Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    517
  • comment
    1
  • views
    33,767

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Рассказ о том, как в царстве Варанаси сановник молился о сыне
В стародавние времена в Индии в царстве Варанаси жил один сановник. Дом его был весьма богат, полон сокровищ. Но детей у сановника не было. Днём и ночью, утром и вечером он горевал, сетовал на свою бездетность, но дети так и не родились.
В том царстве было святилище бога по имени Манибхадра. Люди со всей страны ходили к нему на поклонение, молились обо всём, чего сердце пожелает. И вот, горюя, сановник пришёл в то святилище и говорит: у меня нет детей. Прошу, о боже, исполни моё желание! Если пошлёшь мне сына, я украшу твои палаты золотом, серебром и прочими драгоценностями, умащу твоё тело благовонными снадобьями. А если не дашь мне сына, разрушу твоё святилище, а тебя выброшу в отхожее место!
Так он от всего сердца умолял и кланялся. Тут бог его услышал, испугался и стал искать для него сына. Сановник – весьма важный человек, дом его безмерно богат, трудно найти человека, кому воздалось бы рождением в такой семье! Бог ищет, хлопочет, пришёл к богу Вайшраване и рассказал об этом деле. Вайшравана молвит: моих сил тут не хватит. Трудно найти того, кто мог бы стать сыном сановника! Но можно обратиться во дворец государя Шакры! И тотчас поднялся на небо Тридцати трёх богов. Вайшравана говорит Шакре: на Джамбудвипе в царстве Варанаси есть один сановник. Он бездетен, а потому молится о сыне богу Манибхадре. Бог ему даровать сына не может, пришёл ко мне, но и я, небесный царь, не могу найти подходящего человека. Вот и обращаюсь к тебе, государь Шакра!
Шакра по порядку выслушал, что к чему, и присмотрел одного из небожителей: тот уже явил пять примет увяданья, должен был скоро умереть. Шакра его вызвал к себе и говорит: Твоя жизнь подходит к концу. Стань сыном того сановника, исполни его желание! Небожитель отвечает: сановник несравненно богат. Если возрожусь в его семье, обрету радость – и утрачу помыслы о Пути! Шакра ему: если родишься в той семье, я тебе помогу не утратить помыслов о Пути! Настойчиво уговаривал, и небожитель согласился, родился в доме сановника.
Сановник обрёл сына, обличьем подобного будде, рад был безмерно. Назвал мальчика [?]. Отец и мать с великой заботой растили его, берегли, и вот он вырос, возмужал. Помыслы о пути были у него редкостно глубоки, он говорит родителям: отпустите меня в монахи! Таково моё главное стремление. Отец и мать это услышали и отвечают: у нас других детей нет, только ты. Тебе предстоит стать наследником дома, и мы тебя не отпускаем!
Но потом у юноши помыслы о Пути углубились ещё больше, он думает: лучше мне поскорее умереть и родиться в семье, где помышляют о пути, и тогда я исполню свой замысел, вступлю на Путь Будды! Отброшу это тело, умру теперь же! Решился и тайком ушёл из родительского дома, далеко в горы, поднялся на высокую скалу и прыгнул вниз, упал на дно ущелья – но не разбился, даже не поранился. Тогда он пошёл к берегу большой реки, прыгнул в глубокую пучину – но не погиб. Раздобыл яда, принял – но и яд ему ничуть не повредил.
Так он всеми способами пытался умереть, но не смог покончить с собою. А потому решил: украду казённое имущество! Дело раскроется, и меня казнят. И вот, царь Аджаташатру со свитой из множества служанок прибыл в сад, отдыхает на берегу пруда, а юноша тайно пробрался в тот сад, схватил драгоценное одеяние, что сбросила одна из девушек, и побежал прочь. Тут стражники его заметили, схватили, привели к царю и говорят: так, мол, и так.
Царь в великом гневе взял лук и сам выстрелил в юношу. А стрела в него не попала, перевернулась и упала, наконечником указывая на царя. И так Аджаташатру трижды стрелял – и каждый раз стрелы падали наконечниками к нему. Царь удивился, устрашился, бросил лук и стрелы и спрашивает у юноши:
– Ты небожитель, дракон? Или демон, или бог?
Юноша отвечает:
– Я не небожитель, не дракон, не демон и не бог. Я сын царского сановника из Варанаси. Решил уйти в монахи, попросил дозволения у родителей, а они не разрешили. Тогда я подумал: поскорее бы умереть и родиться в семье, где помышляют о Пути, там мой исконный замысел исполнится! Я уже бросался с высокой скалы, топился в глубокой реке, травился ядом – но не умер. Теперь я решил: нарушу царский закон, тогда меня сразу казнят! И украл вот это платье.
Так он объяснил. Царь его выслушал, всем сердцем пожалел – и разрешил уйти в монахи.
А потом царь с ним отправился к Будде и рассказал всё это. Будда принял юношу в свою общину, тот усердно подвижничал и стал архатом. Царь Аджаташатру спросил у Будды: какие блага взрастил этот юноша, раз он прыгал со скалы, топился, травился, я в него стрелял – а ему всё нипочём? И к тому же встретился с Почитаемым в мирах и вскоре обрёл заслуги!
Будда говорит царю:
– Слушай хорошенько! В древности, неисчислимые кальпы тому назад, было одно царство, звалось Варанаси. Был там царь, звали его Дхармадатта. Этот царь со своими придворными гулял в роще. С ними было много служанок, они играли музыку и пели. И один из придворных стал им подпевать тонким голосом. Царь услышал, в великом гневе велел его схватить и под стражей отправил прочь, велел его казнить. А в ту пору жил один сановник. Он как раз шёл в ту рощу, увидел, что ведут связанного, спрашивает: за что? Ему ответили, в чём дело. Сановник выслушал и говорит царю: вина этого человека не тяжела, а потому – не отнимай его жизнь! И тогда царь того человека простил, решил не казнить. Так благодаря сановнику он смог избежать смерти. Потом он много месяцев и лет служил этому сановнику. И думал про себя: в сердце у меня помыслы об удовольствиях были глубоки, вот я и стал подпевать девушкам тонким голосом. И чуть было не погиб, а всё – из-за желаний! И сказал о том сановнику, попросил: разреши уйти в монахи! Сановник отвечал: я тебе мешать не буду. Скорее исполни свой замысел, стань монахом, взойди на Путь будды и изучи Закон! А если вернёшься, повидаюсь с тобой. И тогда тот человек ушёл в горы, полностью осознал чудесную истину, освоил Правильный Закон, стал пратьекабуддой, а потом вернулся в город и увиделся с сановником. Сановник на него поглядел и в великой радости поднёс ему дары. Пратьекабудда взлетел в воздух, явил восемнадцать превращений. А сановник, глядя на него, произнёс пожелание: благодаря мне его жизнь была спасена. Хочу, чтобы из жизни в жизнь, из века в век счастье моё и долголетие были особенными, превосходными, чтобы из века в век я переправлял всех живых на тот берег, подобно будде! Так он поклялся. Тогдашний сановник, спасший человека от казни, – это нынешний [сын сановника]. По той причине он, где бы ни рождался, не умирает молодым, изучает Закон и вскоре обретает Путь!
Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Соподчинение богов тут выглядит достаточно простым: земной бог Манибхадра подчиняется одному из четверых правителей ближайшего к земле неба (Вайшраване), а тот правителю более высокого неба (Шакре, он же Индра). Пять примет увядания показывают, что небожитель скоро умрет: 1) глаза начинают мигать (у богов они не мигают); 2) цветы в венке вянут; 3) одежду пятнают пыль и грязь;4) тело начинает потеть (у богов не потеет); 5) бог не возвращается каждый раз на своё место, а садится где придётся. Пратьекабудда – подвижник, который осваивает Закон самостоятельно, без учителя.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В следующих сериях нашей семейной саги главным героем будет младший сын Хироси и Фудзио, Ходака. Он был поздний ребенок (отцу пятьдесят, матери почти сорок), по семейному расчету должен был пойти по стопам дяди – университетского профессора, ему старались дать лучшее общее образование – но старшие школьные его годы пришлись на время войны, а потом вся жизнь переменилась так, что стало непонятно, какая карьера теперь будет считаться лучшей… А Ходака, вопреки родительским замыслам, хотел стать художником – и стал. И уже в конце сороковых его работы появляются на выставках независимых: поначалу абстрактная живопись, а вскоре и гравюра. Работали они вдвоем с супругой Тидзуко, тоже художницей ультра-современного направления.
Гравюры Ходаки – уже в чистом виде «творческие», «авторские», сосаку ханга; мастер от начала до конца делает их сам, без участия мастерской. Отец этого направления не принимал совсем, старший брат Тооси делил свое время между авторскими листами и работой в мастерской, которую ему как наследнику школы предстояло сохранить и поддерживать. А Ходака пробовал себя и в абстрактной гравюре (и брата в это дело вовлек), и позже в разных техниках: совмещал японскую гравюру на дереве с офортом, шелкографией и еще много чем. Казалось бы, свобода творчества – но свобода в четких рамках, задаваемых международными выставками. Тамошние правила игры Ходака принял, как настоящий Ёсида: вычленил, что требуется, что будет модно, и эту манеру (точнее, несколько разных манер) довел до совершенства.
Как и положено художнику XX века, у Ходаки были творческие периоды, примерно такие. Первый – абстрактные листы в «джинсовых» серо-синеватых тонах, вот как эта «Улочка»:
Хостинг картинок yapx.ru

Или «Любовь и ненависть»:
Хостинг картинок yapx.ru

«Деревья», 1954 г.:
Хостинг картинок yapx.ru

В середине 1950-х – гравюры на буддийские темы, точнее, листы по мотивам знаменитых статуй и храмов. Их мы покажем отдельно, а сегодня – пейзажи с пагодами, столь любимые и для Хироси, и для Тооси. У младшего пагоды вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru

Или такие:
Хостинг картинок yapx.ru

Нам нравится вот этот «Чайный дом»:
Хостинг картинок yapx.ru

Во второй половине 1950-х Ходака подхватывает общую тогдашнюю моду на древность: добуддийскую, доисторическую. Не то чтобы раньше мастера японской гравюры не изображали богов – и вот Ходака пытается задействовать опыт абстрактной гравюры, чтобы показать древних по-новому, во всю первобытную мощь:
Хостинг картинок yapx.ru

В 1960-е Ходака сделал несколько листов и по другим древним культурам, в том числе по доколумбовой Америке. Вот, например, такие у него майя:
Хостинг картинок yapx.ru

А вот тогдашний же «Микрокосм», уже вполне на современную тему:
Хостинг картинок yapx.ru

Ближе к середине 1960-х Ходака переключается на то, что можно было бы назвать поп-артом в японской гравюре. Или «гравюрой в стиле рок». У него много вот таких работ, техника уже полностью смешанная, с элементами коллажа. Например, «Рай»:
Хостинг картинок yapx.ru

Или вот такое, производственное:
Хостинг картинок yapx.ru

В 1970-е он печатает свою знаменитую серию странных домов; «Дом и дерево» в начале поста – из неё. Её мы тоже покажем отдельно. Но выглядит это примерно вот так. Здесь – «цветы и птицы» в новом понимании:
Хостинг картинок yapx.ru

Отчасти похожие работы он печатает и в 1980-х, вот как этот ночной пейзаж:
Хостинг картинок yapx.ru

А самые поздние работы – это уже даже не дома, а просто стены, старые, каждая со своей историей. Вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

И тогда же Ходака стал публиковать стихи – их он, кажется, писал почти всю жизнь.
Вот он молодой за работой, кадр из фильма о нём:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

На сайт https://www.okazov.com/ полностью выложен сборник "Вокруг Шекспира" 1990 г. В разделе "Рассказы" теперь есть "Незаконнорожденный", "Наследник", "Цинна-поэт" и другие. А с главной страницы можно скачать сборник целиком в форматах pdf и fb2. Хочу посоветоваться: какие еще форматы пригодились бы?
А здесь сегодня пусть будет

ПОСЛЕ БУРИ

Что ж, Калибан, ну вот мы и свободны:
Отныне ты – не раб, я – не слуга,
Наш господин и наш освободитель
С нежданно обретённою роднёй
Унёсся в море – на каком-то судне,
А не по воздуху, как подобает
Такому чародею; впрочем, он
Уже не чародей: и посох сломан,
И книга брошена на дно зыбей.
Когда мы попрощались, он промолвил:
«Мне жаль тебя, но ты теперь свободен», –
Что он имел в виду? Скорей всего,
Опять – презренье: разве может быть
Свобода выше, чем отринуть власть?
Ну что ж, на то, мой друг, он человек,
Не эльф, как я, не зверь, как ты, приятель,
Стремящийся до уровня людей
Добраться с помощью клыков и водки.
Не обижайся! Он тебя любил,
И я любил, как ты ни дик и глуп,
Проклятое отродье Сикораксы!
Я узником её когда-то был,
В расщелине древесного ствола
Торча, как клин; и Просперо явился
И вызволил меня – и взял на службу,
И это было даже тяжелее –
Не силе, а заклятью уступить,
Быть связанным не путами, а клятвой.
Да, если бы умел я ненавидеть,
Как люди или ты – на всей земле
Всех больше ненавидел бы его!
Но, к счастью, я на это не способен,
К тому же он меня освободил,
И я уже успел слетать домой –
На милую поляну Оберона…
Какая мерзость! Как упали нравы!
Как забавлялся светлый наш король,
Когда осла ласкала королева
И говорила страстные слова
Под Пэково хихиканье – предатель,
Он занял моё место там, при них!
Ни Оберону больше я не нужен,
Ни матери – она меня забыла,
Ни даже Просперо… Совсем один.
Лишь ты ещё остался, бедолага,
На острове, постылом для тебя,
Вздыхать о дочке мудреца… Смешно,
В таких страстях ты ближе к человеку,
Чем я, воздушный безлюбовный дух!
А впрочем… Знаешь, я, пожалуй, понял,
Что Просперо заставило бежать
И отказаться от величья – слушай,
Ведь он был так же одинок, как мы!
Умел он всё, не мог лишь одного,
Что можем мы: служить не мог, служить.
Дарить – умел, и властвовать = умел,
И очень хорошо умел работать,
Но только для себя и для девчонки,
По доброй воле и – совсем один!
А человеку свойственно служить –
Как и тебе: ведь я отлично вижу,
Как ты скучаешь и скулишь на море,
И ждёшь, когда хозяин приплывёт
Какой-нибудь – с жезлом или бутылкой;
Или как мне – мне, эльфу, ветерку!
Так вот за что он пожалел меня
С моею долгожданною свободой!
Заклятье сняв – привычки снять не смог,
И этого, быть может, устыдился…
Теперь ему дороги нет назад,
Ты до него не доберёшься вплавь,
А я… я не могу лететь за ним
Туда, где он – такой же, как и все,
Где если и удастся быть слугою,
То сразу – целой тысячи господ!
Что ж, Калибан… давай служить друг другу.


Via

Snow

Дзэами Мотокиё, основатель теарта Но, писал, что театральное действо имеет два истока. Первый - пляска богини Амэ-но Удзумэ, что помогла выманить из пещеры Солнечную богиню Аматэрасу. А второй - "игра", "подражание", мономанэ, учеников Будды: этой игрой они посрамили тех самых "иноверцев", которые мешали людям слушать Будду. Откуда берётся такой взгляд на театр, хорошо видно по индийским рассказам из "Стародавних повестей". Иной раз ученики Просветлённого или даже он сам ведут себя, почти как герои фарса кёгэн, хотя цели их, разумеется, вполне благочестивые. Да и боги индийские от них не отстают по части мономанэ...

Рассказ о том, как Шарипутра состязался с иноверцами в чародействе
В стародавние времена ученик Шакьямуни, прошедшего свой путь, почитаемый Шарипутра поначалу был учеником иноверцев. Когда мать его носила, он ещё в утробе был разумен и мудр, пытался вырваться из материнского чрева. Тогда мать себе сделала железный пояс. Когда ребенок родился, его назвали Шарипутрой.
Он последовал за Брахманом с Длинными Ногтями, изучал его книги. Но однажды Шарипутра услышал, как ученик Будды, бхикшу Ашваджит проповедует Закон четырёх истин и отвратился от общины иноверцев, стал учеником Шакьи, обрёл начальный плод. Потом стал приходить к Будде и на седьмой день обрёл плод архата.
В ту пору иных путей было много, главные из них – путь великих мудрецов, путь чудотворцев, путь Вед. Все они как один Шарипутру ревновали безмерно. И задумали встретиться с ним и устроить состязание в тайном искусстве чар. Выбрали день, назначили состязание. О том прослышали во всех шестнадцати великих царствах, зрители собрались толпой, как на рынке. Высшие, средние и низшие – никто не остался в стороне.
Состязались перед великим царём, звали его Победоносным. Шарипутра был один, а иноверцев – много, не счесть. Сели справа и слева друг против друга, стали показывать чары. Сначала со стороны иноверцев над Шарипутрой явили большое дерево, оно ударило его по голове и пыталось расколоть. Со сторны Шарипутры подул смертоносный ветер и дерево это унёс далеко. Потом со стороны иноверцев явили поток воды. Со стороны Шарипутры явился огромный слон и во мгновение всю воду выпил. Тогда со стороны иноверцев явилась великая гора. Со стороны Шарипутры вышел силач и рукою её разнёс вдребезги. Затем со стороны иноверцев явился зелёный змей. Со стороны Шарипутры вылетела златокрылая птица и его прогнала. Со стороны иноверцев явился огромный бык, а со стороны Шарипутры – лев, и бык не смог приблизиться. Тогда со стороны иноверцев явился огромный якша, а со стороны Шарипутры вышел бог Вайшравана и его поборол.
Итак, в итоге иноверцы проиграли, а Шарипутра победил, и с тех пор по пяти областям Индии всё шире стали разлетаться слухи о том, что у Шакьи люди сильны и замечательно отважны.
После этого многие иноверцы вслед за почитаемым Шарипутрой навсегда обратились к Пути Будды – так передают этот рассказ.


Брахман с Длинными Ногтями – Кауштхила , позже он также станет учеником Будды. Примечательно, что в «Кондзяку» индийские наставники обучают людей по «книгам», хотя на самом деле, скорее всего, это были устные наставления. Здесь и ниже следование Закону Будды приносит «плоды», их различается четыре: 1) «начальный плод», или плод сротапанны («вошедшего в поток»); 2) плод сакридагамина, или «того, кто вернётся единожды»; 3) плод анагамина, или «того, кто уже не вернётся»; 4) плод архата, или «соврешенного». Считается, что обычно человек обретает эти плоды один за другим в ходе строгого подвижничества. Но присутствие Будды помогает многим обрести один из плодов мгновенно.
Царь Победоносный, он же Прасенаджит, по преданиям, был ровесником Будды и правил в городе Шравасти. Состязание в «тайном искусстве чар, хидзюцу, выглядит весьма похожим на японские придворные состязания, например, поэтические турниры.



Рассказ о том, как обрела Путь старая рабыня из дома Судатты
В стародавние времена в Индии в городе Шравасти жил вельможа Судатта. В его доме была одна старая рабыня, звали её Викара. Она постоянно присматривала за домашними делами вельможи.
А вельможа приглашал к себе Будду и монахов-бхикшу, подносил им дары. При виде их у рабыни в сердце просыпалась великая жадность. Так старуха невзлюбила Будду, Закон и Общину, говорила:
– Наш хозяин по глупости верит шраманским чарам! Век бы не слышать имени Будды, век бы не слышать слова «бхикшу»!
И голос его был слышен по всём городе Шравасти.
Царица, госпожа Маллика, о том прослышала и думает: вельможа Судатта – точно прекрасный цветок лотоса, все восхваляют. Почему же он держит у себя в доме такую ядовитую змею? И говорит жене Судатты:
– Старая рабыня из вашего дома хулит Три Сокровища злыми словами. Почему вы её не выгоните вон?
Жена вельможи отвечает:
–Даже Ангулималу и иже с ним, злых людей –¬ и тех Будда одолел! Что уж говорить о старой рабыне!
Маллика это услышала и с радостью говорит:
– Я завтра приглашу Будду во дворец, а ты пришли сюда эту старуху!
Жена вельможи согласилась и ушла восвояси.
Назавтра положила в горшок золота и велела рабыне отнести, под этим предлогом отправила её во дворец. Маллика видит, что старуха тут, и пригласила Будду. Будда прибыл ко дворцу, входит через главные ворота, слева от него шагает Нанда, справа Ананда, а Рахула идёт позади.
Старая рабыня их увидела, встревожилась, всполошилась, ум мутится, волосы дыбом! Говорит:
– Этот злодей и сюда явился следом за мной! Пойду-ка я скорее домой!
И пустилась бежать. В главных воротах – Будда, так что старуха туда не сунулась, хотела выбраться через боковые двери – а те двери сами собой закрылись, не открываются! Тогда старая рабыня спрятала лицо за веером – но Будда, когда проходил перед нею, отразился на веере, словно в зеркале – не закроешься! Старуха хлопочет, мечется, взглянет на восток – там Будда. Взглянет на юг, на запад, на север – и там Будда. Поднимет взор вверх – и там Будда. Опустит к земле – и там тоже Будда! Закрыла лицо руками – Будда на каждом из десяти пальцев. Зажмурилась – глаза невольно открываются. Глядит в небо – все миры на десяти сторонах полны образами Будды!
А во дворце было двадцать пять женщин-чандал и ещё пятьдесят женщин-брахманок. И ещё пятьсот женщин, не веривших Будде. Они увидели, как старой рабыне Будда явился в бесчисленных телах – и все отбросили ложные взгляды, впервые поклонились Будде, воскликнули: слава Будде! И тотчас у них пробудились помыслы о просветлении. А у старухи ложные взгляды укоренились глубоко, она всё ещё не верит. Однако видела Будду вблизи – и это уничтожило грехи многих её рождений.
Старуха вернулась в дом вельможи, говорит жене Судатты:
– Я сегодня по твоему приказу ходила во дворец, а Гаутама как раз вошёл в дворцовые ворота. Я видела, как он являлся в разных обличьях. Тело подобно золотой горе, глаза – ярче голубых лотосов! Излучает свет безмерный!
Соорудила из веток корзину и легла, накрывшись ею.
Будда двинулся было в обратный путь, в обитель Джетавана, а царица Маллика ему говорит:
– Прошу, о Будда, обрати эту старую рабыню, дай ей переправиться на тот берег! А потом вернёшься в обитель.
Будда молвит:
– У этой старой рабыни грехи тяжелы, со мной у неё связи нет. У Рахулы есть с нею связь, он сможет обратить старуху и переправить.
И отбыл восвояси.
А Рахулу отправил в дом к Судатте. Чтобы переправить старуху на тот берег, Рахула преобразился в царя – вращателя колеса. Тысяча двести пятьдесят монахов-бхикшу приняли облик тысячи с лишним его сыновей и прибыли в дом Судатты. А старуху превратили в прекрасную деву. Она с радостью поклонилась царю. А царь проповедал о десяти благих делах, дал ей услышать, и старуха, услышав о десяти благих делах, смирилась сердцем.
Потом Рахула и остальные монахи все явились в настоящих своих обличьях. Старуха видит их и говорит:
– Закон Будды чист и никого из живых не отвергает. Я по глупости много лет не верила ему! Прошу, обратите ко благу злые и скверные мои дела, дайте мне переправу!
И приняла пять заповедей, и обрела плод сротапанны. И тотчас пошла к Будде, покаялась в прежних грехах, пожелала уйти в монахини – и обрела плод архата. Взлетела в воздух, явила восемнадцать превращений.
Царь Прасенаджит, глядя на неё, спросил у Будды:
– Вот эта старуха. За какие прежние грехи она родилась рабыней, прислуживала другим, и за какие благие дела встретилась с Буддой и обрела Путь?
Будда говорит царю:
– В далёком прошлом в мир явился будда, звали его Царь Драгоценных Зонтиков и Светильников. После его ухода в нирвану, в век Подобия Закона, жил царь, звали его Сияние Разных Драгоценных Цветов. У царя был сын, его звали Отрада для Взоров. Он вышел из дому и изучал Путь. Гордился тем, что он царский сын, постоянно чванился.
У него был наставник. Для царевича он толковал учение о том, что глубочайшая мудрость-праджня пуста. Царевич послушал и решил: это ложное учение. После смерти наставника стал говорить: мой учитель не был мудр, толковал о пустоте. Не хочу в будущей жизни с ним встречаться! А потом появился у него ещё один наставник-ачарья. О нём царевич говорил: этот мой учитель обладает ясной мудростью, рассудителен и сведущ. Хочу, чтобы из жизни в жизнь, из века в век мы с ним оставались мудрыми друзьями! Царский сын обучил многих учеников, внушил им веру в то, что учение о пустоте – ложное.
И вот, хотя он и соблюдал заповеди, но сомневался в учении о пустоте самой глубокой мудрости-праджни, и за это, когда жизнь его кончилась, сошёл в подземные темницы Авичи, принял муки безмерные. Когда вышел из подземных темниц, рождался бедным простолюдином, пятьсот веков рождался глухим и слепым, тысячу двести веков становился рабом и постоянно прислуживал другим. Первый его тогдашний наставник – это я, а второй ачарья – ныне Рахула. Царский сын – это ныне старая рабыня. Вот почему сейчас у меня с ней нет связи, а Рахула смог её обратить к учению. За то, что за нею тогда следовали ученики, учились у неё Закону, она теперь обрела Путь. Те женщины во дворце, чьи взгляды были ложны, – это тогдашние монахи-ученики.
Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Злодей Ангулимала хотел отрезать Будде палец, чтобы принести в жертву богам, но опомнился и стал учеником Будды. Век «Подобия Закона» наступает, по предсказаниям из разных сутр, через 500 или 1000 лет после ухода каждого из будд. Первый из наставников царевича-монаха назван словом «учитель», вадзё:, второй – санскритским словом ачарья, адзяри, также со значением «учитель». Первый из этих двоих «учит, что самая глубокая мудрость-праджня пуста», то есть проповедует уже махаянское учение, «пустота» здесь – относительность как свойство любых истин. Ведь каждая истина имеет смысл только в сочетании со своей противоположностью: невозможно говорить о «большом», не отличая его от «малого», об «истинном» – не противопоставляя его «ложному» и т.д. Собственно, и Закон Будды нельзя было бы изложить, не отделяя его от «чужих учений», а значит, он и они взаимно предполагают друг друга. «Пуста», относительна, и сама теория «пустоты».


Рассказ о вельможе Ручике
В стародавние времена в Индии жил один вельможа. Звали его Ручика. В сердце его глубока была жадность, тратиться на жену и домочадцев было ему жалко безмерно. Он думал: один, без людей, уйду в тихое место, там смогу есть и пить, как хочу! Но случилось так, что звери и птицы его увидели, собрались вокруг. Тогда он и оттуда ушёл, отправился в другое место. Нашёл такое, где нет ни людей, ни зверей, ни птиц, поел-попил, рад безмерно, пляшет и поёт:

Ныне я избавился от помех,
Пью и веселюсь весьма!
Превзошёл Вайшравану,
Посрамил государя Шакру!

Стучит по пустому горшку, пляшет, доволен безмерно.
А государь богов Шакра [он же Индра] в тот час направлялся к Будде, услышал глумливый голос этого вельможи, впал в гнев, и чтобы наказать Ручику, тотчас преобразился, принял облик самого Ручики, пришёл к нему домой, открыл кладовые, вытащил все сокровища, созвал людей с десяти сторон и стал им раздавать. Жена, дети и домочадцы думают: чудеса! И тут возвращается настоящий Ручика, стучится в ворота. Домашние выходят, глядь – ещё один Ручика, точно такой же. Говорят: это наваждение! И стали его гнать вон. А он им: это я, настоящий Ручика! А люди не понимают, который настоящий.
Тогда позвали человека, чтобы рассудил. Тот обращается к жене и детям Ручики, спрашивает: который настоящий? Жена и дети указывают на того, который государь Шакра в обличье Ручики, говорят: вот он настоящий! О деле этом доложили царю, царь вызвал к себе обоих, смотрит – двое на вид одинаковы, оба Ручики. Который настоящий, непонятно! Тогда царь, чтобы узнать правду, взял с собой обоих и пошёл к Будде.
Там государь Шакра принял свой настоящий облик и рассказал, в чём вельможа виноват перед ним. Будда стал увещевать Ручику, проповедал для него Закон. Вельможа, внимая Закону, обрёл Путь и возрадовался. Так передают этот рассказ.



Рассказ о Жадине, жене вельможи Бхадрики
В стародавние времена в Индии жил один вельможа, звали его Бхадрика. Ученики Будды – Кашьяпа, Маудгальяяна и Анируддха – обратили его к учению, он отбросил ложные взгляды, обратился к доброму Пути. А у него была жена, звали её Жадина. Никому ничего не давала, жалела – берегла богатство пуще глаза. Всегда сидела за золотыми и серебряными занавесами, готовила жареные колобки и ела в охотку.
В ту пору жил почитаемый Пиндола, двоюродный младший брат Будды с отцовской стороны. Он был первым хитрецом. Чтобы обратить к учению эту Жадину, чьи ложные взгляды укоренились весьма глубоко, он пришёл к ней домой. Ворота были заперты, но он чудом перелетел по воздуху и с чашей в руках явился туда, где хозяйка ела колобки. И попросил колобок. Ей очень стало жалко, не дала. С утра до часа Овцы [от 13 до 15 часов] он стоял и просил, а она ему: хоть умри тут на месте, ничего не дам!
Тогда почитаемый сделал вид, что умер. И тотчас же зловоние наполнило дом, старшие и младшие сбежались, хлопочут безмерно. Хозяйка велит слугам: вынесите тело! Сначала за него взялись три человека, тянут – а оно ни с места! Ещё несколько человек стали помогать, тянут – ни с места! Сто и тысяча человек тянут вместе – а оно делается всё тяжелее, так и не сдвинулось. И воняет всё хуже. Хозяйка обращается почитаемому: просит:
– Наставник! Если оживёшь – так и быть, не пожалею для тебя колобка, обещаю!
Тут почитаемый сразу ожил, встал – и просит подаяния. Хозяйка думает: если не дам, он же опять помрёт! Взяла его чашу, положила два колобка, а всего их было пять. Три оставила себе, хотела было уйти – а наставник не отпускает! Каждый тянет чашу на себя. И вот наставник отпустил руку, бросил чашу – и та наделась Жадине на нос. Жадина её пытается снять – не снимается! Словно припаялась, не оторвёшь!
Тогда хозяйка обратилась к наставнику, ломает руки, умоляет: избавь от этой напасти! Наставник говорит: моих сил не хватит. Скорее иди к моему учителю, Будде, попроси его. Я сам тебя отведу к Будде.
Жадина последовала его словам, велела нагрузить разными сокровищами пятьсот повозок, а ещё тысячу носильщиков – и отправилась к Будде.
Будда увидел Жадину, проповедал для неё Закон, обратил к учению. Она, внимая Закону, тут же обрела плод архата. Навсегда отбросила помыслы о жадности. Как почитаемый Пиндола обращал к учению – непостижимо! Так передают этот рассказ.


Пиндола среди учеников Будды почитается как первый в «хитрости», кэнсо:, то есть способности по лицам людей видеть их нрав и судьбу (как делают гадатели) или же самому искусно менять лица и личины, представая таким, как нужно для того или иного собеседника.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Всё-таки Ёсида Тооси – мастер очень разнообразный. И при этом, что бы он ни рисовал, в какой бы манере ни печатал – получаются картинки для детской книги: занятные, печальные или весёлые, но с неизменно внимательным цепким взглядом. «Хочу всё знать…» Сегодня, завершая разговор о нём, покажем ещё несколько его работ.
Заглавные кошки – привет Утагава Куниёси.
«Аналитические гравюры» с японскими животными в их среде обитания, в этот раз – снежной зимой:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Еще из африканских серий:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Зебры по манере похожи на работы брата, Ходаки, на его «гравюры в стиле рок»; о них речь впереди.
Ещё несколько листов из большой серии про природу Африки:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

И портреты: мрачный тигр…
Хостинг картинок yapx.ru
…весёлый пёс…
Хостинг картинок yapx.ru
…и такой вот зайка, новогодняя открытка 1963 года
Хостинг картинок yapx.ru

Очень нам нравятся вот эти каменные джунгли:
Хостинг картинок yapx.ru

А из книжной графики Тооси покажем листы к произведениям Ясунари Кавабаты.
«Снежная страна»:
Хостинг картинок yapx.ru
«Танцовщица из Идзу»:
Хостинг картинок yapx.ru

Вот тут есть хорошая подборка работ Ёсида Тооси: https://japaneseprintmaking.com/yoshida-toshi/
И напоследок его фото. Похож на свой портрет работы отца.
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

(из сборника "Вокруг Шекспира", 1990 год)

МИРОТВОРЕЦ

Венеция,
г-ну Бассанио, купцу

Благословение Божие, Бассанио, над тобою, и супругою, и чадами!
Друг твоей молодости вновь беспокоит тебя и отвлекает от столь важных дел, как попытка завязать торговлю с обеими Индиями. Более того, он отвлекает тебя отнюдь не по такого рода причине, которая приличествовала бы бедному минориту, брату Лаврентию. Но чем больше погружаюсь я в хроники гостеприимной Вероны (откуда и посылаю сие письмо), чем далее стараюсь уйти в глубь веков в поисках хоть единого святого из здешних мест, тем сильнее – странное дело! – тревожат меня дела сугубо мирские, с каковыми мне приходится сталкиваться всё чаще и чаще. Но успел затихнуть скандал с тем благородным молодым человеком, волею Провидения сделавшимся на некоторый срок предводителем разбойников, и с этой его Юлией, разгуливавшей по Италии в мужском платье (герцог простил первого, Церковь, проявив достойное милосердие, пощадила вторую; беспощадны лишь слухи), как произошла эта тягостная история с другой Юлией, Капулетти, молодым Ромео Монтекки, князем Парисом и иными, о чём, вероятно, тебе передала уже молва. Быть может, передала она в этой связи и моё имя, и мою печальную роль в этой печальной повести, за каковую я сам наложил на себя жесточайшую епитимью. И всё же, не разглашая тайн исповеди, не пороча ничьих имён, я хотел бы сообщить тебе о той стороне этой странной трагедии, задуманной как забавная и поучительная комедия, о которой тебе едва ли поведает кто-либо ещё.
По слухам, вероятно, представляется, что главную роль здесь сыграли страстная любовь с первого взгляда, безумие молодости, тщетно охлаждаемое опытом моей если не старости, то зрелости. О Боже, как я убеждал молодого Монтекки не спешить, не торопиться! я даже поведал ему ту неблаговидную историю, которая привела меня, к счастью, на чистейшее и богоугодное поприще, но могла завести и в гораздо худшие обстоятельства. Ты никогда не любил Джессику, Бассанио, ты перенёс на неё свою неприязнь к её отцу, а заодно – и на всех её соплеменником, равно крещёных и некрещёных (что уже совсем нехорошо, ибо, как отмечал апостол Павел, сие есть единственная разница меж иудеями и всеми остальными обитателями наших краёв), и я не собираюсь жаловаться тебе; просто – хочу позволить себе немного вспомнить собственную юность – нашу общую юность! – так и не послужившую уроком несчастному молодому человеку. Господь свидетель, я любил Джессику ничуть не меньше, нежели любили друг друга эти несчастные веронские дети; я похитил её, желая спасти не только из узилища нечестивой веры, но и от той тяжёлой атмосферы, которая всегда наполняет дом ростовщика и пропитывает души всех его обитателей. Увы, поздно! в первый раз я усомнился в своём дерзком выборе, узнав, что Джессика прихватила из отцовского дома шкатулку с золотом; на моё возмущение и слова о собственном немалом состоянии она лишь улыбнулась и ответила: «на чёрный день». Когда чёрный день наступил, никакое золото уже не могло помочь. Она любила меня, Бассанио, и я любил, и дети наши (видишься ли ты с ними? Пьетро должен быть уже совсем взрослым) были зачаты в любви (да простит мне Господь подобное воспоминание!). Но кровь моего тестя, золотая пыль, кружившая в воздухе его дома, сказывалась: вскоре я был вынужден отказаться от экипажа, а дети – ходить в штопанных чулках, несмотря на все мои огромные тогда доходы (прах, прах! но в то время я ещё не понимал этого – потребовалось семь лет жизни с Джессикой, чтобы я осознал тщету корыстолюбия). Право же, она любила и детей – для них и копила; но ребятишки больше были бы рады сегодняшнему леденцу на палочке от уличной торговки, нежели дукату после смерти родителей. Стяжание ради детей перешло в стяжательство ради стяжательства; тогда-то я и покинул Венецию, никому не сказавшись, и от прошлого Лоренцо осталось только имя да память о нашей с тобою дружбе…
Я слышал, между прочим (нехорошо, конечно, передавать сплетни, но порою это представляется необходимым), что твоя Порция ныне сохнет, тоскуя по перу и судейской мантии; могли ли мы предположить, что именно тот давний день останется у неё в памяти как лучший в её жизни? Разубеди меня, пожалуйста, в достоверности этой молвы – иначе, мне кажется, Порция слишком опережает нравы своего (и нашего) времени, так что мне становится горько за вас обоих и за всю суету мирскую…
Так я говорил о Ромео Монтекки; я ли не уговаривал его отложить брак? я ли не рассказывал ему страшных историй о семейной жизни и о девочках, умирающих родами? но он, сам ещё мальчишка, дерзко и влажно взглянул на меня своими чёрными и, надо признать, действительно очень красивыми глазами и заявил: «Неужели, святой отец, вы хотите, чтобы венчание оказалось для нас единственным, хоть и запоздалым выходом?..! Я сложил оружие и поступил так, как желал он… он ли?
Я недаром упоминал, что любовь в этой драме оказалась чем-то вторичным. До определённого момента Ромео только и мечтал о своей Розалинде, замужней и добродетельной, а следовательно, безопасной даме, а Юлия – о прекрасном князе; им и в голову не приходило породниться с вражеским домом – ты же знаешь, какая ненависть наросла веками меж домом Монтекки и домом Капулетти. Эта ненависть, эти раздоры и усобицы, эта бесконечная грызня, парализующая все силы двух влиятельнейших родов, замкнувшихся один на другом, в высшей степени пагубно сказывались даже на внешней веронской политике: ты знаешь, вероятно, как девяносто лет назад один из Монтекки едва не преподнёс Верону на блюде миланским правителям только ради того, чтобы досадить Капулетти. Никого это не печалило более, чем герцога; никто – я, лицо духовное, вправе сказать об этом – не был так бессилен перед сим злом. Герцог Эскал робок и мягок, и если в Вероне случается что-либо скверное, то можно не сомневаться, что его светлость появится только после того, как всё, чего не должно было произойти, уже произошло… Я не сужу его – ни в коей мере! – в конце концов, он довольно милосерд и кроток, это редкость в наш железный век, и за сие ему простятся многие ошибки. Но был в Вероне другой человек, который умел даже ошибки свои обращать на благо отечества. Это родич герцога, ныне, увы, покойный, обаятельнейший молодой человек лет двадцати пяти, не более, изящнейший кавалер, искусный фехтовальщик, немного поэт – более по части эпиграмм, немного музыкант – исключительно по части серенад, – и гениальный политик. Слышал ли ты о нём? как о политике – едва ли, что и подтверждает его талант в этой области.
Полный сил, энергии, ума, патриотизма юноша в Вероне – что может он сделать, как поступить? Встать на стражу исконных прав Монтекки, с сыном которых он дружен? или, не менее исконных, – Капулетти, сын которых тоже не враг ему? или всё-таки послужить герцогу, городу и вере Христианской? к счастью, Меркуцио выбрал последнее. Поставленная им перед собою цель была сложна, задача эта не могла найти разрешения десятилетиями, если не веками: помирить Монтекки и Капулетти, ни больше ни меньше. И он этого достиг, несмотря ни на что – и прежде всего несмотря на пути, которые привели к этому примирению, сгубив пять юных жизней – в том числе и его собственную.
Меркуцио знал людей; Меркуцио любил их и смеялся над ними; он на умел плакать – потому что не нуждался в этом; он чувствовал себя способным управлять людьми с помощью незримых нитей, наподобие базарного кукольника. Замысел его был прост: соединить семейства браком; замысел его был почти невыполним, почти немыслим. И всё же он берёт своего юного друга, лепечущего о какой-то Розалинде или Розамунде, под руку, надевает на него маску и вводит в дом Капулетти на бал. Он направляет его взгляд, нашёптывает ему слова, обостряет его чувства – и один из главных героев задуманной им благородной комедии уже готов для своей роди. С Юлией ему пришлось труднее, как сам он мне признавался – не на исповеди, просто так, мы ведь были с ним давними друзьями, я помню его ещё мальчиком… Конечно, проникнуть к Юлии и направить её пробуждающиеся чувства в нужную ему сторону он не может; это, однако, не обескураживает молодого миротворца. При его цели (и его образе мыслей) грех прелюбодеяния – не грех; он сходится с женщиной на семь лет старше себя, бывшей кормилицей Юлии и её ближайшей наперсницей – и вскоре, благодаря этой понятливой женщине, в доме Капулетти в свою очередь рождается любовь – перед самой свадьбой с князем Парисом! Но что Меркуцио до Париса? Последний не может ему пригодиться, и наш кукловод от него отделывается – конечно, не своими руками. Собственно говоря, Меркуцио вовсе не желал князю смерти – он предпочёл бы с его стороны просто обиду и разрыв с невестой, но судьба распорядилась иначе, и он принял это как должное. И вот, покачивая тем коромыслом, которое кукольники моего детства называли вагой, он направляет двух влюблённых марионеток в объятия друг друга.
Но объятий мало – нужен брак, поначалу хотя бы тайный; и вот Меркуцио приходит ко мне, своему доброму знакомому, и объясняет мне положение. Я отвечаю, что не могу пойти на это, не предупредив детей о грозящих им опасностях брака; Меркуцио, засвистав, говорит: «Пожалуйста, отец мой: скажите им всё, что думаете, а потом обвенчайте». Так в конце концов и вышло.
Тогда же он предупредил меня, задумчиво раскачиваясь на табурете:
– Ромео слишком горяч, и главная моя цель сейчас – удержать его от какого-нибудь столкновения с будущими свойственниками. Он выделил – моими стараниями – Юлию из всех остальных Капулетти, как алмаз среди кремней; теперь мне нужно доказать ему, что кремни – это тоже неплохо и, во всяком случае, представляют ту же самую породу, которая произвела на свет не только Юлию, но и его самого. Если это удастся, если он поймёт равенство Монтекки и Капулетти, наш труд можно считать завершённым, и мой любезный дядюшка, герцог, благословит эти проклятые семейства, когда они сойдутся в дружеском кругу на свадьбе.
– Ты делаешь хорошее дело, сын мой, – искренне ответил я. Меркуцио повернулся вокруг собственной ост на табуретке и озабоченно заметил:
– Естественно; но дело может повернуться и иначе. Любовь – прекрасный способ объединения врагов, однако имеются и другие – увы, здесь, кажется, больше ни один не подходит, а надо бы подстраховаться. Корыстолюбие? и те, и другие слишком уж рыцари; завидую твоим соотечественникам в Венеции, отец мой – там бы эта низменная страсть пригодилась. Страх? их ненависть сильнее любого страха: если на Верону двинутся войска короля Франциска, Монтекки и Капулетти доблестно выйдут на поле боя в полном составе, на противоположных флангах и, разбив француза, воспользуются случаем перерезать друг дргуа. Тщеславие? оно-то и опасно, оно-то и есть корень зла – эта их ржавая честь, не позволяющая подать друг другу руки… Остаётся одно – смерть.
– Чья смерть? – в ужасе спросил я. – Кто должен, по-твоему, умереть, сын мой?
Он снова повернулся вокруг себя самого на табурете и заявил:
– А никто. Зачем умирать доблестным и достославным Монтекки и Капулетти? Но вот узнать, что вражда их может у них отнять, погубить самое дорогое… – и он, вынув из кармана склянку с сонным зельем, поведал мне свой план, который я попытался потом воплотить в жизнь – но уже без помощи Меркуцио и, увы, неудачно… Впрочем, он счёл бы это удачей.
Наконец, ещё раз описав круг на собственном седалище, он добавил уже совсем угрюмо:
– Вся сложность в другом, отец мой… Старики Монтекки и Капулетти мне безразличны – я стараюсь отнюдь не ради них, но ради отечества. Беда в том, что я всё-таки очень люблю этого лопоухого обормота Ромео, я друг ему, а это сильно усложняет всё дело… Если эта дружба внезапно прорвётся в моём сердце, то наверняка в самый неподходящий момент – и тогда всё пойдёт насмарку… а может, и нет, но кончится гораздо хуже, чем мне хотелось бы. Как было бы здорово, если бы Ромео был мне чужим! А так я уже лет семь дружу с ним и учу уму-разуму; да и девочку, кстати, тоже жаль – куда им без меня? Ну да время покажет, – и он простился со мною.
Что показало время, тебе известно: Ромео сошёлся на поединке с братом Юлии, Тибальдом Капулетти; Меркуцио, не в силах смотреть на это, как равнодушный секундант или тем более как привычный веронский обыватель, с детства наблюдающий эту бесконечную грызню, бросился разнимать их – и по оплошности Ромео шпага Тибальда вонзилась в грудь миротворца. Когда я подоспел к месту трагедии, там уже лежал труп Тибальда – Ромео не сдержался, – и умирающий Меркуцио, бормочущий, кусая атласный рукав своего наимоднейшего, как всегда, дублета: «Чума на оба ваши дома», а также и некоторые иные слова, приводить которые здесь я не считаю допустимым. Потом, когда я склонился к нему, чтобы выслушать исповедь и причастить умирающего Святым Дарам, он коснулся моего лица цепенеющей уже рукою и прошептал:
– А всё-таки выйдет по-моему, вот увидишь, святой отец! Я не успею сейчас исповедаться, эта проклятая шпага пропорола меня насквозь, как вертел поросёнка, но я уповаю на милосердие Господне и на слова Его: «блаженны миротворцы…» – он уронил голову в пыль и больше уже не шевелился – мёртвый кукольник рядом с мёртвой марионеткой.
Да, конечно, мёртвый, и мне очень жаль его; мне очень жаль и всего происшедшего впоследствии, увы, не без моего участия… но мне всё время кажется, что и при участии Меркуцио. Кукловод умер, но словно из-за гроба продолжал управлять вагой, и в конце концов марионетки соединились в том заключительном танце, который заканчивает любую кукольную комедию или драму – когда Арлекин, Сбир, Доктор, Коломбина и Капитан, бывшие враги и соперники, водят на сцене мирный хоровод… только вот куклы легко воскресают для этого, а люди – нет…
И вот в Вероне спокойствие, и Монтекки ходят к Капулетти на поминки, а Капулетти рассказывают Монтекки, какая у нас была замечательная девочка, и герцог Эскал, оплакав Париса и Меркуцио, а заодно обоих детей с Тибальдом, удовлетворённо устроился на своём престоле посреди умиротворённого города… Кажется, всё хорошо, если не считать могил?
Но всё же мне тревожно, Бассанио: мне всё время чудится, что я вижу нити, протянувшиеся куда-то от наших рук, ног, губ, умов и сердец; мне кажется – о Боже! – что Некто, держащий эти нити, так же бесстрастен, как стремился быть Меркуцио, иначе бы он, не совладав с собственным сердцем, затруднился бы и с пьесой – он лишён сострадания, милосердия, любви, он только направляет нас на путь греха или добродетели – и где же она, наша свобода воли, о которой сейчас идут чуть ли не вооружённые прения там, на Севере?.. Я в смятении, Бассанио, я больше не могу писать. Может быть, мне следовало остаться купцом… понимаешь, я всё время проставляю «он» с маленькой буквы, как и пристало писать о нечистом, но рука моя невольно стремится (подчиняясь, быть может, некой нити?) вывести «О» прописное… И, может быть, лучше быть чёртовой куклой, чем…


На этом письмо обрывается и выбрасывается братом Лаврентием в камин, а сам он становится на колени и начинает истово молиться, перебирая чётки и хлеща так называемой «дисциплинарной» плетью по своим узким плечам. Мы ничем не можем помочь ему; самое большее, что нам оказалось под силу – это восстановить сгоревшее послание, но мы не уверены, что это хоть сколько-нибудь утешило бы бедного монаха. А посему, дабы не угрызаться его мукой, мы снимаем с полки том Шекспира и, постепенно успокаиваясь, перечитываем великолепный монолог Меркуцио о королеве Маб, где (гораздо короче и красивее) изложен весь его план.


Via

Snow
Рассказ о том, как Будда вошёл в город брахманов и обратил их в своё учение
В стародавние времена в городе брахманов не было Закона Будды, все следовали за иноверцами и изучали их книги. Чтобы обратить город к учению, Будда вошёл туда.
В ту пору в городе был иноверец Самая. Он учил жителей:
– В ваш город придёт шрамана Гаутама. Это очень дурной человек. Кто богат, тем он скажет: мирское бесполезно, накапливайте заслуги! – и люди из-за него лишатся имущества, станут бедняками. Любящие супружеские пары он научит: мир непостоянен, подвижничайте по Закону Будды! И супруги расстанутся. Как увидит красивую женщину в расцвете лет, станет уверять: мир ничтожен, стань монахиней! – и заставит её обрить голову. Так он учит, обманывает людей, вводит в убыток, разлучает, уродует – вот каков злодей!
Горожане спрашивают: вот придёт этот шрамана – и что нам делать? Иноверец их учит:
– Шрамана Гаутама останавливается только у чистых рек, возле прозрачных озёр, в тени густых деревьев. Вылейте в реку нечистоты, вырубите деревья, а двери домов закройте. А если он всё-таки придёт, то берите луки, стрелы и стреляйте в него!
Тогда горожане по наущению иноверца испоганили реку, вырубили деревья, вооружились луками и стрелами, мечами и палками и ждут. Будда со множеством учеников подошёл к городу, молвит:
– Вы не верите моему учению и в итоге сойдёте на три дурных дороги, бесчисленные кальпы будете терпеть беспрестанные муки без надежды выбраться. Горько и жалко!
И когда он так сказал, пруды и реки очистились, во всех них раскрылись цветы лотосов, деревья снова выросли, земля стала золотой, серебряной, лазуритовой. Луки и стрелы, мечи и палки в руках у горожан все обратились в лотосы, и люди их поднесли Будде.
Тут горожане все поклонились, касаясь земли пятью частями тела, и говорят:
– Слава тебе, Шакьямуни, прошедший свой путь, кланяемся тебе и ищем у тебя прибежища!
Кланялись лбами в землю, каялись в грехах. И за это благое дело жители города постигли нерождённость и обрели терпение Закона. Так передают этот рассказ.


Кальпа – немыслимо долгий промежуток времени; кальпами исчисляются сроки существования миров; скольким векам равняется кальпа, разные буддийские тексты считают по-разному. Горожане обрели 無生法忍, мусё:бо:нин, терпение, основанное на понимании того, что по сути в мире ничто не рождается и не гибнет, что круговорот перерождений – лишь видимость.

Via

Snow

Сегодня покажем две календарных серии Ёсида Тооси: «Четыре времени года» 1977 г. и «Двенадцать месяцев» 1982 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Весна

Хостинг картинок yapx.ru
Лето

Хостинг картинок yapx.ru
Осень

Хостинг картинок yapx.ru
Зима


Хостинг картинок yapx.ru
Январь

Хостинг картинок yapx.ru
Февраль

Хостинг картинок yapx.ru
Март

Хостинг картинок yapx.ru
Апрель

Хостинг картинок yapx.ru
Май

Хостинг картинок yapx.ru
Июнь

Хостинг картинок yapx.ru
Июль

Хостинг картинок yapx.ru
Август

Хостинг картинок yapx.ru
Сентябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Октябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Ноябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Декабрь


Via

Snow

(из сборника "Вокруг Шекспира", 1990 год)

Его Величеству,
королю Англии и Франции
Иоанну Плантагенету


Ваше Величество!
Послание это может показаться Вам дерзким – я, Губерт де Бур, Ваш рыцарь, отрываю Вас от дел Британии; если же Вы узнаете, что это – последнее письмо, на котором будут стоять моя печать и моё имя, что завтра я удаляюсь в монастырь, то я предполагаю, сколь велик будет Ваш гнев. Я понимаю, Государь, что моё пострижение сейчас, во время войны, может показаться предательством со стороны приближённого, к коему Вы всегда были так милостивы и который всегда отвечал Вам на это самой искренней преданностью. Простите меня, Ваше Величество: это письмо объяснит Вам причины моего поведения; речь в нём пойдёт о проклятии Плантагенетов.
Я пользовался Вашим доверием более, нежели кто-нибудь другой, и потому знаю, как страшило Вас это проклятие. Быть может, и само доверие это было продиктовано тем, что Ваш отец был тем человеком, который отдал приказ об умерщвлении св. Томаса, а я – одним из людей, которые этот приказ выполнили. Недобрый конец короля Генриха, отчаянное и героическое бегство Ричарда, Вашего брата, Ваши несчастья – всё это Вы приписывали проклятию, тяготеющему над родом английских королей с того дня. Не потому ли Вы дали исполниться пророчеству Питера Помфретского, предсказавшего, в какой срок Вы сложите венец, что опасались – не святой ли и он? Не потому ли Вас так испугал слух о том, что Констанция хочет подать прошение в Рим о причислении к лику святых мучеников Вашего племянника Артура, которого я не уберёг от гибели, павшей на Вас? Нам суждено убивать святых, но это проклятие – не проклятие Плантагенетов.
Я был близок к Вашему Величеству; но много ли Вы обо мне знали? Губерт де Бур, старого и нищего нормандского рода, верный слуга, урод с черепашьим лицом – вот и всё. Но эти рубцы, бороздящие мои щёки, сплетающиеся на лбу, скрадывающие перебитый нос, – они достались мне не Божьей волей, а от руки человека. Но было время, когда юный паж Губерт де Бур слыл одним из самых красивых юношей при дворе короля Генриха, как ни трудно сейчас поверить этому. Ваш отец любил красивые вещи, оружие, коней, приближённых; я соответствовал всем требованиям: увы, более чем соответствовал.
Конечно, я не был сколько-нибудь значительной особой – по молодости (мне было тогда пятнадцать лет), по бедности, по равнодушию короля к роду де Буров. Один из многих пажей, я проводил время с товарищами-сверстниками и всегда ладил с ними; теперь мне бессмысленно скрывать, что, подобно многим юношам, мы чтили Венеру в не меньшей степени, нежели Марса, и гордились успехами на любовном поприще не менее, чем на турнирном поле. Как положено, у каждого была Дама из числа первых дам двора, о которой мы вздыхали и которую воспевали, и были женщины иного положения, с которыми и мы вели себя совсем иначе. Бедность – не помеха для песен; но и во втором случае красота порою искупала её, а я был красив.
Быть личным королевским пажом, несмотря на хорошее происхождение, я не рассчитывал; впрочем, мне, как и другим, наиболее завидным представлялось состоять при наследнике. Принц Жоффруа был тогда чуть моложе меня, весел, добродушен и не слишком умён – как и на Вашей памяти, государь. В его свиту я не попал, зато удостоился благосклонности королевы Элинор, Вашей матушки. Сейчас, после её смерти, легенда о ней расцвела ещё пышнее, чем при жизни; в ней много лжи, как и во всякой легенде, и отравление королевою мужа ничуть не достовернее, чем подвиги Фоконбриджа, о котором сейчас распевают солдаты и в которого играют дети, не подозревая, что их героя никогда не существовало и его образ создан в Вашей ставке. Но народу всегда необходим герой – чем он недоступнее и неуловимее, тем лучше. Вы дорого заплатили за то, что находились на виду у всей Англии, пока Ричард пропадал на Востоке. Впрочем, это не имеет отношения к делу и известно Вам лучше, чем мне; просто я невольно уклоняюсь от рассказа о том, что ныне только мне и известно. Нужно ли вообще писать об этом? Нужно, ибо каждый должен знать своё проклятье.
Итак, слухи о королеве Элинор, ходившие и продолжающие ходить по стране, преувеличены до чудовищных размеров; но, как порою ни жаль, дыма без огня не бывает. Королева была не только государыней, но и женщиной – женщиной, которую покидает молодость, но не желают покидать страсти. В те дни, когда она увидала меня, король был в отлучке; но даже его присутствие лишь раззадорило бы её. Меня призвали к королеве поиграть на лютне; но она искала совсем иной игры и не отступилась от нескольких партий, как никогда ни от чего не отступалась. Потом я надоел ей – кажется, через неделю, – был отослан и был бы забыт, если бы у королевы через девять месяцев не родился сын, которого нарекли именем евангелиста Иоанна…
Король потребовал меня к себе; я начал от всего отказываться, тогда Генрих, улыбнувшись, сказал: «Губерт, ты верен госпоже более, чем господину, а всякая верность вознаграждается. Твой ребёнок будет для всех английским принцем – я не думаю, что он окажется хуже других детей Элинор. Ты верен и будешь молчать об этом; я не вырву у тебя языка и не велю убить на охоте – я полагаюсь на твою честь и здравый смысл. Надеюсь, что впредь ты будешь преданнее своему королю». – «Клянусь!» – воскликнул я (и сдержал клятву). Но Генрих продолжал: «Губерт де Бур, ты скоро убедишься, что хранить верность королю гораздо легче, чем королеве. Она не уверена в тебе; она не хочет, чтобы тебя любили другие женщины; а так как я отношусь к ней с пониманием, то хочу обеспечить супруге спокойствие на этот счёт. Не будь в обиде, красавчик», – и он вынул кинжал из ножен.
Моё лицо лечили долго и настолько тщательно, что я не удивлюсь, если обязан отчасти и лекарю тем, что, встав на ноги, не узнал себя в зеркале. Я сделался уродом; был пущен слух, что меня лягнула в лицо лошадь. Не самый лестный слух для королевского пажа, но вскоре король сам посвятил меня в рыцари, и более надёжного вассала у него не было, ибо я знал, что в замке государя растет маленький Джон, обязанный рождением своим мне, а жизнью и жребием – Генриху. Я был сторожевым псом; у короля имелось ещё трое таких – не знаю, чем он сковал их души, но эти души они погубили вместе со мною, когда Генрих понял, что архиепископ Кентерберийский Томас Бекет добьётся для него интердикта. Мы выслушали короля молча – как я выслушал Вас, когда Вы велели мне ослепить принца Артура. С мечами под плащом мы вошли в собор, не перемолвившись ни словом. Бекет молился перед алтарём; окончив молитву, он взглянул на нас и спросил: «Вы от Генриха?» Мы не ответили. Он сказал: «Король понимает, что кровь моя будет на нём и вспыхнет от первой искры адского пламени». – «Твоя кровь будет на нас», – ответил один из четверых (может быть – я), и другой (может быть – я) ударил его мечом.
Мне никогда не доводилось видеть больше этих трёх рыцарей после того, как мы расстались у выхода из собора; возможно, они сменили имена; кажется, кто-то из них пал в крестовом походе близ Ричарда Львиное Сердце. Я некоторое время скрывался; когда стало спокойнее, я явился к королю. Генрих посмотрел на меня, и его бледные губы дрогнули, словно он хотел поблагодарить или спросить о чём-то, но лишь кликнул приближённого и сказал ему: «Вот де Бур; я поручаю Джона ему». Так я начал служить Вам.
Где бы Вы ни были – я был подле Вас, что бы Вам ни грозило, я защищал Вас (сперва – когда бароны пытались вырвать у Вас злосчастную хартию Вольностей; ведь это я убедил Вас бросить им этот кусок; потом – когда бунтовала чернь, и я выдумал Фоконбриджа), чего бы Вы ни пожелали, я выполнял это. Почему я тогда не ослепил Артура, спросите Вы? Потому что я вспомнил, как умирал король Генрих, шепча: «Прости меня, Томас!» Вы сами поняли, что я был прав, и лишь безрассудность этого мальчика погубила его. Почему я покидаю Вас? Потому что Вы, король, не можете уйти со мною, а я хочу отвести от Вас то проклятие, которое люди (и Вы сами) называете проклятием Плантагенетов. Я не стану молиться в монастыре о спасении своей души – это бесполезно; я буду молиться за Вас, и когда предстану пред Судиёй, то скажу: «Боже, если ты будешь карать моего сына, то карай лишь за его грехи, за грехи короля Иоанна Безземельного, но пусть проклятие Плантагенетов падёт лишь на меня». И знаете что? Я думаю, что святой Томас согласится присоединиться к моей просьбе. Ведь он помнит, что сказали ему тогда, в соборе, четыре человека, принимающие на себя кровь мученика.
Прощайте, государь! Храните Англию. Прощайте, сеньор! У Вас ещё остались верные вассалы. Прощай, сын! Дай Бог, чтобы мы не встретились больше.

Губерт де Бур,
Июнь 1214 года от Р.Х.


Via

Snow
В «Собрании стародавних повестей» («Кондзяку моногатари-сю:») есть истории не только про Японию, но и про Индию, и про Китай. Никто из составителей книги и даже из учителей их учителей, конечно, в Индии не бывал – зато японцы много о ней читали в книгах буддийского канона. И не только в сутрах, но и в записках тех китайских монахов, кто в Индию ходил в паломничество, как Сюань-цзан в VII веке. Большинство индийских рассказов в «Кондзяку» – это случаи из жизни Будды, его учеников и продолжателей. Но есть и просто сказки, притчи, предания о знаменитых индийских храмах. Мы покажем несколько таких рассказов. Сегодня – про слонов. Выглядят они животными страшными, но по-своему мудрыми.
Хостинг картинок yapx.ru
Этот ужасный слон – с хэйанских свитков «Шесть путей перерождения», вечные битвы демонов-асур не обходятся без боевых слонов.

Рассказ о том, как в Индии царь казнил преступников, напуская на них пьяного слона
В стародавние времена в Индии было царство: если в том царстве кто-то из недобрых людей нарушал закон государя, то огромного слона поили допьяна и выпускали на преступников. Слон бежал – глаза красные, пасть разинута – и затаптывал преступников насмерть. Так ни единого лиходея в том царстве в живых не оставалось. А слона ценили как первое сокровище царства. И враги в соседних царствах слышали о нём и не решались напасть.
Однажды случился пожар, слоновник сгорел. Пока его отстраивали заново, слона привязали возле монашеской кельи. А в ней монах каждую ночь напролёт читал «Сутру о Цветке Закона». Так слон послушал сутру и к утру совсем приуныл.
А тут как раз привели шайку преступников. Слона, как и раньше, напоили, выпустили – а он лёг на землю, лижет пятки осуждённым и никого не хочет топтать. Тогда царь весьма удивился, встревожился, говорит слону:
– Я на тебя полагаюсь, и оттого в нашем царстве мало преступников и соседи-враги не нападают. Но если ты, мой слон, теперь так ведёшь себя, как я могу на тебя надеяться?
Тут один мудрый сановник говорит: а где этот слон был привязан прошлой ночью? Уж не рядом ли с монашеской кельей? Ему отвечают: да, там. Сановник говорит: значит, слон ночью услышал, как монах-бхикшу читает сутру, проникся милосердными помыслами, вот и отказывается вредить людям. Скорее отведите его туда, где забивают скот, и на ночь оставьте там!
Послушались его совета, отвели слона к скотобойне и оставили там на ночь. Когда рассвело, выпустили на преступников – слон навострил бивни, разинул пасть, побежал и тотчас всех затоптал, никого в живых не осталось. Тут царь обрадовался безмерно.
Думается, даже у животных, когда они внимают Закону, дурные помыслы прекращаются, а благие помыслы вот так просыпаются. Что уж и говорить о людях! У человека есть разум в сердце, и если он услышит Закон и почтит его, непременно прекратит помышлять о дурном! Так передают этот рассказ.


«Сутра о Цветке Закона» – она же же «Лотоствая сутра», самая чтимая в Японии из всех буддийских книг.


Рассказ о том, как в индийском лесу о слепой слонихе заботился сын
В стародавние времена в Индии в одном лесу жила слепая слониха. У неё был слонёнок. Мать не могла ходить, и сын о ней заботился: собирал плоды и травы, кормил её, приносил чистой воды и поил её.
Так он ухаживал за матерью много лет, и вот, как-то раз один человек зашёл в тот лес, нечаянно сбился с дороги, не мог выйти, горевал и сетовал безмерно. Молодой слон увидел, что человек заблудился, в сердце у него проснулась жалость, он человеку показал дорогу, проводил. Тот обрадовался, вышел из лесу, вернулся домой. И докладывает царю: я знаю место, где живёт слон Гандха! На вид необычный, другого такого на свете нет! Надо скорее его изловить! Царь услышал и сам с отрядом воинов отправился в тот лес ловить слона. А тот человек показывал царю дорогу.
И тут руки того человека сами собой отсохли, будто кто-то их отрубил. Царь увидел, удивился, устрашился, и всё-таки поймал слона, доставил во дворец и запер. А слон взаперти не ест, не пьёт. Служители слоновника это увидели, испугались, говорят царю: слон не ест, не пьёт! Царь сам пришёл к слону, спрашивает: ты почему не ешь, не пьёшь? А слон отвечает:
– Мать моя слепа, ходить не может, а потому я много лет о ней заботился, поддерживал её жизнь. Теперь меня поймали, о матери позаботиться некому, дни идут, она точно умрёт с голоду. Я думаю о ней и глубока печаль в моём сердце! Как же я могу есть и пить?
Царь это услышал, жалость проснулась в его сердце, он отпустил слона. Слон обрадовался и вернулся в лес.
Этот слон ныне – Будда Шакьямуни. К востоку от дерева бодхи за рекой Найранджаной есть лес, в том лесу ступа, а к северу от ступы – озеро. Там и жила слепая слониха. Так передают этот рассказ.


Гандха, Благоуханный – имя собственное или же нарицательное для слона, чьи железы выделяют особенно ароматное вещество.
Следующая история не совсем про слона, а скорее, про то, как важно слушать и запоминать поучительные рассказы. Но слон там тоже задействован.


Рассказ о царстве, откуда изгоняли всех жителей старше семидесяти лет
В стародавние времена в Индии было царство: оттуда изгоняли всех, чей возраст перевалит за семьдесят. И жил в том царстве один сановник со старухой-матерью. Утром и вечером заходил повидать её, заботился о родительнице безмерно.
Так шло время, старухе было уже больше семидесяти лет. Если утром вижусь с нею, а вечером не вижусь, мне так беспокойно, что трудно выдержать. А уж если её изгонят в дальние края, такой долгой разлуки я не перенесу! – думал сын-сановник. В укромном углу своей усадьбы он тайно выкопал яму, устроил подземное жилище и там спрятал мать. Из домашних никто о том не знал, а чужие люди и подавно не знали.
Так шли годы, и вдруг из соседнего царства прислали двух кобыл и послание: выясните, которая из кобыл мать, а которая дочь, обоснуйте это – а иначе мы подымем войска и за семь дней уничтожим ваше царство!
Тогда царь позвал сановника и спрашивает: что же нам делать? Если знаешь решение – скажи! Сановник говорит: сразу ответить не могу, позволь мне уйти и поразмыслить – тогда скажу. А в сердце своём думает: матушка моя прожила долгую жизнь, быть может, она о таком слышала? И поспешил уйти.
Тайком спустился к матери в подземелье, говорит: вот какое дело, не слышала ли ты что-нибудь о таком? Мать отвечает:
– Давным-давно, когда я была молода, я о таком слышала. Чтобы понять, которая из двух похожих кобыл мать, а которая дочь, надо между ними положить сена и посмотреть. Которая первой начнёт есть – та дочь, а которая будет терпеливо ждать – мать. Так ты это и узнаешь. Вот что я слышала.
Сановник вернулся во дворец, царь спрашивает: ну, что придумал? Сановник отвечает: вот что… И пересказал слова матери. Царь на это: а ведь верно! Велел скорее привести кобыл, положил между ними охапку сена, одна тут же стала есть, а другая не стала, ждёт. Так и узнали, которая кобыла мать, а которая дочь, повесили на них бирки и отослали обратно в соседнее царство.
Потом оттуда же доставили доску, покрытую лаком. Выясните, где у доски верх, где низ! Царь призвал сановника, спрашивает: а это нам как узнать? Сановник, как и в прошлый раз, ушёл подумать. Спустился к матери, говорит: вот какое дело… Мать отвечает: это очень просто! Бросьте доску в воду и посмотрите: который конец скроется под водой, тот нижний! Сановник вернулся, рассказал, и тут же доску бросили в воду – один конец скрылся под водой. К нему привесили бирку: «низ», – и отослали обратно.
А потом им прислали слона. Измерьте, говорят, его вес! Тут царь думает: ума не приложу, как решить такую загадку! В тревоге зовёт сановника: как это сделать? На сей раз очень трудно будет найти ответ! Сановник отвечает:
– В самом деле. И всё же дозволь мне пойти поразмыслить.
И ушёл. А царь думает: этот сановник, перед тем как решить загадку, всегда уходит домой и возвращается с ответом. Странное дело! Что же такое в него в усадьбе? – так он начал подозревать сановника.
И вот, сановник вернулся. Царь думал: должно быть, трудно ему пришлось! Спрашивает: ну, что? А сановник говорит:
– Эта загадка решается просто. Нужно ввести слона на корабль, спустить на воду и отметить краской на борту глубину осадки. Потом слона вернуть на берег, а затем нагружать корабль камнями, пока не осядет до той отметки. И тогда взвесить по одному камни, подсчитать их общий вес – он и будет равен весу слона. Так мы и узнаем, сколько весит слон!
Царь выслушал, велел сделать так, как он сказал, записал: слон весит вот столько! – и отослал письмо.
Неприятели в соседнем царстве, когда получили три верных ответа на свои трудные загадки, были поражены, стали жителей этого царства восхвалять:
– Вот страна, где много мудрецов! На редкость даровиты её жители, если присылают верные ответы на такие вопросы, которые вдруг не решишь! Мы собирались напасть на царство мудрых – а ведь они, пожалуй, нас самих перехитрят и захватят! Так что лучше нам с ними помириться и жить в согласии!
Много лет они строили козни – но теперь оставили прежние замыслы и сообщили о том, заключили мир.
Царь вызвал сановника и говорит:
– Нашему позору положен конец, мы помирились со враждебным царством – и это всё твоя заслуга! Я безмерно рад. Но ведь загадки были очень трудные, а ты их разгадал. Как?
Тут сановник залился слезами, утирает глаза рукавом и говорит царю:
– В нашем царстве издавна установлен порядок: кому исполнится больше семидесяти лет, тех изгоняют. Это не нынче началось. А моей матери перевалило за семьдесят, в этом году ей исполнится семьдесят восемь лет. Чтобы утром и вечером заботиться о ней, я тайно устроил подземелье у себя в усадьбе и поселил ей там. Ей много лет, она о многом наслышана. Быть может, и о таком слыхала? – думал я и всякий раз уходил из дворца расспросить её. А потом пересказывал её слова. Если бы не эта старуха…
Царь молвил:
– Отчего же в нашей стране издревле бросают стариков? Теперь я понял, что старость надо чтить! А потому всех стариков, изгнанных в дальние края, знатных и простых, мужчин и женщин, я своим указом возвращаю обратно! И пусть наше царство зовётся не тем, откуда стариков изгоняют, а тем, где о стариках заботятся! – так он повелел.
И с тех пор в его царстве дела шли мирно, народ был доволен, всё царство процветало. Так передают этот рассказ.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Жанровый репертуар школы Ёсида был бы неполон без традиционных «цветов и птиц». Хироси их не обошел вниманием, и все-таки его сады ближе к пейзажам, чем к «цветам и птицам».
Хостинг картинок yapx.ru
Вот как эти ирисовые грядки.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот так «Ирисы и утки» выглядят у Ёсида Тооси.

Зверей и птиц Тооси рисовал с детства, под руководством отца сделал несколько гравюр с животными в главной роли. И потом до конца жизни с этой темой не расставался.

Хостинг картинок yapx.ru
Крабы совсем ранние, 1920-х. Похоже на фрагмент старого эмаки.

Хостинг картинок yapx.ru
И тигр тогдашний, и птички в клетке в начале поста.

Хостинг картинок yapx.ru
Куропатки, 1930 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Абстрактные «Животные» 1950-х.

У Хироси пейзажи, кроме высокогорных, почти никогда не обходятся без людей, зданий или кораблей. А у Тооси – без зверей или птиц. Осваивая мир вслед за отцом, он не обошел вниманием и Антарктику.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
И снова пингвины

Хостинг картинок yapx.ru
Птичий остров

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
А здесь – тот же прием, что у Тооси с лодками. Разные отпечатки – разная прозрачность воды.

Хостинг картинок yapx.ru
Еще из Африки: птицы и бегемоты.

Хостинг картинок yapx.ru
А это, как ни странно, город Токио, точнее, парк Токийского залива. Птицы и самолет.

В те же годы, когда Тооси делает большую часть своих абстрактных гравюр, он печатает в традиционной технике школы Ёсида работы с растениями и птицами – предельно конкретные, как картинки к детским книжкам о природе. И от «живописных» пейзажей возвращается к старой гравюре, где художник в своем мире всеведущ, видит каждый листочек и каждое перышко.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

При этом и растения, и птицы часто совсем не японские.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Устроить кино средствами гравюры – пожалуйста! Не только в африканской серии, но и вот в этой, про журавлей:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
«Песня вечной любви», одна из самых известных работ мастера.

Есть у Тооси несколько работ с отсылками даже не к старой гравюре, а к ширмам из интерьеров старинных замков:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

А здесь Тооси приближается к той манере, в которой позже будет работать его сын, Ёсида Цукаса:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
ИГРА ВДВОЕМ

Все, как в былые времена:
Бутылка красного вина,
Столы зеленого сукна, карты;
Плевать на сто веков и лет,
На залпы атомных побед
И на космических ракет старты.

А за окном блестит гроза,
Твои глаза, как бирюза,
И ты насмешливо глаза щуришь,
И золотую хмуришь бровь,
И видишь на кону любовь,
И сигарету вновь и вновь куришь.

Картонки пестрые в руках,
И мысли пьяные в висках,
И жаждем выигрыша, как дети;
Мы проиграем ты и я,
Я вижу свет небытия,
Которым хмурый нас судья метит.

Все, как в былые времена,
А где-то там гремит война,
А на лице твоем следы скуки.
Сукно б зеленое вспороть,
Любить, как повелела плоть –
Но карты нам вложил Господь в руки.


ГУСАРСКИЙ МАРШ

Пора в седло! Опять пора в седло,
И следом за хрипящею трубою –
Пускай дорогу снегом занесло,
Пускай земля потрескалась от зноя.

Бьет барабан, и снова надо в путь,
Развеять ментик по ветру тугому…
А если и удастся отдохнуть,
То где-то очень далеко от дому.

И, проезжая уличкой кривой,
Заметить взгляд красотки восхищенной
На доломан пробитый боевой
И на твои блестящие погоны.

А если пуля-дура прямо в грудь
Вонзится посреди лихой атаки,
То без тебя друзья продолжат путь
И скроются в горячем дымном мраке…

Вперед, мой друг! У всех один конец,
Мы все исчезнем в пламени пожара,
Но песенку задумчивый певец
Споет и про последнего гусара.


РАЗЛУКА

Ты ногой ступила в стремя,
Ты уедешь вот сейчас…
Почему же делу время,
А потехе только час?

Бог усмешкою, наверно,
Губы тонкие скривил.
Отчего же всё так скверно
Получается в любви?

Нам бы солнца, нам бы света,
Нам бы вместе, а не врозь…
Только дождь стучит все лето –
У него так много слез…

Так умоемся в ненастье
Мы водою дождевой:
Если в жизни нету счастья,
Значит можно без него…


НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА

Ночь над темною казармою,
Светит полная луна.
Провожала мама в армию:
«Слава богу, не война.
Ну не станешь лейтенантом,
Так плевать на все чины:
Не нужна фуражка с кантом,
Лишь бы не было войны!»

Тени длинные упали,
Месяц белый и немой.
Я на энском перевале
Защищаю край не мой.
А у радио два года мама ловит тишину –
Песни, речи и погоду:
Вдруг объявят про войну.

Здесь совсем чужие горы
И чужая здесь река;
Здесь чужое рыщет горе
С автоматами в руках.
А в Москве играют вальсы,
Канонада не слышна…
Мама, мама, не пугайся –
Не объявлена война.

КОНЕЦ СКАЗКИ

Государевы палаты,
Голубая мгла.
А над царством тридесятым
Бьют колокола,
А на яблоневом древе
Птицы-жар кричат:
«Празднует Иван-царевич
Свадьбу нонеча!»

У него штаны из плиса
Кольца на руках –
Ох и любит Василиса
Мужа-дурака.
Подливала царю пива
Желтого – янтарь! –
А наутро после пира
Помер старый царь.

Сел Иван на троне с нею,
Словно на диван, Только вот не стал умнее
С этого Иван.
Это сам он понял быстро –
Не его ж вина! –
Братья старшие в министрах,
А царит жена.

Государевы палаты,
Белый лемех крыш.
А над царством тридесятым
Темнота и тишь.
Отзвонивши полночь кротко,
Колокол умолк…
Лишь в зверинце, за решеткой,
Воет серый волк.

Via

Snow
По-нашему, этот рассказ в «Собрании стародавних повестей» – главный. Он – помимо прочего еще и о том, для чего люди рассказывают истории.

Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о том, как два брата растили лилейники и астры
В стародавние времена в краю [таком-то] в уезде [таком-то] жил человек. У него было двое сыновей. Когда отец умер, они по нём тосковали, горевали, и хотя прошли годы, всё не могли его забыть. В старину умерших хоронили в гробницах, и ему тоже устроили гробницу. Как соскучатся по отцу, сыновья вместе шли к той гробнице, лили слёзы, о печалях своих и горестях говорили с ним, будто он жив, а потом уходили восвояси.
Так прошли месяцы и годы, братьев призвали на службу, стало трудно выделить время на личные дела, и старший брат решил: нельзя мне так жить: только и делаю, что вспоминаю и горюю. Есть такая трава – лилейник, трава забвенья. Кто её увидит, будто бы забывает горькие думы. Попробую вырастить у гробницы эти лилейники.
И вырастил.
Потом младший брат приходил к старшему, спрашивал: поклонимся гробнице, как обычно? А тот всё занят, перестал ходить с ним. Тогда младший думает о старшем: как остыло его сердце! Бывало, мы вдвоем горевали об отце, весь день до темноты, всю ночь до рассвета. Брат забыл – но я не хочу забыть, как тосковал о родителе! И решил: есть такая трава, астра. Кто видит её, не забудет того, что на сердце! Посадил у гробницы астры, постоянно ходил туда, смотрел – и по-прежнему не забывал отца.
Так миновали годы, он всё ходил поминать отца, и однажды из гробницы раздался голос:
– Я демон, охраняю останки твоего родителя. Не бойся меня! Я и тебя буду защищать.
Младший брат услышал, думает: очень странно! Не отвечает, сидит, слушает, а демон говорит опять:
– Ты тоскуешь об отце, и хотя проходят месяцы и годы, ты не меняешься. Старший твой брат, видно, тоже горевал и тосковал, но посадил лилейники, глядел на них – и с ним случилось чудо. А ты посадил астры, глядишь на них – и с тобою тоже случилось чудо. Ведь я сочувствую тому, кто преданно скорбит о родителе. Хоть я и родился в теле демона, но сострадать могу, потому и жалость в сердце моём глубока. Что за день случится хорошего и дурного, я ясно вижу заранее. Я буду являться тебе во сне и всё, что узнал, точно указывать!
И голос умолк. Младший брат и плакал, и радовался без конца.
С тех пор он видел во сне, что случится назавтра, и ни разу не ошибся. Знал всё, что станется с ним, хорошее и дурное, ничто не было для него темно. А всё потому, что тоска по родителю в сердце его была глубока.
Стало быть, кто ищет радости, пусть растит траву памяти и всегда смотрит на ней. А кто скорбит, пусть растит траву забвенья и всегда смотрит на неё! – так передают этот рассказ.


Есть серия рисунков Итикава Кадзухиро к этой истории; заглавная картинка оттуда.
Обычай хоронить умерших в «гробницах» 墓, цука (хака) здесь назван старинным; вероятно, он противопоставляется более распространённому в эпоху Хэйан обычаю ставить над местом захоронения «памятник» 卒塔婆, сотоба (санскр. ступа) в виде деревянного или каменного столбика с надписью. В отличие от сотоба, цука предполагает погребение останков в земле, а не сожжение и захоронение пепла; над могилой насыпали холм, вокруг неё оставалось свободное место, где можно посадить цветы, тогда как «памятник» обычно ставился на кладбище в тесном ряду других.
Лилейник здесь – 萱草, кандзо:/васурэгуса, Hemerocallis fulva; астра – 紫苑, сион/васурэнугуса, Aster tataricus.
Хостинг картинок yapx.ru
Насколько я понимаю, эти цветы в наших краях цветут как раз сейчас.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Предыдущие выпуски – по метке Ёсида.
Показать весь мир средствами японской гравюры – одна из задач, которые поставил Ёсида Хироси своей семейной школе. Тооси виды разных стран тоже делал. В его абстрактных работах можно разглядеть пейзажи воображаемых миров или иных планет. А из земных регионов он взял те, которых отец не изображал, или показал совсем по-другому те места, которые рисовал и отец. И эти неяпонские пейзажи у Тооси как раз на «современную», «выставочную» гравюру совсем не похожи. Скорее – на картинки к детским научно-популярным книгам, их Тооси проиллюстрировал немало, ведь это тоже неизменно востребованный, популярный жанр.
Хостинг картинок yapx.ru
На грани абстракции: Нью-Мехико

Хостинг картинок yapx.ru
Тоже на грани: Долина монументов

Хостинг картинок yapx.ru
Канада, бухта Пегги

Хостинг картинок yapx.ru
Колорадо. Вот такая солнечная, веселая Америка.

Хостинг картинок yapx.ru
Сан-Франциско

Хостинг картинок yapx.ru
Санта Фе

Хостинг картинок yapx.ru
Мексика, Таско

Хостинг картинок yapx.ru
Гавана

А вот такая у Тооси Индия, совсем безводная:
Хостинг картинок yapx.ru
Гвалиор

Хостинг картинок yapx.ru
Тируччираппалли

Морские пейзажи тоже есть:
Хостинг картинок yapx.ru
Коралловый риф

Хостинг картинок yapx.ru
Льды

Но самые удивительные и самые знаменитые пейзажные гравюры Тооси – это путешествие по Африке. Они выходили много лет, с 1970-х и до 1990-х.
Хостинг картинок yapx.ru
Есть традиционные для школы Ёсида, вот как это утро.
Но есть и другие. В них Ёсида Тооси, кажется, средствами гравюры передает такое движение, каким мы его видим на киноэкране или на видео, а не на театральной сцене (что было в традиционной гравюре).
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Зверей разных стран Тооси, по воспоминаниям, любил рисовать больше всего, еще с детских лет. И сделал несколько книг о животном мире Африки и других материков.

Хостинг картинок yapx.ru
Для сравнения – слон Ёсида Хироси: индийская достопримечательность. Выглядит почти как архитектурное сооружение.
Хостинг картинок yapx.ru
А вот слоны Тооси, африканские, с характерами!

Хостинг картинок yapx.ru
И снова свет, тот самый, общий у Хироси и Тооси.
А других зверей покажем в следующий раз, они ближе к жанру «цветов и птиц».

Via

Snow

Сегодня - совсем ранние, начала 1980-х

ХВАСТЛИВЫЙ ВОИН

Я бравый Пиргополиник,
Передо мною мир поник,
Передо мной трещали шлемы, как скорлупки,
И осушал я на пирах
При императорских дворах
Мной завоеванные на турнирах кубки.

Доспех мой весело блестит
Сверкает солнцем крепкий щит,
Своим мечом перерубал и сталь и медь я;
Был беспощаден мой удар:
Разбил я в Венгрии татар,
Ходил в России в одиночку на медведя.

Любому гостю буду рад
Я расскажу ему подряд
Про Ватерлоо, Саламин и Гавгамелы;
А если не поверит он,
То он из Персии шпион,
И с ним немедленно придется что-то делать.

ПЕСНЯ БЛАГОРОДНЫХ РАЗБОЙНИКОВ
(к комедии Шекспира «Два веронца)

Все мы крови голубой,
Не простолюдины,
Но повел нас за собой
В лес порыв единый:
Угнетать и стыд и срам
Массы нам народные –
Больно благородные мы,
Больно благородные.

Кто свой бросил майорат,
Кто приход отдал –
Ну какой из нас прелат
Или феодал?
К угнетенью ни на грамм,
К службе непригодные –
Больно благородные мы,
Больно благородные.

Мы в лесу теперь живем
Все своей охотою,
Но отнюдь не грабежом,
А одной охотою:
Мы не режем, ну а дам
Даже не уродуем –
Больно благородные мы,
Больно благородные.

Пусть нам голодно порой,
Но душе спокойно:
Мы живем в глуши лесной
Вольно и достойно.
Час придет, мы ляжем в ямы,
Но умрем свободные –
Больно благородные мы,
Слишком благородные.


КОЛУМБ

В Вальядолиде гудел карнавал
И ругались в божью мать в кабаках,
А на пристани моряк умирал,
Исповедовал бродягу монах.
Смертный час его сегодня застиг
И лежал он возле каменных тумб,
А монах его печально крестил:
«Исповедайся, раб божий, Колумб!»

И хрипел Колумб в истерике,
Задыхаясь говорил:
«Я не открывал Америки!
Я же Индию открыл!

В детстве видел я про Индию сны –
Жизнь за эти сны возьмешь и отдашь!
А потом мне стали деньги нужны,
И в Кадисе я набрал экипаж.
Мы доплыли до предельной черты
На обломках своего корабля,
И матросам надоели бунты…
Только юнга все же крикнул: «Земля!»

От неведомого берега
Ветка к борту приплыла;
Только это не Америка,
Это Индия была!

Нас вернулось втрое меньше назад,
Каждый желтой лихорадкой больной,
И послал король за нами солдат,
Чтобы властвовать заморской страной;
И в салютах, в завываниях труб
Мне пожаловал дворянский пакет:
«Дескать, знайте, что недаром Колумб
Для Испании открыл Новый свет!»

Нет, монах, ты мне поверь-ка,
Он неправду говорил –
Я не открывал Америку
Я же Индию открыл!

Я покинул раскаленный Мадрид
И приехал прямо к морю сюда –
Завсегдатай кабаков и коррид,
Провожая и встречая суда,
И смотрел им след до боли в глазах…
Но Америки я не открывал,
Это Индию открыл я, монах!»

И грузчики в порту увидели,
Как он издал последний стон:
«О, где же, где же моя Индия?..» –
Сказал и тихо умер он.


МАСКА

В этом доме нет ни окон, ни зеркал,
Только залы , переходы да огни,
Только много суеты и беготни,
Потому что я попал на карнавал

В этот вечер в старом доме – маскарад,
Плещет ромбами упрямый Арлекин,
Он уверен, что хозяин – он один
И что каждое словцо его впопад.

У колонны затаилось Домино,
Коломбина шутит метко и остро,
Как ребенок плачет маленький Пьеро
И роняет слезы в красное вино.

Ах, как я хотел бы влиться в их толпу,
Вместе с ними плакать, петь, хваля, кляня –
Но отшатываются все тут от меня,
И на личиках фарфоровых испуг.

Знаю я, что я не сам тому виной –
Это маска, что закрыла мне лицо;
Я хочу себя узнать, в конце концов,
Но зеркал здесь нет и выбито окно.

Я хочу себя увидеть, чтобы знать,
Кто я – зверь, чудовище болезнь?
Но зеркал и стекол в окнах нету здесь.
А свидетели торопятся сбежать.

К этой маске я прирос своим лицом,
Даже с кожею ее не оторвать –
И ее мне никогда не увидать,
Только, разве что, в бреду перед концом.



МОРСКАЯ ПОЧТА

Пуста бутылка от рому, а, право же очень жаль,
Мы все далеки от дому, у всех нас одна печаль.
Нет пресной воды и пива, и кончились сухари.
И нам до того паршиво, что лучше не говори.

Но есть бутылка от рому,
И мы ее засмолим,
Она поплывет до дому
К родным твоим и моим.

Увидеть бы, как трепещет лист, а дорога – в пыли,
Но здесь только море плещет на тысячи тысяч лиг.
Котел в лихорадке дышит, колеса почти стоят;
Никто из нас не услышит пения соловья.

Нас здесь сто два человека, и всем ста двум помирать,
А там у мальчишки Джека осталась в Дублине мать,
И здесь зелена пучина, кричит альбатрос над ней,
А там у жены и сына глаза зеленей морей.

Родная, прощай, родная; котел работящ и прям,
Ты слышишь, как, задыхаясь, он хочет взлететь к чертям.
Он верно на нас работал, он долго для нас служил,
Страховку получит кто-то, а мы не получим могил.

Сынок, мы расстались рано, тебе уже десять лет,
Живи по душе и карману, не ведай тоски и бед,
Дерись, голодай, влюбляйся – быть может, и повезет;
Но только не нанимайся матросом на пароход!

О дьявол, какое горе – листок мой исписан весь;
Сынок, уезжай от моря, чтоб не очутиться здесь,
Где вал в пробоины хлещет, где солнце тонет вдали,
Где волны над нами плещут на тысячи тысяч лиг.

Но вот бутылка от рому,
И мы ее засмолим,
Она поплывет до дому
К родным твоим и моим.


Via

Snow
Рассказ о том, как для храма Отаги отлили колокол
В стародавние времена человек по имени Оно-но Такамура построил храм Отаги-дэра, по его заказу литейщик изготовил колокол. И говорит:
– Этот колокол будет без звонаря сам звонить двенадцать раз в сутки! После отливки он должен остывать зарытым в землю три года. Выжди ровно три года от нынешнего дня, а на следующий день откопай его. Если не выдержать хотя бы дня или откопать на день позже, он не будет звонить без звонаря двенадцать раз в сутки. Исполни этот наказ!
Так сказал литейщик и ушёл восвояси.
И вот, колокол засыпали землёй, минуло два года, а на третий год монах, распорядитель храма, не дождался назначенного дня, не зная, что к чему, просто выкопал колокол. Получился обычный колокол, без звонаря не звонил двенадцать раз в сутки.
Если бы откопали тогда, когда велел литейщик, колокол звонил бы без звонаря! Если бы колокол сам отбивал двенадцать частей суток, по всей округе, куда доносится его звон, точно знали бы, который час, было бы прекрасно. Очень досадно, что распорядитель так поступил! – говорили люди той поры, бранили монаха.
Итак, если кто торопится, не имеет терпения, непременно выйдет незадача. Кто дурак, на того полагаться нельзя. Кто слышал про этот случай, пусть никогда не нарушает уговора! Так передают этот рассказ.


Храм Отаги-дэра 愛宕寺, он же Тинно:дзи 珍皇寺, на Восточных холмах близ Киото, по преданиям, построен в 830-х гг. В средневековой Японии принято было деление суток на двенадцать частей, именуемых по знакам зодиака (на середину часа Мыши приходится полночь, на середину часа Лошади – полдень).

Рассказ о том, как распорядитель храма Рё:гандзи расколол скалу
В стародавние времена в Китаяма, на Северных холмах, был храм под названием Рё:гандзи – храм Священной скалы. В нём являл чудеса бодхисаттва Мё:кэн, Чудесный Взор.
А в трёх тё: [300 м] перед храмом были ворота в скале. Проход такой, что человек мог пробраться, только согнувшись. Десятки тысяч людей ходили на поклонение, чудеса являлись снова и снова, строились всё новые монашеские кельи, народ толпился без конца.
Однажды государя поразила глазная болезнь. Кто-то предложил отправиться в храм Рё:гандзи – но там ворота в скале, через них невозможно пронести государевы носилки. Так что постановили: высочайшее паломничество не состоится. Прослышав о том, монах, распорядитель храма, подумал: если бы нас посетил государь, мне непременно дали бы чин в Общинном собрании, а не посетит – так и чина мне не дадут. И чтобы всё-таки устроить государево паломничество, говорит: надо эти каменные ворота разрушить! Велел работникам нарубить побольше дров, обложить скалу спереди и сзади и поджечь. А в храме монахи-старики толковали меж собой: чудеса в нашем храме связаны с этой скалой. Если её разрушить, то и чудеса прекратятся, и храм запустеет! Так они сетовали, но тогдашний распорядитель своей пользы ради выдумал такую хитрость – что ему речи храмовой братии! Никого не слушал, костры сложили и зажгли.
И вот, скала нагрелась, её большими молотами стали разбивать, она вся обрушилась. И тут из обломков каменных ворот раздались словно бы сотни голосов, захохотали разом. Монахи говорят: хуже некуда! Запустеет наш храм! Хитрость эту тебе внушили демоны! – так они сетовали и корили распорядителя. И хотя скалу разрушили, но государь так и не приехал, распорядитель чина не получил.
Потом он и в храме показаться не мог, раз монахи его так невзлюбили. Храм постепенно пришел в запустение, залы и кельи все развалились, монахам стало негде жить, и подались они в лесорубы.
Думается, какой же бестолковый и зловредный был распорядитель! Не создал он себе причин войти в Общинное собрание, так уж расстарался, разрушил ворота в скале! Вот монах без ума! По глупости не понимал, что делает, и своей выгоды не достиг, и знаменитое чудесное место уничтожил. Печально!
Стало быть, чудеса зависят от места, – так передают этот рассказ.

Храм под названием Рё:гандзи 霊巌寺на холмах к северу от города Хэйан не сохранился. Бодхисаттва Мё:кэн 妙見菩薩, санскр. Сударшана, Чудесный Взор (или Чудесный Образ), предводитель и наставник звёздных богов, соотносится с Полярной звездой. Изображают его в облике юноши с длинными волосами, распущенными, как у даосского «бессмертного», стоит он на черепахе или на спине дракона. В почитании Мё:кэна буддийские «таинства» совмещаются с учением о Тёмном и Светлом началах; молятся ему как целителю при болезнях глаз, а также как помощнику в составлении календарей, расчете сроков для обрядов и т.п.

Рассказ о том, как в краю Сануки наместник разрушил водохранилище Манно
В стародавние времена в краю Сануки в уезде [Таком-то] было большое водохранилище, называлось оно Манно. Великий учитель с горы Коя, милосердно заботясь о жителях того края, созвал людей и построил это водохранилище. Оно было весьма обширно, берега высокие, вовсе и не подумаешь, что вырыто: на вид – как море. Так широко, что другого берега не видно – подумать только!
С тех пор как выкопали водохранилище, оно долго не разрушалось, местные жители возделывали рис, и даже в пору засухи водохранилище давало воду на многие поля, все люди в том краю радовались без конца. С гор туда стекало множество речек, так что водохранилище никогда не пересыхало. А потому в нём водилось много рыбы, и крупной, и мелкой. Местные, конечно, её ловили, но рыбы хватало, в любое из времён года было её вдоволь.
И вот, управлять краем назначили человека по имени [Имярек]. Местные жители и чиновники краевой управы, когда собирались, толковали между собой: ах, до чего богато рыбою водохранилище Манно! Попадаются даже карпы длиной в три сяку [90 см]! До наместника дошли эти слухи и его охватила жадность: вот бы выловить рыбу из этого водохранилища! А оно широко и глубоко, ловить сетями в нём невозможно. Тогда наместник велел вот что: проделать дыры в берегах, через них спускать воду, и где будет стекать вода, устроить ловушки для рыбы: когда вода потечёт, рыбу понесёт вместе с нею, и возле этих дыр во всякое время года можно будет доставать много рыбы.
Так и сделали. Но хоть дыры и перекрыли затворами, напор воды был страшно силён, как следует перекрыть не удалось. Устроили в водохранилище то, что зовётся стоками, стали через них спускать воду – водохранилище пока держалось, но вода стала размывать берега, со временем дыры стали шире, а тут пошли сильные дожди, в водохранилище прибыло воды из горных рек, оно наполнилось и в тех местах, где было раскопано, прорвало берега.
Тогда вода хлынула наружу, снесла и крестьянские дома, и дамбы на полях, всё подчистую. Вынесло много рыбы, люди тут и там ловили её. А само водохранилище после этого обмелело и вскоре вода ушла вся. Ныне от того водохранилища и следа не осталось.
Думается, разрушила его наместничья жадность. А значит, грех наместника и измерить нельзя! Знаменитый подвижник из милосердия к людям построил водохранилище, а этот человек его разрушил: великий грех! К тому же, водой смыло множество домов, снесло дамбы на полях, и это всё тоже вина наместника! Что уж и говорить о погибели множества рыб: чья в том вина? Бестолков был наместник и дел натворил – хуже не бывает!
Стало быть, сильную жадность человеку надо сдерживать. Жители края Сануки до сих пор того наместника ненавидят и бранят. А очертания берегов пруда Манно до сих пор не совсем исчезли — так передают этот рассказ.


Великий учитель с горы Коя – монах Кукай (774–835), уроженец края Сануки, основатель храмов школы Сингон на горе Коя. О каком наместнике идёт речь, неясно; водохранилище Манно на протяжении истории несколько раз разрушалось и восстанавливалось. Карпы здесь – 鯉, кои, Cyprinus carpio.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В 1950-х годах сохранить семейную школу Ёсида значило участвовать в больших международных выставках современного искусства. А для этого пришлось отойти от традиционных пейзажей и цветов с птицами, вообще по возможности уйти от «реалистичной» гравюры. Так Ёсида Тооси и поступает. Потому что главное в гравюре для Ёсида – то, что это искусство популярное, востребованное. А значит, должно соответствовать духу и вкусу времени.
Первым абстрактные гравюры начал печатать его брат Ходака. Например, такие:
Хостинг картинок yapx.ru
Улочка
Хостинг картинок yapx.ru
Или вот такой цветок (привет матушке, Фудзио)
Здесь пока ещё абстракция – вполне западного типа. У Тооси абстрактные работы будут не такие.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот его «No 1». Такие обломки могли бы разлетаться и на традиционной гравюре, особенно в боевых сценах вроде тех, какие недавно показывал многоуважаемый userinfo_v8.png?v=17080?v=416japaneseprints. Но здесь они сами по себе. И тьма вокруг сделана почти так же, как в интерьерных сценах Ёсида Хироси.
Хостинг картинок yapx.ru
Следующие «номера» Тооси будут почти-фигуративными, вот как этот «No 7»
А дальше пойдут работы абстрактные, но, как нам кажется, всё равно вполне сюжетные. Мы их даём под исходными (английскими) названиями. Тооси их делал с 1950-х до конца 1960-х, да и потом возвращался к этой манере. Доски резал и печатал он в этом случае сам, то есть перед нами «творческая гравюра» в чистом виде. А в мастерской он тем временем продолжал работать, поддерживал школу «новой гравюры» с принятым в ней разделением труда, перепечатывал гравюры Хироси и некоторые свои.
Хостинг картинок yapx.ru
«Abstract Landscape». Чудовище!
Хостинг картинок yapx.ru
«Walking Stone»
Хостинг картинок yapx.ru
«Misty Dance»
Хостинг картинок yapx.ru
«May»
Хостинг картинок yapx.ru
«Bruges»
Хостинг картинок yapx.ru
«History», привет работам Ходаки на тему древней истории (их мы, авось, еще покажем)
Хостинг картинок yapx.ru
«Mirage». Свет – тот же самый, что в отцовских морских пейзажах.
Хостинг картинок yapx.ru
«Fantasy»
Хостинг картинок yapx.ru
«Discovery»
Хостинг картинок yapx.ru
«Where»
Хостинг картинок yapx.ru
«Glacier age». Кажется, если о работе можно сказать, что это «абстрактный пейзаж», это уже не совсем абстракция?
Хостинг картинок yapx.ru
«Unknown»
Хостинг картинок yapx.ru
«Lost world»
Хостинг картинок yapx.ru
«Fluorescent»
Хостинг картинок yapx.ru
«Transcendence»
Хостинг картинок yapx.ru
«Creation». И снова привет отцовским лодкам: разные варианты печати с одного «штампа» как главный приём
Хостинг картинок yapx.ru
«From the Start of the Day»
Хостинг картинок yapx.ru
«Gagaku». Вроде бы абстракция – а в то же время и нет, барабан традиционного оркестра гагаку вполне похож на себя.
Хостинг картинок yapx.ru
«Seaside». Эту работу мы не знаем, куда отнести: ещё к абстрактным – или уже к новым фигуративным (кажется, здесь узнаваемы какие-то морские обитатели…)
А ещё из почти-абстрактных работ 1950-х нам нравятся вот такие портреты:
Хостинг картинок yapx.ru
Девушка из Багдада
Хостинг картинок yapx.ru
Араб из Багдада
Хостинг картинок yapx.ru
Испанка
Хостинг картинок yapx.ru
Девушка из Германии

Via

Snow

Из цикла "Противостояние"

ТЕТРАРХ В ИЗГНАНИИ
Снова постылый мистраль, и зудит воспалённая кожа,
Дрогнут дрова в очаге – скоро и им догореть.
Ссылка, холод, болезнь, безнадёжная старость – и всё же
Может быть, это смешно – но не хочу умереть.
Близятся сроки, а здесь, в этой Галлии, мало евреев –
Кто нас схоронит, скажи? Кто нас оплачет, жена?
Масло иссякло, светильник угас, темноты не рассеяв…
Лучше уснуть, говоришь? Спи, а мне не до сна.

Пламени синий язык, окаянная девочка вьётся
И прогибает поднос срезанная голова…
Разве он умер? Он жив! Видишь, жила лиловая бьётся,
Пышет сквозь веки огонь, губы роняют слова –
Лютые, страшные нам! Но ведь я не желал его смерти –
Ты пожелала её, ты и наставила дочь!
Он не мог умереть, он был вне мировой круговерти –
Так почему мне тогда видится каждую ночь
Тёмный пророческий лик? Не Господь ли из уст Саломеи
Вытолкнул волю Свою? Разве я мог избежать
Страшного долга Ахава? Пророк был намного сильнее –
Я не хотел убивать – можно ль убить благодать?

Я его слушал, в ночи спускаясь к нему в подземелье:
Пусть и не всё понимал, пусть и язвил он меня
Горше, чем бич или тёрн – но, ведомый невидимой целью,
Я на коленях внимал, в прах чело преклоня…
Слов не помню – огонь, и боль, и яд скорпиона,
Ужас, ярость и гнев – как сейчас, как сейчас:
«Первого ты умертвишь, без желания и без закона;
Высшего ты оттолкнёшь…»
Вот он смотрит на нас,
Иродиада, глядит через годы, страдания, мили –
Разве не режет тебя этот пронзительный взор?
Спишь… И та девочка спит в позабытой восточной могиле,
И умолк, отзвучал кесарских уст приговор
К ссылке – за мнимый мятеж, за надежду спаси Иудею,
Вырвать из-под сапога римского праотцев край;
Отдано царство моё наветчику, змию, злодею –
Знаю, я худший злодей, раб, слепец, негодяй!

Помню» Но ты, Иоанн – ты же видишь, что я тебе верю:
Кто был Высшим, был тем Высшим, не узнанным мной?
Или ещё не пришёл? Иди зря я пустую потерю
Смею оплакивать здесь? Кто он, этот Другой?!
Я смотрел, я искал, я расспрашивал каждого – тщетно:
Не разглядел, не нашёл… ты мне не подсказал.
Вот, опальный, недужный, предсмертный – молю» Безответно…
Брезжит утро, и лик меркнет, блёкнет… пропал.

В лагере трубы кричат; открываются лавки; крестьяне
В поле торопят волов; Иродиада во сне
Стонет, и нету вовек исцеленья отравленной ране –
Нету ответа: кого мёртвый предсказывал мне?..


Via

Snow

Что уж и говорить про другие страны, если даже на самих Японских островах герои "Стародавних повестей" порой находят никому не известные места! Иногда на окраинах, например, на острове Сикоку, а иногда и в давно обжитых краях, и даже в двух шагах от столицы. А может быть, эти загадочные места – уже не в Японии, и это значит, что из Присолнечной страны есть выходы в иные миры. Покажем сегодня сразу три рассказа о таких странствиях.

Рассказ о том, как монах-странник в горах Ооминэ пришёл в селение с источником сакэ
В стародавние времена жил монах, странник на Пути Будды. Когда проходил через горы Ооминэ, сбился с дороги, не знал, куда идти, спустился в долину и вышел к большому селению.
Обрадовался, думает: подойду к чьему-нибудь дому, спрошу, куда это я попал! Идёт, а посреди селения – источник: красиво обложен камнем, сверху выстроен домик. Монах его увидел, захотел напиться, подошёл, а вода желтоватого цвета. Думает: отчего источник желтоват? Пригляделся – а там не вода, а сакэ бьёт из-под земли!
Монах думает: странно! Остановился у источника, и тут из деревни вышли толпою люди. Спрашивают: ты кто? Монах в ответ рассказал: я шёл через горы Ооминэ, сбился с дороги и нечаянно забрёл к вам. Один из местных говорит: а ну, сюда! И повёл монаха куда-то, тот, сам не свой, думает: куда он меня ведёт? Убить собирается? Но что тут поделаешь… Монах пошёл за ним, и тот его отвёл к большому дому, где полным-полно народа. Вышел человек постарше, должно быть, хозяин дома, расспросил, как монах сюда попал, тот отвечал, как и прежде.
Тогда монаха пригласили в дом, накормили, хозяин подозвал молодого парня и говорит: возьми его, отведи туда же, куда обычно! Монах думает: это, должно быть, здешний деревенский староста. Куда и зачем он велел меня увести? Страшно: что же будет? А парень говорит: идём! И повёл, монах, хоть и боится, а бежать некуда, вот и шагает, куда велено. Парень его привёл к горному склону и говорит:
– На самом деле я тебя сюда отвёл, чтобы убить. И раньше так бывало: кто к нам забредёт, тех мы всегда убиваем. Боимся, чтоб люди, когда вернутся, не разболтали про наши дела. Потому никто и не знает, что есть такое селение!
Монах слушает, ничего не понимает. Заплакал и говорит парню:
– Я странствовал по Пути Будды. Хотел принести пользу всем людям, проходил через Ооминэ, пробудился сердцем, тело упражнял без конца. И вот, сбился с дороги, нечаянно забрёл к вам и теперь расстанусь с жизнью. Смертного пути в итоге никто не избежит, о том я и не горюю. Но кто убьёт безвинного монаха, странника на Пути Будды, тот совершит безмерно тяжкий грех! Так что, может, ты меня отпустишь?
Парень отвечает:
– В самом деле, верно говоришь. Я бы тебя отпустил, но боюсь, ты вернёшься восвояси и станешь рассказывать про наше селение.
Монах ему:
– Когда вернусь в родные места, про ваше селение никому ни слова не скажу! Люди на свете ничем так не дорожат, как жизнью, и если спасёшь меня – как же я смогу забыть такую милость!
Парень на это:
– Ты монах, и к тому же странник на Пути Будды. Я тебе помогу. Только никому не говори, что побывал здесь! Я сделаю вид, что убил тебя, а сам отпущу.
Монах обрадовался, всячески клянётся, твёрдо обещает никому ничего не рассказывать. Парень говорит: раз так, смотри же! Строго-настрого велел помалкивать, а потом показал дорогу и проводил в обратный путь. Монах парню поклонился, поклялся, что и в будущей жизни не забудет его милости, в слезах расстался с ним и пошёл, куда парень указал. И вскоре вышел на обычную дорогу.
Вернулся в родное селение – и хоть клялся, слова не сдержал: был монах болтлив, и с кем ни встретится, каждому рассказывал про то селение. Кто слышал, говорил: надо же! – и передавал дальше. Монах подробно, без утайки рассказывал и про селение, и про источник сакэ. Нашлись молодые отчаянные ребята, говорят: рассказ твой мы слышали, так неужто сами не посмотрим? Жили бы там, по твоим словам, демоны или боги – было бы кого бояться, но ты говоришь, там живут люди. Какие бы они ни были храбрецы, вряд ли нам под стать! Пойдём, поглядим! Ребята духом крепки, сила богатырская, пятеро или шестеро самых могучих взяли луки, стрелы, боевые дубинки и вместе с монахом тронулись в путь. Старшие им говорят: напрасное дело! Будь там наша земля, и то бы все тревожились. А вы вон куда собрались! Уйдёте – плохо вам придётся! Пытались ребят удержать, но они уже решились, не слушаются. Монах, должно быть, убедил их своими речами, вот и пошли.
Отцы, матери и прочая родня этих ребят все тревожатся, горюют без конца. А они в тот день не вернулись, назавтра не вернулись, и через два дня, и через три – не вернулись. Родичи всё печалятся, беспокоятся – а что поделаешь?
Никто тех ребят больше не видел, искать их никто не вызвался, горевали – но так никто их и не нашёл. Думается, всех их убили, ни один не уцелел. Кто бы мог рассказать, что случилось? Напрасно монах разболтал! Сам не погиб – так не надо было губить других! Что уж хорошего…
Стало быть, нельзя рассказывать, ежели поклялся молчать! И как бы ни был монах болтлив, те, кто за ним пошёл, – дураки.
Больше о том селении никаких вестей не доходило. Со слов тех, кто слышал того монаха, так передают этот рассказ.

Рассказ о том, как монахи странствовали по землям Сикоку и в незнакомом месте их превратили в коней
В стародавние времена монахи, странники на пути Будды, втроём обходили по берегу моря все четыре земли острова Сикоку: Иё, Сануки, Ава и Тоса. И по дороге нечаянно заблудились в горах. Заплутали в горной глуши, хотели выйти к морю.
Наконец спустились в глубокую долину, где теряются людские следы, горюют, сетуют, но идут, продираются через кусты, и вот – ровная земля. Глядь – обнесена оградой! Наверно, здесь живут люди! – думают монахи, обрадовались, зашли – видят домики. Даже если это жилища демонов, что ж делать теперь? Дороги мы не знаем, куда идти, не понимаем, давайте вон к тому дому подойдём и спросим!
А из домика спрашивают: кто там?
– Мы странники, бредём без дороги, объясните нам, куда идти!
Им в ответ:
– Погодите.
Из дома кто-то вышел, глядь – а это монах лет шестидесяти, вида очень страшного.
Подзывает их поближе. Будь он демон, будь он бог, – думают странники, – что ж теперь делать? Все трое поднялись на крыльцо, сели, а монах говорит: вы, должно быть, голодны? И немедля велел подать замечательные кушанья. Да неужто это обычный человек? – с радостью думают странники, поели, сидят, а монах-хозяин грозным голосом кого-то позвал. Чуть подумали странники – страшно! – как кто-то явился, глядь, а это жуткого вида служки.
Хозяин говорит им: несите, что обычно! Служки приносят уздечки и плети. Хозяин велит: делайте, что обычно! Служки одного из странников схватили, вытащили за ограду. Двое других думают: что ж делать-то? А товарища их во дворе разложили на земле и стали сечь плетьми, ударили раз пятьдесят. Странник в голос кричит: помогите! Да только как ему двое товарищей помогут?
Потом служки стащили с него одежду, голого ударили ещё раз пятьдесят. Всего – сто ударов. Странник лежит на земле, а монах-хозяин велит: поднимите его! Служки странника подняли, глядь – а он вдруг превратился в коня, стоит, весь дрожит, на него надели узду и увели.
Двое других странников, видя это, думают: как же так? Это место – не в нашем мире! И с нами сделают то же самое? Сетуют, толком ничего не понимают, и тут второго странника тоже вытащили за ограду, как и первого, высекли, потом подняли на ноги, и он превратился в коня. И второго коня взнуздали и увели.
Третий странник думает: и меня тоже вытащат и так же высекут! – горюет и в сердце своём только и знает, что молится будде, на кого всю жизнь полагался: спаси меня! Тут монах-хозяин говорит: этого странника пока не трогайте. И велит ему: сиди, где сидишь. А солнце уже закатилось.
Странник думает: чем превратиться в коня, лучше я сбегу! Догонят, поймают, погибну – так и так с жизнью распрощаюсь! Но в незнакомых горах куда бежать, не понимает. И ещё думает: может, лучше самому кинуться в пропасть? Так и этак раздумывает, горюет, и тут монах-хозяин зовёт его. Я здесь – отвечает странник.
– Вон там на поле есть вода? Посмотри!
Странник с опаской вышел, смотрит: вода есть. Вернулся, отвечает: есть вода. И думает: он так говорит, значит, не решил ещё, что со мной делать? А сам едва живой.
Меж тем, все легли спать, странник думает: всё же сбегу! Бросил свой походный короб, выбежал со двора, побежал, куда ноги несут. Думает: пробежал, наверно, пять или шесть тё [500–600 м]. Там ещё один домик. А это что за место? – думает он в страхе, бежит мимо, а перед домиком стоит женщина, окликает его: ты кто такой? Странник с опаской отвечает: я, мол, такой-то, бежал со всех ног, думал, что смерть близко. Помоги мне! А она ему:
– Ах, вот оно что! Как жаль тебя! Зайди-ка сюда!
Он и зашёл.
Женщина говорит:
– Много лет я смотрю на эти ужасные дела, а ничего поделать не могу. Но хочу тебе рассказать, у кого искать помощи. Я старшая дочь того почтенного монаха. Если пойдёшь отсюда вниз по склону, там живёт жена моего младшего брата. Это там-то и там-то. Только она расскажет, как тебе спастись. Иди отсюда к ней, а я напишу ей письмо.
Написала, даёт ему и говорит:
– Два твоих товарища уже превратились в коней, их убьют и закопают. Тебе велено было посмотреть, есть ли вода на поле: это затем, чтобы вырыть им могилу.
Вовремя я сбежал! — думает странник. – Поживу ещё немного, это будда помогает мне! Взял письмо, перед женщиной соединил ладони, поклонился до земли и побежал, куда она указала. Думает: пробежал около двадцати тё [2 км]. А там на горном склоне ещё один домик.
Наверно, здесь! – думает. Подошёл, говорит слуге: я, мол, доставил письмо от такой-то. Слуга взял письмо, вошёл в дом, вернулся, говорит: прошу сюда! А в доме другая женщина. Она говорит:
– Я тоже много лет думаю об этих ужасных делах, и раз старшая сестрица тебя сюда прислала, я тебе расскажу, как спастись. На самом деле здесь творятся очень страшные дела. Спрячься пока здесь.
Спрятала его в закутке в глубине дома, говорит: смотри, не подавай голоса! Срок уже близок!
Странник думает в страхе: о чём это она? Но сидит, не двигается, голоса не подаёт.
Вскоре грозный, страшного вида человек вошёл в дом. Пахнет от него кровью, страшно безмерно. Кто это? – думает странник, а пришелец заговорил с хозяйкой дома, потом они вместе легли. Слышно, он с ней миловался, а потом ушёл восвояси. Странник понял: она – жена демона, он ее навещает, вот так милуется, а потом уходит к себе. Какая же мерзость!
Потом женщина объяснила дорогу, говорит: воистину, удивительная у тебя судьба! Приободрись! Странник, как и раньше, в слезах поклонился ей, ушёл оттуда и двинулся, куда она сказала, а меж тем стало светать.
Прошёл я, должно быть, сто тё [10 км], – думает странник, а тут и рассвело. Глядь – перед ним обычная прямая дорога. Тут он успокоился. Хоть и рад, а как всё странно!
Оттуда он вышел к деревне, зашёл в чей-то дом, рассказал всё, как было, а ему говорят: удивительное дело! Местные жители стали его рассказ передавать, расспрашивали, он отвечал. Место, куда он выбрался, было у деревни [такой-то] в уезде [таком-то] края [такого-то].
Те две женщины путнику настрого велели: мы тебе сказали, как сохранить твою драгоценную жизнь, никому никогда не рассказывай, где это было! Несколько раз повторили, но странник решил: как я такое дело оставлю просто так? И повсюду рассказывал, что с ним случилось, жители того края, молодые и храбрые, опытные в воинском деле, говорили: надо собрать отряд и пойти на поиски! Но не знали, куда идти, и в итоге не пошли. А тот монах, когда странник сбежал, думал: дороги нет, далеко не убежит! Вот сразу и не выслал за ним погоню.
Странник оттуда отправился в столицу. Позже он не рассказывал, где то место. В нынешней жизни людей превратили в коней – а как, непонятно! Быть может, то был мир скотов? Вернувшись в столицу, странник ради двух своих товарищей, ставших конями, взращивал корни блага [то есть подвижничал] особенно усердно.
Думается, если даже кому жизнь не дорога, по совсем незнакомым местам ходить не надо! – верно говорил странник, и кто его слышал, так передают этот рассказ.

Рассказ о том, как на Северных холмах пёс и женщина жили как муж и жена
В стародавние времена в столице жил молодой парень. Как-то он пошёл прогуляться по Северным холмам, Китаяма, а солнце уже садилось, он заблудился в холмах, сбился с дороги, как вернуться домой, не знает, заночевать негде, растерялся – и вдруг видит вдалеке небольшой домик в долине. Обрадовался парень: там кто-то живёт! Пошёл туда, смотрит – а там хижина из прутьев.
Его шаги услыхала хозяйка, вышла – молодая, лет двадцати, очень красивая. Парень её увидел, обрадовался ещё больше, а она глядит на него, удивляется и спрашивает: ты кто? Парень отвечает: я тут гулял в холмах, заблудился, не знаю, как выбраться, солнце садится, а заночевать негде. Увидел жильё, обрадовался и поспешил сюда. Женщина ему: сюда люди не ходят. Хозяин скоро вернётся, если ты здесь останешься, он точно заподозрит, что ты мой дружок. И что ты тогда будешь делать? Парень на это: да с ним я уж как-нибудь улажу дело. Просто я не знаю, как добраться до дому, вот и остался бы тут на ночь. Женщина говорит:
– Раз так, оставайся. Я скажу, что ты мой старший брат. Мы-де много лет не виделись, я соскучилась, а ты нежданно, гуляя в холмах, сбился с дороги и зашёл сюда. Запомни это! А когда вернешься в столицу, никому не рассказывай, где был и кого встретил!
Парень обрадовался: очень хорошо, это я запомню! А рассказывать – с чего бы мне с кем-то об этом говорить?
Женщина позвала его войти, в задней клетушке расстелила для него циновку, он уселся, а она подошла и шепчет тихонько:
– На самом деле я родом из столицы, дочь таких-то родителей. Но потом нежданно страшный незнакомец похитил меня, сделал хозяйкой в этом доме, здесь я живу уже много лет. Хозяин скоро придёт, вот увидишь. Но мы не бедняки!
И горько заплакала. Парень её слушает, думает: и кто же он, демон, что ли? Боязно ему, сидит, настала ночь, снаружи послышался страшный голос, будто рык.
Парень услышал, всё нутро сжалось: боязно! Женщина вышла, открыла дверь, кто-то входит, глядь – а это огромный белый пёс. Стало быть, пёс! – думает парень. – А эта женщина – псова жена. Пёс вошёл, увидел парня, остановился и рычит. Женщина входит, говорит: мой старший брат, о ком я тосковала много лет, забрёл в холмы, случайно очутился здесь: нежданная радость! И плачет. Пёс выслушал с видом, будто понимает, прошёл в дом и улёгся у очага. А женщина села рядом с ним сучить нитки из пеньки. Потом на ужин подала прекрасной еды, парень вдоволь наелся и лёг спать. А пёс в доме улёгся вместе с хозяйкой.
На рассвете женщина парню принесла поесть и говорит тихонько: смотри же, никому не рассказывай, где был! И приходи сюда иногда. Я сказала, что ты мой брат, пёс запомнил. Так что в случае чего я ему скажу, что ты сюда пришёл по делу. Парень обещал: конечно, никому не скажу и приду сюда ещё! Поел и вернулся в столицу.
И как только вернулся, стал всем и каждому рассказывать: вот где я побывал вчера, вот что там творится! Кто слышал, пересказывали другим, слух разошёлся повсюду. Нашлись молодые отчаянные ребята, кому недавно лишь надели шапки [взрослых]. Толком не зная, что к чему, собрались, говорят: а пойдём к Северным холмам, найдём хижину той женщины, пса расстреляем из луков, а женщину заберём! Сговорились, пошли, а парня повели с собой, чтобы показывал дорогу.
Сотня или две человек, все с луками, стрелами и боевыми дубинками, идут, куда ведёт парень, пришли на место, глядь – и вправду домик в долине. Вон там, вон там! – кричат. Пёс их услышал, проснулся, выглянул, и чуть только узнал парня в лицо, вернулся в хижину. Вскоре вышла женщина, а за нею пёс, двинулись к холмам. Многие стреляли им вслед, ни один не попал, пёс и жена его ушли. За ними погнались, но они скрылись в холмах – будто птицы улетели.
Тогда ребята говорят: неспроста они такие! И ушли восвояси. А парень, кто привёл их туда, едва вернулся домой, говорит: худо мне! И через два или три дня умер.
Кто рассуждал об этом, говорили: пёс, должно быть, бог. Зачем только парень проболтался! Кто не держит слова, сам себя губит!
Что сталось потом с тем псом, никто не знает. Люди говорили, будто он объявился в краю Ооми. Он ведь бог! Так передают этот рассказ.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Начнём сегодня следующую серию нашей семейной саги. В ней покажем работы Ёсида Тооси (1911–1995), старшего внука бабушки Руи.
Что дело Ёсида Хироси, первого мастера семейной школы в XX веке, вообще унаследует сын, было под большим вопросом. Первым их с Фудзио ребёнком была девочка. В двух предыдущих поколениях тоже старшими были дочки и школа, тогда ещё не гравюрная, а живописная, переходила по наследству к мужу старшей дочери. Но дочка Фудзио и Хироси очень рано умерла. А сын, Тооси, с детства болел, был частично парализован. Бабушка взялась за внука сама, сумела выходить, а ещё – научить рисовать и находить в этом занятии утешение.
С четырнадцати лет с сыном стал заниматься отец – собственно, с этого времени Хироси и заявил о самостоятельности своей школы, вышел из объединения "новой гравюры" син-ханга. Учителем он был, по воспоминаниям, очень требовательным и сразу учил тому, чем занимался сам: особой «аналитической» гравюре, для которой надо владеть, во-первых, навыками западной живописи, а во-вторых, техникой японской гравюры. Отец возил сына по миру – смотреть знаменитые места Европы и Азии, Америки, и однажды такая поездка довела Тооси до физического и нервного истощения, ему едва не пришлось бросить учёбу. И как во многих школах, особенно семейных, требовалось от него делать то же и так же, что и как умеет отец, освоить все творческие и технические находки Хироси. Только вот в традиционных школах самобытности не требовалось, а здесь она подразумевалась. И над Тооси так всю жизнь тяготело слово «продолжатель», хорошо коли не подражатель.
Младший его брат Ходака жил в чём-то свободнее, заслужил славу бунтаря – впрочем, своеобразного. Его вообще-то семья хотела видеть не художником, а университетским учёным, как его дядю – того родного сына Руи, который родился уже после прихода в семью приёмного сына, Хироси. Так вот, Ходака по учёной части не пошёл, работы его к «новой японской гравюре» никак не отнесёшь, только к «творческой», то есть к тому направлению, которому Хироси изначально противостоял. И со временем, ухе после смерти отца, Тооси на взгляд критиков оказался опять подражателем – но уже младшего брата…
Как Тооси со всем этим справлялся, посмотрим на примерах его японских пейзажей.
Хостинг картинок yapx.ru
Из довоенных его работ больше других знамениты вот эти «Ларьки» 1938 года. Не совсем достопримечательность, но узнаваемый токийский вид, узнаваемая игра со светом, фирменная для Ёсида.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот более привычное «знаменитое место», Синдзюку.
Хостинг картинок yapx.ru
Мостик Камэи в версии Тооси.
Хостинг картинок yapx.ru
Пагода в Киото – у Хироси была похожая в Нара, над прудом Сарусава.
Хостинг картинок yapx.ru
Но вот фрагменты этих пагод: вблизи видно, что художники разные.
Хостинг картинок yapx.ru
Если за что-то Хироси при его совершенной технике и упрекали – так это за то, что в его работах человеческие фигуры в пейзаже, если это не стаффаж в чистом виде, выглядят как приклеенные, не попадают в то же освещение, в тот воздух, что деревья и здания. Тооси над этой проблемой работал и научился её решать. Вот как в этих «Зонтиках» 1941 года.
И разумеется, речные пейзажи и лодки у него тоже есть. И морские берега.
Хостинг картинок yapx.ru
Вид с моста Иида в Токио
Хостинг картинок yapx.ru
Другой мост, на реке Ёдо
Хостинг картинок yapx.ru
Побережье Иродзаки
Хостинг картинок yapx.ru
А вот этот городок на воде, совершенно ёсидовский по теме, по исполнению уже гораздо ближе к «творческой гравюре» и к более поздней манере Тооси.
Хостинг картинок yapx.ru
Одна из первых послевоенных работ Тооси – вот этот интерьер храма Исияма. Считается, что здесь среди прочих прихожан есть и Руи.
Хостинг картинок yapx.ru
А это дерево у ворот – отклик на знаменитую сливу Хироси.
После смерти отца Тооси на много лет ушёл от фигуративной гравюры. Как сам он говорил, отец такого ни за что не допустил бы, но – требование времени, а главное правило семейной школы Ёсида велит печатать то, что модно. Абстрактные работы Тооси покажем в следующий раз, а сегодня – поздние его пейзажи. К школьной своей манере он потом вернулся, переход к новому пейзажу был плавным: просто ещё одна манера, способ показать привычные японские виды на новый лад.
Хостинг картинок yapx.ru
Гора Фудзи – почти как у отца. Но обратим внимание на поля перед нею.
Хостинг картинок yapx.ru
И здесь: дальний план почти традиционный для Ёсида, а ближний уже другой. Резче и в чём-то больше похож на старую гравюру.
Хостинг картинок yapx.ru
Для сравнения: два знаменитых павильона, Серебряный у Тооси, Золотой у Хироси.
Хостинг картинок yapx.ru
А этот «Водопад» 1970 г. – отклик на эксперименты брата, Ходаки.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
В садах Тооси кто-то почти всегда работает, а не просто гуляет.
Хостинг картинок yapx.ru
А тут никого, но чайная обитель ждёт гостей. Пейзаж – почти как рисунок для ткани. Художник, в отличие от Хироси, опять всеведущ, вплоть до знания точного числа камней на дорожке и листьев на дереве.
Хостинг картинок yapx.ru
В чём ещё Тооси вернулся к более ранней традиции – стал делать диптихи и триптихи. Вот как эти сосна, бамбук и слива.
Хостинг картинок yapx.ru
А эта работа – не ранняя, но по манере ближе к Хироси. Посёлок тех мастеров, без кого бы не было никакой гравюры: изготовителей бумаги. И святилище их богов-покровителей.
Хостинг картинок yapx.ru
И снова Токио, только уже совсем современный. Гиндза в новогоднее утро 1958 г.
Хостинг картинок yapx.ru
И напоследок – ещё храм, на сей раз Киёмидзу, одна из последних работ Тооси. Тёмные углы, почти как у Хироси, только теперь мастер знает, кто и что в них прячется. Взгляд не туриста, а прихожанина.
Обратим внимание на свет за дверьми. Такое и у Хироси бывало – а для Тооси этот приём будет важен в других его пейзажах, неяпонских.
(И я подозреваю, что один из посетителей храма Исияма 1946 года благополучно дожил до 1990-х, постарел, но по-прежнему ходит по святым местам бодхисаттвы Каннон...)

Via

Snow

СНЫ ГУАЛЬТЬЕРО

(часть вторая, первая тут)

И мне, и вам порой кошмары снятся,
Но явь бывает пострашнее сна,
И многие куда сильней боятся
Как раз её. Естественно: она
Не только нас касается, и горе
Доходит до врагов и близких вскоре.
Враги смеются, а друзья скорбят –
Как не заплакать, глядя на себя!
Так плачьте, если хочется: ведь слёзы,
Коль скоро и не утолят тоски,
Так утомят вас; страшно далеки
Покажутся вам все ночные грёзы,
И вы уснёте. Явь плоха – Бог с ней,
Быть может, утро будет мудреней.

В постель улёгся бедный Гуальтьеро
И вмиг уснул; он вынуть позабыл
Из-под подушки колдовскую ветку –
И вот что увидал на этот раз:
Любил он года полтора назад
Красавицу по имени Франческа,
И даже помышлял на ней жениться,
Хоть и побаивался брачной ночи
(Как, между прочим, и не он один).
Но и Франческа, и её семья
Скончались год назад от лихорадки,
И Гуальтьеро начисто забыл
О ней – ему своих забот хватало.
Но в эту ночь она ему приснилась,
И за руку взяла, и повела
В какую-то угрюмую пещеру,
И Гуальтьеро следовал за нею
И, как ни странно, начисто забыл,
Что он покойницу сопровождает
(А это ведь недобрая примета!).
Как только он проник в пещеру, вход
Внезапно завалило глыбой камня,
А девушка исчезла. Кавалер
В испуге стал метаться и искать
Другого выхода – но тщетно, тщетно!
Его не только не было: пещера
Внезапно уменьшаться начала,
Сжимая каменные стены. Вскоре
Герой наш понял: несколько минут –
И будет он раздавлен, словно муха.
Укрыться негде, а слова молитвы
(Естественно, как всякий итальянец,
Он был католиком не хуже Папы)
Вдруг начисто забылись. Гуальтьеро
В отчаянии стукнул кулаком
По каменной стене – и вмиг она
Раздвинулась, и хлынули потоком
На юношу дукаты и флорины,
Гинеи и безвестные монеты,
И просто золото в квадратных слитках,
И золотой песок, и самоцветы –
Рубины, изумруды, бриллианты –
Свалили с ног и стали засыпать,
Желая заживо похоронить…

Не правда ли, читатель, время
Для аллегории пришло:
Богатства непосильно бремя
И изобилье тяжело
Как прямо, так и переносно.
Не стоит же, как прежде, косно
К нему стремиться! Впрочем, нам
Не свойственна любовь к деньгам:
Что нам дают, тому и рады –
Куда б мы дели миллион?
(Откуда бы и взялся он? –
Мне в ухо шепчет бес Досады).
Да, поучительный пример
Нам подал бедный кавалер!

Что оставалось делать Гуальтьеро?
Но, хоть молитвы он и позабыл,
Зато внезапно вспомнил заклинанье
И, выплюнув червонец, прохрипел:
«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,
НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!»
Как и положено, он пробудился
И несколько минут ещё лежал
С закрытыми глазами – так приятно
Почувствовать, что только одеяло
И давит на тебя! Открыв глаза,
Он тут же их испуганно зажмурил –
Так ослепительно играло солнце
На груде золота и самоцветов,
Которые заполонили спальню!
Наш кавалер жил в то примерно время,
Когда (смотри учебник) зарождался
В Италии капитализм. Вскочив,
На зуб попробовал он две монеты –
Да, несомненно, золото! Лишь тут
Он окончательно пришёл в себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ
Внезапно в двери громко постучали,
И как ни скромен был наш кавалер,
Он, даже не надевши панталон,
В одной ночной рубашке, крикнул: «Можно!»

Вот снова минусы богатства:
Оно вселяет чванство в нас, –
Нет равенства, так нет и братства!
Как ни прискорбно, но подчас
Теряют люди чувство меры,
Хотя отнюдь не кавалеры,
И нету золотой горы
У них, и вовсе не мудры
Друзья отцов их – тем не менье
Они теряют всякий стыд
И не стесняются обид –
Вот обоснованное мненье
Моё. Вы недовольны? Что ж,
Что с бедного певца возьмёшь?

Открылась дверь, и в спальню Гуальтьеро
Вошёл степенный карлик с локоток –
Как и пристало в сказках, с бородою,
Тянувшейся за ним, как шлейф за дамой,
В нарядном платье с золотым шитьём
И с маленькими острыми глазами.
Как на трибуну, он залез на столик,
Достал бумажку и прочёл по ней:
«Посол его величества Морфея,
Владыки государства сновидений,
Приветствует синьора Гуальтьеро
И извещает, что его владыку
Немало беспокоит поведенье
Вышеозначенного кавалера.
Недавно Вы присвоили себе
Прибор, который вам совсем не нужен,
Но всё же стоит денег. День назад
Вы совершили злостное хищенье
Оружия, и очень дорогого,
И засекреченного для столетья,
В котором Вы изволили родиться.
Сегодня ночью Вы опустошили
Сокровищницу короля Морфея,
Похитивши весь золотой запас
И только ассигнации оставив,
Что может привести страну к волненьям.
Так дольше продолжаться не должно.
Я королём своим уполномочен
Немедленно начать переговоры». –
«Ах так! ¬– вскричал свирепо Гуальтьеро, –
Так поделом и вам, и королю,
Который против воли завлекает
В свои владенья иностранных граждан
И мучит их – особенно меня!
Теперь настало время расквитаться –
Кто пляшет, тот и платит музыкантам,
Кто выпил, должен оплатить вино,
Кто совершает преступленье, должен
За это быть наказан. Нет собаки,
Которая меня бы укусила
И избежала крепкого пинка!
Я выжгу то осиное гнездо,
Которое зовёшь ты королевством,
Где вместо сладостной воды забвенья
Нас поит соком луковым Морфей!»

Конечно, это очень грубо,
Герой наш – скверный дипломат,
Но, думаю, иные губы
Обрушили б и вовсе мат
На этого царя-злодея,
Мучителя людей – Морфея!
К тому ж не будем забывать:
Герой наш может диктовать
Условия с позиций силы,
И, хоть оно нехорошо,
Но может с лёгкою душой
Красть у Морфея до могилы.
Простим ему излишний пыл:
Я б точно так же поступил.

Посол, смятенный этой бурей слов,
Спустился на подушку со стола
И заявил (уже не по бумажке):
«Синьор, мой повелитель обещает
Не посылать Вам больше скверных снов!» –
«Скажи ему, – ответил кавалер
Уже спокойнее, – что слишком мало
Он хочет заплатить за всё за это», –
И он обвёл руками самоцветы
И золото. Посланник помрачнел
И стал кусать усы (усы же были
Вполне достойны длинной бороды).
Пока он думал, Гуальтьеро начал
Сортировать нежданную добычу,
Что было нелегко: иных монет
Он никогда не видел, а весов,
Как вы и я, он в спальне не держал.
Внезапно карлик снова влез на стол,
Оставил свой несчастный ус в покое
И произнёс с досадою: «Синьор,
От имени монарха обещаю:
Коль скоро вы вернёте всё, что взяли,
И больше ничего не унесёте
Из королевства – ни одной вещицы! –
То с этой ночи будет государь
Вам посылать отборнейшие сны,
Которые он сам обычно смотрит». –
«Ну ладно», – согласился Гуальтьеро
Слегка ворчливо, и посол с поклоном
Вскричал: «Тогда – приятных сновидений» –
И тут же сгинул.
Вместе с ним исчезли
И золото, и камни, и ларец,
И (как герой наш увидал в окно)
Проклятая железная махина.
«Ну что же, – улыбнулся кавалер, ¬–
Нет ничего прекраснее покоя,
И эта сделка очень мне по вкусу».
Затем он сел и написал письмо,
В котором сказано: «Синьор Рикардо,
Я Ваш должник отныне и до гроба!
Ваш Гуальтьеро». И печать поставил.

ГЛАВА ШЕСТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
На этом я повествованье
Своё уже хотел кончать.
Чего ж ещё: преуспеянье
В делах, и подпись, и печать!
Но ведь не первый год пишу я
И знаю хорошо: большую
Вы придаёте роль любви,
И в том числе во сне. Зови
На помощь музу, автор бедный,
К шестой главе себя готовь:
Придется вставить и любовь.
Историк говорит зловредный
Во мне к тому же: ведь сюжет
Иначе кончился, поэт!

С тех пор спокойно зажил Гуальтьеро,
И даже слишком, может быть, спокойно:
Не только ночью непробудно спал,
Но подремать любил после обеда,
А просыпался к ужину – и снова
В постель ложился. Государь Морфей
Не забывал итог переговоров
И соглашенье свято соблюдал:
Сны кавалеру снились то смешные
(А в этот век любили посмеяться
Ничуть не меньше, чем сейчас: на этом
Свою карьеру сделал Трибуле),
То сладостные (повелитель снов
Дал кавалеру редкую способность:
Во сне тот чувствовал и вкус, и запах –
О прочем же приличней умолчать),
То увлекательные, как роман
(Он побывал Роландом, Амадисом
И даже, кажется, Наполеоном),
То философское (такие сны,
Я слышал, часто видели святые).
Наклонность молодого кавалера
(Который честно признавался в ней,
Желая поделиться благодатью)
Уже в его врагов вселяла зависть,
Да и друзей изрядно раздражала –
Насколько часто с ними он бывал
В былые дни, настолько редко ныне;
Особенно обидно было дамам,
И их понять нетрудно, если помнить
Достоинства героя моего.
Но Гуальтьеро, сколь он ни был добр,
Сколь ни желал добра своим друзьям,
Не в силах отказать себе в блаженстве
Прекрасных сновидений, спал и спал!

Ах, дружба! Мало что бывает
Приятней в жизни, разве нет?
Но если друг нас забывает –
Мы дуемся на целый свет.
Конечно, это неразумно –
Винить в беде своей бездумно
Невинных; да и сам ваш друг
Не страждет, видно, от разлук.
Но ни в любви, ни в дружбе всё же
Себя не ставим ниже мы –
Сердца большие и умы
Редки; да и они, похоже,
Ведут себя (но втайне) так…
Ну что ж! Никто себе не враг.

Однажды ночью видит Гуальтьеро:
Он по полю цветущему шагает,
Над ним сияет золотое солнце
И голубеет небо – всё как надо.
Ему легко, приятно; вдруг навстречу
Выходит нам знакомая Франческа
И (надо должное воздать Морфею)
Ещё прекрасней, чем была при жизни.
Ах, как бы я охотно написал:
«С первого взгляда он в неё влюбился»
(Тогда и правда это было модно).
Но Гуальтьеро-то её и раньше
Любил – когда она была жива,
И потому промолвил: «Добрый день.
И хороши ж вы, нечего сказать!
Вы завели меня в свою пещеру,
И всё, что может это оправдать –
Вы пожелали, чтобы я погиб
И с вами в царстве снов соединился». –
«Какая чушь! – воскликнула Франческа, –
Не мне ли вы обязаны, синьор,
Что снов дурных не видите? К тому же
Вы деньги у себя могли оставить!» –
«Спасибо! – молвил Гуальтьеро, – Право,
Когда б по договору с королём
Не потерял я права похищать
Вещей из сновиденья – вас украл бы!» –
«Какая чушь! –¬ она ему сказала. –
Ведь я, любезный кавалер, не вещь.
А ветка папоротника доныне
Лежит у вас под изголовьем – верно?»
И правда, Гуальтьеро сохранил
На всякий случай ветку: от Морфея
Всегда коварства можно ожидать.
Схватив Франческу за руку, он крикнул:
«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,
НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!» –
И пробудился. Рядом с ним сидела
Франческа: «Я надеюсь, Гуальтьеро,
Вы, рыцарь, не обманете меня». –
«Ни в коем случае!» – воскликнул тот…
Два дня спустя они венчались в церкви,
Свидетелем же был синьор Рикардо
(Что, между прочем, только подтверждает,
Что колдуном он не был).
С этих пор
Стал кавалер семейным человеком,
А через девять месяцев – сугубо.
Вот только снов ему не снилось больше:
Наверное, обиделся Морфей.

Итак, дошли мы до развязки –
Женат и счастлив наш герой,
Что и естественно для сказки.
Но думается мне порой:
Не мог же, несмотря на это
На всё, девицу с того света
Он вывести (хотя Алкид
Сумел – иль только делал вид?)?
Конечно, нет. Из сновиденья
Он не покойницу украл
И смертью смерит не попрал –
Отнюдь. Франческа – порожденье
Страны Морфея, волшебство
Лишь в этом. Ну и что с того?


Via

Snow

СНЫ ГУАЛЬТЬЕРО

Италианская поэма
В шести главах
И тринадцати отступлениях

(часть первая)

ПОСВЯЩЕНИЕ В.А.М.
Ах, сударь! Вы поднаторели
Немало в толкованьи снов.
Я Вам признателен. Ужели,
Однако же, так прост покров
Страны Морфея? Я вот к цели
Стремлюсь иной: я жить готов
Во сне и сном. На эту тему
И посвящаю ВАМ поэму.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Жил в городе Флоренции когда-то
(Точнее неизвестно и неважно)
Достойный юноша, богатый, честный,
Здоровый и достаточно красивый.

Иные любят описанья
Своих героев оставлять
Читателям: имея знанья,
Приятно прочих наставлять.
Поэт желает, чтобы сами
Читатели его глазами
Могли увидеть персонаж;
Но всё же глаз своих не дашь
Другим, героя не опишешь
Сполна, с начала до конца,
С плаща и шпоры до лица,
Не объяснишь всего, чем дышишь,
Когда берёшься за перо.
И умолчание – добро.

Итак, наш юноша (он мне по нраву,
Так пусть зовётся, скажем, Гуальтьеро –
По-моему, достаточно красиво,
К тому ж он так и в самом деле звался)
Был наделён различными дарами,
За что его и девушки любили,
И сверстники по праву уважали.
Но были в нём и странные черты:
С утра до вечера он был на людях,
Гулял, охотился, играл в тарок
Или на лютне; а с заходом солнца
И до рассвета по балам ходил,
А не было балов – сам звал гостей,
А если пост случался – всё молился.
Он выглядел и бледным, и усталым;
Друзья ему нередко говорили:
«Ты мало спишь, здоровью это вредно», –
Но после сна он был ещё бледнее.
Однажды во Флоренцию приехал
Синьор Рикардо, старый человек,
Который другом был отцу героя.
Он за городом жил в высокой башне
И пользовался славой нелюдима,
А может быть, и колдуна. Однако
Он был всегда так ласков с Гуальтьеро,
Что тот любил его, как будто дядю
Родного. И когда тот увидал,
Какою жизнью наш герой живёт,
То очень огорчился и промолвил:
«Мой мальчик, я, конечно, не волшебник,
Как обо мне болтают, но не нужно
Быть колдуном, чтобы понять, что ты
Хранишь в молчаньи тягостную тайну.
Открой её – тебе и станет легче».

И правда, тайны и секреты
Безмерно душу тяготят.
Не стоит приносить обеты
Молчания: нам не простят
Таких обетов ни родные,
Иль близкие друзья («Какие
Скрываешь ты от нас дела?» –
Бесовка любопытства зла!)
Ни сами мы себе: опасно
Быть откровенными во всём,
Но и в молчании таком
Жить трудно, грустно и ужасно.
Блажен, кто верует: у них
Есть верный исповедник-мних!

Вздохнув, ответил грустно Гуальтьеро:
«Синьор Рикардо, я от вас не скрою
Секрета, как не срыл бы от отца.
Кошмары мучают меня ночами
Ужасные, ужаснее ужасных:
Едва лишь сон мои опустит веки,
Как я уже бегу по лабиринтам,
По тёмным или светлым коридорам,
По комнатам, и чувствую, что скоро
В одной из них увижу Минотавра,
А может, и кого-нибудь страшнее –
Но выхода не в силах отыскать.
Или оказываюсь вдруг в пустыне
Без шпаги, без мушкета, без ножа,
А на меня бросается пантера,
Лев, или птицы сверху налетают
И разрывают грудь, клюют глаза –
А я не в силах даже шевельнуться.
Порою вижу, как отца и мать
Терзают неизвестные злодеи –
Хочу их защитить своею грудью,
Но недвижим, как Лотова жена…
И разные кошмары по ночам
Бывают – просыпаюсь весь в поту
И чувствую себя совсем разбитым». –
«Мой юный друг, – сказал синьор Рикардо, –
Я не волшебник, что бы ни болтали
Пустые сплетники; но кое-что
Всё ж почерпнул в старинных манускриптах.
Послушай же: дождавшись новолунья,
Сорви в лесу полночною порою
Три ветки папоротника: одну
Отдай воде текучей, а другую –
Огню горящему; и, наконец,
Последнюю укрой под изголовьем.
Будь смел во сне, как смел, когда не спишь;
А в каждом, самом страшном сновиденьи
Есть что-либо прекрасное: коснись
Его рукою и произнеси:
ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,
НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!
Иных советов дать я не сумею,
Но это – тоже выход для тебя».
Синьор Рикардо вскорости уехал,
А Гуальтьеро зажил, как и прежде,
Но только – ожидая новолунья.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Я чувствую: разоблаченья
Читатель мой с улыбкой ждёт:
Ведь он не верит в сновиденья,
А в колдовство тем паче. Вот
Плоды сегодняшнего века:
Лишил он веры человека,
Хотя пристрастие и сам
Питает к разным чудесам:
Изображения, из дали
Заброшенные на экран,
Визиты инопланетян –
Давно уже привычны стали.
А может, это – колдовство
И чары, только и всего?

Хоть ворожба в былые времена
Каралась, как мы знаем, очень строго,
Но и тогда не меньше, чем сейчас,
Ей люди увлекались. Гуальтьеро,
Измученный кошмарами, не думал
Об инквизиции и о костре:
Едва настало время новолунья,
Он поспешил тотчас в ближайший лес
(По счастью, в это время было лето),
Три ветки папоротника сорвал
И сделал, как советовал Рикардо, –
И в ту же ночь такой увидел сон:
Он оказался в полутёмном зале,
Который освещался не свечами,
А фонарями яркими, как солнце,
И лишь цветные стёкла этот свет
Таинственно глушили. Очевидно,
Герой наш очутился на балу:
Хотя не видно было музыкантов,
Загадочная музыка гремела,
Невесть откуда исходя, и в ней
Не мог он различить ни звуков лютни,
Ни клавесина (впрочем, клавесин
В те годы был не очень популярен),
Ни арфы, ни виолы – никаких
Известных Гуальтьеро инструментов –
И всё же музыка была прекрасна,
Хотя и необычна и страшна.
Опять же, как и на балу, вокруг
Кружились непонятные танцоры
В сугубо непонятном, странном танце.
Вы помните: наш славный кавалер
Отнюдь не избегал увеселений
И танцевал павану, и гальярду,
И сарабанду (хоть и неохотно),
И даже новомодный менуэт,
Хоть он ему казался неприличным, –
Но этот танец видел в первый раз.
Высокие худые кавалеры
В каких-то необычных панталонах
Из грубой ткани и в одних рубашках –
Цветных, но не прикрытых и камзолом,
Кружились, а верней сказать, топтались
С неслыханными дамами, чьи платья
Едва лишь им колени прикрывали,
А некоторые, помилуй Боже,
Как кавалеры, грубые штаны
Надели и, как это ни смешно,
Глаза прикрыли стёклами в оправе,
Подобно старому ростовщику
Иль дряхлому епископу! Мужчины
Им руки положили на плечо
Или на талию (а те нимало
Подобным поведеньем не смутились)
И двигались в той непонятной пляске,
Которую безумцы иногда
Невольно исполняют. Гуальтьеро
Хотел уйти, но не нашёл дверей,
А может быть, не слишком и искал:
Таинственная музыка пленяла
Его, как ни страшна она была –
Хоть тем, что исходила ниоткуда.

Порою странные мотивы
Нам слышатся, когда мы спим:
И непонятны, и красивы,
И смысл почти неуловим,
Но так пленителен! Напрасно
Мы тщимся вспомнить их: прекрасно
Звучат в ушах, а всё не спеть!
Или случается смотреть
Во сне какую-нибудь книгу,
Читать чудесные стихи…
А утром – куча чепухи,
Бессмыслица, и только! Иго
Сновидца тяжело нам, но
Ужасней, что оно – смешно!

И всё же Гуальтьеро угадал,
Откуда эта музыка исходит,
И, весь дрожа, направился на звук –
А пары на него не обращали
Вниманья, упоённые собой,
И это было во сто крат страшнее,
Чем если бы они ему грозили.
Не видя лиц, не различая черт
Танцующих, он подошёл к ларцу
Из чёрного металла и стекла –
Оттуда-то и доносились звуки.
Его рукой коснулся кавалер
И произнёс заученную фразу:
«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,
НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!»
И в тот же миг исчезли свет и звуки,
И Гуальтьеро сразу пробудился,
Как и положено, в своей постели.
Ларец безмолвно перед ним стоял,
Поблёскивая странным матерьялом
И по полу верёвку расстелив,
Как чёртов хвост. Напрасно Гуальтьеро
Его пытался оживить, тряся –
Он был безгласен, холоден, ненужен!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Сказать по правде, как ни уважал
Наш Гуальтьеро мудрого Рикардо,
Но всё-таки изрядно сомневался
В его словах до этой странной ночи.
Теперь сомнений не было: он взял
Из сна чудесный музыкальный ящик,
Который, впрочем, оказался нем.
Но музыка в ушах его звучала,
И только к вечеру наш кавалер
Стал забывать её. Ложась в постель,
Он спрятал папоротник под подушку,
И вот что увидал на этот раз:
На сотни миль вокруг него простёрлось
Большое поле; по нему, казалось,
Прошёл пожар и сжёг дотла все травы,
И всюду были сотни чёрных ям,
Как будто здесь искали некий клад.
На жёлтом небе плыли клубы дыма,
Гремел, не умолкая, страшный гром –
Как будто все орудия Европы
Салютовали Демону Войны.

Читатель! С вами мы моложе,
Чем наш герой, на сотни лет
И в демонов не верим. Всё же
По опыту и из газет
Мы знаем о войне немало –
Гром раскалённого металла
Легко представить и теперь;
А Демон, верь или не верь,
И ныне странствует по свету,
Став ненасытней и страшней
За тысячи минувших дней
(Ах, это просится в газету!
Вот место для подобных тем…
Но Демон – это для поэм).

Над оглушённым Гуальтьеро в небе
Летали птицы, не маша крылами,
И вниз роняли странные предметы,
Которые окутывал огонь,
Едва они ударятся о землю –
Так вот откуда, понял он, те ямы!
А по полю несметною толпой,
Порою в строй, порою в беспорядке
Бежали люди в непонятном платье
(Хоть кавалер и ожидал увидеть
На них доспехи); на лице у них
Надеты были странные личины,
Как на венецианском карнавале –
Но все похожи были, как одна:
Из серой кожи (если это кожа),
С огромными стеклянными глазами
И хоботами, будто у слонов –
Кто знает, может статься, это были
Их подлинные лица, а не маски?
Бежавшие молчали – и казались
Ещё страшнее, хоть и всё равно бы
Их криков не услышал бы никто
За грохотом. Они, как и танцоры,
Не думали смотреть на Гуальтьеро –
А он стоял, не в силах шевельнуться,
И видел, как помёт гигантских птиц
Окутывал огнём и рвал на части
Бегущих. А потом издалека
Послышался железный лязг и грохот –
И ближе, ближе стали подползать
Огромные железные повозки,
А может, не повозки, а дома –
Хотя они и были на колёсах,
Железною обвитых полосою.
Они ползли, сминая большеглазых
Людей (или чертей?), и только грязь
Кровавая от тех и оставалась,
А чудища, вперёд направив хобот,
Ползли неотвратимо, как судьба,
Всё ближе, ближе, ближе к Гуальтьеро –
И кавалер почувствовал внезапно
Не только всякому понятный ужас,
Но вместе с этим словно восхищенье –
Так величавы, так необоримы,
Так грозны были страшные повозки,
Как колесница Илии-пророка.

Да, люди – странные созданья
И любят им присущий страх:
Строителя на крыше зданья
И альпиниста труд в горах,
И зыбкий шаг канатоходца
(Вдруг упадёт и разобьётся!),
Шторм в море и крамольный стих –
Всё страшное пленяет их!
Я не похож на альпиниста,
Я по канату не хожу,
В разведке, грешный, не служу,
И строки от крамолы чисты –
Неинтересен я для вас;
И всё ж продолжу свой рассказ.

Оцепененье сбросив, побежал
По полю кавалер, но следом грузно
Гремела непреклонная броня.
Он оступился и упал; всё ближе
Ползла к нему величественно смерть
И, наконец, нависла над несчастным.
В последний миг он вспомнил заклинанье,
Упёрся в сталь и прокричал сквозь грохот:
«ТО, ЧТО Я ВИЖУ, – ТОЛЬКО СОН НОЧНОЙ,
НО – НАЯВУ ЯВИСЬ ПЕРЕДО МНОЙ!» –
И пробудился. Говоря по чести,
Он этого-то только и хотел,
А вовсе не чудовище стальное –
Но во дворе у клумбы орхидей
В окно увидел бледный Гуальтьеро
Ту самую железную громаду –
Недвижную, угрюмую, немую.
Он подошёл к ней, сдерживая страх,
Провёл рукою по броне – она
Осталась столь же мёртвой, как и прежде.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Вконец обескуражен, кавалер
Присел на клумбу, прислонясь к железу,
И зарыдал – в те времена простые
Мужчине не считалось стыдным плакать,
Тем более наедине с собой.
«Зачем, – воскликнул он, – я старика
Послушал! Обманул синьор Рикардо!
Зачем мне этот сатанинский ящик,
Безгласный и немой, как черепаха?
Его продать, и то мне не удастся –
Кому он нужен? А железный слон,
Который, кстати, здесь расположился
На ценных и красивых орхидеях –
Куда его я дену? Как соседям
Я объясню, откуда взялся он
И что это такое, если сам
Не понимаю? Правду рассказать –
Так через день и я, и сам Рикардо
Окажемся в огне ауто-да-фе!
Но главное – ведь я искал покоя,
Хотел избавиться от скверных снов –
А сны ещё ужаснее, чем раньше!»
И так он плакал и рыдал весь день,
Покуда спать ему не захотелось.

(продолжение следует)


Via

Snow

Можно жить на дальних островах и почти не любопытствовать, что творится в соседних странах. Но иногда даже те, кто не выходит в море, а просто живёт на берегу, сталкиваются с заморскими существами. Правда, что показательно для «Стародавних повестей», – уже неживыми.

Рассказ о том, как в краю Хитати к берегам уезда [Такого-то] прибило огромное мёртвое тело
В стародавние времена, когда человек по имени Фудзивара-но Нобумити-но Асон был наместником Хитати и жил в том краю, в последний год его службы в четвёртом месяце ревели сильные ветра, и в ночь самой страшной бури в уезде [Таком-то] к побережью, что зовётся [Так-то], прибило мёртвое человечье тело.
Росту в том человеке – больше пяти дзё [15 м]. Тело лежит, наполовину занесенное песком, и если человек на рослом коне к нему подъедет с луком, то из-за мертвеца видна будет только верхушка лука – такой он огромный! Головы у тела нет, шея перерублена. Ни правой руки, ни левой ноги тоже нет. Их отгрызли морские чудища вани. А когда цел был – какой же это был великан! Лежало тело в песке на животе, не понять, мужское или женское. Но по сложению и цвету кожи больше похоже на женское. Местные жители его заметили, пошли поглядеть, дивились безмерно.
А в Митиноку в месте, что зовётся Кайдо, жил правитель того края. Он прослышал, что объявилось тело, и послал своих людей посмотреть. А оно занесено песком, не разобрать, мужское или женское. Смотрят: наверно, женщина! А один мудрый монах сказал:
– По учению Будды, в нашем мире нет мест, где обитают такие великаны. Думается, это женщина из мира асур! Они обличьем весьма красивы, может, это одна из них.
Но и он сомневался.
Тогда наместник в сомнениях молвил: не сообщить ли в столицу? Собрался было отправить доклад, а местные жители говорят: если пошлёте весть, из столицы непременно отрядят чиновников осмотреть тело. А когда те чиновники прибудут, принимать их будет хлопотно, трудно! Лучше уж это дело утаить! И наместник гонца не послал, так и оставил дело в тайне.
Меж тем, жил в краю Хитати воин по имени [Имярек]. Он увидел огромное тело и говорит:
– А если такие великаны к нам придут, что будем делать? Проверю-ка, берут ли их стрелы!
Выстрелил, стрелы вошли глубоко. Кто слышал о том, все его хвалили и благодарили: хорошо, что проверил!
А мёртвое тело день за днём гнило, в десяти и в двадцати тё от него [1,1 – 2,2 км] жить стало нельзя, люди разбежались – вонь стояла нестерпимая!
Хоть этот случай и скрывали, но когда наместник вернулся в столицу, нечаянно проговорился. Так и передают этот рассказ.


Фудзивара-но Нобумити был назначен наместником края Хитати в 1024 г. По буддийскому учению, люди огромного роста обитают в мире в пору его становления, а затем по мере общей порчи мироздания их рост постепенно уменьшается. Воинственные демоны асуры крупнее людей (насколько именно, в разных текстах говорится по-разному), и хотя, в отличие от людей и животных, рождаются путём превращения, а не от отца и матери, всё же, как и боги, одни асуры имеют мужские тела, а другие женские, сообразно деяниям прежних жизней. Об асурах говорится, что вид их грозен, но не уродлив – в этом они отличаются, например, от ракшас, среди которых тоже есть и демоны, и демоницы.


Рассказ о том, как к берегам края Этиго приплыл кораблик
В стародавние времена, когда Минамото-но Юкитоо-но Асон был наместником Этиго и жил в том краю, в уезде [Таком-то] к берегу приплыл кораблик шириной в два сяку и пять сун [75 см], глубиной в два сун [6 см], а длиной в один дзё [3 м].
Люди его увидели, думают: что это? Кто-то построил игрушечный кораблик и пустил по морю? Пригляделись хорошенько — и видят на кораблике обломок рулевого весла длиной в один сяку [30 cм], очень изношенного. Так люди и поняли: а ведь на этом судне и вправду кто-то плавал! Думают: что за карлики плавают на таких корабликах? Удивляются без конца. Когда гребцы брались за вёсла, похоже было, наверно, будто многоножка шевелит ножками! Редкостная диковинка! – говорили люди, отнесли кораблик в усадьбу к наместнику, тот тоже посмотрел и весьма удивился.
Старожилы рассказывали: раньше тоже, бывало, морем приносило такие судёнышки. Стало быть, где-то живут люди, что плавают на них! Наверно, их страна лежит к северу отсюда, вот они и приплывают иногда к берегам Этиго. Насчет других краёв не слышно, чтобы туда приплывали такие кораблики.
Наместник по возвращении в столицу рассказал об этом случае домочадцам, а кто слышал от них, те так и передают этот рассказ.


«Их страна» здесь – буквально «мир», сэкай. Минамото-но Юкитоо стал наместником края Этиго в 1019 г.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Прежде чем мы перейдём к следующему поколению мастеров семейства Ёсида, хотим показать ещё одну работу Ёсида Хироси. Она называется «Малыш», «Кодомо», вышла в 1927 году. Считается, что это – портрет Тооси, старшего сына Фудзио и Хироси. Портрет-воспоминание: Тооси родился в 1911 г., а здесь он совсем маленький. В год создания портрета примерно таким был младший сын, Ходака – но это не он. А сама работа для японской гравюры очень большая: примерно 44 на 56 см. Мы ее покажем крупнее, чем обычно, попробуем разглядеть подробности.
Хостинг картинок yapx.ru
Мера условности тут – такая, как была бы в живописном портрете западного типа. Только этот портрет мысленно разобран на слои и напечатан с досок. То, что Ёсида Хироси, называет «анализом», здесь, как нам кажется, хорошо видно. Если живописный набросок и существовал, то в качестве заготовки, портрет как таковой – это именно гравюра.
Японский ребёнок в европейской одежде, с западной игрушкой, но с лицом вполне азиатским. Идёт не туда, куда его ведут за ручку, смотрит не на художника и не на того, кто ведёт, а куда-то – сам знает, куда. Очень большой ребёнок, едва помещается в рамки. И совсем не умильный. Если вспоминать детей на традиционных гравюрах – так мог бы смотреть, наверное, один из братьев Сога. Грустно и целеустремлённо. Где он – непонятно, на разных отпечатках этой гравюры окружение похоже то на сад, то на комнату, задний план то придвигается, то отдаляется, и всё равно малыш – в своём мире, художнику пока не известном. Этот мир сделан так же, как на листах Хироси с интерьерами индийских, корейских и прочих полутёмных зданий: что там, не видно, художник не всеведущ, в отличие от мастеров традиционной гравюры.

Via

Snow

У Оказова в юности было много псевдонимов, для разных жанров. Один писал сонеты и только сонеты, другой прозу, третий был литературный критик, и это еще далеко не все. Все они публиковались в машинописном альманахе "Общая тетрадь" в первой половине 1980-х.
Один из этих литераторов, Даниэль Сильвер, работал в жанре драматических сцен. Некоторые из них Оказов потом перепечатывал уже под своим именем (то есть основным псевдонимом), а некоторые так и остались за Сильвером. Вот как эта; наверное, потому, что у Оказова был другой взгляд на Яго и на всю историю Отелло.

ЧЕСТНЫЙ ЯГО

(резиденция турецкого генерала Мухаммад-паши)

ПАША
Я жду уже которую неделю –
И не могу дождаться. Мне доносят:
На Кипре смута, возмущенье, бунт,
Венецианцы глотки рвут друг другу,
И что ни день – то новый поединок…
И всё же неприступна Никозия.
Покуда эта чёрная собака,
Проклятый мавр, у них за коменданта,
То даже если Кипр огнём сгорит –
Ему не быть турецким. Генерал
Отелло стоит всех венецианцев –
В любых чинах и с самой белой кожей
А мой лазутчик всё ещё молчит,
Ни слуху от него, ни духу. Скверно,
Коль он попался; вдвое, втрое хуже,
Коль он заговорил у них под пыткой:
Проклятый мурин дожа убедит
Немедленно послать людей к султану,
И иль начнётся гиблая война,
Или я сам расстанусь с головою,
За то, что негодяй проговорился…
Но что такое? Яго! Наконец-то!

ЯГО
Да, это я. Привёз приветы с Кипра.

ПАША
В каком ты виде, драгоценный Яго!
Ей-богу, я едва тебя узнал:
Весь синий, в шрамах, без руки, хромой…

ЯГО
Меня едва там не колесовали.

ПАША
Отелло разгадал, откуда ты?

ЯГО
Нет.

ПАША
Что ж тогда?
ЯГО
Отелло больше нет.

ПАША
Как – нет? Как – нет? Да говори скорее!

ЯГО
Он мёртв – и сам он, и его жена,
И этот жирный идиот Родриго.

ПАША
Какой ещё Родриго?

ЯГО
Я писал –
Который деньгами снабжал меня,
Покуда Порта не прислала платы.
А впрочем, было поздно – все динары
Ушли на подкуп стражи. Я бежал
От Грациано – он теперь на Кипре
Всем заправляет: глуп, как три осла,
Упрям и похотлив. Галерам вашим
Очищена дорога – Никозия
Бессильна даже Яго удержать,
Чтоб мстить за генерала.

ПАША
Так Отелло
Пал от твоей руки? Тебе её
За это отрубили, бедный Яго?
У нас ты сразу был бы на колу.

ЯГО
Он сам себя зарезал. Я же знал,
Что даже самый опытный убийца
Не совладает с чёрным генералом.
На белом свете лишь один мужчина
Мог поразить Отелло – сам Отелло.
Я нашептал ему: «Твоя жена
Влюбилась в молодого лейтенанта».
Он не поверил = я достал улики,
Я сети сплёл, капканы и силки
Расставил генералу с Дездемоной.
И он убил её. Когда ему
Сказали, что жена была невинна,
Он полоснул себя мечом по горлу.
Я выполнил задание, не так ли?

ПАША
Ты нам на блюде преподносишь Кипр!
Ты много претерпел, но я сумею
Тебя вознаградить за эту службу –
За каждый шрам я дам по сто динаров,
За каплю крови – по дирхему; руку
Отлить тебе из золота велю!

ЯГО
Не все потери возместишь деньгами.

ПАША
Да, ты там, у Отелло, был унижен,
Был прапорщиком – я похлопочу,
Ты будешь юзбаши! Нет, минбаши!

ЯГО
Я о другой потере говорю.
Я погубил наветом Дездемону,
Но, я тебе признаюсь, Мухаммад,
Губил, совсем не думая о службе
И долге – нет, из ревности губил,
С обиды, что она седого негра
Предпочитала мне. Теперь… мне… стыдно.

ПАША
Ты слишком щепетилен, милый Яго.
Какая разница, о чём ты думал?
Отелло мёртв – ну и хвала Аллаху,
А о его жене забудь. Да ты
Женат ведь, кажется?

ЯГО
Моя жена
Узнала как-то то, чего не надо,
И разболтала кое-что, и мне
Пришлось её убить. Но успокойся,
Паша: она не знала наших планов
И говорила только обо мне.

ПАША
А ты её – любил?

ЯГО
Я к ней привык.
Она была жирна, глупа, болтлива –
И всё же для меня была семьёй.
Кто знает, может быть, потом и дети
У нас пошли… Любил я Дездемону…
Но это всё значенья не имеет –
Во всяком случае, для нашей службы.

ПАША
Ты прав. Послушай, Яго, ты умён
Не веришь ни в шайтана, ни в Христа –
Прими же мусульманство! Я тебе
Найду трёх жён, прекраснейших в Измире,
Наложниц и рабынь – и ты забудешь
О прошлом. И тебе родят детей
Все эти женщины… А тех – забудь!

ЯГО
И рад бы – не смогу. Дай мне, паша,
Клочок земли, да дом, да виноградник;
Возьми мой меч, возьми мои доспехи,
Оставь себе динары и дирхемы,
Обещанные мне. Я не хочу
Служить, как прежде.

ПАША
Ты сошёл с ума!
Перед тобою все пути открыты!
Ты станешь капуданом, адмиралом!
Тебя представят самому султану –
Я этого добьюсь через везира!

ЯГО
Не нужно. Всё. С меня довольно крови.
Я ухожу в свой тихий виноградник
И буду там беседовать с тенями
Тех двух. Я об одном тебя прошу:
Когда на Кипр нагрянут янычары,
Пусть не тревожат трёх могил: Отелло,
Его супруги и моей жены.
Теперь прощай. И доложи везиру,
Что Яго честно выполнил свой долг
И ради долга стал таким мерзавцем,
Каких земля рождает раз в сто лет.
Прощай, паша. Я без руки – не воин,
Без сердца – не жених, и не политик.
Лишь совесть всё ещё живёт во мне,
Но тут ты не поможешь.

ПАША
Погоди!
Ушёл… Ну что же, пусть себе уходит.
Какой он странный, этот честный Яго!


Via

Sign in to follow this  
Followers 0