень богата самозванцами — по крайней мере, по сравнению с русской. Но, конечно, и там они появлялись, и об одном таком случае — и посвящённой ему пьесе Кабуки — мы хотим рассказать.
Дело было в 1728 году. В Эдо объявился некий монах-воин с полуострова Кии, называвший себя Тэннитибо: Ёситанэ и утверждавший, что он — внебрачный (и даже добрачный) сын правящего сёгуна, Токугавы Ёсимунэ. Его сопровождало и поддерживало несколько ро:нинов — самураев, лишившихся службы; они явно рассчитывали в случае признания притязаний Тэннитибо получить при нём хорошие места.
Дело выглядело странным. С одной стороны, для начала XVIII века монах-воин — это уже почти мятеж, считалось, что от них давно избавились, да и не нужны они в наше мирное время. С другой стороны, появление такого сына сёгуна было менее невероятно, чем могло бы.
Дело в том, что Токугава Ёсимунэ (徳川 吉宗, 1684–1751; он, как положено, сменил за жизнь несколько имён, но мы уж будем звать его проследним и главным) сам был не вполне обычного происхождения. Он принадлежал к боковой ветви рода Токугава, первым и последним сёгуном среди его предков был, собственно, родоначальник — Иэясу, прадед Ёсимунэ. С тех пор никто из этой ветви не просто не занимал места сёгуна, но даже не притязал на подобное — они тихо жили в отведённом им уделе (кстати, как раз на Кии). Удел был богатый, но это не помешало отцу Ёсимунэ залезть в долги совершенно сказочные, да ещё цунами по полуострову прошлось... В довершение всех бед в 1715 году отец и оба старших брата умерли в моровое поветрие; юноша унаследовал удел и долги. И начал, как умел, поправлять хозяйство — до конца не преуспел, но, в общем, сотворил за год настоящие чудеса.
А в Ставке тем временем дело было неладно. Умер один сёгун, потом другой, его преемник, потом малолетний наследник этого преемника, семилетний сёгун Иэцугу — и основная ветвь рода Токугава оборвалась. Начали искать подходящего человека среди отпрысков боковых ветвей — и выбор пал на Ёсимунэ, молодого, здорового, способного, успевшего обзавестись связями среди виднейших конфуцианцев вроде Араи Хакусэки. Ёсимунэ правил тридцать лет — и оказался едва ли не лучшим сёгуном из всей династии: умным, дельным, решительным, спокойным и умеренным… И, что окажется немаловажно для нашей истории, он очень хорошо умел подбирать себе сподвижников и помощников.
0_103165_b37d56b4_XL.jpg
Это Ёсимунэ уже пожилой. Но портрет хороший.

На двенадцатом году правления Ёсимунэ и объявился Тэннитибо. В Ставке прекрасно знали всех жён, наложниц и любовниц предыдущих правителей — но никто не представлял, с кем там у себя на Кии имел дело в юности Ёсимунэ. Вообще-то он отнюдь не слыл женолюбивым — но мало ли… Спросили сёгуна напрямую — он прямо и ответил: «Не знаю. Вполне может быть, это и мой сын. Надо разобраться». Разбирательство вёл сановник Ина Хандзаэмон, прилежный и тщательный. (Его отец, Ина Хандзаэмон Таданобу, был человеком примечательным: это он после страшного извержения Фудзи в 1707 году, когда выжгло все окрестности Эдо, сумел изобрести способ восстановить плодородие на полях. Но это требовало времени, а крестьяне, лишившиеся и урожая, и жилья, и — по крайней мере, временно, — самой земли, мёрли с голоду, перекапывая под его руководством залитые лавой поля. Ина Таданобу раз выбил им маленькое пособие, другой — этого не хватало; тогда он на свой страх и риск раздал крестьянам казённый рис из хранилищ ставки, объяснил, как работать дальше, и покончил с собою. Рис не отобрали, семью его не тронули, а после Реставрации Мэйдзи Ина Хандзаэмон Таданобу стал одним из первых токугавских деятелей, кому поставили памятник, а немного позже признали божеством, воздвигли святилища и почитают в святилище о сих пор.)
Ина Хандзаэмон-младший провёл расследование, занявшее около года, и выяснил: Теннитибо: действительно с Кии, ему тридцать лет — по годам вполне годится в ранние сыновья сорокапятилетнему сёгуну. В младенчестве мать (её личность усыновили) увезла его в Эдо, через четыре года скончалась, мальчика (которого звали Ханносукэ) отдали на воспитание монахам. Он вырос при храме, получил имя Кайгё:, из храма ушёл в отшельники, сам присвоил себе новые имена — Гэндзибо: Тэннити, а потом Тэннитибо: Ёситанэ, — и, наконец, объявил себя сыном сёгуна. Товарищи Тэннитибо: (их, конечно, тоже допросили) свидетельствовали противоречиво, сам сёгун, ознакомившись с итогами расследования, сказал: «Нет, похоже, всё-таки не мой сын. А жаль, даровитый юноша». Тэннитибо: признали самозванцем и казнили.
Было бы удивительно, если бы кабукинские драматурги прошли мимо такой истории. Правда, ставить пьесы, действие которых происходит в текущие, токугавские времена, было запрещено цензурой. Но имелся почти безотказный способ обойти запрет: перенести действие в совсем старинные времена, а имена исторических персонажей на сцене немного изменить. Никого из зрителей это не обманывало, но цензура, как правило, такой отмазкой удовлетворялась. Так поступили и тут: сперва Сакурада Дзисукэ Третий в 1849 году, а через пять лет — и молодой Каватакэ Мокуами сочинили по пьесе про нашего самозванца. Действие перенесли в пору первого сёгуната, а главного героя условно переименовали: его имя, Тэннитибо: (天一坊), записали с другим иероглифом в середине (天日坊). Другие имена (его сподвижников) тоже немного переделали, а сёгуна вообще, кажется, по имени называть не стали. И, несмотря на всю скользкость темы, обошлось: цензура пропустила. Самозванец, конечно, — но ведь он в пьесе нехороший, и его разоблачает праведный судья, так что всё благонадёжно.
0_103166_b02e2b48_XL.jpg
Гравюра Куниёси к пьесе Сакурады Дзисукэ

Кстати, о праведном судье: больше всех пострадал как раз Ина Хандзаэмон-младший, которого из пьесы вообще выкинули. По простейшей причине: все-все зрители прекрасно знали, кто был гениальным следователем и праведным судьёю в правление Ёсимунэ. Конечно, знаменитый О:ока Тадасукэ (大岡忠相, 1677–1752), герой народный повестей и уже многих пьес Кабуки и кукольного театра! Тот самый, который уличил вора, допросив изваяние бодхисаттвы Дзидзо:, тот самый, который вынес решение, что за запах еды платят звоном монет, тот самый, к которому уже привязано ещё с десяток расхожих сюжетов! (Мы несколько пьес о нём уже пересказывали, в том числе и сочинения Мокуами.)
0_103164_2ffdff14_orig.jpg

Самое раннее, кажется, изображение О:оки

Обе пьесы имели успех — на судью О:оку эдосцы были готовы смотреть неустанно, а сам Тэннитибо: получился, конечно, злодеем, но при этом ещё и романтическим красавцем. Потом постепенно они сошли со сцены; а потом произошла Реставрация Мэйдзи, в стране многое изменилось, в театре Кабуки — тоже, и Каватакэ Мокуами не замедлил этим воспользоваться. Токугавские ограничения теперь отменяются, переносить действие во времени и менять имена больше не нужно, исторически достоверные пьесы поощряются властями — особенно если они показывают язвы старого режима. Так не вернуться ли к скандальному сюжету и не написать ли новую пьесу в современном духе?
Так Каватакэ Мокуами и поступил: в 1875 году была поставлена его новая пьеса «» (扇音々大岡政談, «О:ги бё:си О:ока сэйдан»), или просто «Дело Тэннитибо: и О:ки» (天一坊大岡政談, «Тэннитибо: О:ока сэйдан»; обратите внимание — имя героя уже пишется «исторически достоверно», через знак 一, а не через日!). История получилась увлекательная (и изрядно длинная). Вот что происходит в этой пьесе, если излагать её по немного сокращённой (в основном за счёт любовной линии) современной постановке.

2.
Действие начинается в селе Хирано на полуострове Кии. Здесь стоит большой и небедный храм бодхисаттвы Каннон — по крайней мере, его настоятель может позволить себе не только монахов-служек, но и прислугу из мирян (в том числе женскую, что по уставу, конечно, не положено). Вот сейчас в храм пришёл крестьянин Сакубэй, отец молодой храмовой служанки по имени Осимо. Он просит отпустить девушку из храма: дело в том, что он, Сакубэй, так глубоко увяз в долгах, что ему ничего не остаётся, как продать свою дочь в весёлый дом. Иначе он и землю потеряет, и заимодавцы с ним разберутся по всей строгости. Настоятель выслушивает, понимающе кивает, потом говорит: «Даже неразумная скотина, пребывая близ храма, получает надежду на лучшее следующее рождение; ты же хочешь лишить этого родную дочь да ещё и ввергнуть её в бездну порока! Вот тебе деньги, заплати свои долги и больше не беспокой меня по этому поводу». Крестьянин разворачивает вручённый ему свёрток — там пятьдесят золотых, на такие деньжищи можно двадцать лет прожить! (Почти во всех пьесах Кабуки суммы, участвующие в действии, сказочно велики — так и тут…) Счастливый Сакубэй кланяется и убегает, пока монах не передумал.
А настоятель вызывает к себе Осимо, рассказывает ей, что произошло, и прямо заявляет: «До сих пор, милочка, ты противилась всем моим домогательствам, но теперь — всё! Станешь моей любовницей — а иначе я потребую у твоего отца деньги назад, и не менее сурово, чем его прежние заимодавцы. Ты же почтительная дочь, ты до такого доводить не будешь…» Осимо плачет, говорит, что у неё уже есть возлюбленный, с которым она обменялась клятвами. «И кто же это?» — «Кю:сукэ, здешний же слуга. Что же мне делать? Сохраню ему верность — подведу отца, отдамся вам — клятву нарушу, и так, и так гореть мне в аду!» Настоятель в ярости, но не отступается: «Раз так, пойду и прямо сейчас заставлю твоего отца вернуть моё золото — он не мог успеть его потратить!» И правда уходит решительным шагом.
Тут как раз вернулся сам Кю:сукэ, которых хлопотал в деревне по поручению настоятеля. Девушка, плача, рассказывает ему всё. Парень в затруднении: «Плохо дело! Ну да ладно, дочерний долг важнее всего — я освобожу тебя от клятвы верности!» — «Нет уж, я тебе не изменю ни за что! Лучше утоплюсь!» — «Ты учти, — говорит Кю:сукэ, — я всё равно вынужден покинуть храм. Пришло письмо из моих родных краёв, вот смотри: матушка сильно захворала, просит вернуться, а то могу её уже в живых не застать. А это далеко отсюда, в земле Мино!» — «Так давай и я с тобою!» — «А как же твой батюшка?» — «Да выкрутится он, я его знаю!» — «Ну так и прекрасно, отправимся вместе, с матушкой моей познакомишься! Ты, пожалуй, права: иначе ведь я этого развратного настоятеля своими руками изувечу, а бить монаха — великий грех!» И, достигши согласия, они бегут собирать в дорогу свой скудный скарб. Так что даже убедительно выглядит обычный кабукинский штамп: парень, впопыхах заталкивая в рукав письмо из дома, роняет его и не замечает этого.

Сам Кю:сукэ — не монах и не послушник, такой же наёмный работник при храме, как и Осимо. Но есть в храме и молодой служка, он же ученик настоятеля, готовящийся принять сан. Зовут его Хо:таку, и история его печальна. В раннем детстве он остался сиротой, его подобрала совсем маленьким пожилая женщина по имени Осан и несколько лет растила, а потом отдала на обучение в храм Каннон. С тех пор минуло десять лет, но Хо:таку продолжает поддерживать добрые отношения с «бабушкой», хотя, загруженный работой, и редко с ней видится (старушка живёт не в самой деревне Хирано, а на выселках). Но сегодня, в день своего семнадцатилетия, юноша выбрался её навестить, да ещё принёс вкусной еды и выпивки (позаимствовав их из храмовых приношений). Осан очень ему рада, извиняется, что у неё не прибрано: она как раз собиралась травить крыс, всю утварь передвинула, чтобы отраву по щелям рассовать. Уселись, закусывают, выпивают. Старушка говорит: «Вот тебе сегодня семнадцать лет — выходит, ты не только в один год, а и в один день родился с моим бедным внучком! Он-то и света белого толком повидать не успел — в тот же день, семнадцать лет назад, как родился, так и помер, и дочка моя бедная его не пережила — тяжкие роды были… Недаром я как тебя маленького приметила, так сердце и подсказало: надо взять мальчика к себе, будет мне вместо внука, чтоб совсем уж одной не оставаться!» — «Скажи, бабушка, — спрашивает Хо:таку, — а что это за нарядный узел у тебя в углу лежит? Никогда его раньше не видел». — «А ему уже столько же лет, как тебе. Я раньше не рассказывала, но теперь ты уже большой, худого не будет. Дочка моя в ту пору служила в замке; приглянулась молодому барину, не соблюла себя — ну, и понесла от него. Из замка её отослали домой, но барин, надо сказать, повёл себя по-хорошему: дал ей письмо, в котором признавал ребёнка, если тот родится, а коли ещё и мальчик будет и вырастет — то дал для него меч приметный, с семейными своими знаками. Чтоб даже если разнесёт их судьба по разным краям — могли они при встрече друг друга узнать, и отец бы о милой да о сыне позаботился. Только не вышло ничего: померла моя дочка-то, и маленький с нею вместе…» Старушка плачет, потом добавляет: «А молодой барин-то тот далеко пошёл: ещё дочь моя жива была, когда его вызвали в Ставку и сделался он ни много ни мало самим сёгуном! Такая уж у меня злая судьба: могла бы быть бабкой сёгунского сына, жить в золотых теремах, а осталась одна-одинёшенька, только ты у меня и есть…» Хо:таку подливает и подливает старушке, а когда та засыпает, бросается к узлу и развязывает его. Всё верно: там и письмо, и драгоценный меч! Поколебавшись, он обматывает бедной Осан голову драгоценной тканью, из которой был связан узел, и душит её. А потом уходит, прихватив письмо, меч и пакет с крысиным ядом, чтобы больше никогда не возвращаться в эту нищую лачугу.
0_10316d_ad755a1a_XL.jpg

Таким его изобразил Тоёхара Кунитика

Направляется он прямо в храм Каннон — там ни настоятеля, ни слуг, только лежит оброненное Кю:сукэ письмо из края Мино. Хо:таку быстро соображает, что произошло, и письмо припрятывает. Тут возвращается очень злой настоятель. Осимо не ошиблась в своём отце: едва в руки Сакубэю попали такие большие деньги, его и след простыл (и сразу предупредим, что больше в этой пьесе он так и не появится).
«Где эта девчонка Осимо?» — «Нет её, досточтимый, — отвечает Хо:таку, — и Кю:сукэ нету, и вещей их не видно. Уж не сбежали ли они вместе — давно ведь крутили любовь…» Настоятель хватается за сердце: «Не иначе, они все трое сговорились — отец, дочь и этот молодой негодяй! Сбежали и кутят сейчас где-нибудь на мои денежки! А ведь это, по сути, святотатство, ограбление храма — ох, ох!» — «Успокойтесь, досточтимый — давайте я вам целебного травяного сбора заварю, а потом на ясную голову и сообразим, как нам их поймать!» — увещевает Хо:таку. «Давай!» — машет рукою настоятель и, когда ученик приносит ему отвар, жадно выпивает всю чашку. А потом начинает биться в крпчах и харкать кровью — ибо Хо:таку сдобрил снадобье крысиным ядом. Теперь он бьёт тревогу, зовёт соседей. Соседка прибегает, спрашивает, что стряслось; настоятель хрипит: «Кю:сукэ… Сакубэй… Осимо… погубили… отравы подмешали… покарайте…» — и падает замертво. Соседка бежит за старостой и односельчанами, а Хо:таку залезает в храмовую казну и выгребает оттуда деньги — всё равно всё спишут на беглецов!

Тем же вечером Кю:сукэ и Осимо, ни о чём не подозревая, бредут в сторону Мино вдоль побережья залива. Они, однако, боятся, что настоятель снарядил за ними погоню — так что заметив вдали мерцание фонаря, на всякий случай прячутся в ближайших кустах.
Фонарь несёт Хо6таку, за спиной у него большая корзина, за поясом — сёгунский меч, а за пазухой — письма. Он разыграл перед односельчанами отчаяние и объявил, что догонит негодяев, отравивших настоятеля, и во что бы то ни стало отомстит! Ему пожелали удачи, и он был таков: «Хватит мне быть сиротою без кола, без двора — теперь у меня есть доказательства, что я сын самого сёгуна! Отныне я больше не Хо:таку — а, скажем, Тэннитибо:, пока сёгун не даст мне более достойного имени!» тут слышатся лай и рычание — это стая бродячих собак, расплодившихся под защитой законов сёгуна Цунэёси, нападает на одинокого путника. Но с Хо:таку сладить непросто — он выхватывает меч, отбивается, одну собаку рассекает чуть не надвое, остальных обращает в бегство. Переведя дух, он раздевается, вымазывает свою куртку в собачьей крови, бросает её на берегу, а рядом — письмо из Мино, подобранное возле храма. Затем топит труп собаки в море, достаёт из корзины чистую одёжку — это наряд паломника, направляющегося в святилище Исэ — и переодевается с головы до ног. Натоптав побольше следов, он продолжает свой путь.
Всё это видят из кустов Кю:сукэ и Осимо, и парень узнаёт брошенный листок. Но прежде чем он успевает выбраться из зарослей и подобрать его, появляются сельчане с фонарями, а во главе их — сам староста. Он находит листок, окровавленную одежду, и заявляет, что ему всё ясно: храбрый Хо:таку догнал преступную пару, но не справился с ними, Кю:сукэ и его прикончил и в море сбросил, вон кровавый след к берегу тянется! Ельчане негодуют, но дальше продолжать облаву на таких опасных головорезов не решаются и возвращаются в Хирано, забрав улики. А влюблённые понимают, что возвращаться им теперь никак нельзя: оправданиям не поверят. И, обсуждая, что им теперь делать, они крадучись уходят.

(Окончание будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2, 3)
Двигались путешественники очень медленно, то и дело пересаживаясь с одного неисправного судна на другое или ожидая починки. Но бывало и приятное разнообразие.

13 августа
[…] Мы в каюте. Ленивый разговор о прошедшем дне: поломки больше, чем думали сначала, – не только на корме, но и на носу сорвало все. Цепь на руле лопнула, ослабели блоки рулевые, что-то в машине, и поломаны колеса, дрова на исходе и нет провизии. Ездили за ней на другой пароход, но нигде ничего нам не дали. […] Разговор обрывается вдруг появлением Н. Е. Б[орминского, техника экспедиции]. Общий радостный крик.
Он приехал на пароходе «Посьет».
– Ну, как же вы?
Н. Е. сел, пригнулся, по обыкновению, и смотрит, точно соображает, как же действительно он?
– Да ничего.
– Много дичи настреляла?
– Да я ведь не дичь стрелял, а рыбу ловил. Я ведь двенадцать сомиков поймал. Прихожу: уехали, говорит хозяйка. Я так и сел. Вот тебе и раз, думаю. Дал с горя себе слово никогда не удить рыбу.
– Ну?
– Ну, тут пришел Р.: объяснил. Я с горя и курить начал.
Н. Е. в доказательство смущенно вынул и показал коробку папирос.
– Ну, как же вы доехали?
– Доехал, положим, хорошо. Р. – хороший он человек – сейчас же повел меня на пароход, представил всем.
– Дамы были?
Н. Е. отвечает не сразу, улыбается и нерешительно говорит:
– Были.

– Смотрите, смотрите, – говорит доктор, – он весь сияет.
Совсем юное еще лицо Н. Е. действительно сияло. Голова его слегка ушла в плечи, он сидит и словно боится пошевелиться, чтобы не разогнать приятных воспоминаний. Только глаза, красивые, лучистые, смотрят, не мигая, перед собой.
– Ну, рассказывайте же, молодой тюлень, – кричит доктор.
– Да что рассказывать, – медленно, не торопясь начинает Н. Е., – видите, в чем дело. Ехала на том пароходе одна дама.
– Гм… дама, – басом перебивает доктор и крутит усы.
– Да не дама… дочь у нее, – смущенно дополняет Н. Е.
– Дочь?.. Черт побери.
– Четырнадцати лет.
– Что? Ха-ха-ха. Вот так фунт…
– Такая симпатичная, просто прелесть. Мы с ней рыбу удили.
– После зарока-то?
Н. Е. совсем смущен. Мы все хохочем.
– Да вот, – разводит он смущенно руками, – так уж вышло… Рыбы много… Только успеваешь закидывать удочки… И так еще: сомок сорвется, а какая-то рыбушка боком на крючке. Три раза так вытаскивали. Я нигде никогда столько рыбы не видал…
– У нас нынче Н. А. из револьвера застрелил рыбу.
– А вот скоро кета пойдет, – здешняя рыба, – с моря; она прямо стеной плывет, одним неводом их до двух тысяч пудов вытаскивают враз.
– В пятнашки с ней играли, – говорит тихо Н. Е.
– С кем? С кетой? Да он совсем влюблен, – орет доктор, – нет, ему песни надо петь.
Доктор снимает гитару и говорит:
– Ну, слушайте.
Он поет, а Н. Е. так и замер.
– Хорошо?
– Хорошо, – чистосердечно признается Н. Е. и улыбается.
Белые зубы его сверкают, глаза видят другой свет.
– Да ну вас к черту, уходите, – смотреть завидно…
– И то: ехать пора.
– Да как же вы поедете?
– Да вот: свезут на берег, а там версты две берегом… трава высокая по пояс, да мокрая…
– А как вы спите без подушки, одеяла?
– Так и сплю, – теперь ящик какой-то под головою.
Как мы его ни удерживали, как ни пугали барсами и тиграми, Н. Е. ушел.
Дождь будет мочить его, будет один он пробираться темной ночью в мокрых камышах. Что ему дождь, камыши, тигры? Весь охваченный пеньем и памятью встречи, он будет идти, и кто знает, эта прогулка не будет ли лучшей в его жизни?..
– Экая прелесть, – говорит доктор после ухода, – сколько ему лет?
– Двадцать два.
– Завидно, ей-богу.
– Да вам-то много ли?
– Двадцать пять, – грустно вздыхает доктор. […]

14 августа
Наш молодой капитан неутомим. Всю ночь возился и теперь носится по палубе, своими длинными ногами делая громадные шаги. Совсем было выправил нос «Игнатьев», но опять оборвался канат, и мы, как-то перевернувшись на 180°, врезались опять в ту же мель. Ну и канат… […] И вдруг, когда, казалось, всякая надежда исчезла, что-то произошло, и неожиданно всунулась в каюту нашу голова капитана.
– Снялись…
Это было так хорошо, что вопрос, как снялись, был второстепенным.
[…] Правый берег – маньчжурский. Хотя победителями всегда были маньчжуры и всегда китайцев били, но китайцы шли и шли, и теперь культуру маньчжур бесповоротно сменила китайская стойкая, все выносящая культура. Последние вольности маньчжуров отбираются одна за другой, и некогда всесильная родина последней династии, теперь она только ничтожная провинция в сравнении с остальным громадным Китаем.
Маньчжуры напоминают наших казаков Сечи. Такие же бритые, с длинными усами, мужественные и мрачные. Но их теперь уже так же мало, как и зубров Беловежской пущи. Все проходит…
Кучка матросов разговаривает.
Все это уже знакомые люди: вот стоит кузнец, в светло-голубой грязной куртке, таких же изорванных штанах, жокейской шапочке, громадный, с крупными чертами лица, с умными большими глазами. Другой матрос, тоже громадный, в плисовых штанах, рубахе навыпуск, высоких сапогах, с большой окладистой рыжеватой бородой. На матроса не похож: скорее на русского кучера, когда, отпрягши лошадей, свободный от занятий, он выходит погуторить на улицу.
Третий, маленький, тоже русый, в пиджаке и высоких сапогах, с лицом, испещренным оспой, и мелкими, как бисер, чертами.
– Это что за горы – гнилье, этот камень никуда не годится, – говорит кузнец, – так и рассыпается… Горы за Байкалом… Идешь по берегу, и нельзя не нагнуться, чтобы поднять камешек, набьешь полные карманы, а впереди еще лучше. Высыпешь эти, новые начнешь набирать…
Это мирное занятие не подходит как-то ко всей колоссальной и мрачной фигуре кузнеца.
Разговор обрывается.
Переселенцев вовсе мало нынче: только и плывут на плотах. То и дело мимо нас плывут такие плоты, большие и маленькие. Стоят на них телеги, живописные группы мужчин, женщин, детей, лошади, коровы. Огонек уютно горит посреди плота.
Наш пароход разводит громадные волны для таких плотов, и их качает, и усиленно гребут на них.
Эти плоты дойдут до Благовещенска, где и продадут их переселенцы, выручая иногда за них двойные деньги.
– Что, второй пароход всего с переселенцами. А назад едущих довольно…
– Земель мало? – спрашиваю я.
– По Зее есть… не устроено… кто попадет на счастье, а кто мимо проедет, никто ничего не знает…
Это бросает, как бьет молотом, кузнец.
– У вас ввели мировых? – спрашиваю я.
– Ввели.
– Довольны?
– Если не испортятся, ничего.
– Как испортятся?
– Как? Взятки станут брать… Русскому человеку, бедному, дохнуть нельзя, а китайцам – житье. Закона нет жить им в Благовещенске, а половина города китайская… Грязь, как в отхожем месте, у них: ничего…
– Нечистоплотны?
– Падаль едят, конину, собак – грязь… тьфу… Водкой своей торгуют.
– Тайком?
– А так… дешевая и вдвое пьянее нашей… Сейчас напейся, – сегодня пьян, а завтра выпей натощак полстакана простой воды, и опять пьян на весь день… ну и тянется народ за ней… Китаец всякому удобен… Положим, не торопи его только – он все дело сделает. А против русского втрое дешевле… Опять русскому должен – надо отдать… Если по шее ему, и он сдачи умеет дать; а китайцу дал по шее да пригрозил полицией, – уйдет без всякого расчета и не заикнется…
Молчание.
– И вот какое дело, – говорит кузнец, – совсем нет китайских баб. Китайцев, ребятишек – все мальчишки, а баб нет; штук десять на весь Благовещенские может же десять их такую уйму народить? И вот я в ихней стороне пробирался и чуть под пулю не попал, – у них это просто, – и в фанзах ихних мало баб…
– Прячут от нас, боятся обиды, – глубокомысленно вставляет с мелкими чертами лица матрос.
– Положим, – говорит кузнец, – нельзя и нашего брата хвалить. Не то, что уж на своей стороне, а на ихней без всякого права заберется к ним, то за косу дернет, то толкнет, то к бабам полезет… А ведь китаец, когда силу свою чует, – его тоже не тронь…
Кузнец мотает головой.
– В какую-нибудь ночь да выйдет же от китайцев резня в Благовещенске: все счеты свои сведут… И откуда они только берутся: батальон, два в другой раз вышлют на облаву, всех к реке их, прочь на свою сторону, а на другой день еще больше их…
– Ну, так как же? Чем бы полиция кормилась? Для этого и гонят, чтоб потом опять пустить. […]

15 августа
Сегодня пошли с четырех с половиной часов утра; тумана почти не было. Идем хорошо и хотим, кажется, на этот раз без приключений добраться до Благовещенска.
Доктор лежит и философствует.
Я смотрю на него и думаю: тип ли это девятидесятых годов если не в качественном, то в количественном отношении. Он кончил в прошлом году. Практичен и реален. Ни одной копейки не истратит даром. Ведет свой дневник, педантично записывая действительность. Ест за двоих, спит за троих. Решителен в действиях и суждениях. Знаком с теорией, симпатии его на стороне социал-демократов, но сам мало думает о чем бы то ни было. Вообще все это его мало трогает. То, что называется квиетист. […]
– Ура… Благовещенск! – кричит сверху Н. А.
Мы бросаемся на палубу.
Оба берега Амура плоские, и горы ушли далеко в прозрачную даль.
Благовещенск как на ладони, – ровный, с громадными, широкими улицами, с ароматом какой-то свежей энергии: он весь строится. Впечатление такое, точно город незадолго до этого сгорел. И как строятся! Воздвигаются целые дворцы. Люди, очевидно, верят в будущность своего города.
Положим, в сорок лет город дошел до сорока тысяч населения, являясь центром всей золотой промышленности.
На слиянии Амура и Зеи, против того места Маньчжурии, где наиболее густо население ее.
Пока дела Маньчжурии минуют Благовещенск, но говорят, что с окончанием постройки Маньчжурской дороги вся торговля перейдет в руки русских купцов.
Все во всей Сибири рассчитывают на эту Маньчжурию, от купца до последнего рабочего, и кузнец нашего парохода говорит:
– Вот бог даст… Эх, золотое дно…

0_103330_790910b1_XL.jpg

21 августа
Мы выехали из Благовещенска 19-го.
Пароход наполнен пассажирами, которых раньше мы всех обогнали на лошадях. Теперь они удовлетворенно посматривают на нас: «Что, дескать, обогнали?»
Мы в роли побежденных покорно сносим и приветливо смотрим на всех и вся.
Впрочем, редко видим их, заняты каждый своим делом.
Редко видим, но знаем друг о друге все уже. Кто об этом говорит нам? Воздух, вероятно, пустота Сибири, где далеко все и всех видно. Это общее свойство здешней Сибири: народу мало, интересов еще меньше, и все всё знают друг о друге.
Как бы то ни было, но я знаю, что рядом, например, со мной в такой же, как и моя, двухместной каюте едут две барышни. Одна в первый раз выехавшая из Благовещенска в Хабаровск. Она робко жмется к своей подруге и краснеет, если даже стул нечаянно заденет. Известно, что при таком условии все стулья всегда оказываются как раз на дороге, и поэтому здоровая краска не сходит с ее щек. Это, впрочем, делает ее еще более симпатичной. Вторая – бестужевка. Она едет из Петербурга в Хабаровск учительницей в гимназию. Большие серые глаза смотрят твердо и уверенно. Стройная, сильная фигура. Спокойствие и уверенность в себе и своей силе. Она одна проехала всю Сибирь: для женщины, а тем более девушки, – это подвиг.
– Где счастье? – спрашивает ее кто-то на палубе.
– Счастье в нас, – отвечает она.
Я слышу ее ответ и смотрю на нее. – Она спокойно встречает мой взгляд и опять смотрит на реку, берег.
Широкая раньше и плоская долина Амура опять суживается. Снова надвигаются зеленые холмы с обеих сторон. Это отроги Хинчана. Здесь уже водятся тигры, и взгляд проникает в таинственную глубь боковых лощин. Но старого леса нет и здесь: не защитили и тигры, и всюду и везде только веселые побеги молодого леса.
[…] За общим ужином молодой помощник капитана рассказывает досужим слушателям о красоте и величине местных тигров, барсов, медведей.
Медведи здешних мест, очевидно, большие оригиналы: перед носом парохода они переплывают реку; однажды, во время стоянки, один из них забрался даже в колесо парохода.
– И что же? – с ужасом спрашивает одна из дам.
Доктор грустно полуспрашивает, полуотвечает:
– Убили?
Смех, еще несколько слов, и знакомство всех со всеми завязано.
Потерянное время торопятся наверстать. После ужина доктор поет, Н. А. играет, он же по рукам определяет характер и судьбу каждого. Он верит в свою науку и относится к делу серьезно. Одну за другой он держит в своих руках хорошенькие ручки и внимательно рассматривает ладони. Чем сосредоточеннее он, чем больше углубляется в себя, тем сильнее краснеют его уши. Они делаются окончательно багровыми и прозрачными, когда одна из дам, у которой оказался голос и которой он взялся аккомпанировать, совсем наклонилась к нему, чтоб удобнее следить за его аккомпанементом.
После пения он встал, как обваренный, поводит плечами и тихо говорит кому-то:
– Жарко…
[…] Прибавить остается, что учительница оказалась тоже сведущей в трудной науке хиромантии и читает по рукам судьбу человека. Но Н. А., очевидно, опытнее ее и с своим обычным деловым видом сообщает барышне разные тонкие детали этой науки. Такой-то значок указывает на то, что человек утонет, а такой-то – удар в голову. Барышня слушает его внимательно, вежливо, с какой-то едва уловимой улыбкой.

[…] Впала Уссури. Амур стал шире Волги у Самары и грозно плещется.
Китайцев все больше и больше. Здесь они старинные хозяева. Они уже однажды владели этим краем и бросили его. Возвратились вторично теперь, потому что в нем поселились те, у которых есть деньги. Эти «те» – мы, русские. Откуда наши деньги? Из России: за каждого здешнего жителя центр приплачивает до сорока рублей. Китайцы гребут эти деньги, без семейств приходя сюда и в том же году отнеся эти деньги туда, в Чифу, на свою родину, опять возвращаются в Россию с пустыми уже карманами, но с непреоборимым решением снова набить эти карманы и снова унести деньги домой.
Все идет, как идет.

0_1032a0_49e0d3a8_XL.jpg

Вчера за обедом местный интеллигент говорил:
– Китаец, Китай… Это глубина такая же, как и глубина его Тихого океана… Китаец пережил все то, что еще предстоит переживать Европе… Политическая жизнь? Китаец пережил и умер навсегда для этой жизни. Это игрушка для него, и пусть играет ею, кто хочет, – она ниже достоинства тысячелетней кожи археозавра-китайца: его почва – экономическая и личная выгода… С этой стороны нет в мире культуры выше китайской… То, что человечеству предстоит решать еще, – как прожить густому населению, – китаец решил уже, и то, что дает клочок его земли, не дают целые поля в России… Что Россия? Китай – последнее слово сельской культуры, трудолюбия и терпения…
Мы не понимаем друг друга. Мы моемся холодной водой и смеемся над китайцем, который моется горячей. А китаец говорит: «Горячая вода отмывает грязь, – у нас нет сыпи, нет накожных болезней, а холодная вода разводит только грязь по лицу». Платье европейца его жмет, и китаец гордится своим широким покроем. Китаец говорит: «Европеец при встрече протягивает руку и заражает друг друга всякими болезнями, – мы предпочитаем показывать кулаки».
Известно, что китайцы здороваются, прижимая кулаки к своей груди.
Интеллигент продолжал:
– Китаец культурнее и воспитаннее, конечно, всякого европейца, воспитанность которого, вроде англичанина, сводится к тому, что, если вы ему не представлены и если вы тонете, а ему стоит пошевельнуть пальцем, чтоб спасти вас, – он не пошевельнет, потому что он не представлен. И поверьте, у китайца свободы больше, чем где бы то ни было в другой стране. Несносного администратора вы не имеете средств удалить, а у китайцев, чуть лишнее взял или как-нибудь иначе зарвался, быстро прикончат: выведут за ворота города: «Иди в Пекин…» И назад таких никогда не присылают.
– А что вы скажете насчет рубки голов там? Кажется, довольно свободно проделывается это у них? – спросил я.
– Только кажется: попробуй судья отрубить несправедливо голову…
– Правда, что когда случаются возмущения а европейцы требуют казней, то китайские власти за десять-пятнадцать долларов нанимают охотников пожертвовать своими головами?
– Что ж из этого: китаец не дорожит своею жизнью, – чума, холера, голод и даром съедят…
– Возможен факт, сообщаемый одним туристом, что на вопрос: кого и за что казнят, ему отвечали, что казнят воинов, отбывших свой срок и не желающих возвращаться в свои семейства?
– Вполне возможен: очевидно, мошенник командир не уплатил им жалованья… Все это тем не менее в общем ходе жизни только пустяки…

22 августа
Виден Хабаровск. Где-то далеко-далеко, в зелени, несколько больших розовых зданий – красиво и ново.
– Розовый город, – сказал кто-то.
– Деревня, – поправил другой, – только и есть там, что казенные здания.
Подъезжаем ближе, значительная часть иллюзии отлетает: это действительно большие кирпичные здания – казенные здания, а затем остальной серенький Хабаровск тянется по овражкам рядами деревянных без всякой архитектуры построек.

0_10333b_4a607cc8_XL.jpg

На пристани множество парных телег, парных крытых дрожек, в пристяжку. Китайцев еще больше: здесь они всюду – на пристани, у своих лавочек, которые двойными рядами, сколоченные из досок, тянутся вверх по крутому подъему. В этих лавочках на прилавках грязно и невкусно лежат: капуста, морковь, арбузы, дыни, груши и яблоки, синие баклажаны и помидоры. Названия те же, что и на нашем юге, но блеска юга нет, нет и существа его – это отбросы скорее юга, все эти бледные, чахлые, жалкие и невкусные фрукты.
В городе музей, и так как до отхода поезда оставалось несколько часов, то мы успели побывать там. Музей хорош, виден труд составителей, энергия. Прекрасный экземпляр скелета морской коровы. Скелет больше нашей обыкновенной коровы с точно обрубленными ногами и задней частью, переходящей в громадный хвост. Как известно, это добродушное животное теперь уже совершенно исчезло с земного шара. Еще в прошлом веке их здесь, у берегов океана, было много, и они стадами выходили на берег и паслись там. А люди их били. Но коровы не боялись, не убегали, а, напротив, шли к людям и поплатились за свое доверие. Даже и теперь в этом громадном, закругленном, тяжелом скелете чувствуется это добродушие, не приспособленное к обитателям земли.
Чучела тигров, медведей, барсов и рысей, чучела рыб, земноводных, допотопных. Дальше костюмы и чучела всевозможных народностей.
Смотришь на эти фигуры, на эти широкие скулы, втиснутые щелками глаза, дышишь этим тяжелым воздухом, пропитанным нафталином, и переживаешь ощущения, схожие с ощущениями при взгляде на скелет морской коровы: многие из них, собственно, такое же уже достояние только истории. Он и живой с застывшим намеком на мысль в глазах кажется только статуей из музея. Я вспоминаю самоеда Архангельской губернии, когда впервые, в дебрях северной тундры, я увидел его, вышедшего вдруг на опушку своей тундры. Неподвижный, как статуя, в своем белом балахоне, таком же белом, как его лайка, его белый медведь, его белое море и белые ночи, безжизненные, молчаливые, как вечное молчание могилы. Не жизнь и не смерть, не сон и не бодрствование, не конец и не начало – какая-то мертвая полоса и в ней вымирающий самоед. Их тысяча или две, и не родятся больше мальчики…
– Надо, надо мальчиков, – говорит тоскливо самоед.
Но мальчиков нет, а рождающиеся изредка редко выживают: и мальчики и девочки – все умирают от той же черной оспы, и напрасно в опорожненную меховую торбу мать сует новое свое произведение – оно заражается.
Но кто выживает, тот вынослив и водку пьет с годового возраста. Тяжело и уморительно видеть, как, почуяв запах этой водки, маленький уродец высовывает голову из своего мешка. И, если ему вольют глоток в рот, он мгновенно исчезает и уже спит.
В передвижениях этот мешок с его обитателем самоед привязывает к своим саням, и прыгает мешок по снегу, догоняя сани.
Я вспоминаю другого вымирающего инородца, остяка, и его Обь, страну за Томском к северу, необъятную и плоскую, глухую страну, обитатель которой свое жалкое право на существование оспаривает у грозной водной стихии, у хозяина глухой тайги – медведя; где-нибудь, за сотни верст от жилья, встречаясь, они решают вопрос, кого из них двух сегодня будут ожидать дома.
– Если медведь встал на дыбы, – говорит остяк, – медведь мой, – и бросается медведю под ноги.
И пока этот медведь начинает своего врага драть с ног, остяк порет ему брюхо и торопится добраться до сердца. Ничего, что клочьями на ногах висит мясо, медведь уже мертвый лежит на земле.
Но пропал остяк, если умный медведь не встает, на дыбы, а бегает проворно на всех своих четырех лапах, – он сшибет тогда своего врага и задерет его. Не воротится остяк домой, и напрасно будут ждать его голые с толстыми животами дети, истощенная жена, все голодные, изможденные, все в сифилисе, все развращенные негодной по качеству водкой.
Это люди культуры взамен шкур принесли обитателю свои дары…
Хабаровцы, впрочем, пожалуй, могут и обидеться, что по поводу их города, лежащего на сорок восьмой параллели, я вспомнил вдруг о белых медведях и о всей неприглядной обстановке тех стран.
Что еще сказать о Хабаровске? Он основан всего в 1858 году, а назван городом всего в 1880 году. Жителей пятнадцать тысяч. Но, очевидно, это не предел, и город, как и Благовещенск, продолжает энергично строиться.

0_103337_d33336df_XL.jpg

Торговое значение Хабаровска передаточное – это пункт, от которого с одной стороны идет водный путь, а с другой – к Владивостоку – железнодорожный. Самостоятельное же значение Хабаровска только как центра торговли пушниной, получаемой от разных инородцев. Самый ценный товар – соболь, лучший в мире.
В смысле жизни, в Хабаровске все так же дорого, как и в остальной Забайкальской Сибири… […]

23 августа
Из окна вагона я вижу все ту же долину Уссури, поросшую болотной травой, вижу далекие косогоры, покрытые лесом.
– Хороший лес?
– Лесу здесь нет хорошего и пахоты нет, растительный слой ничтожен, подпочва, видите… да и болотиста…
Резервы, из которых взята земля для железнодорожного полотна, знакомят хорошо с строением почвы – вершка два чернозем, дальше белая глина.
– Год-два – колоссальный урожай девственной почвы, а затем удобрение…
Кругом все так же пустынно и дико, – нет жилья, нет следов хозяйства.
– Да, здесь нет ничего… Верст за триста, не доезжая Владивостока, начнутся поселения, да и там пока плохо…
Относительно сельского хозяйства здесь два диаметрально противоположных мнения. Одни говорят:
– Здесь особенная природа: один год в сажень, полторы вырастет пшеница, и одно зерно в колосе, а на другой год баснословный урожай, весь сгнивший от дождей, или соберут, начнут есть – судороги и все признаки отравления… Так и называются наши пшеницы – пьяные… Вы видите, что здесь природа и сама не выработала еще себе масштаб: о каком серьезном переселении может быть речь… Да надо сперва привезти сюда пятьсот тысяч и все их оставить на этих сельских опытах… Донских казаков, несчастных, переселили… Два года побились: пришли во Владивосток, поселились табором – везите назад… Второй год живут: женщины проституцией занимаются… А там, где как-нибудь устроились, еще хуже: захватили все к речкам, а полугоры и горы, отрезанные от воды, обречены, таким образом, на вечную негодность: участки надо было наделять не вдоль реки, а от реки в горы, – тогда другое и было бы…
– Да там болота…
– Осушите.
– Разве это посильно переселенцу?
– Это работа не переселенца… И без этой работы ни о каком серьезном заселении края речи быть не может…
Рядом с этим:
– Ерунда! Чудные места! Богатейшие места! Свекла, сахарные заводы, винокуренные, пивные заводы, табаководство… Земли сколько угодно…
– На сколько человек?
– По крайней мере на шестьдесят тысяч.
– Что вы? шестьсот тысяч.
– Тысяч сто двадцать, – решает авторитетно третий.
Во всяком случае для прироста стомиллионной России, все эти три цифры, если даже сложить их вместе, не составят особенной находки.
Что касается до того, действительно ли чудные места, лучшие для свеклы, табаку, то, судя по внешнему впечатлению, сопоставляя рядом с этим заявление о невыработанном-де еще и самой природой масштабе, казалось бы следовало усомниться. Но уверяют здесь так энергично…
Положим, здешние обитатели всегда, что бы ни заявляли, заявляют энергично и категорично… Некоторые злые языки говорят, что обитатель здешний попросту любит приврать. Без всякого дурного умысла.
Один в порыве откровенности так аттестовал себя и других:
– Врем; такого вранья, как здесь, не встретите нигде… Это специальное, особенное вранье: род спорта… Мы охотно отдаем залежавшийся хлам приезжему или вымениваем на интересное для нас… А если так, настоящий разговор, так ведь ничего мы в сущности не знаем, потому что едим, пьем – хорошо и едим и пьем – разговариваем, но ничего, кроме получений в разных видах денег от казны, не делаем. Прежде хоть на манз (китайцев) охотились, когда они с наших приисков хищнически возвращались к себе на родину: теперь и это запрещено… Теперь оправдываем хунхузов и ждем, когда благодарный китаец сам придет и окажет: «За то, что ты оправдал меня на суде, я покажу тебе уголь…» А другому покажет золото, а третьего надует: деньги выманит и ничего не покажет.


(Продолжение будет)

Via

Snow

0_1036a9_8ac23758_orig.jpg

Orientalia et Classica: Труды Института восточных культур и античности. Под редакцией И.С. Смирнова. Выпуск LXIX. История и культура традиционной Японии 10. Ответственный редактор А.Н. Мещеряков. М—СПб: РГГУ, Гиперион, 2017. 440 с.

Вышел юбилейный, десятый сборник этой серии. На самом деле даже двенадцатый, но первые два выпуска не имели номеров и чуть по-другому назывались. В этом выпуске – статья А.Н. Мещерякова про то, как серия была задумана, и указатель статей ко всем сборникам.
А ещё — продолжение записок монаха Эннина о паломничестве в Китай; перевод трактата Догэна «Заклинания дхарани», уже знакомые читателям этого дневника рассказы о мошенниках из «Сборника наставлений в десяти разделах». И замечательная книжка XVIII в. «Эхон ханакадзура»: чтение для всей семьи, с классическими старинными песнями танка, поучительными выводами из них (часто полностью неожиданными), да ещё и с красивыми картинками.
Традиционно много работ по истории японской словесности, несколько материалов по знаменитым местам мэйсё:, новые приключения Хвостова и Давыдова (а также куда более приличного человека, лейтенанта Рудановского), большая статья В.Ю. Климова про восстание 1441 года. И необычно много – по каллиграфии. А также: кино, музыка, открытки, игры сугороку, старые заводы и фабрики Японии, ЭКСПО-70, святилищная геральдика и Ёсицунэ в компании с Манасом и Алпамышем.

Для примера — кусочек из «Эхон ханакадзуры» (перевод А.С.Оськиной):

8. Содзё Хэндзё
Таратинэ-ва
Какарэтотэсимо
Мубатама-но
Вага куроками-ва
Надэдзу-я арикэн


Ах, матушка,
Могла ли ты знать,
Что примет постриг твой сын,
Когда гладила детские
Волосы мои черные.

Когда говорят, что терпеть невмоготу, случаются беды. Если только потерпеть, то и невестка станет свекровью. В мире все меняется день за днем, поэтому нужно терпеливо выполнять свои обязательства. В мире говорят: «Давайте терпеть!» Подобно этому добавляют: «Ведь если сидеть на камне три года, то он согреется».

Via

Snow

Ежемесячный Ёситоси (9)

Сегодняшние картинки Ёситоси — театральные. Точнее, про театральных злодеев.
0_fc532_b8fefd7c_XL.jpg
Эти летучие мыши изображают персонажей пятого действия «Сокровищницы вассальной верности» (假名手本忠臣蔵, «Канадэхон тю:сингура»), весьма мрачного, надо сказать. Самурай Кампэй узнаёт, что его бывшие товарищи по службе создали тайное общество для мести за их общего загубленного господина и хочент к ним присоединиться. Но месть требует тщательной и недешёвой подготовки, участники должны уплатить вступительный взнос, а у Кампэя нет денег. Он в отчаянии, и тогда его невеста уговаривает отца, старого Ётибэя, втайне от жениха продать её в весёлый дом, а деньги отдать Кампэю на взнос — чтоб он смог выполнить свой долг. Старик, скрепя сердце, согласился — и вот он глухой ночью возвращается с вырученной за дочку полусотней золотых. Внезапно на него нападает грабитель Садакуро:. Он, между прочим, тоже бывший сослуживец Кампэя, но, будучи злодеем, мстить за господина и не думает, а потерянный доход возмещает на большой дороге. Он убивает и грабит старика — что и изображено на картинке в исполнении летучих мышей.
На всякий случай расскажем, что было дальше. Кампэю тоже надо что-то есть, но он добывает пропитание не грабежом, а охотой. Как раз в этот вечер он охотится на кабана. Убегая от него, вепрь бросается на попавшегося на дороге Садакуро: — и в этот миг Кампэй стреляет. И попадает не в зверя (который благополучно скрывается), а в негодяя Садакуро:. Огорчается — но раз уж такое дело и у убитого за пазухой большие деньги, охотник их забирает и на следующий день несёт к товарищам, чтобы заплатить свой взнос. А там уже знают, что ночью погиб старик Ётибэй — и теперь мстители подозревают, что это Кампэй убил и ограбил своего незадавшегося тестя, чтобы и за проданную девушку ему отплатить, и деньги на взнос раздобыть. Но таких грязных денег благородным заговорщикам не надо! Отчаявшийся Кампэй (который о судьбе невесты и её семьи только тут и узнал — его-то никто не предупредил!) вспарывает себе живот — но умирает не сразу. Ещё до того, как он испускает последний вздох, всё успевает разъясниться, правда вскрывается, взнос у него принимают, и он успевает перед смертью поставить кровавый отпечаток пальца под клятвой мстителей.
Изображать кабукинских персонажей (и актёров) в виде разных зверей начали ещё в конце XVIII века, а больше всего таких гравюр у Куниёси. Но у последнего, как легко догадаться, преобладают не мыши, а кошки.

0_fc544_a832f7e4_XL.jpg
А это другой кабукинский злодей — знаменитый мечник Фува Бандзаэмон, герой нескольких пьес (самая знаменитая — сочинения Цуруя Намбоку). Он похитил княжеский меч, свалил вину на другого (которому плохо пришлось), а сам бежал и стал учителем фехтования в шайке городского удальца Тё:бэя. На картинке он заходит в весёлый квартал (на нём закрывающая лицо шляпа — чтоб не опознали) — и через несколько шагов столкнётся со своим заклятым врагом и главным положительным героем этой истории (тем самым, что пострадал из-за краденого клинка). Но мы о них обоих когда-то уже подробно рассказывали — желающие могут посмотреть тут (начало, середина, конец). Вокруг Фувы летают лепестки вишен, обязательные в этой сцене, а сам он стоит в условной кабукинской позе «вот какой я крутой и страшный!» (и в итоге тоже немного напоминает летучую мышь…)

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2)

8 августа
Третий день на маленьком буксирном пароходе. Мы единственные пассажиры.
Ночевали сегодня посреди Шилки. По обыкновению, в три часа ночи спустился туман, и простояли до восьми утра.
Ночь тихая, сырая и гулкая. Это вода Шилки, мутная, озабоченная, обгоняет нас. Скорость воды здесь, по определению капитанов, до ста верст в сутки. Вероятно, это так и есть, так как плесов, то есть тихих мест на реке, где нет струек и водяных вихрей, очень мало.
Часам к десяти утра выяснилось, и холод сразу сменился порядочной жарой, — одна параллель с Харьковом чувствуется.
Все те же гористые, пористые леса, пустынные берега. В них медведи, козы. Ниже верст на шестьсот начнутся тигры. Через двадцать — тридцать верст попадаются одинокие домики — это почтовые станции, их семь, или, как называют их здесь, — семь смертных грехов.

Они тянутся до села Покровского, там, где сливаются Аргунь и Шилка, откуда, как известно, и начинается уже Амур.
Переезд от такой почтовой станции до другой, в лодке, занимает около суток.
Места живописны, иногда горы громоздятся и ближе жмутся к реке, иногда расходятся и, покрытые синей дымкой, далекой декорацией стоят на горизонте.
Но все пустынно: нет людей, и не тянет к себе своей пустыней эта далекая сторона; увидеть и забыть.
[…] На острой косе, между Аргунью и Шилкой, расположилось наше небольшое казацкое селение — Усть-Стрелка [Та самая Усть-Стрелка, к которой пристали аргонавты бывшего фрегата «Паллады» на сделанной ими самими в Японии шкуне «Хеде». Как известно, остов фрегата «Паллады», за ветхостью, был оставлен в Амурском заливе, а экипаж перешел на фрегат «Диану». Вследствие землетрясения, бывшего в Японии, «Диана» потерпела крушение, и ее заменила самодельная «Хеда» («Фрегат „Паллада“», том седьмой, стр. 554, соч. И. А. Гончарова). (прим. автора)].
Отсюда, ниже, весь правый берег уже китайский.
Такой же пустынный, покрытый рублеными лесами, как и наш. На его берегу стога сена — это казаки наши снимают у китайцев их угодья в аренду.
По китайскому берегу в голубой блузе и широких штанах, с косой сзади, пробирается китаец — это нойон, начальник пограничного поста. Вот его избушка. Этому нойону пароходчики дают несколько рублей и рубят китайский лес на дрова, на сплавы, и так же поэтому мало леса у китайцев, как и у нас. Молодяжник растет, а от старого только следы, — дорожка, по которой спускали его со стосаженной высоты. Много таких следов. Спущенный к реке лес вяжется в плоты и спускается к Благовещенску.
А еще через полчаса мы пристали и к станции Покровской.
На мгновение улыбнулась было надежда, что стоявший у берега большой пароход повезет нас вниз по реке. Но, увы! большой пароход идет вверх, а вниз, часа четыре тому назад, ушел почтовый, следующий же пойдет не раньше трех дней.
Поистине в нашей злополучной поездке какая-то скачка с непреодолимыми препятствиями: и чем больше напряжения с нашей стороны, тем все хуже выходит.
На наш вопрос: сколько наш пароход взял бы за доставку нас в Благовещенск, ответ: «Пятьсот-шестьсот рублей».
Этого барьера по крайней мере не перескочишь. Сегодня ночуем на пароходе, а завтра перебираемся на берег, если, впрочем, найдем квартиру, так как ни гостиниц, ни постоялых дворов нет. Ни того, ни другого не желают всесильные здесь казаки.
[…] Село Покровское на небольшом от берега возвышении — все, как на ладони: две церкви, несколько зажиточных домов, но большинство бедных.
— Вот казаки, прямо сказать, грабят, а нищими живут: все кабак…
Это говорит пришедший к нашему капитану в гости капитан большого парохода, на который мы возлагали было наши надежды. Мелкая фигурка, блондин, лет тридцати пяти. Полный контраст с нашим. Наш капитан старый морской волк, громадный, с кожей темной и блестящей, как у моржа, шестидесяти двух лет, молчаливый и несообщительный. Новый. же капитан охотник поговорить, и в полчаса он рассказал много интересного. Он сам казак, но признает, что ленивее казака ничего нет на свете.
С постройки Забайкальской и Уссурийской дорог, когда появились в качестве рабочих китайцы, казаки возненавидели китайцев. В борьбе с ними все меры дозволительны. Их убивают, обкрадывают.
— Вы слыхали, вероятно, что вот китайцы детей в котлах варят. Выдумка голая: знает, что врет, и врет, — врет и верит уже сам: сам себя разжигает… Вчера пришел я с пароходом сюда; атаман на пароход: так и так, на каком основании китайцев-пассажиров на пароходе везете, паспорты у них неисправные. — «А я откуда знаю? Я не полиция… Пассажир сел, деньги отдал, больше до меня не касается». А вся штука в том, что эти пассажиры взялись по три копейки с пуда выгружать наш груз. Так вот откажи им, а казакам по пятаку отдай. А дай по пятаку, по гривеннику запросят, сами себя не помнят. Составил протокол, к мировому тянет меня. Ну, однако, мировой не то, что было: можно сказать, с ними пришел и закон, наконец, старое пора и забыть.
— Хорошее было старое?
— Денной грабеж был. У какого-нибудь полицейского чина в полной власти… Как вот у китайцев, такая же организация…
— А китайцы ваши действительно были без паспортов?
— А без паспортов, шельмецы… Есть у них что-то по-ихнему написанное, а что. такое, кто разберет? Настоящих паспортов ни у одного нет, у всех, кто здесь работает… идут и идут… и нельзя их не брать в работу: кто ж работать будет? Из-за чего же? Мы все из Маньчжурии покупаем: и хлеб, и мясо, и водку, а без них мы досиделись бы до двадцати рублей за пуд говядины, как было во время Желтугинской республики…
На берегу в раздумье, слегка покачиваясь, стоит рабочий в блузе, высоких сапогах и слушает, что говорит капитан.
Лицо его слегка вспухло, он светлый блондин, маленькие умные глаза его впились в говорящего.
На последние слова капитана он раздраженно говорит:
— Не придется…
— Что не придется?
— Не придется, и господин прокурор господ китайцев, прохвостов и жуликов, вон выселит всех до последнего на ту сторону (он показывает на китайскую границу)… чтобы и казаки могли есть хлеб, который им посылается судьбой. И не для того посылается, чтобы его китайским тварям отдавать. Так-с… На копейку бы просил казак всего больше, и того нельзя уважить…
— Вот и слушайте его… А скажите им, что в России за пятачок семьдесят верст везут, да нагрузят и выгрузят…
— Россия нам не указ.
— Не указ? А в Америке копейку за это самое платят.
— И Америка не указ, а что вот господа пароходчики недостаточно гуманны к рабочему русскому человеку и в свое время поплатятся за это, так это тоже верно-с.
— Ты рабочий? Пропойца чиновник…
— Вот…
Пропойца проговорил это с горечью, протянул руку и вскрикнул патетически:
— О незабвенный Некрасов… Помните-с? Кому вольготно, весело живется на Руси? Купчине толстопузому…
С трагическим жестом и энергично покачивая головой, он отошел к небольшой группе казаков.
— Вот и разговаривайте с ними, — с не меньшей горечью сказал мой собеседник, — китаец в день зарабатывает до десяти рублей на выгрузке, русскому мало: дай двадцать, а за тысячу верст провоза мы берем всего двадцать копеек. Из них за нагрузку отдай пятак, да пятачок за выгрузку, что ж останется? И ведь так и будут сидеть, так и сидят, поджавши колени, вот как на… Ну-с, мне пора…
Капитан ушел, а я остался. Темнеет. Синеватый прозрачный туман заволакивает горы, даль, село. Дымится река, все так же тяжело стонет пароход. Какая-то фигура подошла к берегу.
— Господин…
Я подхожу. Пропойца чиновник.
— У вас выгрузки не будет?
— Завтра…
— Вы нам?
— Вам…
— Я интеллигентный человек: копейки денег нет.
Я бросаю монету, он ловко ловит и с ужимками быстро скрывается.
Пока стоял он, слушая разговор наш, прошло больше часа.
В это время шла выгрузка, и он мог бы заработать ровно в десять раз больше, чем то, что получил от меня.
— Истинно образованного человека сейчас видно, — раздается его поощрительный голос из темноты.
Мне стыдно и за себя и за него, и я быстро ухожу в каюту.

9 августа. Село Покровское
Месяц, как выехали мы из Петербурга, а до Владивостока еще дней пятнадцать. Вот и короткий путь. Думали сделать его меньше месяца, но он вышел длиннее всякого другого. А что он стоит, этот путь… При всех лишениях, с отсутствием горячей пищи включительно обойдется до тысячи рублей на человека. Тогда как на пароходе пятьсот рублей со всеми удобствами культурного пути. […] Проснулся в семь часов. Туман густой, серый, сплошной висит кусками какими-то. Пронизывающая сырость. Все спят еще. Не хочется спать: горечь бессилия грызет, – лучше вставать. Встал, оделся и вышел. Наши вещи уже вынесены на берег. Идет нагрузка муки на пароход. Рабочие всё китайцы. Работают сегодня по четыре копейки с пуда.
– А казаки?
Спят казаки.

0_10332f_5841a6a5_XL.jpg

[…] Пью чай на палубе. Туман расходится. Усть-Стрелка верстах в четырех выглядывает уютно на своей косе. Казаки просыпаются. Целый ряд на берегу маленьких лодок-душегубок. На них ездят по реке на ту сторону. Ребятишки гурьбой соберутся и плавают в этой валкой и ненадежной лодочке: вот-вот опрокинется она – звонкий их смех несется по реке.
Душегубка побольше пришла с той стороны: в ней трое. Казак постарше, в шапке с желтым околышком, серой куртке с светлыми, пуговицами, с желтыми нашивками, казак помоложе и третий, какой-то рабочий: у них в лодке таинственный бочонок – водка китайская.
Привезли с той стороны барана нам. Баран худой, и в России красная цена ему 4 рубля, здесь – 9 рублей и шкура хозяину. Пуд мяса выйдет. Сейчас же на берегу зарезали его. Снимают шкуру, вынимают внутренности.
Ноги, голову и часть барана подарили команде, половину передка – капитану, внутренности забрали китайцы. Они бросили работу и, присев на корточки, моют эти внутренности в реке.
Доктор выглянул. Прошел на берег, осмотрел барана:
– Дорого…
– В покупке участвуете?
Доктор экономен.
– Нет.
– Порциями будем отпускать. Сколько дадите за порцию?
– Тридцать копеек.
Бекир, уже догнавший нас, смеется. Бекир очень рад барану, называет его не иначе, как барашек, и хвалит.
Но кухарка нашего парохода, старенькая, как запеченное яблоко, говорит:
– Дрянь баран: тощий, смотреть не на что. Бекир не унывает:
– Ничего, хорош будет.
[…] Китайская фелюга прошла. Широкая черная лодка, сажени в четыре, с парусиновым навесом посреди… Четыре китайца на веслах, два на руле, один выглядывает из-под навеса. Посреди мачта, и к ней прикреплен римский парус.
– Что они везут?
– Водку свою казакам, а то опиум.
Подальше у берега стоит более нарядная раскрашенная фелюга, тоже китайская. Посреди устроена деревянная будочка, раскрашенная, узорно сделанная.
По берегу гуляет китаец, молодой, одетый более нарядно. В костюме смесь белых и черных цветов. Туфли подбиты толстым войлоком в два ряда. Он ходит, кокетливо поматывая головой, выдвигая манерно ноги.
– Кто это?
– Так, писарь какой-нибудь… – говорит наш капитан. – А называет себя полковником… Казаки спрашивают: «А сабля твоя где?» Мотает головой. Так думает, что если скажет полковник, – важнее будет. На пароход ихнего брата много придет. «Я полковник, мне надо отдельную каюту…» В общую с людьми его, конечно, не посадишь…
– Почему?
Наш старый капитан смотрит некоторое время недоумевающе на меня.
– Так, все-таки же он нечистый… Кому приятно с ним?
– Злые китайцы?
– Когда много их и сила на их стороне, – люты… А так, конечно, ниже травы, тише воды… умеют терпеть, где надо.
В час дня пароходик наш «Бурлак» ушел назад в Сретенск, а мы переселились в слободу.
Наш домик в слободе из хорошего соснового леса, сажен шесть в длину, с балкончиком на улицу. Обширная комната вся в цветах (герань, розмарин), прохладная, вся увешанная лубочными картинками.
После жары улицы здесь свежо и прохладно, но на душе пусто и тоскливо, и с горя мы все ложимся спать. А проснувшись, пьем чай. После чая доктор с Бекиром принялись за разборку своих вещей, а мы, остальные, сидим на балконе и наблюдаем местную жизнь.
Дело к вечеру, на улице скот, телята, собаки, дети, взрослые, едут верхом, едут телеги.
В перспективе улицы, в позолоте догорающего дня, получается яркая бытовая картинка. А на противоположной стороне улицы огороды – в них подсолнухи, разноцветный махровый мак, громадный хмель, напоминающий виноградные лозы.
Проходят казаки, казачки. Народ сильный, крепко сложенный, но оставляющий очень многого желать в отношении красоты. Главный недостаток скуластого, продолговатого лица – маленькие, куда-то слишком вверх загнанные глаза., От этого лоб кажется еще меньше, нижняя часть лица непропорционально удлиненной. Это делает лицо жестким, деревянным, невыразительным. Напоминает слепня – что-то равнодушное, апатичное.
– Просто заспанные лица, – язвит Андрей Платонович.
[…] Улица стихла. Вечереет. Потянуло прохладой и ароматом лесов. Бекир приготовляет все для шашлыка из баранины.
– Ну вот выискалась долинка, вы живете здесь, а там за этими горами что? – спрашиваю я хозяина, старого казака. Я показываю на север, где в полуверсте уже встают горы.
– Там горы да камни.
– И далеко?
– По край света.
– Не сеете там?
– И не сеем и не косим. Медведь там только да коза. Здесь насчет посева…
Казак машет рукой.
– Ну, вот вы говорите, что на каждого рожденного мальчика наделяется сейчас же сорок десятин, – вероятно, уже немного свободной земли?
– Где много. Если б не умирали…
– Давно живете здесь?
– Сорок лет, как основались, здесь.
– У вас старинных женских одежд нет или всегда ходили так?
– Как так?
– Да вот в талию?
– Прежде рубахи да сарафаны больше носили, а нынче вот мещанская мода пошла.
Мода очень некрасивая: громадное четвероугольное тело слегка стиснуто уродливо сшитой талийкой, а между юбкой и талией торчит что-то очень подозрительное по чистоте. Нет грации, нет вкуса, что-то очень грубое и аляповатое. Нет и песен. Прекрасный предпраздничный вечер, тепло – где-нибудь в Малороссии воздух звенел бы от песен, но здесь тихо и не слышно ни песни, ни гармонии.

0_103324_9ba59a15_XL.jpg
Молчит и китайский берег. Мгла уже закрывает его, потухло небо, и река совсем темнеет, и безмолвно пуста улица – спит все. Иногда разносится лай громадных здешних собак. Пора и нам спать. И спится же здесь: сон без конца. Прозаичный, скучный сон, без грез и сновидений. А зимой-то что здесь делается?..

10 августа
Хотели вчера пораньше лечь спать, но увлеклись приготовлением шашлыка и засиделись долго.
Учителем был Бекир, конечно. Жарили во дворе, у костра. Шашлык вышел на славу. Было ли действительно вкусно, или нравилась своя работа, но он казался и сочным и вкусным, таким, словом, какого мы никогда не ели.
– Заливайте красным вином, обязательно красным, – дирижировал доктор, последним отставший от шашлыка.
Мы уже давно пили в комнате чай, когда со двора раздался его отчаянный вопль:
– Тащите меня от шашлыка, а то лопну.
Он и сегодня с сожалением вспоминает:
– Много хороших кусков пропало: жир все.
– Жир разве полезен для желудка?
– Для моего и гвозди полезны.
Конкурент доктору в еде Н. Е. Мы им обоим предсказываем паралич.
Ночью спалось плохо: много уж спим. Ночь мягкая, теплая, с грозой и дождем. Пахнет укропом и напоминает Малороссию с ее баштанами, свежепросоленными огурцами, арбузами и дынями.
Пробуждение утром неприятное: сразу сознание бесцельного торчанья в каком-то казацком селе.
Но так как ждать придется, может быть, и несколько дней, то решил забрать себя в руки. Встал, умылся, напился чаю и отправился в соседний дом заниматься: сперва английским языком, затем чтением о Корее и Китае. Сижу и занимаюсь под аккомпанемент визгливой ругани моих хозяев-казаков.
Как они ругаются! И мужские и женские голоса…
Старухи голос:
– Я тебе не молодуха, и не имеешь надо мной больше закона.
Или:
– Ах ты, пьянчужка, вредный старик, поперечный…
Мужскую ругань, к сожалению, по совершенной нецензурности, привести нельзя: грубая, плоская, с громадной экспрессией.
Ясно мне во всяком случае, куда девают избыток своей энергии казаки и с кем они воюют в мирное время.
А между тем разгар жнитва, и с вечера собирались уехать. Но так как-то не поехалось. Послали молодуху с китайцами жать, а сами вот и отец, и сын, и мать, и сестра здесь не наругаются.

0_103325_841f41ee_XL.jpg

[…] Три часа, мы уже на пароходе «Михаил Корсаков» и едем до Благовещенска. […] Собственно, пароход несравненно больше «Бурлака», но помещение наше хуже. Нам уступили столовую – небольшую каюту. Она внизу, с двумя небольшими круглыми окошками. Бросили жребий, кому где спать. Мне с Н. А. пришлось на скамье, доктору на столе, А. П. под столом. Впрочем, оба они устроились на полу. Кормить нас взялись, чем бог пошлет, и с условием не быть в претензии. После двадцатидневного сухояденья, о каких претензиях может быть речь?
Большая часть команды – китайцы. Нам прислуживает подросток китайчонок Байга. Он юркий, живой, полный жизни и веселости. Говорит, как птица.
У китайцев множество горловых и носовых звуков, чрез разные наши «р» они прыгают, и поэтому в их произношении наш русский язык немногим отличается от их китайского.
[…] Мы плывем, и опять зеленые горы по обеим сторонам. Старый лес весь срублен и сплавлен, молодой зеленеет.
Мы, русские, рубим и на своем, и на китайском берегу, но и за свой и за китайский лес наша казна берет ту же таксу: восемьдесят копеек с сажени.
– Так ведь это китайский лес?
– Китайский.
– А китайцы берут что-нибудь за свой лес?
– Ничего не берут.
Оригинально во всяком случае.
Мы уже верст семьдесят отъехали от Покровского, было около шести часов вечера, самое приятное время, – время, когда от гор уже спускается на реку тень, когда прохладно, но солнце еще на небе и золотит еще своими яркими лучами, и небо прозрачное, нежно-голубое, и даль воды, и зелень гор.
Я и доктор сидели на палубе и работали, когда торопливо спустился с своей рубки капитан и слегка взволнованно обратился к нам:
– О Желтуге вы слыхали?
– Ну, конечно.
– Вот она.
– Где, где?
Мы жадно поднялись с своих мест, всматриваясь в китайский берег. Между двух гор, в незаметном сразу ущелье показались какие-то домики, обнесенные забором. Это и есть устье Албазихи, в которую впала Желтуга. На берегу китайский городок. Верстах в двадцати выше по этой реке и был центр знаменитой Желтугинской республики. Там и добывали хищническим образом китайское золото жители всех стран, но по преимуществу китайцы и русские.
Население республиканской Желтуги достигало до 12 тысяч жителей. Основатель ее – наш интеллигент из судебного мира. Каждые 20 человек имели своего выборного, и этот выборный имел свое ближайшее начальство.
Во главе стоял выбираемый общим собранием старшина. Старшина этот получал 12 тысяч. Жалованья у всех были крупные: было из чего платить – вырабатывали на человека до 20 золотников, то есть до 150 рублей в день.

0_10332a_7274cf8b_XL.jpg

Наш капитан сам был и работал в Желтуге. За шесть месяцев он вывез чистых 8 тысяч рублей. При этом за фунт сухарей приходилось платить золотник золота: других денег там не было.
– Вы сами работали?
– Но там все сами работали.
Состав был самый разнообразный: беглый каторжник, студент университета, чиновник, он – наш капитан – жили и работали вместе. Нарытое золото оставляли в незапертой лачужке, и не было случая воровства. Порядок был образцовый. Содержалась громадная полиция из конных маньчжур. Законы Линча – короткие и суровые. За смерть – смерть. За воровство – наказание плетьми и вечное изгнание из республики.
– Вот, вот на этом месте, на льду, и происходили все экзекуции. – Капитан показывает рукой.
Мы вплоть проходим около китайского городка. Он постройками не отличается от наших сел: окон только больше и окна больше, из мелких рам, с массой маленьких стекол. Много решетчатых и резных украшений, но редкий дом открыт. Большинство же с улицы скрыто за забором из частокола. Стоят китайцы: рослые, крупные, уверенные. Ни одной китаянки ни в окне, ни на улице.
Русских не видно, а в наших селах китайцев больше иногда, чем русских.
– Вся Желтуга в золоте, от самого устья. Теперь китайцы там машины поставили. Во главе предприятия Ли-Хун-чан. Сколько таких приисков, где русские разыщут золото, а китайцы потом работают. Весь китайский берег золотой, а на нашем ничего нет… Вот долинка перешла и на нашу сторону – прямое продолжение, а золота нет.
Я говорю капитану:
– А теперь есть какая-нибудь новая Желтуга?
– Нет, следят. Вот проведем дорогу, будет Маньчжурия наша, бросаю опять капитанство и иду.
– В новую республику?
– Обязательно.
– Понравилось?
– Забыть нельзя.
– Нам дайте телеграмму, – говорит доктор, – тоже приедем.
Капитан, красивый, лет тридцати пяти, среднего роста человек: очевидно, житель Сибири, по-американски готовый всегда взяться за то дело, которое выгоднее или больше по душе.
– А отчего вы ушли оттуда, капитан?
– Начались преследования. Сперва мы дали было отпор китайским войскам, а затем, когда и китайские и русские войска пришли, решено было сдаться. Я-то раньше ушел: кто досидел до конца, тот должен был оставить и имущество и золото китайцам. Уходили только, в чем были. Золото китайцы взяли, а дома сожгли. Русские войска паспортов не требовали и всех отпустили, а китайцы своим порубили головы (до трехсот жертв). Некоторые китайцы, чтобы спастись, отрезали косы себе, но, конечно, это не помогало. Где-то есть фотографии расправы китайских войск со своими подданными: целыми рядами привязывали их к срубленным деревьям и потом рубили головы. По одну сторону дерева головы, по другую – тела. Там насчет этого просто.
– По поверью китайцев, он без косы и в свой рай не попадет, – тащить его не за что будет?
– Хотя косы, собственно, не религиозный знак, а признак подданства последней маньчжурской династии. А это поверие относительно рая у китайских масс действительно существует.


(Про Желтугинскую республику много любопытного здесь)

Мы плывем и плывем. Горы всё меньше и меньше. Это уже не горы, а холмы. Все больше и больше низин, поросших мелким лесом. Вероятно, почва годится для культуры, но та же пустыня и у китайцев и у нас.
Настал вечер, и мы остановились у сравнительно высокого и скалистого берега. В нежном просвете последних сумерек, на фоне бледно-зеленоватого неба, видны в окна на выступе берега отдельные деревья, две-три избы, сложенные дрова.
Мы берем дрова, и треск и грохот падающих на железную палубу дров гонит нас из каюты.
На берегу горят костры, освещающие путь носильщикам дров. Русские и китайцы носят. Русские несут много (до полусажени двое), китайцы половину несут. Из мрака вырисуется вдруг, при свете костра, такое лицо китайца, желто-бледное, с широко раскрытыми от напряжения глазами, и вся фигура его, притиснутая непосильной тяжестью. Но в конце концов китайцы кончили свой урок раньше русских: они быстрее носили…
Доктор, Н. А. и А. П. взобрались на верх утеса, развели там огонь и сидят. Свет костра падает на их лица, и лица эти рельефно и мертвенно вырисовываются во мраке ночи… Встал доктор и запел «Проклятый мир» и «…и будешь ты-царицей мира» эффектно, сильно и красиво, но вряд ли доступно уху аборигенов. Китайцы, впрочем, любят пение, и глазенки нашего Байги каждый раз разгораются, когда доктор берется за свою гитару. Ужинать позвали. С выезда из России первый раз ем порядочно. Было два блюда всего – суп и котлеты, но и то и другое по крайней мере можно было есть: просто и вкусно. Готовила какая-то простая кухарка, средних лет, с красивыми, но уже поблекшими глазами. В этих глазах какая-то скорбь, что-то надорванное и недосказанное. Когда доктор поет, она замирает где-нибудь за углом и вся превращается в слух.
[…] Новые и новые песни. Вот тоска ямщика, негде размыкать горе, и несется подавленный, сжатый тоской отчаянья припев: «Эй, вы, ну ли, что заснули? шевелись живей, – вороные, золотые…»
Все слушает больше молодой, сильный народ, со всяким бывало, и песня, как клещами, захватила и прижала их: опустили головы и крепко, крепко слушают.
Доктор кончил, и из мрака вышел какой-то рабочий. Протягивает какие-то ноты и говорит:
– Может быть, пригодится: Шуберта…
– Благодарю вас, – говорит доктор и жмет ему руку.
Ответное пожатие рабочего, и он уж скрылся в толпе.
Кто он? Да, в Сибири внешний вид мало что скажет, и привыкший к русской градации в определении по виду людей сильно ошибется здесь и как раз миллионера золотопромышленника примет за продавца тухлой рыбы, а под скромной личиной чернорабочего пропустит европейски образованного человека.


(Продолжение будет)

Via

Snow

А тем временем...

0_fc528_b43cff4_XL.jpg

У Ёситоси тут тоже тёплая дружеская компания: Бэнкай, похитивший колокол из храма Миидэра (очень стройный, в виде исключения!), девушка-змея из храма До:дзё:дзи, благочестивый демон и прочие их приятели по картинкам из Ооцу и танцевальным пьесам Кабуки.

Via

Snow

0_1032d4_1f67cdb0_XL.jpg

Рекламные сугороку чётко делятся на две группы: одна предлагает продукцию какой-либо фирмы (среди них есть очень любопытные, ещё покажем), а другая, так сказать, просветительская, — вообще какой-то род новых товаров, независимо от производителя. К новогоднему выпуску токийского журнала «Электричество дома» за 1927 год прилагалась соответствующая игра: «Электричество дома: обучающее сугороку» (電氣教育雙六, «Дэнки кёйку сугороку»), довольно симпатичная. На начальной клетке — невеста в полном уборе и глубоком недоумении: ей на свадьбу надарили множество электроприборов, а она не понимает, зачем они нужны. Так пусть изучает!

0_1032e8_72826ff8_XL.jpg

Основной приём художника (Симидзу Хогакубо) — сравнение бытовых тягот без электричества и радостей с таковым. Вот, например, стирка ручная и машинная:
0_1032d5_f3884331_XL.jpg

Или уборка: подметать приходится в домашнем халате, и то пыль летит мужу в выпивку, а пылесосить можно даже в нарядном платье — не замараешься!
0_1032d7_696dff63_XL.jpg

И радио поёт популярную песенку. Главное, не пугаться, если оно заработает внезапно:
0_1032d6_6317751f_XL.jpg

Печку самой теперь раздувать не нужно:
0_1032d9_c189807d_XL.jpg

И в холода не дрожать у жаровни, а сидеть на электроковрике:
0_1032db_27d6e639_XL.jpg

И спать лучше при электрическом обогревателе, а не при дымном:
0_1032e5_3b355138_XL.jpg

Есть сравнения и помасштабнее. Вот «Тёмная семья» — хоть и с электрической лампочкой, а всё равно дикость!
0_1032da_936e24d1_XL.jpg

А вот «Семья просвещённая», в буквальном и переносном смысле:
0_1032d8_f3ea7ce6_XL.jpg
(И абажур обязательно!)

На «Тёмной улице» раздолье ворам и мошенникам:
0_1032de_5127de93_XL.jpg

А вот при «Уличном освещении» им не разгуляться:
0_1032e2_78c368ba_XL.jpg
(Какая кепка у жулика!)

Без холодильника еда может протухнуть так, что даже кошке противно станет:
0_1032df_25e9717e_XL.jpg

Кошка тут вообще персонаж постоянный. Рыбу она любит, но если её жарят просто на огне, то столько чада!
0_1032e3_6f55cb6a_XL.jpg

Другое дело — когда и электрожаровня есть, и электрокастрюля, и вытяжка:
0_1032e4_11f28651_XL.jpg

Ещё пара сравнений. Как приходилось надраваться, готовя вручную рисовые колобки-моти!
0_1032e7_f2287042_XL.jpg

А теперь стряпать легко, хотя электромесилка и поменьше старой кадки:
0_1032e6_3b4653c_XL.jpg

Шитьё вручную и на машинке — тоже большая разница!
0_1032e1_12ca2db1_XL.jpg
Заметим: вручную шьют уже тоже при электролампочке — но, как и в «Тёмной семье», она без плафона. То-то глаза портятся!

Электрический утюг гораздо безопаснее старого, угольного:
0_1032e0_9c93cb7_XL.jpg

Хотя техника безопасности всё равно необходима: иначе будет пожар!
0_1032dd_e7b1e874_XL.jpg

Ещё одна страшилка, встречающаяся в множестве сугороку той поры: змей, зацепившийся за провода. Учите детей быть осторожными!
0_1032dc_4c82ffe2_XL.jpg

И на клетке выигрыша современная семья благоденствует в окружении электроприборов. И кошка с ними!
0_1032e9_8be879b5_XL.jpg

Via

Snow

(Продолжение. Начало — здесь)
0_10328e_4f749150_XL.jpg

16 июля
Низко нависли тучи, заходящее солнце придавлено ими и, словно из пещеры, ярко смотрит оттуда тревожно своим огненным глазом. Несколько отдельных деревьев залиты багровыми лучами, и далекая тень от них и от туч заволакивает землю преждевременной мглой.
Напряженная тишина.
Какое-то проклятое место, где низко небо, низки деревья, где словно чуется какое-то преступление.
Это Каинск.
Население его почти всё ссыльные. И ремесло странное. Говорят, в какой-то статистике, в рубрике «чем занимаются жители», против Каинска стоит отметка «воровством».

Несомненно, что и до сих пор часть ссыльного населения города Каинска исключительно занимается тем, что, отправляясь в Томск, заявляет о себе. Из Томска такого сейчас же отправляют обратно в Каинск, выдавая, по положению, ему халат, одежду, сапоги… За все это можно выручить пятнадцать — двадцать рублей. Несколько таких путешествий, и человек на год обеспечен. Зато местные крестьяне, на обязанности которых лежит везти таких обратно, в Каинск, и конвоирующие солдаты ненавидят ссыльных.
Еще бы: они сидят на возах, а жалеющие своих лошадей крестьяне и солдатики, при своих ружьях и ранцах, все время маршируют возле, пешком.

17 июля
Река Обь, село Кривощеково, у которого железнодорожный путь пересекает реку
[сейчас в этом месте Новосибирск].
0_103292_c715c291_XL.jpg

На 160-верстном протяжении это единственное место, где Обь, как говорят крестьяне, в трубе. Другими словами, оба берега реки и ложе скалисты здесь. И притом это самое узкое место разлива — у Колывани, где первоначально предполагалось провести линию, разлив реки — двенадцать верст, а здесь — четыреста сажей.
Изменение первоначального проекта — моя заслуга, и я с удовольствием теперь смотрю, что в постройке намеченная мною линия не изменена.
Я с удовольствием смотрю и на то, как разросся на той стороне бывший в 91 году поселок, называвшийся Новой Деревней. Теперь это уж целый городок, и я уже не вижу среди его обитателей прежней кучки смиренных, мелкорослых вятичей, год-другой до начала постройки поселившихся было здесь.
За Обью исчезает ровная, как скатерть, Западная Сибирь.
Местность взволновалась, покрылась лесом и глубокими падями (оврагами), повалилась вдаль, открывая глазу беспредельные горизонты.
Здесь и тайга, и пахотные места (гривы), государственная земля и общественники-крестьяне.
Села зажиточные, но грязные. В избах гнутая мебель, цветы, особенно герань; всякая баба приготовит вам и вкусные щи и запечет в тесте такую стерлядь, какую только здесь и умеют готовить. Но не обижайтесь, если рядом с стерлядью очутится и черный таракан, а то и клоп, которых множество здесь и которые особенно любят (или не любят?) иностранцев.
Не обижайтесь, если летом, кроме клопов, вас заедят комары, слепни, овода, мошкара — все, что называется здесь «гнусом», зимой 50-градусный мороз отморозит вам нос, а ночью нападут бродяги.
Так и говорят здесь сибиряки:
— Три греха у нас: гнус, мороз и бродяжка.
Все остальное хорошо:
— Пашем — не видим друг дружку, косим — не слышим, мясо каждый день.
Здешний сибиряк не знает даже слова «барин», почти никогда не видит чиновника, и нередко ямщик, получив хорошо «на водку», в знак удовольствия протягивает вам, для пожатия, свою руку.
Здесь нет киргиза, не прививается к оседлости бродяжка, и место их в экономической жизни местного населения заменяет свой же брат победнее, и эксплуатация бедного богатым здесь такая же, как и везде.
Иногда бедные уходят на заработки, а богатые скупают их участки, платя им гроши за это.
В общем же все-таки, и это несомненный факт, что отношение к беднякам здесь неизмеримо более гуманное, чем в русских деревнях, и благотворительность в Сибири крупная.
Что до отвратительных сцен грабежа, — попавшего ли в лапы мира бедняка, осиротевшей ли матери семейства, у которой, за долги миру покойного мужа, отнимают все, несмотря на то, что земля, за которую покойный всю жизнь выплачивал, поступает тому же миру, — то здесь, в Сибири, и помину о них нет.
Это и понятно: оголодалые волки злее рвут.
Другое дело — задетое самолюбие, и здесь сибирский мир не уступит русскому: выскочку, талантливого ли человека заест так же, как и русский, без сожаления и остатка.
В последнее время распорядки пошли иные, и богатеи угрюмо ворчат:
— Доведут, как в России: ни хлеба, ни денег не станет.
Вообще о России осталось впечатление сбивчивое.
Говорят с уважением:
— Расейский плуг, расейский пахарь…
А, поджав руки, баба кричит мне:
— А что в глупой Расеи умного может быть?
Впрочем, что до баб, то отношение к ним тоже смешанное: иные хозяева иначе не называют своих домочадцев-женщин, как средним родом: «женское», но в то же время говорят «вы».
— Женское, насыпьте чаю!
— Женское, плесните гостю!
Насыпьте — налейте, плесните — дайте умыться. […]

19 июля
[…] Коренная тайга, напоминающая хлам старого скряги, гиганты-деревья, поросшие мохом, лежат на земле, тонкая же непролазная чаща, давя друг друга, тянется кверху: сухая уже там, вверху и подгнившая от стоялого болота здесь, внизу: запах сырости и гнили.
Но ближе к сухим пригоркам попадается поразительной красоты лес, ушедший вершинами далеко в небо. Желтые стволы сосен, там вверху заломившие, как руки, свои ветви. Нежная лиственница с своим серебряным, стройным стволом. Могучий кедр темно-зеленый, пушистый. Целая куртина нарядных кедров: больших, стройно поднявшихся кверху, маленьких, как дети, окружившие своих отцов. Между ними сочная мурава, и яркие солнечные пятна на ней, и аромат, настой аромата в неподвижном, млеющем воздухе. Поднимешь голову и, где-то там, вверху, в беспредельной высоте, видишь над собой кусочек яркого голубого неба. Все притихло и спит в веселом дне. Но треск ветки гулким эхом разбудит вдруг праздничную тишину, и проснется все: какой-то зверек прошмыгнет, отзовется редкая птица, а то, ломая сухие побеги, прокатит и сам хозяин здешних мест — косолапый, проворный и громадный мишка.
А то зашумит иногда там, вверху, как море в бурю, тайга, но по-прежнему все тихо внизу.

22 июля
До Иркутска мы не доехали по железной дороге всего семьдесят две версты, хотя путь уже и был уложен до самого города. Но приходилось ждать поезда до утра, и мы решили проехать это пространство на лошадях.
За это мы и были наказаны, потому что ехали эти семьдесят две версты ровно сутки, без сна, на отвратительных перекладных, платя за каждую тройку по сорок пять рублей… На эти деньги по железной дороге в первом классе мы сделали бы свыше трех тысяч верст.
А впереди таких верст на лошадях свыше тысячи: если так будем ехать, когда приедем, и что это будет стоить?
В Иркутске мы останавливаемся на два дня, так как для такой большой лошадиной дороги, какая предстоит нам, надо запасти многое: экипажи, телеги, провизию.
Иркутск — третий большой сибирский город, который я вижу. Первый, несколько лет тому назад, я увидел Томск, и он произвел на меня тогда очень тяжелое впечатление: вся Сибирь представлялась тогда каким-то адом мне, а Томск, через который я вступал в Сибирь, достойным входом с дантовской надписью: las-ciate ogni speranza…
Когда я поделился этим впечатлением с одним своим приятелем, он сказал:
— Слишком громко для Томска и Сибири, — просто российская живодерня.
Помню это ужасное, с казарменными коридорами и висячими замками на дверях номеров, «Сибирское подворье», эти домики с маленькими окнами и дверями, которые и летом имеют такой же нахлобученный вид, как и зимой, когда снег засыпает их крыши.
В девять часов вечера уже весь город спит, темно на улицах, и спущены собаки с цепей.
Обыватель, погрязший в расчетах, прозаичный, некультурный, ничем посторонним, кроме вина, еды и карт, не интересующийся. Сплетни, как в самом захолустном городке.
Развлечений никаких; везде грязь; молодеческие рассказы о похождениях исправников и становых; торговля краденым золотом и всякой гнилью московской залежи.

0_103294_e46f1df4_XL.jpg

Словом, за две недели жизни в Томске тогда я так истосковался, что, когда выехал, наконец, из него и увидел опять поля, леса, небо, я вздохнул, как человек, вдруг вспомнивший в минуту невзгоды, что наверно за этой невзгодой, как за ночью день, придет и радость.
Эта радость заключалась в том, что я больше не в Томске и, вероятно, никогда больше не увижу его.
Может быть, этому скверному впечатлению содействовало и то, что все время я был под тяжелым впечатлением нападок местной прессы на меня, за обход Томска.
Другой большой город Сибири — Омск, я увидел, возвращаясь в Россию, и своим открытым видом, широкими улицами он очень понравился мне.
Впрочем, здесь тоже нужно сделать оговорку: я возвращался в Россию.
Один мой приятель, наоборот — попал в Сибирь через Омск и возвратился в Россию через Томск. Омск ему очень не понравился, а Томск произвел очень хорошее впечатление.

0_103290_76bab100_XL.jpg

Что до Иркутска, то это такой же городок в шубе, как и все сибирские города.
Маленькие здания, деревянные панели, деревянные дома, грязные бани и еще более грязные гостиницы с их нечистоплотной до последнего прислугой.
Из интеллигентного кружка города видел только П. (остальные вследствие лета в разъезде), который и показал нам интеллигентную работу города: музей, детский приют.
Вопрос, занимающий теперь жителей Иркутска: останется ли у них генерал-губернаторство.
Ввиду теперешнего, уже не окраинного положения генерал-губернаторства прежнее его значение несомненно утратилось.

25 июля. Озеро Байкал
Выехали из Иркутска. Тянемся, как на волах. Железная дорога кончилась, а с ней сразу, как ножом отрезало и от всех удобств. Почтовые станции не в состоянии удовлетворять и третьей части предъявляемых к ним требований.
Ожидающие очереди пассажиры всех видов и оттенков.
Вот сидит купеческая семья: он, она и несколько подростков детей, — сидят, пьют чай с горя, в ожидании. Напряжение на детских лицах. Маленький ребенок, с заботой взрослого в глазах. Единственный выход — двигаться дальше на вольных. Но и их скоро не сыщешь: сенокос. За перегон в двадцать верст — пять-десять рублей, то есть в пятьдесят раз дороже, что по железной дороге. А сколько времени пропадает: два часа ищут, два запрягают, два едут, и опять такая же история. В результате скорость три версты в час, а на все сутки и того меньше, потому что дни и недели в дороге нельзя же проводить совсем без сна.
[…] Темный вечер. Монотонно и однообразно барабанит в окна мелкий осенний дождик. Все небо обложено сплошными низкими тучами. В памяти встают картинки пережитого дня. В общем, впрочем, бедные и несодержательные. Многого ждали от Байкальского озера — говорят о его бурях, таинственных волнениях без ветра, объясняя их вулканическими или иными подземными причинами; но при нашем переезде озеро было тихо, был туман, шел дождь, и впечатление от переезда через Байкал получилось не большее, как от переезда на пароме через любую холодную лужу-реку.
В каюте дрянного парохода, или, вернее, в черный цвет окрашенной баржи, холодно и сыро, как в подмоченном погребе, тускло освещенном верхним окошечком.
Вода в Байкале с постоянной температурой около двенадцати градусов. Такая же температура и в красивой Ангаре, вытекающей из него, вдоль которой вчера всю ночь мы ехали.
[…] Пустынно: поросшие лесом косогоры, никаких посевов, селения редки, малонаселенные, с нищенскими постройками. Среди жителей много сосланных с Кавказа.
И холод севера не охлаждает этих южан: бьют, режут друг друга и чужих. Самые сильные разбои и грабежи всегда дело их рук, и другие народности только их неискусные ученики.
Физиономии нехорошие: рассказов много об их делах, — не только, впрочем, о кавказцах, — все Забайкалье кишит теперь всяким бродячим народом.
Железнодорожные работы подходят к концу, приближается зима, денег нет, нет жилья и крова, и идет сплошная облава по большим дорогам.
Ценности жизни — никакой.
Топором рассекает головы трем за то только, что те улеглись на его полушубке.
На днях повешенный здесь разбойник, Бен-Оглы, поражал своими цинично равнодушными ответами на суде и, наконец, заявил, что и таких не намерен больше давать.
Спит душа, и не человек, а зверь, самый страшный из всех, рыскает здесь по этой трущобе.
Плохо и местному населению: у них голод, и пуд овса доходит до двух рублей, сено до рубля восьмидесяти копеек.
Мы слушаем рассказы из местной жизни, а дождь льет и льет.
Мы в номере: столик, кровать, два деревянных стула. Я сижу и думаю, как остроумно я распорядился. В вагоне было жарко, и вот теплые вещи я отправил с багажом, а теперь на дворе холод и дождь. В своих прюнелевых ботинках и с кушаком вместо жилета — хорош я буду. С багажом же уехало и оружие мое, бог весть для чего купленное, обычная, впрочем, судьба таких моих покупок. Потом я все это раздарю. Бекиру подарю карабинку Маузера.
Бекир — кавказец, — наш слуга. Он был сперва в восторге от встречи с своими здесь. Радостно удивлялся и говорил:
— Всё земляки и близко от нашей деревни.
При его протекции эти земляки вздули нас самым безбожным образом: за провоз шестидесяти верст на шести тройках взяли сто двадцать рублей, под всякими предлогами выудили еще пятнадцать рублей, пользуясь моим отсутствием, сорвали еще семь рублей, всучили за тридцать рублей уже поломанную телегу, стащили купленную для экипажей мазь, и, если б мы не уехали, наконец, на пароходе, то, вероятно, не отпустили бы нас до тех пор, пока брать было бы нечего.
При всем желании быть терпимыми, мы все разочаровались в здешних восточных людях. Один Бекир еще отстаивал их. Но они умудрились и у Бекира стащить его узел с револьвером. Узел и вещи — пустяки, но с потерей револьвера Бекир не мог примириться.
— Двенадцать лет, — твердил он, — двенадцать лет. Я пристрелял его к себе, я знаю его, как себя…
И как ни отговаривали мы его, он уехал назад за своим револьвером, с тем, чтобы нагнать нас где-нибудь.
Глаза Бекира мечут искры, и кто знает, чем кончится у них там. Я предсказывал ему худой конец, но он твердил одно:
— Мне только револьвер…

2 августа
Вот и Сретенск.
Сретенск — что такое Сретенск? Сретенск — село на одной параллели с Харьковом, на реке Шилке, Шилка впадает в Амур и т. д. Утро. Тихо и ясно. Я сижу в тени террасы; не смущайтесь названием, — терраса простая, сколоченная из леса, под тон всей остальной простой и деревянной сибирской архитектуре.
В нескольких саженях от меня пристань амурского пароходства, и в настоящую минуту снизу ползет пассажирский пароход: род арестантской барки, с красным колесом сзади; он пыхтит и шумит, плохо подвигается вперед.
А на той стороне, в тесноте, между нависшими камнями надвинувшихся холмов, видны здания железнодорожной станции.
Самого Сретенского еще не видел и даже не справлялся в календаре о значении и истории его.

0_103291_9578ac4b_XL.jpg

Мы в гостинице «Вокзал». Привезли нас в эту гостиницу ночью, после тысячи верст перекладных, и мы моментально уснули на грязных донельзя матрацах.
И. Н. осведомился у прислуживавшего бойкого мальчугана:
— Клопов хватит на каждого?
Подмываемый ласковым тоном, мальчик фыркнул и в тон, лукаво, ответил:
— Хватит…
Засыпая, я думал: какой в сущности грязный и неопрятный народ мы, русские.
Чуть выедешь из Петербурга или Москвы, и уже начинается эта непролазная грязь везде: и в роскошных вагонах первого класса, и в залитых отвратительной карболкой третьего, и на станциях, и в городах во всех этих гостиницах.
Иркутск — большой город, столица Восточной Сибири, а какая грязь, опущенность в лучшей из ее гостиниц, «Деко». А Чита? Теперь этот «Вокзал»? А в избах крестьян, несмотря на цветы, ковры, гнутую мебель?
Во дворах вонь, и негде в селах вздохнуть свежим воздухом.
Но эта же баба, которая вытащила только что из вашего стакана таракана, обтирая палец о свой пропитанный салом сарафан, с пренебрежительным выражением лица говорит об аборигенах здешних мест, бурятах:
— Грязно живут… Падаль у них первое блюдо…
[…] Забайкалье резко отличается от всего предыдущего. На вашем горизонте почти везде хребты гор. Высота их колеблется между 50 и 200 саженями. Вернее, это еще холмы, но уже с острыми, иззубренными иногда вершинами. Они так и застыли, неподвижные, при закате розово- и фиолето-прозрачные, а всегда темно-синие, далекие, рассказывающие вам сказки из далекого прошлого.
Да, эта необъятная, малонаселенная местность, с плохой почвой, с богатейшим лиственным лесом, пораженным безнадежным червем (все, что видел глаз, на две трети уже посохшие, никуда не годные, дырявые деревья), хранящая в своих землях много минеральных богатств, но пока, с точки зрения культуры вообще и переселенчества в частности, не стоящая, как говорит Тартарен, ослиного уха, — в свое время изрыгнула из недр своих все те орды монголов, которые надолго затормозили жизнь востока Европы.
Здесь река Онон — родина великого Чингиз-хана.
Откуда взялись тогда эти толпы? Все пусто здесь, тихо и дико. Шныряет голодный волк, шатается беглый каторжник, да медведь ворочается в этих лесных трущобах. Все вразброс, в одиночку, каждый сам для себя, каждый враг другому.
Только ближе к тракту жмутся поселки, а там, в глубь… Никто не был там, и никто ничего не знает.
Часть этой полосы занимают бурята — остаток того же монгола из 200-тысячного войска Чингиз-хана. Трудолюбивый, воздержный народ, очень честный. Оставляйте ваши вещи на улице и спите спокойно. Их одежда, их косы, темные лица делают их похожими на китайцев.
В их храмах Будда с тысячью руками и тринадцатью головами. Это значит, что надо было бы, чтоб исполнить все задуманное, чтоб одна голова превратилась в тринадцать, и нужно тысячу рук, чтоб успеть делать то, что думают эти тринадцать голов.
Ламы бурят для отвращения от зла надевают в особые праздники уродливые маски и так появляются перед народом. Помогает и молитва от этого, и бурята не скупятся вертеть каток с написанными молитвами, что равносильно тому, как будто бы они их читали.
Бурят тих, покорен и большой дипломат с администрацией. Но во внутреннюю жизнь никого не пускает и умеет заставить уважать себя.
Когда русские рабочие нагрянули на строящуюся здесь железную дорогу, а с ними и всякий сброд, бурята быстро дисциплинировали их при первом удобном случае. Этот случай представился очень скоро. Рабочие поймали двух бурятских коров и зарезали их. Двое резавшие коров исчезли бесследно и навсегда. Это нагнало такой панический ужас на рабочих, что воровство прекратилось сразу, а вера во всеведение бурят дошла до суеверного страха.
Источник этого всеведения — сплоченность и хорошая внутренняя организация бурят. Они, как и китайцы, склонны к тайным союзам и разного рода тайным обществам.

0_10329b_17bfbdf1_XL.jpg

Несомненно, бурята — народ способный к культуре. Между ними и теперь не мало людей образованных. Эти люди — общественное мнение страны, и наивно думать, что бурята не поймут смысла. и значения разного рода административных мер за и против них. Из числа таких предполагаемых мер больше всего пугает бурят возможность земельных ограничений (они владеют землями по грамоте Екатерины Великой), воинская повинность и отчасти православие. Страх перед последним, впрочем, после успокоительных действий генерал-губернатора, барона Корфа, значительно ослабел.
Чтобы закончить с проеханным краем, надо сказать несколько слов о почтовом тракте.
Откровенно говоря, вся почтовая организация никуда не годится. Несколько станций, например, подряд с количеством лошадей в пятнадцать пар (пара не меньше трех лошадей), и вдруг перерыв, и две-три станции с пятью парами. Если и пятнадцать пар не удовлетворяют, то можно судить, что делается на таких, еще более ограниченных станциях: ожидания по неделям, отчаянные проклятия и брань ожидающих.
[…] Через год, два, конечно, пройдет железная дорога, и весь этот ужас отлетит сразу в область тяжелых, невозвратных преданий, но дорога дойдет только до Сретенска, а там остается еще две с половиной тысячи верст, где дорога не предполагается. Там ли только нет дорог у нас?!
А какие цены! Прислуга 20–30 рублей в месяц, мясо 20–25 копеек, хлеб ржаной 2-З рубля пуд. И это в маленьком, захолустном, сибирском городке Чите. Порция цыпленка (половина) — рубль, десяток яиц 60 копеек.
Как же живут здесь мелкие служащие? Все эти несчастные телеграфисты, почтовые чиновники, лесничие, доктора, мелкие железнодорожные служащие? Это мученики.
На железной дороге, да и везде, плата поденному доходит до 2 рублей. Этим еще лучше других было, но и у них уже явился конкурент — китаец.
Появление китайцев здесь, в больших массах, связано с началом постройки Забайкальской железной дороги. Маньчжурская дорога, конечно, усилит движение китайцев к нам.
Уже с Иркутска появляются китайцы; но там их, сравнительно, мало еще, они нарядны. Их национальный голубой халат, длинная, часто фальшивая коса, там и сям мелькает у лавок. Движения их ленивы, женственны, их лица удовлетворенны, уверенны.
Но чем дальше на восток от Иркутска, тем реже видишь эти нарядные фигуры и взамен все больше и больше встречаешь грязных, темных, полунагих обитателей Небесной Империи.
Русский рабочий говорит:
— Вот и тягайся с ним: тут и одетому не знаешь, куда деваться от комара, слепня и паука, а ему и голому нипочем.
И цену китаец берет, что дадут.
Мы смотрим на их бронзовые грязные тела, заплетенные косы, обмотанные вокруг головы. Это здоровое, красивое тело, и, когда оно питается мясом, оно сильно и работает лучше русского.
Китайца здесь гонят все, и в то же время здесь, в Восточной Сибири, китаец неизбежно необходим, и этого не отрицает никто.
Чревато событиями переживаемое здесь мгновение.
Со включением Маньчжурии в круг нашего влияния и занятием Порт-Артура широко растворились ворота, веками, со времен Чингиз-хана, запертые. В них уже хлынула волна чернокосых, смуглолицых, бронзовых китайцев, и с каждым часом, с каждым днем, месяцем и годом волна эта будет расти.
Китаец мало думает о политическом владычестве, но экономическая почва — его, и искуснее его в этом отношении нет в мире нации.
Пока это еще какие-то парии, напоминающие героев «Хижины дяди Тома». Их вид забитый, угнетенный. Завоевание края на экономической почве дается не даром, и они, эти первые фаланги пионеров своего дела, как бы сознавая это, отдаются добровольно в какую угодно кабалу.
Где-то сделанное определение, каким-то бродягой рабочим, стихийного движения китайцев постоянно вспоминается:
— Он ведь лезет, лезет… Он сам себя не помнит: на то самое место, где товарищу его голову отрубили, — лезет, знает, что и ему отрубят, и лезет. Ничего не помнит и лезет. Одного убьешь — десять новых…
Может быть, через десять лет китаец будет так же необходим на Волге, как необходим он здесь, в Восточной Сибири. Это дешевый рабочий, честный, дешевый и толковый приказчик, прекрасный хозяин и приказчик торгового магазина, кредитоспособный купец, образцовый мастеровой, портной, сапожник; самая толковая, самая честная и самая дешевая прислуга.
Нет экономической почвы, на которой можно бороться с китайцем. Сонный казак-абориген тупо воспринимает переживаемое мгновение. К гнусу, морозу, бродягам прибавились и эти желтокожие, оспаривающие его право получать поденщину — 1, 2, 5, 10 рублей — все, что угодно. Зачем стесняться? Там всплывает тело пристреленного китайца, там, изуродованного, его находят в лесу…
В Сретенске в этом году взорвали целый барак, где спали китайцы рабочие. Вчера в Сретенске же нашли под другим бараком, тоже китайским, пятнадцать фунтов динамиту и уже горевший фитиль.
Но сам казак мрачно, как с похмелья, безнадежно говорит:
— Проклятая сила: одного прикончишь — десять новых вместо него… — и сам же казак пользуется дешевкой китайца и нанимает его на свои работы.
Китаец жизнью не дорожит: он равнодушен к этим покушениям, — если он умрет, ему ничего не надо, но если он жив, то он получит свое.
Недавно, буквально из-за недополученного пятака, толпа китайцев чуть не убила железнодорожного техника и его защитников. Китайцев было пятьдесят человек, у техника — двадцать пять, и часть из них вооруженная револьверами и ружьями, тогда как у китайцев огнестрельного оружия не было. И тем не менее победителями остались китайцы, хотя раненых у них оказалось больше, и был даже убитый.
Это не говорит во всяком случае о беспредельной трусости китайцев.
— Китаец робок, а озлится — нет его лютее, — определяют здесь китайца.
— Проклятые дьяволы… сатана вас из пекла прислал к нам.
Китайцы, живущие в России, подчиняются какой-то своей внутренней организации, они очень зорко следят друг за другом и с каждым деморализующимся своим сочленом быстро сводят счеты:
— Кантоми…
То есть: рубят голову. Или в лесу повесят. Обыкновенно признаком такой расправы служит то обстоятельство, что китайцы при обнаружении такого трупа не жалуются и молчат.
На одном из приисков здесь произошло на днях загадочное преступление.
На прииске между прочими работали и китайцы (и там они, конечно, заменят всех других). Нашли убитым маленького, лет одиннадцати мальчика. Подозрение пало на двух китайцев. Их пытали, насекая им тело от шеи и до живота.
Китайцы не выдержали и заявили то, что требовали от них их палачи. Тогда их отправили в Сретенск, но, придя туда, они сказали, что неповинны в смерти мальчика и сделали на себя поклеп, только чтоб избавиться от дальнейших пыток.
Много толков вызвало это происшествие. Казаки, да и не одни казаки, уверяют, что китайцы убили мальчика с целью сварить и съесть его.
— Это первое блюдо у них: православных детей есть.
(Замечательно, что китайцы, у, себя, в том же обвиняют иностранцев.)
Нет сомнения, что это ложь, но такая же ложь относительно евреев жила веками и делала свое страшное дело.
Местное население здесь — казаки. Это крупный в большинстве народ, причем подмесь бурятской и других кровей ощутительна; женщины некрасивы.
Казаки зажиточны; имеют множество немереной земли, на которой и пасутся их табуны лошадей и скота.
Хлебопашество процветает менее. Сеют рожь, пшеницу, овес.
Но главный доход их от скотоводства…
Начиная от Читы, к востоку, эти казачьи поселки тянутся непрерывно. От самого маленького мальчика до самого старого, все жители поселков в шапках с желтым околышем и в штанах с желтыми лампасами. Вместо же мундира большое разнообразие: от рубахи до пиджака. В костюмах значительная щеголеватость: шелковые рубахи, у женщин даже корсеты, ботинки в двенадцать рублей не редкость, шляпы.
Читая здешние газеты, надо прийти к заключению, что нравы, однако, несмотря на эти внешние признаки цивилизации, дики и грубы; пьянство, поединки, кулачные бои. Грамотных мало, и никому грамота не нужна. Казак ленив, суеверен и апатичен.
В свое время казачество здесь сослужило большую службу. Без них, конечно, нельзя было бы России удержать в своих руках весь этот край.
Но наступают другие времена, и, по Гёте, счастье одного поколения — страдание последующих — казаки являют уже в теперешнем виде серьезные тормозы дальнейшей культуре края.
Это и само собой делается. Мы уже видели, как труд их парализирован уже китайцами. В этом отношении казацкую силу можно считать уже сломанной.
Но в борьбе с переселенцами казаки пока имеют сильный перевес. Вся хорошая земля оказывается принадлежащей им, и переселенцев пускают только в такие трущобы, откуда нельзя не бежать. Этих обратных переселенцев много встречается. […] Жалуются на казаков и города.
В Сретенске, например, несмотря на всю наличность города — село, принадлежащее казакам. Право селиться, строиться — все от казаков. Аренда высока и. — кроме того, гнет неграмотной и алчной администрации несносен.
— Помилуйте, будь Сретенск городом, в три года удесятерился бы, а так, кто порядочный сюда пойдет.
Теперь же это улица вдоль реки Шилки с целым рядом магазинов.
— А теперь для кого же эти магазины?
Вам шепчут на ухо:
— Магазины эти только для виду; главная же торговля здесь тайным золотом.
Это тайное золото, промываемое хищниками. Золото в этом крае везде, а с ним везде и воровство, и грабеж, и убийство, и тайная торговля этим золотом.
Оно сбывается в Китай. Сколько его сбывается — неизвестно, но вот факты, по которым можно кое-что сообразить.
Из Маньчжурии в Китай официально (помимо, следовательно, наворованного китайскими чиновниками и хищнического добывания, — оно существует и там) ежегодно идет до четырехсот пудов золота. Частная разработка золота до последних дней не разрешалась в Маньчжурии. На казенных приисках добыча его ничтожна.
Путешественники по Маньчжурии (Стрельбицкий и другие) удостоверяют, что хищническая добыча там ничтожна и едва оправдывает нищенское существование искателей. Откуда же эти четыреста пудов на сумму до восьми миллионов рублей?
Непричастные здесь к делу люди того мнения, что это наше золото. Если к этому прибавить до пяти миллионов официальных, которые составляют излишек в нашей торговле по амурской границе с Китаем, в пользу Китая, то очевидно, что, пока мы заберем еще китайцев в руки, они во всех отношениях хорошо от нас пользуются.
Город Кяхта, половина которого русская, а другая китайская, несмотря на барьеры, бойко и легко торгует этим запрещенным товаром. Как анекдот, рассказывают, что там устроены даже особые кареты китайцами, в которых купцы их возят к себе в. гости русских чиновников, и в этих же каретах едет в Китай золото, а из Китая шелк, или переносят ночью, перебегают и днем, рискуя выстрелами даже.

0_1032a2_49754a50_XL.png

Чтобы кончить с проеханным путем, два слова о Нерчинске. Утром, часов в восемь, мы подъехали к реке Нерче. Все еще было окутано серым, как солдатское сукно, туманом. Едва виднеется тот берег — пустынный, голый, неуютный, такой же, как и вся природа здесь.
Этот же берег крутой, скалистый. Молча, угрюмо, торопливо и озабоченно убегают волны реки мелкими струйками, обгоняя друг друга.
Холодно и неуютно.
Встают фигуры декабристов.
Они тоже переплывали эту реку, сидели, как и мы, на пароме, смотрели в воду и думали свою думу.
Вот и другой берег; пологой степью исчезает в тумане даль…
В этом тумане, там где-то, Нерчинск.
По этой степи шагали они, и в мертвой тишине точно слышишь лязг их цепей.
Может быть, будь здесь жилье, не так вспоминалось бы, но это безмолвие и одиночество сильнее сохраняет память о них.
Самый Нерчинск поражает тем, что среди серых, бедной архитектуры домиков, вдруг вырастает какой-то белый оригинальный дворец в средневековом стиле, с громадным двором, обнесенным красивой решеткой.

0_1032a5_15479085_XL.jpg
Тюрьма? Нет, здания какого-то купца. Здания, которые украсили бы и столицу.
Бедный купец, впрочем, уже разорился, и здания эти приобретает тюремное ведомство.


(Продолжение будет)

Via

Snow

По ходу дела...

Видел сегодня продукцию с надписью: «6+. Срок действия не ограничен».
Этот предмет — табель-календарь на 2017 год.
***
Досматриваем сейчас корейский сериал «Бог торговли» (장사의 신-객주 2015). И с самого почти начала, как только герои выросли, начинаю чувствовать что-то страшно знакомое. Ба, да это же «Бумбараш»! Даже некоторые сцены совпадают: вот и обмен одёжкой с уликами, вот и цыган, вот и «прямо с кручи окаянной» раз, другой и третий, да и сам Чан Хёк временами страшно похож на Золотухина мимикой и ухватками. Интересно, случайно ли это?
Вообще фильм странный. Герой (да почти все герои) чётко выполняют указание, данное в одной из первых серий: «Тебе надо помешаться» — все вполне «бичи», сумасшедшие: бегают-кричат, и логика у них своеобразная. При этом провисов действия практически нет, концы с концами сходятся, играют все хорошо (только лирическая героиня скучновата, но добросовестна). И главное — нет двух сторон, «наших» и «врагов», персонажи по этим сторонам (которых получается больше двух) тасуются и заключают тактические союзы непрерывно и в основном убедительно. В целом - весьма хорошо, по-моему. Только песен Кима не хватает, конечно.

Via

Snow

0_10328c_1e058a6a_XL.jpg

Писатель и инженер Николай Георгиевич Гарин-Михайловский (1852-1906) известен больше всего «Детством Тёмы» и его продолжениями. Меньше его знают как путешественника и фольклориста. А его путевые записки, пожалуй, интереснее романов и повестей. Мы попробуем выложить отрывки из них —писал Гарин-Михайловский развесисто, и в отрывках скорее выигрывает.
После того, как он два с половиной года строил очередную железную дорогу в Самарской губернии (строительство было очень хлопотным — в основном из-за распрей с железнодорожным начальством), Михайловский решил перевести дух и отправиться в кругосветное путешествие. Одновременно Географическое общество предложило ему присоединиться к исследовательской экспедиции А.И.Звегинцева по северной Корее и Ляодуну — места эти были ещё почти неизвестны не только в России, но и в Европе вообще. Гарин-Михайловский согласился, рассчитывая потом продолжить путь вокруг света, и в начале июля 1898 года пустился в путь. Вот как начинаются его записки «По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову (карандашом с натуры)»:

9 июля 1898 г.
С петербургским курьерским поездом сегодня утром мы прибыли в Москву.
Сегодня же, с прямым сибирским поездом, мы выехали из Москвы.
Наш путь далекий: чрез всю Сибирь, чрез Корею и Маньчжурию до Порт-Артура. Оттуда чрез Шанхай, Японию, Сандвичевы острова [Гавайские], Сан-Франциско, Нью-Йорк, чрез Европу, обратно в Петербург.
Перед самым отъездом явилось предложение — ознакомиться с производительностью мест между Владивостоком и Порт-Артуром. Я с величайшим удовольствием вместе с своими товарищами принял это попутное для меня предложение посетить Корею и Маньчжурию и посмотреть.

11 июля
Сегодня Самара.
Опять неурожай, и мне сообщают печальные подробности. В общем ожидается такой же, как и 91 год.
Память о нем читаешь на испуганных лицах встречающихся крестьян.
Итоги урожая налицо: мелкорослые, чахоточные, занесенные пылью хлеба мелькают в окнах. Уже кое-где приступили к их уборке. Скоро кончится жатва, и потянется длинная пустая осень среди черных полей. Кончится осень, и белым саваном покроется земля. Там, за сугробами снега, исчезнут все эти испуганные крестьянские лица, будут сидеть там, в своих задымленных логовищах, в смраде и голоде, до тех дней, когда снова растворятся ворота мастерской, когда снова они, оголодалые, истощенные и изнуренные, с такой же скотиной, примутся опять, за свое пустое дело. […]

0_103298_9d1afe7a_XL.jpg
Дальше мчится поезд, и опять поля, — изможденные, чахлые, как больной в последнем градусе чахотки.

13 июля
В окне вагона Уфимская губерния, с ее грандиозными работами Уфа-Златоустовской железной дороги, с ее башкирами, лесами и железными заводами.
Как змея извивается поезд, и с высоты обрывов открывается беспредельная даль долин Белой, Уфы, Сима, Юрезани с панорамой синеватой мглой покрытых, лесистых, вечнозеленых гор Урала.
В этой мглистой синеве щемящий и захватывающий простор, покой и тишина.
В этих таинственных лесных дебрях, в сумрачной тьме их, прячется фанатик отшельник, бродяжка, прятался прежде делатель фальшивых денег.
И здесь и в Сибири эти запрятанные в дебрях делатели фальшивых денег положили основание многим крупным состояниям, получая сами в награду всегда смерть, — от ножа ли, от удара ли топором сзади, или во сне, а то дверь одинокой кельи, — мастерская несчастного мастера, — подопрут снаружи, обложат келью соломой и зажгут солому.
— О, какой перекос! О, как страшно! А смотрите, смотрите, совсем нависла та гора: вот-вот полетят оттуда камни… Ничего хуже этой дороги я не знаю… А вот на ровном месте зачем понадобились все эти извороты… мошенничество очевидное, чтоб больше верст вышло… Ведь они, все эти инженеры, как-то от версты у них: чем больше верст… понимаете? Ужасно, ужасно…
— Но, помилуйте, это образцовая дорога. Поразительная техника, смелость приемов.
— Вы, вероятно, тоже инженер?
— Д-да.
Веселый смех.

0_103297_4464741c_XL.jpg

Поезд гулко мчится, и притихли навек загадочными сфинксами залегшие здесь насыпи-гиганты, темные, как колодцы, выемки, мосты и отводы рек… Смирялись камнем и цементом окованные реки, — не рвутся больше и только тихо плачут там, внизу, о былой свободе.
А в окнах все те же башкирские леса — в долинах ободранные от коры береза и липа, на горах — сосна и лиственница; те же вымирающие башкиры.
Станция Мурсалимкино.
Русские крестьяне о чем-то спорят с башкирами.
Башкиры смущенно говорят:
— Наши леса…
— Ваши, так почему же, — раздраженно возражают им крестьяне, — казенные полесовщики?
— Чтоб никто не воровал, — отвечают не совсем уверенно башкиры.
— Да ведь воры-то кто здесь, как не вы? Первые воры и жулики… Палец об палец не ударят: «я дворянин», а свести лошадь да в котле сварить— первое его дворянское дело, сколько ты их ни корми и ни пои.
Смущенные, худые башкиры спешат уйти от нас, а Василий продолжает с той же энергией:
— Землю на пять лет сдает, а уже зимой опять идет: дай чаю, дай хлеба, дай денег… «Да ведь ты все деньги взял уже?» — Ну, снимай еще на пять лет вперед… Чего же станешь делать с ним? И снимаешь…
— Дорого?
— Да ведь как придется… Уж, конечно, за пять лет вперед больше двугривенного на десятину не приходится платить.
Я смотрю в веселые глаза говорящего со мной.
— Худого ведь нет, — говорю я ему.
Усмехается довольно:
— Да ведь не было б, коли б другой народ был…
— Вас-то, русских, много теперь?
— Пятьсот в нашей деревне. Вот только эти хозяева донимают…
— Выморите ведь их скоро, — утешаю я.
— Дай бог скорее, — смеется крестьянин, смеются другие, окружившие нас крестьяне.
— А я вот слышал, — говорю я, — что у башкир землю отберут и из вас и башкир одну общину сделают.
Лица крестьян мгновенно вытягиваются и перестают сиять.
— Бог с ней и с землей тогда: уйдем… От своих ушли, а уж на башкир еще не заставят работать… Уйдем, свет за очи уйдем…
— Но ведь башкиры тоже люди…
— Ах, господин хороший, а мы кто? Довольно ведь мы и на барина, и на нашу бедноту поработали, — пора и честь знать. В этакой работе и путный обеспутится, а беспутный и вовсе из кабака не выйдет.
— Хоть путный, хоть беспутный, — деловито перебивает другой, — а уж где нужно, к примеру сказать, тройку запречь, а он с одной клячей — толков не будет… Хуже да хуже только и будет… Книзу пойдет. Он те одной пашней загадит землю так, что без голоду голод выйдет… земля как жена — по рукам пошла, дрянью стала. Из-за чего же ушли? Чего пустое говорить: отбилась земля, народ отбился. Люди башкиры, кто говорит… Все люди, да не всякий к земле годится. У другого топор сам ходит, а я вот, золотом меня засыпь — не столяр, хоть ты что.
— Это можно понять, — уткнувшись в землю, поясняет третий.
— Вы вот здесь так говорите, — отвечаю я, — а в России скажи крестьянам, что общину уничтожат, разрешат продавать участки, — я думаю, они запечалились бы.
Светлый блондин неопределенных лет, нос кверху, Василий, задорно тряхнул кудрями:
— Так ведь с чего же печалиться? Нужда придет, погонит — также уйдешь… Нас погнало… Тридцать лет за землю платили, — кому досталось? На обзаведенье пригодились бы теперь денежки наши… кровные денежки от детей отнимали, а чужим осталось.
Последний звонок, и я спешу в вагон.
Там, в России, я не слыхал еще таких речей, там пока только меткие характеристики: «пустое дело», «бескорыстная суета».

15 июля
Все дальше и дальше. Вот и Сибирь… Челябинск…
Помню эти места, где проходит теперь железная дорога, в 91 году, когда только производились изыскания.
Здесь, в этой ровной, как ладонь, местности, царила тогда николаевская глушь, — полосатые шлагбаумы, желтые казенные дома, кувшинные, таинственные чиновничьи лица, старинный суд и весь распорядок николаевских времен.
Тогда еще, как последняя новость, сообщался рассказ об исправнике, который, скупив у киргиз ветер, продавал киргизам же его за большие деньги (не позволяя веять хлеб, молоть его на ветрянках и проч. и проч.).
Я помню наше обратное возвращение тогда.
Была уже глубокая осень. Мы ехали по самому последнему колесному пути. По двенадцати лошадей впрягали в наш экипаж, и шаг за шагом они месили липкую грязь: уехать тридцать верст в сутки было идеалом.
Надвигалась голодная зима 91 года, и деревня за деревней, которые мы проезжали, стояли наполовину с заколоченными избами; это избы разбежавшихся во все концы света от голодной смерти людей.
Редкий крестьянин, торчащий тогда у своих ворот, имел жалкий, растерянный вид, провожая пустыми глазами нас, последних путников.
Один растерянно подошел к нашему экипажу, когда мы выезжали из грязной околицы его деревушки.
— А вы постойте-ка… — Мы остановились. — Вы чиновники? Это что ж такое?
Так и замер этот крик, вопль, стон в невылазных лужах далекой Сибири.
Им не привозили хлеба — это факт. Нечем было везти за сотни и тысячи верст. Подохла скотина от бескормицы, и на оставшихся в живых, никуда не отшатившихся мужиках и бабах пахали они весной свою землю.

0_10329a_b36dcfd7_XL.jpg

А теперь уже прошла здесь железная дорога, и мы мчимся в вагонах. И в каких вагонах: вагон-столовая, вагон-библиотека, ванная, гимнастика, рояль. Почти исчезает впечатление утомительного при других условиях железнодорожного пути. Тогда, при проектировке только дороги, едва-едва натягивали одиннадцать миллионов пудов возможного груза. Так и строили, в уверенности, что не скоро еще дойдет дело до этих одиннадцати миллионов пудов.
И в первый же год тридцать миллионов пудов.
Факт, с одной стороны, очень приятный, но с другой — несомненно, что дорога, в теперешнем своем виде, совершенно несостоятельна.
И сколько, сколько еще не перевезенного груза в одном Челябинске.

16 июля
Все та же ровная, как ладонь, степь, прямая по сто пятьдесят верст, вода отвратительная до самой Оби. До Омска солено-горькая, в Барабинской степи — родина сибирской язвы — отвратительная на вкус и запах.
Там и сям, около станций, уже видны поселки переселенцев. Конечно, пройди дорога южнее верст на двести, она захватила бы более производительный район, и в эти два-три года там эти поселки успели бы уже разрастись в большие села.
Здесь же только сравнительно узкая полоса кое-где годна под посевы, все остальное, налево к северу — тайга и тундры, направо верст на сто — солончак и соляные озера.
Вот и Омск с мутным Иртышом.
Я сижу у окна и вспоминаю прежние свои поездки по этим местам.
Помню этот бесконечный переезд к северу, вниз по течению Иртыша.
Иртыш серый, холодный, весь в мелях. Ночи осенние, темные. Пароход грязный, маленький.
На его носу однообразно выкрикивает матрос, измеряющий глубину:
— Четыре! Три с половиной! Три!.. И команда в рупор:
— Тихий ход.
— Два с половиной!
— Самый тихий ход.
— Два с половиной… Три… Пять!.. Не маячит!.. Не маячит!..
— Полный ход.
— Два?!
— Самый тихий ход.
Поздно: пароход уже врезался с размаху в неожиданную мель, мы уже стукнулись все лбами и будем опять сидеть несколько часов, пока снимемся.
Мрачный контролер, наш тогдашний спутник, когда и водка вышла, упал совершенно духом и не хотел выходить из своей каюты.
— Сибирь ведь это, — звали его на палубу, — сейчас будем проезжать место, где утонул Ермак.
— Какая Сибирь, — мрачно твердил контролер, — и кого покорял здесь Ермак, когда и теперь здесь ни одной живой души нет.
И чем дальше, тем пустыннее и печальнее этот Иртыш, а там, при слиянии его с Обью, это уже целое море мутной воды, в топких тундрах того, что будет землей только в последующий геологический период.
Там и в июне еще голы деревья, там вечное дыхание Ледовитого океана.

0_103290_76bab100_XL.jpg

Иные картины встают в голове, когда вспоминается Иртыш к югу от Омска.
Частые, богатые станицы зажиточных иртышских казаков. Беленькие домики, чистенькие, как зеркало, комнатки, устланные половиками, с расписанными печами и дверями. Рослый красивый народ, крепкий патриархальный быт. Чувствуется сила, мощь, веет патриархальной стариной, своеобразной свободой и равенством среди казаков.
Здесь юг, и яркие краски юга чувствуются даже зимой, когда земля покрыта снегом. […]
Со скоростью двадцати четырех верст в час, по ровной, как скатерть, дороге мчит вас тройка, хотя и мелкорослых, но поразительно выносливых лошадей. Звон колокольчика сливается в какой-то сплошной гул. Этот гул разливается в морозном свежем воздухе и уже несется откуда-то издалека назад, напевая какие-то нежные, забытые песни, нагоняя сладкую дрему. Иногда разбудит вдруг обычный дикий вопль киргиза-ямщика, с головой, одетой в характерную цветную меховую шапку, с широким хвостом сзади, — откроешь глаза и не сразу сообразишь и вспомнишь, что это иртышских казаков сторона, что старается на облучке работник казака — киргиз.
Туда, к Каркалинску [Каркаралинск], там сам киргиз хозяин.
Там вгоняют в хомуты (надо ездить с своими хомутами, у киргизов их нет) совершенно необъезженных лошадей, вгоняют толпой, с диким рычаньем, наводящим звериный страх на лошадей, и, когда дрожащие, с прижатыми ушами, лошади готовы, вся толпа издает сразу резкий, пронзительный вопль. Ошеломленные кони мнутся на месте, взвиваются на дыбы, рвутся сперва в стороны и, наконец, всё оглушаемые воплями, стрелой вылетают в единственный, оставляемый им среди толпы проход по прямому направлению к следующему кочевью.
Так и мчатся они по прямой линии, ни на мгновенье не замедляя ход, а тем более не останавливаясь.
Раз стали, — конец, надо новых лошадей.
Будь овраги, горы, и гибель с такими лошадьми неизбежна, но худосочная, солончаковатая степь ровна, как стол, и нет опасности опрокинуться.
Хлебородна только полоса верст в пятнадцать у Иртыша, вся принадлежащая казакам.
Эта земля да киргизы — все основание экономического благосостояния казака. Земля хорошо родит, киргиз за бесценок обрабатывает ее.
Зависимость киргиза от казака полная.
И казак, не хуже англичанина, умеет соки выжимать из инородца. Но казак ленивее англичанина, он сибарит, не желает новшеств.
Казак здесь тот же помещик, а киргиз его крепостной, получающий от своего барина хлеб и работу.
Киргиз при казаке забит, робок и больше похож на домашнее животное.
Очень полезное животное при этом, и не для одного только казака, так как без киргиза эти солончаковатые, никуда не годные степи пропали бы для человечества, тогда как киргиз разводит там миллионы окота и не только всю жизнь свою там проводит, но и любит всей душой свою дикую голодную родину.
Один киргиз, ездивший на коронацию, говорил мне:
— Много видал я городов, и земли, и людей, а лучше наших мест что-то нигде не нашел.
Зимой киргизы перекочевывают ближе к населенной казаками полосе и строят там свои временные, из земляного кирпича, юрты-зимовки.
Скот же пасется на подножном корму, отрывая его ногами из-под снега.
В юртах темно, сыро, дымно и холодно. Есть, впрочем, и богатые юрты, сделанные срубами без крыш, устланные внутри коврами, увешанные одеждами и звериными шкурами.
Иногда ряд юрт-зимовок составляет целое село-зимовье.
С первыми лучами весеннего солнца киргиз со своим скотом и запасами хлеба откочевывает в степь, вплоть до китайской и даже за китайскую границу.
Часть же мужского населения отправляется на все лето на звериную охоту, в горы.
Отправляются без всякой провизии, с своими ножами, ружьями и стрелами.
Там они едят зверей, неделями обходятся без воды, а к зиме уцелевшие возвращаются домой, со шкурами оленей, медведей, коз, изюбров, а иногда и тигров.
Киргизы большие мастера по части насечки из серебра, и учителя их — сарты, от которых и заимствована вся киргизская культура.
Киргиз высок, строен, добродушен и красив.
Темное лицо и жгучие глаза производят сначала обманчивое впечатление людей, легко воспламеняющихся.
Но загораются они легко только в пьяном состоянии, и пьянство, к сожалению, становится довольно распространенным между ними пороком.
Прошлая зима 1897–1898 года для киргиза была особенно тяжелой: выпало много снега, и скот не мог доставать себе корма.
— У кого было четыреста голов, осталось сорок.

Совершенно опять новую картину представляет местность от Семипалатинска к Томску.
Это — кабинетские земли, до 40 миллионов десятин.
Земля здесь сказочно плодородна. Урожай в 250 пудов с десятины (2400 кв. саж.) — только хороший.
Качество пшеницы выше самых высоких сортов самарской. […]
Не только пшеница, лен, подсолнух, здесь произрастает рис, и цена его здесь 45 копеек за пуд, в то время как у нас он 3, 4, 6 рублей пуд.
Несомненно, что с проведением здесь железной дороги все эти миллионы десятин, теперь праздно лежащих, наводнили бы и рисом, и масличными продуктами, и хлопком мировой рынок, и из Туркестанского края и этого создалась бы одна из самых цветущих колоний мира.
На кабинетских землях живут кабинетские крестьяне.
Они имеют 15 десятин на душу; могут еще арендовать до 50 десятин, по 20–30 копеек за десятину.
Живут очень зажиточно, но тип крестьян иной, чем соседи их, иртышские казаки. Казак не торопится гнуть свою спину, в то время как здешний крестьянин и не ленится кланяться, и не скупится величать проезжающих «ваше превосходительство».
Как киргиз у иртышских казаков, так здесь беглые каторжники являются главным подспорьем их зажиточности.
Каторжник по преимуществу бежит сюда и живет здесь, по местному выражению, как в саду.
Житье, впрочем, мало завидное: зимой на задах где-нибудь, в банях. Летом на свежем воздухе, в тяжелой, очень плохо оплачиваемой работе.
Отношение к этим беглым, как к полулюдям: с одной стороны, конечно, люди — «несчастные», но с другой — живи себе там в лесу или бане, но в избу не смей порога переступить, не смей с бабой слова сказать и т. д.
Достаточно посмотреть на белье этих несчастных; оно всегда черно, как земля, и с отвратительным запахом.
Где-то, между Барнаулом и Томском, живет в глуши какой-то крестьянин.
Ежегодно в день благовещенья, 25 марта, он раздает этим беглым хлеб и разные вещи.
Говорят, в этот день приходят к нему, этому крестьянину, за сотни верст несколько тысяч бродяг.
Они получают кто рубаху, кто шарф, кто сапоги, кто пуд-два хлеба.
Очевидно, из-за этого одного, за сотни верст, рискуя замерзнуть или попасться в руки правосудия, не пошли бы эти холодные, голодные, передвигающиеся только ночью, а дни проводящие где-нибудь на задах или в банях, если пустят.
Тянет этот обездоленный люд ласка этого жертвователя, видящего в них таких же, как и он, людей, тянет свидеться друг с другом и узнать все новости таежной жизни.
Как-то раз я проезжал здесь перед Благовещением, и ямщики наотрез отказались везти меня ночью:
— Никак нельзя: ни узды, ни креста нет на нем, — как-никак, бродяжка, бродяжка и есть.
Я знаком с этими темными фигурами бывшего большого сибирского тракта.
По два, по три бредут они, сгорбленные, с котомкой за плечами, с чайником, с громадной сучковатой палкой.
То стоит и смотрит на вас, а то вдруг неожиданно покажется из лесной чащи.
В блеске солнца и веселого дня он вызывает сожаление, и ямщик, вздыхая, говорит:
— Несчастная душа.
Но ночью страшна его темная фигура, и рассказы ямщика об их проделках рисуют уже не человека, а зверя и самого страшного — человека, потерявшего себя.
И сколько их стоят и смотрят — темные точки на светлом фоне, загадочные иероглифы Сибири. […]
Кабинетская земля граничит с Алтаем, и, когда едешь из Семипалатинска в Томск, он все время на правом горизонте гигантскими декорациями уходит в ясную лазурь неба. В нем новые сказочные богатства— богатства гор: золото, серебро, железо, медь, каменный уголь.
Пока здесь вследствие отсутствия капиталов, железных дорог все спит или принижено, захваченное бессильными и неискусными руками, но когда-нибудь ярко и сильно сверкнет еще здесь, на развалинах старой — новая жизнь.


(Продолжение будет)

Via

Snow

Игры про школу (2)

0_102991_69afc21c_L.jpg

Вчера мы показывали позднемэйдзийское школьное сугороку Ивая Садзанами. А на тридцать лет раньше, в 1877 году, вышла другая игра на ту же тему — « Обучение в токийских младших школах» (東亰小學校教授雙録 , «То:кё: сё:гакко: кё:дзю сугороку»), которую рисовал Хиросигэ Третий (歌川廣重, 1842-1894). Эти две игры кое в чём похожи, но во многом и различаются.
0_102990_194b273c_orig.jpg
Там — приложение к журналу, здесь — отдельная игра в пакете. Там — сдержанные и даже тускловатые цвета и чёткий рисунок, здесь — всё ярко и аляповато, новомодными анилиновыми красками (особенно красный и розовый лютые!). Там — прежде всего разные предметы, а здесь…
Нет, здесь разные уроки тоже представлены, конечно. Вот азбуку учат:
0_102984_c78ac514_orig.jpg

Вот география (правда, карта какая-то странноватая…)
0_10298a_3cda305d_orig.jpg

Рисование — даже более основательное, чем в позднем сугороку:
0_102994_f57e57c2_orig.jpg

Таблицу умножения учат (а учитель явно учится носить европейскую одежду)
0_102996_bb3dff46_orig.jpg

Письмо и физкультура:
0_102993_f0a13004_orig.jpg

Физкультура даже нескольких картинок удостоилась. А на перемене рядом просто бегают.
0_10298b_6c5c470e_orig.jpg

Свои унылые троечники и свои отличники:
0_102997_26a3b938_orig.jpg 0_102988_2fff2ed1_orig.jpg

И библиотека на месте вроде бы:
0_102986_c75d0ffe_XL.jpg

Но это не главное, пожалуй. Потому что тут главная мысль не «в школе можно многому научиться», а «школа нового образца — это круто!»
0_102981_55ac2c3a_XL.jpg

Особенно если туда не просто ходить, а на рикше ездить. Вот за границей ведь все ездят на рикшах (и под зонтиками)!
0_102982_d7083123_XL.jpg

0_102999_2b316bbd_L.jpg

А ещё круче учиться в крутой школе. И вся игра — это, собственно, состязание нескольких разных токийских школ.
0_102983_3f131435_L.jpg

0_10298f_aa5e69e0_L.jpg 0_102998_8a793b25_L.jpg

0_102995_92455d58_L.jpg

Все красивые, каменные, модной архитектуры, у каждой своя вывеска.

0_10298e_2f5a699a_L.jpg

И свои преданные ученики, которые готовы ходить на занятия в любое время года, даже в непогоду…

0_102987_b70b931c_L.jpg

Хотя весной, конечно, лучше всего — особенно если не учиться, а на качелях качаться…

0_102989_15cda720_L.jpg
А из лучшей школы — прямая дорога в столь же роскошную взрослую жизнь: кому на рикше, а кому аж в конном экипаже! И Фудзи-сан всё это великолепие осеняет…

В общем, если говорить прямо, предыдущая игра больше про учёбу и будни, а эта — про понты и праздники. Но ко временам Ивая Садзанами к этим школам нового образца уже привыкли, а Хиросигэ Третий (и его издатели) ещё были вынуждены в них заманивать всеми средствами…

Минуло почти полвека. В младшие классы пошли внуки тех ребят, что играли в состязание школ и старшие дети читателей «Мира юношества». Следующее «Школьное сугороку» (學習スゴロク, «Гакусю: сугороку», автор — Окуно Сё:таро:, художник — Кусацу Цудзио) — это уже эпоха Тайсё:, 1924 год. Даже не приложение к детскому журналу, а просто центральный разворот из него:
0_10299b_44bfbe08_L.jpg

Манера рисунка уже совсем другая (точнее, третья) — более «мультяшная». И правила необычные: помесь «гуська» и «фантов». Дорожка идёт вдоль нескольких больших картинок, и если фишка остановится на красной клетке — бросай кость ещё раз и смотри, какая цифра выпала и чему она на картинке соответствует.

0_10299e_b9515ad2_XL.jpg
Первая картинка — «Утро». Выпадет четвёрка — покажи, как протираешь глаза спросонья, выпадет двойка — покажи, как делаешь утреннюю зарядку. Или как зубы чистишь, портфель собираешь и так далее — всё по кубику.

0_10299c_c4166f05_XL.jpg
Дальше — «По дороге в школу»: поклониться встречному, подраться, потискать пёсика, порисовать на стене… В предыдущих наших играх последние занятия немыслимы! Но — время уже иное…

0_10299f_16e22057_XL.jpg
Собственно уроку отведена одна картинка: кто-то руку поднимает, вызываясь отвечать, кто-то зевает, кто-то подсказывает… Покажи, как ты это делаешь!

0_10299a_728b9ebb_XL.jpg
На перемене — подвижные игры и физкультурные упражнения.

0_10299d_20a1999f_XL.jpg
И наконец — повторение пройденного и домашние задания. Можно заметить, что у авторов совершенно чёткое главное воспоминание о школьных годах: всё время хочется спать. На каждой картинке кто-нибудь дремлет, зевает, продирает глаза и так далее…

В этой игре школа уже встраивается в день в целом — уроки занимают почётное место, но в жизни персонажей много другого, не менее увлекательного, а иногда и хулиганского… Самые весёлые школьные сугороку — этих лет. Потом наступит эпоха Сё:ва, и школьники в играх начнут в основном упражняться с ружьями, посещать раненых в госпиталях, сидеть на собраниях, маршировать со знамёнами, заменять на работе взрослых (которые в армии) и изредка — ловить шпионов, а в классе появляться разве что на какой-нибудь одной из двух десятков клеток. Но эти невесёлые игры мы сейчас выкладывать не станем.

Via

Snow

Игры про школу (1)

0_10297b_990f648d_orig.jpg 0_10297c_a265aacf_M.jpg
По случаю 1 сентября (с которым и поздравляем всех причастных!) покажем сугороку про школу. Не учебные (таких тоже, конечно, было много), а про школьную жизнь.
У первой игры — интересный автор (не художник, а сочинитель). Это Ивая Садзанами (厳谷小波, 1869–1933), сын видного мэйдзийского политика (и каллиграфа), незадавшийся доктор, зато успешный литератор, педагог и основоположник японской детской литературы.
0_102977_745d2257_orig.jpg 0_10297d_8a3d3dd3_orig.jpg
Вот он в обоих своих обличьях — японском и вестернизированном.

Собственно детская литература, не народная, а авторская, и в Европе появилась довольно поздно, а для Японии тех лет эта мысль была совсем новой. По крайней мере, относиться к этому жанру серьёзно не приходило в голову ещё никому. Кроме Ивая Садзанами — он счёл, что это как раз то полезное, что можно и нужно у Запада позаимствовать: воспитание — одна из главных задач, стоящих перед страной, заниматься им надо с младых ногтей, и лучше делать это увлекательно, нежели нудно. Так что в 1895 году Иваи основал первый японский детский журнал, «Мир юношества» (少年世界, «Сё:нэн сэкай»), имевший бешеный успех. Конечно, поначалу это был в чистом виде «журнал для мальчиков», но не прошло и десяти лет, как к нему добавился и параллельный «девочковый» журнал.
0_10297a_7441f52c_orig.jpg

Затея была новая, и поначалу большую часть объёма журнала Ивая Садзанами заполнял сам — первая японская детская повесть с продолжением, военные очерки, исторические рассказы и статьи, учебные материалы. Потом подключились другие авторы и художники, в ход пошли переводы (кстати, «Книгу джунглей» Киплинга впервые опубликовали в Японии именно тут), «таинственные истории», комиксы, детские пересказы взрослой приключенческой классики вроде «Восьми псов» Бакина, спортивные (в основном бейсбольные) карточки для собирателей — и, разумеется, сугороку.
Наше сугороку — приложение к одному из выпусков журнала за 1907 год. Называется игра «Уроки в младшей школе для мальчиков и девочек» (少年少女小学教科双六, «Сё:нэн сё:дзё сё:гаку кё:ка сугороку»), художник — Одакэ Кокукан (尾竹国観, 1880-1945).
0_10297f_15759ada_XL.jpg

Правила — без неожиданностей, обычный «гусёк». Каждая клетка — с какой-нибудь школьной сценкой, в красных кружках — всякие полезные ученикам предметы, многие — новые, «западного образца», их ещё названия запомнить надо!
0_10296e_df405ad2_XL.jpg
Начинается с того, что младшеклассники идут с сумками в школу. Школа совместного обучения — хотя  на дальнейших картинках классы, кажется, в основном раздельные. Первый урок - основы этики.

0_10296f_988d693d_XL.jpg
Дальше уроки: история с портретами исторических деятелей, география с роскошным макетом местности… (Обратите внимание на красные кружки: вот такие шнурованные ботинки подобает носить передовому школьнику, а не устарелые тапки!)

0_102970_b7bcad8e_XL.jpg
Читают и считают на больших счётах…

0_102971_f2cd6a53_XL.jpg
Природоведение и физические опыты. Злополучной крысе под стеклянным колпаком, похоже, скоро придёт конец…

0_102972_960afdc_XL.jpg
Просто письмо и чистописание, экскурсии всякие, в том числе агрономические. В кружках мелькают модные физкультурные снасти вроде гантелей.

0_102973_57466138_XL.jpg
Ещё прогулка и урок иностранного языка.

0_102974_93c505a3_XL.jpg
Рисование и труд, в смысле кройка и шитьё.

0_102975_5b777d3f_XL.jpg
Физкультура (с непременными гантелями, а на полях ещё и теннис!) и, так сказать, основы экономики: расчерчивают листы для счётной книги....

0_102976_45d6e80e_XL.jpg
Пение и игры.

0_10297e_3a3154a2_XL.jpg
Складывание из бумаги (оригами тоже надо учиться!) и диспут или устный доклад.

0_102978_ab78e2d4_XL.jpg
Справа — раздача похвальных листов, слева, с кокардой, — староста класса, насколько понимаем.

0_102979_c7c6abd6_XL.jpg
И по домам. Во большинстве сугороку такого рода клетка выигрыша — это какие-нибудь испытания, или получение похвального листа, или переход в школу старшей ступени. Но Иваи Садзанами, кажется, понимал, что так далеко младшеклассники не заглядывают  - или, по крайней мере, это не главное. Конец учебного дня — чем не повод радоваться своим сегодняшним успехам и свершениям?

Как мы видим, в этом сугороку в школе прежде всего учатся — и представлен большой набор предметов. Это не всегда так. В следующий раз посмотрим, как «школьные» сугороку выглядели лет на тридцать раньше этого и лет на двадцать позже.

Via

Snow

0_102ed8_f401053d_XL.jpg

Начало тут

Жизнь Кикути Хо:буна пришлась на пору соперничества между «национальной школой живописи» (нихонга) и «западной школой» (ё:га). Сам он и по обучению, и по вкусам примыкал к первой, а «западную школы» считал бездумным подражательством европейским образцам. «Бездумным» тут важно: сам Хо:бун и его единомышленники ведь тоже использовали и новые материалы, и заимствованные с Запада приёмы — но очень сдержанно, так, чтобы общее впечатление от их работ оставалось безоговорочно «японским». В 1896 году был создан Союз Живописцев этого направления, а в нём ведущую роль играла Киотоская школа, к которой принадлежал Хо:бун.
В Токио были свои художественные объединения «национального» толка — от жёстко традиционалистского Общества Драконьего пруда, оно же Японская ассоциация искусств под императорским покровительством до более гибкого и интересного Общества поощрения живописи, Кангокай, основанного Эрнестом Фенелосой. С киотоскими мастерами токийцы то поддерживали друг друга, то соперничали. Но мы пока ограничимся киотосцами.

Мы уже знакомы с едва ли не самым знаменитым художником Киотоской школы — с Такэути Сэйхо:
0_102efc_5ce7a669_XL.jpg

0_102efb_4ca9f354_XL.jpg

Вместе с ним (и с Хо:буном) работали другие интерсеные мастера. Например, Танигути Ко:кё:
0_102edd_a3df61ff_XL.jpg

Это Девушка-Цапля, призрак из грустного театрального танца, о котором мы рассказывали здесь.

А вот как разнообразен был дугой их товарищ — Цудзи Како:
0_102f04_5008bca0_XL.jpg 0_102f02_cfd2b975_XL.jpg

0_102f03_f9df898c_XL.jpg

Для любителей кошек — Ямамото Сюнкё: (кстати, кажется, ему и Такэути Сэйхо: позировала одна и та же кошка).
0_102ee1_c2d23cc2_XL.jpg

И тоже уже знакомый нам Нисимура Гоун
0_e4cf6_4d34b592_XL.jpg

Художники эти были иногда очень похожими друг на друга, иногда совсем разными. Поощрялось и то, и другое. Любопытны совместные альбомы их гравюр — довольно дорогие, парадные и как правило тематические (но изадававшиеся в том же оформлении, что и авторские «собрания сочинений»). В 1895 году вышло «Собрание прекрасных видов Японии», в котором принимали участие сразу несколько художников Киотоской школы — прежде всего Кикути Хо:бун и Такэути Сэхо:, но и Ямамото Сюнкё:, и Танигути Ко:кё:, и другие. Однако смотреться эти пейзажи должны были так, чтобы обычный зритель, не знаток, мог различить определённых художников только по подписям и печатям, а в целом весь сборник выглядел единым и цельным:
0_102f0f_935cc370_XL.jpg

0_102f10_bd3e32_XL.jpg

0_102f11_a30b128f_XL.jpg

0_102f12_d2a47d55_XL.jpg

0_102f13_237cf6af_XL.jpg

0_102f14_7501a717_XL.jpg

0_102f16_222a5062_XL.jpg

0_102f15_1143243f_XL.jpg

А позже Кикути Хо:бун и Такэути Сэйхо: совместно выпустили огромное «Собрание насекомых» — и тоже так, чтобы казалось, что его создал один мастер. Тут даже авторских печатей на отдельных картинках обычно нет.
0_102f05_680ff910_XL.jpg

0_102f06_feba21f5_XL.jpg

Вот которые из стрекоз чьи?
0_102f08_3c1b5f6a_XL.jpg

0_102f09_c216d6b0_XL.jpg

Тут главного героя (или героев) ещё поискать надо:
0_102f0a_4c6c04aa_XL.jpg

0_102f0c_581dfe4a_XL.jpg

А здесь все на виду:
0_102f0b_6dc69a6_XL.jpg

0_102f0d_2add0a7d_XL.jpg

0_102f17_3db0fcaa_XL.jpg

0_102f18_ba4092a3_XL.jpg

И яркие-преяркие, и скромные:
0_102f19_eb3731fc_XL.jpg

0_102f1a_397c6c44_XL.jpg

0_102f1b_d664abe5_XL.jpg

0_102f1e_b118ecad_XL.jpg

Но ярких больше.
0_102f1c_240af0a3_XL.jpg

0_102f1d_6d7378d6_XL.jpg

У всех этих художников были ученики — тоже и похожие, и непохожие на них, Кикути Кэйгэцу тут хороший пример, а о ком-нибудь ещё мы надеемся написать в будущем.

Via

Snow

0_102eed_c1dfdd3_orig.jpg 0_102eee_d6e1d05f_orig.jpg

Кикути Кэйгэцу, о котором мы писали в прошлый раз, был учеником (и зятем) своего дальнего родича Кикути Хо:буна (菊池芳文, 1862-1918). Старший художник был, пожалуй, куда более «традиционным», но интересным и приятным. Покажем кое-что из работ его и его круга.
0_102ee4_34656662_XL.jpg

Сам он был из Осаки, из семьи не столько художников, сколько ремесленников-смежников, заботившихся об обрамлении, развеске работ, изготовлении ширм и т.п. Но ещё в детстве его усыновили киотоские Кикути и отдали в обучение к одному из живописцев школы Кано:. Хо:бун занимался «цветами и птицами» и пейзажами — и заработал добрую славу именно в этих жанрах. У него есть несколько исторических картин, но вообще людей изображать он, кажется, не любил. Даже на его двенадцатичастной (по месяцам года) ширме-календаре немногие люди и боги скорее игрушечные:
0_102ed7_6754061d_XL.jpg

Зато природа оказалась для Хо:буна родной стихией.
0_102ee2_f05c47c3_XL.jpg

Хоть глицинии, хоть грибочки…
0_102ee9_95d312b7_XL.jpg

0_102eea_12a4fbd4_XL.jpg

Самые крупные его работы — это многочастные расписные ширмы.
0_102f01_13ac79b6_XL.jpg

А самую знаменитую из них Хо:бун создал, когда ему было уже за пятьдесят, в 1914 году, незадолго до смерти.
0_102eeb_e1ee6f2f_XL.jpg
«Дождь над вишнями в горах Ёсино»

0_102f20_4ebd6349_XL.jpg

0_102f1f_a685213a_XL.jpg

Но едва ли не больше он запомнился своими малыми работами — прежде всего бесчисленными птицами.
0_102ee3_f51f3dc8_XL.jpg

0_102ee6_c8a0ac97_XL.jpg

0_102eef_8ee270cf_XL.jpg

Некоторые из них были в большей степени «под старину»:
0_102efe_13146c81_XL.jpg

0_102ef6_9a417522_XL.jpg

Другие — уже во вполне современном духе (недаром Хо:бун дружил с едва ли не лучшим анималистом того времени — Такэути Сэйхо:)
0_102f00_84919e65_XL.jpg

Воробьёв он особенно любил:
0_102ee8_218987d5_XL.jpg

0_102ee7_7843fd84_orig.jpg

Звери у него тоже встречаются, но мало.
0_102ef3_33a89f81_XL.jpg

Зато по части насекомых Хо:бун считался большим знатоком и мастером.
0_102eff_9f8a5622_XL.jpg

0_102ef0_6c48e075_XL.jpg

Кикути Хо:бун участвовал во многих выставках и конкурсах — как состязатель, а очень скоро и как судья. Большую часть жизни он прожил в Киото и преподавал в Киотоском городском училище искусств и ремёсел, едва ли не лучшей в стране художественной школе.
0_102ef4_c87987b2_XL.jpg
В 1910 году был выпущен большой авторский альбом гравюр Хо:буна — признание заслуг вроде собрания сочинений. Там тоже в основном птицы.
0_102ef7_fbd9a26e_XL.jpg

0_102ef8_16594f18_XL.jpg

0_102ed9_2d790c1b_XL.jpg

Но не только:
0_102ef9_4debaa0a_XL.jpg

0_102edb_b6c80a64_XL.jpg

Его потом много переиздавали:
0_102ef5_d7af0ba_XL.jpg

Человеком Кикути Хо:бун был, по воспоминаниям, спокойным и миролюбивым, но в художественных спорах того времени деятельно участвовал. Он принадлежал к так называемой Киотоской школе, о которой мы немного расскажем в следующий раз.

0_102eda_f52f447_orig.jpg

Via

Snow

0_102a1d_7b0d7f2f_orig.jpg 0_102a1c_cc9f88fe_XL.jpg
Ещё один японский художник, угодивший на слом времён — начавший удачно, продолживший успешно и закончивший печально (хотя и не настолько печально, как Ватанабэ Кадзан). Это Кикути Кэйгэцу (菊池契月, 1879-1955), урождённый Кикути Кандзи. Кикути Ё:саю он приходился очень дальним родственником и родом был не с Кюсю, а из Нагано в самом центре Хонсю. В тринадцать лет он начал учиться у преуспевающего киотоского пейзажиста, в семнадцать перебрался в Токио — там в это время как раз работал ещё один дальний родственник и художник, Кикути Хо:бун. Хо:бун охотно взял юношу в ученики, забрал к себе в Киото, а через десять лет выдал за него свою дочь (и брак этот оказался очень удачным).
Хо:бун работал в основном в жанре «цветы и птицы», но иногда писал и картины «из старинной жизни» — вроде этого вот «Самурая»:
0_102ba1_b54ac23a_XL.jpg

У его ученика с цветами и птицами не очень сложилось (сам Хо:бун тут был настоящим мастером, ещё покажем как-нибудь), а вот «людей старых времён» он начал изображать охотно. Поначалу подражая разным знаменитостям своего времени — вот эта его ранняя девица останавливает коня на скаку вполне в духе Огата Гэкко: —
0_102a2a_a229fc56_XL.jpg

И таких кабукинских персонажей тоже много кто тогда рисовал:
0_102a33_12392a3f_XL.jpg

Действа Но: Кэйгэцу тоже вниманием не обошёл — хотя если уж на сцене Но: у него появляется персонаж из более старой, хэйанской эпохи, то и изображается соответственно:
0_102a39_5c4458c5_XL.jpg

Тоже картина (1910 года) из жизни хэйанской знати — во дворце зажигают вечером светильники:
0_102a29_5b1ed06e_XL.jpg

Тут уже заметно и вполне чёткое влияние западной живописи. К этому времени и Кэйгэцу, и его тесть и наставник вернулись в Киото и устроились (преподавателем и помощником преподавателя) в тамошнее городское Училище искусств и ремёсел (Хо:бун там и до этого уже работал). Тридцатилетний Кэйгэцу и сам стал осваивать новые приёмы. В тогдашнем соперничестве «японской» и «западной» школ его, ученика Кикути Хо:буна, твёрдо причисляли к «японском» стилю — но он был уже вполне узнаваем со своими героями легенд и древней истории.
0_102a37_abcfb8a2_XL.jpg

0_102a2f_78f09305_XL.jpg

Этот красный отрок — один из спутников Государя Фудо:, вполне «иконописный».

0_102a1e_761ce93f_XL.jpg

Ацумори, юный и прекрасный воин времён распри Тайра и Минамото, попаший и в воинские повести, и в Но:, и в Кабуки.

0_102a38_34bfe298_XL.jpg
Ещё витязи той же войны (слева — Таданори).

К концу 1910-х годов Кикути Кэйгэцу был уже известным мастером и выставлялся очень широко. Чаще всего воспроизводят вот эту его гравюру — красавицу-гейшу Кохару в манере XVIII века.
0_102a2d_d48f2e7f_XL.jpg
В начале двадцатых годов вышло полное собрание пьес Тикамацу Мондзаэмона, для приложения к нему гравюры заказали самым разным тогдшним знаменитостям — и героиня «Самоубийства влюблённых на острове Небесных Сетей» досталась Кэйгэцу, благо он уже прославился своими красавицами в самых разных вкусах.
Вот эти девушки и девочки (некоторых художник рисовал со своих дочерей):
0_102a31_5fbb3280_XL.jpg

«Летний ветерок» — под XVI век.

0_102a30_9c796a54_XL.jpg

Кукольница с лошадкой

0_102a2e_9084b531_XL.jpg

«Красные губы»

0_102a32_984306b_XL.jpg
Японское платье, европейский стул — важное для Кэйгэцу сочетание. В 1922-1923 годах он, как полагалось художнику, съездил в Европу. В музеях на него наибольшее впечатление произвели живопись эпохи Возрождения — и древнеегипетская скульптура. Он усердно копировал всё, что успевал.

0_102a21_c5cb1a77_XL.jpg
Девушка в розовом вполне японская

0_102a24_f6dfef31_XL.jpg
Эти умильные детки — скорее западные.

0_102a1f_64a123f6_XL.jpg

Но больше всего — того сплава художественных обычаев, за который его и любили.

0_102a1c_cc9f88fe_XL.jpg 0_102a25_9c0f5563_XL.jpg

А это уже тридцатые годы:
0_102a26_afb923f2_XL.jpg

0_102a35_25840998_XL.jpg

«Волны Юга» — окинавские женщины из цикла про присоединённые в последние десятилетия к Японии края.
0_102a23_5fd1fd31_XL.jpg

«Цветы и птицы» после смерти Кикути Хо:буна в 1918 году отошли на задний план. Зато появились вот такие картинки:
0_102a20_e061296d_XL.jpg

«Лютня»

0_102a34_400d4424_XL.jpg

«Праздник кукол»

Но и старинные витязи никуда не делись. Вот «Дружба» 1938 года:
0_102a27_6bc834bf_XL.jpg

А вот мой любимец: весенним днём старый воин «штопает» во дворе свои доспехи:
0_102a22_2fb0d82c_XL.jpg

У Кикути Кэйгэцу было уже много учеников (некоторые потом стали очень известными), он по-прежнему выставлялся, получал всё более почётные звания. Но уже шла война, долгая, поначалу победоносная, а потом всё более тяжёлая. Спрос на картины и гравюры с красавицами падал, и даже самураи не могли прокормить семью — а она к тому времени сильно разрослась. Зарабатывать можно было в основном всяким официозом, от которого Кэйгэцу всю жизнь до того старался держаться подальше. Но к началу сороковых сломался — тем более что Европу-то он любил, но Америку терпеть не мог. И его картины тех лет — плакатные воины прежних войн, «Торжественная встреча экипажа государя-императора» и прочее — уже малоотличимы от самой типовой тогдашней продукции. Исторические наряды и доспехи не помогли — Кикути Кэйгэцу прослыл одним из самых усердных «патриотических мастеров».
А потом война кончилась — разгромом. Кэйгэцу уже имел стойкую репутацию милитариста-пропагандиста, приспешника военщины и истового антиамериканца. Заказы, естественно, кончились, выставки для него оказались закрыты; когда через десять лет после войны семидесятипятилетний Кикути Кэйгэцу умер (почти в полной нищете), его уже никто не помнил, а кто помнил — те знать не желали.
И не вспоминали полвека. Только в 2009 году, на 130 лет со дня рождения, снова состоялась его выставка в Японии. И оказалось, что в Японии был ещё один хороший художник.
0_102c5d_4bf6fe29_orig.jpg

Via