Умблоо

  • записей
    250
  • комментариев
    0
  • просмотров
    4 699

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Snow

Крестовский в Японии (23)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.7be883626fde4fb9ef0418c2337a68b9.j
«По заранее полученным официальным приглашениям, мы отправились в десятом часу вечера на большой раут, который давал губернатор города Токио, господин Матсуда, во дворце Энрио-Кван.
Видеть в полном сборе все высшее японское и местное европейское общество с их дамами было очень интересно. Число всех приглашенных простиралось до полутора тысяч. Узорчатые массивные ворота, ведущие в обширный двор Энрио-Квана, равно как и самый этот двор, украшенный газонами и цветниками, были ярко иллюминированы. Ряды разноцветных бумажных фонарей-баллонов образовали вдоль и поперек двора большие аллеи и украсили собою какую-то пирамидальную беседку несколько в стороне от главного проезда. Масса экипажей и дженерикшей наполняла двор вместе с толпами любопытного народа. На главном подъезде встречала гостей толпа домашних слуг в черных фраках и белых перчатках, а старший из них раздавал программы домашнего спектакля, напечатанные по-английски на прекрасной бумаге. Оставив свое верхнее платье в коляске, так как никаких иных приспособлений для него здесь не имелось, мы направились налево, вдоль по открытой веранде, и не без замедлений прошли в толпе гостей широкий коридор, наполненный рядами фрачных слуг и цветущими растениями, испытывая при этом лихорадочный озноб от проникающей насквозь ночной моросящей сырости и сквозного ветра.
Декольтированные дамы дрожали и ежились от холода, не имея чем прикрыть свои шеи и плечи, так как все эти их принадлежности бала и накидки по необходимости пришлось оставить в экипажах. Но, слава Богу, наконец-то добрались мы до приемной комнаты красного цвета, наполненной по углам экзотическими растениями и ярко освещенной хрустальными бра и лампами. В переднем углу ее был устроен род алтаря, на котором между цветами и вазами стояли две статуи каких-то божков, а перед ними, на листьях папортника помещались золотистые миканы, красный омар, буддийская просфора, священные бумажные дзинди и еще что-то, но что именно — я не успел заметить. В двух шагах направо от входной двери стояли хозяин с хозяйкой, встречая и приветствуя гостей английскими рукопожатиями. А. С. Маленда, в качестве драгомана нашего посольства, поочередно представил им всех русских, не принадлежавших к составу дипломатической миссии. Сам губернатор, худощавый мужчина лет сорока, во фраке, с орденом "Восходящего Солнца" на шее; супруга же его, госпожа Матсуда — молодая особа, в богатом национально-японском наряде, скромные цвета которого были подобраны с большим вкусом. Представясь хозяевам, мы прошли в следующие комнаты, где не так уже было холодно. То был ряд гостиных с пылающими каминами. Углы высоких стен повсюду украшались до потолка группами растений и деревьев; самые же стены были обтянуты очень дорогими японскими обоями, где по золотому фону рассыпались букеты цветов с порхающими над ними птицами и насекомыми, зияли яркой пастью мифические драконы и другие животные, а также изображались целые пейзажи: хижины, паруса, леса бамбуков и сосен, воздушные облака и непременная Фудзияма со своей усеченно-конической снежной вершиной. Кое-где висели в черных лаковых рамах с золотым багетом большие акварельные картины на шелку, изображавшие красивые виды разных мест Японии, народно-религиозные и житейские сцены, фрукты, плоды и цветы, птиц и тому подобное. Все это были прекрасные, очень тонкие произведения национальной живописи. Лампы и бра, прикрепленные к стенам, были украшены ветвями цветущих камелий, слив и вишен. Убранство комнат являло смесь японского с европейским: в одних гостиных — сплошные французские ковры, в других — превосходные, тончайшей работы циновки; на окнах тяжелые европейские драпировки, мебели вообще немного, но вся она роскошна и по фасонам своим принадлежит исключительно Европе, хотя некоторые стулья, кресла и канапе имели на деревянных частях спинок японские перламутровые инкрустации и сальвокатовые узоры. По бокам каминов и в некоторых углах красовались высокие массивные вазы из темной бронзы и фарфора, а на мраморных накаминных досках стояли бронзово-эмалевые сосуды и блюда, так называемые cloisonne. Одни из комнат были освещены giorno [как днём], другие же оставались в мягком, как бы таинственном полусвете. Словом, общее впечатление, производимое внешностью и обстановкой этого дворца, помимо роскоши, било на своеобразный эффект смеси японского с европейским. Что до меня, то не скрою, — я предпочел бы видеть здесь исключительно японскую обстановку, самую роскошную, конечно, но без примеси этих опошлевших форм и принадлежностей европейского индустриального люкса, за исключением разве диванов и стульев, каковых в истинно японских домах не бывает. Это, по-моему, единственная уступка, какую могли бы допустить японцы в обстановке подобного рода, в угоду привычкам своих европейских и китайских гостей; все же остальные, как французские ковры, портьеры, европейские накаминные бронзы и новейший европейский фарфор — вполне излишне: оно только нарушает целостность впечатления и режет глаз своим кричащим контрастом с чисто японскими вещами. Да и зачем все это, если в Японии есть свои собственные и такие прелестные ткани, фарфор и бронзы!
Множество гостей наполняло все ряды комнат, коридоры и даже холодную наружную веранду. Здесь были собраны все представители и несколько десятков представительниц высшего японского общества, начиная с принцесс императорского дома и придворных дам, отличавшихся широчайшими бандо и шиньонами своих роскошнейших причесок, до супруг министров, сановников, генералов и крупнейших торговцев. Без последних этот раут не мог обойтись, потому что господин Матсуда давал его как градоначальник для представителей не только администрации, но и города. Подобный праздник обязательно дается раз в год токийским губернатором, в один из дней "благополучного месяца веселостей". Городские дамы отличались от придворных не столь пышными, хотя и очень изящными прическами и более скромными цветами своих нарядов; придворные же были одеты в очень пышные и цветистые платья с широчайшими рукавами и распашными полами. Надо заметить, что все вообще приглашенные японские дамы, за исключением двух, были в национальных костюмах, которые при всей своей оригинальности очень изящны и отлично, хотя и вполне скромно, обрисовывают женскую фигуру. Исключение составляли только супруга и дочь министра иностранных дел, господина Инойе, одетые совершенно по-европейски, но это потому, что они долго жили в Англии и вполне усвоили себе все европейские приемы; мадемуазель Инойе даже там и воспитывалась, так что кроме японского типа очень миловидного личика в ней все европейское.»

2.jpg.31a0656c71f2e1ed1eac6a8156f00cb3.j
Мацуда Митиюки и Иноуэ Каору

«Что касается мужского элемента, то тут наряду с японцами были сгруппированы почти все европейские представители дипломатии, флота и иокогамской индустрии: последние даже со своими супругами и дщерями. Японцы, понятное дело, составляли главную массу гостей, среди которых был собран весь цвет и вся сила современного правительства, начиная с министров, членов государственного совета, высших чинов армии и флота, синтоских кануси (жрецов) и буддийских старшин бонз и кончая массой всякого чиновничества и офицерства более мелких рангов. Военные и моряки были в мундирах, при орденах, а бонзы в парадных своих облачениях, в парчовых набедренниках и надзадниках (не придумаю, как назвать их иначе, тем более, что употребленное слово совершенно точно определяет то, что следует); остальная же вся невоенная масса, за исключением пяти-шести престарелых крупных и почтенных ученых, оставшихся верными национальному костюму, была в черных фраках и белых галстуках.
Ах, эти ужасные, убийственные фраки! И зачем только понадобились они японцам, имеющим свой, веками выработанный костюм, в котором есть что-то солидное, сановитое. Представьте себе какого-нибудь даймио, каких теперь мы знаем, увы! только по картинкам: ведь он был просто величествен в своем одеянии, которое сидело на нем так красиво и так гармонировало с этой типичной прической, с этими двумя саблями за поясом. Точно таков же был и самурай в шелковом киримоне с гербами и накрахмаленными воскрыльями. Представьте же себе теперь того же самурая в куцом фраке с жалостными фалдочками, в белом галстуке из японского крепа, с туго накрахмаленным пластроном, который с непривычки к нему упрямо топорщится и лезет вон из жилета, с шапокляком под мышкой, с английским пробором на затылке, — о, этот бедный самурай кажется мне еще жалостней своих фалдочек! Известно, что японцы самый вежливый народ в мире. При каких-либо взаимных светских отношениях, а в особенности при встречных приветствиях эта утонченная вежливость такова, что с ней не могла бы сравниться даже пресловутая галантная вежливость французских придворных маркизов и петиметров прошлого столетия. И когда вы видите на улице двух японцев хорошего тона, отдающих друг другу при встрече свои приветствия, то несмотря на то, что все эти их утрированные учтивости покажутся вам с непривычки, быть может, несколько странными, вы все-таки невольно сознаетесь себе, что они вполне идут к этим своеобразным фигурам и к их национальному костюму. Но когда те же самые японцы облекутся во фраки и начнут свои глубокопочтительные взаимные сгибания спины, преклонения головы и троекратные приседания друг перед другом, упираясь руками в согнутые коленки, причем концы их фалд касаются земли, воля ваша, на них жалко смотреть в такую минуту, до того не гармонируют их манеры с европейским фраком. Со временем, конечно, все это сгладится, ибо раз уже ступив со своей почвы на покатую плоскость европейской "цивилизации", они силой обстоятельств невольно воспримут все ее формы и все недостатки. Некоторые из них, особенно из числа потершихся в Европе, уже и теперь вполне умеют носить фрак и держать себя внешним образом по-европейски, и они-то без сомнения служат предметом некоторой зависти и образцом для подражания всем остальным представителям "прогрессирующей Японии", стремящимся к тому же идеалу. Что до военных офицеров, то они более или менее уже успели освоиться с мундиром и носят его недурно, а некоторые, как например, бывший посланник в России, вице-адмирал Еномото, умеют носить его даже блестяще ловким образом. Но все же, глядя на все эти "плоды европеизма", мне становится жаль эту покидаемую, вполне самобытную, долгими веками выработанную цивилизацию Великого Ниппона, которая во многом может потягаться с цивилизацией Европы; жаль этих самобытных черт и красок жизни, которые невольным образом должны будут стираться перед нивелирующим все и вся европеизмом.
В половине десятого часа начался домашний спектакль, для участия в коем были приглашены лучшие из профессиональных актеров Сибайи. Представление давалось в одной из зал небольших размеров и вдобавок довольно узкой, которая поэтому вся как есть служила сценой, а зрители помешались в двух прилегающих к ней комнатах и в соседнем коридоре, любуясь спектаклем в растворенные двери и сквозь арку, ведущую в эту залу из одной смежной гостиной. Первые ряды кресел и стульев, поставленных в этой арке, были заняты исключительно принцессами императорского дома, придворными дамами и несколькими из европейских дам дипломатического корпуса. Остальные зрители теснились позади их и в трех других дверях стоя. Большая часть приглашенных, конечно, не добралась до этих мест и довольствовалась только тем, что могла слышать долетавшие до нее урывками звуки флейт и барабана, да изредка взвизги и возгласы некоторых актеров. В зале не было устроено никаких подмостков, ни кулис, ни занавеса, вообще ничего такого, что напоминает не только европейскую, но и японскую сцену. Декорацией служила стена, закрытая живыми растениями, преимущественно хвойных пород, а действие происходило прямо на циновочном полу. Здесь же на сцене, у боковой стены помещалось несколько музыкантов с флейтами, самсинами и маленьким тамтамом. Актеры, исполнив то или другое явление, отходили несколько в сторону и приседали на пятки отдохнуть, обмахиваясь веером в ожидании следующего выхода на сцену, когда таковой потребуется по ходу действия. Представление заключалось в пантомиме, которая все время сопровождалась аккомпанементом упомянутых музыкальных инструментов и ударами в громадный барабан, помещавшийся не в зале, а на веранде, и звуки этого барабана-монстра раздавались время от времени подобно раскатам грома или выстрелам из пушки. Один из музыкантов все время напевал гортанным, как бы сдавленным голосом (вероятно, это так следует) что-то тягучее, длинное, надо думать, эпопею тех действий, какие происходили на сцене.
Чтобы познакомить читателя с характером и содержанием этого представления, я представляю здесь в переводе с английского языка программу полученную мною при входе.

"Программа домашнего спектакля. Энрио-Кван. Вторник, 18 января 1881 года. В 9 час. 80 мин. вечера.
Акт первый: "Сбор сосновых веток". Время действия 1467—1469 годы.
Действующия лица:
Йози-Маса, сёгун — г. Накамура Созо.
Фуджи-но-Ката, его супруга — г. Иваи Нанширо.
Умец Камон — г. Онойе Кикугоро.
вассалы Иошимаса
Вашиваги Иемон — г. Ичикава Саданджи.
Объяснение: Сосна, благодаря ее зеленому виду и крепости, долгое время служила в Японии символом долговечности и постоянного счастия. Поэтому ее всегда употребляют как украшение праздника по случаю каких-либо поздравлений, а в особенности на Новый Год, когда привозят ее массами и выставляют на продажу в городах и в каждой деревне. Но свежей сосновой ветви сорванной собственноручно для посвящения ее богам семейного счастия, придается более важное значение чем тем ветвям которые уже осквернены предварительным нахождением их в руках лавочников. Поэтому посещение лесистых гор и долин для собственноручной добычи сосновых ветвей зачастую входило в обычай новогодних празднеств. Сцена представляет резиденцию Йози-Маса, восьмого сёгуна из рода Ашикага, который был одним из знаменитейших почитателей изящных искусств и в последние свои годы в особенности покровительствовал развитию Ча-но-йу, то есть празднествам в честь чая. Йози-Маса со своею первою женой Фуджи-но-Ката и с пажами Умецом и Кашиваги заняты церемониальным обычаем собственноручного сбора сосновых ветвей и приношения их богам в Новый Год. Происходит все это при звуках поздравительной музыки, танцах и других приветственных обычаях принятых на подобные случаи этикетом сёгунального двора.

3.jpg.057ccb92dcaf161b785f076651d805c1.j

Акт второй: "Новогодняя декорация из сосновых ветвей и злоумышленники" [На самом деле, конечно, не злоумышленники, а скоморохи-поздравители]. Время действия — в первой половине XVII века, от 1624 до 1644 года.
Действующие лица:
Фуку-Томи-Хойя, представитель или божок счастия (фуку) и богатства (томи) — г. Накамура Наказо.
Манзай Тайю, предводитель злоумышленников — г. Бандо Какиц.
Сайцо, шут — г. Ичикава Каданджи.
Объяснение: В прежние времена, во время новогодних празднеств нередко замаскировывались и бродили из дому в дом злоумышленники, называемые манзай. Обыкновенно это были уроженцы провинций Микава или Овари.— Здесь на сцене их двое: Тайю, или главный, и Сайцо, шут. Бродя от одного дома к другому, первый произносит приветствия и известные поздравительные вирши, под аккомпанемент маленького барабана, носимого шутом Сайцо; затем они представляют разные штуки пантомимой и в диалогах. Сцена представляет резиденцию Фуку-Томи-Хойя со всеми новогодними украшениями. Входят два манзая, уроженцы Микава, и дают свои представления.
Акт третий: "Старая сосна у горной тропинки". Время действия в конце XVII века, от 1688 до 1704 года.
Действующия лица:
Кинокунья Бунцайямон, иеддойский купец — г. Ичикава Данджуро.
Кикаку, поэт — г. Онойе Кикугоро.
Бунцан, Живописец — г. Ичикава Саданджи.
Объяснение: во второй половине XVII века жил в городе Иеддо богатейший лесоторговец Кинокунья Бунцайямон. Его дом, службы и склады занимали третью часть квартала Ховхатчо бори. Многочисленные циновочники постоянно были заняты у него изготовлением новых татами (половых циновок) для перемены в его приемных покоях, дабы каждый гость его ступал не иначе как на девственный пол. Вместо бобов, обыкновенно рассыпаемых под Новый Год для изгнания злых духов, он, как говорит предание, рассыпал пригоршни золота народу. Подобного рода легенды сделали из него народного Креза, и в тот день имя лесоторговца Ки-бун (сокращенное Кинокувья Бунцайямон) является и доныне синонимом благоденствия и щедрости. Бунцайямон последние годы своей жизни провел в крайней бедности и умер в 1735 году в лачуге, неподалеку от главных ворот храма Хатчимана, в квартале Фукагава. Во дни его богатства, в числе его лучших друзей был поэт Кикаку и знаменитый художник Бунцан. Сцена представляет новогодний ужин в доме Кинокунья Бунцайямона. Хозяин со своими друзьями Кикаку и Бувцаном смотрят на представление пиесы, сюжетом коей является случай из жизни китайского богдыхана Шин-Во. Дело в том, что последний, переходя однажды через гору, был застигнут ураганом с проливным дождем, от которого нашел себе убежище под ветвями старой сосны, при горной тропинке. В благодарность за это Шин-Во предназначил сосне первое место между деревьями, то есть поставил ее выше всех остальных произрастений."
Как видит читатель, каждый акт заключает в себе совершенно отдельную, самостоятельную пиеску с самым незамысловатым сюжетом. Общего между ними только то что все они приноровлены к чествованию Нового Года и вообще "благополучного месяца веселостей" и все имеют главною своею задачей, по возможности, разнообразный дивертисмент состоящий из танцев, декламации, мимики и народной юмористики. Понятно, что если во всем этом участвовали лучшие артистические силы Сибайи, то исполнение, в своем роде, было не только безукоризненно, но и прекрасно, вполне удовлетворяя требованиям и законам японской высококлассической школы.

Во время спектакля был открыт буфет, и так как большинство приглашенных не могло быть по тесноте в числе зрителей, то все оно ринулось туда. Перед буфетом была просто давка и сумятица, в которой главную активную роль приняли на себя вовсе не японцы, а их "цивилизаторы" европейцы. И жалко, и смешно, и наконец даже отвратительно было глядеть на ту чисто животную алчность и жадность, с какою все эти, с виду совершенно приличные, джентльмены набросились на блюда с разными кушаньями и в особенности на бутылки шампанского. Мы были самоличными свидетелями, как многие из этих безукоризненно одетых джентльменов, не успев раздобыть себе ни ножа с вилкой, ни хлеба, рвали мясо куропаток и фазанов и целые куски кровавого ростбифа просто зубами и руками, освободив их от перчаток, и как они с жадностью накидывались на первое блюдо, какое с бою попадало им под руку, был ли то ванильный крем с бисквитами или майонез из рыбы. И то, и другое валили они сразу на одну и ту же тарелку, присоединяя туда же и конфекты и фрукты, кусок ростбифа или дичи и поглощали все это стоя, за недостатком мест у столов, и стараясь только защитить в этой тесной толпе свою собственную тарелку от чьей-нибудь спины или неосторожного локтя и держать ее ближе ко рту, из опасения как бы не закапать свой снежно-белый, туго накрахмаленный пластрон. Некоторые из завладевших бутылками шампанского тянули его прямо из горлышка. Словом сказать, что воистину было генеральное кормление зверей […] не более как через полчаса пришлось уже закрыть буфет, потому что он весь был истреблен и расхищен. Лишь очень немногие из японцев успели воспользоваться каким-нибудь сладким пирожком, который они тщательно завертывали в заранее припасенную у себя бумажку и опускали в задний карман фрака, вероятно, для того, чтобы принести маленький гостинец своим домашним.

4.jpg.3a704920052e1be64de0e118c37ed6e0.j

По окончании спектакля, в той же зале, что служила сценой, открылись танцы под звуки военного японского оркестра, поместившегося на веранде. Завывания флейт и пиццикато самсинов сменились мотивами Штрауса и рабби Оффенбаха, которые вообще исполнялись японскими музыкантами очень недурно. Танцы были устроены, конечно, более для европейцев, так как из среды японского общества в них приняли участие только м-ль Инойе и один чиновник, не особенно впрочем ловкий. Из европейцев же танцевали исключительно иокогамские англичане с англичанками, да две или три немки. Началось с вальса медлительного, вялого, в три темпа. Вертящиеся пары не танцевали, а толклись почти все на одном и том же месте, подпрыгивая и переминаясь с ноги на ногу, причем кавалеры очень некрасиво сгибали и выставляли все как-то вперед свои колени, отчего нередко толкали ими свою даму. Джентльмены эти с чопорно самодовольными физиономиями и с выпяченною вперед грудью держались так прямо, что казалось, будто они деревянные или, по крайней мере, что каждый из них проглотил по аршину. Но главное, что в них замечательно, это их красномясистые, истинно воловьи затылки с тщательно расчесанным и прилизанным пробором. Что же касается их достопочтенных леди и прелестных мисс, то смею думать, что обладая такою грацией и в особенности такими основательно созданными ступнями, они много выиграли бы, если бы вовсе воздержались от танцев. Что сказать вам о бальных туалетах и вообще о бальном характере этих дам? Быть может, как домашние хозяйки и добродетельные жены, они заслуживают всякого уважения но, быть может, именно вследствие того, что они прекрасные хозяйки, здесь они кажутся полукухарками. Некоторые из них могли бы назваться даже хорошенькими, если бы не этот характерно английский лошадиный оскал их губ, всегда позволяющий видеть некрасиво длинные передние зубы. Японские дамы оставались зрительницами, и сказать по правде, сравнение их с присутствовавшими здесь иокогамскими европеянками оказывалось вовсе не в пользу последних. У японок есть своя прирожденная грация, которая естественно сказывается и в манерах, и в обращении, как с мужчинами, так и между собою; а здесь, на этом вечере, мы могли заметить их умение держать себя безукоризненно прилично и с замечательным тактом.
Как характерную особенность программы танцев, следует заметить, что кадрили были из нее вовсе исключены. Из десяти нумеров, значившихся в этой программе, была сделана уступка в пользу только одной польки, в остальном же, согласно английскому обычаю, вальсы чередовались с lanciers и закончилось все это галопом, которого, впрочем, мы не дождались и уехали домой при сквернейшей погоде: шел дождь, смешанный со снежною завирухой.»


7-го января.
На утро мы проснулись с неожиданным сюрпризом: все крыши, улицы и сады Токио очутились под снегом; навалило его за ночь больше, чем на четверть. Даже странно как-то видеть все эти зеленеющие лавры, пальмы, померанцы и деревья камелий, уже начинающие расцветать, на почве, покрытой снежною пеленой, под большими пушистыми хлопьями снега, тяжело насевшего на их темнозеленые ветви, на пунцовые цветы и бутоны камелий и на вееро-лапчатые листы латаний. Оригинальная картина тропической флоры под снегом представляется воображению северного жителя чем-то сказочным, поражающим своими контрастами. Нынче снег выпал здесь очень рано, сравнительно с прошлым годом, когда он в первый раз пошел только 3 марта. Но зато и навалило же его тогда, как сказывают нам, сразу чуть не на поларшина. Эта внезапная зима явилась для японских ребятишек источником новых забав и радостей. По всем дворам и на менее людных улицах они гурьбами играют в снежки, устраивают между собою веселые сражения и бомбардировки, накатывают из снега огромные шары и лепят бабу.
К семи часам вечера О. Р. Штакельберг со штабом и командирами русских судов отправился на званый обед к бывшему морскому министру, вице-адмиралу Кавамура. Живет Кавамура далеко, на окраине южных кварталов, почти за городом. Небольшой дом его, отстроенный и убранный по-европейски, стоит на горе, и ведет к нему длинная аллея, освещенная на сей раз двумя рядами красных бумажных фонарей. Во время стола играл на дворе военно-морской японский оркестр, который, между прочим, очень недурно исполнил "Арагонскую хоту" Глинки и вполне хорошо русский народный гимн при провозглашении хозяином тоста за здоровье Государя Императора. Из дам присутствовали за столом только хозяйка дома и ее дочь, девочка лет десяти. Гостей из японцев было всего только три человека: государственный канцлер Санджио, вице-канцлер Ивакура-Тотоми (оба во фраках) и генерал Сайго. С последним мы уже знакомы; о первых же двух необходимо сказать несколько слов, так как оба они играли выдающиеся политические роли во время реставрационного переворота 1868 года и продолжают играть их по сие время. Санджио — худощавый, или точнее, как говорят поляки, "щуплый", болезненного вида и невысокого роста человек, с лицом по которому никак нельзя определить — молод он или стар. Впрочем, говорят, ему нет еще и сорока лет. По происхождению, он принадлежит к кунгайям, то есть к числу древнейших фамилий киотской аристократии, а влияние фамилии Санджио на среду знатнейших и родовитейших столицы, нарочно став для этого во главе чрезвычайного посольства. В результате его поездки явилось большое сочинение, в нескольких томах, со многочисленными рисунками, где Ивакура, как говорят, не без юмора излагает все свои европейские впечатления и делает очень много метких замечаний и характеристик, обнаруживающих в нем далеко не дюжинный ум государственного человека и тонкое понимание вещей и отношений. Вместе с европейским костюмом и прической, он усвоил себе вполне европейские манеры и держит себя совершенно просто, с виду даже добродушно, а говорит отрывисто, определенно отчеканенными, большею частию короткими фразами, в чем быть может невольно сказывается его энергический и твердый характер.»

5.jpg.6a46e66be6475a1e0af6376b31b853bb.j
Сандзё: Санэтоми и Ивакура Томоми

«Что до генерала Сайго, то к сказанному о нем прежде могу лишь прибавить что этот человек с каждым разом кажется нам все симпатичнее.
После обеда хозяева пригласили нас спуститься по внутренней лестнице в нижний этаж, на домашнюю половину. Там, в одной из комнат, была устроена небольшая сцена с занавесью, декорированная на заднем плане роскошными ширмами, расписанными акварелью по темно-золотому фону. Нас усадили в мягкие, покойные кресла и на эластические диваны, причем гостям были предложены гавайские сигары и мартиникские ликеры. Вскоре на домашней сцене появились в богатых театральных костюмах маленькая дочь хозяина и одна из ее сверстниц. Обе они исполнили классический танец или, вернее, целую балетно-пантомимную сцену, сопровождавшуюся аккомпанементом самсина и пением из-за боковой ширмы какой-то певицы, которая по японскому обыкновению рассказывала речитативом, в певучих стихах эпопею того, что происходит на сцене.
Около десяти часов вечера мы простились с нашими любезными хозяевами. Был ясный вечер с легким морозцем в неподвижном воздухе, и полная луна осеребряла деревья и крыши, покрытые девственно чистым снегом.»

Via

Snow

(Предыдущие выпуски — по метке «Пионер»)

Посмотрим, как выглядел сентябрьский номер «Пионера» пятидесятилетней давности?
1.jpg.e50f4f2d2bdd823e8f86f310b3dee8b3.j

В этом году в журнале произошли большие изменения — прямо посреди года, с третьего номера. Во-первых, увеличился формат (очень неудобно потом оказалось делать годовые подшивки). А во-вторых, журнал стал гораздо ярче: если раньше он печатался в два цвета, а в середине было четыре страницы цветных вклеек, то теперь цветным стал весь номер. Правда, привыкли к этому не сразу — в 1968 году ещё довольно много картинок практически чёрно-белые, просто на цветной подложке. Но к концу года журнал стал уже таким же ярким, как и впоследствии.
2.thumb.jpg.4744eecee24c0ef396370852bfe3
Заглавный лист, «Ключ к номеру», с рекламой основных материалов. На обложке, соответственно, с 1 сентября поздравляют «Трое Неизвестных» из регулярного раздела по математике.

Главная повесть этой осени — крапивинская «Тень каравеллы»
3.jpg.e07e816e67c2d5319d24b52c34dd2534.j

Фактически, это была только первая часть — вторая, «По колено в траве», появилась в том же «Пионере» два года спустя. Видно, как пока осторожны с цветом в иллюстрациях:
4.thumb.jpg.1e799d6670a7d1f5ef336f283e5b

С Крапивина номер начинался. Но сразу после — материалы к предстоящему юбилею комсомола с хроникой разных лет:
5.jpg.930fe986f3dcd03e69ab545110aa5cd2.j

Потом — маленький поучительный рассказик с рисунком Чижикова:
6.thumb.jpg.cada253dd421d45c5dffaafb2f67

Дальше — большой очерк о том, как устроен театр. Таких материалов в эти годы было много, и в основном интересные.
7.thumb.jpg.7f3b92f0a076ec7aec18bfc85f72

В следующем году будет цикл очерков по истории театра, а пока — об устройстве театра современного. Автор явно читал соответствующую книжку Карела Чапека, хотя пишет не так весело. Но вполне познавательно.
8.jpg.890e81898e3e379577bfe0ae837aa49d.j
9.jpg.10131bb4292a3885c6ee3cd2a76cb3e0.j

И ещё научно-популярного. Вот тут уже все цветовые возможности используются по-полной:
10.thumb.jpg.73e34ac32e8f25ff888cb6a9bbd

11.thumb.jpg.8d374c328e9d8c39aa5efb698b2

И не только рисунки, но и фотографии!
12.thumb.jpg.a3bd9b45e2debadc4dbf40e48ad

13.thumb.jpg.3178b1266fdc903820b0778fe3a

Обещанная на первой страничке подборка для собирателей значков. Правда, примеры в основном редкие и труднодоступные для советского школьника:
14.thumb.jpg.b4ad33e320f641df9c6fc485bcb

Рубрика «Поэтическая география», из которой этот «Поющий бархан», оказалась недолговечной новинкой…
15.thumb.jpg.06b56cb7f437c0d69b553685e54

Переводные стихи продолжают появляться. А художник Галанин становится одним из самых заметных в журнале в следующие годы — наряду с Медведевым и Доброхотовой…
16.thumb.jpg.2df30be7bba6a49963fb1bdc896

Ещё один рассказ, на этот раз трогательный, про обезьянку:
17.thumb.jpg.15f453fd8203f8137b93a7c42a7

Мы уже писали про повесть Бориса Никольского, напечатанную в «Пионере» парой лет раньше, а здесь его публицистика — про солдатское расписание дня:
18.thumb.jpg.6d4a60590af8cbde470173775bc

Тоже вполне познавательный очерк:
19.thumb.jpg.b0c6cdfc7185837553ce1e31418

Математический раздел с задачками от Троих Неизвестных:
20.thumb.jpg.e73d88eb4b9b7f57c0b3cdb9e14

В разделе книжных рекомендаций благополучно сочетаются книги о Дзержинском и об иконописи…
21.thumb.jpg.58c17b82748dda3ee2d9e992ada

22.thumb.jpg.cf7097832e58fb8c9c83151447c
Из «Любимой папки профессора Коллекциани-Собирайлова» с историческими анекдотами о знаменитых людях потом проистекли «Весёлые ребята» Пятницкого и Доброхотовой (как это вышло -  вот тут описано).

Несколькими номерами раньше в «Пионере» печатался цикл «Сказки Британских островов» (про него мы, может быть, ещё напишем). Самую пародийную из них немедленно переработали для самодеятельного театра:
23.thumb.jpg.8e0ed01fc7946078738c88b5f51

24.thumb.jpg.bc11aa011d9ddeedc8b423e3545

Раздел «Ума палата» с загадками и головоломками появился в этом же году и сохранялся довольно долго, в отличие от случайных выпусков на эту тема в 1966-1967 годах…
25.thumb.jpg.a8e67071d51bada7fc8666cb940

Даже анекдоты в этом номере довольно забавные:
26.thumb.jpg.d162769feb1b584ee93b2b7aaf8
(А мой любимый из «Пионера» той же поры — вот:
«— Куда опять запропастился чай?
– Ничего ты не можешь найти! Чай в аптечке, в баночке из-под какао, на которой написано “Соль”…»)

И вот такое красивое разбазаривание продовольствия на задней странице обложки…
27.thumb.jpg.85d963002dc7f94a0414f2aaeab

Вообще эти и два последующих года «Пионера» - мои самые любимые. Выложим ещё что-нибудь оттуда…

Via

Snow

Крестовский в Японии (22)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.afeddbe2d20ce4f7c45cdfcdc477e6a7.j

«5-го января.
Сегодня вечером мы посетили Иошивару, знаменитый квартал куртизанок, о котором я упоминал уже раньше. Наблюдая Японию, было любопытно взглянуть, между прочим, и на эту отрицательную сторону ее социальной жизни, поставленную здесь в совершенно особые условия. Иошивара, это в некотором роде токийские трущобы. Лежит она к северо-западу от храмов Асаксы, среди довольно пустынной местности, почти за городом. Миновав Асаксу и Сибайю и оставив позади себя населенные улицы, мы ехали по низменной, болотистой равнине совершенно сельского характера и вскоре поднялись на высокую земляную дамбу, длиной около двух верст, проложенную напрямик через болото, в направлении с юго-востока на северо-запад. Эта местность, равно как и самая дамба, называется Ниппон-Цуцуми. С правой стороны, вдоль края дамбы, тянется внизу канал, с которым в одном месте сливается небольшое озеро, обсаженное ветлами и поросшее местами камышом; далее рисовые поля и кое-где вдали редкие огоньки в каких-то жилищах. Не знаю, как днем, а вечером вся эта местность производит довольно унылое впечатление. Тут, говорят, поблизости где-то на обширной низменности, находится эшафот, на котором совершаются публичные казни; таких эшафотов в городе два: один для южных, другой для северных кварталов. Дамба, по которой мы ехали, довольно широка; местами на ней попадаются с боков наскоро сбитые, животрепещущие балаганчики из тростниковых мат и рогожек, где помещаются самые непритязательные чайные, распивочные и идет какая-то мелочная торговля, преимущественно табаком, закусками и дешевыми лакомствами. Проехав с версту по дамбе, мы увидали вдруг на ней с левого бока высокие ворота под широким кровельным навесом, освещенные двумя фонарями. По бокам их были наклеены какие-то большие афиши и полицейские объявления. Дженерикши повернули в эти ворота и съехали по крутому спуску в довольно грязную улицу, обстроенную с обеих сторон бедными лавчонками и убогими домишками, где живет разный чернорабочий и сомнительный люд. Здесь, перед освещенными харчевнями и кабачками, стояло множество дженерикшей и несколько закрытых паланкинов с их носильщиками. Эти последние, вместе с курама, в ожидании своих седоков, сидели на корточках или дремали, развалясь на ступеньках и галерейках харчевень, курили и грелись над жаровнями, играли в кости и в мурру (игра пальцами, которая состоит в том, что один быстро выкидывает, по произволу, один, два, три и более пальцев, сочетая их между собою различным образом, а другой должен тотчас же отвечать ему теми же пальцами и тем же количеством их. Малейший промах считается за проигрыш, и проигравший обязан ставить противнику чашечку саки. Игра требует большой сметки, проворства и гибкости пальцев) и вообще представляли собою очень разнообразные, говорливо оживленные группы. Присутствие паланкинов объясняется тем, что ни один сколько-нибудь уважающий себя человек не только из "порядочного", но и просто буржуазного общества не является в Иошивару иначе как под самым строгим инкогнито; многие, кроме закрытых носилок, прибегают еще к перемене костюма, окутыванию лица и даже к помощи гримировочных средств, вроде накладных усов, носов, бород и тому подобного. Говорят даже, что если бы чиновник, состоящий на государственной службе, позволил себе открыто появиться в домах Иошивары, то был бы уволен в отставку на другой же день безо всяких разговоров, — так строго относится правительство к нарушителям условий своего служебно-официального положения и общественной нравственности, и это не только теперь, но и всегда так было.
Вскоре, миновав улицу жалких домишек, мы переехали по деревянному мосту через канал, окружающий Иошивару с наружной стороны и очутились прямо перед ее воротами.

2.jpg.9b5b4858f4a8c4c8062323f6cd98d562.j
Весь квартал представляет собою правильный четырехугольник, почти квадрат, две стороны коего имеют по 180 и две по 170 сажен длины. Он сплошь обнесен высокою стеной, как бы совершенно отдельный город с одними только воротами на северо-восточном фронте, которые служат единственным путем для входа и выхода. С внутренней стороны ограды непосредственно к воротам примыкают, друг против друга, две караулки, где помещаются чины полицейского надзора, так что помимо непосредственного их наблюдения, никто не может проскользнуть ни сюда, ни отсюда. Эти чины командируются в Иошивару на постоянную, службу, и между ними есть несколько очень ловких сыщиков, так что, вследствие их бессменности, им очень хорошо знакомы в лицо все более или менее обычные посетители квартала, служащего как бы главным сборным пунктом всех дурных элементов громадного города.
Чуть только мы миновали ворота, как двое полицейских с короткими толстыми жезлами в руках приказали нашим курама остановиться и подошли к ним для объяснений. Надо сказать, что Иошивара для европейцев почти закрыта, и на это есть двоякие причины. Во-первых, японское правительство не желает выставлять напоказ перед чужими язвы своего общественного строя, — оно и от своих-то прячет их за глухими высокими стенами; а во-вторых, трудно было бы отвечать за личную безопасность иностранцев в этих вертепах, среди подгулявшего и далеко не дружелюбного к ним сброда.
Наши курама и находившийся при нас переводчик объяснили полицейским, что мы в некотором роде "знатные путешественники" из русского посольства, которые явились сюда вовсе не кутить, а только взглянуть, и просили не делать нам в этом препятствий. Перемолвясь между собою, полицейские любезно согласились на пропуск, но предложили нам оставить дженерикши за воротами и идти пешком. Мы, конечно, беспрекословно согласились на это, и тогда один из них отправился вместе с нами, следуя в нескольких шагах позади, для охраны и наблюдения.
Прямо перед нами, начиная от ворот, тянулась широкая шоссированная улица, вдоль которой был устроен посредине бульвар с деревцами и цветниками. На половине своего протяжения она пересекалась другою такою же точно бульварною улицей. В пункте их пересечения находится центр Иошивары. Здесь один из домов принадлежит казне, и в нем помещается со своею канцелярией так называемый "начальник ганкиро", на обязанности коего, сверх наблюдения за чистотой, порядком и благочинием квартала лежит еще ведение регистровых списков всех обитательниц Иошивары, нотариальное свидетельство заключаемых ими договоров с их антрепренерами, санитарный надзор при помощи особо назначенных врачей и судебно-административное разбирательство всех возникающих в пределах квартала историй, жалоб и претензий. Весь квартал разбивается четырьмя продольными и тремя поперечными прямыми улицами на совершенно правильные участки. Но насколько центральные улицы широки и опрятны, настолько же крайние, ближайшие к наружной стене, узки, мрачны и представляют чисто трущобные проходы с темными и грязными конурами и чуланчиками вместо жилищ, где гнездятся последние отребья проституции.
В Иошиваре, как в одном фокусе, сгруппированы все степени падения "жертв общественного темперамента", от отребьев до самых блестящих куртизанок, которые помещаются на лучших местах и в лучших домах иошиварского центра. Эти последние получают от своих антрепренеров целые отдельные квартиры, имеют свой особый штат прислуги, поваров, паланкинщиков и роскошные салоны, уставленные цветами и освещенные в giorno, где они принимают своих поклонников и нередко задают им блестящие празднества. Ганкиро средней руки все без исключения снабжены стекольчатыми или просто решетчатыми павильонами, за которыми, как птицы в клетке, сидят полукругом на выставке ярко разряженные девушки. Это совершенно то же, что мы видели уже в Канагаве, и таких здесь огромное большинство.

3.jpg.2482a64d0915a95b2fd34c1e1fbfe078.j

Все улицы, сверх обыкновенного городского освещения, были еще иллюминированы рядами шарообразных красных и продлинноватых белых четырехугольных фонарей, с нумером и особым "гербом" или девизом дома, обязательно выставляемых над каждою входною дверью. В самом конце улицы высится пожарная каланча, около которой прислонилась к стене буддийская часовня, По случаю праздничного времени, на улицах сновало множество всякого народа, между которым мы заметили немало "инкогнито", закутанных креповыми шарфами, из-под которых виднелись только глаза. У центрального перекрестка прогуливались вдоль аллей некоторые из перворазрядных куртизанок в богатых зимних киримонах (на вате), со множеством черепаховых шпилек в волосах, торчавших во все стороны вроде ореола. Каждая гуляла в сопровождении одной или двух своих прислужниц, обязанность которых нести фонарь, иногда собачку или какие-либо туалетные вещи их госпожи. Встречаясь одна с другой, эти дамы не без грации отдавали друг дружке церемонный поклон, словно настоящие гранд-дамы японского общества, и иногда останавливались на минуту перекинуться несколькими любезными словами. Прохожие мужчины вежливо сторонились перед ними, уступая дорогу или обходя их группы, и замечательно, что ни один из них не позволил себе на их счет никакой резкой или фривольной выходки, точно это и в самом деле были вполне порядочные женщины. Выходит, что даже и в подобном месте японская "улица" куда приличнее и благовоспитаннее европейской! А между тем не думайте, чтоб общественная нравственность относилась к женщинам этого разряда поощрительно или даже индифферентно. Путешественники, утверждающие противное, положительно ошибаются или судят слишком поверхностно. У Эме Эмбера, который в этом отношении тоже далеко не непогрешим, приведена, между прочим, одна народная песня, где для куртизанки нет других слов, кроме проклятия. Вот что поется в ней про куртизанку, которой ее возлюбленный из мести отсек голову:
"Вот она, распростертая на земле, без головы, эта бессердечная женщина, которая любила всех и никого не любила!
Она привыкла играть людьми как фальшивый игрок, умеющий, бросая кости, повернуть их в свою пользу.
Не ее следует жалеть, — надо плакать о ее многочисленных жертвах.
Женщина, которая подрезала ноги (то еcть погубила общественную и домашнюю жизнь.) стольким мужчинам во цвете лет, не заслуживает доли, лучшей той, что предназначена убийцам из-за угла".

4.jpg.93251bd87077043ba35816b622f821cd.j

Я говорил уже раньше об обычае, в силу которого женщина, решающая поступить в ганкиро, обязана съесть перед коце (местный старшина) горсть рису с ложки, что считается в высшей степени позорным и служит символом ее разрыва навеки со всем честным миром. Поэтому все рассказы о том, будто многие буржуазные семейства отдают своих дочерей еще в детском возрасте на воспитание в ганкиро — не что иное, как самый вздорный вымысел. Мы, по крайней мере, не видали здесь ни одной малолетней девочки, да и не слыхали ни о чем подобном от людей, более нас знающих японскую жизнь. Точно также круглый вздор и то, будто многие порядочные люди ищут себе жен между иошиварками. Если и случаются такие факты, то это не более как исключение, возможное в Японии столько же, как и во всем остальном мире. Напротив, люди, знающие японскую жизнь, положительно удостоверяют нас, что здесь ремесло куртизанки презирается гораздо более, чем в Европе. Доказательство тому — эта самая Иошивара: правительство еще с древних времен нашло благопотребным совершенно выделить проституцию из круга общегородской жизни и замкнуть ее, как в тюрьму, в особый квартал, да еще окружить ее там высокими стенами и самым бдительным надзором, подобно тому, как в некоторых городах Востока изолируют прокаженных. Иошиварка до недавнего еще времени не смела даже появиться за чертой своего квартала иначе, как в совершенно закрытом паланкине. Теперь, под давлением европейской "цивилизации", начинают уже смотреть на это несколько легче, но все-таки нравственное и общественное положение иошиварки таково, что многие из них, под гнетом сознания своей безысходной отверженности, кончают самоубийством.

6-го января.
Выдался нынче день, чрезвычайно обильный разнообразными впечатлениями. Утром — обедня в посольской церкви, с водосвятием. После завтрака — визиты германскому и австрийскому посланникам. Помещения того и другого прекрасны, но дом нашего посольства все же лучше и представительнее всех, кроме разве китайского, который щеголяет своеобразною архитектурой и роскошью, напоминающею богатые буддийские храмы. Но у китайцев свое, а у нас устроено хорошо и комфортабельно по-европейски, с присоединением таких чисто русских удобств, как печи и двойные рамы, что в зимнее время и здесь является далеко не лишним. Архитектурная же внешность и местоположение нашего посольства лучше всех остальных.
Окончив визиты, пошел я с В. Н. Бухариным прогуляться. Мы обогнули посольский квартал с западной стороны, держа направление к югу, на верхушки темных рощ, покрывающих холмы Сиба и, перейдя мост на Канда-гаве, очутились в округе Мицу, где участок Мегуро отделяется от участка Атакоста. Тихие улицы, редкие прохожие, редкие лавочки и то больше все съестные или зеленные. На берегу проточной канавки заголившиеся ребятишки спускают кораблики; в другом месте налаживают ими смастеренную ветрянку; далее, задрав вверх хохлатые головы, следят за полетом бумажного змея. Вообще на улицах попадаются преимущественно дети. Изредка раздаются из какого-нибудь домика звуки самсина и голосок молодой певицы. Сравнительно с другими частями города, жизни тут очень мало. Тишина в воздухе, тишина на земле, — деревней и весной пахнет; петухи поют... Дорога спускается под гору, в лощинку между двумя возвышенностями. В садиках по обеим сторонам ее много деревьев, не теряющих листа, несмотря на январь месяц. Склоны и вершины холмов покрыты облиственными деревьями и кустарниками, — совсем будто и не зима.
Замечаем впереди высокое гранитное тори с парою каменных канделябров по бокам его на мощенной плитами площадке, от которой две расходящиеся лестницы ведут широкими гранитными ступенями на вершину лесистого холма, обнимая с двух противоположных сторон его склоны. На этих лестницах вечная тень благодаря простирающимся над ними широким и густым ветвям высоких старорослых деревьев. Как должно быть хорошо тут весною!..
Легко взобравшись наверх по одной из этих отлогих лестниц во сто ступеней, мы очутились перед старым храмом. Он не богат, но что за мастера японцы выбирать места для своих святилищ! И как сильно сказывается в этих случаях прирожденное им чувство изящного!..
Храм окружен великолепною рощей вековых криптомерий и разных других деревьев, среди которых таинственно выглядывает его резной фронтон. Здесь искусство и природа взаимно дополняют друг друга, представляя своим сочетанием прелестнейшую декоративную группу. Вокруг полная тишина и безлюдье, — ни души живой, словно храм этот покинут и забыт. Даже не верится как-то, чтобы среди столь обширного, многолюдного города могло вдруг выдаться уединенное, поэтически заглохшее место. Выйдя из рощи, мы очутились в виду скромного чайного домика на большой расчищенной площадке, по обрывистому краю которой тянулись на деревянных подпорках две галереи с перилами, открытые спереди и унизанные вдоль по карнизу рядами пунцовых фонариков. Над одной из них торчала деревянная вышка с платформой и флагштоком. С этого пункта открывается превосходный вид на значительную часть города, в особенности на его южные кварталы и на широкое взморье; но так как в общем характере своем эта обширная картина вполне напоминает ту, которой несколько дней назад я любовался с балкона русской духовной миссии, то описывать ее нет надобности. Сойдя вниз, мы узнали, что этот холм называется Атага-Яма.»

5.jpg.c67d5bd5d114f3b82c7b64ef73e864de.j
Кобаяси Киётика. Вид с Атаго-ямы

«Отсюда повернули мы в обратный путь к Тора-Номону, то есть тигриным воротам, у моста того имени на Кандагаве, в соседстве с коими находится русское посольство. Путь лежал по улице Кубоцио. где в одном месте явился нам совершенно неожиданный сюрприз в виде вывески с русскою надписью, составленною, можно сказать, руссее русского. Она находилась над входом в какую-то скромную японскую цирюльню и рядом с местными литерными знаками гласила по-русски: "Брильня". Поезжайте от Архангельска до Баку или от Калиша до Владивостока, и можно хоть какое угодно пари держать, что на всем великом пространстве Российской Империи вы не увидите на брадобрейных заведениях иного названия как "цирюльня" или "парикмахерская", в губернских же городах встретите и "куафера из Парижа", а тут вдруг "брильня"! Совершенно русское слово, как нельзя более в духе нашего языка придуманное, странно сказать, японцем. Это первая русская вывеска, какую мы встретили в Токио; в Иокогаме есть их несколько.
На той же улице Кубоцио наткнулись мы на представление пляски корейского льва, так называемого комаину, изображение коего в виде бронзовых или каменных статуй нередко приходится встречать во дворах некоторых храмов. Подобно тому, как смеются здесь над кицне, лисичкою святого Инари, так, очевидно, потешаются и над корейским комаину, что не мешает, однако же, суеверному почитанию обоих этих символов, в память того, что некогда, в своем натуральном виде, тот и другой служили вместилищем или земною оболочкой двум служебным (то есть низшего порядка) духам. Вокруг двух комедиантов собралась большая толпа, в которой преобладали женщины и дети. Один играл на барабане, другой изображал льва. На этом последнем был надет на застежках желтый мешок с четырьмя рукавами, для рук и ног, испещренный поперечными черными полосами, в виде тигровой шкуры; сзади торчал хвост, увенчанный пучком волос из пакли, которым комедиант мог вертеть во все стороны, а спереди была приделана к мешку фантастическая львиная голова с длинною и пышною гривой из пакли же и разноцветных бумажных лент, завитых в букольки. Эта маска из папье-маше обладала таким устройством, что комедиант, с помощью скрытых шнурков, протянутых к пальцам, мог по произволу вращать ее глазами, раскрывать пасть, вертеть языком и щелкать зубами. Кроме того, становясь с четверенек на ноги, он мог на целый аршин вытягивать кверху морщинистую бумажную шею, устроенную на спиральной пружине, и тогда перед толпой являлось чудовище-великан, от которого с визгом и смехом рассыпались в стороны юные зрители. Физиономия у льва, что называется, "страшенная", но в то же время и пресмешная. Он зычно рычит и гогочет с помощью какого-то духового инструмента, который комедиант держит во рту, должно быть вроде того, как делают наши "петрушки". Под непрерывные звуки барабана, сопровождаемые каким-то речитативным напевом барабанщика, лев начинает сначала спокойно прохаживаться на четвереньках, помахивая время от времени хвостом и ударяя им себя по бедрам. По временам он останавливается и озирает собравшуюся публику. Пользуясь этою минутой, кто-нибудь из мальчишек непременно подкрадется сзади и дернет его за хвост. Лев быстрым прыжком оборачивается назад, и вся стоящая там гурьба с испугом отшатывается от него в сторону. Он поднимает переднюю лапу и преуморительно грозит ей пальцем, толпа встречает этот комический жест взрывом веселого смеха. Но иногда он отвечает ей и своеобразным презрением, не оборачиваясь, а только поднимая по-собачьи заднюю ногу, и тут опять неудержимый хохот. После этих предварительных штук, лев становится с ревом на задние лапы и начинает подплясывать, переминаясь с ноги на ногу и выкидывая порой разные коленца до трепака включительно; шея его то вытягивается, то сокращается, голова вертится и качается со стороны на сторону, пощелкивая в такт зубами; хвост тоже не остается в бездействии: то вдруг поднимется он кверху торчком как палка, то подожмется как у прибитой собаки, то начнет вилять по-собачьи, выражая чувство удовольствия и признательности, когда кто-нибудь из публики кинет к ногам фигляра мелкую монету.

6.jpg.3084ca53a58a9d254a27b225177d8282.j
Между тем мальчишки задирчиво, хотя и с опаской, норовят дернуть его за хвост или ущипнуть за ногу. Лев с яростью кидается на них и преследует отхлынувших шалунов неуклюжими прыжками, брыкаясь порой по-ослиному против тех, которые теребят его сзади. Над толпой стоит веселый гам, и смех, и визг ребячьего испуга. Но вот в самый патетический момент, когда, настигнув преследуемых, лев уже готов схватить одного из них, он неожиданно вдруг останавливается, озабоченно принимает полулежачую позу и с аппетитом начинает зубами у себя искать блох и чесать заднею лапой за ухом; глупая морда его в это время закатывает глаза и выражает верх сибаритского наслаждения. И надо отдать справедливость фигляру, — все эти его движения и ухватки очень верно подражают натуре то собаки, то кошки, и преисполнены большого, хотя и грубого комизма. В заключение, усевшись по-собачьи, лев вытаскивает из рукава веер и пресерьезно начинает обмахиваться вокруг морды и сзади, около хвоста, а затем обходит с ним публику, как немецкие артистки с "тарелочкой", и благодарит за каждую подачу характерным японским поклоном, к которому непременно присоединяется радостное виляние хвостом. Пляска корейского льва составляет одно из любимейших публичных зрелищ и развлечений японского простонародья и пользуется широкою популярностью на всех островах Великого Ниппона.
Вдосталь наглядевшись на это оригинальное представление, мы отправились далее по своему пути и, уже подходя к дому русского посольства, увидели, что на соседний военный плац выведены для ученья три батальона пехоты. В. Н. Бухарин предложил было отправиться на плац, но я, чувствуя некоторую усталость, отказался и, придя домой, принялся проглядывать вновь полученные русские газеты, как вдруг слышу сильный отрывистый гром, который в первое мгновенье заставил меня подумать — уж не взрыв ли это случился на пороховом заводе или в арсенале. Я поднялся с дивана, чтобы посмотреть в окно, не увижу ли где грибообразный столб дыма (характернейший признак порохового взрыва), как в это самое мгновение раздался второй точно такой же громкий и отрывистый звук. Окно одной из моих комнат выходило в сторону военного плаца, так что мне всегда прекрасно было видно все, что там происходит. Вижу — по плацу стелется дым и думаю себе, верно, японцы делают артиллерийское учение. Но, когда дым отнесло ветром, то к удивлению передо мною открылись не полевые орудия, а развернутый фронт двух батальонов; третий стоял в двухвзводной колонне в резерве. То, что так обмануло мой слух, была пальба залпами целым батальоном. Потом пошли залпы плутонгами и опять батальоном, которыми оставалось только восхищаться. Я не выдержал и побежал на плац, где ученье все еще продолжалось. С особенным удовольствием и не без некоторого чувства зависти должен сказать, что мне очень и очень редко доводилось видеть и слышать такие — позволю себе выразиться,— идеальные залпы, идеальные по их чистоте и моментальности. Залп вообще, даже в наилучше обученных войсках, редко бывает моментален, а всегда раздается с некоторою оттяжкой вроде короткой барабанной дроби; а здесь же был выпущен целый ряд залпов и каждый из них был вполне безусловно моментален, как произнесенное слово "раз!" или звук единичного выстрела. Что это не случайность, доказывается целым рядом повторительных залпов, из которых ни один ни на йоту не был хуже другого. Оставалось, повторяю, только безусловно восхищаться вниманием, сноровкой и выучкой людей этих двух батальонов. Вообще, внимание к команде у японцев изумительное [..]
После залпов последовало несколько перестроений и движений, соединенных с переменой фронта направо. Исполнив построение, батальоны открыли всем фронтом беглый огонь, а потом сделали захождение повзводно в обратную сторону и перестроились в ротные каре в шахматном порядке, после чего опять открыли беглый огонь из каре со всех фасов. При стрельбе развернутым фронтом как залпами, так и беглым огнем, люди передней шеренги становились на одно колено; из каре же обе шеренги стреляли стоя. Но беглый огонь был уже далеко не так блестяще хорош, как залпы. К новому удивлению моему он оказался чересчур уже редок, медлителен и как-то вял, даже без малейшего намека на ту энергию, к которой привыкло русское военное ухо, и по характеру промежутков между выстрелами скорее напоминал нерешительный огонь цепи в только что завязывающемся деле или заурядную аванпостную перестрелку. Впрочем, эта медлительность, как узнал я потом, имеет свою причину: здесь требуется, чтобы при беглом огне каждый солдат непременно целился по определенному предмету. Нет худа без добра, значит. Но, во всяком случае, думаю, что при подобном беглом огне, да еще из каре, стало быть, против кавалерии, когда именно залпы-то и требуются, хорошая кавалерия всегда до такого каре доскачет.
Учение продолжалось менее часа. Японские начальники, надо отдать им справедливость, не утомляют излишне людей чрезмерною продолжительностью учений и никогда не заставляют фронт долго ожидать себя перед началом оных. Но зато, с другой стороны, они никогда и не одобряют людей за хорошее ученье, никогда не благодарят их. Это здесь не в обычае, и, мне кажется, совершенно напрасно, потому что японцы вообще, насколько я заметил, очень самолюбивы и чувствительны к открыто выраженной им похвале, которая всегда подстрекает их к новым усилиям и усердию. Стоит лишь пройти по выставке базара Кванкуба, где сгруппированы удостоенные премий и почетных отзывов предметы художественного, мануфактурного и кустарного производств, чтобы воочию убедиться в этом; но еще нагляднее сказывается оно на работниках и курамах: при похвале, заметив, что труд его оценен, японец старается еще более отличиться.

Via

Snow

1.jpg.db4ec29ee1f15628e5e1066948028fcd.j

Ну, раз заметка про «Царя Кынчхого» многих заинтересовала, расскажем сегодня о другом корейском историческом сериале, тоже довольно старом (2007 г.) и не самом известном — и при этом совершенно на «Кынчхого» не похожем. Смотреть его, впрочем, сложнее: сериал короткий (восемь серий, непорезанный в общей сложности — около десяти часов) и поэтому плотный и ёмкий, повторов «для уразумения зрителем происходящего» мало, и сюжетно важной может оказаться какая-то мелочь, проскользнувшая мимо глаз. А поскольку по жанру это — довольно закрученный детектив, плотно переплетённый с любовной историей, то мелочи бывают важны. Мы вообще многое важное уловили только со второго пересмотра — хотя понравилось уже с первого.
Недоразумения начинаются уже с заглавия. Называется сериал по-корейски примерно «Печальная песня Столицы» (한성별곡), в английском переводе он превратился в «Придворный заговор» («Conspiracy in the Court»), по-русски расползся в «Королевский двор: тайна заговора». И заговор, и двор, и тайна там есть, но исходное название всё же подходит лучше. Потому что, сразу предупреждаем, это грустная и даже мрачная история.
Действие происходит на рубеже XVIII и XIX веков, на исходе правления короля Чонджо — одного из самых любимых в корейском кино государей. Это был такой незадавшийся местный Пётр Великий, реформатор и прогрессист, пытавшийся рывком вывести очень отсталую тогда Корею на уровень соседних, а то и европейских держав. Он враждовал со знатью, покровительствовал наукам, поощрял заимствования западной техники и технологий, пытался сокращать непомерно раздутые чиновничьи и армейские штаты, казнил десятками и устраивал гонения на христиан. При этом семейные и личные отношения у него были в духе его современника Павла I, и даже жёстче — что на характере, кончено, сказалось. В фильмах и сериалах Чонджо обычно персонаж неоднозначный, но скорее положительный (или даже полностью положительный). Противодействие, однако, оказалось слишком сильным, замыслы короля кончились ничем, а после его смерти наступила такая лютая реакция, что через дюжину лет по королевству Чосон прокатилась настоящая пугачёвщина.
2.jpg.82c785c75083e55c81f9f605be83b9a4.j

В отличие от изящного Чонджо в «Рисующем ветер» или, скажем, от героического — в «Десяти днях покушений на короля Чонджо» (кстати, лучший о нём сериал — но по-русски, кроме самых первых серий, существует только в совершенно чудовищном переводе), в «Печальной песне» перед нами король уже осознавший своё поражение, разбитый и, в общем, умирающий, но ещё сопротивляющийся. Играет его Ан Нэ Сан, актёр замечательный (король в «Луне в объятиях солнца», автор «Хон Гиль Дона» в «Великолепной политике» и «Рассказе книжного червя», Чан Як Ён в «Свете луны, очерченном облаками» — и ещё множество ролей), а Чонджо стал его первой ролью в исторической ленте.
3.jpg.96e231a7b80dfbc64ed21061c380e6da.j
Король у него получился очень убедительный — жуткий, жалкий, жестокий, затравленный и всё же по-своему обаятельный, так что понятно, откуда у него столько врагов и почему даже некоторые из этих врагов всё же принимают его сторону. К началу сериала его основной замысел — перенос столицы на север, вполне оправданный в военном и идеологическом смысле и совершенно разорительный в смысле хозяйственном. «Заговоры» из английского и русского названия сериала — это, конечно, заговоры против Чонджо, причём с разных сторон, не только придворные.
4.jpg.f30bb6e2cd44acccce72ebeb5455077d.j

Но король — не главный герой, главные — трое других. О них говорить ещё сложнее: всё-таки перед нами детектив, и хорошо бы обойтись без особых спойлеров. Так что тут мы расскажем только их предысторию — тем более что в сериале она раскидана по мелко нарезанным обрывкам воспоминаний, и это здорово мешает пониманию.
Центрального персонажа, за которым в основном следит камера, зовут Пак Сан Гю, а играет его красавец Ким Джи Хан (Тальталь из «Императрицы Ки»), тут ещё совсем молодой (это его первая роль после одного киношного безымянного эпизода).
5.thumb.jpg.a9da5cd1b0e48dd96f8e4d9fecf7
Пак — сын довольно видного сановника, но сын внебрачный, и из-за этого в постоянном душевном раздрае. Тем более что отец с ним довольно суров и резок, хотя и благожелателен, а горячо любимая Паком мать уже полностью спилась. В ранней юности Пак едва не пошёл по стопам матери, был шалопаем и пьяницей — и по ходу дела познакомился с дочкой соседа, важного сановника Ли. Это, собственно, главная героиня, играет её Ким Ха Ын (беглая актриса из «Охотников на рабов», королева Инкюн из «Чан Ок Чон» и так далее — у неё здесь тоже первая роль на телевидении, хотя в кино она уже к тому времени немного поиграла) . Господин Ли был верным соратником и даже наставником молодого Чонджо, он тоже борец за просвещение и прогресс, его дом полон западных штучек, на стене висит карта мира иезуитского издания, а умница-дочка ходит в очках и занимается обучением неграмотных простолюдинов.
6.jpg.bcd3a7f59c8975e37983a1a1943164aa.j
(Судя по дальнейшему, очки её — просто часть образа «девушки новых времён», большую часть фильма она без них вполне обходится.)
Среди обучаемых ею — способный парень по фамилии Ян, которого она готовит аж к государственным экзаменам на чиновничью должность. Парень этот станет третьим из главных героев, но о нём позже.
7.jpg.9b5c21ac52d8ae4d85fe579ac45c5519.j
Впрочем, отношения героев и тогда не лишены некоторого садомазохизма…

Пак и барышня Ли друг другу сильно нравятся, но тут отец отправляет Пака учиться за границу, в Китай. Когда парень возвращается, всё изменилось: господин Ли внезапно попал под обвинение в измене и погиб, его жена и дочь проданы в рабство и пропали без вести, усадьба разорена и так и стоит заброшенная…
8.jpg.f2898d666d6a7ffd2375a9118d907fc6.j

Отец пристраивает безутешного Пака на службу в полицию — и, как выясняется, это было умным решением. Там Пак находит и старшего друга, и интересное занятие — при всём кошмаре, который представляет собою чосонская стража тех времён. И подружка у него завелась — хозяйка весёлого дома, постарше его, но умная и добрая; правда, он-то к ней относится именно по-приятельски, и не больше (а зря, это едва ли не самый хороший человек во всей «Печальной песне…»). В начале действия собственно сериала молодой полицейский увлечённо (хотя и не всегда удачно) расследует сразу несколько дел — и за ними начинают проступать фигуры из прошлого, в том числе всё ещё любимая им барышня Ли в совершенно новой и страшноватой роли…
Вообще когда этот сериал ругают, больше всех достаётся главной героине — за холодность и непредсказуемость. Когда я первый раз смотрел, то тоже порой недоумевал: почему она поступает так, а не иначе? (Холодность-то понятна — ей так досталось в жизни, что тут уж или вешаться, или полностью заморозиться и быть способной что-то делать хотя бы под таким «самонаркозом».) Но после более внимательного пересмотра всем её действиям вроде бы нашлись убедительные объяснения…
9.jpg.aab0ddea2134ff4ac466e6972dbaaf3a.j

Героиня до и после бедствий

В целом, любовный сюжет всей истории в том, что два молодых человека (Пак и Ян) в юности влюбились в девушку, потеряли её — а потом встретились с нею, когда она стала уже совсем иным человеком. Пак-то по сути не очень изменился сам — он такой же простодушный и по возможности честный малый, немного недотёпа — но уже многообещающий профессионал, и это для него очень важно. Служба в полиции на него успела повлиять — и в хорошую, и в плохую сторону. Полицию корейцы в своих дорамах не склонны приукрашивать, ни современную, ни старинную… А вот Ян преобразился куда сильнее, став из не пойми кого со внушёнными барышней Ли идеями служения державе и народу цепким и хищным купцом, у которого идеи всё равно, конечно, есть, но уже совсем другие: это на нас, буржуазии, всё держится уже сейчас и, тем более, за нами будущее.
10.jpg.d540da7b8ed8213e3c5d5e3e304cf399.
Играет его Ли Чхон Хи — и очень хорошо играет, в роли «тёмного героя» он смотрится куда лучше, чем, например, в роли безусловно положительного изобретателя Ён Силя в «Сечжоне Великом». И его странная внешность тут тоже очень хорошо пришлась. Он тоже любит свою бывшую учительницу — но куда более яростно и отчаянно, и ради этого своего чувства заключит союз с кем угодно и уничтожит тоже кого угодно. И при этом обстоятельства складываются так, что Паку и Яну приходится быть союзниками, а постепенно даже стать друзьями или почти друзьями…
11.jpg.cfdb22bcb8bb43eb9b7d216e9ebab41d. 12.jpg.355a36a66477479594db532b53566e57.
Дальше начинается собственно действие основной истории, и пересказывать его я не буду. Отмечу только несколько характерных черт.
Ну, что играют тут замечательно все, даже исполнители второстепенных ролей — это у корейцев нередко. Но таком «тесном пространстве», когда всё это требуется ужать в объём десяти серий, получается очень концентрированно.
13.jpg.a34dbb776b347eb913dbbfa12c3d70b7.
Во многом этот сериал вообще снят скорее в духе корейских полнометражек — и по мрачности, и по плотности, и даже операторская работа местами совсем «киношная».

14.jpg.31d5379a4698e695065a3c437bd0908b.
15.jpg.b97c52b402493c17d67109ed180f1820.

Вот старая королева, главная противница Чонджо во всех фильмах про него. (Ну, не очень старая, хотя и числится его бабушкой — но между нею и королём, внуком её покойного мужа, на самом деле меньше десяти лет разницы в возрасте…)

16.jpg.fd29949368b990b15856db04d3e23fcb.
Вот совершенно замечательный Первый Убийца. Человек, которого Ян рассматривал исключительно как орудие — и ошибся.

17.jpg.9ab9a1a8a2a94527e28558a4e0ff03ad.

Министр с пистолетом — тоже не самая частая фигура в исторических дорамах… Вообще министры тут хороши, независимо от их партийной принадлежности. Но их много, и запомнить всех важно! И огнестрельное оружие — сквозной мотив всего сериала…

18.jpg.a7dec4145c09a717131fd7468b04a54a.
Придворная злодейка. Вот она недооценила то, насколько к ней относятся просто как к орудию…

19.jpg.1426301f7bbcddd653183f0a1937dc91.
Этого важного персонажа не знаю как охарактеризовать, не выдавая сюжета… Скажем так, наставник героини.

20.jpg.faf2ca1737651fd7bc35982d10205684.
Старший товарищ героя, «честный полицейский». Блестящий боец, но не неуязвимый.

21.jpg.51cb39a94897375932d1ba5bc99e8af9.
Та самая кисэн, самый хороший человек в этой истории

22.jpg.f40c4eb3e13b626a1ad64c018b79fb5d.
Пак с королём

23.jpg.736a510dcde82f90f1f990fa6f3cbf38.
Пак со своим начальником. Даже самый мрачный корейский сериал не может обойтись без балагана — здесь его обеспечивает прежде всего Пак Чхоль Мин с его пронзительным голосом. Очень выразительный получился начальник — дёрганый, продажный, бездарный, сварливый — но симпатичный, и не только тем, насколько он любит своих подчинённых вообще и Пака лично.
24.jpg.441e7acfe45d94a5d0bec9c88eb34236.
Это ему взятку дают — не борзыми щенками, но париком для супруги. Возьмёт, конечно…

Главного злодея не покажу — кто он, выясняется только в последней серии (и я вот до этого момента и не догадывался, только потом хлопнул себя по лбу: а ведь и впрямь, были же подсказки!). И, кстати: в первой серии Ян сажает за решётку своего конкурента-купца, и тот исчезает с экрана. Так вот: запомните этого эпизодического персонажа, в самом конце он окажется крайне важен! (Но нет, главный злодей — это не он.) И отец героя тоже поднесёт сюрприз…
25.jpg.ff8f41741c0d720d779659a3f5625347.

Играет его, кстати, Ким Ын Су, тот, который в «Царе Кынчхого» — когурёский министр с орехами в руке.)

26.jpg.8725fe309b90052224abb0732f74a763.
Схема связей действующих лиц. Вот их всех приходится держать в голове…

Вообще сюжет очень ладный, хотя следить за ним и сложно (одна из ключевых сцен в середине, когда героиня принимает важнейшее решение, вообще опущена и восстанавливается только из намёков). И детективная составляющая вполне добротная, и напряжение сохраняется. Один из приёмов — вполне себе в духе Мартина и «Песни Льда и Пламени»: предсказать, кто из героев и когда погибнет (ну, кроме тех, про которых это можно подсмотреть в учебнике истории или в википедии) — задача маловыполнимая, своих, так сказать, Эддардов Старков тут несколько. Кто уцелеет к самому концу, — не скажу, но последняя сцена вполне в духе всего сериала. Уцелевшая пара персонажей обсуждает судьбу ещё не рождённого дитяти: «Будем надеяться, что хоть у этого ребёнка получится жить в лучшем мире, чем наш!» Это вполне стандартная для корейского кино концовка — когда «хэппи-энда» не получилось, но надежду подать надо. И здесь она — совершенно издевательская, если помнить (а корейский-то зритель помнит), какой кромешный и безнадёжный ад начался в Чосоне в следующие годы…
В общем, это невесёлый сериал — но, на наш взгляд, исключительно сильный (даже закадровая песня хорошая, что не часто бывает). Хотя, наверное, на любителя…
27.thumb.jpg.0a8b6629f8d842f28b9483df449

Via

Snow

Крестовский в Японии (21)

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

Дальше Крестовский пересказывает ни много ни мало историю сорока семи ронинов, попавшую на сцену кукольного театра и Кабуки в виде пьесы «Сокровищница вассальной верности» (假名手本忠臣蔵, «Канадэхон тю:сингура», главный автор — всё тот же намики Сэнрю:, что и у «Зерцала каллиграфии…»), едва ли не самой знаменитой из кабукинских пьес. Излагает он сюжет не по постановке, а по какому-то прозаическому изводу — тем не менее перед нами первый пересказ этой истории на русском (и один из первых вообще на европейских языках), что само по себе примечательно.Крестовскому она понравилась:

«[…] лучший образчик того, как понимаются здесь в народном сознании вопросы чести и нравственного долга. Я говорю о самой популярной новелле, передаваемой из поколения в поколение у семейного очага и служащей также одной из любимых тем для профессиональных уличных рассказчиков и импровизаторов. Новелла эта перешла также в письменную литературу в виде целого романа, очень богатого разными бытовыми подробностями, и наконец она же послужила сюжетом для сценической драмы, нередко представляемой в японских театрах. В литературе она известна под названием "Верный Союз", а в народном пересказе под именем "Истории о сорока семи ронинах". Основанием для нее послужило истинное, исторически достоверное происшествие, случившееся в прошлом веке, а именно, в 1727 году [на самом деле — в 1702 г.]. Но, прежде, два слова о том, что такое ронин. Ронин значит павший или потерявший свое положение человек. Этим именем обыкновенно назывались самураи, то есть чиновники и люди придворной гвардии феодальных владельцев (даймио), утратившие своего патрона или лишившиеся его покровительства, вследствие ли постигшей их опалы, или же вследствие его разорения. По своему общественному положению эти даймиоские самураи, как я объяснял уже раньше, подходили ближе всего к бывшей "дробной шляхте", проживавшей "на ласковом хлебе", в качестве разных "официалов", при старопольских магнатах. Предпослав это необходимое объяснение, я должен еще заметить, что мой пересказ истории о сорока ронинах будет заключаться в одном только кратком изложении ее сущности, так как иначе пришлось бы дать перевод целого романа, состоящего из сплетения самых разнородных эпизодов и событий, проследить которые шаг за шагом было бы слишком утомительно для читателя, хотя бы уже по одной необходимости запоминать собственные имена множества действующих лиц и различных местностей. Итак, вот в чем заключается сущность этой любопытной истории:
В двадцатых годах прошлого века, при киотском дворце, в числе приближенных лиц микадо, находился некто Иенео Такумино-Ками, богатый и знатный даймио, владевший значительными землями и содержавший при своем дворе сорок семь самураев, в качестве чиновников, вассалов и телохранителей. Иенео Такуми был женат на знаменитой красавице Кавайо, по которой многие из придворных кавалеров сходили с ума и воспевали ее в нежных стансах и мадригалах. Но, принимая эту дань поклонения своей красоте, Кавайо оставалась всегда на недоступной высоте любящей и верной супруги.
Однажды Иенео Такуми был послан от микадо с важным поручением к сёгуну в Иедо. Отправляясь из Киото с полным великолепием, как надлежит знатному феодалу и посланнику микадо, и зная, что ему придется пробыть в Иеддо довольно долгое время, Иенео взял с собой и супругу. Молва о поразительной красоте, изяществе, грации и талантах Кавайо предшествовала ей в Иеддо еще ранее появления ее в этой второй столице Японии. И вот на несчастие встретился с нею однажды при дворе сёгуна один из самых могущественных вельмож этого двора некто Кацуке-но-Суке, князь Моро-наго, человек уже пожилой и притом самой почтенной наружности, что не помешало ему, однако, воспылать к Кавайо нежною страстью, со всем пылом, приличным разве семнадцатилетнему юноше. Он не упускал ни малейшего случая выказывать ей эту страсть и наконец однажды прямо оскорбил ее бесчестным предложением. Кавайо вынуждена была пожаловаться своему мужу и просила оградить ее от наглых и назойливых преследований старого сластолюбца.

1.jpg.e4d70ff6696e3fefc5d4c6e490d4ca2e.j
Театральная гравюра Тоёкуни Третьего — слева молодая чета, справа злодей Моронао.

Встретясь после этого с князем Мороного во дворце сёгуна, возмущенный Иенео схватился за свою саблю, с намерением изрубить его, но князю удалось убежать и донести о поступке Иенео сёгуну. Поступок же этот составлял важнейшее нарушение придворного этикета, безусловно воспрещающего обнажать во дворце оружие. По закону Иенео Такуми должен был подлежать за это смертной казни и конфискации всего своего имущества. Понимая степень павшей на него ответственности, Иенео решается умереть по крайней мере недаром и во что бы то ни стало отомстить оскорбителю достоинства своей супруги. Узнав, что князь Мороного удалился в один из своих загородных домов, он инкогнито отправляется за ним на поиски, в сопровождении одного только верного своего самурая Кампео, обязанность коего состояла в том, чтобы принимать участие во всех приключениях своего господина. Молодой Кампео был его оруженосцем и подручником.
Выйдя за город, усталые от продолжительной ходьбы, они завернули отдохнуть в один из попутных чайных домов и расположились на его веранде. Кампео нарочно склонил своего господина зайти именно в этот чайный дом, имея про себя в виду, что тут живет его возлюбленная, молодая хорошенькая Кара, с которою ему очень хотелось повидаться. С появлением Иенео, он отлучается с нею на свиданье в соседнюю рощу, располагая возвратиться к тому часу, как господин его отдохнет и напьется чаю. Между тем, во время его отсутствия появляется на дороге князь Моронаго, вышедший на прогулку пешком, в сопровождении нескольких своих самураев, следовавших за ним издали. Завидя своего врага, Иенео бросается к нему навстречу и, обнажив саблю, вызывает его на немедленный поединок. Коцуке хотел было уклониться, но Иенео заградил ему путь отступления и принудил драться. Сабли их скрестились, и князь был слегка ранен одним из первых выпадов противника, как вдруг в эту самую минуту бегом подоспели на место его самураи и, налетев сзади на Иенео, схватили его, обезоружили и, связав по рукам и ногам, сдали полицейским чиновникам сёгуна, как человека, совершившего разбойническое нападение среди дороги на их патрона. Это обстоятельство еще отяготило прежнюю вину несчастного Иенео. По повелению сёгуна, он был отвезен под арестом в свое имение, где ему вменялось в обязанность ожидать приговора и наказания. Верный его оруженосец Кампео, вернувшись после свидания с Карой из рощи, уже не нашел своего господина на месте и, узнав в чайном доме обо всем, что произошло в его отсутствии, хотел было лишить себя жизни с отчаяния, что не мог охранить Иенео, но Кара силой любви своей умолила его не налагать на себя руку и увела с собою в дальнюю деревню, к своим родителям земледельцам. В деревне Кампео вскоре женился на Каре.
Между тем приговор членов верховного совета сёгуна, постановляемый именем микадо, не заставил долго ждать себя. Иенео, сидя у себя в поместье, бестрепетно ждет казни и, чтобы показать своим домашним полное спокойствие духа, сочиняет стихи. В роковой день ожидаемой смерти, в то время как он сидел, погруженный в свои думы, за ним тихонько раздвинулась ширма и в комнату вошла его супруга Кавайо. На лице ее отражалась душевная мука. Она подошла к нему и, склонясь перед ним на колени, коснулась челом циновки.
— Надеюсь, что мой повелитель бодр и здоров, — сказала она взволнованным голосом.
— Я здоров, Кавайо, но ты почему так грустна?
Княгиня сдержала свою горесть и отвечала.
— Моему господину угрожает опасность, как же могу я быть счастлива?
Иенео был тронут этими словами, но не показал виду. Бросив на жену взгляд, полный нежности, он постарался ободрить ее и, когда она несколько успокоилась, довел ее до дверей своей половины дома, говоря:
— Дорогая моя, я пришлю за тобою, когда настанет час... Мы еще увидимся... Я вижу, ты провела бессонную ночь; приляг и постарайся заснуть.
Она, шатаясь, вышла в коридор и, бросившись на пол, разразилась рыданиями. Сердце у нее разрывалось.
Несколько минут спустя, два якунина прибыли в дом Иенео Такуми и вручили ему приказ, чтоб он, в силу японского обычая, как благородный человек, сам лишил себя жизни. Такуми, согласно нравам страны, подчиняется этому повелению беспрекословно, но хочет только передать свою последнюю волю главному своему самураю, советнику и любимцу Юраносуко, который, к сожалению, в данную минуту находится в отлучке из дому. Четверо из приближенных самураев, узнав, что их даймио должен сейчас умереть, стали просить якунинов, чтоб им дозволено было видеть его перед смертью. Когда Якунины доложили Иенео об этом желании его вассалов, он ответил, что примет их только тогда, как возвратится Юраносуко. Между тем, осужденному был принесен короткий меч, как бритва отточенный предварительно с обеих сторон, и положен на низенький столик в углу комнаты. Иенео приготовился и занял свое место у столика.
— Теперь, милостивые государи, — обратился он к якунинам, — будьте свидетелями моего повиновения императорскому приказу.
И он взял в руки меч и благоговейно поднес его к своему челу, но тут как бы вдруг вспомнил что-то и стал звать одного из самураев: — Рикио! Рикио!
— Я здесь, господин.
— Юраносуко еще не воротился?
— Нет, господин.
— Увы!.. А я так желал увидеть его еще раз!.. Мне так нужно было поговорить с ним... Но что делать, не судьба.
И после этих слов осужденный крепко обеими руками ухватился за рукоять меча и навалившись на его острие, мгновенно распорол себе утробу, успев, однако, проговорить, что этот меч он завещает Юраносуко.

2.jpg.38949698a16687a475bfee6ed00fbdaf.j
На гравюре Тоёкуни Третьего Юраносукэ всё же успевает к самоубийству господина и застаёт его живым.

Возвратившийся несколько минут спустя Юраносуко нашел уже Иенео мертвым и благоговейно принял меч, послуживший орудием казни его патрона. На этом мече он произнес клятву отомстить за смерть своего даймио и скрыл его на себе, как величайшее сокровище и святыню.
Следующий эпизод новеллы чрезвычайно характерен, рисуя нам, насколько женское самопожертвование во имя исполнения какой-либо действительной или даже только воображаемой священной обязанности входит в японские нравы. Престарелая мать Юраносуко была когда-то кормилицей князя Иенео. Узнав о постигшем его несчастии, она поспешила приехать из деревни к нему в дом, но опоздала несколькими минутами и нашла своего вскормленника уже мертвым. Это зрелище чуть не свело ее с ума. Сын увел ее к себе, и слова его мало-помалу как будто ее успокоили, по крайней мере, к ней вернулось самообладание. Когда после похорон Иенео все члены семьи Юраносуко возвратились домой, он объявил им, что все они вместе с матерью отправятся завтра в деревню, в дом его брата. После вечерней трапезы в память покойного Иенео, старушка, по-видимому, спокойно, почти с веселым видом сказала сыну:
— Нам недолго уже оставаться здесь, а мне нужно еще кое-что написать. Я пойду в свою комнату.
Все слуги почтительно ей поклонились, и Юраносуко сказал ей:
— Уважаемая матушка, надеюсь, ты будешь хорошо почивать.
Немного позже, удаляясь тоже на покой, Юраносуко видел, что у матери все еще есть огонь и что, стало быть, она еще не започивала. На утро вся семья поднялась еще до свету, чтоб уложить вещи, а в комнате матери была тишина. Юраносуко, думая, что она еще не выспалась, так как легла очень поздно, не велел ее беспокоить. Но время шло, а мать все не выходит. С некоторым беспокойством постучал он тихонько к ней в дверь и сказал:
— Уважаемая матушка, прошу тебя поторопиться. Носильщики уже ждут на дворе. Извини, что я так настойчиво тебя бужу, но уже время... День на дворе.
Ожидая ответа, Юраносуко прислушался. Тихо. Тогда, встревоженный, он отворил дверь и вошел в комнату.
— Уважаемая матушка, — произнес он вполголоса, отодвигая ширмы, и вдруг с ужасом увидел, что лицо ее бело, как бумага, а на покрывале кровь. С горькими слезами опустился Юраносуко перед ней на колени и, приподняв рукой ее голову, смотрел на величаво спокойное лицо матери. Около нее лежал окровавленный кинжал, и вид этого оружия ясно показал ему всю волю и мужество, одушевлявшее в последнюю минуту, — мужество, достойное матери дворянина. Рядом, на низеньком столике, лежало письмо с надписью "последнее слово". Вот что писала она твердою рукой:
"Сын мой, оставляю тебе эти несколько слов. Ужасное бедствие обрушилось на нашего даймио, и я почти обезумела от него. Когда Иенео родился на свет, я приняла его своими собственными руками. Я научила его лепетать слово "уба" (кормилица). Я блюла за его детскими шагами, и сердце мое исполнилось гордости, когда он впервые прошелся от одного конца циновки до другого. Я видела, как расцветало его детство и развивалась славная юность. Я стояла за ширмами, когда он впервые принимал в торжественной аудиенции людей своего класса, и его удивительный такт, его достоинство и мужественная осанка вызвали тогда на моих старческих глазах слезы радостного умиления. Он был сын, которого я вскормила, мой глава и мой повелитель. Поэтому, когда мои глаза увидели его бездыханное тело, я решила себе, что он не совершит неведомый нам путь без спутника. Я кончаю свою жизнь для того, чтобы дух мой сопровождал его в этом странствии. Когда он опять услышит за собою стук моих сокки (деревянные сандалии), то приободрится, так как будет знать, что старуха-кормилица и по смерти окружает его своими попечениями. Сын мой, сердце мое стремится к тебе, хотя я могу лишь слабо выразить мои мысли и чувства. Прочитав это, схватись за рукоять твоей сабли и поклянись отомстить как можно скорее за своего даймио. Эта месть заставит тебя последовать за мною так скоро, что я буду слышать за собою звук твоих сокки и увижусь с тобою в загробном царстве в самом непродолжительном времени".
По смерти Иенео Такуми, имения его были конфискованы и семья доведена до нищеты. Прекрасная Кавайо решилась вести жизнь отшельницы и поселилась в бедном домике на уединенной горе, окруженная несколькими бывшими своими прислужницами, которые захотели разделить с ней ее горькую долю и труд ради насущного хлеба. Единственною поддержкой ее была надежда, что смерть ее дорогого супруга не останется не отмщенною.
Между тем, верные самураи Иенео сделались ронинами. Выгнанные из бывших его поместий солдатами сёгуна, они в числе сорока шести человек ушли в горы и там доброхотно поклялись перед Юраносуко на том же мече отомстить за смерть Иенео.

3.jpg.56c8ad7a3b9fe5c418eb6adf21e2d0c5.j
Вот эта клятва на гравюре Кацукавы Сюнтэя

Затем новелла возвращается к Кампео и жене его Каре и рассказывает, как они проводят жизнь в сельском доме тестя и ходят охотиться на медведей. Кампео, однако ж, не может вспомнить без горя и упреков самому себе, что любовь к женщине отвлекла его от исполнения своего долга по отношению к Иенео, — и вот, однажды встретясь на охоте в горах с одним из бывших своих сотоварищей и узнав от него, что все сорок шесть ронинов поклялись отомстить, Кампео просит его передать Юраносуко, что и он также желает принять участие в общей их клятве. Тот исполнил его просьбу, и спустя несколько времени принес ему ответ бывших товарищей, что желание его может быть исполнено, если он даст денег в общую их складчину на сооружение памятника покойному господину, и что только под этим условием Кампео может возвратить себе право на звание самурая Иенео Такуми-но-ками и на честь принять участие в мести за его смерть. К несчастию, у Кампео не было на это средств, и он в величайшем горе возвратился домой, к тестю. Но тут жена его, узнав, в чем дело, решается на величайшее самопожертвование, лишь бы только доставить мужу необходимые деньги: она закабаляется на пять лет в служанки в один из домов терпимости, так как иначе никто не соглашался выдать ей вперед сполна всю нужную сумму. Но мужу не суждено было воспользоваться деньгами, полученными за Кару. Когда старик, его тесть, шел с этими деньгами домой, на него напали в одной глухой местности разбойники, ограбили его и убили. По неосновательному подозрению в убийстве этом был обвинен сам же Кампео, которому после того, во избежание позорной казни, не оставалось ничего, как только покончить с собою обычным харакири (вспарыванием себе живота). Так погиб сорок седьмой из числа ронинов Иенео.
Между тем, продавшаяся Кара уже должна была в силу условия оставаться на своем новом месте, где однажды она случайно встретилась со своим братом, находившимся в числе поклявшихся сотоварищей Юраносуко. Разговор его с сестрой представляет, между прочим, одну из оригинальнейших черт японских нравов. "Позволь мне убить тебя, — говорит он Каре, — этот поступок мой возвысит меня в глазах нашего вожака Юраносуко, когда он узнает, что сестра моя приняла на себя позор самопродажи в служанки такого дома и что я очистил ее от этого позора, предав смерти. Это будет служить ему доказательством, что я не заурядный подлец, а человек, для которого чувства чести выше всего в мире". Но Кара не соглашается на предложение брата.
— Мне не к чему дольше жить на свете, я это знаю, — говорит она ему, — но я не хочу умирать от твоей руки, потому что это навлекло бы на тебя гнев и проклятие нашей матери. Лучше же я убью себя сама, а ты потом можешь взять мою голову или хотя бы и все тело и показать кому тебе нужно, в доказательство твоей верности и чести.

4.jpg.72662bac454fe2918eceb744b87d3ad1.j
На гравюре Тоёхары Кунитики в центре — Юраносукэ, а по краям - Окара и её брат

Но Юраносуко не дал погибнуть Каре. Узнав о ее положении и о том, что заставило ее принести такую страшную жертву, последствием которой у нее явилось сознание о необходимости самоубийства, он тотчас же выкупил ее из этого дома и, будучи вдовцом, взял к себе в жены. Таким образом Юраносуко возвратил ей имя честной женщины.
Намерение сорока шести ронинов мстить за своего даймио не удержалось в строгой тайне и дошло по слухам до князя Моронаго, который вследствие этого окружил себя самою надежною стражей. Чтоб усыпить его подозрительность, ронинам пришлось на время отказаться от мести. Зная, что княжеские шпионы наблюдают за ними, они разделились и решились принять на себя, для виду, разные обязанности: кто сделался плотником, кто поденщиком, кто мелким торговцем, а главный вожак, Юраносуко, прикинулся пьяницей, показывая вид, будто предался всяким порокам. Его встречали только в кабаках, да в игорных и других притонах. Однажды, притворяясь мертвецки пьяным, он валялся в уличной канаве, и в это время какой-то прохожий, родом из княжества Сатцумы, глядя на него, воскликнул на весь народ:
— Глядите! Ведь это Юраносуко, бывший советник несчастного Такуми. Вместо того, чтобы мстить за своего господина и благодетеля, он вот что делает! Вот негодяй-то, недостойный честного звания самурая!
И, пихнув его ногой, прохожий с презрением плюнул в лицо Юраносуко.
Случай этот был доведен шпионами до сведения князя Мороного и показался ему признаком весьма успокоительным. Но мало этого: Юраносуко в своем притворстве дошел даже до жестокости. Играя постоянно роль развратника, он нарочно оскорблял свою жену на глазах у соседей и выгнал наконец ее из дому со всеми своими детьми от первого брака, за исключением старшего шестнадцатилетнего сына по имени Шикаро. Известие о последнем скандале дошло до князя Моронаго, который после этого совсем уже успокоился и, признав, что всякая опасность для него миновала, распустил большую часть своей стражи. Этого только и ждал Юраносуко. Тайным образом оставил он Киото и пробрался в Иеддо, где уже поджидали его товарищи, собравшиеся в этот город поодиночке, под видом разных ремесленников и рабочих.
С прибытием вожака, было тотчас же приступлено к делу. Ронины условились не проливать ничьей невинной крови и щадить княжеских слуг, если они не станут сопротивляться; убив же князя Моронаго, голову его отнести на могилу своего патрона, похороненного в предместье Таканава, в ограде храма Сенгакуджи; затем заявить властям о своем деянии и спокойно ждать себе смертного приговора. А чтоб никто из соседних мещан не вздумал прийти к князю на помощь в решительную минуту, Юраносуко, перед самым началом расправы, оповестил всех их через своих людей запиской следующего содержания: "Мы, ронины, бывшие некогда на службе у Иенео Такуми-но-Ками, проникаем в эту ночь во дворец Коцуке-но-Суке, князя Моронаго, чтоб отомстить за смерть нашего господина. Мы не воры, не разбойники и никакого вреда соседним домам не сделаем. Успокойтесь". Получив такое извещение, соседи не спешили на помощь к человеку, не пользовавшемуся общественным расположением в их квартале и оставались дома, предоставив ронинам действовать на свободе.
Это было зимой. Стояла мрачная, холодная ночь и завывала снежная вьюга, когда ронины, разделясь на две партии, молча направились к яске [усадьбе] Моронаго. Тайком перелезли они через высокую ограду дворца и ударами двух молотов высадили внутреннюю дверь дома. Проснувшиеся самураи Мороного бросились на них с оружием в руках, и между теми и другими сразу завязалась кровавая борьба. Вскоре защитники князя валялись на полу израненные или убитые; из ронинов же не погиб ни один человек. Шестнадцатилетний Шикаро, сын Юраносуко, показал тут чудеса храбрости.
Порешив с телохранителями, ронины стали искать по всем углам дома самого князя, но нигде не находили и уже готовы были с отчаяния распороть себе животы, когда Юраносуко, ощупав его постель, нашел, что она еще теплая, — стало быть Коцуке где-нибудь тут, недалеко. Стали опять искать, и наконец-то юный Шикаро открыл в одном из чуланов пожилого человека почтенной наружности, одетого в белый шелковый ночной халат. То был Коцуке-но-Суке, князь Моронаго, которого тотчас же все узнали. Тогда Юраносуко опустился перед ним на колени и, исполнив все, что требовалось законами уважения к высокому сану и почтенным летам Коцуке, стал держать к нему слово.
— Господин! — сказал он, не изменяя своей почтительной позы, — мы люди Иенео Такуми-но-Ками. Ваша светлость имели с ним в прошлом году ссору, вследствие которой он должен был умереть, и теперь высокоуважаемое семейство его разорено и повергнуто в неисходное горе. Как добрые и верные самураи нашего даймио, мы пришли отомстить за него вашей светлости. Вы, конечно, сознаете всю справедливость нашего священного долга и потому мы почтительнейше умоляем вас сделать себе харакири. С вашего позволения, я буду вам помощником, и затем, когда вы покончите с собою, я почтительно отделю голову вашей светлости от туловища и положу ее как жертвоприношение на могилу покойного Такуми. Этим вы поможете нам восстановить нарушенную справедливость.
(Обязанность помощника состояла в том, чтобы перерубить осужденному шейные позвонки, если он не совсем верно вонзит себе кинжал в утробу. Делалось это из человеколюбия, ради сокращения предсмертных мучений, и потому обязанность помощника, по личной просьбе осужденного дворянина, обыкновенно брал на себя один из его родственников или ближайший друг. Впрочем, каждый самурай еще с детства знает, где находится место, куда надо вонзить острие, чтобы получить смертельный удар и вслед затем почти немедленно испустить дух. Когда осужденный приглашал "помощника", он обыкновенно просил его "сделать ему честь и оказать последнюю дружескую услугу". В настоящее время харакири, как акт заменяющий для дворянина смертную казнь, уже отменен законом.)
Коцуке весь дрожал и не отвечал ни слова.
— Умоляем вашу светлость не медлить, нам время очень дорого, — настойчиво сказал ему вожак. — Чтобы не трудиться искать, позвольте вам предложить тот самый меч, которым совершил себе харакири наш господин: он вполне благонадежен.
Но князь Мороного впал в постыдное малодушие и не мог решиться умереть смертию дворянина, в то время, как на него с доверием были обращены взоры сорока шести дворян, стоявших перед ним в почтительном ожидании, с полным чувством уважения к его высокому сану и летам. И несмотря на это, князь все-таки не решался.

5.jpg.971071de09fc89394968397740a697ce.j
Опять Тоёкуни Третий. В пьесе Моронао прячется в угольном ларе, так что вокруг рассыпан уголь.

Тогда Юраносуко с одного маху ловким и сильным ударом отсек ему голову тем самым мечом, который только что предлагал к его услугам. И так как в доме из числа живущих в нем оставались теперь одни мертвецы, то ронины, во избежание возможности пожара, заботливо потушили во всем доме огонь в очагах и свечи. Затем, положив отрубленную голову в плетеную корзину, они вышли в порядке через открытые ими главные ворота яски и направились к предместью Таканава.
Уже начинало светать, и весть о ночном происшествии в яски Моронаго, из уст ближайших соседей, начала быстро распространяться по проснувшемуся городу. Народ сбегался толпами и приветствовал торжественную процессию окровавленных, израненных ронинов, в изорванной среди борьбы одежде.
— Мы так счастливы! — с восторгом и увлечением восклицали ронины, — так счастливы, как если бы нашли цветок, который расцветает один раз в три тысячи лет!
Можно было опасаться, как бы они не подверглись по пути нападению со стороны самураев одного из родственников князя Моронаго; поэтому один из восемнадцати главнейших князей японских, друг и родственник покойного Иенео, поспешно выслал к ним на защиту всех своих воинов. Когда ронины проходили мимо яски князя Сендай, их с почетом пригласили зайти во двор и угостили рисом и теплым саки. Прибыв ко храму Сенгакуджи, где покоится прах Иенео, они обмыли свою кровавую добычу в фонтане, который и до наших дней журчит на том же самом месте и в том же самом виде (При этом фонтане находится надпись гласящая об этом обстоятельстве.), и затем следующим образом совершили "обряд примирения".
Юраносуко вынул из бокового кармана маленькую заупокойную скрижаль, на которой было начертано имя их усопшего господина, и поставил ее на столик, нарочно принесенный для этого на могилу Иенео; перед скрижалью он положил обмытую голову князя Моронаго, затем взял фимиамницу, наполненную ароматным куревом, обкурил ею со всех сторон могилу и поставил на столик рядом со скрижалью. Остальные ронины, окружив могилу, опустились на колени и все время пребывали в благоговейном молчании. Исполнив обряд, Юраносуко положил перед могилой три земные поклона и воскликнул растроганным голосом:
— Дух моего господина! С глубоким чувством уважения предстают твои самураи перед тобою. Ты, господин, близок ныне к тому, кто родился на свет из цветка лотоса и достиг славы и величия, превышающих человеческий разум (Будда). Дрожащею рукой кладу перед скрижалью, на коей начертано твое незабвенное имя, голову твоего врага, отрубленную мною тем самым мечом, который в час твоей кончины ты завещал верному слуге своему. О, господин наш, обитающий ныне под сенью райских дерев и среди цветущих лотосов. Воззри оттуда благосклонно на дар, приносимый тебе твоими самураями!
Все присутствующие поклонились в землю и заплакали. Заплакал и местный бонза, бывший очевидцем этого торжественного обряда. Юраносуко заранее вручил ему все находившиеся у него деньги ронинов на расходы для будущего их погребения, так как всем им предстояла теперь казнь, и просил похоронить всех их рядом, подле могилы их даймио. После этого, они расположились тут же на отдых, спокойно ожидая своей участи.
Вскоре явились якунины со стражей и объявили ронинам, что арестуют их по повелению сёгуна. Ронины с подобающим уважением выслушали волю высокой власти и беспрекословно ей подчинились. Вскоре их потребовали из тюрьмы на суд в городжио (верховный совет), где и было им объявлено, что так как они преступили долг уважения, подобающего столице сёгуна и его правительству, самовольно присвоив себе суд и расправу над японским гражданином, то и присуждаются за это к смертной казни.
— Мы ели хлеб Иенео, — заявили они суду в свое оправдание, — и потому мы не могли поступить иначе. Конфуцзы говорит: "Ты не должен жить под одним небом или ходить по одной земле со врагом отца твоего или господина". Каким же образом могли бы мы читать этот стих, не краснея. Мы верные слуги и честные самураи, мы поступили по долгу нашей совести, и спокойно, с благодарностью принимаем ваше осуждение.
Тогда члены городжио объявили им, что, принимая во внимание высокие побуждения их поступка, а равно и сочувствие к ним общественного мнения, единодушно одобряющего их верность памяти своего господина, верховный совет именем микадо постановляет не лишать их чести дворянского звания и потому разрешает им вместо публичной казни самим сделать себе харакири.
Ронины поклонились и с почтительною благодарностью приняли этот дар особой к ним милости. Тогда разделили их на четыре отделения и передали под надзор четырем даймио, которые препроводили их к себе в дома, угостили как почетных гостей и приказали слугам сделать все необходимые приготовления к предстоящей операции. В тот же день все сорок шесть ронинов, в присутствии особо назначенных чиновников сёгуна, с мужественным спокойствием собственноручно исполнили над собою приговор городжио. Тела их были перенесены в Сенгакуджи и похоронены с честью, в ряд, подле ими же воздвигнутой роскошной гробницы Иенео Такуми. Бок-о-бок с господином покоится Юраносуко, затем его сын Шикаро и далее, по порядку, вдоль ограды, все остальные. Надо всеми ними воздвигнуты из доброхотных народных пожертвований одинаковые каменные памятники, которые с тех пор служат предметом народного почтения. Нет того дня, чтобы в ограду Сенгакуджи не являлись посетители поклониться праху сорока семи мучеников и украсить их могилы свежими цветами и ветвями. Отцы приводят сюда сыновей поучиться примеру беззаветной преданности своему долгу. Предание говорит, что вслед за погребением ронинов, одним из первых явился к ним на поклонение человек из Сатцумы, оскорбивший некогда Юраносуко, когда тот притворялся пьяным в канаве. Опустясь на колени перед его могилой, он заявил всем присутствующим, что пришел дать почетное удовлетворение мученику и искупить свою вину за нанесенное ему оскорбление. С этими словами человек из Сатцумы вынул нож и вспорол себе утробу. Его похоронили тут же, с ронинами, могила его последняя с краю.
В храме Сенгакуджи и до сих пор сохраняются одежды и оружие сорока шести ронинов, а равно и найденный на груди каждого из них записки, где они излагают причины и нравственные побуждения своего поступка. Там же, вокруг алтаря стоят прекрасно вырезанные из дерева и раскрашенные статуи Иенео и всех его ронинов, представленных во всеоружии в момент битвы. Общественное мнение и до сих пор одобряет поступок "сорока семи", приводя его каждый раз, когда нужно указать на героический пример верности своему долгу. Барон Гюбнер в своих записках рассказывает, между прочим, что в 1868 году один молодой японец, помолившись на могиле Шикаро, сына Юраносуко, тут же вспорол себе брюхо. Рана, однако ж, оказалась не смертельною, и потому он докончил себя, перерезав горло. Записка, найденная при нем, гласила, что он, ронин, желал поступить в число самураев князя Хоизу, но просьбу его отвергли, а так как он не хотел служить никому другому, той пришел в Сенгакуджи умереть близ могилы храбрых. "Каким же образом, — заключает свой рассказ приводимый автор, — после таких неоспоримых фактов хотят нас уверить, что исторический государственный строй, сложившийся в течение столетий, мог разрушиться ни с того, ни с сего так внезапно, что чувства и понятия, служившие ему основанием, исчезли вдруг сами собой и что с помощью указов на рисовой бумаге on a change tout cela [мы всё это изменили], как говорит Мольеровский доктор?"»

Via

Snow

1.jpg.61f33065aab665926d1a7db504bf2b7c.j

Мы уже писали когда-то, лет шесть назад, о японском Робин Гуде начала XIX века — воре, который грабил богатых и одарял бедных. Звали его Накамура Дзиро:кити 仲村次郎吉 по прозвищу Нэдзуми Кодзо: (鼠小僧, то есть «Крысиный Монашек», «Паренёк-Крыса»). Это вполне историческая личность, хотя, по понятным причинам, известно о его жизни не так много. Вот здесь мы рассказывали и его историю, и то, как он стал героем народных рассказов, авторских повестей, театральных пьес, фильмов, сериалов, компьютерных игр… Там же выложили и пересказ одной очень славной современной кабукинской пьесы, которую поставил Нода Хидэки. Она была заявлена как переделка старинной пьесы сочинения Каватакэ Мокуами (при поддержке пары младших соавторов) — «Прекрасный узор из крыс для летнего наряда» (鼠小紋東君新形, «Нэдзуми комон хару-но сингата», 1857 г.; следует учитывать, что мыши и крысы, помимо прочего, означают богатство и процветание, так что платье с таким узором правда пользовалось бы спросом), хотя от изначального сюжета остался только главный герой, да и то совсем другой… Сам Мокуами, в свою очередь, основывался на повести знаменитого тогдашнего сказителя Мацубаяси Хакуэна Второго (и тоже перекроил её основательно). Ставили её потом не очень часто и в основном в отрывках, но иногда и в более или менее полном виде. Занятно, что в первый раз роль Нэдзуми Кодзо исполнял Итикава Кодандзи Четвёртый, один из любимых актёров Мокуами, игравший у него самые разные роли — от богатырских до женских (на заставке, с крысиной тенью — именно он). Но позднее, начиная с конца 1860-х годов, эту роль прибрала к рукам актёрская династия Оноэ, и следующие век с лишним Нэдзуми играли по очереди Оноэ Кикугоро: — Пятый, Шестой, Седьмой…
Давайте посмотрим, что там у Каватакэ Мокуами происходит…

2.jpg.5811c500dfc28ff6fa3f2adbd436c09f.j

1
Действие начинается возле самого большого в Эдо святилища бога Хатимана — Томиока Хатимангу:. Князь в сопровождении свиты возвращается с охоты и заехал почтить покровителя воинов. Один из его спутников — самурай по имени Хираока Гоннай, он рассказывает товарищам, что влюблён в красавицу из весёлого квартала по имени Омото и хочет её выкупить из заведения. К сожалению, сама девушка явно отдаёт предпочтение юному Синсукэ, приказчику из оружейной лавки, но у коварного Гонная уже рассчитано, как убить двух зайцев одним выстрелом. Он сообщил в лавку, что его господин, князь, желает приобрести один из самых дорогих клинков, и вот сейчас Синсукэ приносит этот меч, завёрнутый в роскошную парчу. Он передаёт меч Гоннаю, чтобы князь лично его оценил, а в залог получает кошель с сотней золотых (цены тут, как обычно в кабуки, сказочные). Едва воин удаляется, как подоспевает и сама Омото и предупреждает возлюбленного: «Этот Гоннай положил на меня глаз и хочет сделать своей наложницей или даже женой, но мне никого не надо, кроме тебя! Так что будь начеку!» _ «Да что мне может грозить? — удивляется парень. — Не станет же князь меня надувать, да и залог при мне!» Он трясёт кошельком — и тут внезапно к нему бросается благообразная старушка, вцепляется в рукав и кричит: «Помогите, люди добрые! Вор вытащил у меня кошелёк со сбережениями всей жизни — держите его, а то я сама не справлюсь с этаким громилой!» Люди добрые вмешиваются, Синсукэ твердит, что невиновен, Омото рыдает — и тут в дело вступает случайно проходивший мимо чиновник из полицейского ведомства; он прекращает свалку, осматривает кошель и спрашивает старуху в подробностях: сколько там монет, нет ли чего ещё внутри и так далее, и те же вопросы задаёт Синсукэ (который ещё даже не развязывал кошель). Потом проверяет — старуха права, и монеты все посчитаны, и невразумительная записка лежит с ними, и амулет… Чиновник вручает кошель старухе, а приказчику заявляет: «Пшёл вон, ворюга! Радуйся, что я сейчас не при исполнении, а то не сносить бы тебе головы!» Он удаляется, толпа разбредается, старуха с деньгами исчезает — зато возвращается Гоннай с мечом: «Извини, князь осмотрел меч и раздумал его покупать. Так что давай я его тебе верну — а ты мне возвратишь залог». Но у Синсукэ уже нет денег, он пытается оправдываться, воин какое-то время слушает его, а потом качает головой: «Нет денег — нет меча, сам понимаешь. Тебе не повезло, но и я княжеское золото должен возместить». Он уходит, оставив влюблённую пару в полном отчаянии.
3.jpg.b07530c981620d8d8e6f975595db6f5f.j

Вот эта пара в постановке 1925 г.

А за углом воина уже ждут старуха и чиновник: «Ну что, всё получилось?» _ «Разумеется, вы молодцы! — кивает Гоннай. — Лицедеи из вас отличные!» — «Ну, на то я и Окума-хитрица! — хихикает старуха. — Приёмная матушка и наставница самого Нэдзуми Кодзо:!» — «А вот этого я не слышал и слышать не хочу! — обрывает её Гоннай. — Нэдзуми в розыске, и я с ним никак не связан». Он забирает кошелёк, расплачивается с сообщниками, и на этом первое действие заканчивается.

2
Действие переносится в караулку при усадьбе господина Инагэ, важного самурая на сёгунской службе. Начальником охраны у него служит воин Сигита Сюдзэн, а у того есть дочка Омицу, которую отец готовит в невесты какому-нибудь достойному воину. Сама же Омицу уже успела влюбиться в молодого и красивого Ёносукэ, сына отцовского подчинённого, Ёсобэя. И отец, и сын бедны — даже сапог по форме себе справить не могут, ходят в стоптанных соломенных тапках; , они полностью зависят от расположения начальника охраны — а тот им покровительствует, отчасти по доброте душевной, отчасти с подачи дочки. Вот и сейчас Омицу прокралась в караулку, расположенную снаружи усадебной стены, чтобы увидеться с возлюбленным; смотрит, как тот заботится о пожилом отце, и умиляется. Сам Ёносукэ — парень простодушный и ничего не замечает, но Ёсобэй уже понял, что девушке приглянулся его сын, и боится, как бы из этого не вышло чего скверного. Так что барышню он при первой возможности спроваживает, поручив Ёносукэ проводить её обратно в усадьбу, к отцу.
А в это время близ караулки столкнулись паланкин и один из слуг Инагэ; носильщики ругаются, слуга грозит гневом господина, наконец, все мирятся и собираются отправиться вместе выпить, оставив носилки, благо их заказчик, похоже, там задремал. Шумная компания уходит, Омицу и охранник продолжают свой путь, а вместо них на сцене появляется другая пара — влюблённые из предыдущего действия. Оба в отчаянии: Синсукэ пробегал драгоценный меч и теперь опозорен перед владельцем оружейной лавки, Омото уже знает, что постылый Хираока Гоннай договаривается с хозяйкой весёлого дома о том, чтобы выкупить её за сотню золотых… В общем, немного попрепиравшись, влюблённые приходят к выводу, что лучше уж им умереть, а раз так — почему бы не совершить парное самоубийство? И тут занавеска паланкина откидывается, и оттуда слышится голос: «Вообще мысль хорошая, но я бы на вашем месте немного погодил. Всё может измениться к лучшему!» Пара кланяется незнакомцу — а зрители радостно шумят: они-то узнали, что в носилках сидит тот актёр, который объявлен как исполнитель главной роли в пьесе!
Следующая сцена — в усадьбе Инагэ. Весь город взбудоражен слухами об участившихся кражах, начальник охраны, Сигита Сюдзэн, велит всем своим подчинённым и слугам быть начеку и сразу поднимать тревогу, если что. Он размахивает руками — и едва не задевает дремлющего в уголке монашка, который прибыл, чтобы помочь господину Инагэ провести чайное действо. Монах, встрепенувшись, но ещё не протерев глаз, сетует: «Ох, простите, господин, я ночь не спал, добираясь до вас, вот и сморило меня…» Сюдзэн сурово говорит: «Я-то не господин, а служилый, но если ты будешь таким же сонным и при настоящем господине — несдобровать тебе!» — «Ох, нет-нет, сейчас проснусь и буду свеж и бодр!» — лепечет монашек. Вообще-то мы его совсем недавно видели в мирском платье и в носилках…
Проходит ночь, и утром мы видим, как Нэдзуми, всё ещё в монашеском облачении, встречается с Синсукэ и Омото близ наружной караулки: «Вот вам деньги, тут должно хватить на выкуп и меча, и девицы. И впредь не спешите с самоубийствами, если снова вляпаетесь!» Пара слёзно его благодарит и уходит — а из караулки вора окликает старик Ёсобэй. «Не иначе, ты и есть тот самый знаменитый вор, Крысиный Монашек. Правду говорят, что ты награбленно тратишь на добрые дела!» — «Я не граблю, я ворую!» — обиженно возражает Нэдзуми. «Но мне от этого не легче, — продолжает старик. — Охранник из меня, получается, никудышный — и даже если я попытаюсь сейчас тебя схватить, ты меня одним махом уложишь, как боец я тебе не ровня. Так что лучше заруби меня на месте — лучше пасть на посту, пусть думает мой добрый начальник Сюдзэн, что я пытался остановить вора, да не сумел! А то как я ему в глаза-то посмотрю…» Нэдзуми качает головой: «Я же тебе сказал: я вор, а не убийца и не разбойник. Не буду я тебя убивать! А что ты стар да хил — так что ж ты не застал меня врасплох, пока я с этими юными обормотами толковал? Ты же всё слышал — мог бы выстрелить…» Ёсобэй горестно кивает: «Да рука не поднялась! Говорю же — плохой из меня охранник. Было у меня два сына, младшенький и сейчас при мне, а старшего пришлось бросить, у меня тогда службы не было. Потом уже, когда начальник Сигита меня пригрел, я пробовал расспросить у гадателя: жив ли мой первенец-то? Тот погадал и отвечает: жив, мол, а бросил ты его правильно — потому что твоему старшему сыну было на роду написано стать вором, вот он им и стал, только позорил бы тебя… а всё равно жалко, как увижу вора — сразу приглядываюсь: не мой ли это мальчик? Ты вот и по годам ему сверстник, так что я уж стрелять не стал…» Нэдзуми внимательно смотрит на старика: «Ну, раз так, то и мне на тебя руку поднять было бы всё равно, что на отца родного». И со слезами на глазах они расстаются.

3
Третье действие — неожиданное. Мы видим Нэдзуми в провинциальном весёлом доме, где работает его старая возлюбленная, Мацуяма. Лет десять назад, когда они ещё были вместе, Нэдзуми внезапно разболелся — и девушка, чтобы купить для него лекарств, запродала себя в весёлый дом. Теперь, когда и сам он вынужден был бежать из Эдо, здесь в глуши они наконец-то снова встретились. Однако их трогательный разговор подслушивают два посетителя заведения, которые готовы сдать властям знаменитого вора, слава которого дошла и до здешних краёв. Нэдзуми откупается от них — но на это уходят все деньги, которые он прихватил с собою из города. Мацуяма обещает выручить его и украсть сколько-то у своего богатого поклонника, чтобы выручить своего оклеветанного дружка. «Почему оклеветанного? — говорит Нэдзуми. — Я скрывал от тебя тогда, десять лет назад, но уже тогда я был вором. Правда, не обычным, а благородным. Я — Нэдзуми Кодзо:, который крадёт у богатых и раздаёт деньги бедным! А теперь можешь бросить меня, если иметь дело с вором тебе противно». — «Да я всегда знала, кто ты такой, — отвечает Мацуяма. _ Больше того, если бы ты не был тем, кто ты есть — разве я, барышня из хорошей семьи, бросила бы всё и пустилась с тобою странствовать по свету? Я уже тогда выбрала тебя и теперь не отступлюсь». Увы, воровка из неё плохая: при попытке обокрасть богача-ухажёра Мацуяма попадается, а Нэдзуми, зная, что она пошла на кражу из-за него, собирается добровольно сдаться, чтобы их казнили в один день…
И просыпается. Он в Эдо, задремал в лодке с весёлыми девицами, не подозревающими, кто он такой, и никакой прежней возлюбленной и коварных доносчиков рядом нет. Но Нэдзуми мрачен: не к добру такой сон!

4
И действительно, в следующем действии выясняется, что в Эдо всерьёз взялись за розыски знаменитого вора. К зиме Нэдзуми приходится покинуть город и перебраться в предместье — там он притворяется бродячим гадателем по прозвищу Монашек Инаба. А кров ему предоставляет Окума — та самая старуха из первого действия. Это она когда-то подобрала брошенного ребёнка и выучила его воровать.
4.jpg.f3ba5396858be1f181fd1e8ffa1f38ab.j

Постановка 1916 г.

Сегодня Окума встретила на дороге красивую девицу, вроде как из неплохой семьи, которая разыскивает своего пропавшего возлюбленного. Окума посулила ей помощь гадателя, который может найти кого угодно, заманила к себе домой и заперла в чулане — чтобы потом сбыть злополучную странницу в весёлый дом по сходной цене. Девушку мы тоже уже знаем — это Омицу, дочка начальника охраны, но что стряслось с её Ёносукэ? Пока неизвестно.
А тем временем возвращается домой «гадатель» с новым знакомым — бедным пареньком по имени Санкити, который продаёт съедобные пресноводные ракушки, чтобы прокормить себя и хворую матушку. Мальчик рассказывает грустную историю своей семьи: в частности, как его покойный отец, пьяница и игрок, продал в весёлый дом старшую сестру Санкити, Омото. Её преследовал злой самурай, а она любила молодого оружейника, они попали в беду и погибли бы, если бы их не выручил некий благородный незнакомец, вручив им денег на сотню золотых. «Вот этого неизвестного я и ищу — потому что он оказался вором. Ты, говорят, можешь обнаружить любую пропажу — найди мне этого человека, гадатель!»
5.jpg.88b6ecd88c3ec22f2e3a5adb0ed3efe6.j

Нэдзуми и Санкити на гравюре Тиканобу

Нэдзуми усмехается: «И что же, ты хочешь его отблагодарить?» Продавец ракушек плюётся: «Было бы за что! Деньги-то он им дал, только оказалось, что это монеты частной чеканки, права на которую пожаловали знатной семье Инагэ. Едва они попытались расплатиться, как их схватили за кражу, и понятно, что никто не верит их рассказу про честного вора. А я верю! Может, ты его разыщешь, и всё прояснится, и сестру отпустят». «Гадатель» мрачнеет, но ободряет мальчика: «Обещаю тебе, всё уладится в несколько дней!»
Паренёк уходит — чуть не столкнувшись в дверях с бравым воином. Это один из подчинённых Сугиты Сюдзэна разыскивает пропавшую дочку своего командира.
6.jpg.40bc46a10769e340570a9a8238760f26.j 7.jpg.2a9def33abcfbfe6645db455f50a7cc5.j
Гадатель и воин-сыщик, постановка 1916 г.

Довольно быстро Кодзо: выведывает у него все подробности: после ограбления усадьбы начальник охраны вынужден был явить рвение и беспощадно расследовать дело. Старого Ёсобэя он запер по подозрению в сговоре с вором; а простодушный Ёносукэ не нашёл ничего лучшего, как предложить своему бывшему благодетелю взятку, чтобы тот отца отпустил. Только откуда нищему Ёносукэ было раздобыть денег? Попробовал украсть, конечно, попался, сам угодил под замок. Начальник охраны обо всём этом дочке не рассказывал — а та за старого растяпу и молодого болвана сильно беспокоилась, всех о них расспрашивала, а потом взяла и пропала… Нэдзуми сулит провести гадание, но не сейчас, и спроваживает воина. Тут он слышит всхлипы из чулана, примечает на полу заколку для волос — а глаз у него приметливый, он узнаёт эту вещь, — отпирает чулан и выпускает Омицу, только что подслушавшую всю историю о себе. Девушка в отчаянии; Нэдзуми находит ей провожатого и велит идти домой — «я, мол, разберусь и выручу вас». А оставшись один, бьёт себя кулаком по голове: вот уже второй раз из его благодеяний ничего не получается, только хуже вышло! Ладно, решает он, пришла мне пора завязывать с воровством. Сдамся властям, расскажу всё как есть и попрошу выпустить всех этих бедолаг, которые из-за меня сидят. Надо только всё обдумать…
Не удалось: в дверь на ночь глядя опять стучат. На пороге — женщина, больная, почти слепая (правда, это «куриная слепота» — в сумерках она не видит, а днём неплохо всё различает), в сопровождении девочки-поводыря. И Нэдзуми в ужасе узнаёт в старшей гостье Мацуяму. Она бежала из весёлого дома вместе с маленькой ученицей Мидори и пустилась на розыски своего старого возлюбленного Дзиро:кити. Она слышала кое-что про гадателя по прозвищу Монашек Инаба, сопоставила слухи и подозревает, что это и есть её пропавший милый.
8.jpg.ad7f6128a480eaeebcb13ace09ab3feb.j

Мацуяма и Мидори, постановка 1925 г.

Нэдзуми, однако, уже убедил себя, что всем приносит только несчастье, так что он изменяет голос, заверяет странницу, что гадатель сейчас в отлучке, а сам он ничего не знает о разыскиваемом ею человеке, но зато даст ей немного денег на лечение… Мацуяма сокрушена, но держится; она благодарит маленькую Мидори и говорит её: «Я тебе никогда не признавалась, но ты — моя родная дочь, а тот Дзиро:кити, которого я разыскиваю — твой отец. Пока мы жили в весёлом доме, я не могла об этом сказать, а теперь уж всё равно. Отдохнём немного и пустимся на поиски дальше… Хотя — опиши-ка мне этого нашего гостеприимца со странным голосом. Как он выглядит?» Девочка описывает, и Мацуяма убеждается: она нашла Нэдзуми!
А самого его в это время отвлекли: вернулась старуха, обнаружила бегство Омицу и напустилась на Нэдзуми. Сперва он выслушивает о том, скольким он её, старой Окуме, обязан (и удостоверяется, что найден он был как раз там, где бросил своего сына когда-то Ёсобэй), потом — как вся наука ему впрок не пошла, потом — просто что он такой и сякой… Нэдзуми заикается о том, что собрался завязать с кражами — старуха в ярости бросается на «предателя славного нашего дела» с ножом. Пытаясь вырвать у неё оружие, Нэдзуми нечаянно задевает ей горло её же ножом, и старуха падает замертво. Он пытается привести её в чувство — тщетно; тут он голосит уже настоящим своим голосом, не пытаясь притворяться. Да и солнце уже встало, и при его свете Мацуяма постепенно начинает лучше видеть — и окончательно опознаёт своего Дзиро:кити. Все трое — отец, мать и дочь — обнимаются и плачут. Но решение Нэдзуми бесповоротно: он по-прежнему собирается сдаться властям, чтобы выручить тех, кто из-за него невинно пострадал.

5
И вот — заключительное действие, оно происходит прямо в суде. Дело Нэдзуми ведут два чиновника: один добрый и сочувствует явившемуся с повинной знаменитому вору, но второй, злой, суров и беспощаден. У него есть к тому причины: это родной брат Хираоки Гонная, и сейчас он больше всего заботится о том, как бы козни Гонная не всплыли и не испортили ему карьеру. Нэдзуми Кодзо:, связанный по рукам и ногам, признаётся во всех своих преступлениях (это длинный и увлекательный монолог в лучших традициях Мокуами — раскаяние, перемешанное с похвальбою) и ходатайствует о том, чтобы все остальные подозреваемые были освобождены. В конце концов, знаменитый Крысиный Монашек принесёт страже и суду куда больше славы, чем все эти Ёсобэй, Ёносукэ, Синсити, Омото и Омицу вместе взятые…
9.jpg.9b99e38dad23b3837337faea66e25ebf.j
Современная постановка

Добрый чиновник записывает его признания в протокол и даже разрешает задержанному увидеться с Ёсобэем, так что теперь, наконец, Нэдзуми может подтвердить старику, что сын его все эти годы действительно был жив. Но злой чиновник, раздражённый тем, что братец его теперь разоблачён, грубо оттаскивает старого Ёсобэя, а Нэдзуми пинает ногою в лицо. И тот преображается: «Я готов сотрудничать с правосудием, но не со злонравными чиновниками!» Одним движением выскользнув из пут, он раскидывает приставов, прорывается к выходу и исчезает. Стража преследует его, начью под густым снегопадом разыгрывается побоище — Нэдзуми успешно отбивается и притом умудряется, согласно своим правилам, не пролить ничьей крови.
10.jpg.eadf0ddeaf4c5b4294313909ec94c117.
На гравюре Тоёкуни Третьего к премьере Нэдзуми, однако же, с мечом — откуда только взял?

«Никто не сможет поймать меня против воли — кричит он, — и никто не найдёт меня. С кражами покончено, и я бы даже на казнь пошёл, если бы там в суде был только порядочный чиновник, без этого второго подлеца!» В это время на него падает луч света — это добрый чиновник, тоже пустившийся в погоню, направляет на беглеца свой фонарь. Они несколько мгновений смотрят друг на друга, потом чиновник улыбается и говорит: «Ну ты уж держись своего зарока теперь». Он гасит фонарь, и Нэдзуми Кодзо: скрывается в ночи.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.c9848def045fe813e32b6b8069b598c8.j
Дальше Крестовский пересказывает пьесу, которую смотрел в театре. Сюжет у неё вполне узнаваемый — это «Сельская школа», четвёртое действие огромной пьесы «Зерцало каллиграфии дома Сугавара» (菅原傳授手習鑑, «Сугавара дэндзю тэнарай кагами») сочинённой для кукольного театра в 1746 году и тогда же переделанной для Кабуки. Авторы — Такэда Идзумо Первый и Намики Сэнрю: Первый же с помощниками. Целиком громоздкое «Зерцало…» ставили редко, а вот «Сельская школа» была популярна и как отрывок сокращённых изводов большой пьесы, и в разнообразных переделках. Одну из таковых и довелось увидеть Крестовскому: действие из хэйанских времён перенесено в эпоху Тоётоми Хидэёси (в здешних записках — «сёгун Фиде-Оси»), добавлено бытовых подробностей, но сюжет тот же. Судя по всему, постановка новая, в модном мэйдзийском стиле «живая история» и короткая, даже без параллельной любовной линии, но с усиленным по сравнению с «Зерцалом…» контрастом трагического и комического.
2.jpg.2c21923baa96accc63b9e6c93f5060f6.j

«Драма, которой предстояло нам любоваться, называется "Жертва школьного учителя".
Как только занавес был отдернут, музыка сразу замолкла, и на открывшейся сцене перед нами предстала детская школа. Около десятка мальчуганов сидели за низенькими пюпитрами; одни упражнялись в письме, другие громко зубрили свои уроки. Между ними находился и один великовозрастный балбес, лентяй и лакомка, но зато великий мастер на всякие школьничества и проделки над своим почтенным учителем. Эта комическая личность между учениками. Следует ряд комических сцен, заключающихся в разных проделках, с одной стороны, и выговорах с угрозами, с другой. Учитель — человек семейный, у него молодая жена и сынок лет пяти-шести, которого оба они страстно любят. Жена уговаривает мужа не горячиться и простить неразумных школьников, а пока что отдохнуть, выкурить одну-другую кизеру, освежиться чаем. В это время вдали на левых мостках показывается средних лет дама-горожанка, ведущая за руку шестилетнего мальчика. Она входит в школу и объясняет, что желала бы сдать своего сына в ученье, но предварительно ей нужно-де переговорить с почтенным педагогом об условиях с глазу на глаз. Учитель объявляет школьникам рекреацию, с тем, чтоб они убирались пока вон, и удаляет жену с сыном из комнаты. Оставшись с ним наедине, дама объясняет ему, что она супруга даймио — владетельного князя (позабыл имя, но, положим, пусть будет хоть Овари, — да простят мне японские историки и драматурги эту вольность!). Учитель принадлежит к числу подданных этого феодала, который к тому же оказал ему когда-то какое-то благодеяние. Княгиня Овари, явившаяся инкогнито в костюме простой горожанки, берет с него клятву, что он сохранит в тайне то, что она имеет сообщить ему. Учитель дает слово. Тогда она открывает ему, что ее семейству угрожает страшная опасность, что сёгун (опять-таки не помню имени), с которым они находится в родстве, принадлежа к одной из ветвей того же рода Такун-гавы из Гозанке, благодаря ложным наветам врагов, заподозрил князя Овари в замыслах на присвоение себе сёгунальной власти, чтоб укрепить ее за своим родом. Поэтому мстительный сёгун, как узнала она из тайного, но самого верного источника, не рискуя действовать в открытую, решил себе получить каким бы то ни было путем голову их единственного сына и наследника и тем пресечь в корне их мнимые замыслы. Наемные убийцы уже готовы и только ждут случая, а между тем муж ее в отсутствии, в дальнем походе, и сын их таким образом беззащитен. Она умоляет учителя принять мальчика в число своих учеников под другим именем и скрыть его у себя, пока не пройдет вся эта страшная опасность; она убеждена, что, возвратившись, ее невинный муж сумеет оправдаться перед своим властным и подозрительным родственником: она уже отправила к нему с письмом надежных гонцов, но теперь прежде всего должно спасти жизнь сына и сделать это, не теряя ни минуты. Учитель почтительно и твердо объявляет княгине, что готов исполнить ее волю чего бы то ему ни стоило, и что за безопасность мальчика он ей ручается своею головой. Растроганная, умиленная и обрадованная мать не знает как благодарить его и передает ему сына. Ей тяжко и страшно разлучаться со своим ребенком, но благоразумие повелевает это; в ней происходит борьба нескольких чувств, а малютка меж тем не хочет расставаться с нею; надо его уговорить, успокоить и в то же время надо спешить отсюда, потому что, как знать! быть может, шпионы сёгуна не дремлют, быть может, они уже следят за каждым ее шагом. Учитель ради безопасности выпроваживает ее другим ходом, и она удаляется, кидая последний взгляд на своего малютку, улыбаясь ему сквозь слезы и утешая, что скоро вернется. На этом первый акт кончается.
Плато мгновенно поворачивается на четверть круга, и перед нами цветочный сад загородного чайного дома. Второй акт посвящен деятельности шпионов сёгуна, которые сбились с ног в своих усердных розысках исчезнувшего маленького князя и сошлись на совет в условленном месте загородного сада. Здесь опять проходят перед зрителем в живых и не лишенных юмора сценах несколько буржуазных и сельских типов мужчин и женщин, которых шпионы стараются ловким манером и так, и этак зондировать насчет предмета своих поисков. Появляется, между прочим, великовозрастный придурковатый балбес, падкий на лакомства, которого с помощью сладких пирожков и нескольких чашек саки шпионам удается поддеть на свою удочку. Не ведая сам, что творит, он выбалтывает им, как надоела ему школа и как он предпочел бы всякой науке должность бето, конюха, тем более, что и сам великий сёгун Фиде-Оси, Тайко-сама, первоначально был конюхом; далее рассказывает он, какие проделки учиняет каждодневно над своим учителем, как уважают его, балбеса, все остальные школьники и как он не дает им спуску, но сегодня-де учитель задал ему знатную трепку за то, что он отнял сладкий пирог у новичка, только вчера приведенного к ним в школу, и что за этим-де маленьким щенком больно уж ухаживает учителева хозяйка, для того что, надо быть, богатый или знатный: у них-де в доме и проживает. Эта болтовня вдруг дает шпионам нить, и они снова принимаются за розыски, составляют целый план действий, который в конце концов венчается полным успехом: убежище исчезнувшего мальчика открыто, остается только получить обещанную сёгуном награду.
В третьем действии перед нами опять школьная комната того же учителя, только уже без учеников. Классные занятия кончились, наступил вечер. Семья учителя только что поужинала и мирно наслаждается вечерним отдыхом. Двое деток — сын этой семьи и его погодок, маленький князь, — играют между собой на циновке. Муж с женой любуются на их забавы и сами принимают в них участие, то рассказывая побасенки, то вырезывая из бумаги коньков и человечков. Но время уже и на покой. Жена уводит мальчиков спать и остается пока с ними укладывать их в постели, а муж тем часом берется за какую-то книгу. Но вот в глубине зрительной залы на левых мостках появляются три личности. Двое из них закутаны в темные киримоны с низко надвинутыми на глаза головными повязками, а третий — здоровенный атлет в коротком одеянии с наплечными накрахмаленными воскрыльями, оголенными мускулистыми руками и туго стянутым брюхом шествует за ними сзади. У каждого из них торчат за поясом по две сабли, — знак их чиновного достоинства. Лица исполнены мрачного и грозного выражения, а у заднего просто какая-то зверская отвратительная морда, на которую гример не пожалел ни красной и синей краски, ни сажи для выписки изогнутых и круто, сверху вниз мыском сведенных бровей. Они приближаются медленным, традиционно-трагическим шагом и, подойдя к ширме, изображающей на сцене входную дверь; один из передних тихим ударом в нее предупреждает о приходе нежданных гостей. Учитель отворяет дверь и отшатывается в немом ужасе. Таинственные незнакомцы тем же журавлиным размеренным шагом входят один за другим в комнату и тихо опускаются друг против друга на циновку, а третий останавливается у двери, приняв грозную позу со скрещенными на груди руками. Смущенный учитель с недоумением смотрит то на тех двух, то на третьего гостя. Ему делают знак приблизиться и указывают место. Учитель опускается на колени между ними, отступя несколько в глубь сцены. Тогда один из таинственных незнакомцев возвещает ему, что они якунины (чиновники), прибывшие к нему по повелению великого сёгуна, именем которого спрашивают его: он ли учитель такой-то. Тот отвечает утвердительно. Тогда приближается третий и, развернув сверток, читает данное ему повеление взять от учителя такого-то скрывающегося у него малолетнего сына князя Овари и в присутствии назначенных якунинов совершить над ним действие высшей справедливости. Учитель не сомневается на счет рокового значения этих слов: он по внешнему традиционному виду чтеца узнал в нем "меч правосудия", то есть собственного палача его высокой светлости. В удостоверение подлинности приказа ему показывают на свертке печать сёгуна. Ни запирательства, ни сопротивления быть не может, и надо исполнить повеление немедленно. "Вы хотите взять его сейчас же?" — с полным самообладанием, по-видимому, равнодушно спрашивает учитель. — "Живого или мертвого!" — отвечает ему "меч правосудия". — "Сёгуну нужна голова его". — "Голова?.. Да будет исполнена высокая воля!" И учитель поднимается с места, чтоб удалиться. "Куда?" — останавливают его якунины. Он объясняет им, что дети спят уже, что надо взять мальчика так, чтобы не потревожить его собственного ребенка, который нездоров и, наверное, перепугается, увидя посторонних, что он-де сам сделает все осторожно, тихо и через несколько минут передаст им драгоценную ношу, а потому во имя уважения к святости семейного очага просит не следовать за ним и позволить ему удалиться. На его зов является жена, которой он приказывает остаться с якунинами и быть любезной хозяйкой, а сам с их позволения уходит. Через несколько минут учитель появляется из-за драпировки, неся в руках блюдо под шелковым покрывалом и прежде, чем вступить на сцену, приказывает жене удалиться на двор и не входить в дом, пока он ей не скажет. Та, конечно, не смеет ослушаться воли своего мужа и властелина, и в ту же минуту беспрекословно, с надлежащими почтениями удаляется. Тогда учитель медленными шагами приближается к авансцене, медленно опускается на колени на своем прежнем месте перед якунинами и сдергивает покрывало. Палач и якунины смотрят на него глазами полными недоумения. Он страшно бледен, но сохраняет кажущееся спокойствие, только чуть заметное дрожание рук выдает его внутренние ощущения. Недоумение якунинов понятно: вместо ожидаемого ребенка они видят перед собой блюдо, покрытое цилиндрическим картонным колпаком вроде опрокинутой коробки. С минуту длится немая сцена. "Высокая воля сёгуна исполнена", — произносит наконец учитель глухим упавшим голосом и снимает обеими руками колпак. На блюде лежит мертвая голова ребенка. На этом третий акт кончается.

3.jpg.6241b84c22809fa65a023574ab01f147.j
Гравюра к «Зерцалу каллиграфии…» к сцене с отрубленной головой в коробе.

В следующем действии перед сёгуном случайно раскрываются все козни врагов отсутствующего князя Овари. Подслушав их разговор, он убеждается в полной невиновности своего оклеветанного родича, но увы! уже поздно: к нему приносят отрубленную голову ребенка. Конечно, он отдаст приказ казнить клеветников самыми лютыми, мучительными казнями; он предоставит князю Овари наслаждаться зрелищем их мучений, но разве это удовлетворит его за потерю единственного, страстно любимого сына. Надо наконец объявить об этом несчастной матери, надо отправить к ней тело и голову для почетного погребения; но как сделать все это, как объявить ей такую ужасную истину?.. А между тем молва о мучительной смерти невинного ребенка уже распространилась по городу.
В последнем акте перед зрителями опять та же классная комната в доме учителя. Сам он сидит удрученный глубоким горем, не будучи в состоянии следить за занятиями своих учеников, ничего не видя, ни о чем не думая, кроме одной гнетущей его мысли. Вдруг порывисто входит на сцену княгиня Овари и останавливается перед учителем, пронзая его взглядом, полным укора, горя и негодования. Задыхающимся от волнения голосом она бросает ему в лицо укоризны и проклятия: зачем он так гнусно обманул ее доверие, зачем сам собственноручно отрубил голову ее сыну, когда Якунины требовали только его выдачи? Если б он выдал им его живого, ребенок остался бы жив, потому что сёгун убедился в клевете! — "Где мой сын! Отдай мне моего сына!" — Кричит она ему в исступлении. Под градом ее проклятий учитель на минуту удаляется со сцены и затем со словами: "Вот он! Возьмите его!" выводит за руку маленького князя и передает его матери. Одно мгновение она стоит неподвижно как остолбенелая, не веря собственным глазам, и вдруг с невыразимым криком радости и счастия кидается к своему ребенку, прячет его в своих объятиях, целует, ощупывает его голову и плечи, смеется и плачет и снова начинает покрывать его поцелуями. Счастие ее беспредельно. А между тем отвернувшийся в сторону учитель стоит в глухой борьбе с самим собой, ломая руки, и, видимо, стараясь подавить в себе подступающие к горлу рыдания. Но наконец счастливая мать опомнилась от первого внезапно нахлынувшего прилива радости и бросается к учителю благодарить его. — "Но что ж это значит? — приступает она к нему с расспросами, — чья же голова была принесена к сёгуну?" — "Голова моего собственного сына, государыня! Я сдержал свое слово", — почтительно отвечает ей учитель, и с этими последними словами надвигающаяся занавесь кладет конец немой картине, где мы видим княгиню-мать, как громом пораженную этой безмерной жертвой, и всю школу, как бы застывшую в одном чувстве ужаса и благоговейного почтения к своему наставнику.

На этом пьеса кончается. Время действия ее относится к XVII веку нашей эры, и сюжет, говорят, основан на историческом факте. Публика проводила последнюю картину знаками общего одобрения, которое здесь выражается далеко не так шумно, как в Европе; возгласов было слышно немного, да и то в обыкновенный голос; но зато со всех концов залы дружно раздавался сухой треск сложенных вееров, которыми зрители ударяли о ладонь левой руки. И действительно, как самая пьеса, так и ее исполнение вполне заслуживали похвалы. Это была мастерская игра, в особенности в двух выдающихся ролях учителя и княгини. Последнюю изображал старик-актер, о котором упомянуто выше. Я уже сказал, что его гримировка, манеры, походка, голос, — все это вполне женское; но, кроме того, сколько таланта и теплоты в самой игре его! Как тонко была разыграна им сцена прощания с сыном в первом акте и как превосходно выдержан весь последний акт! Достаточно сказать, что не зная языка и довольствуясь порой только краткими пояснениями А. С. Маленды, мы понимали весь ход пьесы и с живейшим интересом следили за нею от начала до конца, и это только благодаря самой игре актеров. Эта полная реальной и психической правды игра достигала порой до степени высокой художественности, что и делало ее, помимо языка, понятной каждому человеческому сердцу. К числу же недостатков игры вообще японских актеров, за исключением, впрочем, трёх вышесказанных исполнителей, надо отнести стремление их к чересчур усиленной мимике: желая придать наибольшую экспрессивность выражению своего лица, в особенности в трагические и патетические моменты, они, что называется, пересаливают, и вследствие этого вместо улыбки или достодолжностной мины нередко получается утрированная гримаса.
Я не стану особенно распространяться об оригинальной концепции виденной нами драмы, в одно и то же время, если хотите, варварской, но и хватающей вас за самые чувствительные струны сердца. Уже из моего далеко не полного пересказа, затронувшего только самый скелет этой вещи, читатель легко может заметить, что японская драма прокладывает себе совершенно особенные своеобразные пути, не имеющие ничего общего с выработанным шаблоном европейских драматических произведений, и в то же время эта драма остается вполне на житейской, строго реальной почве; она воспринимает в себя все элементы жизни, перемешивая, быть может и не без умысла, трагическое с комическим, как то нередко бывает и в самой действительности, и воспроизводя вполне человеческие образы и житейские типы. В данном случае, например, вся драма завязывается и разыгрывается на глубоком чувстве родительской любви и на величайшей жертве, какую только могло принести это чувство во имя долга, обязательного в силу данного слова. Я уже говорил однажды, что любовь к детям составляет одну из самых выдающихся черт национального характера японцев, и поэтому вы легко можете понять, насколько жизненна и как близка сердцу каждого зрителя драма, построенная именно на этом мотиве. […] без сомнения, японская драма затрагивает и пробуждает в зрителе самые возвышенные, рыцарские и патриотические чувства, что всегда более или менее имеет здесь в виду каждый драматический автор; и в этом заключается ее прямое воспитательное значение для общества. Кроме того, вы никогда ни в одной японской пьесе не встретите интриги, которая была бы построена на нарушении замужней женщиной супружеской верности, на чем, напротив, в Европе строится чуть ли не девять десятых всех современных драм и комедий. Охотно допуская на сцену похождения дам Иошивары и вообще типы различного сорта куртизанок, иногда даже в чересчур реальных положениях, японский театр никогда не выводит незаконной связи замужней женщины, хотя вовсе не скрывает всех других ее недостатков и пороков. Некоторые европейские наблюдатели японской жизни и нравов находят в этом большой пробел, упущение или предрассудок, будто бы мешающий свободному всестороннему развитию драматической литературы, из круга которой таким образом изъемлется целая область особых житейских отношений, служащих всегда и везде самым обильным и благодатным материалом для романиста и драматурга. Но люди, более основательно знакомые со складом японской жизни и семейных отношений, не видят тут никакого пробела и объясняют это обстоятельство очень просто. Дело в том, как я и говорил уже прежде, что нарушение супружеской верности со стороны японских жен есть такое редкое, исключительное явление, что оно стоит совершенно вне характера и склада здешней жизни, а потому подобные вопросы отнюдь не могут служить темой для литературных и сценических произведений, всегда стоящих у японцев на реальной, жизненной основе. Просто сама жизнь не дает им для этого достаточной темы.»

Via

Snow

1.jpg.9640b8997d5ce23e9f6d3684e92aba51.j

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

21. Край Тамба, храм Анаходэра 第二十一番 丹波国穴穂寺

Какару ё-ни
Умарэау ми-но
Ана уси я-то
Омовадэ таномэ
Токоэ хито коэ


«В таком мире
Мне довелось родиться,
Этакая беда!» –
Не думай так и надейся!
Так звучат голоса людей.

Почитаемый: Святой Каннон 聖観音
Первооткрыватель: Оотомо-но Комаро 大伴古麿 (ум. 757)

2.thumb.jpg.8018367c49aec3cd6026b2c03b66

Девица Тацу

Возле замка Камэяма в долине Канадани жила девушка-служанка по имени Тацу. Она всегда глубоко верила в нашего будду, и хотя до храма нашего ей было идти полтора ри, каждый месяц в урочный день неизменно приходила к нам как паломница и всегда приносила еды для попрошаек, собак и кошек; милосердие этой девушки было глубоким. В ту пору в мире началось страшное моровое поветрие, на десять умерших приходился один выживший, а страдали все. Однажды ночью хозяин обходил усадьбу, заглянул туда, где спала девица Тацу, а оттуда сверкал ясный свет. Хозяин удивился и стал будить девицу. Тацу проснулась, открыла глаза и рассказала:
— Какой чудесный сон! Мне только что приснилось, будто почитаемый из храма Анаходэра ивовой веткой капнул мне в рот воды из чаши, и тут же страдания мои пошли на убыль!
Начиная со следующего дня девица стала готовить еду, и от той еды все полностью выздоравливали. Постепенно вера в сердце её всё укреплялась, она молилась и в итоге обрела покой и радость. Поистине, редкостная милость!

----------------------
Оотомо-но Комаро принадлежал к тому же древнему роду, что и Кудзико, основатель храма Кокава, третьего на нашем маршруте, и Якамоти, воспевший обретение золота (в рассказе о восьмом храме). Вообще семья Оотомо основала многие храмы, но в нашем паломничестве, вероятно, особенно важно то, что с этой семьёй связан храм Миидэра, один из самых могущественных храмов бодхисаттвы Каннон (четырнадцатый из тридцати трёх).
Имя девушки, Тацу – зодиакальный знак «Дракон». «Урочный день» — видимо, 18-й день месяца, для почитателей Каннон это главный день молений.
Девица обрела 安楽, анраку, покой и радость в высшем смысле слова.
На картинке Тацу спит под москитным пологом, а посланец Каннон стоит на облаке с чашей и веткой.

-------------------------------------------------

22. Край Сэтцу, храм Со:дзидзи 第二十二番 摂津国総持寺

Осинабэтэ
Такаки иясики
Со:дзидзи-но
Хотокэ-но тикаи
Таноману ва наси


Среди всех,
И высших, и низших
Нет никого, кто на клятву
Будды в храме Со:дзидзи
Не мог бы положиться.

Почитаемый: Тысячерукий Каннон 千手観音
Первооткрыватель: Средний советник Ямакагэ 山陰中納言, он же Фудзивара-но Масатомо 藤原政朝 (824–888).


3.thumb.jpg.18ef0bde8892f750792ef981faa6
Средний советник Ямакагэ 山陰中納言
Когда среднему советнику было шесть лет, он вместе с отцом, господином Такафусой, направлялся из столицы в западные края и увидел, как у моста Ходзуми через реку Ёдогаву какой-то человек поймал большую черепаху и собирается ее убить. Господин Такафуса всегда веровал в Каннон, милосердие его было глубоко, а потому он выкупил черепаху и отпустил её. А на следующее утро, когда они уже плыли по морю, кормилица уронила его сына за борт; попутный ветер был силён, и дитя вскоре скрылось из виду. Господин Такафуса в великом горе взмолился, обратившись в сторону храма Хасэдэра: «Если мой сын не погибнет, я изготовлю образ Тысячерукого, Внимающего Звукам, и всегда буду с верою чтить его!». И — о чудо! – отпущенная вчера большая черепаха показалась из воды со спасённым ребёнком на спине. Отец был глубоко тронут и благодарен за такую милость бодхисаттвы, и вскоре заказал изваять почитаемый образ, но безвременно умер. А его сын, средний советник, следуя обеты отца, раздобыл чудесное благовонное сандаловое дерево, которое морем принесло к нам из Китая, И чудесный отрок, бывший превращённым телом Каннон, изваял почитаемый образ – удивительные чудеса!


----------------------
Эту историю мы уже как-то пересказывали в другом изводе.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.78c39bd66641bcd747fe17b4c5d038df.j

«1-го января 1881 года.
Сегодня за обедней в посольской церкви стоял, вместе с детьми К. В. Струве, маленький Юро Сайго. С каким серьезным вниманием и сдержанным любопытством приглядывался этот мальчик к ходу богослужения и как усердно становился на колени и клал земные поклоны, в то время, когда и остальные дети делали то же! Отец думает отправить его со временем учиться в Россию и весьма возможно, что в лице этого мальчика мы видим будущего христианина. За обедней присутствовали все живущие в Токио русские и несколько моряков, нарочно приехавших из Иокогамы, а из японцев, кроме Юро и одной живущей в посольстве девушки-служанки, был еще господин Ицикава, бывший секретарь японского посольства в Петербурге, где он и принял православную веру. Это человек лет тридцати с небольшим, довольно высокого для японца роста и с очень симпатичным, умным лицом; одет безукоризненно в черный фрак с белым галстуком и орденом Святого Станислава на шее. После обедни приехали с поздравлениями преосвященный Николай и члены духовной миссии, наш адмирал барон О. Р. Штакельберг, А. П. Новосильский и командиры русских судов, так что собралось довольно большое общество соотечественников. Все русские гости были радушно приглашены к завтраку, после которого начался приезд японской знати, министров и разных сановников, а также европейских представителей. […]
Вечером опять стояло над городом в северной стороне зарево пожара.


2-го января.
Утром, вместе с А. А. Струве и В. Н. Бухариным, сделал я поздравительные визиты преосвященному Николаю и членам нашей духовной миссии. Владыка показал нам библиотеку и разные, состоящие при миссии, учреждения, а вместе с тем доставил возможность полюбоваться с вышки миссионерского дома единственным в своем роде видом на японскую столицу. Об этом виде стоит сказать несколько слов. Представьте себе необозримое пространство, как бы море серо-черепичных крыш с белыми каймами, меж коих узкими полосками и даже просто линиями обозначаются в разных направлениях, как на паутине, большие и малые улицы, набережные, переулки... И это бессчетное множество крыш сливается вдали в один серый тон, который, чем отдаленнее, тем становится все бледнее, пока, наконец, не исчезнет где-то там, на краю горизонта, в воздушной перспективе. Там и сям, среди этого моря, как островки, вырезываются купы деревьев и торчат маяками сторожевые пожарные вышки, да кое-где выглядывают из рощиц шпили буддийских пагод и затем — кроме стен и башен цитадели до высокой кровли храма Монзеки в Цукиджи — глаз ваш не встречает среди этого раздолья однообразных крыш ни одного капитального, выдающегося над общим уровнем здания. Далеко на юге видна сверкающая, как сталь, полоса моря с черными горизонтальными черточками шести фортов и белыми точками парусов, во множестве рассеянных по всему заливу; а на западе, из-за длинной черты растянувшихся сизых точек выглядывает снежный конус Фудзиямы. Священные рощи Сиба стоят, окутанные синеватою дымкой. Но вот что оригинально: надо всем этим необозримым городом, доколе только хватает глаз, вы видите бесчисленное множество бумажных змеев, высоко-высоко парящих в голубом эфире. При этом вас невольно поражает какая-то странная, необычайная тишина. Ухо ваше положительно не улавливает ни одного из тех звуков и шумов городской жизни, к каким оно привыкло в Европе. Тут не слыхать ни грохота экипажей, ни топота копыт, ни машинного гула фабрик и заводов, сливающихся в один общий неопределенный шум, который в европейских городах всегда производит впечатление чего-то напряженного, лихорадочного. Здесь, напротив, за навесами крыш вы не видите даже уличного движения пешеходов и вам, наконец, начинает казаться среди этой, несколько даже таинственной тишины, будто это не город, а какой-то очарованный, застывший мир без определенных границ и очертаний, вся жизнь которого ушла в воздушные сферы и движется только в образе всех этих плавно парящих и прядающих из стороны в сторону змеев. Оригинальнее этой картины я ничего еще не видывал.
Из миссии проехали мы к господину Ицикава. Он живет совершенным философом в небольшом собственном домике, в одной из отдаленных тихих улиц, с парой прекрасных собак датской породы, среди своей библиотеки, в которой мы нашли у него множество русских книг и изданий. Он превосходно говорит и пишет по-русски, и все симпатии его, после Японии, принадлежат России. Дома ходит он в своем национальном костюме, в котором мы его и застали, и вся обстановка его квартиры совершенно японская; исключение составляют только книжные шкафы да рабочий письменный стол, в силу привычки работать сидя, усвоенной еще в России.
От господина Ицикава […] заехали мы в известный токийский магазин Микавайя, торгующий бронзовыми галантерейными вещами исключительно японского производства. Находится он на Канда-Хайяго чо-ичоме, No 10, в округе Сото. Нам рекомендовали заглянуть туда, чтобы посмотреть, до какой необычайной тонкости доходят ювелирные японские работы. Микавайя в особенности щеголяет своими миниатюрными вещицами и принадлежностями женских уборов. Броши, букли и пряжки для кушаков, ожерелья, браслеты и серьги, запонки, кольца и булавки для шарфов, шпильки для женских причесок, отдельные шарики, а также четки и целые ожерелья из граненого горного хрусталя, черенки для ножей и поддужки сабель, бронзы более крупных размеров, как например, пресс-папье, курильницы, шандалы, вазы и прочее и наконец ницки, все это в обширном и самом разнообразном выборе составляет специальность магазина Микавайя. Во всех изделиях этого рода замечательно сочетание граверного и чеканного дела с совершенно особенною металлургическою техникой: все они сделаны из разнообразных бронз в соединении со сталью, платиной, серебром и золота с помощью инкрустации и спайки различных металлов между собой. В результате получаются превосходные вещицы тончайшей работы, где изображаются нередко целые пейзажи на выпуклой или плоской поверхности, окружность коей не более франка или пятиалтынного. Предметами изображений на таких конгломерированных изделиях, кроме миниатюрных пейзажей с неизменною Фудзиямой, парусами, хижинами и бамбуками, являются еще сцены охоты, скачек и речных гонок, драконы, человечки и затем весь разнообразный мир растительного и животного царства, причем животные нередко изображаются в юмористических сценах из национального животного эпоса. Особенно любят японские мастера представлять в комическом виде котов, мышей и лягушек. Из крупных бронзовых вещей в особенности хороши два рода ваз: одни из них отличаются рельефною литою и чеканною орнаментовкой, в которой вы встречаете, например, драконов или букеты разнообразных цветов и растений японской флоры, как бы воспроизведенных гальванопластикой прямо с натуры и припаянных к стенкам сосуда; другого же рода вазы имеют вид темной стали или оксидированного серебра, и на них изображения подобных же сюжетов сделаны посредством инкрустации из различных металлов, причем необыкновенно искусные сплавы дают им много оттенков в намеках на разные цвета, которые еще усиливаются с помощью мата в одних и полировки в других местах рисунка.
Не менее хороши также и ницки. Это маленькие, очень изящные фигурки токарной и резной работы из разных сортов плотного дерева и в особенности из слоновой и обыкновенной кости; встречаются также нефритовые и янтарные, но реже. Ницки обыкновенно изображают человечков, взятых преимущественно из характерных народных типов своих и китайских, а также "божков семейного счастия", вроде вислоухого брюхана Дайкока (японский Плутус) и большелобого Шиу-Ро (гений долгоденствия) или наконец животных: слонов, обезьян, зайчиков, мышей, черепах и прочих. Все такие изображения непременно отмечены весьма своеобразным, но отнюдь не злобным юмором.

2.jpg.11dad931a2c9e638e3c11bbe24b8e34f.j

Ницки носятся как брелоки на шелковых шнурках, служащих вздержками табачных кисетов, денежных кошельков и тому подобному и заменяют костыльки для стягивания и завязывания вздержек, для чего на исподней их части всегда просверливается маленький сквозной каналец. Между ницками у Мика-вайя в особенности две остановили наше внимание. Обе были выточены из слоновой кости и изображали черепа величиной от полутора до двух дюймов, исполненные артистически. Все черепные выпуклости и углубления, швы и бороздки, — все это было сделано прямо с натуры и притом с поразительною точностью. Вокруг одного черепа обвивается выползающая из него змея. На другом — подобная же змея, расположившись на темени, поймала за лапку лягушку и жадно тянет ее к себе с затылочной кости, в то время как лягушка, с несколько комическим выражением отчаянного ужаса, изо всех сил старается вырваться. Но до чего живо, до чего верно природе все это сделано! На змей даже смотреть неприятно, — так они натуральны. И потом, возьмите самый сюжет: какое капризное сочетание своеобразного юмора со своеобразно философскою идеей борьбы за жизнь на эмблеме смерти, и борются-то притом за существование две противные гадины!.. Что это, грустная ли насмешка над жизнию, или чисто буддийское презрение к ней?..
3.jpg.b66170cd51864598e722bffe2d2dcf08.j

Я приобрел себе здесь бронзовое пресс-папье с не менее своеобразным, но более приятным и веселым сюжетом. На раковине гигантской садовой улитки, выпустившей рожки, едет наивно улыбающийся вам китаец, как бы погоняя ее простертыми вперед руками; а сбоку, к вытянутой шее слизняка и сзади, к самой его ракушке присосались две такие же улитки, только обыкновенной величины. В общем вся группа исполнена движения и самого веселого, добродушного юмора. Таков вообще характер народного творческого гения японцев.

3-го января.
[…] В десять часов утра в Токио, близ станции железной дороги вспыхнул значительный пожар. Тут, говорят, работали паровые помпы, принадлежащие железнодорожному управлению, и так как по близости масса воды, то с помощью их и удалось прекратить в непродолжительном времени дальнейшее распространение пламени, жертвой коего сделалось лишь несколько десятков домов и складочных сараев.

4-го января.
Вместе с А. А. Струве, В. Н. Бухариным и А. С. Малендой отправились мы сегодня с утра в Сибайю, национальный японский театр, славящийся лучшей драматической сценой в столице [в этом году он назывался Титосэдза, потом — просто Мэйдзидза]. Представления в Сибайе обыкновенно начинаются около полудня и длятся часов до девяти вечера; но нынче по случаю новогодних празднеств, начало их отнесено к десяти часам утра, а конец нередко протягивается за полночь и так будет продолжаться в течение всего "благополучного месяца веселостей". […] Улица, ведущая к театру, была полна народу, так что наши джене-рикши не без труда могли пробираться шажком между гуляющими и стоящими группами. Снаружи Сибайя несколько напоминает наши большие и масленичные балаганы. Вдоль карнизов крыши и верхней галереи подвешаны ряды шарообразных пунцовых фонарей, которыми унизан также и карниз нижней галереи. Между галерейными колонками, на балюстраде, стоят громадные фонари-тюльпаны, а при главном входе — большие, длинные цилиндрические фонари с изображением герба (трилистник внутри круга), специально присвоенного этому театру. Тот же самый герб красуется на флагах, развевающихся на очень высоких шестах над самым зданием и на кровельке особой четырехугольной вышки, венчающей крышу Сибайи; вышка тоже украшена фонарями и транспарантами, с цветными изображениями трилистника. Над карнизом крыши, во всю длину его, непрерывно тянется сплошной ряд транспарантных щитов, на которых намалеваны красками герои и наиболее важные сцены даваемых сегодня пьес. Кроме того, названия этих пьес, начертанные большими черными знаками, вывешены на длинных холстах, прикрепленных рядом тесемчатых петель к высоким мачтовым шестам, имеющим форму глаголей. Противоположная сторона улицы занята целым рядом театральных чайных домов и ресторанов, между которыми наибольшей популярностью пользуются рестораны "Восходящее Солнце" и "Фудзияма". Над ними выставлены и предметные изображения их названий, нарисованные красками на вывесках.»

4.jpg.de9311fd5a2421523e2257e158a4ce15.j
Другой, но похожий театр того же времени.

«Мы подъехали к Сибайе как раз в тот момент, когда в антракте между двумя пьесами часть закостюмированной труппы, в сопровождении нескольких музыкантов с гонгами, дудками, флейтами и барабаном, совершала свой торжественный выход на балкон наружной галереи для наибольшего возбуждения любопытства в уличной толпе. Под звуки пронзительной музыки, актеры, смотря по своему амплуа, принимали грозно-трагические, сентиментальные или комические позы, размахивали саблями и веерами, сильно жестикулировали, кривлялись и буффонили, пока наконец один из них не обратился к публике с речью, дав предварительно музыкантам знак замолчать. Он высокопарным декламаторским тоном излагал перед уличными слушателями все достоинства и заманчивые прелести предстоящей пьесы, зазывая их в театр и советуя поскорее запасаться немногими еще остающимися местами. Кто-нибудь из толпы иногда прерывал его каким-либо вопросом или замечанием, на которые оратор тотчас же давал ответ, отличавшийся, вероятно, известным юмором, потому что публика тотчас после этого разражалась гогочущим смехом, и затем, как ни в чем не бывало, возвращался к высокопарному тону, продолжая свою прерванную декламацию. Эти актерские выходы совершенно напоминают подобные же появления на балконах наших балаганных комедиантов "под качелями" на Масленице и Святой неделе, с тою лишь разницей, что у нас речи традиционного "деда" с кудельной бородой, изобилующие народным юмором, не отличаются высокопарностью.
Мы взяли ложу и вошли в театр. Нас провели по особой деревянной лестнице на верх, в бельэтаж, и указали наш номер, куда немедленно были принесены коскеисами (театральная прислуга) хибач с тлеющими угольями для гретья рук, табакобон с маленькими трубочками (ки-зеру), прибор с горячим чаем и разные закуски. Все эти угощения не требуют особой платы, так как право на них приобретается вместе с покупкой в кассе билета; вы вольны кушать их или отправить назад, но они обязательно будут вам поданы, в силу обычая. Японцы, наслаждаясь театральным зрелищем, любят соединять это с полным комфортом, чтоб одновременно тешить не только свой ум, зрение и слух, нo и вкус вместе с обонянием, доставляя в то же время приятное ощущение теплоты своим членам. Сцена была задернута голубою шелковою завесой, на которой нашиты какие-то китайские знаки из черного атласа с белыми каймами, а пред завесою, на выступающей вперед авансцене, под шум невидимой музыки, шло одновременно представление нескольких фокусников, гимнастов и жонглеров, всегда разнообразящих своим появлением антракты японских и китайских спектаклей. Пока они забавляли таким образом публику, я занялся обозрением театральной залы, отличающейся совершенно своеобразным устройством. Она имеет в плане форму правильного продолговатого четырехугольника. Часть соответствующая нашему партеру разбита на квадратные клетки, отгороженные одна от другой досчатыми переборками, вышиной около четырех с половиной футов. Каждая клетка рассчитана на восемь зрителей, помещающихся на циновке, сидя на пятках. Никаких сходней или иных приспособлений для спуска в клетку не имеется, надо просто прыгать в нее сверху, и для того чтобы добраться до своего места зритель должен предварительно совершить эквилибристическое хождение по узким доскам положенным плашмя вдоль и поперек надо всеми клеточными переборками. Это требует некоторого искусства или навыка, без которого легко можно свалиться на головы какого-нибудь почтенного семейства и произвести среди его, кроме переполоха, еще и крушение дамских причесок, закусок и чайного прибора.

5.jpg.25ccd211c13deebec468df3e53c58bdc.j

Партерные клетки предназначаются преимущественно для семейных зрителей среднего круга, являющихся со чады и домочадцы, да еще приводящих с собою и своих знакомых. Поэтому там всегда битком набито. Многие из этих почтенных семейств абонируются помесячно или на известный ряд представлений, причем можно брать или целую клетку, или одно, два, три места в ней, смотря по желанию. В последнем случае, оплатив свой купон, зритель уже не в праве претендовать если его непосредственным соседом окажется личность почему-либо для него неприятная или неудобная, которая будет вместе с ним и курить, и закусывать, и греться, ибо все эти угощения полагаются не на отдельную особу, а на всю клетку. Купоны можно брать на одно или на несколько представлений, и стоят они, как и все вообще места в театре, очень дешево. В этом отношении Сибайя является вполне общедоступным национальным театром. Места соответствующие вашему бенуару заняты галереей с уступчатыми скамьями, в роде амфитеатра, и посещаются исключительно мужскою публикой, принадлежащею к низшим классам населения. Это самые дешевые места в Сабайе. Над ними, в верхнем ярусе, соответствующем вашему бельэтажу, находятся только ложи, отделенные друг от друга низкими досчатыми стенками. Позади лож идет общий коридор, на который выходят их дверцы. Здесь самые дорогие места, и купоны на них уже не выдаются, а надо брать всю ложу; посещаются они более состоятельною, "чистою" публикой, и в особенности дамами, которые находясь тут более на виду чем в партерных клетках, считают необходимым нарядиться в самые щегольские свои киримоны и уборы. Желающие могут иметь в ложах даже и европейские гнутые стулья, за особую незначительную плату коскеису, чем, конечно, мы и не замедлили воспользоваться. Выше бельэтажа уже нет более ярусов. Потолок зрительной залы совершенно плоский, досчатый, на балках; люстры на нем нет; освещается же театр кое-где лампами, а более всего бумажными белыми фонарями, которые развешаны рядами на карнизах и колонках поддерживающих галереи. Сцена не отделяется от партера ни рампой, ни особым барьером, а примыкает непосредственно к первому поперечному ряду клеток, вровень с верхним краем их стенок. С обеих сторон сцены, отступя на одну клетку от барьера нижних галлерей, идут вдоль всего партера, на одном уровне со сценой, длинные мостки или панели, из коих правая вдвое уже левой и тянется до самого наружного входа в залу, к которому ведет с нее лесенка, тогда как левая панель, шириной в четыре доски, доходит лишь до конца левой галереи, где заворачивает мимо ее края углом налево и скрывается под синим драпри, спускающимся в этом месте из-под карниза верхнего яруса. Правая панель служит для прохода театральной прислуги и зрителей помещающихся в клетках, а левая предназначена исключительно для актеров, то есть собственно для действующих в пиесе лиц, если, например, требуется изобразить какую-нибудь торжественную процессию, вступающую на сцену, или выход особо важного героя, находящегося в пути. Точно также по этой панели шествуют целым хороводом на сцену и особы кордебалета. Удаление же действующих лиц совершается либо по тем же мосткам, либо непосредственно со сцены, за боковые драпри, заменяющие наши кулисы, за которыми помещаются уборные артистов. Есть в Сибайе еще особые ложи, в роде наших литерных, которые выходят на авансцену сбоку и отгораживаются от остальной публики мелкорешетчатыми ширмами; оне предназначаются исключительно для людей высшего японского общества, где принято посещать театр не иначе как инкогнито.
6.jpg.2fdc84a672e1c651deb1efb9ca211511.j

Вскоре удары большого зычного гонга с наружного балкона возвестили об окончании антракта всем удалившимся на это время в театральные рестораны зрителям, которые вскоре вслед за тем торопливо стали наполнять места во всех отделениях залы. Вместе с тем жонглеры и фокусники удалились с авансцены за занавес и шумная музыка смолкла. Коскеис, по требованию А. С. Маленды, принес нам афишу предстоящей пьесы. Между прочим, стоит сказать несколько слов и о здешних афишах. Они печатаются на тонкой желтоватой бумаге, вроде той пропускной, в какую у нас обертываются китайские чаи, и брошюруются в небольшие тетрадки, прошнурованные шелковою ниткой. На переднем (то есть по-нашему заднем) листке, служащим оберткой, находится в черном фоне, среди разных украшений, собственный герб Сибайя. На обороте следует название пьесы, отпечатанное вязью крупным жирным шрифтом; вокруг него более мелкими шрифтами, представляющими в общем красивую, пеструю вязь, обозначены характер пьесы, имя ее автора, время и место действия и прочее. Далее идут перечни действующих лиц и исполнителей, затем названия актов и картин, после чего на нескольких листках следует ряд картинок, изображающих лиц в наиболее важных сценах и моментах пьесы. А чтобы читатель не затруднялся догадками насчет значения этих изображений, в заголовке каждого из них обозначено, к какой именно сцене оно относится и, кроме того, на широком рукаве одежды каждого героя и героини помешены в белом кружке их имена и титулы. В конце помещаются разные относящиеся к театру сведения, цены местам, краткие извещения о следующих спектаклях, иногда особо лестные отзывы газет о каком-либо из предрекших исполнение даваемой пьесы, иногда какой-нибудь стихотворный мадригал по адресу благосклонного зрителя, шарада, загадка, анекдот и тому подобное, и наконец, несколько странных объявлений, преимущественно о чайных домах, ресторанах и вновь вышедших драматических и литературных произведениях. Таким образом, эти афиши составляют нечто вроде литературно-театрального листка, издаваемого артистами Сибайи под именем "Текие шимбун" (Театральные известия).
Но вот опять раздались резкие звуки трещоток, гонгов и удары об пол особых деревяшек, в виде кирпичей, — и сцена открылась. Занавес не поднимается здесь кверху, а отдергивается в сторону. Представление началось. Но, прежде чем говорить о пьесе, мне хотелось бы познакомить читателя с устройством японской сцены, ее декоративною частью и прочим. Посреди сцены, вровень с ее полом и почти во всю ее ширину, находится большое, круглое плато с встроенными в нем люками для провалов и извержения адского пламени. Досчатые сдвижные стенки делят плато, смотря по надобности, на два, на три и на четыре отделения, из которых в каждом прилажены особые декоративные приспособления, требуемые тем или другим действием пьесы. Так, например, в одном случае является угол комнаты, образуемый двумя стенами, составленными из ширм, с достодолжною обстановкой, в виде половых циновок, лакового шкафчика и некоторой утвари; в другом — лес из натуральных елок и бамбуков, прикрепленных к сдвижным стенкам; в третьем — сад с натуральными цветами и деревцами в фарфоровых вазах, искусственною скалой из ноздреватого известняка и горбатым деревянным мостиком и тому подобным. Плато свободно вращается на подпольном стержне, весь механизм которого помещается под сценическими подмостками, и таким образом перемена декораций, посредством поворота стержня на четверть или на полкруга, происходит очень быстро, в одну, две секунды. Понятно, что всеми необходимыми вещами декорации эти обставляются заблаговременно, до начала пьесы; поэтому и антракты в японском театре не часты, и случается, что какая-нибудь комедия в три-четыре акта идет вовсе без антрактов. Костюмерная часть, можно сказать, роскошная, в особенности в исторических костюмах, которые, как уверяют люди сведущие, вполне верны своему времени. Что же до современных или, так называемых, "городских" костюмов, то они таковы, какие носятся ныне в обыкновенном быту японцами и всегда строго соответствуют роли, то есть общественному положению изображаемого лица. Парики весьма разнообразны и сделаны очень хорошо, в особенности женские прически. Гримировка вообще хороша, хотя в кое-каких мужских, преимущественно трагических ролях, грешит некоторою утрировкою; в особенности заметно злоупотребление красною охрой и синькой (для оттенения пробриваемых мест темени, щек и подбородка), без чего, например, не обходятся роли палача и классических злодеев.

7.jpg.d89f8de1ceea948f1a3ce1ab5ea79f6f.j

Труппа состоит исключительно из мужчин, как и везде на Востоке, но состав ее весьма разнообразен и хорошо укомплектован. Женские роли исполняются преимущественно молодыми людьми, хотя мы видели в роли женщины средних лет одного актера-старика (к сожалению, забыл его имя), который играл ее превосходно, совершенно по-женски, доводя свою игру до такой полной иллюзии, что не знай мы условий японского театра, можно бы было пари подержать, что это женщина. Если же когда и появляются на японской сцене действительные женщины, то это только в качестве танцовщиц, когда нужно изобразить строго классические позы и танцы в не менее классическом балете. Актеры в Японии составляют как бы особую касту, пользующуюся большою популярностью и симпатиями публики, которая нередко в воздание за хорошую игру делает им денежные подарки и иные приношения, о чем всегда пропечатывается в "Текие шимбун" и выставляется даже в особых объявлениях на стенах театра с обозначением имен жертвователей; тем не менее, поступление в актеры из порядочного общества считается делом весьма зазорным, и на такого человека смотрят уже как на погибшего. Предрассудок этот был так велик, что еще несколько лет тому назад многие авторы драматических произведений считали нужным скрывать свои имена, чтобы не могли сказать, что они якшаются с актерами. Теперь, под давлением европейских идей, это все уже значительно изменилось.
Театральный оркестр состоит из самсинов, дудок, флейт, флажолетов, большого и малого барабанов, гонга и трещоток, что в совокупности являет музыку для европейского уха совершенно невозможную. Уловить во всем этом какую-нибудь мелодию нечего и думать, и я скажу, что на мой слух китайская музыка куда мелодичнее! Там, когда прекращается порой шум и грохот и наступает очередь одних струнных инструментов, вы слышите своеобразную гамму и вполне различаете мотив; здесь же в редкие моменты затишья варварских "мусикийских орудий", мелодия флейт и самсинов обращается в какое-то полутонное завывание. Музыканты помещаются сбоку, с правой стороны под литерною ложей, и прикрыты от публики решеткой. Впереди их сидят двое капельмейстеров или хорагов. Впрочем, должен сознаться, что это название не совсем-то подходит к разнообразному роду их обязанностей, но как назвать их иначе, я, право, не знаю. Обязанности их состоят, во-первых, в том, чтобы возвещать публике выход на сцену наиболее важных действующих лиц. Для этого в их распоряжении имеются деревянные кирпичи с кожаною перемычкой для продевания руки, которыми они с силой ударяют от двух до трех раз об пол. Во-вторых, они же во время самой сценической игры поясняют иногда зрителям то, что не выражается игрой или подразумевается автором, как, например, время или место действия, обстоятельства, при каких оно происходит, или что в данный момент должно происходить вне сцены и тому подобное. Также если герой, произнеся монолог, удаляется с подмосток, они иногда выражают о нем вкратце какое-либо подходящее мнение или рассуждение, вроде, например: "Бедный рыцарь Кисоноске! Как он жестоко страдает!" или "Великодушная мать! Какой пример геройского самоотвержения являет нам она собою!" В этом случае роль их отчасти напоминает роль хора древнегреческих трагедий, но все эти их сценарные вставки произносятся ровным монотонным голосом, как бы читая по книге. В-третьих, они же должны обращать внимание зрителя на особо важные или выдающиеся места диалогов, монологов и немых сцен, указывая на них сдавленно-гортанными возгласами "О!", "Ого!", "Гэ-э!" и тому подобное. Но не могу не заметить, что на наш взгляд все это только мешает слушать и нарушает цельность впечатления. Наконец, они же подают музыкантам знак, когда начинать и когда прекращать музыку. Суфлерской будки нет, но суфлеры имеются, и нередко у каждого из крупных действующих лиц есть свой особый суфлер. Так, например, когда на сцену выступает какой-либо герой для произнесения длинного, но не совсем-то заученного монолога, позади его прокрадывается, согнувшись, и его суфлер, одетый непременно во все черное, имея на лице черный креповый вуаль. Этот вуаль и цвет одежды должны обозначать, что его, собственно, нет на сцене ни в качестве действующего лица, ни в смысле суфлера, а потому-де зритель не должен вовсе обращать на него внимания как на нечто несуществующее. Суфлер приседает на корточки несколько позади актера, повернувшись к публике спиной, что также обозначает его сценическое небытие, и, откинув несколько вуаль, следит по вынутой из рукава тетрадки за монологом героя, подсказывая ему только в том месте, где нужно. С окончанием своей обязанности он, точно так же согнувшись, поспешно убегает со сцены, пока вновь не окажется в нем надобность. Во время диалогов и сцен появляются таким же образом по двое и более суфлеров, что на непривычного зрителя производит несколько странное и отчасти комическое впечатление. Театральные коскеисы, имеющие надобность появляться зачем-либо на сцене во время самого представления, например, убрать что-нибудь или осветить актера, одеваются так же как суфлеры, с такими же вуалями на лице и всегда стараются справить свое дело как можно поспешнее и незаметнее для публики. Я сказал "осветить актера": это тоже совершенно оригинальное обыкновение японского театра, находящееся в прямой зависимости от отсутствия рампы. Если нужно обратить внимание зрителя на какую-нибудь особенность костюма, прически и гримировки актера, на его позу или мимику, то к нему подбегают с обеих сторон два коскеиса с длинными палками, на конце которых перпендикулярно насажено по восковой свече. Появление свеч у лица, у головы, снизу или сбоку служит публике указателем, на что именно следует смотреть в данную минуту.»

Via

Snow

(Окончание. Начало: 1, 2, 3)
1.jpg.a45b0b7ac584011d02b46aa5eb5f49ff.j

4. Цветы, звери и птицы
Цветы вне «пейзажа в целом» Касамацу Сиро: рисовал редко.Вот немногие образцы - «Ирисы» и «Закат» 1950-х годов:
2.jpg.17d8171c8d51a816c7d44c2180cb00b2.j

«Цветы всех времён года» 1970-х:
3.jpg.b84b9d70c650c487604acdab83492151.j

А вот зверей, птиц и рыб он изображать любил. В 1920-е — 1930-е годы. Когда он работал в издательстве Ватанабэ, это ему доводилось делать редко — Сиро: числился пейзажистом, а «по животным» и «по цветам и птицам» у Ватанабэ Сё:дзабуро: были куда более знаменитые специалисты. Но, конечно, если уж рисуется вид Нара, то без оленей обойтись нельзя:
4.jpg.6873aba4dacde5e06c0c7c1d3e435994.j

Оленей (не только нарских) Сиро: и потом охотно рисовал:
5.jpg.23fed06140123c66ce4698014759268f.j

6.jpg.9c70d9052fc3022e049029baded340b4.j

В сочетании с красавицами птицы тоже были допустимы, а иногда и без девушек:
7.jpg.717d1abf4fee4e0c0f8f6086d562b4c4.j8.jpg.ef47352b8550574c4c821319d82d3ccf.j

Но в основном за эту тему Сиро: взялся в пятидесятые годы, когда перешёл в издательство, предоставившее ему больше свободы, а потом и вовсе сделался «вольным художником».
Начнём мы, разумеется, с тануки:
9.jpg.01afe8e2b9d82e3488fc87ad53febdfe.j

Черно-белые бакланы:
10.jpg.78aa139bb3cd041b646f5981c4185c59.11.jpg.c0f6365e782fb9942fa3bb26afc4db4b.

И многоцветные павлины:
12.jpg.b80cd550f3e823db7fbeff3c750201fb.13.jpg.c4266ce40d8f0d7bad7db3e8eee74923.

«Четыре времени года»:
14.jpg.b020a616fa2af00fb69195dc392a12df.

«Оттепель»:
15.thumb.jpg.b3a28dccc304aab1ba1851f68ed

Опять хорошо знакомая нам по советским картинкам тех же и последующих лет — скажем, в «Юном натуралисте» таких было много.

Лебеди и козлята:
16.jpg.3870984cb27eba1f832a78260c8ccf35.17.jpg.093449362cbb7e4b23e5f9a16a78526e.

«Весенний снег», «День и ночь»:

18.jpg.b1fa18c909671bb8dda68fb7a6448ae7.19.jpg.96486f4f23f57e08ce32f475add1b051.

Роскошные цесарки:
20.jpg.9ef3bb8e87f013a417133aeb496fb100.

Дикие голуби зимой и прочее зимнее:
21.jpg.523f0185f87b988d3457d2b4e667b920.

22.jpg.b9550286206827d4719dce75fe2f37f0.

23.jpg.416a272ecda625694ff9be72fb290179.

И летнее:
24.jpg.22edca2f4dc45a5134db8da01abd4c93.

«На Арбате, в магазине за окном устроен сад…»
25.jpg.eb6a5f7a5ad07aab1bc81006993f0a89.

А вот собак и кошек мало:
26.jpg.59d9ff6fffaf42f137b4c815f547d087.

27.jpg.9efaf5026510bc39128a8311c90163f4.

Зато много рыб:
28.jpg.18ba75841757292e12f773b76d9b1b84.29.thumb.jpg.c65865b8b563f92812b8c618781

30.jpg.b9950d27039badba7e435a315c046559.

Не только в естественной среде:
31.jpg.246911607be917a425822914ffb74940.

Рыбы и олени (это уже семидесятые):
32.jpg.4c884d3a3cbda68739762a2988cabbb1.

Кони конца шестидесятых — тоже вполне узнаваемые:
33.jpg.605a37f22c298c5008fc00e41c9b029c.

Называется «Секретничают»:
34.jpg.dadc6c150364d62f0dd94edef13a74db.

Едва ли не последняя работа Сиро:, уже около 1990-го года:
35.jpg.7a69d905687ffdc31f0f401d82f28db7.

В общем, по его зверям и птицам «дух времени» ловится едва ли не больше, чем по пейзажам…

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2)
1.jpg.449e0ce865ff954421cf4e82dd208c02.j

2. «Пейзажи с фигурами»

Но люди у Касамацу Сиро: тоже есть. Чаще всего — вписанные в пейзаж.
2.thumb.jpg.6026c86a1b3d6aae199f3cecf00f

Или любующиеся им:
3.jpg.89cb1cf392b5fcff64630d1d0dfa092e.j

4.thumb.jpg.baaebe30e8de4d825a14deb8b4e7

Или занимающиеся своими делами:

6.thumb.jpg.f46400df5eb10b3d7c038b6d7eb97.jpg.4615e2551acba2c920e2618683bed71d.j

Тут их вообще почти не заметно:
8.jpg.f001aafe303ef0b3394ebbcb99fb6c63.j

Очень часто — это паломники и молельщики в храмах и святилищах:
9.jpg.fa23133b00e97d5e1a5edf5612bf5030.j

10.jpg.6f6a2d327400af9f2624a8cee0a92c5c.

 11.jpg.41c1d0cb626eb026eacd5bb5f3effb50.

12.jpg.d7b4a965f9e7feb8add0f433c4efc631.13.jpg.a5a01a32832716c69278313a3dca38c2.
14.jpg.0169d114497fa3f46a342067af5ec83e.
Под фонарями:
15.jpg.de490ba01f0d6e066ddb534fa1c17275.

А в городе обычно — в сумерках и под дождём.
16.jpg.11087b2e4c732a8d21aed3dc8727951b.

17.jpg.a4fed1a66cfa5e1aa363eab3325fe7b4.

Дома и домохозяева:
18.jpg.56a195dfe2d9f367cc41f39be134600c.

В середине 1930-х годов Сиро:, как и многих других художников, отправили в Маньчжурию — изображать положенное «сопроцветание» стран Дальнего Востока под японским покровительством. Вот его гравюра а эту тему — по всем правилам, с иллюминацией, с флагами Маньчжоу-го и Японии, с прогрессивным светофором. И с людьми…
19.jpg.79e46c70b8c431fae919a560b24170e7.
Ватанабэ картинку напечатал, но больше таких заданий Сиро: не давал.

А вот эти две вещи, пожалуй, наши любимые:
20.thumb.jpg.565f99d3fa0c432a3c2be8086aa

3. Досужие и трудящиеся, будды и бодхисаттвы

Но с большими фигурами — иногда даже без пейзажа — Касамацу Сиро: тоже иногда работал, хотя и не слыл в этом заметным мастером. Большинство таких картинок у него мало отличимы от тогдашних работ других авторов на эту тему — «открытки как открытки»:

21.jpg.ea5192477948fcdbf0f89dc942288a30.

22.jpg.46b688276faf3b7cad5c6703fdd2bb0b.

23.jpg.610e958aa202bf6e651bb9e8eea55809.

На горячих источниках, тоже 1930-е годы:
24.thumb.jpg.c1f78e414224b44734200e7988d25.thumb.jpg.5ef2ea80c21961a4659c8b133e8

Вот слева — довоенная гравюра, красавица в старинном наряде ловит певчих насекомых. А справа — послевоенная, на тему «трудящихся женщин», которой Сиро: тогда  увлёкся:
26.jpg.43e0fe30a39a927277580776d373ff12.

Могучие крестьянки конца 1950-х (их в советских альбомах иногда воспроизводили):
27.thumb.jpg.85e4aca55b77c01a229f8c0ee6c

«Путина», 1970-е — тоже вполне знакомый советский стиль:
28.thumb.jpg.a4c23b6b9f51745e212463b4b40

«Студенческая весна», 1960-е:
29.thumb.jpg.e5487f78348cad33ceffecab82c

В конце 1950-х – начале 1960-х годов Касамацу Сиро:, как и многие его современники, охотно изображал изваяния из древних храмов. Иногда получалось очень выразительно.
Будда Мироку:
30.jpg.035f0e6f53669a182ca05d2fbf09e177.

Каннон
31.thumb.jpg.336088d4a98fcfb9cf3957bcbe7

Асура и небожитель-музыкант:
32.jpg.2aeb3324ea78928d118ab7ea49edd93d.

Тема была благочестивой, национальной — и в то же время никакого реваншизма и милитаризма. Однако сильно ею Сиро: не увлёкся.
Другое дело — животные. Но о них в следующий раз.

Via

Snow

(продолжение. Начало: 1)
1.jpg.5f518f959179657eddeac47ef5a2aea6.j

2. Безлюдные виды

На доброй половине гравюр Касамацу Сиро: людей (и животных) нет — пустынные пейзажи, со зданиями или без. Лишь изредка мелькают крошечные, как муравьи, человеческие абрисы.
На почётном месте, конечно, виды Фудзи.
2.jpg.396192e5635591a16d80f3d6e7c6da9c.j

3.jpg.162e09bec26276bef7f5da049890edcc.j

А в основном — лес, река, горы, маре, пустынные городские улицы…
4.jpg.2121bea4d4c59fb0e1338796e24bc942.j

5.jpg.3aa7c790e7fc7de136edb95e90cf8f47.j

За окнами свет — дома обитаемы, но жителей не видно.
6.jpg.80e985f82e07d58608d5fcf061ccc95c.j

7.jpg.5edcd2032733492d940b08b5ebf2e61b.j

8.jpg.78b3cae9df519f42af013061e9df949d.j

Моря, кстати, не очень много. Но есть.
9.jpg.29487e448e40ff492cdb8ce2403da717.j

10.jpg.02dfebcde295ea498ffbd00d4227a3c7.

11.jpg.12c71350411189e47c62e1bdacc44a1e.

В основном — Токио и окрестности, но не только:
12.jpg.c61d877d97d89ce9d3eb71d52320a17e.

13.jpg.6e8f3e2fc5c1afe82b22b4a9fcea8df4.

Парк Уэно и Синобадзу особенно любимы.
14.jpg.63bbd07ce6b95ffd54e54c95c840c0d7.

16.jpg.be0aa01c905aad1d06d4edee69c65b84.

17.jpg.dd7b02c707e5bf08adf9aa666d27a8ad.

Тоже присутствие людей несомненно, но их не видно:
19.jpg.1d3874e472f40eddc407d4cb2c5de44e.

А тут люди вполне присутствуют — но не как участники, а как наблюдатели:
20.jpg.749dcdabb60755960e3533ac3222004a.

Знаменитые храмы тоже иногда выглядят соверщенно пустыми:
21.jpg.708d751e1230a19f8db723c099bebcbe.

А особенно Сиро: любил мосты. По которым у него тоже очень редко кто-то идёт.
22.jpg.be58c2703eb5c5d4b88471d3468217b2.

23.jpg.fb8606e30495daf73a8f75fe332889fa.


25.jpg.7682fd3a46db0a1143905a0474b5ba41.

26.jpg.37c3d3466246cb73519432b5e1365913.

27.jpg.b041928c35b65ada0699478f43dcf677.28.jpg.d4b19ce184b9fac06b3e77fd522a8a34.

И в более поздних работах — то же:
29.jpg.57f6077ba1eb00cc5accbf42a4b52717.

30.jpg.0664c3fa9764eeb6680b6b2f20114a92.

Интерьеры тоже обычно — без обитателей:
31.jpg.1bc7ab8420aedddf362ec9b16bb7634d.

32.jpg.70d61e756e49e0ecf0fec5e8d64dbf21.

А картинки с людьми (а также богами и буддами) – в следующий раз.

Via

Snow

1.jpg.0f47c5966227fd267db0ec524ddda697.j

Если в прошлый раз мы говорили об Ито: Синсуе, то теперь покажем работы его сверстника и однокашника, другого ученика Кабураги Киёкаты. Звали этого токийского художника Касамацу Сиро: (笠松紫浪; подписывался он, как нам уже привычно, иногда и другими своими псевдонимами), и он прожил долгую жизнь — почти сто лет, с 1898 по 1991 год. За это время он несколько раз менял манеру, хотя не отказывался и от «старого стиля». В этом выпуске мы кратко пройдём по его жизни и творчеству, а в следующих выложим побольше картинок.

1. По порядку
Как и Ито: Синсуй, Сиро: поступил на обучение к Кабураги Киёкате в тринадцать лет, и уже через два-три года его работы стали повяляться на вполне почтенных выставках, а вскоре наставник пристроил его к самому крупному издателю гравюр тех лет — к Ватанабэ Сё:дзабуро: (он печатал одно время три четверти всех японских гравюр). И хотя сам Кабурага Киёката славился в жанре бидзинга, «картинок с красавицами», Сиро: с самого начал не меньшее внимание уделял пейзажу — и вскоре убедился, что пейзажи у него получаются куда лучше.
Вот пара работ Касамацу Сиро: 1910-х годов, из самых ранних (вообще их осталось очень мало — доски и большинство отпечатков погибли во время Великого Землетрясения):
2.jpg.ddae0e31cb59125eeed6cd1eefc9ad53.j 3.jpg.0b2d9ba2b70a77393cf49531cf5bba75.j

В 1920-е годы Сиро: пытался выбрать жанр: портреты красавиц, маски Но:, интерьеры — и прежде всего пейзажи. В том числе чёрно-белые, в «западной» манере (как её представляли в Японии — в основном по книжным иллюстрациям):
4.jpg.b2f9bf7b4d0c6bd48cb1493a9d8b28b0.j

В тридцатые годы пейзажи уже преобладают, и в основном цветные, хотя и не очень яркие.
5.jpg.3239bf016ff98d039b5cadb1252de319.j

6.jpg.7549fce7da546c0697abaa916b071234.j
Многие гравюры печатались им в нескольких вариантах — позеленее, поголубее, пожелтее, поярче или потусклее…

Работа у Ватанабэ Сё:дзабуро: давала верный кусок хлеба, но предполагала жёсткие условия заказа, тематику на выбор издателя и огромную производительность, почти конвейерную. Касамацу Сиро: был человеком не самого простого характера, очень державшимся за свою самостоятельность и право на творческие опыты, что не способствовало добрым отношениям с Ватанабэ. В 1939 году он вообще пошёл на немыслимый для большинства тогдашних художников шаг: бросил на середине заказанную ему издателем серию видов Токио и так к ней и не вернулся. Ватанабэ Сё:дзабуро: оказался в сложном положении: терять хорошего мастера не хотелось, но и допускать такие эскапады означало потерю лица. Кое-как помирились, но заказы теперь поступали от издательства всё реже, а после войны сотрудничество вообще прекратилось.
Работ времён войны у Сиро: очень мало, и все они невесёлые:
7.jpg.710d6f35a464d6a99448c450f8ae8ae5.j

8.jpg.8a1ad0b42d78bdcaebe93496792e40cf.j

В 1950-е годы Сиро: нашёл себе нового издателя, и какого! Старинная киотоская фирма «Унсо:до:» (芸艸堂 版) к тому времени уже выпустила большие собрания избранных гравюр Камисака Сэкка и Такэути Сэйхо: — для Касамацу Сиро: это было почётно, к тому же и свободы в работе стало больше. Он по-прежнему занимался пейзажами:
9.jpg.85a2a2829c5487b6fc22508b27ea00d2.j

Но теперь к ним прибавились и жанровые картинки с крестьянками и рыбачками
10.jpg.43013db786e070c7ba4dbf9184028047.

И животные
11.jpg.e156ad8810b741c48a9c37f73e026502.

Да и сам пейзажи стали разнообразнее — Сиро: опробовал новые манеры. К 1960-м годам он был уже достаточно известен, чтобы позволить себе не гнаться за тиражами — теперь гравюры он делал полностью сам (и начальный рисунок, и доски, и печать — всё своими руками), отпечатков изготовлял мало, зато опробовал все манеры и темы, которые ему казались интересными.
12.jpg.4262612ab7cc9af9ec694871001c5a24.

13.jpg.1f4fd797d2135f39b714603fc8567d83.

14.jpg.b91a67a43fbbf79e70d908262cd73f26.

А внимание европейского зрителя эти работы как раз привлекают меньше, чем «традиционные» — такого в это время и на Западе делали много. Но для Сиро: этот современный западный стиль был в новинку и любопытен.
15.jpg.fcf5c7f73b0a73adcfd8eb8b2a835cf7.

16.jpg.3ce225abf62fe72c37bd1c6f6dddf260.

Так же всё продолжалось и в 1970-е, и в 1980-е годы — Сиро: продолжал опыты.
17.jpg.35cbb09a264db135d3ee63e0c183587a.

18.jpg.456875b14a642f80b25149015829d35a.

19.jpg.bfb2a480401f5ecb8c8a039f7d57e908.

20.jpg.1180a088513aa8990a07ce393ae69cec.

21.jpg.aada99f5ad41780cc1edbfa198aa8a68.

22.jpg.b8a011ff351cdda0c1d875aebf3cc7d2.

Он работал почти до самой смерти, пока мог держать кисть и резец. В следующие разы мы покажем его гравюры разных лет и на разные темы.
23.jpg.49ce93412e55a5ffb453668e3c777017.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.8c7b4f857a9f26d72606a1859282c0a9.j
«24-го декабря.
Сегодня у микадо парадный обед в большой зале его дворца. Приглашены все посланники. Продолговатые столы, украшенные цветущими сливами в роскошных фарфоровых и бронзовых вазах, стоят рядами один за другим; за крайним из них приготовлен один только прибор — для его величества, микадо.
Все приглашенные рассаживаются на обозначенных билетами местах лишь по одну сторону столов, другая же остается свободною, дабы не сидеть к императору спиной, что ни в коем случае не допускается придворным этикетом. За первым ближайшим к микадо столом заняли места принцы императорского дома, имея в центре против особы государя дядю его, принца Арисугава как старшего. Братья императора разместились по старшинству, по обе стороны сего принца, а после них за тем же столом сидели государственный канцлер Санджио, министры и некоторые посланники, в числе коих и наш, К. В. Струве. Гости за остальными столами градировались по своему служебному и общественному положению. Перед каждым прибором стояли судки, в числе четырех деревянных коробок, наполненных кушаньями. Все ожидали выхода императора, стоя на своих местах. Вскоре раздались звуки традиционной музыки, возвестившей его появление. Он был в полном генеральском мундире, имея через плечо ленту своего семейного ордена. Присутствующие отдали глубокий поклон, а после того, как микадо, заняв место, сделал знак садиться, все тихо опустились на свои стулья, явившиеся уже несколько лет назад уступкой европейскому обычаю. Обед в присутствии повелителя страны происходил в совершенном молчании. На верхней крышке каждого судка лежало по два рисовых пирожка с сельдереем; затем в первой коробке находились сладкие лепешки, сделанные и уложенные очень красиво, с тисненным на тесте узором и гербом микадо; во второй коробке тоже разные сласти и пастила, расположенная с не меньшим искусством; в третьей и четвертой — рыбные кушанья, вязига из ласточкиных гнезд, грибы, омары, трепанги, маринованные ростки молодого бамбука и прочее. Тут же находились фаршированные рыбки или так называемая рыбная колбаса, зашитая в блестящую рыбью шкурку, которой придана радужная окраска. Вместо хлеба прекрасно разваренный снежно-белый рис, отборные зерна коего свободно отделяются одно от другого. Все эти кушанья окрашены в разные цвета (малиновый, желтый и зеленый) и уложены в коробках так красиво, что с виду походят более на затейливо изукрашенные кондитерские торты, чем на рыбные и овощные снеди. Самые коробки были сделаны из тонких планочек соснового теса и оставлены в своем натуральном виде, потому что традиционный придворный этикет не допускает употребления лака. На крышке верхней коробки было нарисовано акварелью только изображение императорского герба (астра), а на боках легким водянистым эскизом выведены веточки цветущей сливы, но в очень умеренном количестве, и также на основании традиции, не допускающей пышной разрисовки, ибо прародительская простота, как руководящее начало, должна сказываться и в этом. Судки были перетянуты пунцовым шелковым шнурком с кистями, завязанном на крышке в очень красивый бант, что придавало им вид простой, но необыкновенно изящной бонбоньерки. Говорят, в придворном штате числятся особые мастера, исключительно занятые приготовлением подобных судков для императорских обедов, и на долю их достается далеко не маленькая работа, так как в силу этикета одна и та же коробка не может быть употреблена в дело более одного раза.
Вместо вина за обедом подавали саки, и микадо, во изъявление особого своего благоволения, посылал некоторым из гостей (впрочем, весьма немногим) саки с собственного своего стола в очень изящных и тончайших фарфоровых чашках. Такое отличие было оказано и К. В. Струве, и притом одному из первых. Во все время обеда играла придворная национальная музыка, состоявшая исключительно из одних флейт, и плясали придворные танцоры. Но гостям не удалось их видеть, так как плясали они позади всех столов, на особой эстраде, выходящей в сад, который и служил для этой сцены живой декорацией. Оборачиваться же назад, хотя бы и слегка, чтобы видеть пляску, нельзя, потому что и это было бы нарушением этикета; таким образом любоваться классическим балетом, какой всегда представляется в этот день, мог один только микадо.
Вечером в наше посольство доставили от его величества на имя К. В. Струве судки, заключавшие в себе давешний обед, с присоединением той самой чашки, в которой микадо послал ему своего саки. Это уж такой обычай, чтобы все приглашенные сверх обеда, скушанного ими во дворце, получали еще у себя на дому другие, такие же точно судки с такими же кушаньями, дабы и семейства их могли иметь свою долю участия в императорском угощении.
Обед, подобный нынешнему, в силу традиционного обычая, всегда дается императором Японии на пятый день Нового года.

25-го декабря.
День Рождества Христова. После обедни и обычного в сей день молебствия в посольской церкви, приехал в посольство наше преосвященный Николай с праздничным визитом к семейству К. В. Струве. После завтрака у посланника, узнав, что я имею надобность быть сегодня на Иокогамском рейде, преосвященный предложил мне, не хочу ли я быть его спутником, так как ему желательно сделать нынче ответные визиты посетившим его морякам нашим. Мы отправились с первым же отходящим поездом в Иокогаму, и в исходе четвертого часа дня пристали уже на утлой фуне к массивному борту броненосного фрегата "Князь Пожарский". Там, на верхней палубе, под растянутым тентом, стояла разукрашенная цветными фонарями, фруктами и сластями рождественская елка, и матросы, в присутствии своего командира П. П. Тыртова и всех "пожарских" офицеров, вынимали билеты беспроигрышной лотереи, в которой для каждого из них был приготовлен свой практически полезный подарок: кому доставались теплые чулки, кому пара носовых платков, кому теплая фуфайка, фунт табаку, пачка сигар, фунт колотого сахару, чаю и тому подобного. Сверх того, каждый получал свою долю праздничных лакомств. После "Пожарского" мы посетили клипер "Крейсер", а затем наше флагманское судно "Африку". Везде для судовых команд были приготовлены подобные праздничные подарки. […] В шесть часов вечера состоялась на "Африке" матросская елка, такая же как на "Пожарском" и на "Крейсере", с беспроигрышною лотереей. Праздник окончился матросским спектаклем в жилой палубе. Разыграны были две пьесы: "Разбойники" и "Представление о непокорном сыне Адольфе и прекрасной Героиде". Все роли распределяли между собою сами матросы, причем Героиду досталось изображать молодому безусому парню. Костюмы и украшения тоже мастерили они сами из разных кусков ситца, фольги и золотой бумаги. В "Разбойниках" изображается плывущий по Волге "стружок", который зрители должны представлять себе мысленно: двенадцать человек садятся попарно в два ряда на пол и представляют гребцов; атаман в картонной казачьей шапке и в бумажных генеральских эполетах, с фольговыми орденами на груди, стоит у руля, а его есаул, украшенный несколько скромнее, помещается впереди, на воображаемом носу, и пристально смотрит вдаль в картонную "подозрительную" трубку. Гребцы, раскачиваясь с боку на бок и медленно ударяя в такт в ладоши, хором поют "Вниз по матушке по Волге". После стиха "погодушка волновая, верховая" атаман трагическим голосом вопрошает есаула: "Не видать ли чего впереди?" Оказывается, что ничего в волнах не видно, и песня продолжается далее. На следующий подобный же вопрос есаул сообщает, что видно судно купецкое, везет оно дорогие товары заморские, но дороже всех товаров на нем — молодая прекрасная королевишна, что сидит в своем ясном терему на капитанской рубке. Раздается "сарынь на кичку!". Разбойники бросаются на абордаж и похищают прекрасную королевишну, в которую атаман тут же влюбляется, но для доказательства ропщущим товарищам, что из-за любви к полонянке он не забыл ни их, ни удалых дел, атаман решается бросить ее в волны. Как видите, это в лицах известная поволжская былина о Стеньке Разине.»

2.jpg.b916b0273071ee1ce5dfa0c71959b3ca.j
Чаще то же действо ставили вот по этой песне…

«Что до "Непокорного сына Адольфа", то тут дело уже несколько сложнее. Царь-отец, с пеньковою бородою и в фольговой короне, приказывает позвать к себе своего непокорного сына Адольфа и отправляет его на войну покорять какое-то царство. Адольф покоряет и влюбляется в Героиду прекрасную, но затем начинает вдруг супротивничать своему родителю. Негодующий родитель требует опять позвать к себе непокорного сына Адольфа. Воины и "министеры" отправляются за ослушником и представляют его перед царские очи. Начинается объяснение между отцом и сыном, которое приводит к тому, что родитель велит ввергнуть непокорного в темницу и затем приказывает "министерам" и воинам сказнить его. Героида прекрасная, обливаясь слезами, бросается к ногам царя и молит простить непокорного. В конце концов родитель примиряется с непокорным сыном Адольфом, и сей последний, к общему удовольствию, женится на Героиде прекрасной. Декламация в обеих пьесах идет не иначе, как в возвышенном и трагическом тоне, причем актеры, делая в каждой реплике ударение на каком-либо важнейшем слове или выражении, для пущей экспрессии еще и топают ногой. Матросская публика с живейшим интересом следит за всеми перипетиями борьбы "прынца" Адольфа с родителем и награждает действующих лиц рукоплесканиями. Вообще история о непокорном сыне Адольфе с давних лет пользуется у нас во флоте большою популярностью и является у матросов самым любимым их представлением.
Рождественский вечер мирно закончили мы в небольшом обществе наших моряков в кают-компании "Африки".

26-го декабря.
Рейд с утра принял праздничный вид. На некоторых иностранных судах, кроме множества развешанных по снастям флагов, торчат еще на самых верхушках мачт большие букеты и разукрашенные елки. Сегодня, на одном из итальянских военных судов, поднял свой флаг принц Генуэзский, брат короля Италии, прибывший за несколько дней перед сим в Японию. Флаг его был встречен салютами со всех военных судов и с Канагавской береговой батареи. В полдень показался на рейде японский императорский штандарт.
Микадо сделал ответный визит принцу Генуэзскому и завтракал вместе с ним в его адмиральской каюте. Встреча и проводы императора сопровождались со всех военных судов установленными салютами.

27-го декабря.
Сегодня, в девять часов утра, происходил в присутствии микадо большой парад войскам токийского гарнизона. На том же, соседнем с русским посольством плацу, который по обширности почти равен нашему Семеновскому, придворные служители, за час до прибытия микадо, разбили неподалеку от въезда две большие цветные палатки, где внутри были разостланы богатые ковры и поставлены столы, покрытые парчовыми скатертями, а вокруг несколько стульев и кресел, узорчато расшитых разноцветными шелками и золотом. На столах красовались богатые металлические хибачи и табакобоны, между которыми были разложены сигары и лафермовские папиросы. Одна из палаток предназначалась для микадо и его гостя, принца Генуэзского, а также для принцев императорского японского дома; другая для высших государственных сановников и членов дипломатического корпуса, которые присутствовали на параде в присвоенных им мундирах и в полном составе своих миссий, усиленных еще морскими офицерами, нарочно прибывшими, ради этого случая, с Иокогамского рейда. Тут виднелись группы моряков английских, французских, итальянских, германских, русских и прочих. В среде некоторых дипломатических свит находились даже и католические патеры в иезуитских шляпах, как у дона Базилио в "Севильском цирюльнике", и в длинных черных сутанах. Кроме русского в составе всех остальных первоклассных европейских посольств присутствовали их военные чины, которые не всегда носят здесь звание военных агентов, а состоят в качестве разных атташе, вторых секретарей и тому подобного, но под рукой исполняют и обязанности военных агентов. Русская миссия, как известно, таковых не имеет. Все они также были в своих военных мундирах, в полной парадной форме. Долгогривый шлем драгуна французского и золотой шишак драгуна немецкого как бы спорили между собою в степени воинственности и красовались на первом плане, затирая своим блеском не только скромные шако, кепи и трехуголки пехотинцев и моряков, но даже красный мундир широкоспинного англичанина, обладающий свойством приводить в смятение и ярость всех встречных быков и буйволов на улицах Токио и Иокогамы, как о том еще в прошлом году написали в японских газетах. Но наибольшее внимание по своей внешности обращали на себя в среде дипломатов американский консул и китайское посольство. Первый, будучи только торговым, но вовсе не военным человеком, украсил себя импровизированною формой, в состав которой между прочим входила плюшевая квакерская шляпа с необычайно широкими полями. Точь-в-точь такие шляпы у нас, бывало, в старину надевали при похоронных процессиях погребальные факельщики, так что народ по старой памяти и до сих пор зовет их "пакольшицкими шляпами". Эта "пакольшицкая" шляпа, призванная играть роль военного головного убора, была обвита золотым этишкетным шнуром с длинными, ниспадающими на спину золотыми кистями. Гражданского покроя сюртук был просто залит золотым шитьем и позументами; громадные генеральские эполеты сияли на плечах; громадный и толстейший аксельбант, громадный шарф с болтающимися кистями, распушенная на длинных пассиках и громыхающая сабля и, наконец, громадные шпоры на лакированных башмаках довершали картинный костюм американского дипломата, который являл собою разительный контраст с обыкновенным черным фраком американского посланника, присутствовавшего тут же. Впрочем, он был не один такой: на одном из коммерческих консулов тоже красовались почему-то русские генеральские эполеты несомненно Скосфревской фабрики, выписанные, вероятно, из Владивостока. Все это немножко напоминало оффенбаховских адмиралов, и я заметил, что многим было очень весело любоваться ими.
Китайское посольство тоже блистало, но совсем в другом роде. Костюмы его, состоявшие из известных шапочек вроде кокошников, цветных юбок, кофт и курмы, были своеобразны и роскошны, но били на эффект не мишурным блеском. В этих костюмах дебелые, гладкобритые, длиннокосые китайцы походили более на наших старозаконных галицких или суздальских купчих, чем на мужчин вообще и дипломатов в особенности. Их бархатные или плотно-шелковые курмы [короткие халаты], отороченные дорогими соболями, были расшиты на спине разноцветными шелками, серебром и золотом, унизаны жемчугом и самоцветными камнями, и все это в совокупности изображало какой-то затейливый узор, окружавший у одного вышитую курицу, у другого — павлина, у третьего еще что-то в таком роде и заключенный в квадратную рамку. Китайцы держали себя с большим достоинством и независимостью, любезно, но важно, как подобает великим мандаринам, знающим себе цену, и — не знаю, может быть, мне только так показалось, — относились к некоторым из второстепенных европейских дипломатов в несколько "доминирующем" тоне, а относительно представителей крупных могуществ, видимо, старались показать, что держат себя с ними, по малой мере, на равную ногу.
В качестве "знатного иностранца" присутствовал тут и известный путешественник по Африке Самуил Бекер, — как говорят, брат не менее известного, но не со столь почетной стороны, Бекер-паши турецкого. Бекер-путешественник тоже имеет честь быть пашой, только не турецким, а египетским, и потому явился на парад в вишнево-красной феске и египетском генеральском мундире, с кривою саблей на боку.
Вообще картина около палаток в ожидании приезда микадо была очень пестрая, оживленная и оригинальная, чему немало способствовал также и персонал японского генералитета, генерального штаба, военного министерства, адъютантов, свитских офицеров, ординарцев и целый штат придворных конюхов, державших под уздцы красивеньких коньков, покрытых богатыми цветными и парчевыми попонами. Впереди всех в этой последней группе стояла маленькая, смирная, буланая лошадка под зеленою шелковою попоной, с вышитыми на ней большими золотыми астрами. Это был конь, приготовленный для микадо. Фронт новобранцев, не участвовавших в церемониальном марше, стоял в фуражках позади и в обе стороны от палаток, а над ним, на земляном валу, окружающем плац, колыхались пестрые оживленные массы весело болтавшего и громко смеявшегося народа, который составлял задний план этой своеобразной картины, ярко залитой солнечным светом.
Ровно в десять часов на плацу показались две парадные кареты цугом, в английских шорах и обитые внутри драгоценною парчой. В первой сидел микадо, во второй принц Генуэзский. Оба экипажа были окружены густым конвоем скачущих улан, один взвод которых следовал в авангарде, а другой в замке, имея по сторонам боковые патрули с опущенными и обращенными назад пиками. Назначение патрульных состояло в том, чтоб отгонять чересчур любопытных подданных его величества и ребятишек, неразумно в ослепленном своем любопытстве кидавшихся чуть не под копыта конвоя. А может некоторая предосторожность была не излишнею и в отношении иных фанатиков сегунского режима, все еще не только существующих в стране, но и заявляющих время от времени о своем существовании разными мелкими вспышками. Впереди императорской кареты скакал улан со штандартом его величества, на котором в пунцовом море изображена большая шитая золотом астра. Приближаясь к плацу, уланские трубачи что-то такое трубили. Вся военная свита, ожидавшая у палаток с принцем Арисугава и прочими принцами, прибывшими ранее, а также с военным министром и начальником генерального штаба во главе, мигом сели на коней и выстроились по правую сторону от палаток. Принц Арисугава, как главнокомандующий японской армией, поскакал со своим штабом к войскам и принял командование над парадом. По его команде полки взяли "на караул" и знамена преклонились, а оркестр музыки заиграл японский гимн, очень своеобразное произведение какого-то капельмейстера из немцев.»

3.jpg.7981794a142cf88b5758aa7610d1d84d.j

Арисугава-но-мия Тарухито. За два года до этого он сам побывал в России, в гостях у Александра III

«Выйдя из экипажей, микадо, одетый в общегенеральский японский мундир, с принцем Генуэзским, присутствовавшим в итальянской морской форме, вошли в первую палатку и сели с двух сторон у стола, в креслах. Здесь его величеству были представлены министром двора Бекер-паша и я, в числе нескольких офицеров, не имевших ранее случая удостоиться этой чести. Во время сего представления присутствовали и дипломатические представители тех держав, в подданстве коих состояли представлявшиеся лица. Тотчас после этого микадо сел на подведенного ему коня и начал объезд войск с правого фланга, где стоял отдельно хор пеших музыкантов, одетых в голубые гусарки, красные шаровары и красные сафьяновые шако с белыми султанами. Этот хор был единственный на весь парад, если не считать команд горнистов, стоявших на правом фланге каждой отдельной власти.
Войска были построены на три фаса, широким покоем, лицом к центру плаца, пехота по-батальонно, в ротных колоннах, а кавалерия и артиллерия развернутым фронтом. Интервалы между частями были несоразмерно велики, вероятно для того, чтобы протяжение фронта заняло большее пространство плаца, так как иначе он оказался бы слишком громадным для того количества войск. Левый (считая от палаток) фас занимала военная школа и гвардия всех родов оружия; средний фас был занят бригадой армейской пехоты и артиллерией, а правый — армейским саперным полубатальоном (сводным), горными батареями и двумя эскадронами кавалерии.
Объезд делался шагом. Впереди всех, предшествуя шагах в тридцати самому микадо, ехал его знаменосец улан с императорским штандартом. Рядом с его величеством следовал принц Генуэзский, а несколько позади принц Арисугава и далее — смешанная и пестрая толпа свиты. Оркестр все время играл японский гимн, а горнисты каждого батальона и трубачи артиллерии и конницы при приближении к их частям императора начинали играть ему "встречу", звуки которой отчасти походят на наш кавалерийский "гвардейский поход". Верховые офицеры салютовали, опуская саблю не вниз по отвесу, а держа ее несколько вкось от себя наотмашь. Объезд совершался в полном молчании. Микадо, проезжая мимо частей, не здоровался с ними, и войска не провожали его никакими кликами вроде нашего перекатного "ура", и не скрою, мне было как-то странно не слышать могучих радостных кликов войска, в такую минуту, при таком военном торжестве, при виде своего царственного повелителя, когда, казалось бы, крик, как выражение внутреннего чувства, невольно, неудержимо просится из груди солдата.
Объехав войска, микадо рысью вернулся к палаткам, и тогда, по знаку командующего парадом, части с правого фланга левого фаса двинулись церемониальным маршем.
Впереди всех выступал оркестр музыкантов, которые, поравнявшись с императором, зашли правым плечом и стали против его величества. За музыкантами пропарадировал командующий парадом с небольшою свитой, но заезд сделал не к императору, а в противоположную сторону и стал правее музыкантов. Затем, на непомерно удлиненном интервале, марш собственно войск открывала военная школа, а за нею гвардейские саперы — обе части развернутым фронтом. Затем — опять громадный интервал, прежде чем на линии прохождения показалась голова гвардейской пехоты. Порядок марша пехотных полков был следующий: впереди каждого полка шла саперная команда, составленная из людей того же полка, и в ее первой шеренге — люди с топорами, которые они несли на правом плече, имея ружья на ремне за спиной. За саперною командой — полковые горнисты, в две шеренги; за горнистами — командиры: полковой и батальонный (1-го батальона) с их штабами, затем знамя с ассистентами и знаменными рядами и, наконец, 1-й батальон 1-го полка, поротно, развернутым фронтом, на полных дистанциях. Подходя к императору, горнисты начинают трубить марш и, пройдя шагов на десять мимо, заходят правым плечом в противную сторону, примыкая к левому флангу оркестра, который с началом их игры умолкает, так что при прохождении полка играют одни лишь его горнисты. Понятно, что при инструментах, которые вообще бедны звуками, их игра не может быть особенно гармонична и красива, и действительно, она производит довольно жалостное впечатление, в особенности тотчас же после стройных звуков полного оркестра. Вообще в японском параде музыки было далеко недостаточно, и играла она не всегда марши, а так, что вздумается. Когда, например, проходила шагом артиллерия во взводных колоннах, музыканты оркестра наигрывали какую-то польку, а когда парадировала рысью кавалерия, то они принялись наигрывать совсем не в такт, нечто вроде галопа или вальса.

4.jpg.565ae6d4a360dee1225d485996006abd.j

Проходя мимо императора, командиры и даже субалтерн-офицеры, находящиеся в рядах, салютуют саблями, способ держания коих "на плечо" нельзя назвать особенно удобным: они слишком сгибают руку в локте, так что кисть руки приходится даже несколько выше пояса, и при этом чересчур уже много относят локоть назад, — понятно, что при таком способе кисть должна чрезмерно напрягаться и скоро уставать. При салюте на ходу, клинок сабли опускается вниз, острием вперед, как было у нас в старину при приеме "на перевес". Знамена, дефилируя мимо микадо, тоже салютуют. Форма знамен отчасти напоминает французскую: полотнище прибивается к довольно короткому древку, которое поэтому носится в бушмате, на панталеосе [то есть древко вставлено в особое гнездо при стремени конного знаменосца]: верхний конец древка украшается, в виде булавы, трехстороннею золоченою астрой, под которою навязывается длинный золотой шнур с кистями. Полотнище белое, шелковое и нем выткан пунцовым шелком солнечный диск с расходящимися до краев полотнища пунцовыми лучами, — эмблема "Восходящего Солнца", как известно, государственный герб Японии. На ходу, при церемониальном марше знамя, оставаясь в бушмате, наклоняется несколько вперед, причем, для того, чтобы нижний конец полотнища и кисти не волочились по земле, знаменщик, как я заметил, слегка прихватывает полотнище зубами, а кисти поддерживаются ассистентами.
Не знаю, на этот ли только раз, или всегда оно так бывает, но церемониальный марш показался мне как-то вял. Шаг пехоты был замедленный, узкий, безо всякого намека на ту энергию и лихость, какие русский военный глаз привык встречать в нашем строевом шаге. Интервалы между частями, как уже сказано, были громадные, ротные дистанции тоже чрезмерно велики. Во время прохождения горной артиллерии, как раз против микадо, ящичные вьючные лошади стали артачиться, а пара, тащившая одно орудие (запряжка гусем), при этом и совсем было взбесилась в сторону и поволокла за собою человека, державшего переднюю лошадь под уздцы. Хорошо, что пару эту успели перенять, но фронт все-таки был расстроен и не обошлось в нем без каши.
Равнение пехоты большею частью было недурно, некоторые роты выдерживали его даже блистательно. К сожалению, нельзя того же сказать о кавалерии, где почти нет никакого равнения. […] В артиллерии лучше прочих парадировала гвардейская Крупповская батарея, а в коннице — лиловый эскадрон, проходивший последним.
Микадо, сидевший все время несколько согнувшись корпусом на переднюю луку, ни одной из парадировавших частей не выразил словами своего одобрения: вероятно, здесь это не принято, и быть может именно вследствие этого японские парады проходят безо всякого оживления, вяло, монотонно.
По окончании церемониального марша, все войска выстроились в колонны на среднем фасе своего начального расположения и двинулись вперед всем фронтом. По команде принца Арисугава они были остановлены шагов за триста не доходя до императора и взяли "на караул", причем оркестр опять заиграл национальный гимн. Прослушав его, микадо сошел с коня, сел в поданную ему карету, подождал пока принц Генуэзский уселся в свою, и затем оба они уехали с плаца таким же порядком, как и приехали сюда, под конвоем улан, которые на этот раз принимали участие в церемониальном марше только одним полуэскадроном; другой же оставался в конвое микадо позади свиты при императорском экипаже. Этим все и кончилось. Весь парад с момента прибытия микадо и до минуты его отъезда продолжался около часу.
Хотя о достоинстве войск еще никак нельзя судить по их церемониальному маршу, но все-таки можно желать, чтоб и этот марш оставлял в военном зрителе удовлетворительное впечатление. Жизни, энергии не было в нем вовсе, и потому порой казалось, будто перед вами проходят не молодцы-солдаты регулярного войска, а какие-то когорты "цивильной гвардии", составленные из мирных лавочников и подмастерьев, переодетых в военные мундиры. В этом, впрочем, вина не японцев, а, скорее, той школы, какую они усвоили себе от их инструкторов-иностранцев; японский же солдат по самой природе своей и ловок, и энергичен. […]

28-го декабря.
В половине пятого пополудни к маленьким хозяйкам, дочерям Марии Николаевны Струве, начался съезд гостей малюток, приглашенных на елку. Тут были дети японских сановников и европейских дипломатов, явившиеся, конечно, в сопровождении своих родителей, бонн и гувернанток. Как уморительно хороши были эти японские девочки в своих ярких киримонах и оригинальных прическах — точно ходячие фарфоровые куколки! Мальчишки тоже прелестны, в особенности маленький шестилетний Юро, единственный сын генерала Сайго, и еще другой, под пару ему, мальчуган в лейб-гусарской красной венгерке, отороченной соболями. Почем знать, быть может, это все будущие государственные деятели Японии... В доме нашего посольства все это подрастающее поколение, видимо, чувствует себя как дома, — легко, свободно, не дичась нимало. Правда, они все здесь более или менее старые знакомые. Юро, например, раза три-четыре в неделю уж непременно побывает в семействе нашего посланника; приедет с утра, иногда верхом на маленьком пони, в сопровождении своего дядьки-японца, и остается до вечера в веселом детском обществе под присмотром почтенной русской няньки, уже около двадцати лет живущей в Японии и отлично говорящей на языке этой страны. Юро уже со слуха кое-как болтает по-русски и начинает слегка учиться.
Но вот в пять часов дня растворились двери гостиной, и дети гурьбой хлынули к блестящей, нарядной и поразительно эффектной елке. Сколько радостных восклицаний! Сколько восторга!.. И какое живейшее удовольствие вместе с некоторым недоумением и любопытством написано было на всех этих миловидных, улыбающихся личиках!.. Живые детские глазенки разбегались на множество самых разнообразных игрушек. Все, что было лучшего по этой части в иокогамских магазинах из вещей, нарочно привезенных к Рождественским праздникам из Европы, — все это нашло себе место под елкой Марии Николаевны.»

5.jpg.3bd921bbc46add4dd32a22d30c78db88.j 

М.Н. Струве (Анненкова)

«Началась раздача подарков. Кому и что предназначить, чтобы было кстати и никому не завидно, все это требовало немало предварительных соображений, много вкуса и такта, тем более, что подарки получали здесь не одни дети, но и взрослые: японцам и японским дамам предназначались европейские вещи, европейцам — японские, но и те, и другие были совершенно изящны и роскошны […] . Словом, все это было сделано на широкую ногу, вполне по-барски, вполне соответственно высокому достоинству представителя России, тем более, что изо всех здешних посольств елка была устроена только в русском. И должно прибавить, что всему этому вполне отвечало истинно русское хлебосольное радушие хозяев. Любовь к детям вообще, это, как я говорил уже, одна из самых выдающихся симпатичных черт японского характера, и надо было видеть, сколько счастия и благодарности теплилось во взорах и разливалось в улыбках этих отцов и матерей, любовавшихся на радостные восторги и довольство своих малюток, счастливых и зрелищем этой сверкающей елки, и полученными подарками. Глядя на всех этих раскрасневшихся от удовольствия анко и мусуме, мне думалось, — вот истинно благая и разумная политика, основанная на мирном завоевании симпатий отцов и их подрастающего поколения!.. Вырастут со временем все эти дети и явятся деятелями на государственном и разных общественных поприщах своей родины; многое они забудут, многому научатся; быть может, много теней положит на их характеры жизнь, и много горечи и всяких разочарований принесет им суровая школа действительности, но ярко светлые моменты и образы из жизни радостных впечатлений детства останутся и невольным образом будут порой оживать в их памяти. А вместе с такими впечатлениями невольно, почти бессознательно сохранятся в душе и те симпатии, которые некогда они в ней породили. И с этими-то симпатиями будет у них связано воспоминание о доброй русской семье, служившей когда-то среди их отцов представительницей великого соседнего народа — того народа, который в отношении к их родине пока еще не запятнал себя ни одним несправедливым и неблаговидным поступком.

30-го декабря.
[…] Несколько наших офицеров, и в том числе я, были приглашены сегодня на обед к К. В. Струве. У него нынче обедали с нами Бекер с женой, разделявшую с ним все трудности африканского путешествия, и несколько англичан, из посольства. Мистрисс Бекер еще довольно молодая особа, темная блондинка высокого роста и крупного сложения, с симпатичным и здоровым краснощеким лицом. Сам же Бекер — коренастый, краснолицый и уже достаточно седоватый мужчина с наклонностью к тучности; держится несколько сутуловато и просто, без английской чопорности, говорит мало, о путешествиях своих упоминает лишь общими местами и то, когда спросят, смеется добродушно, кушает с аппетитом, — вот и все, что я могу сообщить о знаменитом английском путешественнике.»

6.jpg.b08cbb35e198277204ee43bf42276b3c.j 

Сэмюэл Бейкер, исследователь Африки

«31-го декабря.
Все нынешнее утро присутствовал на учениях кавалерии, экзерцировавшей на соседнем плацу. Учились все эскадроны, выделив сначала молодых солдат в особые команды. Тут же шла и выездка молодых лошадей. Проделана была школа езды на дистанциях и разомкнутыми рядами, затем ломка сомкнутого фронта и наконец движения церемониальным маршем.
В полночь мы скромно встречали с бокалами наш Новый год в русском посольстве, за семейным ужином у К. В. Струве.»

Via

Snow

Мы обычно тут про фильмы и сериалы не пишем, но сделаем исключение.
1.jpg.937060259dd43b793f2c2379c8d44407.j

В 2011-2013 году корейцы решились на рискованный ход: по одному телеканалу подряд показали три довольно длинных исторических сериала «про древность» на одну тему — про три последовательные попытки объединения Кореи. Впрочем, вопрос-то этот до сих пор насущен… В каждом сериале этим занимается одно из тогдашних корейских царств: в «Царе Кынчхого» — Пэкче (которое на востоке полуострова), в «Квангэтхо-Завоевателе» — Когурё (которое на севере), а в «Мечте великого короля» — Силла (соответственно, с востока). Первые две попытки провалились, третья — удалась. Нам очень понравился первый сериал, пэкческий (и самый короткий — всего-то шестьдесят серий), и мы с удивлением обнаружили, что хотя по-русски он уже несколько лет назад появился, причём во вполне приличном переводе, но остался до странного непопулярен. Даже непонятно почему — на наш взгляд, он точно из лучших корейских сериалов из «времён Трёх Царств».
2.jpg.b7f736b3b60042de6cb2cd18f6a8cdd5.j
Действие «Царя Кынчхого» (근초고왕) происходит в середине IV века н.э. и охватывает примерно сорок лет — для корейских сериалов это нормально. Как обычно в «картинах про древность», изрядную часть повествования занимают приключения героя до воцарения — то есть те годы его жизни, о которых вообще никаких сведений нет и можно придумывать достаточно свободно. Изрядную, но не чрезмерную — примерно треть сериала; в «Королеве Сондок», скажем, вдвое больше, а в «Кэбеке» получилось совсем тяжко — хоть какие-то исторические сведения есть примерно о последнем месяце жизни героя, на одну-две серии, всё прочее пришлось додумывать (и, кстати, именно эти последние серии получились самыми неубедительными…) «Кынчхого» историчнее (кстати, тут обошлись и безо всякой мистики, которую нередко любят вставлять) — не только царствование главного героя вполне раскладывается по летописям, но и первая треть опирается на хроники предыдущих царствований. (Это вообще сериал из разряда «познавательно-образовательных», как корейцы иногда любят — диктор за кадром и титры объясняют время от времени исторический расклад и непонятные термины, показывают карты…) А несоответствия корейским летописям тут же на месте и объясняются.
3.jpg.d4ad42fb330316ae0596561d9a6a0c46.j

Пэкче — розовое, стрелками показаны основные направления войны и дипломатии Кынчхого

Правда, честно должны предупредить, что знатоков и любителей японской истории ждёт некоторое потрясение: государыня Дзингу в сериале присутствует и даже рыбу, как положено, ловит, но выглядит вот так и ведёт себя соответственно:
4.jpg.2b49153d11933e3982fd43fa97309ce8.j

5.jpg.f2756ea8974c3135fd9b9c2e84b8f8f1.j
Зато это, кажется, самый доброжелательный к Японии корейский фильм из виденных нами. Так, несколько по-отечески и покровительственно: мол, японскую государственность создал как раз Кынчхого Пэкческий и его люди. Ну, выглядит не менее (и не более) убедительно, чем «норманнская теория», что уж там…

Сюжет очень крепкий — отчасти, может быть, потому, что это экранизация романа, а не сценарий на пустом месте, но и с экранизациями не всегда так бывает. Ничего нигде не провисает, темп выдержан, напряжение в каждой серии присутствует, даже конец не слит, что редкость. Примерно треть сериала — путь к престолу, потом — начало царствования и утверждение у власти, потом («прошло пятнадцать лет…») — вершина успехов и завершение жизни, когда на сцене уже половину времени действует следующее поколение.
6.jpg.a67d17e2216b8ffc5d9ad3a70806f2c9.j
Герой с соратниками в юности

7.jpg.357df005af0ff04b906d35b09b0f7c27.j
Он же на пороге царства, а справа — его предшественник и соперник

8.jpg.e6b036ebcdd759b0225d2ade15050403.j

Сыновья героя

И вот тут очень удачно обыгрывается то, как эта молодёжь оказывается в знакомых по их отцам и матерям ситуациях — а ведёт себя при этом уже немного по-иному, потому что времена изменились. Вообще в сериале лучше всего получились вот эти две вещи: как и в чём меняются времена и как и в чём меняются люди, даже если очень не хотят. Развитие характеров — не самое сильное место корейских дорам, но тут получилось убедительно. И вообще перекличек и симметрии много: той или иной сцене из начала соответствует та или иная сцена из конца, иногда сюжетно, иногда чисто операторскими средствами. И почти обязательного для таких сериалов балагана практически нет, а вот мастера иронического диалога среди персонажей присутствуют и очень хороши.
9.jpg.8372b01ab3c3b0c29b1b485762bdd561.j
Брат-враг героя. Этот эпизод он переживёт, но на характере скажется…

В главной роли царя Кынчхого (при жизни, то есть весь фильм, его звали Ёгу) — Кам У Сон, памятный по «Королю и шуту». Актёров, кроме совсем уж детей, в сериале не меняют, так что сорокалетний артист играет героя и двадцатилетним, и когда тому за шестьдесят. Сперва он выглядит несколько старообразно, но играет здорово, и привыкаешь к этому быстро. Чтобы подготовить зрителя, он такой и на афише к сериалу — сам в зрелых годах, а в клинке отражается молодым. (Это тот самый церемониальный ветвистый меч, который Кынчхого послал в страну Ямато.)
10.jpg.f3a182332c8acf756dd246a9f1bba318.

Как главный герой патриотического фильма, Ёгу должен был бы быть совершенно положительным — но вышло интереснее. Он губит и предаёт, иногда совершенно по-свински, не меньше, чем отрицательные персонажи. Но зато он отыгрывает вещь, которая в таких фильмах обязательна, но получается редко — «великую мечту» , в данном случае — о единой державе и единой власти. А что эта единая власть может и должна принадлежать ему и только ему — это герою с детства вбивали в голову сперва окружающие, а потом он сам. И вот эту волю, ломающую и героя, и всех вокруг него, Кам сыграл замечательно. Этому совершенно не мешает, что герой невысок (артист-то среднего роста, но вокруг него сплошные дылды), с тихим ровным голосом, хладнокровный и спокойный. Вся страсть внутри. Очень убедительный получился царь и довольно страшный.

Ничуть не хуже его главный «внешний противник», когурёский царь Саю (Ли Джон Вон). Мы его помнили по добрейшему гончару из «Богини огня» — здесь он совсем иной: могучий, яростный, ревёт и горит, и мебель ломает. А вот с людьми он куда бережнее — и если вокруг Ёгу сплошные заговоры и враги, то когурёский двор спаянный и верный.
11.jpg.d1a05dd7fdf435f358ec6e28c481daa1.
12.jpg.ff1013fbd354bee9d8241efe21901064.
13.jpg.9d38bfa2683e792adb2c58b838c2fe8b.
И сам Саю, при всём своём гневе, оказывается человеком скорее добрым, чем злодеем. В корейском кино часто встречается сцена, когда герой-победитель говорит поверженному врагу: «Спасибо тебе, ты многому научил меня» — здесь она тоже есть и оказывается не пустыми словами.

14.jpg.95b86b9b8e7b15996115bdb220fcf1a1.

Кстати, роль главного советника Саю играет Ким Ын Су, присяжный злой министр. Только тут он не злой, а просто умный, и это лучшая его роль из десятка нами виденных.

15.jpg.188877c517fa2686566927dc481207b7.

А соответствующий пэкческий старец — старейшина царского рода и официальный «делатель королей» — очень жуткий дедушка. На картинке он слева, перед своей героической гибелью — ибо, конечно, персонаж сугубо положительный.

Хорош и набор героинь во всех трёх охваченных поколениях. У героя есть мать и мачеха (Чой Мён Киль) — причём мачеха уже злодейка вполне откровенная, по всем прописям «Золушки» (только у неё, понятно, сыновья, а не дочки). Но именно она говорит герою: «Не пренебрегай женскими слезами — именно из-за такого пренебрежения гибнут семьи и царства», и это одна из стержневых идей всего сериала. Родная (и любимая) матушка героя, добрая страдалица, заметно бледнее.
16.jpg.e0d209e403f7d2519ef829f72f83019e.

Злая мачеха

Главные героини — две возлюбленные героя (а одна — ещё и возлюбленная Саю). Тоже, казалось бы, привычная пара: лирическая благородная дама и девица-сорванец, появляющаяся впервые в мужском наряде (и даже с бородой!)
17.jpg.6266853cb55e7cb7350a457dafa05154.

Благородная царевна
18.jpg.63b8f1d1902145e0b5aee61e38c51d03.

Её бородатая соперница
19.jpg.66dd2d9bf06d5d39dfd4fc2ede998a5f.

А царь взял и женился на обеих…

По правилам сериалов, герою должна быть предназначена первая, а вторая — погибнуть за него или ещё как-то пожертвовать собою. Ну, жертвовать-то тут приходится всем, но в остальном отношения складываются неожиданно. Лирическая героиня (Ким Джи Су) не прощает Ёгу очередного предательства, разводится с ним и становится во главе лагеря внутренних врагов, а сорванец (Ли Сэ Ын) вырастает в образцовую государыню, как раз такую, как такому царю нужно. И именно она, а не лирическая (и, в общем-то, главная) героиня к старости делается на одно лицо с боготворимой матерью героя — хотя с куда более крутым нравом и гораздо умнее и чутче… (Так же, как сам Ёгу к старости постепенно становится всё больше похож внешне на своего отца. Вообще, гримёр в «Царе Кынчхого» был изумительный!)

Но мы ещё в начале фильма ставили на девицу-сорванца, потому что влюбились в её брата. Ибо это Чон Ун Ин, он же Мисэн из «Королевы Сондок» и вообще знаменитый злодей из множества сериалов про все времена. Здесь он тоже появляется как Страшный Пират Кровавый Топор — и оказывается, что именно такой человек совершенно необходим нашему государю.
20.jpg.3c12aec7112f8cdf4d3dafa57652a30b.
21.jpg.7dafa20e968086a0e0e1bd61f1a8875b.
Пересадили пирата на коня и топор отобрали…

Он сильный, умный, по происхождению познатнее Ёгу будет — но вот той железной воли, как надобна царю, у него нет, и из него получается незаменимый сподвижник. Очень обаятельный — хотя и убивает своими руками одного из самых симпатичных персонажей.
22.jpg.f273c95b7cbdaab785b87fbf469235b8.
Старые соратники. Вот и угадай, кто тут из князей, кто из пиратов, кто из солеваров…

Вообще хорошо показано, насколько великому герою никуда без сподвижников — и половину времени Ёгу тратит на то, чтобы их найти, а вторую половину — на то, чтобы сохранить (последнее при его характере труднее). И хотя среди них есть и безоговорочно верные, и предатели, но затем герой и великий царь, чтобы даже самый лютый его враг и коварный заговорщик работал на его затею — единую страну.
23.jpg.cf74ee837da0710a5eef6a7048179a13. 24.jpg.520bdb637ed29270c32f07f04bf73b29.
Лютый враг и заклятый друг, оба очень полезные

(Кстати, главный рефрен сериала — «Это всё ради Пэкче!», звучит он обычно как оправдание какой-нибудь жестокости или подлости, примерно как «Верность!» в «Боге войны». И только в самых последних сериях один персонаж задаёт другому вопрос: «Постой, а что ты, собственно, имеешь в виду под Пэкче?» И немедленно становится очевидно, что подразумевают-то все совсем разное…) Все эти царевичи и царевны, воеводы и царедворцы тоже очень хороши, но их уж по одному перебирать не будем, а то дело затянется. Это сериал, где даже проходные и эпизодические персонажи сделаны в полную актёрскую силу.
25.jpg.611e6313b8eefdeb9721ac24af9ada0e.

Заговорщики

26.jpg.9d65dc18c9ba0c07ac49044bb601ed9a.

Чахотка, яд и раскаяние разом

Мне кажется, что слабее, чем мог бы, там только один из важных героев. Это один из сыновей Кынчхого, Ёгусу (Пак Гон Иль).
27.jpg.94fdd161223b23e62e887e82ae8d5325.
Он красив, добросовестно играет сугубо положительную роль, которую ему написали — но не больше. А все остальные отыгрывают чуть больше написанного (или даже сильно больше). Но в «младшем поколении» персонажей зато много других прекрасных ребят и девушек. И очень хорош, кстати, преемник когурёского царя, про которого по ходу дела говорят «Саю — огонь, а его сын — холодное озеро». Вот благодаря ему, кстати, у Кынчхого и его наследников и не получилось подчинить всю Корею — хотя в данном сериале это не обсуждается. При том, что мысль «даже с Японией так или иначе управиться проще, чем с Северной Кореей» звучит почти прямым текстом.
А вообще это история с очень широким взглядом — предполагается, что такой и бал у героя. Тут не только вся Корея, от церемонных культурных столиц до диких племён в шкурах, тут и Китай (Кынчхого правда владел неплохим его куском в устье Хуанхэ — чего, кажется, потом никому из корейских правителей не удавалось), и Япония (за сценой, но в лице своих представителей и, что важнее, в головах героев), и какие-то послы с Тайваня и Филиппин (не спрашивайте, как они в Пэкче попали…) Мир одновременно велик — и очень тесен, и недаром сериал начинается и кончается кораблями на море.

Одна ложка дёгтя, впрочем, вполне традиционная для корейских сериалов. Это боевые сцены — такие же условные, как обычно. Просто тут это заметнее, потому что присутствуют, с одной стороны, пара совершенно достоверных и убедительных схваток (обе почти мгновенные), а с другой — очень красивые придворные танцы с оружием. Зато желающие могут увидеть древний корейский говномёт, это не в каждом фильме бывает!
И ещё нам показалось, что два третьестепенных мотива остались без развязки — как будто сцена, в которой таковая могла быть для них обоих, просто не влезла или была выкинута как отвлекающая от основного сюжета. Но обычно такого гораздо больше даже в самых удачных сериалах.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.e4c1ff8d9f6d7f133a4734ea2dc6ba99.j

«21-го декабря.
Сегодня, по случаю воскресного дня, отстояли мы обедню в домовой церкви нашего посольства. Пели японские певчие, ученики нашей духовной миссии, в своих национальных киримонах. Голоса очень хорошие, и замечательно чистый выговор по-русски, без малейшего акцента. Служил миссионер отец Димитрий с русским диаконом. На большом выходе и на ектениях после нашего императорского дома упоминается император Японии (микадо) и весь дом его.
После завтрака сделал я в обществе наших моряков большую прогулку в Оджи-Инари, северо-западное предместье города. Длиннейшая улица Нака-сен или, иначе, Кисо-каидо, по которой мы ехали все в прямолинейном направлении верст шесть, по крайней мере, вдруг изменила в половине своего протяжения промышленно-городской характер на чисто дачную внешность. Справа и слева замелькали небольшие отдельные и нередко очень красивые домики, приветливо и просто глядевшие из-за деревянных решетчатых заборов, бамбуковых плетней или из-за живой подстриженной изгороди. Все они окружены небольшими, но очень изящными садиками и цветочными палисадниками. Мелочная, съестная или табачная лавочка встречается здесь уже как довольно редкое исключение. В этой половине улицы проживают, как нам сказывали, преимущественно разные гражданские чиновники, служащие в разных правительственных и общественных учреждениях, и чиновники не маленькие, а так, вроде наших коллежских и статских советников.
В палисадниках и над входом развеваются по случаю праздника национальные флаги, да и самые садики прибраны и разукрашены по-праздничному: в них то и дело красуются большие фарфоровые и каменные вазы, искусственные гроты и бассейны, наполненные рыбками, деревца преимущественно из мелкоиглистых хвой, которым причудливо приданы формы журавлей, фазанов, тигров и лисиц, и разные фигуры, устроенные с помощью бамбуковых жердочек и проволок, вокруг которых сплошь обвиваются густою зарослью павой и какие-то другие ползучие растения. Во многих садиках встречались очень нарядные девушки и дети, занятые игрой в воланы. Девочки моложе десяти лет все набелены и нарумянены, волоса их оригинально подбриты и подстрижены; костюмы все яркоцветные и нередко затканы золотом. Несколько далее дачный характер улицы изменяется почти в сельский: позади домиков, а то и между отдельными дворами стали встречаться огороды, бамбуковые рощицы, рисовые поля, хлопковые и чайные плантации. Впереди виднелась большая старорослая роща гигантских кленов и других лиственных деревьев, из-за которых выглядывала верхушка пагоды, освящавшая своим присутствием разбросанные вокруг нее могилы старого кладбища. На окраине этой рощи дженерикши наши вдруг повернули в сторону, мимо чайных плантаций, где несколько гулявших девушек сделали нам неожиданную любезность: заметив, что мы остановились посмотреть поближе на чайные кустики и способ их рассадки, они сорвали с них несколько веточек и предложили нам на память. Мы засунули их в бутоньерки и, поблагодарив любезных девушек, покатили далее. Вскоре поднялись на хребет длинного холма, тянувшегося вдаль в виде широкого вала, который известен под именем Аска-ямы. По хребту рассеянно немало старых широковетвистых дерев, образующих иногда очень красивые группы, под одною из коих мы нашли большой каменный осколок вроде аспидной плиты, врытый в землю стоймя как намогильный памятник и покрытый высеченною надписью. Курама говорят, будто здесь когда-то происходило какое-то сражение, о чем-де и свидетельствует этот камень. Не зная в подробности японской истории, приходится верить на слово.
С Аска-ямы открывается широкий вид на северо-западную окрестность столицы. Обширная равнина, кое-где покрытая зелеными пятнами небольших рощиц как на ситуационном плане, была вся сплошь исчерчена полосами огородов, пашен и плантаций. На всем ее громадном пространстве глаз не усматривает буквально ни единого клочечка праздно лежащей земли. Как и всегда и повсюду в Японии, все это возделано самым тщательным образом, все засеяно, засажено и все приносит свой плод сторицей. Шоссейная дорога, по которой мы ехали до Аска-ямы, пролегает у подошвы хребта и направляется к речке Такино (по-японски Такино-гава), которая пробила себе русло в ущелье, через расселину кряжа и шумно прыгает в нем каскадами по большим замшившимся камням. Берега этой речки покрыты дубовыми и кленовыми рощами вперемежку с разнообразными фруктовыми садами; есть на ней и водопад, низвергавшийся одним уступом во всю ее ширину, а в другом месте падает в нее серебряною лентой с прямого обрыва гранитной скалы струя родниковой воды, почитаемой чудотворною.

2.jpg.681242ef6097470ed61311f06c3ec927.j

Перед самым ущельем берега Такино-гавы сплошь выложены диким камнем и гранитными брусьями. На левом берегу, перед самою рекой, под сенью громадных деревьев очень уютно и красиво расположились три легкие домика с разными надстройками, образующие общую группу, благодаря соединяющим их наружным галерейкам и верандам, в которых вы можете смотреться в самую воду. Здесь, говорят, некогда стоял охотничий дворец сегунов; теперь же в этих домиках помещается один из лучших токийских ресторанов, щеголяющий не только своею кухней, но и замечательною чистотой и лоском всей своей обстановки. При нем на противоположном берегу разбит цветочный садик со всеми затеями и причудами национального японского вкуса. Два-три легкие мостика, переброшенные через поток в недалеком друг от друга расстоянии, довершают прелесть общей картинки этого красивого уголочка. По выходе из ущелья Такино-гава удаляется от холмов и плавными изгибами спокойно течет по равнинам до впадения своего в Сумида-гаву. Здесь, в ее первом изгибе, неподалеку от Аска-ямы приютилась одна из чистеньких пригородных деревушек, населенная преимущественно рабочими с находящейся тут же обширной бумажной фабрики. Звуки самсинов неслись с разных сторон из-за решетчатых окон этих домиков. Группы принарядившихся ради праздника женщин, девушек и детей прогуливались по улице, щелкая кедровые орешки, или сидели на порогах своих жилищ, украшенных новогодними елками, бамбуками и гирляндами. Удивительный, право, народ! Говорят, что сравнительно с прежними временами он теперь крайне обеднел, так как европейские нововведения обходятся правительству очень дорого и требуют усиленных налогов, а рыночные цены стали в несколько раз выше против прежнего; но между тем нищеты с ее лохмотьями, язвами и грязью, какою она представляется нам в Европе и на мусульманском Востоке, вовсе нет. Здесь и бедность как будто пообчищена, приглажена, приумыта, словом, это трезво-трудовая, опрятная честная бедность, при которой народ не опускает рук, не попрошайничает, не пьянствует, а только трудится больше, чем прежде, перенося с бодрым духом свой тяжелый экономический кризис.
В праздничный день вы встречаете на всех лицах светлые, довольные, истинно праздничные улыбки; костюмы опрятны, у женщин и девушек сказывается даже некоторое щегольство в поясах (оби) и в украшениях прически, состоящих их шелковых цветов и бабочек; неизбежные бумажные змеи вьются и прядают из стороны в сторону в воздушной синеве, и замечательно, что курама никогда не пойдет со своею дженерикшей прямо на нитку змея, а всегда постарается как-нибудь обойти или отвести ее в сторону, чтобы не разорвать и тем не причинить огорчения какому-нибудь трех-четырехлетнему анко. Эта ласковость к детям — прекрасная черта в народном характере.

3.jpg.8cbdd501dc8f66ea623271fea06766a0.j

Миновав фабричную слободку, мы, прогулки ради, направились далее пешком. Целью нашею был храм святого Инари — специального покровителя земледелия и рисоводства в особенности. Несколько дней тому назад мы вычитали у Эме-Эмбера, что храм Оджи-Инари славился своими комическими представлениями, в которых будто бы случаются такие сцены, что не подлежат и описанию. Грешный человек, должен сознаться, что соблазн посмотреть такое представление входил, между прочим, в программу нашей сегодняшней экскурсии. Мифическая легенда говорит, что Инари некогда был спутником луны под видом лисицы (кицне). На этом основании, с тех пор, как он явился людям в образе маститого старца, несущего в каждой руке по снопу риса, ему придают лисицу как необходимей атрибут, играющий роль его служебного духа. По народному поверью кицне имеют способность становиться оборотнем, принимая по собственному желанию те или другие человеческие формы во всевозможных образах. По словам же Эмбера у японцев есть целая поэма о лисице, в некотором роде своя Рейнике-Фукс, в которой кицне является то священною, то шуточною, то коварною и даже дьявольскою личностью. Народ потешается над героем поэмы, но и боится его: по утрам ему поклоняются, по вечерам над ним смеются.
Дорога наша шла мимо сельских хижин, чайных домиков и мелочных лавочек, где на прилавках разложены были в ящиках и на блюдах крупные кедровые орешки, вяленые плоды каки, сладкая рисовая пастила и тому подобное. В большей части лавочек сидели за продавщиц молодые девушки; почти каждая из них в отсутствие покупателей развлекала себя игрой на самсине, который очевидно является самым популярным музыкальным инструментом в Японии. Тем же занимались в свободные минуты и незаны (девушки-прислужницы) всех этих сельских чайных домиков. На пути нас догнала и даже перегнала какая-то молодая женщина, совершенно слепая. Несмотря, однако же, на слепоту, она шла довольно бойкою и быстрою поступью без посторонней помощи и без палки; только в несколько приподнятой и слегка склоненной набок голове сказывалось напряжение чуткого внимания, вообще свойственного слепцам. Дойдя до одного домика, она остановилась перед калиткой, выкликнула каких-то своих знакомых, перекинулась с ними несколькими словами и, вежливо распрощавшись троекратными приседаниями, отправилась далее словно зрячая. По счету ли шагов или по какому-то чутью угадывает она расстояние и местность, — не знаю, но точность, с какою была угадана ею эта калитка, просто удивительна.
Храм Оджи-Инари расположен в полугорье на одной из площадок, образуемой уступом вышесказанного кряжа, коего склон, обращенный к северо-востоку, покрыт густыми зарослями кедров, кипарисов и иных хвойных и лиственных пород вперемешку с непроходимыми чащами всякого кустарника и бамбука, достигающего гигантских размеров. Самый храм сокрыт от взоров за зеленою массой кудрявых и переплетшихся между собою ветвей, так что глядя вверх от подошвы кряжа, вы видите только гранитную лестницу, верхние ступени которой теряются где-то в зелени. Тут повторяется почти тот же эффект, что и в лестнице нагасакского Сува и, как видно, это не простая случайность, а нарочный расчет с целью произвести на вас впечатление несколько таинственною неизвестностью. Бока этой лестницы украшены двумя рядами каменных изваяний кицне. Все эти лисицы представлены одинаково, в сидячем положении, с прямо поставленною мордочкой и вертикально поднятым вверх хвостом.

4.jpg.4d61074d6bf48ef3aa18c60707decec7.j

Прежде всего, на путь ко святилищу указует, конечно, священное тори, за которым тотчас же направо открывается маленький бассейн, куда звонко падает тонкою струйкой вода, вытекающая из скважины большой гранитной глыбы. Говорят, что этот подземный ключ бьет с перемежающеюся силой; иногда струя его очень изобильна, иногда же едва сочится, но никогда не иссякает окончательно. Воде его токийские обыватели приписывают целебные свойства; я же могу сказать только, что она обладает хорошим пресным вкусом, холодна и на вид кристально прозрачна. Пройдя под священным тори, мы поднялись по гранитным ступеням наверх, и только тут открылся вдруг перед нами затейливо узорчатый резной фронтон храма Инари, в наружной окраске коего преобладал густо-малиновый цвет. На все его завитушки, позолоту и краски время давно уже успело наложить свой несколько блеклый и тусклый колорит, но это придало ему такой почтенный и поэтический характер, что у нас невольно вырвалось восклицание восторга от неожиданности такого зрелища; оно открылось перед нами вдруг и все сразу словно волшебная декорация. Некоторые кустарники и фруктовые деревца стояли еще без листьев, но уже усеянные мелкими и тесно насаженными одна к другой чашечками распускавшихся цветов, одни белыми, другие желтоватыми, третьи розовыми. Темная лоснящаяся листва лавром осеняла сверху эти низенькие корявые деревца, точь-в-точь такие, какими видите вы их на японских картинках. Дежурный бонза сидел на наружной галерее храма перед низеньким столиком, на котором были разложены рисовальные кисти и ящик с жидкими красками в маленьких фарфоровых чашечках. Он старательно, с сосредоточенным вниманием разрисовывал одну из виньеток небольшого молитвенника, сброшюрованного как обыкновенные наши книжки. Мы тихо подошли посмотреть на его работу, чему он нимало не воспрепятствовал, и остались приятно удивлены его замечательным искусством. И действительно, тут было чем полюбоваться. Это была тончайшая миниатюра, блистающая разнообразием ярких и нежных красок в сочетании с золотом; человеческие фигуры, птички, цветы и весь орнамент в виде самых затейливых завитков и арабесок, — все это было в своем роде верх совершенства и, что всего изумительнее, в общей концепции своей, в характере рисунка и в самой манере письма чрезвычайно напоминала работы средневековых миниатюристов на латинских и немецких молитвенниках. Бонза-художник охотно показал нам несколько вполне уже оконченных виньеток, заголовков, начальных букв и заставок, одна другой лучше, одна другой разнообразнее, и объяснил, что этот стиль называется у них киотским и что лучшие образцы его находятся во дворцах и храмах Киото.
С нами за переводчика был на этот раз Коля, русский мальчик-сирота, лет тринадцати, призреваемый в нашей духовной миссии. Он прекрасно владеет разговорным японским языком и даже одевается по-японски. Когда мы предложили ему спросить дежурного бонзу, нельзя ли нам заказать комическое представление, Коля даже смутился.
— Полноте, господа, какие здесь представления! Это ведь храм ихний...
— А ты все-таки спроси его, — предложил кто-то из наших.
— Нет, уж воля ваша, боюсь даже и спрашивать... Как это можно — представления!..
Ему растолковали, что наверное есть представления, и именно комические, смешные; мы-де точно знаем, потому что об этом пишет в одной книге бывший здешний швейцарский посланник, — не врет же он!
— Ну, уж не знаю, право, — замялся, пожимая плечами, Коля. — Пожалуй, я спрошу, только... не обиделся бы бонза-то.
И мальчик со всею японскою деликатностью, даже не без робости, обратился к бонзе с данным вопросом.
Тот отвел глаза от своего рисования, и с недоумением, как бы не понимая, о чем ему говорят, переспросил переводчика.
Коля повторил ему обстоятельнее нашу просьбу, прибавив, что за представление мы заплатим, сколько потребуется.
Бонза нахмурил брови, помолчал немного, как бы собираясь с мыслями, и затем, окинув нас не совсем-то приязненным взглядом, принялся что-то внушать и растолковывать Коле сухим, определительным тоном, после чего, не обращая на нас уже ни малейшего внимания, снова принялся за свое рисование.
Коля наш окончательно смутился.
— Что он сказал тебе? В чем дело? — приступили мы к мальчику.
— Да ведь вот, говорил же я, а вы не верили! — укорил нас Коля.
— Он говорит, что я ошибаюсь, что здесь не сибайя (театр), а тера (храм). В положенное время, говорит, здесь бывает служба и иногда представления, только не смешные, а божественные; но теперь не время, а вот, говорит, приезжайте семнадцатого числа этого месяца, тогда и увидите божественное представление, а смеяться, говорит, грех, тем более, что вы гости в Японии.

5.jpg.5d527abe2233a962415de7c879434351.j

Вот как попались благодаря Эмберу! Ни за что ни про что обидели человека, быть может, очень хорошего. Впрочем, вероятно, и сам Эмбер сделался жертвой чьей-нибудь мистификации, хотя он вообще сильно не благоволит к японскому духовенству. После такой отповеди, разумеется, оставалось только раскаяться в своей легкомысленной доверчивости и удалиться, поручив Коле передать бонзе наше извинение и объяснить ему, что мы сами в этом случае были обмануты.
По узенькой каменной лестнице поднялись мы на верхнюю площадку, лежащую над храмом, на самом горбе лесистого кряжа. По бокам этой лестницы стоят все такие же лисички с поднятыми хвостами как и внизу, но только тут они, видимо, сбродные, вероятно, пожертвованные в разное время разными лицами, — одни большие, другие маленькие, одни отличаются изящною отделкой, другие, напротив, самой грубой, что называется топорной работы, красивые и наивно безобразные, древние и новые, — словом, всякие. По площадке разбросано под соснами несколько деревянных часовенок и божничек; в каждой из них находится маленький алтарик с изображением Инари и двух лисичек по бокам его: одни из этих изображений выточены из камня, другие вылеплены из глины. Одна из часовенок, надо полагать, почитаема более всех остальных, потому что к ней ведет целая аллея, составленная из древних и новых тори в высоту человеческого роста, следующих в начале одно за другим на расстоянии около двух аршин, а потом все более сближающихся и наконец примыкающих друг к другу столь тесно, что из них образуется почти закрытый коридорчик, вокруг которого снаружи перепутались между собою корни и ветви лесной чащи. Перед часовенкой стоят, словно парные часовые, две каменные лисицы, а внутри ее помещается сосуд с освященною водой из чудотворного источника. Бросив несколько медных монеток в деревянную копилку, поставленную перед часовней на особом столбике, мы спустились вниз, к нашим дженерикшам и приказали везти себя в парк Уэно.
Дженерикши покатили узкою шоссированною дорожкой, что пролегает с северной стороны кряжа, вдоль его подошвы. Глядя на этот длинный, ровный, тянущийся все в одном направлении кряж, можно подумать, что он насыпан искусственно, в качестве городского вала, и мудреного в этом ничего бы не было, так как в Японии нередко и срываются, и насыпаются целые горы. В Иокогаме, например, еще полтора года тому назад, сказывают, стояла в южной стороне города большая, обрывисто крутая гора, от которой теперь нет и следа, потому что на ее месте уже все сплошь застроено. Труд человеческий здесь упорен и пока еще дешев до такой степени, что почти ни во что не ценится не только предпринимателями, но и самим трудящимся людом. Лишь был бы ему обеспечен коробок рису для дневного пропитания, а за большим, в особенности при нынешнем кризисе, работник почти и не гонится. Все труднейшие работы производятся главным образом людьми, приходящими сюда на заработки изнутри страны и это самые дешевые рабочие, там же, где местное население уже соприкасается с европейским элементом и успело около него потереться, работник начинает понимать стоимость труда и размера задельной платы, даже и сам не прочь порой поприжать предпринимателя-идзин-сана, сиречь господина варвара-иностранца. Идзин-саны, конечно, на это жалуются и негодуют, но таково уже необходимое следствие всякой "цивилизации", хотя идзин-санам и хотелось бы соединить приятность своей цивилизаторской миссии с выгодами своекорыстной эксплуатации этого добродушного и пока еще честного народа.
Миновав фабричную слободку, мы покатили вдоль одной из подгорных деревушек. По сторонам все те же, можно сказать, игрушечные домики, крытые только вместо черепицы соломой, но зато очень тщательно, аккуратно, так что выходит в своем роде даже изящно. У каждой хижинки непременно свой садик, окруженный живою подстриженною изгородью или бамбуковым плетнем, в котором проделана меж двух столбов калитка с соломенным навесом вроде крыши. В садике всегда имеется особый цветник и несколько прекрасно разделанных огородных грядок, а близ забора посажены две-три пальмы-латании, простирающие из-за него свои лапчатые, веерообразные листья на узенькую, но прекрасно содержимую дорогу. По бокам дороги идут две канавы, полные проточной водой, которой они снабжают другие, меньшие канавки, целой сетью расходящиеся по окрестным полям для их орошения. Каждый клочок земли, это истинный образец самой тщательной и высокой культуры. Я никогда не был в Западной Европе, но судя потому, что доводилось читать о ней в этом отношении, смею думать, что Япония не только потягается с самыми возделанными местностями Германии и Франции, но, пожалуй, и превзойдет их в значительной мере. Если только малейший клочок почвы представляет хоть какую-нибудь возможность к обработке, он уже не пустует. В Японии крайне дорожат землей и уважают земледельческое дело. Недаром же крестьянское сословие поставлено в ней вслед за дворянским, выше ремесленно-мещанского и купеческого, которое занимает лишь предпоследнюю, четвертую ступень с сословно-общественной жизни страны Восходящего Солнца. Ниже купеческого сословия идут уже гета или иета, нечто вроде парий, которым разрешено селиться лишь на окраине города, в особо отведенном месте.

6.jpg.5ac2dbae7f66226e16a12b7791b29ae8.j

Кстати о гета: говорят, будто это потомки прокаженных, и замечательно, что они так же, как и цейлонские парии, обречены на занятия, почитаемые грязными. Например, все живодеры, кожевники, дубильщики и уборщики падали принадлежат исключительно к сословию гета, к коему относятся также и палачи. Женщины их могут выходить замуж только за своих односословцев, и промысел развратом не считается для них зазорным средством к жизни; они, впрочем, нередко отличаются красотой и бродят по городу в виде уличных музыкантш и певиц: но не гейки, и их никогда не приглашают петь в дома, а кидают лишь монету в окно в виде подаяния.
Что касается владения земельною собственностью, то оно зиждется в Японии на следующих основаниях:
1) Земля составляет непререкаемую и неотчуждаемую собственность государства.
2) Право на пользование землей имеет каждый японский подданный, но
3) Земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает и до тех пор, пока он ее обрабатывает.
Таким образом, составляя государственную собственность, земли в Японии не могут быть ни продаваемы, ни покупаемы, а сдаются лишь, так сказать, в арендное пользование. Кадастр существует здесь уже давно, и в случае государственной надобности чрез известный период лет делается переоценка земель правительственными агентами совместно с членами сельских общин для более правильной раскладки поземельной подати с каждого участка. Поземельная подать уплачивается в норме определенной правительством или деньгами, или натурой. В последнем случае взимается одна из трех годовых жатв, или просто третья часть урожая (В последние годы с возрастанием государственных нужд и долгов, говорят, взимается половина всего сбора; но правительство, сознавая тягость такой подати для земледельцев, учредило ее только как временную меру.). Земля уступается земледельцу в пользование без ограничения сроком, как бы на вечные времена, с правом наследования оной в нисходящем потомстве, во с тем лишь необходимым условием чтоб она постоянно была обрабатываема. В случае же несоблюдения сего последнего условия, без уважительных причин засвидетельствованных местным коцэ и однообщественниками, земля отбирается и передается желающему взять ее; причем однако же преимущество отдается безземельным земледельцам, то есть, например, если у отца два сына, то старший из них есть прямой наследник отцовского участка, а младший, в случае выдела его в особую семью, считается уже безземельным и получает право очередной кандидатуры на открывающиеся свободные участки. Таким образом, Япония вполне гарантирована от развития в ней крестьянского пролетариата. Кто уходит из крестьянского сословия в городское (хотя такие примеры чрезвычайно редки), тот само собою теряет и право на свою сельскую землю; во за то он может требовать под свою оседлость участок из свободных земель города в коем намерен поселиться, каковой участок ему и уступается без срока, с условием вносить за него ежегодно известную поземельную городскую подать. Там где есть еще свободные земли, как, например, на Матсмае, каждый имеет право обрабатывать их в том количестве в каком пожелает, но непременно обрабатывать, в противном же случае пустующая часть земель у него отбирается. Каждый земледелец имеет право переуступать свой участок сполна или враздробь другому лицу, но с тем, что это последнее принимает на себя в соответственной части все его податные и другие поземельные обязательства пред правительством. Взыскания по частным долгам обращаются не на землю, а лишь на известную часть святого с нее урожая, остающегося за отчислением правительственной доли; причем однако закон блюдет и за тем чтобы семья земледельца-должника, за удовлетворением кредиторов, не осталась вовсе без хлеба и без семян для следующего посева. Заботливость закона предусмотрительно простирается даже на многие мелочи сельского быта: так например, не дозволяется строить дом среди пшеничных и рисовых полей, дабы тень от дома или деревьев не лишала окружающую землю необходимых лучей солнца и не делала ее чрез то менее производительною. […] При прежнем сёгунальном правительстве основания земельного пользования оставались те же что и теперь, с тою только разницей что в феодальных княжествах роль нынешнего правительства по отношению к местным земледельцам играли даймио (князья), вносившие известную государственную подать в казначейство сёгуна. Рассматривая беспристрастно все эти постановления, нельзя не признать что в главных своих основаниях аграрный вопрос в Японии разрешен гораздо лучше чем в "просвещенной" Западной Европе, изнемогающей от крестьянского пролетариата.
На каждом полевом участке, принадлежащем отдельному хозяину, вы непременно заметите одну, а чаще две бочки рядом, врытые в землю до верхнего края и покрытые соломенными колпаками, которые на взгляд кажутся миниатюрными шалашиками. Здесь хранятся удобрение, тщательно собираемое со всех дворов, дорог и улиц и подвергаемое химической переработке. С тою же целию на многих полях около дороги устраиваются землевладельцами особые ретирадные павильончики, иногда построенные даже не без изящества и не редко снабженные особыми надписями, заключающими в себе обращение к прохожим. Некоторые из надписей мне перевели, и я могу привести их как пример очень характеристичный и в то же время простодушно наивный. "Прохожий, гласит одна из них,— воспользуйся предлагаемым тебе удобством и оставь моему полю то что тебе излишне!" Другая надпись несколько самохвальна, но за то лаконичнее: "У меня лучше чем у соседей", а третья еще кратче: "Остановись!... Здесь!" Дорожа каждым клочком удобной земли, Японцы, понятное дело, дорожат и ее удобрением. Здесь все утилизовано, и если что-либо встречается не распаханным и не засеянным, то это лишь те небольшие клочки которые так или иначе могут удовлетворять чувству изящного. Таковыми бывают склоны лесистого кряжа, или какая-нибудь группа отдельно стоящих деревьев на небольшом пригорке, либо вокруг студеного родника. Эти поэтически красивые, уединенные места посвящены исключительно религии. При каждом из них вы непременно увидите небольшое тори, за которым, под сенью ветвистых сосен, дубов или кленов, прислонилась к их корявым стволам деревянная капличка, а то и просто открытая статуэтка Будды, Инари, либо иного какого кажи, на каменном пьедестале. Вообще все подобного рода уголки и местечки чрезвычайно красивы и так и манят к себе путника своею несколько мистическою прелестью.
Часа полтора везли нас вдоль подошвы лесистого склона, мимо этих возделанных полей, пока наконец не представился вам направо проезд прорезанный в кряже. Здесь опять приветливо глядит на вас маленькая деревенька, а за кряжем пошел уже город, то есть одно из его северных предместий: пагода какая-то, кладбище и облицованные камнем террасы с изящною чугунною решеткой которая ограждает собою целый квартал, где среди садов и цветников расположены какие-то бараки, по-видимому, военно-госпитального характера. Здесь повстречали мы процессию ряженых, которые с песнями и кликами везли на себе в лямках целую колесницу наполненную цибикообразными тюками и украшенную флагами, бумажными лентами, елками, папоротником и бамбуковыми ветвями. Дети тоже принимали участие в этой процессии; из них два мальчугана, в даймиоских колпаках из золотой бумаги, преважно восседали поверх всех тюков, на драпировке кубового цвета, держа нити бумажных змеев, как бы сопровождавших в воздухе своим полетом это оригинальное шествие. Говорят что это новогодние подарки, торжественно отправляемые богатыми людьми, а в особенности купцами (нередко в совокупности с целого квартала) каким-нибудь своим важным и влиятельным друзьям, благотворительным учреждениям или же монастырским бонзам. Мы еще давеча днем, равно как и в самый Новый Год, и накануне его, неоднократно встречали на улицах подобные процессии. Говорят, что к ним не редко также прибегают крупные коммерсанты просто как к одному из средств ходячей рекламы для изделий своей фирмы.
Дорога шла мимо кладбища. Мы завернули и туда. Это было одно из больших городских кладбищ, Теннози [Янака]. В центре его возвышается башня-пагода, к которой сходятся крестообразно четыре большие, широкие аллеи, разбивающие все кладбище на четыре участка. Каждый из последних разбивается на меньшие участки продольными и поперечными дорожками, следующими параллельно одна другой на одинаковых расстояниях. Теннози считается одним из самых аристократических кладбищ. У многих родовитых и зажиточных людей здесь откуплены места семейные, огражденные каменными цоколями, чугунными решетками и деревянными палисадами, — совершенно так же, как и в Европе. Могилы украшаются каменными памятниками, нередко очень красивыми, или просто стоячими аспидными плитами с высеченным именем покойника в сопровождении приличной эпитафии в стихах какого-нибудь священного текста, философского изречения и тому подобного. На недавних же могилах, где памятников еще нет, водружается в возглавии четырехгранный тесовый столб, на котором пишется имя и прочее. Нередко перед памятником ставится точеный каменный канделябр, служащий вместилищем для лампады, а иногда вместилище это делают и в самом памятнике. Лампады теплятся повсюду и, вероятно, за этим наблюдают служители местной бонзерии.

7.jpg.888c45d48ab75892b7956faa7db3ee22.j
Кроме того, каждая свежая могила украшается двумя-тремя бумажными цветными фонарями и цветами. Последние на этом кладбище служат непременным украшением вообще всякой могилы. Целые рощи елей, кедров, латаний, камелий и лавров, между которыми есть деревья глубокой древности, осеняют своими темными ветвями все эти памятники и цветники, образуя на каждом шагу прелестные уединенные уголки, полные серьезной тишины и мечтательной грусти. У главного кладбищенского входа возвышается священное тори, от которого и начинается первая широкая аллея, прямым продолжением коей по внешнюю сторону ограды служит городская улица, где совершенно так же, как и у нас, несколько лавочек выставляют на продажу намогильные плиты, столбы, цветы, венки и памятники. Тут же находятся и монументные мастерские. Кладбище Теннози расположено в соседстве с парком Уэнно и с северо-западной стороны примыкает к обширным уэнноским бонзериям. Солнце почти уже село, а мы за время нашей продолжительной прогулки успели-таки достаточно проголодаться и потому решили сообща пообедать в "министерском" ресторане, благо он тут под рукой, и на том закончить все сегодняшние планы.

23-го декабря.
В городе опять большой пожар. Начался он на закате солнца, и вот теперь уж близко полночь, а страшное содрогающееся зарево, охватив половину неба, нисколько еще не уменьшается.
Войска токийского гарнизона готовятся к большому параду. Сегодня все утро кавалерия была занята ездой и церемониальным маршем на соседним с нашим посольством плацу... Я провел там около двух часов времени, и мне кажется... но нет, воздержусь пока от скороспелых заключений, тем более, что ведь не в последний же раз я ее вижу.»

Via

Snow

В жаркую погоду положено рассказывать страшные истории, чтоб мороз по коже пробирал. Вот поистине жуткий случай из «Стародавних повестей» («Кондзяку моногатари-сю:», рассказ 20–10). Тут и чародей, и ученик чародея, и редкая для хэйанской Японии тема наказанного развратника.

Рассказ о том, как при государе-монахе Ёдзэй-ин воин из отряда Такигути был послан за золотом и изучил чародейство

В стародавние времена, когда государь-монах Ёдзэй-ин еще правил [в 876–884 гг.], государевых воинов из отряда Такигути отправили гонцами за золотом в край Митиноку. Воин по имени Митинори принял приказ, выехал из столицы и по пути остановился в краю Синано в месте, что зовётся [пропуск]. Заночевал в доме тамошнего уездного начальника, и тот вокруг гостей всячески хлопотал. Подал угощение, всё устроил, а потом и сам, и его люди куда-то ушли.
Митинори в чужом доме не смог заснуть, тихонько встал и пошёл осмотреться. Приметил покои хозяйки: там развешены занавеси, расставлены ширмы, циновки опрятно уложены, стоит изящная божница в два яруса. И должно быть, где-то курятся благовония, пахнет весьма приятно. Когда такое видишь в сельской глуши, делается не по себе. Митинори пригляделся хорошенько – а там в постели женщина лет двадцати: и лицо, и сложение изящны, и волосы хороши, никакого изъяна не видно во всём облике, и лежит так мило… Увидал её Митинори и не смог пройти мимо. Да и если подумать: поблизости никого нет, даже если к ней зайти, никто не осудит. Воин осторожно приоткрыл дверь и вошёл. И никто не спросил: кто там?

За занавесями зажжён огонь, светло. Воину неловко стало: чиновник меня так любезно принял, а я к его жене подбираюсь, что за непотребство… И всё же, разглядывая женщину, совладать со страстью не смог. Подобрался ближе, улёгся рядом, а она спит, ничего не подозревая, губы прикрыла рукавом. И сказать нельзя, до чего хороша: чем ближе, тем красивее! Митинори обрадовался безмерно.
Было это в десятых числах девятого месяца, а на женщине одежды немного: лишь одно лиловое с узорами нижнее платье да тёмные шаровары. Это от её одежды благоухание разносится вокруг. Митинори разделся и полез к ней. Она будто бы слегка его отталкивает, но виду не подаёт, что недовольна, вот он и загнал, как говорится, бычка ей в ворота.
А бычок-то будто зудит. И если почесаться – там только волосы, а бычка-то и нет! Кавалер наш удивился, испугался, ищет как может – одни волосы, как на голове, а той самой части – нет как нет! Страшно удивился, о красоте хозяйки уже и забыл. Она, кажется, заметила, как он растерялся, чуть улыбнулась. А он всё меньше понимает, что творится. Страшно! Тихонько встал, ушёл туда, где ему было постелено, проверил снова – ничего нет!
Думает: да что за чудеса? Позвал парня из своего отряда, не сказал, что да как, намекнул только: вон там есть красотка, я к ней сходил, кое-что было, ты тоже сходи. Парень обрадовался, пошёл. Спустя какое-то время возвращается, перепуганный отчаянно. С ним, должно быть, сделалась та же беда, что со мной – думает Митинори. Зовёт ещё одного из своих парней, подговорил и его – и тот тоже вернулся с глазами к небу, весь ошарашенный.
Так Митинори по очереди отправил туда весь свой отряд, семь или восемь человек – и все вернулись с таким же видом. Воин дивится всё больше, а там и ночь прошла. Митинори в сердце своём думает: хоть давеча хозяин и расстарался для нас, но очень уж тут странно и страшно! Едва рассвело, поспешно собрались и уехали.
Проехали семь или восемь тё [около 800 м], и вдруг сзади окликают. Глядь – а там кто-то скачет верхом. Если приглядеться – один из слуг, кто давеча подавал угощенье. Везёт он что-то завёрнутое в белую бумагу. Митинори придержал коня, спрашивает: что такое? Слуга говорит:
– Господин уездный начальник велел мне вот это вам передать. Что там, я не знаю. Кажется, вы что-то очень нужное сегодня у нас забыли, так торопились, уехали, не взявши. Вот, господин подобрал и преподносит!
Митинори взял свёрток, думает: что это? Открыл, а там, словно грибы мацутакэ, пучком торчат девять тех самых бычков.
Чудеса! Он подозвал своих парней, показал им, все восьмеро удивились, подошли, смотрят – девять бычков! Те самые, что у них пропали. А слуга, отдав свёрток, сразу уехал восвояси. Тут-то каждый из парней и признался: со мной, дескать, вот что случилось… Все проверили – у всех теперь все части на месте.
Поехали они оттуда в край Митиноку, забрали золото, а на обратном пути, проезжая край Синано, остановились в доме всё того же уездного начальника. Тот принял подарки – коня, шёлк и прочее – очень рад был и спрашивает: за что такая милость? Митинори придвинулся ближе и говорит ему:
– Дело весьма щекотливое, но в прошлый раз, как мы тут были, случилось с нами нечто ужасное. Что это было? Я теряюсь в догадках, вот и спрашиваю.
Чиновник, раз уж принял столько подарков, не стал таиться и рассказал всё как есть:
– В пору моей молодости жил в нашем краю престарелый чиновник, начальник дальнего уезда. Я пробовал тайком подобраться к его молодой жене и лишился своего бычка, испугался, а потом уговорил того чиновника и он, видя мою решимость, научил меня. Если тоже хочешь выучиться этому искусству, то исполни в этот раз служебный долг, скорее поезжай в столицу, а потом возвращайся и не торопясь приступим к учебе.
Митинори его заверил, что так и сделает, поспешил в столицу, сдал золото, испросил отпуск и поехал в Синано.
Привёз подобающие подарки, вручил их уездному начальнику. Тот обрадовался, говорит: обучу тебя всему, что умею.
– Дело это не из тех, что легко освоить. Семь дней усердно готовься, каждый день совершай омовение, а когда полностью очистишься, приступим к урокам. Начинай готовиться с завтрашнего дня.
И Митинори начал готовиться, очищаться, каждый день совершая омовение.
Когда прошло семь дней, ночью уездный начальник вдвоём с Митинори, никого больше с собой не взяв, отправился далеко в горы. Пришли они к берегу большой реки. Митинори дал обет никогда не верить в Три Сокровища и ещё принёс много таких грешных клятв, что и сказать нельзя!
А потом уездный велел:
– Я пойду вверх по течению. Кто приплывёт по реке, будь то демон, будь то бог – хватай его и держи крепче!
И ушёл вверх по берегу. Вскоре выше по течению сгустилась тьма, загремел гром, подул ветер, хлынул дождь, вода в реке стала прибывать. Какое-то время спустя глядь – а по реке плывёт змея: голова с кулак, глаза как плошки, брюхо красное, а спина блестит, будто выкрашена зелёным и синим. И хотя перед тем уездный велел хватать всё, что приплывёт, но видя такое диво, Митинори испугался и спрятался, залёг в траву.
Вскоре уездный вернулся, спрашивает: ну что, поймал? Митинори в ответ: я очень испугался, не поймал. Уездный на это: плохо, хуже некуда! Значит, эти чары тебе трудно будет выучить. Ладно, попробуем ещё раз!
И опять ушёл. Вскоре глядь – кабан: четыре сяку в холке, из пасти торчат клыки, скачет по берегу, так что камни осыпаются, искры летят, шерсть дыбом, и бежит прямо на Митинори! Тот в великом страхе, думает: конец мне пришёл! – но двинулся навстречу и схватил кабана. Смотрит, а в руках-то – сухая палка длиной в три сяку.
Тут сделалось ему безмерно досадно и жалко. В прошлый раз, – думает, – было, наверное, так же! Зачем же я не схватил ту змею! А между тем, уездный вернулся, спрашивает: ну, как? Вот, поймал! – отвечает Митинори. Тогда уездный говорит:
– Тех чар, какие нужны, чтобы бычок исчезал, ты не сможешь освоить. Но не столь хитрые штуки, пожалуй, выучишь. Так что я тебе их преподам.
Митинори выучился у него и вернулся восвояси. Так колдовать, чтобы бычок пропадал, не научился и жалел о том.
Возвратившись в столицу, в отряд Такигути, показал товарищам своё искусство: заколдовал их сапоги, те превратились в щенков и стали сами бегать. А ещё старый соломенный башмак превратил в карпа длиной в три сяку, и тот стал биться на доске, как живой.
Потом об этом доложили государю, государь призвал Митинори в свои покои и повелел: обучи меня этому. И в итоге научился показывать, как поверху перекладины для занавеса движется шествие, словно на празднике Камо, и прочие подобные наваждения.
Люди той поры этого не одобряли. Ведь когда сам правитель навсегда отрекается от Трёх Сокровищ и изучает чародейство, все его хулят. Даже для ничтожного простолюдина это великий грех, а тут – что уж говорить! Должно быть, из-за этого государя и стали считать безумным.
Всё это, должно быть, оттого что люди поклоняются тэнгу и отвергают Три Сокровища. В мире людей возродиться трудно. А встретиться с Законом Будды ещё труднее. А значит, если кому повезло родиться среди людей, повстречаться с учением Будды, а он отворачивается от Пути Будды и обращается к миру демонов – это как если бы он вошёл в гору, полную сокровищ, и вышел с пустыми руками, обхватив камень, упал в глубокую бездну и лишился жизни. Стало быть, такие дела непременно надо бросить! Так передают этот рассказ.

-----------------------

Такигути – воинское подразделение, приданное государеву Архиву, Куро:до-докоро, несло охрану государя и исполняло его поручения, состояло из незнатных воинов. Государь Ё:дзэй монашество принял перед самой кончиной, но именуется «государем-монахом». На самом деле отряд Такигути был учреждён не при нём, а через несколько лет после его смерти, при государе Уде. Здесь государевы воины отправляются в дальнюю северо-восточную провинцию Митиноку (Муцу), чтобы доставить в столицу добытое там золото.
Эвфемизм «бычок в воротах» – иероглиф, видимо, нарочно сконструированный для обозначения неудобоназываемой части тела, состоит из знаков «ворота» и «бык». Мацутакэ, «сосновый гриб» – Tricholoma matsutake, относится к семейству рядовковых (как и род опёнок), в наши дни известен по некоторым популярным блюдам японской кухни. Как и опята, грибы мацутакэ растут «пучками», «букетами», цуцуми ацумэтару, и вид у них характерный.

1.jpg.087ed339d0956f6723a683181cbbc597.j

Четыре сяку — около 120 см, три сяку – около 90 см.
На летнем празднике столичного святилища Камо устраивали большое шествие жрецов и придворных, оно упоминается в многих сочинениях эпохи Хэйан, в том числе и в нескольких рассказах «Кондзяку» (31–6 и др.). Безумие государя Ё:дзэя выражалось не только в чудачествах, но и в приступах ярости; он убил сына своей кормилицы, а насколько известно, никто другой из хэйанских государей сам людей не убивал. В итоге Ё:дзэя даже низложили. А как его потом видели всё на том же празднике Камо, правда, на самом деле то был не государь, а старый отставной вояка, мы как-то рассказывали (та история в «Кондзяку» тоже есть, но мы её брали из «Дзиккинсё»).
В двадцатом свитке «Кондзяку» много говорится о демонах тэнгу и их учениках, чародеях (в основном по части наваждений). Тэнгу, хоть часто и притворяются монахами, на самом деле либо испытывают последователей будды (если добрые), либо просто вредят им (если злые), поэтому, чтобы у них учиться, надо отречься от Трёх Сокровищ – Будды, Закона и Общины.
А от фокусов, когда башмаки, всякая утварь и прочие вещи оживают и принимаются хулиганить, возможно, происходят наши любимые цукумогами…
В довесок: на этой гравюре конца XVIII века все — мужчины, женщины и подростки — заняты именно сбором грибов мацутакэ. Даже с применением подзорной трубы!

2.jpg.5120872a598dea5000f18f8895951f5a.j

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.4128324af5aa68181f799e531813c6cc.j

19-го декабря.
«[…]Сегодня у японцев канун Нового года. Прежде Новый год обыкновенно справлялся ими в седьмой день февраля, но несколько лет тому назад правительство приказало праздновать его одновременно с Европой по Григорианскому календарю. Народ поморщился, пороптал, но подчинился и теперь справляет свой Новый год "по новому" с прежним весельем и прежними обычаями.
По пути в Сиба и обратно, внимание наше невольно останавливалось на суетливых приготовлениях к встрече Нового года. Повсюду шла уборка, мытье и чищенье домов, которое во многих семействах начинается еще за десять дней до наступающего праздника. За это время, в силу обычая, обязательно должны быть обметены от паутины и пыли все уголки, даже на чердаках, а внутренние стены тщательно вычищены от накопившейся в ней копоти и кухонной сажи (дымовые трубы в Японии не употребляются) и заново выбелены блестящим цементом. Все это необходимо, потому что "нечистая сила", по народному поверью (весьма мудрому и не в одном гигиеническом отношении), любит всякую нечистоту и охотнее всего заводится в нечисто содержимых домах, насылая на их обитателей дурное расположение духа и разные болезни. Оттого-то чистота жилищ, одежды и тела является одною из самых характеристичных черт японской жизни. В улицах, по которым лежал наш путь, мы повсюду видели, как прислуга и хозяйки выносят на двор своих домов разные домашние вещи и рухлядь, перетирают их, выколачивают циновки, перемывают всю утварь и посуду, — и все это делалось очень весело, с радостными улыбками, смехом и веселыми возгласами.

2.jpg.3a4f3aa23cb3faa870b6121e622fcfba.j
На улицах беспрестанно попадались нам рабочие лошади в соломенных башмаках, грузно навьюченные срубленными под корень молодыми бамбуковыми деревцами, сосенками или елками; хозяева-сельчане, ведя их под уздцы, громко выкрикивали свой "зеленый товар" и бойко распродавали его по пути выбегавшей на их клич прислуге и хозяйкам, которые спешат запастись заранее нужным количеством елок и бамбуков, необходимых к завтрашнему дню в каждом доме, начиная с императорского дворца и до последней убогой хижины. И мы видим, как домашняя прислуга втыкает купленные елки перед воротами и входными лесенками, а бамбуки вдоль тротуара. Повсюду бродят продавцы пунцовых шарообразных фонариков, нанизанных группами на высокую гнутую бамбучину. Фонарики тоже раскупаются очень бойко и вешаются на карнизы, на ворота и ради украшения на елки, перевитые лентами из серебряной и золотой бумаги. Это очень живо напомнило нам и наши рождественские елки... На каждом шагу встречаются женщины и дети, возвращающиеся домой "из-под Асаксы" с только что купленными "деревами счастья" и ветвями цветущей сливы; многие из них несут в вазончиках и поддельные сливовые деревца и другие цветы на стебельках, сделанные очень искусно из бумаги, что опять-таки напомнило мне отчасти наши гостинодворские "вербы" с их искусственными розанами в горшочках. Раньше я говорил уже, что под Новый год каждый дом непременно украшается внутри цветами и ветками цветущих фруктовых деревьев; садовники к этому дню даже нарочно выращивают в фарфоровых вазонах сливовые и иные деревца-карлики, пышно усеянные цветом. Хозяйки, кроме хлопот с уборкой дома, заняты еще крашением яиц и печением рисовых пирогов с соленою и свежею рыбой, подаваемых к столу и раздаваемых в день Нового года родным и прислуге. Крашеные красные яйца являются наравне с пирогами необходимою принадлежностью и украшением новогоднего семейного стола; в этот день хозяева также и их раздают в знак привета всем домочадцам, друзьям и слугам, являющимся с новогодними поздравлениями. Готовят хозяйки еще и приношения всем домашним духам-покровителям, в виде рисового хлеба, куска сушеной рыбы, бутылочки саки и ящичка с коконами шелковичного червя. Мужчины же хозяева заняты в это время сведением всех своих счетов. Последнее число двенадцатого месяца, это уже издревле обычаем установленный день для расчетов со всеми кредиторами, приказчиками, рабочими и прочими, чтобы ни одна копейка старого долга не перешла на Новый год, потому что иначе это будет дурная примета: долги одолеют.
Новогодний канун, подобно нашему первому апреля, посвящен у японцев разным шуточным мистификациям, выдумкам, балагурству и считается, как и самый день Нового года, наиболее веселым временем, в силу поверья, что старый год необходимо проводить, а новый встретить полным весельем, потому что как проведешь первый день года, так будешь проводить и все остальные дни его. Но такое поверье не чуждо и нам, да, кажись, и всей европейской расе. Вообще новогодний канун отмечен у японцев некоторыми обрядами и обычаями, из коих иные просто удивляют своим сходством и даже тождеством с нашими. Так, например, в этот день у них в большом ходу ряженье и гадания. Толпы геек, украшенных алыми шарфами и венками из папоротника, с пунцовыми фонариками в руках, а вслед за гейками домашние слуги, мастеровые, мелкие мещане, коскеисы [служки] разных бонзерий и тому подобный люд наряжаются в разные фантастические костюмы и маски и расхаживают гурьбой по улицам, или же небольшими компаниями переходят в своем околотке из дома в дом, распевая под окнами особые соответственные празднику песни и поздравительные вирши. Хозяева их угощают и одаривают рисовыми лепешками и деньгами. Выручка делится поровну между ряжеными и тратится на праздничные удовольствия. Это очень напоминает нашу малороссийскую коляду. Что до гаданий, коим отдаются последние часы вечера и которыми наиболее интересуются молодые девушки и женщины, то здесь в ходу несколько способов узнавать свое будущее: жгут бумагу, льют воск и олово, выпускают в воду сырое яйцо или, став посреди двора и глядя на крышу, наблюдают за струйками выбивающегося из-под черепицы дыма. В саму же полночь хозяйки домов, преимущественно из мещанского и сельского сословий, выходят на порог своих жилищ и зажигают в руке пук сосновой лучины, окропленной предварительно освященной водой. В этом последнем гадании имеют у них особое значение продолжительность горения, сила блеска, направление пламени, треск, величина и количество искр, так как по всем этим приметам хозяйки предугадывают, что ожидает их семьи в наступающем году: хорошее или дурное, прибыль в доме или убыток, урожай, приращение семейства, замужество взрослой дочери, болезнь, смерть и тому подобное. Ложась спать, кладут под макуру (приспособление заменяющее подушку и уже описанное мною ранее) изображение чудовища баку, украшенного вместо носа слоновьим хоботом (обстоятельство, явно указывающее на его китайское происхождение) и имеющего свойство отгонять дурные сны и показывать молодым девушкам во сне их суженого. Это много напоминает наш святочный обычай, преимущественно у купеческих дочек, класть под подушку бубнового короля с тою же самой целью. В этот же день происходит изгнание из дома злых духов, и церемония эта разделяется на утреннюю и полночную. Утром у выходной двери ставят колючее лилейное растение, юкку, на верхушку которого насаживается соленая рыбья голова, до которой злые духи очень лакомы: почуяв ее запах, они слетаются к ней изо всех углов и подполий, но, наколовшись от жадности на листья юкки, в ужасе разбегаются на все стороны. Но это еще не вполне достаточное очищение, так как иной дух все же может забиться в какую-нибудь щель и опять войти в дом на старое свое гнездище. Поэтому незадолго до полуночи старший член семьи, нарядясь в лучший свой киримон и взяв в руки полный ящик жареных бобов, обходит все комнаты, весь двор и сарайчики и чуланчики, все углы и закоулки своего дома и повсюду пригоршнями рассыпает бобы по полу и пускает ими в стены, в потолки, на крышу, приговаривая: "Да исчезнут бесы, да водворится довольство!" или "Счастье в дом, нечист из дому!" Дети подбирают бобы и тут же съедают их. Это тоже отчасти напоминает украинский обряд обсыпания хаты житом, совершаемый хозяином в Крещенский сочельник, тем более, что и там тоже происходит своего рода изгнание бесов, когда хозяева накапчивают зажженною "крещенскою" свечой кресты на печи, на всех притолоках, дверях и оконницах и окропляют весь дом крещенскою водой, сохраненною в бутылочке с прошлогоднего водосвятия. По совершении обряда изгнания бесов, вся семья садится за ужин встречать Новый год, который в эту минуту входит в растворенную дверь дома. Самый же момент его встречи называется "дуван-сан", то есть момент трех начал, подразумевая под сим начало года, дня и часа. Все поздравляют друг друга, опускаясь на колени и земно кланяясь, причем произносят слово "джу", равносильное пожеланию долгой жизни. Поэтому и за семейным ужином в новогоднюю ночь непрерывно подается блюдо лапши в силу того, что ее длинные тесьмы из теста служат символом долголетия. При поздравлении каждым испивается чашка саки. Избегают только садиться за стол вчетвером, почитая это число несчастным, как у нас тринадцать, на том основании, что по-японски "четыре" и "смерть" произносятся одинаково: "ши". По этой же причине, чтоб избежать даже косвенного намека на все, что так или иначе соединяется понятием о четырех, за новогодним ужином никогда не подается мясо четвероногих животных. Не только первые новогодние дни, но и весь первый месяц посвящается у японцев различным увеселениям и домашним радостям, имеющим основною своею темой культ благополучия и семейного счастья; поэтому его называют здесь "благополучным месяцем веселостей".

3.jpg.a67b7b48fff5cdb47e5e85ddf1acf6e3.j

20-го декабря.
Желая посмотреть, как празднуют японцы свой Новый год, мы целою компанией взяли несколько дженерикшей и поехали в наиболее оживленные части города. На улицах массы гуляющих людей и разряженных женщин с "деревами счастия" в руках, а еще более детей. Это у японцев преимущественно детский праздник, как у нас Рождество. Дети запускают множество разноцветных бумажных змеев, из которых многие снабжены трещотками, дудочками и свистульками, отчего с воздушных высот доносятся на землю слабые музыкальные звуки вроде эоловой арфы; пускают и особые фигурки летающих людей, классических героев и героинь японской древности и мифологии, а также и уродцев в образе "гишпанцев" и англичан с рыжими бакенбардами. Девочки играют в волан; почти из каждого дома несутся звуки самсинов или гото с аккомпанементом там-тама. На улицах, в лавках и чайных домах беспрестанно раздается приветственное "джу", обязательно произносимое при встрече со знакомыми и даже с незнакомыми. Между мужчинами частенько попадаются пьяненькие, но не буйного или безобразного вида. Все дома, тори и храмы украшены национальными флагами (алый диск на белом поле) и гирляндами из рисовой соломы в виде жгута, в который вплетены семиколенчатые дзиндзи и ленты из пунцовой, золотой и серебряной бумаги, а также висячие соломенные кисточки, составляющие бахромку. Вдоль тротуаров перед домами зеленеют бесконечные ряды молодых бамбуков, соединенных между собою такими же соломенными гирляндами. Между ними нередко вы видите воткнутые в землю и срезанные вкось более старые бамбучины, служащие стаканами для пышных букетов из свежих цветов. Перед каждым входом в дом, в магазин или в поперечный переулок стоят бамбуки и изукрашенные елки, а, кроме того, перед дверью красуются цветочные арки из разных листьев, преимущественно лавра и апельсина, среди которых видны золотые миканы [местные цитрусы], мандарины, померанцы, какие-то желтые цветы и кисти красных ягод вроде барбариса. Иногда арка составляется просто из двух бамбуков, соединенных своими зелеными верхушками посредством символического жгута из рисовой соломы. В том и другом случае арка означает те счастливые врата, через которые Новый год входит в дом японского обывателя, и потому необходимо должна быть готова к полуночи. Над самою же входною дверью прибивается еще гирлянда, сплетенная из рисового жгута и листьев померанца, лавра и папоротника, с особым украшением посредине, в состав которого входят пара миканов, древесный уголь, ветвь одной из съедобных водорослей и в самом центре — вареный омар или краб с длинными клешнями. Обыкновенно выбирают омара с наиболее выпуклою и округлою спинкой, которая означает счастливую старость; в жгуте же этой гирлянды изгиб и торчок каждой соломинки в ту или другую сторону имеет свое значение по особым приметам; жгут этот служит талисманом благополучия и бережется целый год, а чтоб усилить его благодетельное влияние, к нему еще привешиваются названные выше предметы. В каждом доме на особом столике, преимущественно перед божницей, ставится рисовый хлеб особенной формы в виде большой просфоры, украшенной лентами. На вопрос, какое это имеет значение, один из наших курам, спрошенный через переводчика, объяснил, что это священный хлеб, побывавший в храме, где за несколько дней до Нового года совершается бонзами особый обряд освящения хлебов, обеспечивающий урожай, и что та семья, которая озаботилась принести свой хлеб для освящения, не будет голодать в течение года.

4.jpg.46b4e38f6b7f0b2602f613450e0995f5.j

В Новый год японцы поднимаются рано, уделив для сна не более трех-четырех часов. К этому времени в каждом доме уже готова горячая ванна, а кто таковой не имеет, тот отправляется в общественную баню, где, сказать кстати, оба пола моются вместе, не позволяя себе, однако, никаких неприличных поползновений и шуток и не обращая друг на друга никакого внимания. Нарушение приличий в общественной бане сочлось бы здесь величайшим оскорблением семейной чести и общественной нравственности, и совместное мытье происходит у японцев самым обыкновенным и серьезным образом, как и всякое другое повседневное, обиходное действие. Такая совместность не возбуждает в их помыслах никакой скабрезности, свойственной взглядам европейцев, и они даже понять не могут, что европейцы находят тут скандалезного. Помывшись самым основательным образом, японская семья облекается в лучшие свои платья (люди зажиточные стараются даже одеться в Новый год во все новое, ни разу еще не надеванное) и отправляется в храм к общественному богослужению. В некоторых местностях соблюдается при этом замечательный обычай. Отправляясь в храм еще до рассвета, жители высказывают по дороге один другому не только все свои злые и грешные деяния за прошлый год, но и все свои нечистые помыслы и тайные желания, точно исповедуясь друг перед другом, и такая исповедь ведет иной раз к весьма крупным перебранкам. Отстояв в храме службу и получив от бонзы амулет в виде простой бумажки с какими-то знаками, имеющий свойство превращать дурное в хорошее, японские обыватели прибивают его к перекладине своих ворот или к притолоке дверей, и затем отправляются с поздравительными визитами сначала к старшим родным, потом к близким друзьям и почетным знакомым, далее к просто знакомым и дальним родственникам, а по возвращении домой сами принимают подобные же визиты. В каждом доме в течение всего дня с циновок не сходят таберо и блюда, в изобилии наполненные разными новогодними кушаньями и угощениями, без которых не отпускается ни один из входящих в дом. Саки и чай, конечно, составляют необходимую приправу всех угощений и отказаться от них значило бы обидеть хозяев и показать себя величайшим невежей. Надо заметить, что соблюдая относительно визитов и поздравлений самую утонченную вежливость, японцы умеют в то же время соблюдать и самые тонкие оттенки в степенях ее изъявления. Одним они делают визиты сами, другим только посылают свои карточки, которые притом бывают различных размеров: есть, например, карточки вершков в десять длиной и в пять шириной на пунцовой бумаге, прямо заимствованные у Китая; есть в половину и в три четверти меньше этой величины, с различными украшениями сообразно званию и положению лица, которому эта или другая карточка предназначается. Существенное значение имеет также и то обстоятельство, сам ли визитер завезет свою карточку или отправит ее со своим слугой, или просто отошлет по городской почте. Если карточка отправляется со слугой, то и здесь есть свои различия, смотря по тому, положена ли она в лакированный ящик, перевязанный пунцовым шелковым шнурком с кистями, или в пакет, перевязанный шелковою лентой того же цвета, или же в конверт обыкновенных размеров, но с разными украшениями, значение коих тоже не безразлично. Слуги разносят все эти карточки из дома в дом не иначе как на лакированных подносах и получают за это соответственные подарки.»
5.jpg.1ce68f5ffbb0bcd200b3caabec5b06f4.j
Тут прямо с государем!

«Мы проехали, между прочим, в Суруга, на место позавчерашнего пожара. Там кишит истинно муравьиная деятельность: что уцелело, как например, годоуны, то быстро реставрируется; новые дома строятся, а многие уже и совсем отстроились и в них открылась торговля, тогда как рядом еще тлеют под пеплом и курятся из-под мусора остатки погибших построек. У отстроенных домиков и наскоро сколоченных балаганчиков торчат бамбуки и елки, — тоже значит, и здесь Новый год справляется. Да и почему бы ему не справляться, если погорельцы, как видно по их лицам, не унывают, не вешают апатично рук, а, напротив, бодро, с энергичную заботливостью хлопочут над устройством себе жилищ. Японец верит, что Новый год так или иначе принесет ему счастье, а этого с него совершенно довольно для ясного спокойствия духа. Счастливый характер и счастливая страна, где такие характеры могут вырабатываться условиями неприхотливой жизни!
С пожарища поехали к Ниппон или Нихом-баши, поблизости которого находятся винные заводы, где приготовляется саки. Там рабочие винокуры справляли еще остатки своего вчерашнего празднества, которое ежегодно устраивается ими в последний вечер истекающего года по получении от хозяев расчета... К сожалению, вчера мы не видели его, а, говорят, оно очень интересно своею шутовскою вакхической процессией, с плясками и гимнастическими играми в честь бога-изобретателя саки, изображаемого в виде нагого человека в рыжем длинноволосом парике, перепоясанного вокруг чресл дубовою гирляндой.
Наши курама [они же рикши] устроили нам некоторый сюрприз, завезя нас в какой-то богатый купеческий дом. Входя туда, я было думал, что кому-нибудь из моих сотоварищей, вероятно, понадобилось что-нибудь купить в магазине, но оказалось, что мы попали в гости. Курама захотели сами передохнуть и выпить, да заодно уж и нам показать, как веселятся в Новый год в зажиточных домах добрые люди. Мы вошли в громадную залу нижнего этажа, служащую в обыкновенное время магазином бумажных и шелковых материй; но теперь в ней все полки были завешаны синими бумажными полотнищами, а прилавки куда-то вынесены. Зала была разгорожена ширмами на две половины; в задней нарядные девочки играли в волан, а в передней толпилось множество мальчиков и молодых людей, так что можно было даже подумать, что это смешанный пансион какого-нибудь учебного заведения. Едва мы вошли в залу, как к нам подошел какой-то средних лет японец и, отрекомендовавшись сыном хозяина дома, радушно пригласил нас следовать за собою. Мы уже принялись было ради японского этикета снимать свою обувь, но он любезно предупредил, что можно этого и не делать, так как имея частые сношения с европейцами, его оттот-сан, то есть отец, давно уже освоился с их обычаями и знает, насколько это им стеснительно. Тем не менее, не желая нарушать обычаи страны и в особенности в незнакомом доме, где нас так любезно приняли, мы скинули ботинки, что доставило всем видимое удовольствие, и в одних чулках были препровождены через жилые комнаты в обширную кухню, помещающуюся внутри дома. Там, у большого каменного очага, на особой почетной циновке, сидел почтенный старик-хозяин, окруженный самыми почетными своими гостями. Мы были представлены ему его сыном, и он, радушно пожав нам руки, пригласил нас садиться в общий круг. Тотчас же домашние слуги поставили перед нами бронзовые хибачи с тлеющими углями для гретья рук, а две дамы, вероятно, дочери или близкие родственницы хозяина, собственноручно набили для нас табаком миниатюрные трубочки. Не успели мы закурить их, как один слуга поставил перед хозяином лакированный поднос с несколькими чашками средней величины, а другой подал ему фарфоровую бутылку. Старик сам наливал из нее теплое саки и сам из рук в руки передавал каждому из нас по чашке, приподняв ее предварительно до высоты собственной склоненной головы; наконец он налил чашку и себе и, приподнимая ее таким же манером, проговорил нам какое-то приветствие. В ответ на это мы сказали ему "джу", что весьма понравилось всем окружающим, вызвав у них добродушно-довольный поощрительный смех, и выпили вместе с хозяином за его здоровье. Затем его сын повел нас в верхний этаж, где мы очутились в довольно низкой, но очень длинной зале. На противоположном конце ее был поставлен большой круглый щит из толстого пергамента, натянутый как тамбурин на обруч. То была мишень для стрельбы из лука. Тут мы нашли множество мальчиков и взрослых людей, от души предававшихся этой любимейшей у японцев забаве. Между стрелками находился и бритоголовый бонза в легком подпитии, который предложил и нам поупражняться в "благородном искусстве". На взгляд оно, кажись, дело нехитрое, и мы, ничтоже сумняся, взяли по небольшому луку и наложили на них стрелы с тупыми наконечниками, но увы! — ни одна из них не долетела до цели. А между тем, что касается до стрельбы из ружей, то все мы, как военные и охотники, более или менее мастера этого дела. Неудачи наши вызывали у японцев добродушный смех; они нам что-то объясняли, учили, как держать лук и стрелу, как натягивать тетиву, как целится, но ничего из этого не выходило; стрелы наши то не долетали, то перелетали или ложились вкось, и мы на собственном опыте изведали, что дело это вовсе не так просто, как кажется. Тут нужна не только безусловная твердость левой руки, держащей лук, не только особая сноровка, как и в какой круг целиться, но, главное, нужно знать или, вернее, почувствовать, с какой силой и насколько именно следует натянуть тетиву в зависимости от расстояния между стрелком и целью, чтобы попасть в последнюю. Искусство это требует больших и долгих упражнений, и недаром японцы начинают обучаться ему с трехлетнего возраста. Бонза оказался превосходным стрелком. Он проделал перед нами разные способы стрельбы, даже с некоторыми фокусами и в самых разнообразных положениях, — стоя, сидя, лежа, с колена, из-под руки и в обратном положении, то есть став к мишени спиной, но повернув к ней голову и часть корпуса, как бы отступая от преследующего врага, — и ни одна его стрела не минула цели. Пока таким образом показывал он свое искусство, нам опять было подано угощение, состоявшее из саки и вареной каракатицы. Подгулявшие японцы угощали и развлекали нас с необычайным, даже можно сказать, с наивно детским радушием, — и, право же, никакой затаенной неприязни к иностранцам, о которой так часто говорят здешние англичане, не заметили мы в них и тени. Впрочем, быть может, это потому, что они знали от наших кумара о нашей национальности, а русских здесь пока еще любят, считая их за добрых и честных соседей. Наконец мы спустились вниз поблагодарить почтенного хозяина за радушный прием и проститься. Тут пошли взаимные поклоны, рукопожатия и опять саки — непременно саки, в некотором роде наш "посошок", без которого в такой день здесь не отпустят гостя из дома.
Отсюда проехали мы в Асаксу, ко храму Каннон-сама. Там по-прежнему все та же ярмарка и массы народа и гуляющего, и молящегося. Посреди храма стоит большая бронзовая ваза, наполненная пушистыми прутьями только что зацветшей вербы, переплетенными веточками мирты. Детей сегодня множество, — кажись, даже больше, чем в последний раз, когда мы здесь были. Встречается много мальчиков с маленькими колчанами и луками, украшенными сосновыми веточками, и немало тоже ходит их в бумажных колпаках, наподобие бывшего головного убора даймиосов. Из девочек же почти каждая несет либо волан, либо куклу и вазончик из искусственных цветов. Радость у всех этих ребятишек сегодня просто неописуемая. В балагане восковых фигур картины и группы уже переменены и есть даже изображение нескольких эпизодов позавчерашнего пожара.

6.jpg.e0571f8afa246a18bbef8bb8e610e245.j

Пробыли мы "под Асаксой", толкаясь в народе, до заката солнца и почти не заметили, как прошло время, до такой степени полна жизни и типичного разнообразия вся эта оригинальная картина. Общая радость и веселье так подкупают и так заразительны, что вы и сами вчуже невольно поддаетесь светлому настроению этой толпы, невольно разделяете с ней ее чувства. Пока мы ехали домой, сумерки совсем уже спустились, и бесконечные прямые улицы громадного города осветились бесчисленным множеством разноцветных фонариков, которые висели целыми гирляндами вдоль домовых галерей и карнизов, непрерывными матово-огненными нитями перспективно уходили во мглистую даль и светящимися точками мигали и блуждали посреди улиц. Все дома внутри были освещены, и темные силуэты их обитателей фантастически вырисовывались на белой бумаге оконных рам, как китайские тени в театре марионеток. В мириадах огнистых точек и линий этой своеобразной иллюминации было что-то волшебное, что-то переносившее вас в забытый сказочный мир далеких детских фантазий и мечтаний. В темном небе беспрестанно шипели ракеты и рассыпались букетами разноцветных звезд. Улицы все еще были полны народа, предававшегося шумному веселью, и навстречу нам поминутно попадались компании ряженых во всевозможных фантастических масках. Весь этот люд поет, кривляется, подплясывает и лакомится с лотков уличных продавцов разными фруктами, сластями и снедями. Иногда знакомые врываются целою толпою в дом новобрачных и в шутку вымазывают им физиономии мукой или сажей: но на это не обижаются, потому таков уже обычай. Чаще же всего ряженые подкарауливают проходящих молодых женщин, чтобы слегка ударить их по спине лакированной тросточкой, и на это тоже нет обиды: напротив, это даже в некотором роде комплимент, так как подобное прикосновение знаменует, что у молодухи в текущем году непременно родится ребенок. И замечательно: в такой огромной толпе за целый день мы решительно нигде не видели никакой ссоры или драки, никакого буйства, ни малейшего безобразия, хотя весь народ ходил более менее подгулявши.»

Via

Snow

1.jpg.417309fd863ffe13219e48572e8f2f54.j

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

19. Край Ямасиро, столица, зал Ко:до:  第十九番 山城京革堂

Хана-о митэ
Има ва нодзоми-но
Ко:до:-но
Нива-но тигуса мо
Сакаринаруран


Видишь цветы?
В саду зала Ко:до:,
Нашей надежды,
Тысячи трав теперь
Расцветут

Почитаемый: Тысячерукий Каннон千手観音
Первооткрыватель: досточтимый Гё:эн 行円上人 (X–XI вв.)

2.jpg.4b98ffb4bf364c4a2d6b67a9c3e144b1.j

Столяр с Восточных холмов 東山大工某

На холмах к востоку от столицы в месте, называемом Окадзаки, жил некий столяр. Он всегда с верою чтил Внимающего Звукам из этого храма, часто утром и вечером приходил сюда как паломник. Ему сообщили, что его младшая сестра, жившая в краю Тамба в Камэяма, тяжко больна и едва ли выживет; он сразу же стал собираться в путь. А жена его, у которой был тайный любовник, решила мужа убить и подложила ему яда в сушёный рис (что берут в дорогу); он же ничего не подозревал. Для начала столяр посетил зал Ко:до: и молился там о выздоровлении сестры и о благополучном путешествии, а оттуда отправился по дороге в сторону края Тамба. На равнине Катаги его застал вечер, а ночью, когда он перебирался черед перевал Оисака, из горного укрытия выскочило двое разбойников и всё подчистую у него отобрали, так что он голым пришёл в Камэяма. Когда он рассказал, что с ним приключилось, сын сестры, силач по имени Камэяма-но Ото-уэмон, едва дослушал, побежал в горы, чтобы вернуть дядькину одежду. Прибежал и увидел: те двое горных разбойников наелись отравленного риса, заплевали всё вокруг кровью и оба лежат мёртвые. Краденую одежду и всё прочее силач собрал и вернулся домой.
В главе «Открытые для всех врата» сказано: «… если есть человек, телу которого желают причинить вред заклинаниями и ядовитыми снадобьями, то когда человек подумает о силах того Внимающего Звукам Мира, вред обратится на людей, замысливших зло», – тут точно такой случай. Жена столяра и её любовник тогда же заразились дурной болезнью и вскоре умерли, понеся кару за свои деяния: страшное дело!


___________________
Цитата взята из 25-й главы «Лотосовой сутры» (ТСД 9, № 262, 58a), перевод А.Н. Игнатовича.
Досточтимый Гё:эн известен как основатель «Шкурного зала», Ко:до:, он же храм Гё:гандзи 行願寺. Построен храм при государе Итидзё: в 1004 г. По преданию, Гё:эн был охотником, но однажды не смог вынести страданий животных, которых убивал, и ушёл в монахи, однако в качестве напоминания о своих грехах носил вместо плаща оленью шкуру; по ней и прозвали храм.
Ко:до: кроме чудес известен также мастерами страшного рассказа: в самую жаркую пору лета сюда собирались столичные жители – послушать о всевозможных ужасах, чтобы мороз по коже пробирал.
На картинке столяр собирается в дорогу, сандалию ему подает, видимо, любовник жены, а сама злодейка стоит с коробочкой риса в руке. Что за предмет висит над её головой и испускает сияние – видимо, обличая её грех, – непонятно; возможно, это сумочка с оберегом из храма.

---------------------------

20. Край Ямасиро, храм Ёсиминэ 第二十番 山城善峯寺

Но-о мо суги
Ямадзи-ни мукау
Амэ-но сора
Ёсиминэ ёри мо
Харуру ю:дати.


Проходим полями,
Направляемся в горы,
Небо пасмурно,
Но как дойдём до Ёсиминэ
Вечерний дождь перестанет.

Почитаемый: Тысячерукий Каннон 千手観音
Первооткрыватель: досточтимый Гэнсан 源算上人(983–1099)

3.jpg.4d7496644316d5a004c700c596923565.j

Основатель храма, досточтимый Гэнсан 開山源算上人

Досточтимый Гэнсан был родом из края Инаба. В утробе он причинял страдания матери, его сочли ребёнком с дурной судьбой и бросили новорожденного в горах. Однако птицы и звери ему не повредили, и три дня спустя, хоть и без материнского молока, он ещё не умер. Крестьяне подобрали его и стали воспитывать. В пятнадцать лет он поднялся на гору Хиэй и постригся в монахи, но узнав, что мать его умирает, вернулся в родные горы. Его подвижнические деяния трудно описать словами. Гэнсан не желал славы и выгоды, веровал только в Каннон, и ему явился бог-владыка этих гор, Атисака-но ками, в образе дровосека, и много десятков тысяч кабанов и оленей приходили к нему, копали ямы, ровняли холмы и впадины – удивительное зрелище! Когда государь прослышал о том, досточтимый уже построил пагоду и прожил в горах семьдесят четыре года. В третьем месяце третьего года Дзё:току [1099 г.] досточтимый сложил руки святым знаком и скончался, было ему сто семнадцать лет. Но и после смерти тело его не изменилось, не тлело, люди всячески чтили его и поклонялись ему. Подобно досточтимому Ко:ти из Этиго, носившему звание Печать Закона, он стал святым чудотворцем, в этом можно не сомневаться!


——————————————
Монах по имени Ко:ти, Печать Закона 弘智法印, Ко:ти-Хо:ин, умер в 1363 г.; его мумифицированное нетленное тело почитали в краю Этиго, об этом говорится в знаменитом одноимённом сказе дзё:рури.
На картинке горное божество в облике дровосека отгоняет волков от корзинки с младенцем, а возле неё воткнут обрядовый жезл гохэй. 

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

Затем осмотрели казармы гвардейской артиллерии — тамошние лошади и пушки Крестовскому не очень понравились, а солдаты — вполне удовлетворили.
1.jpg.b5f60aa2d1f24847d9afff336a033b36.j

«Из артиллерийских казарм переехали мы в расположенные в соседстве с ними казармы гвардейской пехотной бригады. Помещение этих двух полков можно назвать даже роскошным. Высокий земляной вал с бруствером и наружным рвом окружает обширный двор или луг, на котором там и сям красуются отдельно стоящие древние деревья. […] В одном конце этого луга находятся разные образцы полевых укреплений и следы земляных работ, в которых упражняют здесь не одних сапер, но и всю пехоту. […] Посреди луга возвышается четырехугольник двухэтажных кирпичных казарм, коих внутренний квадратный двор занят обширным учебным плацом, где мы застали утренний смотр дежурного батальона, производимый ежедневно по очереди. Это нечто в роде наших разводов. К девяти часам утра, или смотря по приказу и раньше, люди дежурного батальона в полном своем составе, по сигналу "сбор" становятся в ружье и выстраиваются на дворе, с горнистами на правом фланге. (Барабанщиков в японских войсках не полагается.) […] С прибытием полкового командира, по отдании ему воинской почести, происходит прием рапортов от батальонных и ротных командиров и осмотр людей каждой роты или одной из них, смотря по желанию полкового командира; затем поверяется дневной наряд на разные случаи и службы; тут же читается адъютантом приказ и разные относящиеся к делу распоряжения высших военных властей; в случае надобности, делаются полковым командиром замечания и выговоры или отдаются благодарности; затем следует отдача разных распоряжений по строевой, канцелярской и хозяйственной частям, и в заключение делается людям небольшое учение или церемониальный марш, после коего части назначенные в наряд разводятся по своему назначению, а остальные люди распускаются по казармам. Выход команд с казарменного двора в город и возвращение их в казармы всегда сопровождается музыкой: впереди идет горнист и наигрывает не то марш, не то сигнал какой-то. Вообще я заметил, что японский устав чрезмерно пристрастен к трубным сигналам; здесь, кажись, все и чуть ли даже не простейшие естественные отправления в домашней жизни солдата совершаются не иначе как по сигналу. В последствии, сколько ни случалось мне проезжать мимо тех или других казарм в разное время дня, и ранним утром, и довольно поздним вечером (в начале одиннадцатого часа), ни разу не обошлось без того чтобы со двора не доносились звуки каких-то сигналов. Встают по сигналу, моются по сигналу, одеваются по сигналу, молятся по сигналу, едят, чай пьют, курят, отдыхают, словом, решительно все по сигналу... Говорят будто это способствует наибольшему поддержанию дисциплины. Не знаю, так ли? […]
По окончании смотра полковой командир предложил вам осмотреть казармы, поручив одному из батальонных командиров и полковому адъютанту показать все достойное внимания. […] Обширные сени, с широкою железною лестницей во второй этаж, делят каждый флигель казарм на две равные части. Каждая из этих последних имеет по четыре большие продольные залы, две в нижнем этаже и две в верхнем. Каждая из зал служит помещением для одной роты. Ряд окон европейского устройства дает этим помещениям достаточно света и воздуха; в одной из зал окна выходят на внутренний двор, а в смежной с нею на наружный плац; внутренняя стена глухая. Для отопления служат переносные чугунные печи с коленчатыми железными трубами, выходящими наружу чрез отверстия в окнах, откуда они подымаются вертикально до уровня крыши. Каждая зала, равно как и лестница, освещается в достаточном количестве газовыми рожками. Водопроводные трубы проведены в центральное помещение каждого флигеля, где устроены резервуары для литья и металлические умывальники отдельно для каждой роты; тут же хранятся и длинные каучуковые рукава на случай пожара. Пол асфальтовый. Над дверями каждой залы вывешена доска с нумером и названием роты. При входе в роту, посетителей встречает ее внутренняя дежурная часть — унтер-офицер и двое дневальных, причем первый кричит людям "встать!", но не рапортует старшему из вошедших начальников. По приглашению последнего вставшие люди, если были пред тем заняты каким-либо делом в роде чтения, письма, шитья и т. л., могут опять сесть и продолжать свои занятия, не стесняясь присутствием офицеров. Снова подымается с места и отвечает стоя, руки по швам, только тот к кому офицер обратится с каким-либо личным вопросом.
Вдоль обеих продольных стен залы идет ряд таких же коек, как и в уланском эскадроне. В остающемся по середине длинном и широком проходе поставлен ряд длинных столов со скамейками, где люди обедают, читают, пишут, занимаются каким-либо рукомеслом и проч. Ружья собраны в обоих концах залы повзводно и содержатся пирамидами в стойках: остальная же амуниция находится при своих хозяевах и хранится на полках, над постелями. При самом входе в залу вывешена черная доска с поименным списком всех людей роты. Имена пишутся на гладких узеньких дощечках, которые вставляются по порядку ротного расчета в особые пазы сделанные на черной доске. Кто, например, отпущен в город того имя вынимается со своего места и переносится на другую доску; то же самое и в отношении больных и арестованных, для которых также имеются особые рамки под соответственными рубриками. По средине залы на видных местах ее стен висят большие черные доски, на которых начертаны белилами наиболее важные и необходимые солдату правила из дисциплинарного устава, военной гигиены и о порядке жизни в казармах. Для фельдфебеля устроена тут же при роте особая комната, а унтер-офицеры помещаются в общей зале, каждый при своем отделении, но если желают, то могут завести на собственный счет складные ширмы, которыми иногда и отделяют себе на ночь особый уголок. Впрочем, этим правом редко кто из них пользуется. На взгляд все эти фельдфебеля и унтера — совсем белогубая молодежь, так что нравственное влияние их на рядового солдата если и есть, то может поддерживаться только значением их чина, но уж никак не опытностью и солидностью возраста. Впрочем, в такой молодой, вновь испеченной армии иначе и быть не может на первое время, пока продолжительные годы доброхотной службы не создадут для нее староопытных унтер-офицеров.
Кухни устроены отдельно. Они достаточно просторны, светлы и содержатся чисто. При нас накладывали солдатский обед. От каждого взвода на кухню являлось по два человека с бамбуковыми носилками, причем помощник ревизора, справляясь в заранее сообщенной ему записке о наличном числе людей в каждой роте и ее взводах, приказывал поварам отпустить на носилки такого-то взвода, такой-то роты столько-то обеденных порций и отмечал их число у себя в книжке. Обед на каждого человека состоял из коробочки вареного риса, чашки с вареными овощами, грибами и кусками морской каракатицы политыми японскою острою соей, и из блюдечка с квашеною редькой (взамен соли) и четырьмя жареными рыбками в роде нашей салакушки. Бдят люди три раза в сутки: утром в 6 1/2 часов им полагается завтрак, в полдень обед и в шесть часов вечера — ужин. Кроме того, от казны отпускается на каждого человека ежедневная порция чая, для заварки коего в каждом отделении взвода имеются свои приспособления: хибач и металлический чайник. Продовольствие как в гвардейских так и в армейских частях одинаково и состоит преимущественно из рису, овощей и рыбы, до которой Японцы вообще большие охотники. По два раза в неделю отпускается также мясо и пшеничный хлеб, но последний по неумению выпекается дурно, и потому люди его не любят и едят мало. Вообще, вопреки ожиданиям правительства, которое ввело хлеб по совету французских инструкторов, он не заменил, да и не может заменить для людей риса, составляющего издревле их народную пищу.
Вооружение гвардейской пехоты состоит из ружья Снайдера со штыком-ятаганом. Качество мундирного сукна показалось мне несколько выше, чем у армейцев, и шьются здесь мундиры заметно щеголеватее. Форма одежды гвардейского пехотинца состоит из синей суконной фуражки с желтым околышем и кантом, синего мундира с воротником, шестью нагрудными широкими петлицами и обшлагами красного цвета, и синих штанов с красным узеньким лампасом; обувь — башмаки с гамашами; парадный головной убор — черное кожаное шако с белым буйволовым султаном, украшенное спереди бронзовою розеткой императорской гербовой астры. Форма эта довольно благообразна, только люди никак не умеют справиться с пуговками переднего брючного разреза и держать его в порядке, что производит несколько комическое впечатление, в особенности если случается в строю во время учений и церемониального марша. […]
За исключением огнестрельного оружия и сукон, вся амуниция и предметы вещевого снабжения, как-то: сабли, седла, удила, ременные и кожаные вещи, обозные принадлежности, словом, решительно все потребное для войск и относящееся до их специальностей выделывается на месте своими внутренними силами и средствами, а в последнее время начинают фабриковаться даже и ружья. За невозможностью, по естественно географическим причинам, развития в обширных размерах овцеводства, только фабрикация сукон никогда не может сделаться предметом местного производства, и потому доколе армия будет одеваться в сукно, Япония останется по этой статье ввозной торговли невознаградимою данницей английских фабрикантов.
После осмотра помещений гвардейской бригады, посетили мы армейские казармы в Токио, где расположен один батальон 13-го пехотного полка. Мы приехали туда вместе с командиром сего полка, полковником Ямазо-Сава. По общему типу всех японских казарм, эти расположены также четырехугольником, обрамляя собою большой квадратный двор или внутренний плац; но самые постройки здесь носят уже барачный характер, и я далеко не нашел того комфорта в помещении каким окружен солдат гвардейский. Впрочем, Японец, благодаря счастливому климату своей страны, а еще более своей выносливости и безразличной привычке к летнему зною и зимнему холоду, не требует строений особой прочности и не претендует, если из щелей и бумажных окон его обвевает струями довольно резкого, холодного ветра. Здесь сохраняется тот же характер размещения людей, по шести человек в отделении, со всеми приспособлениями, какие мы уже видели раньше: те же надпостельные полки, те же настенные доски с поименными списками людей и выписками из дисциплинарного устава и проч. Разница та, что вместо газа горит керосин в подвешенных под потолок лампах, а чугунные печи заменяются сложенными из кирпича хибачами, которые устроены в полу, на срединном проходе, между столами, с таким расчетом чтоб один хибач приходился на середине против четырех отделений. В хибачах постоянно тлеют уголья; но так как между оконными рамами всегда есть достаточно щелей, то людям не грозит опасность серьезного угара, а к маленькому они привыкли еще с детства. Вообще японцы не знают иного способа согревать свои жилища как посредством хибача, который в одинаковом употреблении у них и зимой, и летом. Но так как зимний ночной холод становится порой весьма чувствителен, то они обыкновенно покрываются, вместо одеяла, длинными и широкими халатами, подбитыми очень толстым слоем ваты; в войсках же необходимость таких ночных халатов заменяется тремя и даже четырьмя байковыми одеялами, из коих четвертое, как выслужившее свой срок, поступает в полную собственность солдата. Одеяло N 1, как смотровое, не употребляется в дело в течение известного срока и настегивается в скатанном виде на ранец только для смотров и парадов; одеяло N 2 носится на ранце в карауле и на простых ученьях, так что для покрыванья ночью служат собственно номера 3-й и 4-й, из коих N 3 поступает на ранец во время маневров, при бивуачном расположении, а N 2 развертывается для покрывания на казарменных постелях только при значительном холоде.
При каждой роте имеется особое помещение для фельдфебеля, и рядом с ним отгораживается небольшой светлый уголок для ротной канцелярии; при батальоне же полагается дежурная комната для офицера, куда, между прочим, сходятся все служащие в батальоне офицеры для бесед за чашкой чая и разных занятий, касающихся их службы. В дежурной же комнате производятся разбирательства по разным жалобам, происходит суд и налагаются на виновных дисциплинарные взыскания.
Ружья в этом батальоне не все еще заменены новыми системы Снайдера; рядом с последними я заметил не мало старых игольчатых, прусских.
Кухня, ванны и карцер таковы же, как и в прочих казармах. Вообще же казарменная служба и даже, по возможности, самая жизнь устроена по образцу французской. Из офицеров, только один заведующий хозяйством, да иногда командир части обязательно живет в казармах; остальные помещаются вне их, на вольных квартирах, и от того зачастую в помещении целого полка не встретишь, за исключением дежурного, ни одного офицера. Понятно, что это должно чувствительным образом отзываться на внутреннем порядке и дисциплине казарменной жизни, особенно при составе фельдфебелей и унтер-офицеров слишком юных годами и служебною опытностью. Хотя недостаток этот отчасти искупается тем, что в Японском народе вообще развито чувство долга, нередко переходящее даже в нечто рыцарское, тo все же мне кажется что внутренняя, домашняя дисциплина оставалась бы здесь в значительном выигрыше если бы батальонные и ротные командиры обязательно жили в казармах.
* * *
Сегодня (18-го декабря), около полудня вспыхнул пожар в квартале Суруга, лежащем к северу от замка, в округе Сото-Сиро, а к двум часам дня двух тысяч домов как не бывало... Но это здесь считается еще пустячным, маленьким пожаром. Каковы же большие!
Мы были во дворе артиллерийских казарм, когда вдруг раздались звуки набата. Со всех сторон несся тревожно-учащенный звон колоколов, возвещавший начало народного бедствия, которое, впрочем, повторяется здесь так часто, что уже и не считается особенным бедствием, а служит скорее грандиозным бесплатным спектаклем для многого множества токийских обывателей.
Пожарная часть организована в японской столице далеко не удовлетворительно. По всему городу разбросано несколько десятков легких каланчей с вышками, откуда дежурные полицейские сторожа постоянно наблюдают, не загорелось ли где в окрестности, и чуть кто из них заметит подозрительный дым, тотчас же дает с вышки сигнал своей пожарной части. Кроме этих каланчей, каждый квартал имеет еще свой собственный набатный пункт и пожарный пост, а иногда и два, и три, смотря по величине квартала. Следуя по любой из несколько значительных улиц, вы непременно заметите на каком-нибудь перекрестке высокий мачтовый столб со ступеньками, представляющий вертикальную гимнастическую лестницу, прикрытую двускатной кровелькой, под которою висит бронзовый колокол в форме римской тиары. Чуть только кто из жителей заслышит сигнальный звон с каланчи или заметит выставленный на вышке красный флаг, тотчас же кидается к ближайшему набатному пункту и, вскарабкавшись по ступенькам на вершину столба, принимается что есть мочи учащенно звонить, высматривая в то же время, где загорелось. Звуки набата в ту же минуту перенимаются от него на соседних пунктах, и не пройдет двух, трех минут, как призывный звон уже стоит над целым городом.
Каждый квартал обязательно имеет свою пожарную команду, формируемую из охотников на жалованье от правительства. Но команды эти вовсе не имеют своего обоза, они пешие как в Константинополе, и потому часто поневоле запаздывают своим появлением. Каждая из них вооружена известным количеством багров, топоров и прочим и одним небольшим брандспойтом, который украшен для чего-то медным вызолоченным шаром и таскается на плечах четырьмя носильщиками. Каждой команде присвоен особый флаг с изображением ее отличительного знака и имени квартала. По первой тревоге вся корпорация пожарных в каждом квартале сбегается к своему депо и, забрав инструменты, поспешно следует рысцой за своим вожаком-флагоносцем, выкрикивая по пути имя того участка, где загорелось.

2.jpg.9c935d807ff094ac17c63ff44d3d1c21.j

Пока пожарные пробегают по улицам, к ним присоединяется масса празднолюбопытного люда, жадного до всяких зрелищ, и таким образом каждая команда является на пожар окруженная и сопровождаемая громадною толпой, из-за которой ей часто невозможно даже продраться к месту действия иначе, как прокладывая себе дорогу кулаками. Но еще до прибытия пожарных, первыми кидаются тушить огонь все ближайшие соседи и все прохожие, случайно очутившиеся на месте. Для подаяния этой первой помощи по всем улицам Токио (да и не одного Токио, а всех вообще японских городов и даже большинства селений), по распоряжению правительства, стоят впереди тротуаров, на известном расстоянии друг от друга, большие кадки и четырехугольные ящики всегда наполненные водой и покрытые доской, на которой устанавливаются несколько ведер в виде пирамидки с двускатным досчатым навесцем. Многие домовладельцы и хозяева магазинов устраивают еще и на собственный счет такие же приспособления перед входом в свои дома и торговые заведения. А кроме того на галереях верхних этажей и на крышах домов обязательно имеются тоже баки и кадки с водой, ведрами и швабрами для смачивания стен и деревянных частей крыши; в каждом доме со двора непременно приставлена к карнизу кровли пожарная лестница. Но увы! — все эти приспособления оказываются почти бессильными против здешних пожаров. Огонь работает тут с такою быстротой и всепожирающею силой, о каких в европейских городах не имеют даже и приблизительного понятия.»
3.jpg.57a9d3a88b7e8efc5ad300daf055b885.j
Сиба Ко:кан. Тушение пожара по-старояпонски и по-европейски

«Еще не успел прекратиться набатный трезвон, при первых звуках которого мы поспешили подняться на вал, окружающий казармы, чтобы посмотреть, где горит, как несколько десятков домов уже были охвачены пламенем. Огонь со свистом и треском не только бежал полосой, гонимый на восток западным ветром, но как бы прыгал и швырялся в разные стороны: поминутно загоралось то тут, то там в таких местах, где казалось бы рано еще ожидать пожара. Это была уже работа массы искр и головешек, сыпавшихся во дворы и на крыши домов, расположенных далеко еще впереди линии пожара. Не прошло и получаса, как весь участок Суруга, до восьми верст в окружности, представлял одно сплошное бушующее море пламени. Множество народа стояло на валу канала Тамори-ики и любовалось этою чудовищно-грандиозной картиной, в то время как жители объятых пожаром кварталов точно муравьи бежали из пылавших улиц к воде, таща за плечами детей, а в руках разные пожитки. Мы видели, как на крышу одного из ближайших домов двое каких-то людей вынесли на веревке изображение Фудоо, вставленное в блестящую звездообразную раму. Фудоо — это дух огня, пользующийся особым почитанием у буддистов, по верованию коих он и насылает и прекращает пожары, как и вообще всякое несчастье. Фудоо изображается со страшно суровым лицом, весь окруженный ореолом пламени, держа в правой руке поднятый кверху меч. а в левой — аркан, свернутый кольцом. Люди на крыше загоревшегося дома, высоко подняв свою звезду, старались держать его изображение навстречу огню и с замечательною настойчивостью исполняли это среди жестокого жара, пока наконец и сам их Фудоо не загорелся. Тогда его поспешно потушили и еще поспешнее убрались вместе с ним с крыши, после чего через какую-нибудь минуту дом вспыхнул и сгорел дотла. Но замечательно и даже непонятно, каким образом уцелел соседний с ним деревянный домишко, на самом берегу канала, тогда как непосредственно вокруг него кипело огненное море.
Пожар между тем надвигался все вперед и вперед, к востоку, на торговые кварталы Сото-Сиро, этого токийского Сити. Там на всех крышах стояли люди и окачивали их водой, но все усилия их были тщетны. Оставаясь на своих постах до последней возможности, они едва успевали спасаться сами, уже в то время, как дым и пламя начинали пробиваться наружу из-под кровель. К счастью, ветер стих, и в начале третьего часа дня дальнейшее распространение огня было прекращено.
По окончании осмотра казарм 13-го полка, я проехал на пожарище. На берегу канала валялись груды спасенного имущества, но в них, к удивлению, преобладал всякий домашний хлам, вроде циновок, одеял, узлов носильного платья и кое-какой самой обыкновенной утвари, да и той-то было немного; ценных же вещей я решительно ни одной не заметил. По всем видимым признакам казалось, что сюда сволочено лишь то, что случайно попало под руку, а между тем участок Суруга один из самых богатых в Токио. Но недоразумение это разрешилось для меня в самом непродолжительном времени, как только я осмотрелся на самом месте еще догоравшего пожара.
Громадная площадь в несколько квадратных верст представляла лишь черные квадраты да параллелограммы подворных участков, покрытые грудами битой черепицы и тлеющих углей и разграниченные между собою более светлыми полосами бывших улиц и переулков. На этих пустырях одиноко торчали только потрескавшиеся от пожара и почерневшие от копоти несгораемые магазины или так называемые годоуны. Каждый зажиточный домовладелец, а тем более купец и магазинщик непременно строит годоуну у себя на дворе или рядом с лавкой, чтобы в случае пожара сохранить в ней наиболее ценные вещи и товары. На вид годоуна представляется узковато-высоким домиком или башенкой на квадратном основании, об одном окне под двускатною, укороченною кровлей из аспидно-серой черепицы; строится она из обожженного, но чаще из сырцового кирпича, штукатурится как внутри, так и извне толстым слоем белого или темно-серого цемента и снабжается железною дверью и железным наоконным ставнем, которые пригоняются на своих петлях так, чтобы можно было затворить их наглухо и совершенно вплотную к их железным вмурованным в стену рамам. Во многих случаях такие двери и ставни покрываются снаружи слоем черного цемента, толщиной вершка в четыре, а там, где этого нет, над окном и дверью вбивается по паре железных крючков, на которые в случае возможности навешиваются сильно пропитанные водой циновки или холщовые брезенты, чтобы железо не раскалялось от жару. Дальнейшая поливка этих завес в том случае, когда пожар окружающих построек уже заставил бежать прочь всех обывателей, лежит на обязанности пожарных, и эти последние, как уверяют, настолько добросовестны, что, заливая горящие дома, никогда не забывают направить, между прочим, струю воды и на соседние годоуны. Говорят также, что не было еще примера, чтобы годоуна, оставленная на попечение пожарных, оказалась потом разграбленною; поэтому сложив все ценное в годоуну, хозяева преспокойно удаляются с пожара и присоединяются к толпе зрителей, предоставляя свои жилища в жертву пламени. Вот почему и на канале не встретил я в груде сложенных пожитков ни одной ценной вещи; там было свалено лишь имущество бедняков, которым, в сущности, кроме своих циновок и носильного платья и спасать-то нечего. За исключением этих годоун и помянутого домишка на берегу канала, да еще построек нашей духовной миссии на Суругадае, не уцелело на всем пространстве решительно ни одной постройки. Сгорели, между прочим, знаменитые магазины шелковых материй купца Матсуйи, на улице Ооден-маци, где погибло много ценных товаров, которых не успели сложить в годоуны.
Но замечательное дело: огонь еще тлел на пожарище в грудах углей и головней, и даже самый пожар еще не кончился в восточном конце Суруга, а многие погорельцы уже принялись строиться вновь на том же самом месте. Одни из них расчищали себе площадки, другие таскали бревна, бамбучины, циновки и доски, третьи ставили временные шалашики и ятки, так что к вечеру на расчищенных площадках было сколочено немало животрепещущих балаганчиков, где уже шла торговля уцелевшими от огня вещами.
Еще одна удивительно характерная черта в японцах: ни во время самого пожара, ни тотчас же по окончании его, я не заметил ни одного погорельца, у которого на лице выражалось бы горе, печаль или хотя бы только сожаление о погибшем имуществе, напротив, все они живо, энергично работали над возведением новых своих временных построек и делали это по наименьшей мере с равнодушными, если даже не с веселыми физиономиями; то там, то здесь мелькали приветливые улыбки, слышался порой добродушный смех и неизменно соблюдались обычные вежливости.
Казалось бы, после такого пожара, массы людей должны остаться окончательно без крова, но нет — не остаются. Здесь на этот счет чуть ли не с незапамятных времен выработана своя превосходная практика. Погорельцы уходят прямо к родным и знакомым в уцелевшие кварталы, а если у кого нет подобного пристанища, то на помощь погорельцу приходит само правительство. Полицейские власти тотчас же во всех концах города вывешивают объявления и возвещают во всеуслышание через особых глашатаев о том, какие кварталы, по распоряжению губернатора, назначены под временное помещение погорельцев и сколько семейств в каждом из этих кварталов могут разместиться у обывателей. Каждому погорельцу они тут же на месте выдают заранее уже заготовленный на подобные случаи бланк, служащий ему свидетельством, и направляют его в один из назначенных кварталов, а там уже местные полицейские чиновники лично наблюдают за правильным распределением постояльцев. В каждый квартал попадает их ровно сколько назначено, отнюдь не более, чтобы не обременять излишком обывателей. И никто из домохозяев никогда и никому не отказывает в гостеприимстве этого рода, ибо каждый знает, что завтра же сам легче легкого может очутиться с семьей в таком же положении. Погорельцы могут проживать в отведенных им помещениях пока не обстроятся, на что в Японии требуется очень немного времени: какая-нибудь неделя, много полторы, и новый домик готов. Правительство же заботится и о пропитании на первое время тех, кто решительно все потерял в пожаре и даже ссужает их строительным материалом. Для этого здесь и имеются казенные рисовые магазины и лесные склады.
Замечателен, между прочим, вот какой обычай: на другой же день после пожара все родные, друзья и даже просто знакомые являются к погорельцу с изъявлением своего соболезнования, причем каждый из них непременно приносит ему в дар какую-либо из необходимых в хозяйстве вещей: один несет циновку, другой связку бамбучин, третий ведро, четвертый миску, чайник, одеяло и так далее. Таким образом из этих дружеских приношений у погорельца на первое, самое трудное время, составляется более или менее все необходимое для первоначального обзаведения. Прекрасная черта взаимопомощи.
Мне сообщили, что эта же самая часть города шесть лет тому назад выгорела вся дотла, точно также же, как и сегодня. Вообще, местные статистики вычислили самым обстоятельным образом, что в течение семилетнего периода обыкновенно выгорает и вновь отстраивается весь город. Таким образом, пожары совершают здесь как бы правильный круговорот, и это уже, так сказать, свой предопределенный порядок, его же не прейдеши.»

4.jpg.b02d8095df96a07cd6bd5c45c6f52828.j

Via

Snow

1.jpg.9790466b87246e6e3bc41d54f84f62e3.j

Есть такой хороший корейский сериал, «Царевна Супэкхян» (제왕의 딸수백향, она же «Дочь короля, Су Бэк Хян»). Действие там происходит в древнем царстве Пэкче, в начале VI века, и бойцы отборного отряда пэкческой гвардии там все мечены, как сказано в переводе, «татуировкой тапира» (играющей немалую роль в сюжете). Понятно, что никаких малайских связей у Кореи тогда не было и быть не могло, не говоря уж о южноамериканских. Но любопытно было бы разобраться, о каком звере идёт речь.
Это, в общем, несложно. Тапир по-корейски действительно, как и говорится в фильме, «мэк» (맥, 獏), и название это он перенял у баснословного чудовища с туловищем медведя, лапами тигра, хвостом коровы, хоботом слона и с иногда со слоновыми же бивнями, а иногда с кабаньими клыками. По-китайски этого зверя звали «му», но там он оказался не очень любим (хотя его головы охотно изображали на концах балок в богатых домах); а вот его японский родич «баку» приобрёл большую народную любовь, поскольку питается ночными кошмарами и очень полезен тем, кому часто снятся дурные сны. (Заодно он кушает и слишком пылкие страсти и надежды, особенно несбыточные, что тоже полезно.) В Японию баку пришёл как раз из Кореи — где-то веке в пятнадцатом, а к токугавским временам его уже вовсю и на картинках печатали, и нэцкэ в виде этого доброго чудища резали.
2.jpg.cce9789a1087084290009664d0d3efb9.j
Как видим, представляли его по-разному — то он больше похож на слона, то на кабана…

В самой Корее зверь мэк вошёл в моду на две-три сотни лет раньше, в государстве Корё. Представляли его примерно вот так:
3.jpg.3dce2e8c3c0cb4969c6c27d7a8984b34.j
Правда, здесь его рацион был немного иной: помимо страшных снов (и даже несколько охотнее), он поедал железо. В честь чего и получил второе прозвание — «Железоед», Пульгасари (불가사리). Именно про него был снят знаменитый северокорейский фильм 1985 года, история которого сама по себе вполне приключенческая: южнокорейского режиссёра Син Сан Ока ради этого похитили, потом, уже сняв фильм про Железоеда, он бежал… Фильм сейчас выглядит довольно наивным и нравоучительным, но всё равно трогательный. Маленького игрушечного Пульгасари слепил из рисовой каши для своих детей кузнец — борец за справедливость и узник злого князя. Сам кузнец в тюрьме умер, а игрушка ожила, стала расти, превратилась постепенно в огромное железное чудовище и пошла защищать простой народ, разнося княжеские войска и пожирая оружие, включая пушки. Князю после долгой борьбы пришёл конец, народ возликовал. Но питается-то Пульгасари всё равно железом, и чем он крупнее — тем больше еды ему требуется. Покончив с пушками и латами, он перешёл на сельхозинвентарь, и начался голод. Дочка кузнеца объяснила своему питомцу, чем это скоро кончится, он усовестился и покончил с собою (причём осколки разлетелись в разные стороны и всё железо вновь вернулось в землю). В концовке на свет появляется новый Железоед — пока маленький и милый…
Всякий северокореец понимал (а кто не понимал — тем объяснили), что Пульгасари — это образ капитализма, который сперва прогрессивен и губит феодализм, но потом сам становится бедствием для простого народа.
Правда, Пульгасари в фильме выглядит совсем не хоботным и мало похож на зверя мэк:
4.jpg.a26dd103571ba02a84b49fe3b2da4253.j

Но это пока ещё не отвечает на тот вопрос, который мы поставили в начале: откуда взялась «татуировка тапира» в сериале? Действие северокорейского фильма отнесено к условному XIV веку, сам Железоед в корейском фольклоре появился незадолго до этого, а царевна Супэкхян и её товарищи делают свои наколки на восемь сотен лет раньше! Да и выглядят эти татуировки не слишком похоже не только на киношного Пульгасари, но и на хоботного зверя мэк со средневековых картинок. А именно вот так:
5.jpg.0c5bcc726ee6fefaed67d94bfb080457.j

Тем приятнее было обнаружить образец для этой татуировки на сайте Музея Пэкче. Среди экспонатов как раз примерно той поры, когда происходит действие «Царевны Супэкхян» имеется вот такое бронзовое существо — кажется, игравшее роль курильницы:
6.jpg.fa349b2662b01331900168834173f7b9.j

Доказательств, что это именно зверь мэк, а не, скажем, сильно стилизованный медведь или кабан, вроде бы нет — но сходство очевидно, несмотря на отсутствие рогов. Очень симпатичное существо, по-моему. И в сериал хорошо вписалось.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.9a0000761ffce5347eae300272b4cb10.j

«Отведав в министерском ресторане свежих устриц, весьма мясистых, но отличающихся несколько своеобразным привкусом, что, впрочем, не вредит их съедобности, отправились мы в соседнюю часть города, известную под названием Асакса-Окурамайя, взглянуть на знаменитый тамошний храм Кинриусан, посвященный Кваннон или Каннон-сама — буддийскому божеству, играющему роль посредника между землей и небом.
От Уэнно до Асаксы, по здешнему очень близко, — не более двух верст; поэтому через четверть часа мы уже остановились перед проходом, ведущим ко главному порталу храма и, выйдя из дженерикшей, были тотчас же подхвачены потоком густой толпы, двигавшейся вперед, в то время как другой подобный же поток, о-бок с первым, следовал ему навстречу, в обратную сторону. Весь круговорот этого движения совершался чрезвычайно спокойно и чинно: не то что давки, даже толкотни было мало, и нигде ни малейшего беспорядка. А между тем полицейских почти не видно. Как хотите, это такое удивительное уважение к порядку, какого нигде в Европе не встретишь. Тут перемешиваются все слои общества, и на всех лицах вы явно читаете чувство добродушной веселости и вежливого, деликатного внимания к окружающим. Японская толпа — толпа вполне благовоспитанная.

2.jpg.ecdc192bf9f384aece2666e89c77d3ee.j
Широкий, вымощенный плитой проход, по которому мы теперь двигались, проложен с юга на север через площадь, служащую местом постоянной продажи цветов и растений. В настоящее время по обеим сторонам его расположились временные лавочки и ятки. Здесь теперь специальная ярмарка детских игрушек, очень напомнившая мне по своему характеру наши петербургские "вербы". Надо сказать, что в последние четырнадцать дней последнего месяца в году всегда происходит в Асаксе большая ярмарка, которую ежедневно посещают сотни тысяч народа не только из города и его окрестностей, но также из ближайших провинций; вход открыт с восхода солнца и до полуночи. По вечерам во всем квартале Асаксы зажигается разнообразная иллюминация, в которой, однако, преобладают красные фонари как выражение довольства и веселости; то там, то здесь беспрестанно вспыхивают бенгальские огни, а с моста Риогоку взвиваются в темное небо ракеты, рассыпаясь разноцветными звездами, в то время как на Огаве с плотов и лодок бьют огненные фонтаны, вертятся огненные колеса и спирали, и батальным огнем идет неумолкающая трескотня китайских "шутих" и звездчаток. Каждая семья в эти дни непременно посетит, и даже неоднократно, асакскую ярмарку вместе со своими чадами и домочадцами. Тут специально детский праздник. Доброе божество Каннон-сама, желая усладить для смертных под конец года нелегкий жизненный путь, пройденный ими в течение одиннадцати с половиной месяцев и оставить в их душе доброе чувство примирения со всеми пережитыми за год неприятностями и невзгодами, радушно открывает весь район своего святилища для детского праздника, так как божество это знает, что для японской семьи нет большего удовольствия, как доставить радость своим детям.
Между детскими игрушками асакской ярмарки наиболее видное место принадлежит воинственным предметам вроде жестяных самурайских сабель, бердышей и самострелов. Наряду с этим очень хороши по своей натуральности куклы людей и животных с движущим или звуковым механизмом и обыкновенные, а также всевозможные коробочки и иные изделия из плетеной соломы и бамбуковых волокон; но в особенности замечательны игрушки из тесового дерева (некрашенные), которые являются скорее даже сельскохозяйственными моделями, годными хоть сейчас в любой музей. В этом последнем отделе выдаются по художественности своего исполнения модели японских домиков и храмов, мореходных фуне и разнохарактерных лодок, повозок, сельских орудий и домашней деревянной утвари. Но вот и дань современности и прогрессу: мы видим целый железнодорожный поезд с заводным механизмом в локомотиве; видим и винтовой пароходик, который при помощи такого же механизма может плавать по садовым прудам и канавам; во многих деталях этих последних игрушек преобладает тот же модельный характер, то есть стремление как можно точнее передать все, что есть в действительности. Немало тоже продается тут воздушных змеев (одна из популярнейших и самых любимых игрушек в Японии), вееров и пестрых зонтиков, воланов в виде разрисованных кипарисных лопаток, искусственных цветов, бабочек, птичек, красных фонариков и тому подобного. Не менее важную роль, конечно, играют на этой ярмарке разные фрукты и сласти. Внимание маленьких лакомок более всего привлекают торт-кастера и очень вкусные вяленые плоды какого-то фрукта вроде большой сливы, известные здесь под названием каки, тогда как взрослые лакомки, по-видимому, предпочитают обсахаренные бобы, горох и кукурузные зерна. Наряду с игрушечными и кондитерскими лавками, встречаете вы "под Асаксой" и торговлю съестным как в разнос, так и под ятками. где для приманки гуляющей публики очень аппетитно выставлены жареные рисовые пирожки и шарики, облитые острою бобовою соей, жареная и сушеная рыба и дичь, куры и утки, блюда из трепангов, каракатиц и акульих жабр, разные соленья, варенья и маринады, имбирь и другие пряности. В некоторых лавочках продаются деревянные чашки, тарелки и подносики с очень искусно вырезанными рисунками вроде цветов, насекомых и птиц в сопровождении стихов и пословиц, очень бойко написанных с помощью только резца. В других лавчонках вы можете сделать большой выбор фарфоровых флакончиков и миниатюрных чайничков очень разнообразной и всегда изящной формы, вылепленных из красной, черной и серой глины; все эти вещицы тоже с надписями и рисунками. Затем идут писчебумажные лавки, щеголяющие в особенности пачками слегка разрисованных конвертов и разнообразными письменными приборами, книжные лавки с изданиями для детей и народного чтения и лавки народных и детских лубочных картинок. Тут вы находите большой и разнообразный набор сюжетов религиозных, национально-исторических, юмористических и педагогических. В особенности интересны последние, обыкновенно предлагаемые покупателю целыми сериями, из коих одна изображает, например, от начала до конца всю процедуру возделывания и дальнейшей обработки риса, другая — такую же процедуру ухода за шелковичным деревом и червем и все шелковое производство, третья — культуру хлопчатника или чайного куста и фабрикацию чая; затем идут серия замечательных мест, городов и храмов Японии, разные ремесла и промыслы в картинках, и все это с пояснительным текстом тут же, где-нибудь сбоку, на полях рисунка. Очень хороши также азбуки, где каждому знаку соответствует изображение какого-либо предмета с созвучным ему названием.
Необходимо заметить, что вся асакская ярмарка отличается просто баснословною дешевизной, так что наш брат-европеец не понимает даже, из-за чего тут стоило работать. Кажись, мы много уже перечислили всяких выставленных вещей, но этим далеко и далеко еще не исчерпано все разнообразное содержание асакской торговли. Так, например, тут в это время идет очень бойкая продажа некоторых предметов, специально предназначенных согласно древним обычаям страны для наступающих праздников, а именно, к проводам старого и встречи нового года. Вот, например, из кадушек, наполненных водой, торчат свежесрезанные, усыпанные только что распустившимися цветами ветви сливы и других фруктовых деревьев, которыми на Новый год непременно должно быть украшено жилище каждого домовитого японца даже и в том случае, если оно заключается в бедной, плавающей по каналам лодке. Вот так называемые "дерева счастия", способствующие домашнему благополучию и в особенности счастью и здоровью детей, а потому обязательно долженствующие находиться в каждой семье ко встрече Нового года. Для дерева счастия срезывается пушистая ветвь плакучей ивы, на прутики которой навешиваются цветные бумажки, семиколенчатые бумажные джин-дзи и разные амулеты, из коих каждый имеет свое аллегорическое значение; тут вы видите между ними сделанные из воска или рисового теста рыбу тай, маску толстощекой Окаме — добрейшей, чадолюбивейшей и толстейшей из фей японской мифологии; далее на прутьях болтаются игральные кости с очками и кости домино, золоченые кружки и пластинки, изображающие денежные знаки, в особенности золотые кобенги [кобаны, крупные монеты], разные картонажи, блестящие зеркальца, стеклянные шарики и фольговые фигурки, пряники и конфеты. Эти дерева счастия дарятся родителями и домашними друзьями малолетним детям как новогоднее приветствие с пожеланием всех тех благ, которые аллегорически представляются навешанными на ветки вещицами. Вот продаются красные яйца, совершенно такие же как у нас на Святой неделе; здесь, говорят, принято блюдом таких яиц украшать новогодний семейный обед и одарять ими домашнюю прислугу и родственников, являющихся в дом с новогодним визитом. Наконец, вот большая лавка с огромным выбором самых разнообразных масок, носов, париков и фантастических костюмов, так как обычай ряжения под Новый год издревле распространен в Японии, не менее чем у нас на Святках. Эту лавку вы еще издали можете признать по громадной маске толсторожей Окаме, качающейся над толпой на конце длинной и гнутой бамбучины. И каких только нет тут рож и лиц — и людских, и скотских, и совершенно фантастических! Даже рыжеволосого, длиннозубого Джон-Буля и того найдете. Впрочем, тут же можно найти не только маски, но и превосходно вырезанные из дерева и до живости натурально разрисованные головы представителей разных японских общественных и этнографических типов для музейных манекенов. Это все произведения мастерской знаменитого токийского игрушечного мастера-резчика и лепника Бенгоры, отличающегося также своею замечательною дешевизной. Много есть тут и других лавочек, торгующих масками, но Бенгоре по справедливости принадлежит пальма первенства.
Я заметил, что детский мир в особенности интересуется здесь двумя приманками. Множество живых любопытных глазенок устремлено, во-первых, на бродячего артиста, который, присев на корточки перед своим лотком, вылепливает из какой-то желтоватой, смолисто-тягучей, но быстро крепнущей мастики разных петушков, коньков, собачек и человечков. Делает он это преоригинальным образом, а именно: берет в рот соломинку с насаженным на другой конец ее комочком мастики и начинает в нее дуть; по мере того, как комочек, скатанный перед тем на соломинке в шарик, начинает раздуваться подобно мыльному пузырю, артист с помощью собственных пальцев придает ему формы того или другого животного, затем тут же раскрашивает свою фигурку и любезно подносит ее в подарок по очереди одному из окружающих его детей. Родители в оплату за такую любезность обыкновенно бросают ему на лоток какую-нибудь мелкую монету. Таких искусников я видел здесь несколько, и все они прекрасно зарабатывали себе на своих маленьких презентах.

3.jpg.e76d83b3189caf61c14fcb8a2a41db72.j
Второе, что еще больше привлекает детей, — это обычай выпускать на волю птичек, совершенно сходный с таким же обычаем у нас. И тут, точно так же, как у нас, птицеловы выходят на базар с десятками клеток на лотке или на коромысле и предлагают малолетнему люду сделать доброе дело — подарить свободу пленникам-пичужкам. Дети с величайшею охотой окружают птицелова и сами выбирают и выторговывают у него птичек, сами отдают за них деньги и сами же растворяют клетку, приподнимая ее вверх на воздух. И когда освобожденная птичка радостно взовьется к небу, толпа маленьких анко и мусуме (анко — мальчик, мусуме — девочка.) приветствует ее радостным кликом и долго следит за нею глазами. Все они знают, что птичка полетит к лучезарной богине Тенсе и расскажет ей, какие в Японии есть добрые дети и как какой-то маленький анко выкупил ее из неволи. Кормление голубей, живущих при асакском храме, тоже входит в круг детских обычаев данного периода. На время ярмарки голубятники запирают по несколько пар этих птиц в продолговатые плоские клетки и выносят их в ряды, выставляя на клетках блюдца с ячменем и вареным рисом. Дети покупают этот корм и собственноручно сыплют его голубям сквозь верхнюю решетку клетки. Все такие обычаи рассчитаны, видимо, на то, чтобы развивать в детском сердце добрые чувства. Вообще детей тут множество; над обоими потоками толпы так и носятся звуки радостных детских голосов, свистулек, трещоток, летают бумажные бабочки, зеленые и красные каучуковые шары, а еще выше парят нарядные змеи и бумажные человечки в виде каких-то гномиков и уродцев Джон-Булей.
Но вот течение толпы принесло нас к высокому деревянному порталу вроде триумфальных ворот, где с обеих сторон его фронта в высоких нишах стоят два идола-гиганта. Это Нио-джины — небесные стражи, оберегающие вход в священную ограду от злых духов и людей, являющихся с нечистыми намерениями. Обе фигуры, поставленные в грозных позах, очень искусно и пропорционально вырезаны из дерева; головы, лица и обнаженные части их тела сплошь покрыты кроваво-красною краской, а драпировки одежд — зеленою с золотыми узорами; лица же чрезвычайно экспрессивные отличаются грозным и даже зверским выражением, так что этих Нио-джинов скорее надо бы назвать адскими, чем небесными стражами. Но, несомненно, эта рельефная экспрессивность должна производить некоторое впечатление на суеверное чувство. Перед каждым из этих идолов на решетках и пьедесталах навешаны приношения, состоящие из нескольких десятков соломенной обуви (зори), обязательно оставляемой здешним Нио-джинам благочестивыми странниками, возвращающимися домой после трудного восхождения, по данному обету, на самую вершину священной Фудзиямы. Таков уже издревле заведенный обычай. Портал этот называется "Княжескими воротами"; весь он раскрашен красною, черною и зеленою краской; часть его стен покрыта резьбой из мелких шестигранников, напоминающих пчелиные соты, а в самом пролете подвешены к потолку громадные цилиндрические и шарообразные фонари с черными письменами.
Ta же толпа понесла нас отсюда и далее. Мощеный тротуар в виде прямой, широкой улицы продолжается до самого храма, будучи точно также обставлен с обеих сторон циновочными ятками; но предметы торговли здесь уже другого характера. Под навесами этих яток вы встречаете разные священные буддийские изображения, деревянные и бронзовые статуэтки идолов, восковые и курительные свечи, кадила и кропила, домашние божнички, четки, ладовки, амулетки и т. п.

4.jpg.993a743a8f35147b6adf0350fff5d6ab.j
Внутри храмовой ограды, от главного пути, носящего название Кинджусан Акса-тера, идут в обе стороны несколько поперечных каменных тротуаров, разбивающих двор и священную рощу на несколько участков, где вокруг главного храма разбросано более сорока капищ, молелен, божничек, небольших храмиков и монашеских келий. Все эти храмики и каплицы посвящены разным божествам и гениям (джинам) синто-буддийскаго культа, между коими предпочтительным вниманием массы поклонников пользуются каплицы богини гармонии и моря Бентен, властителя жизни человеческой Саннбо, патрона воинов Хатчимана, покровителя рисоводства Инари, покровителя моряков Уми-но-ками и, наконец, гения богатств, вислоухого и тучного китайца, Дайкока.
Не доходя главного храма, возвышается слева в одной из побочных аллей пятиэтажная пагода точно такой же архитектуры как и в Уэнно, а справа—второй портал с такими же Нио-джинами как в первом, открывающий проход на особую площадку, где на открытом воздухе, под сенью священных дерев, помещаются два идола крупных размеров, оба отлитые из бронзы. С ореолами вокруг голов, они благодушно восседают рядком, с жезлами в руках, на одном высоком каменном пьедестале. Жезлы их украшены наконечниками в роде сквозного пикового туза, в который продето с каждой стороны по три металлические кольца, — это обыкновенная форма священного жезла (а также и длинного посоха), придаваемого некоторым святым буддийского пантеона. Нам объяснили что эти идолы-братья имеют особое значение как исцелители ото всех недугов,— стоит только болящему прийти к ним и, помолившись, потереть рукой на их металлическом теле то место которое у него болит, а затем тою же рукой потереть его и у себя, в результате, по уверению бонз, получается полное исцеление или, по крайней мере, облегчение страданий. В правой же стороне находится круглый пруд, поросший лотосами, с островком по середине; на островке — храмик, весь в зелени; в воде плавают карпы.
Главный храм, так называемый Кинриусан или Асакса-тера, выстроен из дерева и представляет собою четырехугольное, снаружи как бы двухэтажное здание на каменном фундаменте, под двух-ярусною серо-черепичною кровлей. Первый ярус этой кровли, опоясывая храм между первым и вторым этажом, покрывает наружную широкую галерею вокруг нижней части храма и венчается легкою галерейкой второго этажа, остающейся под сенью значительно выдавшегося вперед второго яруса кровли, вышина которого равняется почти одной трети вышины всего храма, от основания до верхнего гребня. Кровля весьма массивна и как бы нахлобучена на здание, но замечательно что при этом на вид она нисколько не подавляет собою остальные его части, и в этом-то, конечно, заключается главный, так сказать, фортель архитектурного японского искусства, умеющего так гармонически сочетать легкость с массивностию, что в общем у вас получается художественное впечатление. Деревянные части здания окрашены в яркий вишнево-красный и, местами, зеленый цвет с черными кое-где каймами. Этот характер окраски вообще преобладает как в пятиэтажной пагоде, так и во всех остальных религиозных постройках Асаксы. Храм окружен великолепною, многовековою рощей, где в особенности хороши массивные, величественные кедры. Внутренность Кинриусана разделяется на три продольные части рядами массивных темно-красных колонн; амвон отделен высокою решеткой, за которою помещается против главного алтаря большой деревянный ящик со сквозною решетчатою крышей, куда молящиеся опускают денежные подаяния в пользу храма. Идол Каннон-сама, озаренный зыблющимся светом от множества горящих пред ним восковых свеч, и сияющий позолотой риз ореола, таинственно смотрит во храм из глубины своего возвышенного алтаря, из-за железной сетчатой решетки. На стенах и колоннах развешано несколько религиозных картин рисованных на золоченом фоне и вставленных в рамы, а также изречений и молитв изображенных золотыми письменами на черных лакированных скрижалях. В левом приделе храма нa алтаре заметили мы большой рисовый хлеб, величиной около полутора фута как в вышину так и в нижнем поперечнике.
Во храме толчется множество народа: одни уходят, другие приходят, осматривают разные его достопримечательности, встречаются со знакомыми, проделывая при этом всю церемонию взаимных приветствий, болтают и развлекаются, во среди этого все же находят возможность уделить минутку и молитве, процедура которой заключается в том что желающий помолиться подходит к решетке амвона, ударяет от одного до трех раз в ладоши чтобы разбудить "духа" или вызвать его внимание, и затем приняв сосредоточенное выражение, на коленях или стоя, со сложенными молитвенно руками и потирая время от времени ладонь об ладонь, произносит про себя свою краткую молитву, прося у Каннон-сама посредничества в исполнении желаемого. После этого, положив земной поклон, молельщик бросает в ящик какую-нибудь монету, либо покупает свечу, а не то курительную палочку у особо приставленного к тому бонзы, предоставляя ему же употребить ее по назначению, и отходит прочь уверенный что Каннон-сама исполнит все о чем он молился, если только это "все" не заключает в себе чего-либо греховного или направленного ко вреду другого человека.

5.jpg.39f41e486ca83e58ad47f0c1ffb95bb0.j
С северной стороны храм окружен всевозможными увеселительными балаганчиками: здесь и чайные, и ресторанчики, и тиры, и панорамы, и выставка фотографических произведений, и балаган курьезов, где показывают ученых черепах и безрукую девицу, стреляющую из пистолета, вышивающую шелками, пишущую письма и рисующую акварелью целые пейзажи посредством ножных пальцев. Здесь, наконец, есть обширный кабинет восковых фигур в натуральную величину, содержатель которого, с помощью все того же знаменитого артиста Бенгары, поставил себе задачей иллюстрировать своими манекенами каждое крупное происшествие в Токио, каждый выдающийся случай в общественной жизни этого города. Фигуры его очень хорошо исполнены, совершенно натуральны и отличаются замечательною экспрессивностию своих поз и физиономий; каждая группа показывается не иначе как при соответственной декорации и во всей должной обстановке. Тут же в северной части ограды находятся на выставке собачки и обезьяны разных пород, которых желающие могут кормить морковью и репой разложенною по порциям на блюдцах, заплатив за это ничтожную монету в роде одного сцены. По соседству с обезьянами целый птичный ряд, наполненный чуть ли не всеми представителями пернатого мира Японии; в особенности хороши голубовато-зеленые горлицы, снежно-белые петухи и роскошно оперенные "царские" фазаны. Тут очень сходно можно купить артистически сделанные клетки в виде домиков и самых затейливых киосков; иные из них разбиты на несколько отделений с гнездами, где в каждом посажено по паре птичек различных пород. Это очень изящные и грациозные игрушки. Далее находите вы конюшню, где содержатся на иждивении храма два коня-альбиноса, которых кормят не иначе как освященным горохом и поят освященною водой. Делается это в память того, что книги "благого закона" были привезены в Японию именно на белом коне; поэтому при некоторых храмах из поколения в поколение всегда содержатся лошади-альбиносы. Но всех диковинок здешних и не перечтешь...
Замечательно еще вот что: во всей этой громадной толпе не встретили мы решительно ни одного пьяного; нищих тоже не попадалось. Единственный вид этих последних составляют слепые певцы и певицы, которые распевают какие-то песни, сидя на циновке где-нибудь под деревом и аккомпанируя себе на самсине […]. Прохожие кидают им мелкие деньги в стоящую перед ними деревянную чашку. Но попрошайства, которое так назойливо преследует нас в Турции и в Египте, здесь ни малейшего.

18-го декабря.
Сегодня утром опять приехали ко мне в посольский дом полковник Ямазо-Сава с капитаном Гуц-Номиа и пригласили меня осмотреть помещение эскадрона гвардейских улан, расположенного в особых казармах […] Они построены на набережной канала Тамори-ики, служащего широким крепостным рвом, почти как раз против высокого моста, ведущего к главным замковым воротам, и представляют длинное четырехстороннее здание на высоком бетонном фундаменте. Верх его, где находятся жилые помещения, деревянный, с решетчатыми окнами, которые фута на полтора выдаются из стены вперед на улицу ящиком, словно выставленные клетки курятников. Посредине стены, выходящей на набережную канала, находятся массивные, окованные бронзовыми скобами ворота с двумя по сторонам их калитками, под общим узорчатым и красиво изогнутым навесом […]. Перед воротами у будки стоял на часах пеший улан при сабле, с пикой в руках, которую он, когда мы подъехали, взял "на-караул", как обыкновенно берут в пехоте ружья.
Направо из-под ворот помешается гауптвахта и дежурная офицерская комната. Здесь в ожидании эскадронного командира нам показали вновь проектируемую саблю, которая посредством особой защелки в рукоятке может надежно прикрепляться к дулу магазинки и служить штыком для спешенного строя. В соседней комнате, попивая чаек, сидели на корточках и грелись над жаровней караульные уланы, и тут же два писаря строчили что-то кисточками на длинных тонких листах японской бумаги. Дежурство, караул и канцелярия соединяются здесь в одном довольно тесном помещении; но, видно, по надобностям эскадрона иного и не требуется, так как весь канцелярский штаб его ограничивается только этими двумя писарями.
Эскадронный командир не заставил ожидать себя долго. Мы были представлены друг другу, и он немедленно пригласил нас к осмотру. Прежде всего мы прошли обширным внутренним двором на конюшни, помещающиеся вдоль заднего фаса казарменного четырехугольника. Устройство конюшен в гигиеническом отношении вполне удовлетворительно. Зимой они вентилируются открытыми окнами, прорезанными на высоте около полутора сажен от пола, а для летнего времени, кроме окон служат еще особо устроенные в верхней части продольных стен под крышей длинные досчатые ставни на петлях и с подпорками, благодаря которым каждую ставню можно поднять выше или приспустить, сколько потребуется для наибольшей прохлады. Кроме того, свободный ток воздуха проходит вдоль всей конюшни из ворот в ворота, остающиеся в течение дня открытыми настежь. Стойла устроены только с одной продольной стороны, оставляя за собою широкий проход до другой стены, вдоль которой против каждого стойла помещаются на полках седельный убор и все вещи, относящиеся к хозяйству каждой лошади. Устройство стойл довольно оригинально. Они достаточно просторны и шире наших, пожалуй, в полтора раза, так что малорослая короткотелая японская лошадь свободно может встать и лечь как вдоль, так и поперек самого помещения. […] Настоятельнее всего следовало бы рекомендовать японским кавалеристам более правильную и обстоятельную выездку их молодых лошадей, которые все, сколько я впоследствии мог заметить, страдают отсутствием хорошей школы. Вредная привычка прикуски, по-видимому, тоже довольно распространена между ними, если судить по тому, что борты многих ясель и верхние ребра качающихся барьеров обиты жестью. Полы в стойлах устроены несколько покато ко входу и выстланы в одних конюшнях досками, в других — асфальтовою массой (макадам). Вдоль всей линии стойл непосредственно перед их входами проведен цементированный желоб для стока нечистот, по которому всегда струится в небольшом количестве проточная свежая вода из водокачального резервуара. Поэтому в конюшне всегда поддерживается опрятность и не слышно никаких запахов. Соломенная подстилка меняется гораздо реже, чем у нас (средним числом раз в шесть дней), но зато и употребляется она экономнее нашего: ее вносят в стойло только на ночь, после вечерней уборки лошадей, а с рассветом, перед началом утренней уборки, выносят вон и раскидывают позади конюшен для просушки, после чего стойло тщательно подметается. Летом здесь это в особенности полезно, так как голый асфальтовый пол доставляет лошадям более прохлады.
Японские лошади довольно красивы, но жидковаты, видимо, слабосильны, хотя и с огоньком, и малорослы настолько, что самые крупные не превышают двух аршин и двух вершков. Поэтому можно заметить, что весь конский убор и особенности седла и мундштуки слишком тяжелы и громоздки для таких мелких лошадок. […] Для водопоя устроены прекрасные колодцы с цистернами. Вообще все хозяйственные приспособления, как то: фуражные сараи, постоянные коновязи, кузницу, кухню, ванны, карцер и прочее нельзя не признать вполне удовлетворительными. То же должно сказать о лазаретах людском и конском и об аптеке. Люди обязательно каждое утро берут теплую или холодную ванну, смотря по времени года или по тому, что кому более нравится. Желающие могут брать ванну и вечером, и в таковых не бывает недостатка, так как японцы вообще очень тщательно заботятся о поддержании чистоты тела.
Что касается карцера, то помещение его сообразно степеням дисциплинарных взысканий подразделяются на три отделения. Первое — общая арестантская — представляет просторную светлую комнату с голым полом; подстилочные циновки выдаются арестованным только на ночь, а утром запираются в кладовую. Второе отделение тоже светлое, разбито на несколько тесных номеров одиночного заключения с циновками, отпускаемыми только для ночи. А третье — строгий арест — состоит из нескольких узких, донельзя тесных и совершенно темных конурок, в которых можно стоять не иначе как согнувшись и где не полагается уже никаких подстилок. Пища арестанта градируется также по степеням взыскания: в первом отделении она почти обыкновенная; во втором тоже, но выдается раз в сутки; а в третьем заключенный пользуется только одною чашкой риса, да кружкой воды. Заключение в арестантской, хотя бы и в общем отделении, считается у японских солдат наказанием позорным; поэтому они предпочитают временное лишение права отпусков со двора, продолжительные наряды не в очередь на службу или на самые тяжелые черные работы по казармам и тому подобное, лишь бы товарищи не говорили, что такой-то сидел в арестантской под караулом. Они считают, что это заключение как бы приравнивает их к общеуголовным преступникам, содержимым в государственных тюрьмах, а я говорил уже, что бытность японца хотя бы и в исправительной только тюрьме является уже по закону обстоятельством, навсегда лишающим его права быть воином, защитником своего отечества. Нельзя не сознаться, что такой дух и взгляд на карцерное заключение, усвоенный солдатскою средой, есть явление, которому могли бы позавидовать многие из образцовых европейских армий.
Казарменное помещение людей устроено по отделениям, которые идут по обе стороны широкого срединного прохода и отгораживаются одно от другого деревянными переборками; сторона же, выходящая на проход, остается открытою. Каждое такое отделение полагается на шесть человек, где у них имеется свой особый стол для письма и разных занятий, свой хибач (жаровня) для согревания воды к чаю и свой табакобон — особый прибор для курения. На каждого человека полагается отдельная койка вроде ящика, служащая ему и сундуком для белья и одежды; при койке — подушка, матрац и три байковые одеяла. Место для револьвера и сабли в головах, а для парадной шапки и фуражки — на полке, помещаемой над постелью, где солдат может кроме того держать священное изображение Будды или своего небесного патрона, а также свой столовый прибор, чашку, чайник, табак и книги. Магазинки и пики собраны повзводно и установлены в особые деревянные стойки пирамидами. Сигнальные трубы вешаются у трубачей рядом с их револьвером и саблей, а сами трубачи располагаются каждый при своем взводе. Офицеры, кроме эскадронного командира и ревизора (заведующего хозяйственною частью), живут по соседству отдельно, на вольных квартирах, и являются на эскадронный двор или в дежурную комнату только ко времени служебных занятий.»

Via

Snow

(Продолжение. Начало здесь)
1.jpg.aabad2688a90be2337d153494a2d8a35.j
Как мы уже говорили, Ито: Синсуй больше всего прославился портретами красавиц — и старинных и — главным образом — современных. Они все похожи друг на друга — и всё-таки разные.

Вот, скажем, две картинки «Перед зеркалом»:
2.jpg.08dac86857e648c8626cb40907b799fe.j
Левая (где собственно зеркала и не видно — только взгляд в него) — 1910-х годов, это первая работа, прославившая Синсуя (и восстановившая славу натуральных красок, считавшихся «слишком блёклыми» по сравнению с анилиновыми). Правая — уже 1950-х годов: и манера, и девушка совсем другие, хотя поза и похожа.

Тоже из самых ранних работ:
3.jpg.1f1ce135e153a0037d2162c9dc3feb94.j

4.jpg.acbb16e771f03e893a04f60f3c84c5db.j

«Любимую собаку» мы уже как-то выкладывали:
5.jpg.503698b4aa3b682838b5c36cca01fe4c.j

«Снежная ночь» и «Прохладный вечер»:
6.jpg.a164b70b94ca099d7071b446a5d8bb0e.j

«Снегопад» и «В ожидании весны»:
7.jpg.31ed3c5e09aaf07277c6f84ceea8f5cc.j

«Картёжница» и «Дождик»:
8.jpg.bc151168c8acce66fe1ce17eea5eb8a6.j

Ещё пара из старинной и современной девушек:
9.jpg.542e4fc98198cf44ef499690f1cd0b8a.j

«Фонарь и курильница»:
10.jpg.2cefcf9e876d09b63a087a14d6f2da4e.

Как и у большинства японских мастеров гравюры, которые этим кормились, производительность у Ито: Синсуя была удивительной. Но сюжетов не всегда хватало — поэтому у него очень много парных (и тройных, и более) вариантов на одну тему — часто в разной технике.
«Вымыв голову»:
11.jpg.3f6030d5caf60352e4f9aa37c8a49d79.

«Помада» (привет Ватанабэ Икухаре!):
12.jpg.09695a60cf472aa40f5afc04c9538bc9.

«После бани»:
13.jpg.58d8f14cf750244e47cc9691a8037746.

«У жаровни» (покрытой одеялом вместе с ногами, чтоб теплее было):
14.jpg.6f612108cc916ef811668376db0a7564.

«Фейерверк»:
15.jpg.1bfad009e1a01ef868a0f5f4df0d6268.

«Фонари»:
16.jpg.490e11a7409196eebf52d39f79f73002.

Иногда отличия больше: вот пара «Светлячков» разных лет:
17.jpg.c2bd9326d4702da34e900d0346df9a9b.

18.jpg.db51991e115e339f543f6ffa2f06430d.

Иногда ещё контрастнее — «Под сливой» и «Под абрикосом»:
19.jpg.21b7ceb2bc541c040aacd0df100bcbb2.

Такая массовая продукция идеально подходила для рекламы массовой же продукции. Самый необъятный (и самый известный) цикл Ито: Синсуя — эта реклама недорогих сине-белых набивных кимоно фирмы «Такасаго». Со всеми его любимыми сюжетами, со всеми временами года и так далее.

20.jpg.1e98c095af4a57135f6de0f17485dea7.

21.jpg.9b44186f74032f02d1a24775764c955e.

22.jpg.dbae179f0f7848ddd420365ce852f548.

23.jpg.9fa77cc405f053c2181af090cc66a237.

24.jpg.2a572790aa00f7c0d2e5b81c2d451099.

И так далее. Выпускали их и полноценными гравюрами, и в открыточном формате, и чуть ли не на спичечных этикетках…
25.jpg.febdb1c779be43ff0a2f1ae98e133d0d.

Большинство из этих красавиц, как и положено в жанре «бидзинга», совершенно безмятежны. Вот эти трое, иллюстрирующие поэтические темы «снег, луна, цветы», созданы в 1940 г., не самом спокойном:
26.jpg.5aeec65a4203087ebf33e5a44a9f5340.

Но бывают и треволнения. И хорошо, когда вызванные просто непогодой:
27.jpg.99568c45023ea63c8de496dd6e05bbca.

Но вот эту женщину явно беспокоит не просто «Зимний ветер»:
28.jpg.0d73bde2e6695c529e6402194f69c442.
(На самом деле это, похоже, героиня одной пьесы Кабуки, и скоро её на этом холодном пустыре зарежут…)

А иногда всё ещё очевиднее. «Плохи дела» и «Шлюха»:
29.jpg.c67372f72bd9549f156ebad1e0576665.

В поздних циклах фигуры часто ещё более плоские, яркие и декоративные («Собирая ракушки» и «Танец» 1960-х годов):
30.jpg.540879bcaaa6edd553b6244cf8ce952d.

Ещё один поздний цикл — про женщин и часы, прослеживая три сотни лет:
31.jpg.a03a41e1c11044dc245ccd2d4395085b.

32.jpg.62aca8157b3f33c90cee0d0f11bbd645.
В это время почти все его героини немного похожи на дочку, как раз ставшую кинозвездой.

Едва ли Ито: Синсуй действительно был лучшим японским художников ХХ века, как его иногда величали. Но одним из самых любимых —точно: «чтоб приятно было на стенку повесить».
33.jpg.4464e44da95f4d837a12a333008f636a.

Via

Snow

Около полугода назад мы писали здесь про художника Ватанабэ Икухару и упомянули его более удачного сверстника-соперника. Сегодня расскажем как раз об этом человеке.
1.jpg.68e370c8bf0c284e0b9a44c7a515b681.j

Звали его Ито: Синсуй (伊東 深水), родился он в 1898 году в семье мелкого токийского предпринимателя и тв детстве звался Ито: Хадзимэ. Отец разорился, мальчик бросил школу и пошёл подсобником в мастерскую, где печатали гравюры. Там его приметил художник Кабураги Киёката (ученик Ёситоси и Мидзуно Тосикаты, сам наставник доброго десятка интересных художников) и взял тринадцатилетнего Хадзимэ в ученики, переименовав его в Синсуя. Уже на следующий год работы Синсуя оказались на трёх очень приличных выставках, а самого его взяли работать в газету иллюстратором.

Прославился он гравюрами сразу в двух жанрах: картинками с современными красавицами (о них в следующий раз) и — поменьше — пейзажами. Вот пара из «Десяти видов края Синао»:
2.jpg.1a6c5fd8d25dfa76560f6edef07c4f54.j

А вот — «Восемь видов края О:ми» на озере Бива, знаменитых ещё с средневековых времён:
3.jpg.ca344cb736e9da5d3531c1e537712a87.j

4.jpg.1e1099659092c43e312f4ebdccb50d26.j

5.jpg.28be7458fce2242f9b99e0ba868fdf16.j

6.jpg.0ab2ddc213a633d9de1d48dda5ae8e96.j

Говорят, что когда Кавасэ Хасуй (мы уже не раз выкладывали его картинки) увидел эти гравюры в не самый лучший свой час, когда уже собирался бросить ремесло художника, он передумал и вернулся к гравюрам. Ито: Синсуй и Кавасэ Хасуй сотрудничали с Ватанабэ Сё:дзабуро:, самым знаменитым тогдашним печатником, в общем-то, спасшим начавшую выходить из моды японскую гравюру.

Паромщик:
7.jpg.2f61316e87681f8090bf3ed92a5f5563.j

Разное снежное:
8.jpg.77561d3ec3360a9dfadeebb0a8d1d428.j

«Снег в святилище» и «Уличный музыкант ночью»:
9.jpg.fdd4388bd48535cce1135dc58d3594ab.j

Уже несколько десятилетий к тому времени для печати использовались в основном анилиновые краски — при Мэйдзи они вошли в большую моду, да и дёшевы были. Синсуй вернулся к краскам натуральным, а некоторые свои работы раскрашивал вручную, акварелью и гуашью. Впрочем, металлическое напыление иногда тоже использовал.
10.jpg.0c451e201918f61fd353e412ce331b93.

11.jpg.e06eb40d65f0b74925cd709fdc49a07a.

Гравюр на исторические сюжеты у него мало, но есть. Вот эдосцы обсуждают слухи о мести сорока семи ронинов, называется «Свершилось!»
12.jpg.b74a98b9d1348236d5de914211af7c75.

Есть у него и гравюры на темы действ театра Но: — те, кто давно читает наш журнал, даже смогут, наверное, угадать, к каким именно:
13.jpg.965a4327ac48e25c2a283c965a942a45.

14.jpg.3306177a260c17ca8a7df079a24d9324.

А это зрительницы шепчутся:
15.jpg.2892a3d47f1fa180a5e4ab35cef6ab29.

И «природа разная»:
16.jpg.1be1c7ffc0aa359778b2040f3b6a6af6.

Молочная ферма — тогда это было ещё новинкой в Японии:
17.jpg.14459b9fe9a453744ad3fb301cb12a5a.

18.jpg.d87ac2885dae6409303d6744e96b143f.

«В рабочий полдень»

В 1927 году Синсуй обзавёлся собственной мастерской и учениками — очень рано по тогдашним меркам.

«Дома» и «Одинокий день»:
19.jpg.6f39861be8770180b271b3bc8bee095b.

Во время войны его, как положено, заняли в ведомстве пропаганды. Но ему повезло: ничего особо воинственного ему рисовать не пришлось, в основном — виды тихоокеанских островов и побережий и их процветание под японским управлением.
20.jpg.7dfaf82f871e4c7a432395d3cfe1a853.

Окинава
21.jpg.b61232bbbde806e42baf08da1fcbd363.

Вьетнам

И в таком духе – три тысячи рисунков и гравюр. Оставалось время и на ностальгические картинки про раннемэйдзийские времена: вот картинка 1942 года «Станция Симбаси 70 лет назад»:
22.jpg.23d231ed71e1fa7db49e8deea39254bb.

Под конец войны, когда всё стало совсем плохо, Ито: Синсуй сумел уволиться со службы, уехать из Токио, из-под бомбёжек, и переселился в горную глухомань. Так что после войны ему ничего плохого не вменили, наоборот, стали всячески поощрять: большинство его пейзажей и девушек были всё-таки очевидно аполитичны. Так что дальше — сплошны почести: в 1952 году Синсуй объявлен «живым национальным сокровищем», в 1958 году — стал, наконец, членом Академии художеств, а в семьдесят два года, за два года перед смертью, получил Орден Восходящего Солнца. А потом его работы и на почтовые марки попали — правда, уже посмертно.
И в семейных делах у него всё складывалось довольно удачно — кстати, его дочь, очень известная в своё время певица и кино- и телеактриса Асаока Юкидзи (朝丘雪路) скончалась совсем недавно, вот этой весною.
В общем, благополучная жизнь и большой успех. Но обязан им Ито: Синсуй был в основном не работам вроде показанных выше, а «картинкам с красавицами». О них — в следующий раз.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.474e107d998b7a0617775c6f040a732d.j

«16-го декабря.
Согласно вчерашнему приглашению, утром переехал в Токио. Военный министр прислал сегодня в наше посольство своего адъютанта, капитана артиллерии Гуц-Номиа и командира 13-го пехотного полка, полковника Ямазо-Сава, моего старого знакомца по задунайской кампании 1877—1878 годов, когда он, в качестве японского военного агента, состоял при главной квартире великого князя главнокомандующего. Этим двум офицерам было поручено показать мне военно-сухопутные учреждения, казармы, быт и учения войск и прочее. Капитан Гуц-Номиа провел семь лет во Франции, где обучался военному делу, и потому совершенно свободно изъяснялся по-французски. Мы начали с осмотра военной школы Сикан-гакко, находящейся в западной части Мицу за кварталами Усигоме.
Громадное двухэтажное здание этого учреждения образует своими четырьмя флигелями большой правильный четырехугольник, внутри коего устроен обширный плац для воинских упражнений. Нас провели в кабинет начальника школы, где я и был ему представлен. Это человек средних лет, с умным и симпатичным лицом, говорящий по-английски. Но английский язык, к сожалению, мне не знаком, и потому объясняться приходилось через переводчика, роль которого весьма любезно принял на себя капитан Гуц-Номиа. Начальник Сикан-гакко состоит в чине полковника генерального штаба и пользуется помещением в самом здании школы.

2.jpg.01c38ba356a5dfa35a8eb50b8807fb23.j

После предварительного и неизбежного угощения чаем нам была показана роскошно отделанная резным деревом и зелеными драпировками соседняя комната, служащая парадною приемной для микадо, когда его величество приезжает в это заведение на смотр воспитанников и торжественный акт в день выпуска. После этого осмотрели мы библиотеку, довольно богатую изданиями по военным специальностям. Издания преимущественно английские и французские; Многие из них уже имеются здесь в переводе на японский язык, а отдел учебных пособий, занимающий целую комнату и служащий для снабжения воспитанников руководствами, весь переведен и издан по-японски. В залах библиотеки, кроме книг, обращают на себя внимание чертежные и рисовальные работы воспитанников, исполненные с замечательною точностью и тщательностью. Тут были собраны образцы глазомерно-маршрутных и буссольных съемок, планы зданий, мостов, крепостей и полевых укреплений и ситуационные работы как по отдельным местностям на плане, так и по целым территориям на ландкартах. Судя по тому, что я видел, надо признать авторов всех этих работ замечательно искусными чертежниками. Это, впрочем, не мудрено, если вспомнить любовь японцев к рисованию вообще и ту кропотливую тщательность исполнения отделки мельчайших деталей, какая свойственна всем их ремесленным изделиям.
Из библиотеки мы перешли в военный музей, где собраны богатые коллекции моделей и образцов, относящихся ко всем специальностям современного военного дела. Эти модели служат для воспитанников наглядным пособием при обучении артиллерии, фортификации, инженерно-строительной части и прочему. Затем были осмотрены физический кабинет, химическая лаборатория и кабинет топографический, в особенности богатый по количеству технических предметов. Видно, что здесь занимаются топографией в обширных и серьезных размерах. Аудитории, из коих одна устроена амфитеатром, весьма просторны, светлы, отлично приспособлены в акустическом отношении и вообще заметно, что при сооружении здания на этот предмет было заранее обращено должное внимание. Точно то же надо сказать о рекреационной и репетиционных залах, где воспитанники в свободное от лекций время занимаются науками и искусствами, к чему здесь имеются все приспособления в виде отдельных широких столов с подъемными пюпитрами и планшетами.
Один из флигелей занят под помещение воспитанников. Вдоль внутреннего коридора идет ряд комнат, каждая о двух светлых окнах с одною выходящею в коридор дверью. В каждой такой комнате помещается по шести воспитанников; на каждого из них имеется особая кровать, устроенная в виде продлинноватого ящика, в котором помещается белье и вещи воспитанника. При кровати полагается довольно толстая, мягкая циновка, заменяющая тюфяк, и до четырех байковых одеял; полагается и подушка, но большинство по привычке, усвоенной с детства, предпочитают употреблять вместо подушки макуру — особый деревянный инструмент, который уже описан мною раньше. Оружие и военное снаряжение располагаются по стенам, на определенных местах и на деревянных полках, где воспитанники могут держать и лично им принадлежащие книги. Простой деревянный стол и иногда несколько табуреток довершают обстановку комнаты. В заднем флигеле помещается обширная общая столовая, устройство и обстановка коей вполне сходствует с таковыми же в европейских пансионах учебных заведений. Когда мы вошли в эту залу, ряды ее столов были уже уставлены приборами с готовыми кушаньями для обеда. На каждых двух воспитанников полагалась деревянная кубышка вареного риса, заменяющего хлеб, а затем каждому особо — чашечка с квашеною редькой, чашечка с рыбой, чашечка с какими-то вареными овощами и блюдце с десертом. Вместо напитков — свежая вода и чай в конце обеда. Японцы вообще едят мало, и потому этой, на наш взгляд, скудной порции для них совершенно достаточно.
При школе имеется просторный крытый манеж, где воспитанники обучаются на казенных лошадях верховой езде, которая обязательно требуется от выпускаемых в артиллерию и кавалерию; но будущих кавалеристов в школе много не бывает, да и не может быть по самому составу японской кавалерии. В нынешнем году число их ограничилось только пятью. Готовящихся к артиллерийской службе несколько более, человек до двадцати. Впрочем, ни те, ни другие ничем не отличаются по внешности своего обмундирования от остальных воспитанников, и прохождение общего курса пехотного образования наряду с прочими для них обязательно.
Форма воспитанников состоит из мундирной однобортной куртки с крючками вместо пуговиц; затем — панталоны навыпуск по каблук и черные кожаные ботинки; для зимы — плащ с капюшоном. Головной убор — американская плоская шапочка с прямым козырьком, представляющая один околыш с донцом безо всякой тульи; спереди на околыше герб и подборный ремешок. Как шапка, так и весь остальной костюм шьется в школьной швальной из темно-синего английского сукна. Унтер-офицеры отличаются узенькою галунною нашивкой на рукавах. Форма эта в высшей степени проста, в ней нет ничего нарядного, ничего блестящего, но она очень удобна, хотя в массе, в строю производит на глаз несколько мрачное впечатление. Вооружение составляет ружье Снайдера со штыком-ятаганом, носимым в черных кожаных ножнах на ременном черном поясе с темною стальною бляхой, на коем носится также и патронная сумка из черной лакированной кожи. Форменный ранец со скатанным на нем байковым одеялом, надеваемый на смотры, большие ученья и маневры, дополняет строевое снаряжение воспитанника. Шанцевый инструмент распределяется по взводам в задней шеренге, преимущественно между теми воспитанниками, которые готовятся к инженерной службе. Кроме того, на время специальных практических упражнений для готовящихся к выпуску в артиллерию и кавалерию полагаются чакчиры и длинные сапоги желтой кожи с настежными шпорами, а из вооружения для первых — карабин Аль-бани, для вторых — магазинка и кавалерийская сабля.
Все вообще воспитанники кроме стрельбы в цель из пехотных ружей обучаются еще стрельбе и из револьверов, фехтованию на штыках, палицах, рапирах и эспадронах, а также и гимнастике, в которой они по свойственной вообще поджарым японцам ловкости и верткости являются истинно молодцами. Для фехтования имеются две школы или методы: одна — общеевропейская, другая — древнеяпонская. Для этой последней обучающиеся надевают особые маски-шлемы, лакированные латы и какие-то особые юбки по щиколотку: обе руки предохраняются толстыми перчатками с высокими кожаными крагами по локоть. Древнеяпонский бой происходит на бамбуковых тростях с длинными рукоятками, за которые дерущийся берется обеими руками. Длина этих тростей различна и соответствует размерам старых японских сабель (короткой и длинной) и бердышей, или кривых ножей, которые насаживались на длинное древко. Противники перед боем делают друг другу салют в виде земного поклона и затем, быстро вскакивая на ноги, приступают попеременно к нападению и обороне. Древний бой всегда сопровождается визгом вроде нашего казачьего во время "лавы" и рычанием вроде звериного. Иногда в бою одновременно принимают участие несколько противников — от шести до десяти человек, и тогда происходит очень эффектная общая свалка. Самый бой нередко варьируется состязанием различных оружий: сабли малой против большой, сабли против копья или бердыша и тому подобное. Для всего этого существуют особые приемы, жесты, позы и преимущественно увертливые скачки в сторону, совершенно иные, чем у нас, но описание их слишком отвлекло бы меня от прямой моей задачи. Скажу только, что этот бой всегда был очень популярен и пользовался большим почетом и уважением в Японии, так что фехтовальному искусству обучались там не только самураи, но нередко и совершенно мирные граждане, даже светские женщины, для которых и до сих пор имеются здесь свои особые фехтовально-гимнастические заведения.
В нашем присутствии, кроме фехтовального боя, происходило еще на плацу и строевое учение воспитанников, соединенных в одну роту боевого комплекта. Роту выстроили развернутым фронтом и заставили проделать последовательно все ружейные приемы, означенные в японском уставе, с заряжанием и прицепкой включительно, затем обучающий перешел к поворотам и ломке фронта на взводы, полувзводы, отделения и ряды, далее к движениям всеми этими частями фронта, комбинируя на ходу разные перестроения до движения развернутым фронтом включительно. Все эти приемы и построения были исполнены с замечательною отчетливостью и вниманием к делу. Учение закончилось рассыпным стрелковым строем, с движением перекатными цепями для наступления и отступления, с переменою фронта и построением кучек и каре против кавалерии и, наконец, примерною атакой в штыки, которая, между прочим, по уставу происходит у них молча. Весь порядок рассыпного строя, равно как и все предварительное ротное учение целиком заимствованы из французского устава и потому сохраняют как все его достоинства, так и недостатки. […]
Из военной школы, направляясь к северу вдоль набережной канала Канда-гавы (Ячори), приехали мы в арсенал, находящийся в южной части Койсикавы, — одного из северных участков Мицу. Арсенал со всеми его зданиями и садом занимает обширную площадь почти до трех верст в окружности, примыкая своею южною стороной к набережной той же Канда-гавы. Начальником арсенала состоит полковник артиллерии, очень любезно встретивший нас в своей канцелярии и взявший на себя труд лично показать нам вверенное ему учреждение. В нескольких больших двухэтажных кирпичных корпусах помещаются обширные мастерские, хорошо снабженные всеми новейшими механическими и машинными приспособлениями к полному производству решительно всего, что нужно для вооружения армии. Тут же находятся склады готового уже оружия, запасы ружей разных систем для снабжения ими в случае надобности государственного ополчения, патронный завод, литейный отдел, отдел обозных и артиллерийских принадлежностей, переделочные мастерские для исправления попорченного оружия и, наконец, музей образцов современного и древне-японского оружия и снаряжения. В этом музее обратили мое внимание на древние пики с древками громадной длины — более двух сажен, и на образ нерукотворенного Спаса, писанный масляными красками на жестяной доске, в вышину около десяти и в ширину около восьми дюймов. Он был найден в земле несколько лет тому назад при вырытии фундамента под одно из арсенальных зданий на глубине около двух сажен, где пролежал, вероятно, более двухсот лет, так как, надо думать, что спрятали его в землю местные крестьяне во время воздвигнутого на них по всей Японии жестокого гонения в 1622—1638 годах. Несмотря на столь долгое пребывание в земле, образ хорошо сохранился, даже краски его не потеряли своей выразительности. Характер письма его западно-европейский. […]
По сведениям сообщенным мне в арсенале, вооружение японцев до 1853 года состояло из лука с колчаном стрел, пики, двух сабель, длинной и короткой, которые носились каждым воином, а для стрелков имелось фитильное ружье, редко, впрочем, употреблявшееся в дело. Все это было показано мне на месте в превосходных образцах и на манекенах. Более трехсот лет тому назад, именно в 1542 году, Португальцы послали из Кагосимы несколько фитильных ружей в подарок микадо, и тогда по этим образцам, по приказанию сёгуна, было сделано громадное количество ружей в самой Японии и введено в войска. С тех пор, до прибытия в Японию иностранцев, фитильное ружье и фитильный пистолет были там единственным ручным огнестрельным оружием, С 1853 года японцы принялись закупать ружья и орудия европейской конструкции. В 1854 году им были подарены покойным императором Николаем Павловичем орудия с разбившегося в Симоде фрегата Диана, послужившие новым образцом для местного производства и отчасти для вооружения береговых батарей. В настоящее время эти орудия, как историческое воспоминание, хранятся частию при арсенальном музее, частию в Токийском порте и при Морском училище.

3.jpg.99426a9fe14c0a396c85037b00da5b40.j
Крушение фрегата «Диана» (не путать с головнинским одноименным шлюпом!)

Первое новое ружье, которое стало известно Японцам, было пистонное, заряжающееся с дула; затем в провинции Кью-сю приняли прусское игольчатое ружье, а с началом семидесятых годов стали делать опыты над разными системами, вводили ружья Генри Мартини, Альбани и т. д., и только в 1878 году остановились на ружье Снайдера и вооружили им почти всю армию, сдав Мартиниевские винтовки в арсеналы, как запас для резервов. Альбаниевские карабины отчасти остаются еще в артиллерии, а кавалерия перевооружена магазинками. С 1873 года Японцы, с усердием достойным лучшей доли, пустились закупать для армии и флота орудия разных систем, не решаясь окончательно остановиться ни на одной, причем, сказать мимоходом, разные англо- германо- и жидо-американские поставщики и коммиссионеры немало погрели себе руки на разных надувательных проделках. Для флота правительство закупило орудия Круппа, Армстронга, заряжающиеся с дула, Паррота и др., так что почти на каждом военном судне у Японцев попадаются разносистемные пушки. Та же разносистемность и разнокалиберность господствуют пока и в полевой артиллерии, где правительство только недавно решилось ввести шотландскую пушку для единообразного вооружения своих горных батарей. Вообще, довольно затруднительно исчислить все роды и системы огнестрельного оружия в Японии, так как они постоянно меняются, а в последнее время там выработали даже собственную систему скорострельного ружья (вроде берданки), которое демонстрировал мне в мастерских токийского арсенала сам изобретатель, военный офицер. Предполагается заготовить некоторое количество этих ружей и вооружить ими для практического опыта какую-либо часть пехоты, с тем что если результат опыта окажется удачным, то это ружье быть может окончательно введется в армии, заменив собою все ныне там существующие иностранные системы. […]
Вторая французская военная миссия, бесспорно, сделала многое как для устройства военных школ так и для организации армии; что работы ее были не бесплодны, доказывает нынешнее состояние корпуса офицеров и унтер- офицеров. Результаты эти, без сомнения, были бы еще успешнее если бы военная миссия обязалась по контракту не заниматься устройством лишь технической части, но следить и за практическими занятиями войск, что на первое время было в особенности важно, так как от этого оставались бы в большем выигрыше и дисциплина, и отдельное обучение каждого солдата. Теперь эти невыгодные стороны уже устранены усилиями самих японцев, в которых я вообще заметил очень похвальное стремление выбиваться из-под влияния иностранцев как скоро дело для коего иностранец был призван вполне усвоено ими. А усвояют они необыкновенно быстро и толково. Чуть дело ими усвоено, тотчас же происходит замена европейских инструкторов и техников своими, японскими,— и дальнейший ход его, как заведенная машина, совершается уже вполне самостоятельно, причем следят лишь за новейшими усовершенствованиями и открытиями в своей специальности, чтобы всегда стоять на высоте ее развития в Европе и Америке. Вот, например, и теперь в этом арсенале, где мне были показаны все мастерские: литейные, оружейные, патронные и прочие заведения в полном ходу их работы. Я уже сказал что все это заведено на широкую ногу, со всеми усовершенствованиями, какие принесло по данной специальности последнее слово науки, и, к крайнему моему удивлению, между многочисленным штатом мастеровых разных степеней и специальностей не нашел я ни одного мастера, ни одного инструктора, ни одного даже директора из иностранцев: от первого до последнего все они были чистокровные японцы. О скрупулезной точности, чистоте, аккуратности, прочности и прочих достоинствах работы нечего много распространяться: качества японских мастеров и их добросовестность в этом отношении достаточно известны.

17-го декабря.
Сегодня в обществе наших моряков А. А. Струве и В. Н. Бухарина, под водительством драгомана нашего посольства А. Ф. Маленда, поехал я осматривать парк Уэнно и храм Асаксы. […] Через Канда-гаву покатили по улицам Отайи, после чего выехали наконец по Муро-мати на площадь Ямаста.
Эта площадь, примыкающая северным своим концом к парку Уэнно, представляет собою постоянную праздничную ярмарку: она наполнена торговыми ларями, ятками и переносными лавочками, которые строятся наскоро из бамбуковых жердей и дешевых циновок. Продается в них всякая всячина: в одних — съестные припасы, овощи и преимущественно рыбы со всевозможными плодами моря, в других — носильное платье или обувь, бумажные материи, дешевые галантереи и так далее. Тут же пристроились разные маленькие театрики марионеток, диорамы, панорамы и китайские тени, качели и карусели, балаганы разных шутов, жонглеров и фокусников, "кабинеты" редкостей, астрологов и гадателей, а также множество мелких переносных ресторанов и чайных домов. Все это кричит о себе аршинными и даже саженными афишами, размалеванными вывесками, картинами, вывесками-фонарями и пестрыми флагами. Тут вечно, что называется, нетолченая труба народу из низших и средних классов городского населения: над площадью неумолкаемо носится гомон людских голосов и возгласов, сквозь который то и дело прорываются всякие свисты, зыки и рыки, комические подражания крикам разных птиц и животных, звуки самсинов, дудок, барабанов, колокольчиков, детских трещоток и тому подобное. Миновав Ямасту, мы въехали в прелестную аллею громадных многовековых кленов и остановились против небольшого конусообразного холма, скрытого со стороны аллеи кипами высоких кустарников и раскидистых деревьев. На вершине этого холма помещается большой темно-бронзовый идол Дай-Буддса, то есть великого Будды, сидящего по обыкновению в чашечке лотоса и погруженного в самосозерцательный покой. У подножия холма, против идола, поставлены по сторонам два большие каменные канделябра и пара каменных же водоемов с освященною водой, а несколько в стороне, влево от этих предметов, восседает на каменном цоколе бронзовая статуя Кваннон-сама — одного из важнейших джинов (то есть небесных духов) буддийского пантеона; наверху же, перед истуканом Будды стоит бронзовая чаша, наполненная пеплом, в который молельщики втыкают дымящиеся курительные свечи.
Неподалеку от этого холма, при входе с кленовой аллеи в великолепную рощу, наполненную гигантскими кедрами, криптомериями, кипарисами и другими старорослыми деревьями, высится гранитное тори, из-под которого начинается священный путь в глубину этой священной рощи. Путь этот представляет широкий тротуар, выложенный в косую клетку гранитными плитами и обрамленный с обеих сторон двойными и тройными рядами выточенных из камня монументальных канделябров, где у каменных фонарей прорезаны насквозь изображения луны во всех ее фазах. Эти оригинальные канделябры вместе с несколькими встречающимися на всем пути гранитными тори являют собою наиболее полный образец японских пропилей, осеняемых к тому же с обеих сторон раскидистыми ветвями дерев-великанов, между которыми изящный японский клен (момидза) занимает по красоте своей первое место. Особенный эффект священного пути состоит в некотором изломе его линии на половине ее протяжения, вследствие чего вы не видите сначала самого храма и только приблизясь уже к последнему тори, взор ваш неожиданно открывает в глубине длинной аллеи оригинальный портик и за ним — фронтон священного здания, над которым сплошною зеленою стеной сплотились на заднем плане высокие кудрявые деревья. Все это вместе взятое выходит необычайно красиво.

4.jpg.4645bdb840ecab2887d6f55a78c2ac97.j
Несколько в стороне от священного пути, с правой стороны среди рощи, высится над купами дерев пятиэтажная красная пагода. Каждый этаж ее окружен наружною галерейкой со сквозными перилами и отделяется от следующего китайскою кровлей с подвешенными на всех углах ее колокольчиками; на верхушке же последней остроконечной кровли торчит высокий металлический шпиль с насаженными на него бронзовыми шарами, тарелками и полумесяцами. Эти пять этажей, по объяснению местного бонзы, знаменуют собою пять степеней самоуглубления, ведущих к нирване.
Я не стану описывать портик и передний двор уэнноского храма с его массивными бронзовыми канделябрами, водоемами и фимиамницами, так как в главных чертах это все то же, что мы уже видели в нагасакском храме Дайондзи: скажу только, что храм этот известен под названием Тоо-соу и в обстановке своей носит смешанный синто-буддийский (риобусинто) характер. Он невелик и в плане своем имеет крестообразное начертание. Прежде здесь красовался обширный и великолепный храм того же имени, но, к сожалению, он сгорел во время реставрационной революции в июле 1868 года. Главную достопримечательность Тоо-соу составляют гробницы сёгунов и семейный склеп фамилий Гозанге, но иностранцам почему-то не разрешается доступ в эти усыпальницы. Нам пришлось ограничиться только осмотром храма снаружи и той его внутренней части, которая благодаря раздвижным ставням передней стены доступна всем вообще посетителям. В этой-то части дежурный бонза обратил наше внимание на небольшие ширмы, где по золотому фону были изображены сцены какой-то царской охоты весьма бойкою кистью знаменитого в этом жанре художника Хана-буса-Ипио (конца XVI и начала XVII века), в особенности хороши в них так называемые иема — рисунки лошадей в разных положениях. В алтарной части храма стоит довольно много разных позолоченных идолов рядом с кангами, синтойским зеркалом Изанами и на пилястрах подпотолочным карнизом; внутри же храма развешаны, как объяснил нам бонза, портреты знаменитых японских писателей, теологов и философов.
С правой стороны при этом храме находится особый небольшой придел, где над алтарем висит в позолоченной раме полурельефное и тоже позолоченное изображение священного хлеба, на небесно-голубом фоне. Придел этот, по объяснению бонзы, посвящен памяти Канда-мио-джина (Мио значит святой, джин или, по-китайски, дзин, дух, гений.), специального патрона города Токио. При этом бонза показал нам висящие на правой стене гигантскую саблю и секиру, а под ними на столе — две головы рогатых демонов, пребезобразные, но превосходно сделанные из папье-маше. Легенда повествует что Канда, защищая свой возлюбленный город от козней двух демонов, отрубил им головы,— одному этою самою саблей, а другому этою самою секирой, и вот, мол, какие страшные были эти демоны,— судите сами по их точным изображениям! Впрочем, А. Ф. Маленда сообщил вам что в Токио имеется еще другой храм в честь Канда-мио-джина, настоящий, большой храм, тера, где точно также показывают и головы, и саблю с секирою, уверяя что те-то и есть самые подлинные и что из того храма ежегодно совершаются по городским улицам торжественные духовные процессии в честь токийскаго патрона.

5.jpg.15d9730e7f20c3939611e7f7e2b795b0.j

Мы спросили нашего бонзу: нельзя ли видеть их богослужение; бонза даже обрадовался и тотчас же побежал предупредить о вашем желании старшего жреца этого храма. Минут через пять тот появился пред алтарем, войдя во храмину задним ходом. Облачение его состояло из белого балахона с широкими, так называемыми греческими рукавами, светло-зеленой креповой мантии, накинутой на плечи, и длинной, толстой ленты, вершка в два шириной, с какими-то плетешками и кистями из шелкового шнура по обоим концам; лента эта была перекинута у него поверх мантии через левое плечо и спускалась сзади до пят, а на голове жреца надето было нечто в роде кардинальской шапки из сетчатой волосяной материи; в руках держал он молитвенник, в форме обыкновенной книжки, и опахало из белого конского волоса. Опустясь на колени, лицом к алтарю, жрец сделал один удар в барабан чтобы "разбудить" духа и затем стал бормотать по книжке какие-то молитвы, время от времени слегка помахивая то вправо, то влево своим опахалом. В заключение он простерся ниц и, полежав так с полминуты, поднялся чтоб еще дважды глухо стукнуть в барабан, после чего на некоторое время пристально уставился взором прямо в глаза идолу и, наконец, тихо отошел прочь, к ступеням главного портала, где помещались мы в качестве зрителей. Приличный гонорар за его богослужение был принят им от вас весьма благосклонно; но разрешения осмотреть сёгунские усыпальницы мы и после этого все же не получили, несмотря на свои обещания вторичной "благодарности". Почему такой строгий запрет, не знаю.
Парк Уэнно, расположенный на невысоких плоских холмах, весьма обширен, тенист и живописен, В особенности хорош вид на прилегающее к нему озерко "Сино-базуно-ике" (в переводе значит "пруд нетерпения") с прелестным островком, на котором находится храмик богини Бентен. Это озерко около двух верст в окружности, широко и густо поросло у берегов роскошными лотосами и лиловым ирисом (по-японски сиобу). Облюбованное священными журавлями, оно в изобилии наполнено крабами, черепахами и разными породами диковинных рыб — от мелкой ружетки и золотой до самых крупных многолетних карпов, и так как воды его кристально прозрачны, то с набережной островка прекрасно можно наблюдать жизнь этого подводного царства.

6.jpg.2ad845f856b02604fba840e6567dc9f2.j
Между курьезами парка вам непременно покажут близ озерка одну сосну, называемую луною. Такое название дано ей вследствие того, что одна из неестественно искривленных ветвей ее загнута в совершенно круглое кольцо, силуэт коего, отчетливо вырезываясь на фоне неба, подал японцам повод к сравнению его с луной. В самом парке и у берегов озера вы встречаете несколько каменных террас и площадок, наполненных кумирнями, чайными домиками и тирами; на одной из них устроился один из лучших токийских ресторанов, где нам показывали особую комнату, куда обыкновенно приезжают завтракать нынешние японские министры. В глубине парка устроен зверинец, где пока ходит лишь один заморенный медвежонок с острова Матсмая [Хоккайдо].»

Via



  • Записи в блогах

  • Комментарии блогов

    • Северянин, на самолет!
      Я где-то читал (возм., Википедия), что польские лечики проявили себя очень хорошо - эскадрон 303 был одним из (а может, и самым) результативных в Битве за Британию. И песня отличная о нем есть - гуглите Elektryczne Gitary - Dywizjon 303 . Так что я буду смотреть.
    • Маски и интерьер
      Вообще, наверное, полезно иметь очень общее представление о большинстве африканских племенных религий (ну, пусть будет такое определение, коли лучшего нет под рукой): 1) есть некий Бог-Творец, который сотворил все - землю, людей, животных, растения, рыб, птиц, воды, горы, пустыни, духов опять же ... 2) Бог-Творец слишком сильно удален от своих творений и они оставлены им на земле самостоятельно решать свои проблемы - люди с людьми и другими объектами материального и нематериального мира. Сделал я вас - теперь плодитесь и уживайтесь! 3) в связи с этим обращаться к Богу-Творцу можно, но эффект, если и будет, то не скоро, да и неизвестно какой. Поэтому надо жить в мире с окружающим миром, который делится на 2 части - подконтрольную человеку и неподконтрольную человеку. Во вторую входят дикие животные, лес, морские глубины, земные недра, и духи опять же.  4) чтобы улаживать дела с духами лучше всего иметь в мире духов "своих" - а это духи предков. Чем сильнее дух предка, тем он более качественно обеспечивает защиту интересов своих потомков. Поэтому надо, в первую очередь, чтить предков. А то они и обидеться могут и наслать в отместку какого-нибудь другого духа (например, болезни), чтобы потомки вели себя лучше. Морально-этические взгляды на жизнь воспитываются в специальных инициационных лагерях, где молодежь проходит подготовку, узнавая, какие духи за что отвечают и как с ними себя вести. Потом эта система поддерживается тайными обществами, а для пропаганды тех или иных норм существуют ритуальные танцы-маскарады, где маска является способом перевоплощения танцора. 5) иной раз находятся такие, кто при помощи духов пытается превысить свою власть в отведенном ему участке мира. Такой человек начинает или сам колдовать, или обращается к колдуну-профессионалу. И тут надо вовремя распознать беду, призвать на помощь духов предков, чтобы они повлияли на враждебных духов "там" и сообщили, кто является нарушителем тут. Для этого есть специальные ритуалы, в которых используются маски - с одной стороны, в них, при помощи особо структурированного звукового и колебательного поля (музыка, пение, движения в танце, постукивания) призываются защитные духи, которые живут в маске до окончания церемонии, с другой стороны - эти же маски помогают отпугнуть духов, помогающих колдуну. Когда колдуна обезвредят на астральном уровне духи предков и схватят телесно в этом мире, следует расправа, которая обычно производится при помощи особого растительного яда - от него колдуны дохнут окончательно и бесповоротно. А участники инквизиции не страдают от мщения других духов, т.к. были защищены масками. В общем и целом, с разными вариантами и дополнениями, это свойственно для большинства бантуязычных народов, а также некоторых других языковых групп Черной Африки. Но, поскольку культура масок очень широко распространена именно у бантуязычных народов, то, наверное, для осознания сущности участия маски в ритуале надо обратить внимание именно на их практики. 
    • Маски и интерьер
      Продолжим с обществами, масками и ритуалами. Еще вариант - маски "белой ведьмы", как они известны в народе. Это маска народа пуну из Габона. Традиционно общество пуну делится на разные кланы и роды, проживающие в разных деревнях. Помогать осознанию единства пуну как народа помогает общество мукудж. Помимо регулирования отношений внутри поселения, члены общества мукудж ведут судебные дела и выявляют злых колдунов, обеспечивая процветание общины. Маски для ритуалов окуи бывают мужскими и женскими, черными и белыми. У народов Африки белый цвет ассоциируется с миром духов, а также с чистотой и светом. Черный цвет ассоциируется с землей, силой, ночью. Таким образом, цвет маски не имеет значения в разделении масок на мужские и женские. Внешний вид масок мукудж соответствует идеалам женской красоты, принятым в Габоне. Прическа масок копировала прическу женщин пуну. Белые маски мукудж носили во время церемоний, проводившихся днем. Эти маски использовалась, в частности, в похоронных церемониях, когда мужчина-танцор на ходулях, с плетью, копьем или пучком ветвей в руках (помогавших удерживать баланс и служивших для выражения ритуальных действий) и в маске исполнял ритуальный танец. Они изображали дух женщины (доброй «белой ведьмы», представляющей женского первопредка пуну), который вернулся из мира мертвых для того, чтобы встретить и проводить в мир мертвых душу вновь усопшего члена общины. Однако этот тип маски не является погребальной, поскольку ее не надевали на усопшего, а лишь использовали в защитных траурных церемониях. Кроме того, маски использовались в разнообразных обрядах инициации, а также торжественными церемониями – например, достижении ребенком возраста в 1 месяц, свадьбе и т.п. Считалось, что при данных событиях желательно присутствие женского первопредка, благословляющего потомков. Так, добрая «белая ведьма» в ходе ритуала джайе благословляет детей, взяв их из рук матери, и, как отмечают исследователи, даже грудные дети при этом практически никогда не плачут. В ходе танца хор и танцоры окуи окружают мать с ребенком на руках и, указывая на них ветвями и копьями, благословляют ребенка, а потом кропят его заранее приготовленной водой. Страшно, аж жуть!?
    • Маски и интерьер
      Например, возьмем народность идома, живущую у слияния рек Бенуе и Нигер. Они земледельцы, верят в Бога-Творца, но считают, что общение с духами умерших предков позволяет поддерживать гармонию в обществе и баланс с силами природы. Для каждого случая у них есть особые половозрастные общества, которые выполняют ту или иную функцию в сфере общения с духами. Для этого используются маски и статуи. Белый цвет масок и статуй, как и в других частях Африки, используется для символического обозначения принадлежности объекта к миру духов. Так, у идома есть общество алекву, которое следит за тем, чтобы души предков получали своевременные подношения, и чтобы потомки замаливали перед предками грехи.  А общество оглинье является мужским половозрастным союзом, объединяющим воинов, которые в честном поединке убили человека, льва или слона. У них есть свои маски, которые применяются во время ритуальной пляски очищения икпа - ранее требовалось предоставить голову убитого врага, из-за которого, собственно, член общества и становился нечистым (такие представления о потере ритуальной чистоты воином, убившим врага, существовали у большинства народов по всему свету). Но со временем их заменили вырезанные из дерева маски. Статуи андженю изображают женских духов, населяющих кустарники по берегам рек. Они отвечают за плодородие, способствуют переходу душ умерших с земли людей в землю духов. Особая разновидность такой статуи, выкрашенная в черный цвет, символизирует преемственность рода и ставится рядом с умершим во время похорон. Собственно, вопрос - что страшного в этих ритуалах? Почему они являются какими-то вредоносными или разрушительными? Кстати, вот маска, которую продавец назвал маской народа идома - я затрудняюсь определить ее принадлежность к обществу. Как кажется, она сильно реалистичная и, скорее всего, относится к маскам-заместителям, используемым в ритуале икпа: Нет скарификации по щекам и на висках, а также полуоткрытого рта, демонстрирующего зубы. Это свидетельствует либо о нетипичности иконографии, или же о неправильности атрибуции. В любом случае, имея некоторое представление о том, какие ритуалы являются основными "потребителями" масок у идома, зададимся вопросом - и что? Чем эта маска плоха/вредна в интерьере?