Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    638
  • comment
    1
  • views
    46,668

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Тем временем вышла из печати еще одна книжка: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Избранные стихотворения. Лирика, баллады, поэмы, драматические сцены, переводы. 1991 год. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г. – 400 стр. Её можно скачать в форматах pdf или fb2.
Здесь сегодня пусть будут строфы, не вошедшие в «Поэму поэта»

ПОДВОДНЫЙ КАПИТАН
Наш век так любит крупные проблемы –
Войну и мир, иль, например, среду, –
А я, подобно капитану Немо,
Сквозь океан минувшего иду,
Лишь изредка глазея в перископы
На бурный ключ сегодняшней Европы
Или, тем более, моей страны –
Но мысли лишь прошедшему верны,
Где жемчуга диковинных размеров,
И остовы Армады кораблей,
И рыбы между их высоких рей,
И призраки былых миссионеров
Всех вер и стран – и эти веры мне
Маячат меж кораллов и камней.

​Как чисто люди верили когда-то
В своих богов, венцы, державы, флаг! –
А ныне флаг пустили на заплаты,
Короны – на бока коньячных фляг,
Державы лицемерят и бряцают
Оружием, и больше не мерцают
Им звёзды Зевса, Будды и Христа –
Всё мода, пустословье, суета,
Ученья переплавлены в доходы,
Разменяны на красные словца…
А я с обратной стороны конца
Плыву, и надо мною теплоходы
Гудками подают друг другу знак,
Что под водой – консервативный враг.


ДРУГУ ГОРАЦИО
(Поэт побуждает печалящегося друга следовать его, Поэтову, примеру)
Ты страждешь, друг? Писать попробуй –
Мне помогают стиль и слог
Со страхом справиться и злобой,
Когда никто уже не мог
Помочь мне (кроме Каэтана,
За что хвалу я неустанно
Ему и Богу возношу –
И всё-таки ещё пишу,
Выплёскивая всё дурное
В отъединённых от меня
Героев; и гоню, кляня,
Себя же в облике героя
Сквозь сотни тысяч разных мук).
Пиши – и легче станет, друг.

Ведь ты достаточно усерден,
Чтоб научиться рифмовать, –
Так будь к себе немилосерден
И душу научись совать
В стихов зубчатые колёса:
Всё, что ничтожно, криво, косо,
Да то, что и неплохо, но
Тебе опасно всё равно
Своей излишней, скажем, страстью –
Всё перемелют зубья строк,
И ты поймёшь в урочный срок,
Какою наделён ты властью
Над собственной своей душой,
Какой ты сильный и большой.


СОБАКА НА СЕНЕ
(Поэт скалит пасть и рычит, защищая свой мир от читательской алчности)
Я – смертный бог, и потому-то
Так лихорадочно творю:
Я слышу адский запах трута,
Я знаю, что вот-вот сгорю,
И в этом пламени со мною
И псевдонимы, и герои
Погибнут – только саркофаг
Останется среди бумаг
Для мумий ветхих персонажей –
Нет твари жизни без творца.
Потомки вложат в них сердца
Другие и, быть может, даже
Заявят, что в стихах я жив, –
Сей комплимент смешон и лжив.

Но пусть и им ещё послужат
Мои герои, пусть и их,
Как ранее меня, закружат
Седой сюжет и новый стих.
Я – бог, я не жалею чуда
Для тех, грядущих; но покуда
Вторженья их не потерплю
И никому не уступлю
Свою корону и державу –
За исключеньем одного:
Он – вправе; я люблю его;
Весь труд мой – лишь ему во славу,
И каждая моя строка
Написана A M G C*.
* Ad Majorem Gloriam Caetani


ЖЕЛАНИЕ УЕДИНЕНЬЯ
Мне хочется залезть в пещеру
И никуда не вылезать,
И мной взлелеянную веру
Сомненьем больше не терзать,
Уйти от споров и от сплетен,
Чтобы неспешен, незаметен
Я строил мир в глуши лесной,
Чтоб друг любимый был со мной
И две красивые тетрадки.
Как эти тихие года
Мне милы были бы тогда,
Покойны, плодотворны, сладки!..
Однако что я буду есть?
Придётся быть таким, как есть.


И ещё немного на ту же тему, из «Посланий» 1984 г.

В. ФЕЛЕКУ
Скажи мне, по какому праву
Ты тушишь богоданный свет?
Зачем в свинцовую оправу
Свой заключаешь самоцвет?
Ты собственному дару Каин!
Ты мнишь, что сам ему хозяин,
Но не поэтому ему
Возводишь тесную тюрьму:
Нет! Завлечён в пучину мавью,
Собой играя для других,
Ты светлый дух, вошедший в стих,
Приносишь в жертву суеславью.
Признание народа – дым;
Огнём – поэт горит под ним!


ЧЕРЕЗ СТЕНУ
Ты замкнут в каменные стены
Своей устойчивой страны,
Где основанья неизменны,
Где истину вещают сны,
Где Божий суд ещё в почёте,
Где пули видимы в полёте,
Где даже змеи в темноте
Своей гремушкой на хвосте
Вас упреждают; где не Случай,
Во храмах чтится, но Судьба,
И где оракула труба
Рок открывает неминучий
Любому… Сколь она скушна,
Вперёд известная страна!

​А здесь, за облачной стеною,
Молчат оракулы, и храм
Украшен статуей иною:
В нём курят тщетный фимиам
Слепому Случаю; здесь стрелы
Вонзаются нежданно в тело;
Здесь поединки Бог презрел,
Здесь трус вчерашний – прям и смел;
Здесь змеи, быстрые, как птицы,
Безгласны; здесь пловцы морей
Почив в ладье под сенью рей,
В пустыне могут пробудиться;
Здесь не ограда верный щит –
И жизнью смерть к себе манит!

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня картинки Мацукавы Хандзана к китайскому тому «Преданий о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ», 1860 год). Здесь героев трое: Тань-луань 曇鸞 (ок. 476–572), Дао-чо 道綽 (562–645) и Шань-дао 善導 (613–681).
На заглавной картинке – кончина Тань-луаня. Будда Амида с толпой бодхисаттв является, чтобы забрать подвижника в Чистую землю.
Но вначале, как обычно, Мацукава представляет основных героев.

Хостинг картинок yapx.ru
Лянский государь У-ди (правил в 502–549 гг.), при ком в Китае появляются первые подвижники Чистой земли.

Хостинг картинок yapx.ru
Встреча с индийцем Бодхиручи круто меняет жизнь Тань Луаня, и он сжигает даосские книги, которые изучал прежде.

Хостинг картинок yapx.ru
Дао-чо (коленопреклонённый) и Шань-дао (из его уст, как у японского подвижника Ку:я, исходят слова молитвы в виде череды будд).

Хостинг картинок yapx.ru
Мясник Цзин из города Чанань, большой злодей. Каковы жабы на рамке!

Хостинг картинок yapx.ru
Тань-луань во дворце Лянского государя.

Хостинг картинок yapx.ru
Явление Амиды наставнику Шань-дао.

Хостинг картинок yapx.ru
Шань-дао работает над комментарием к «Сутре о созерцании будды по имени Неизмеримое Долголетие», одной из главных амидаистских сутр. Сам Амида является ему в образе монаха и обсуждает трудные места сутры.

Хостинг картинок yapx.ru
Грешники и грешницы, те самые, кому будда Амида обещал спасение. Всем им надо, однако, помнить, что молиться, повторять имя Амиды – необходимо, а для этого все-таки нужна трезвая голова и чистое сердце.

Хостинг картинок yapx.ru
И праведники, кому путь в Чистую землю тоже не закрыт, если только они не полагаются на собственные силы, а доверяют милосердию Амиды.

Хостинг картинок yapx.ru
Мясник Цзин врывается, чтобы убить Шань-дао, но свет Амиды удерживает его от греха.

Via

Snow
Есть в сборнике рассказов Камо-но Тё:мэя странная история. Казалось бы, кто верит в будду Амиду, тот не сомневается, что попадёт в Чистую землю, и это хорошо. А вот оказывается, будду Амиду ждать надо, но рассчитывать на его непременную милость – это уже высокомерие, и карается оно строго.
Когда герой этой истории говорит, что хочет стать «нелюдем» (хинин), – это обычное для камакурских времён самоуничижение, по сути оно означает только то, что монах отказывается от храмовой карьеры, перестаёт блюсти чистоту, подобающую для обрядов, и всецело сосредоточивается на молитвах. В этом смысле «нелюдь» и «отшельник» (хидзири) – примерно одно и то же; самому себя называть отшельником не принято (это очень почётное величание), а нелюдем вполне можно, как и «беглецом от мира» (тонсэй). Только вот герою рассказа пришлось в самом деле возродиться не человеком, а кем-то гораздо более страшным.


О том, как Синдзё:бо: на время стал тэнгу, небесным псом
В наши дни жил выдающийся человек, общинный старейшина Тоба (он же Какуё: 覚猷, умер в 1140 г.). Среди его учеников был монах, много лет живший с ним в одной келье, звали его Синдзё:бо:. Желание возродиться в Чистой земле было глубоко в его сердце, вот что он говорил учителю, общинному старейшине:
– Дни и месяцы идут, я всё больше страшусь будущего века, поэтому хочу оставить путь ученья и усердствовать всецело на пути молитвы, памятования о будде. Прошу: в храме Хоссё:дзи созерцатели, отправьте меня туда! Я бы сделался нелюдем, весь остаток жизни посвятил созерцанию и достиг будущего века!
– Я тронут, что ты так решил, ¬– сказал учитель и тотчас отослал его туда.
С тех пор Синдзё:бо:, как и задумал, мирно поселился в келье созерцателей, проводил дни и месяцы, непрестанно молясь. А в соседней келье жил монах по имени Эйсэмбо:. Он тоже помышлял о будущем веке, но усердие его было иным. Он всеми способами подвижничал, приняв как главного почитаемого бодхисаттву Дзидзо:. Он жалел всех нищих, утром и вечером подавал им милостыню. А Синдзё:бо: положился на Амиду, непрестанно повторял его имя, стремился в край Высшей Радости. Нищих он тоже жалел, и к нему во множестве собирались всевозможные попрошайки. Так два монаха, помышлявших о Пути, жили рядом, разделённые лишь изгородью, но у каждого был свой обычай, они не показывались друг другу, и нищие к каждому ходили свои, а у соседа не бывали.
И вот, общинный старейшина Тоба заболел, пришёл его последний час. Синдзё:бо:, прослышав о том, пошёл проведать его. Учитель необычайно ослабел, позвал его в покои, где лежал:
– За много лет я привык думать о тебе, как о близком человеке, и в эти два-три года скучал, тосковал по тебе, а сегодня придётся нам расстаться надолго.
И не договорив, заплакал. Синдзё:бо: в великой жалости сдержал слёзы и ответил:
– Не надо думать так! Если нынче мы и разлучимся, то в будущем веке непременно встретимся, и я буду служить тебе!
– Как хорошо, что помыслы наши одинаковы! – молвил учитель и лёг, а Синдзё:бо: в слезах вернулся к себе. Вскоре после этого общинный старейшина покинул этот мир.
Прошли годы, и тот самый сосед, Эйсэмбо, почувствовал себя худо. В двадцать четвёртый день месяца к вечеру он, возглашая имя Дзидзо:, весьма достойно скончался; кто видел это и слышал, все почтили его. А Синдзё:бо: был подвижником будущего века не хуже, чем сосед, и все были уверены: он непременно возродится в Чистой земле. Прошло всего два года, он заболел непонятной болезнью, похожей на безумие, и умер. Ближние его удивлялись: как же так, он не исполнил своего замысла! Провожали годы и месяцы, заботились о его старухе-матери, пережившей сына. И вот она стала словно бы одержимой в своих скорбях. Ближние ученики Синдзё:бо: собрались у неё, стали хлопотать, и тут устами старухи кто-то заговорил:
– Я не какой-нибудь посторонний дух. Это явился я, её покойный сын, Синдзё:бо:. Думаю, никто не понимает, что со мною сталось, вот я и хочу рассказать об этом. Я полностью отбросил славу и выгоду, ни о чём не заботился кроме будущего века, и не должен был бы задержаться в круговороте рождений и смертей. Но когда я скорбел о расставании со своим учителем, общинным старейшиной, я сказал: в будущем веке непременно приду к тебе и последую за тобой! И из-за этой клятвы, из-за того, что я такое сказал и учитель не отпустил меня, я очутился на том пути, о котором и не думал. Я был всецело уверен в себе, подобно будде, говорил то, чему не было оснований, вот и случилось со мной то, чего я никак не ожидал. Стал я одним из тех, кого называют небесными псами, тэнгу. В будущем году исполнится шесть лет, и тогда, в этом же месяце, я постараюсь уйти с пёсьего пути и отправиться в край Высшей Радости: вот чего я хочу непременно добиться, так что уж порадейте обо мне, избавьте меня от мук! Пока я жил в мире людей, я думал: если, как хочу, я смогу проводить мать в последний путь, то стану для неё мудрым другом, порадею о её будущем веке. Если же, паче чаяния, придётся мне уйти первым, то потом заберу её к себе! Таково было моё желание, но вопреки ему я возродился вот в таком теле, подступаюсь к ней – и вынужден мучить её!..
Дух не смог больше говорить, горько заплакал. Кто слышал, все залились слезами, жалея его.
Какое-то время он спокойно рассказывал, и мать то приходила в одержимость, то становилась такой, как обычно. Тогда ученики от всего сердца преподнесли общине сутры Будды и другие дары.
Так прошёл год. А зимой дух снова потревожил мать. Заговорил её устами и сказал:
– Слушайте вы все! Тот, кто прежде был монахом Синдзё:бо:, явился снова! Вот в чём причина: прежде всего, хочу сообщить, как я рад, что о будущем веке вы заботитесь с истинными помыслами. Этим вечером я наконец получу свободу. Явился я затем, чтобы подать знак о том. Много дней от тела моего шёл дурной, нечистый запах; понюхайте!
Набрал воздуха и дунул, и весь дом наполнился таким зловонием, что невозможно терпеть.
До самой ночи он говорил, а когда стемнело, молвил:
– Вот, сейчас! Я уже сменил нечистое тело на чистое, отправляюсь в край Высшей Радости!
И снова дунул, в этот раз дом наполнился благоуханием. Кто слышал его, говорили: даже такой достойный подвижник со многими заслугами в час расставания не должен был клясться, что непременно встретится с учителем. Казалось, он всего уже достиг, но сошёл на дурной путь, чего мы никак не ожидали!

Via

Snow

Из домашнего альманаха «Общая тетрадь», № 17 (октябрь 1984), кто сочинитель - не указано.

Раз один человек в Конотопе
Оказался в чужом хронотопе;
Но на то несмотря,
Под конец ноября
Он утоп во всемирном потопе.

Молодой коммерсант из Одессы
Заслужил себе славу повесы,
Но, мужьями избит,
Он не вынес обид
И от горя ушёл в поэтессы.

Старый демон в горах Карачая
Звал прохожих на чашечку чая
И бесчинства творил,
А потом говорил:
«Я недаром был изгнан из рая!»

Две старушки из древней Кампучии
Были очень всегда невезучие:
Попадали в котлы,
И на зубья пилы,
И в другие несчастные случаи.

Жил да был калькулятор на Яике,
Он стихи составлял из мозаики,
Говорил: «Я поэт!»,
Но услышал в ответ:
«Не годишься ты даже в прозаики».

Удалой углекоп из Донбасса
Говорил своим братьям по классу:
«Нас бы только не бить,
Да со щёлоком мыть –
Может, вышла бы новая раса».

Вот могучий подсвинок из Турова –
Цвета он, как вы видите, бурого:
Он принёс с малых лет
Послушанья обет
И работает в цирке у Дурова.

Жил да был управдом из-под Кракова,
И походка его была ракова;
Но, столкнувшись с ежом,
Он кричал на весь дом –
Таково поведение всякого.

Жил один диссидент из Дербента,
Был язык у него, словно лента:
То свернётся в спираль,
То вдруг вырвется вдаль
Без положенного документа.

Жил мудрец и пророк в Тегеране –
Что случится, он чуял заране,
И во время бунтов
Он охапку бинтов
Прижимал к своей будущей ране.

Жил-был мальчик из Тегусигальпы –
Он любил забираться на Альпы;
На вопрос: «Как же так?
Это ведь не пустяк!» –
Отвечал: «Всё мои педипальпы!»

В ирландическом городе Лимерик
Человек по фамилии Имярек
По его же словам,
В подношение Вам
Сочинил именительный лимерик.


Из выпуска 29 (февраль1986 г.)

Жил да был гражданин в Мелитополе,
Утверждавший, что он есть вокс попули;
Повторил эту фразу
По десятому разу –
И тогда его только ухлопали.

Инородец из царской России,
Не дождавшись прихода Мессии,
Заявил: «Бога нет!» –
И услышал в ответ:
«Есмь, но только покуда в выси Я!»

Гастроном из Куала-Лумпура,
Шашлыки обожавший с шампура,
Каждый день сорок лет
В клуб ходил на обед
И прослыл как большая фигура.

Некий русский мошенник в Париже
Путал в азбуке «како» и «иже»;
Но и азбуку он
Больше чтил, чем закон,
Говоря, что она ему ближе.

Предприимчивый жлоб из Мытищ
Двадцать лет от рожденья был нищ,
Но, попав в Апатиты,
Нагулял аппетиты
И нахапал одиннадцать тыщ.

Грамотей-униат из-под Киева
Собирал индульгенции Пиевы,
Но коллекция эта,
Не увидевши света,
Не спасла от вселенской тоски его.

Молодой комплексант в Серендиппе,
Начитавшись статей об Эдипе,
К возмущению всех
Повторил его грех
По подсказке художника Липпи.

А дружок его с Мадагаскара,
Доработав идеи Ренара,
Сделал так же, как тот,
Только наоборот…
До чего неприятная пара!

Пожилой акробат в Орлеане
Был по гибкости близок к лиане:
Обвивался вокруг
Своих собственных рук
И скрывался от ветра в кальяне.

Сатана, посетивший Баварию,
Там попал ненароком в аварию,
В ней лишился хвоста,
Молвил: «Всё суета!»
И решил поступить в семинарию.

Молодой человек из Перми
Очень громко мог хлопать дверьми;
И курятником жён
Он всегда окружён –
Их, пожалуй, не меньше семи.

Вот забавный толстяк из Пусана –
Мир не видел такого пузана!
Он похож на вареник,
Но на деле – священник,
И довольно высокого сана!

Жил богатый китаец в Берлине –
Обладатель чрезмерной гордыни:
Так, ночною порой
Он с зернистой икрой
Поедал золотистые дыни.

Рясофорный юнец из Этрурии
Был прекрасней, чем райские гурии;
Ловко, как таракан,
Он проник в Ватикан
И посеял смятение в курии.

Жил советский фантаст под Саратовом
И о перстне мечтал Поликратовом;
Но запутался он
В лабиринте времён
И столкнулся с Малютой Скуратовым.

Жил да был человек из Баку,
Пролежавший всю жизнь на боку.
Он страдал от недуга,
Но искал себе друга –
А кукушка считала: «Ку-ку».

Молодой инженер из Калькутты
Разорвал все семейные путы:
Он удрал в карнавал
И всю ночь танцевал,
Но за это лишился уюта.

Жил-был робкий семит во Владимире:
Он в Израиль уехал на стимере,
Но пошёл на попятный
И вернулся обратно,
По пути предварительно вымерев.

Пожилой мизантроп из Мещеры
Вылезал иногда из пещеры
И с великой тоской
Проклинал род людской
За разврат и дурные манеры.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
И снова «Предания о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ», 1860 год) с картинками Мацукавы Хандзана. Сегодняшний персонаж не входит в список достойных монахов, но обойти его вниманием было никак нельзя: это царевич Сё:току, первый из японцев, возродившихся в Чистой земле, один из основателей всего японского буддизма. Жил он, по преданиям, в VI-VII веках.
На заглавной картинке он сам с обычной для него юношеской причёской в два узла, а рядом его чудо-конь и верный конюший.

Хостинг картинок yapx.ru
Мудрец, прибывший из Кореи, распознаёт чудесную судьбу царевича, в ком воплотился сам Каннон, Внимающий Звукам, чтобы приобщить японцев к Закону Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
С корейского корабля (из государства Пэкче) выгружают драгоценные изваяния будд и утварь для буддийского храма, который будет воздвигнут в Японии.

Хостинг картинок yapx.ru
Злодей Мононобэ-но Мория и иже с ним подымают мятеж против нового иноземного учения, но царевич их всех усмирит.

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Икаруга-дэра, основанный царевичем. Вообще Мацукава Хандзан проиллюстрировал очень много путеводителей по святым местам, такие вот виды храмов – его коронный номер.

Via

Snow
О том, как общинный глава Гэмпин отринул мир и исчез из храма
В старину жил человек по имени Гэмпин, общинный глава. Это был выдающийся знаток учения из храма Ямасина, однако в сердце своём питал он глубокое отвращение к миру и вовсе не желал руководить храмом. У реки Мива он построил себе отдельную тростниковую хижину и жил там, как считал правильным.
Во времена государя Камму об этом доложили ко двору, и государь призвал его к себе, монах не смог уклониться и против воли отправился в столицу. А сам всё думал: не таков был мой исконный замысел! И когда при государе Нара его произвели в великие главы общины, решил: откажусь!

Мивагава-но
Киёки нагарэ-ни
Сусугитэси
Коромо-но содэ-о
Мата хакэгасадзи


В реке Мива,
В чистом потоке
Я омывал
Рукава одежд –
Не хочу их марать опять!

Так он сложил и отослал ко двору.
А сам, не известив ни учеников, ни служек, исчез неведомо куда. Где только его ни искали – но не нашли. Что поделать? Шли дни, и даже жители тех мест все печалились о нём.
Потом прошли годы, и один из бывших учеников Гэмпина по делам отправился к Перевалам. Путь его пересекала большая река. Он дождался переправы, сел в лодку, поглядел на лодочника – а это бывший монах: голова когда-то была обрита и снова обросла, одет в грязную дерюгу.
Ужасный вид! Ученик присмотрелся и понял: на кого-то он похож! Стал вспоминать и вспомнил: на моего учителя, общинного главу, пропавшего много лет назад! Показалось? – вглядывался ученик, но никаких сомнений: это был именно он. О, как жаль! – но ученик сдерживал слёзы, будто всё в порядке.
А лодочник, похоже, тоже узнал его и избегал встречаться с ним взглядом. Ученик подбежал к нему, начал было:
– Как же так? Вы…
Но рядом было много людей, и лодочник ответил:
– Не надо при них, испугаешь. Когда пойдёшь обратно, я найду, где ты заночуешь, поговорим спокойно.
И ученик пошёл дальше.
На обратном пути, когда добрался до этой переправы, он увидел: лодочник теперь другой. Сперва у ученика в глазах потемнело, нутро содрогнулось, он стал расспрашивать – и ему рассказали:
– Есть такой монах. Он тут много лет работал на переправе, не похож на простолюдина. Только и делал, что очищал сердце, повторял молитву, за провоз дорого не запрашивал – не брал больше чем на день себе на прокорм. Люди в селении удивлялись, любили его. А недавно он почему-то ушёл отсюда, исчез, будто растаял. Куда направился, мы не знаем.
Ученик опечалился, задумался, сосчитал дни и месяцы – и получилось, что монах исчез как раз после их встречи. Должно быть, скрылся, пока его не узнали.
Этот случай записан в повести, здесь привожу только основное из того, что рассказывали люди.
А ещё среди «Старых и новых песен» есть такая:

Ямада мору
Со:дзу-но ми косо
Аварэнарэ
Аки хатэнурэба
Тоу хито мо наси


Горные поля
Охраняю я, пугало,
Мной дорожат,
Но соберут урожай –
И никто не зайдёт проведать.

Говорят, это песня Гэмпина, сложена в пору, когда он странствовал, как облако и ветер, и бывало, нанимался сторожить поля.
В наши дни жил монах, известный как общинный глава Докэн из храма Миидэра. Прочитав этот рассказ, он залился слезами и сказал:
– Перевозчик – воистину без греха вершит свой путь в этом мире!
Кажется, сам он ходил на лодке по озеру Бива. Но даже если и нет, если лодка его понапрасну сгнила на берегу возле Исиямы, решимость его избрать такую участь сама по себе редкостна.


Монах Гэмпин 玄敏 (или 玄賓, 734–818) происходил из рода Югэ 弓削, был наставником школы Хоссо: 法相宗 в её главном храме Ко:фукудзи 興福寺 (он же Ямасина-дэра 山階寺) в городе Нара; причисляется к шести патриархам своей школы 法相六祖, Хоссо: рокусо. В 805 г. был призван ко двору, чтобы молиться об исцелении недужного государя Камму (прав. 781–806); в следующем году отказался от должности великого общинного главы 大僧都, дайсо:дзу, и перебрался в горный храм в краю Биттю:, позже бывал при дворе при государях Хэйдзэй (он же государь Нара, прав. 806–809) и Сага (прав. 809–823). Гэмпин знаменит как поэт и как приверженец учения о Чистой земле.

Хостинг картинок yapx.ru
Сохранился скульптурный портрет Гэмпина в группе шести патриархов Хоссо: 1189 г.
В рассказе Гэмпин именуется «знатоком учения» 智者, тися (тж. «мудрец»); жизнь такого монаха проходила в изучении книг, преподавании, в учёных диспутах и обрядах, что едва ли позволяет «отвратиться от мира» (世を厭ふ, ё-о итоу) К отшельничеству 遁世, тонсэй, Гэмпин здесь обращается ещё до того, как навсегда покидает город Нара; река Мивагава 三輪川 протекает в окрестностях Нара. Песня Гэмпина о реке Мива входит в «Собрание японских песен и китайских стихов для пения» (和漢朗詠集, «Вакан ро:эйсю», 1010-е гг.), цитируется в «Сборнике бесед Ооэ-но Масафусы» (江談抄, «Годансё:» 1100-е гг. ), в «Карманных записках» Фудзивара-но Киёсукэ (袋草紙, «Фукуро-дзо:си», 1150-е гг.).
Ученик Гэмпина отправляется «к Перевалам», то есть, видимо, в край Этидзэн или дальше, в края Эттю: и Этиго к северо-востоку от столицы (край Биттю:, где, насколько известно, Гэмпин жил на самом деле, находится примерно на таком же расстоянии, но к северо-западу от неё). По словам рассказчика, случай с Гэмпином и его учеником описан в «повести» 物語, моногатари, вероятно, имеются в виду «Беседы о делах старины» или какая-то книга, не дошедшая до наших дней и послужившая источником и для «Бесед», и для нашего сборника.
Если под «Старыми и новыми песнями» имеется в виду (как обычно) антология «Собрание старых и новых песен» (古今和歌集, «Кокин вакасю:», 905 г.), то отсылка к ней ошибочна, такой песни в ней нет. Песня входит в более позднее «Продолжение собрания старых и новых японских песен» (続古今和歌集, «Сёкукокинвакасю:», 1265 г. № 1608), но оно составлено через полвека после нашего сборника. Однако в «Кокин вакасю:» есть похожая песня (№ 1072): あしひきの やまたのそほつ おのれさへ われをほしてふ うれはしきことАсибики-но ямада-но со:дзу онорэ саэ варэ-о хоситэфу урэвасики кото, в пер. А.А. Долина: «Право, что за напасть! || Ты, пугало с горного поля, || что молчать бы должно, || как и прочие ухажёры, || пристаёшь со своей любовью!». В обеих песнях одна и та же игра слов: со:дзу, «общинный глава» (высокая монашеская должность), и со:дзу, «огородное пугало». В рассказе получается, что Гэмпин песней сам признался (неизвестно кому): да, я и есть общинный глава.
Будда в сутрах часто сравнивает своё учение с плотом или паромом: оно нужно лишь затем, чтобы переправиться через текучий мир рождений и смертей к берегу освобождения, а там больше не понадобится; свою общину будда сравнивает с «урожайным полем»: в ней легче, чем вне её, творить добрые дела, быстрее растут заслуги, человек скорее может избыть последствия прежних грехов; в этом смысле община, как и учение, – тоже средство, а не самоцель. В рассказе к одному из этих сравнений монах отсылает своим образом жизни, а к другому, близкому по смыслу, – песней.
Монах До:кэн 道顕 (1135–1189) из храма Миидэра, сын Фудзивара-но Акитоки 藤原顕時 (1110–1176), был одним из знаменитых в свой век знатоков учения школы Тэндай, в отличие от Гэмпина, принял должность великого общинного главы, был одним из наставников государя-монаха Госиракава-ин. Храм Миидэра стоит недалеко от озера Бива, а рядом, ещё ближе к берегу – храм Исияма-дэра 石山寺, одно из самых известных мест почитания бодхисаттвы Каннон.


О том, как он же услужил уездному начальнику в краю Ига
В дом начальника одного из уездов в краю Ига явился невзрачного вида учитель Закона и запросто попросил: возьмите меня в услужение. Хозяин на него поглядел и сказал:
– Как же я тебя найму? Ты же монах, не подобает!
А монах отвечал:
– Таких, как я, зовут учителями Закона, я не из простолюдинов. Услужу тебе в любом деле, какое мне по силам.
– Хорошо, коли так, – и хозяин оставил его у себя.
Монах обрадовался, служил ему замечательно, от всего сердца, особенно хорошо управлялся с лошадьми и ухаживал за ними.
Так прошло года три, и однажды уездный начальник в какой-то мелочи не угодил краевым властям, о том доложили наместнику, и тот распорядился его изгнать за пределы края. А у него и отец, и дед жили тут, имений было несколько, слуг – немало. Все они горевали, что придётся уходить в другой край, но ничего не поделаешь – все в слезах собирались в путь. Тот монах одного из них остановил и спросил:
– Куда наш господин отправляется в такой печали?
– Таким, как мы с тобой, разве что расскажут? – только и ответил слуга. А монах ему:
– Как-то случилось так, что он приблизил меня, ничтожного. Я много лет полагался на него. Не отступится же он от нас и теперь!
И продолжал расспрашивать, и слуга ему рассказал всё как есть с самого начала. Учитель Закона на это отвечал:
– Я бы сказал, с этим не так-то легко справиться, но зачем же сразу торопиться уезжать? Ничего ещё не решено как следует. Надо сначала отправиться в столицу, там изложить суть дела столько раз, сколько понадобится, и уж если ничего не выйдет, только тогда перебираться куда-то! Я человек мало-мальски известный, пойду к правителю края. Узнаю, не удастся ли с ним побеседовать.
И кто бы мог подумать: хотя люди и удивились, какие диковинные речи он завёл, но доложили господину, тот позвал монаха к себе, сам расспросил и выслушал его, и хотя особой надежды не возымел, лучшего всё равно ничего не придумал, так что взял монаха с собой и поехал в столицу.
В ту пору наместником их края служил [будущий] старший советник Такой-то. Прибыв в столицу, они подошли к его усадьбе, и учитель Закона сказал:
– Я хочу расспросить людей, но вид мой жалок, найдите мне одежду и монашеский плащ.
И ему всё это одолжили.
Вместе с уездным начальником и его людьми монах вошёл в усадьбу, их оставил у ворот, а сам проследовал дальше и объявил:
– Хочу поговорить с господином!
Тамошние слуги собрались толпой, увидели его – и все стали кланяться, почтительно преклонять колени. Люди из Ига глядели на это от ворот, и наверное, не знали, что и думать. Странно! Ждали, что будет.
Вскоре старший советник услышал, что творится, поспешил выйти, стал хлопотать и суетиться необычайно:
– И как же так случилось, ума не приложу, что вы проходили мимо и изволили заглянуть к нам?! – рассыпался он в любезностях.
А монах, не тратя многих слов, молвил:
– Хочу с вами побеседовать наедине, сегодня у меня есть к вам дело. В краю Ига человек, на кого я много лет полагался, незаслуженно попал в опалу, его изгоняют из края, и меня это огорчает. Жаль его, и если вина его не тяжела, нельзя ли его ради меня простить?
– Да не о чем говорить! Раз так, наверняка он сам уже всё осознал!
И не вникая, старший советник вынес решение в его пользу, и монах, довольный, удалился.
Люди из Ига дивились, недоумевали – не без причины! Сколько ни думал, уездный начальник не знал, как выразить монаху свою благодарность. Вернёмся туда, где заночевали, поговорю с ним как следует, – решил он, но монах оставил одежду и плащ, сверху положил грамоту с решением, а сам ушёл, исчез неведомо куда.
Это тоже одно из дел общинного главы Гэмпина. Редкое у него было сердце!


Via

Snow

Февраль 1986 г.

ЗОДЧИЙ
Я строю храм на золотом песке,
На мраморных осколках и на щебне,
И тёплый давний прах в моей руке,
И думы о былом в моей тоске
Мне всё нужней, утешней и целебней.

Здесь обратились в крошево и тлен
Былые храмы и былые строки;
Стих, что на камне был запечатлен,
След преклонённых некогда колен
Стирают и развеивают сроки.

Я смесь мечу столетнюю в очаг
И вынимаю золотые слитки:
Я мною переписанным не враг,
Я просто помогаю через мрак
Перенести ветшающие свитки.

Я кольца из их золота кую,
Прах замесивши, воздвигаю храмы,
И песни их по-своему пою,
И строки их по-своему крою –
Как в мире все, и всюду, и всегда мы.


МОЙ ПУТЬ В ДАМАСК
Не надо мне подыскивать богов
По нраву и душе; бог сам сумеет
Мне подарить звон истовых оков
И свет, что сердце хладное согреет.
Зачем нам спорить в тщетной простоте
О полумесяце, звезде, кресте?
Кумир, икона, имя – только маска.
Мне далеко до моего Дамаска
И сам я должен выбрать этот путь
Своих опасностей, трудов и страха,
Чтоб после, распростёршись в пене праха,
Господнее величие вдохнуть.
Оставьте проповедь, сердца скрепите,
И бога и меня не торопите.


ЕЩЁ ЛИЧИНЫ
Личины есть у всех, но их не выбирают,
Их получают в дар – как имя, как судьбу,
И каждый, как Голем, несёт свой знак во лбу –
Всем роль отведена, и все её сыграют.

Не всё ли нам равно, кто имя нам нарёк,
Кто предопределил наш беспокойный жребий?
Возможно, он меж нас, а может быть, на небе –
Мы все его узрим, когда настанет срок.

Я движусь по тропе, проложенной личине,
Которую несу уже девятый год.
Я не боюсь зеркал – но зеркало мне лжёт:
Не двое нас – один бреду я по пустыне.

Сквозь дырочки для глаз свой озирая путь,
Я вижу давний дом, где так не любят маску
Привычную мою – и факельную связку
Я вновь тащу – чтоб ей зажечься где-нибудь.

Когда блеснёт огонь, расплавив краски грима,
Когда стечёт с меня личина на песок –
Пойму, что кончен век, и что торопит рок,
И маски больше нет, и смерть необорима.


ПЕНАТ
Глядит с киота маленький пенат,
Как вечный сторож и бессмертный прадед.
Я сыт. Одет. Два года как женат.
Моя жена с родителями ладит.

Моя работа кормит кое-как,
Могу надеяться на повышенье.
Покуда не подорожал табак,
Хотя цена внушает опасенья.

Один мой друг ушёл, другой пришёл
И потихонечку надоедает.
Всё в доме у пената хорошо:
Никто не пьёт, никто не голодает.

Всё хорошо. Так почему же он
Глядит такими круглыми глазами
И даже ночью отгоняет сон,
Боясь, что что-нибудь случится с нами?

Его забота – выше всех забот,
И он глядит на перелёт пернатых
С опаской: вдруг и я пущусь в полёт,
Забывши думать о родных пенатах?


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем ещё один выпуск «Преданий о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ») 1860 года с картинками Мацукавы Хандзана. Сегодня будут индийцы – Нагарджуна и Васубандху. Вообще-то японские буддисты всех школ почитают этих двоих наставников как бодхисаттв – и приверженцы будды Амиды в том числе, хотя амидаистов часто упрекают в воинствующем невежестве, в том, что они отвергают наследие древних мудрецов (а Васубандху и Нагарджуна – первейшие из мудрецов, в их трактатах разработаны самые трудные вопросы буддийской философии). Как писал в XIII в. Синран, основатель амидаистской школы Син, Нагарджуна первым описал путь Чистой земли, путь веры в будду Амиду, как «лёгкий», подобный плаванию на надёжном корабле; Васубандху же учил, что уверовать в Амиду может каждый (в сутрах Амида открывает путь в Чистую землю для всех, но это ещё не значит, что все способны в это поверить; так вот, Васубандху доказал, что способны). Синран в славословиях Нагарджуне и Васубандху подчеркивает, что им пришлось много спорить со сторонниками лжеучений, и в нашей книжке эта тема будет в центре внимания.
Потому что благостным бодхисаттвам и величавым индийским царям нужен контраст – и его прекрасно создают неистовые спорщики.
На заглавной картинке мать Нагарджуны с маленьким сыном на руках получает предсказание о будущей его судьбе. А рядом на цветке лотоса – «брахман иного пути», противник буддизма, с ним мы еще встретимся.

Хостинг картинок yapx.ru
Портреты других героев книги: в профиль – злобный Виндхьявасин, супостат Васубандху; рядом царь драконов, с кем придётся иметь дело Нагарджуне.

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё портреты: на троне с мечом – царь страны Айодхьи, а перед ним склоняется сам Васубандху.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё: бог-якша, защитник страны Кашмира (с волосами дыбом) и богиня-якшини в горах Виндхья (она охраняет окаменевшего подвижника, тело его расписано индийскими тайными письменами и излучает свет).

Хостинг картинок yapx.ru
Когда-то в этом журнале была история из «Стародавних повестей» про то, как Нагарджуна в юности изучал колдовское искусство. Здесь она тоже есть, вот Нагарджуна с друзьями сидят у наставника-кудесника.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот они, научившись чарам невидимости, проникли в царский дворец и их ловит стража: посыпает всё мукой, чтобы по следам найти невидимок. Друзья Нагарджуны погибнут, а сам он возьмётся за ум и вскоре обратится к учению Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Самое знаменитое из деяний Нагарджуны: он отправляется в царство драконов (они же змеи-наги) за книгами наставлений Будды, которые в мире людей уже утрачены, а там сохранились. Не всегда это путешествие описывают как спуск в подводный мир, но в Японии раз уж драконы – значит, морские. Царь-дракон указует паломнику на здание, где лежат книги, а вокруг толпятся рыбы и прочие жители моря.

Хостинг картинок yapx.ru
Нагарджуна спорит с «брахманом иного пути», от слов они перешли уже к состязанию в чудотворстве. Брахман вырастил диковинный цветок лотоса (и даже вылетел на нём за поля картинки!), а Нарарджуна вызвал могучего слона, и тот сейчас сорвёт цветок.

Хостинг картинок yapx.ru
Нагарджуна в обличье бодхисаттвы.

Хостинг картинок yapx.ru
У Васубандху был старший брат Асанга, тоже великий мудрец. Здесь Асанга поднялся на небо и внимает наставлениям Майтрейи, будущего будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Знаток учения по имени Сангхабхадра вознамерился опровергнуть рассуждения Васубандху (ради славы, не ради истины) и не смог; здесь Сангхабхадру останавливают кашмирские боги-якши.

Хостинг картинок yapx.ru
А со следующей историей мы не разобрались, если кто ее знает – напишите, пожалуйста! Мы поняли только, что подвижник, искатель бессмертия, в горах Виндхья обратился в камень, его охраняла богиня-якшини, а Васубандху его расколдовал (и вот подвижник удаляется в небеса, Васубандху стоит над обломками каменного изваяния, а богиня в ужасе смотрит на всё это).

Via

Snow
Два рассказа из «Пробуждения сердца» Камо-но Тё:мэя – о людях, чьё обращение к Пути Будды было вроде бы случайным, спонтанным, но в итоге привело их в рай будды Амиды.

Рассказ о том, как досточтимый Минами-Цукуси с горы Коя принял монашество и ушёл в горы
В недавнюю пору на Коя жил почтенный отшельник, звали его Минами-Цукуси. Прежде он жил на Цукуси [= на острове Кю:сю:], ведал множеством имений, и как обычно в тех краях, имел несколько собственных полей; там это считается замечательным, а у этого человека перед домом было около пятисот тё: полей (1 тё: – чуть меньше гектара).
Однажды в восьмом месяце он утром вышел в поле, осмотрелся, а вокруг волнами ходили колосья; с удовольствием прогулялся, стряхивая росу, оглядел своё имение и подумал: много в нашем краю достойных, известных людей. Но таких, у кого было бы пятьдесят тё: своей земли, пожалуй, немного найдётся! Не бедняцкая доля мне досталась! Размышлял он так в сердце своём, и оттого ли, что накопил надобные добрые дела в прежних жизнях, задумался: что же это? Так устроен наш мир: кого вчера видели живым, того сегодня уж нет. Дом утром процветал – а к вечеру рушится. Закроются мои глаза однажды – и что толку потом будет множить сетованья? Понапрасну пренебрегать помыслами о воздаянии, навсегда кануть на три дурных дороги – как горько! Так сердце его вдруг пробудилось, постигло непостоянство.
И ещё он думал: если сейчас вернусь домой – там жена, дети и все мои домочадцы, меня точно захотят остановить. Уйду же из этих мест, в неведомые пределы, и пройду Путь Будды! Так он решил, и в чём был, двинулся в сторону столицы.
В ту пору он походил на одержимого, встречные удивлялись, сообщили его домашним, и те, конечно, испугались, всполошились. И была среди его детей дочка: хорошенькая девочка лет двенадцати или тринадцати. Он в слезах побежала вслед за отцом, причитала:
– Ты бросаешь меня? Куда ты?
И тянула его за рукав, а он сказал:
– Отойди, не мешай мне!
Вытащил кинжал и обрезал себе волосы. Дочка в страхе отшатнулась, отпустила его рукав и вернулась домой.
А он отправился прямо на святую гору Коя, обрил голову, стал подвижничать, как и задумал. Дочь его поначалу испугалась и осталась дома, но потом разыскала его следы, стала монахиней, поселилась у подножия горы и до самой смерти стирала ему одежду, кроила и шила, заботилась о родителе.
Этот отшельник потом достиг великих заслуг, и высших, и низших – никого не оставлял без прибежища. Построил храмовый зал, и когда собирался передать его общине, задумался, кого бы из наставников пригласить провести обряд. И тут во сне некто возвестил ему: в этот зал в такой-то день и час явится мирянин по имени Чистая Слава (он же Вималакирти) и проведёт обряд! Увидев такой сон, отшельник тотчас записал его на бумажной перегородке у изголовья. Очень удивился, но думал: неужто так и случится? И просто ждал назначенного дня.
И точно: день настал, он украсил зал, сидел и ждал, сам не свой, а с утра лил дождь, и никто к нему на обряд не пришёл. А в назначенный час явился странного вида монах в соломенной шляпе. Зашёл, поклонился и двинулся было прочь. Отшельник его схватил, сказал:
– Я ждал тебя! Проведи обряд освящения этого храма!
Монах удивился и молвил:
– Да я же вовсе не сведущий, не просветлённый человек!
И ещё сказал:
– Странный ты! Я же случайно сюда забрёл, шёл по своим делам!
Всячески отказывался, но отшельник рассказал ему всё, что видел во сне, показал запись, где названы месяц и год, – и они точно совпадают с сегодняшним днём. Монаху некуда было деваться, он сказал:
– Раз так, всё по порядку произнесу!
Снял шляпу – и тотчас поднялся на помост, без запинки замечательно прочёл проповедь Закона.
Этот наставник, проведший обряд, был не кто иной как учитель таинств Мёкэн из школы Тэндай. Он решил почтить свою гору [Хиэй] и тайно отправился в паломничество под видом простого монаха. Потом на горе Коя говорили, что этот учитель таинств – превращённое тело мирянина, носившего имя Чистая Слава.
И вот, отшельник прославился как весьма достойный человек, он дал прибежище государю-монаху Сиракава-ин. Гора Коя во времена этого отшельника особенно процветала. В итоге смертный час он встретил с правильными мыслями и достиг возрождения в Чистой земле; это подробно записано в предании. В помыслах его пробудилось отвращение к богатству, которого все люди жалеют, – редкостное сердце!
Мудрые люди говорят: обретение страданий в двух мирах источником имеет сердце, жадное до имущества. Люди к чужому богатству глубоко пристрастны, из-за этого возникает соперничество, и жадность только усиливается, и враждебность также разрастается. Обрывают чужую жизнь, отнимают чужое имущество, и вплоть до уничтожения семей, падения государств: всё возникает отсюда! Вот почему [Будда?] учит: «Если алчность глубока, беды умножаются». А ещё: «Из-за желаний сходят на три дурных пути». Вот почему в век [будущего будды] Мироку даже вид богатства будет вызывать глубокий страх и отвращение. Ученик, кому Будда Сяка оставил Закон, говорит: «Из-за этого [богатства] нарушаются заповеди, совершаются грехи, люди нисходят в подземные темницы»; «Как отбросил бы ты ядовитую змею, отбрось его с дороги».


Чистая Слава, он же Вималакирти ¬– мудрый мирянин, действует в сутре, названной по его имени.


О том, как у Гэн-дайфу из края Сануки внезапно пробудилось сердце, и он возродился в Чистой земле
В краю Сануки [на острове Сикоку] в каком-то из уездов жил человек по имени Гэн-дайфу. Как это в обычае у подобных людей, он даже имени Закона Будды не знал, убивал живые существа, губил людей, а больше ничего не делал, и потому ближние и дальние его боялись безмерно.
Однажды по дороге с охоты он проезжал мимо дома, где подносили дары буддам. Гэн увидел, что там собралось на проповедь много людей, спросил:
– Что они тут делают, почему людей так много?
Свитский ему сказал:
– Подносят дары буддам.
– Да? Занятно. Не видел раньше такого!
С этими словами Гэн спешился и как был, в охотничьей одежде, ворвался в ворота. Все собравшиеся во дворе глядели на него: бесчувственный! Оробели и пригнулись.
Перешагивая через спины, Гэн прошёл вперёд и сел рядом с помостом, где наставник, ведший обряд, как раз читал проповедь. Спросил:
– О чём речь?
Монах, хотя и испугался, прервал проповедь и заговорил о том, какие блага обещает клятва Амиды, как прекрасен край Высшей Радости, как печален наш мир, каково его непостоянство, – кратко всё это изложил. А этот муж сказал:
– Вот так чудные дела! Допустим, я решу стать монахом и двинуться туда, где пребывает этот будда. Но дороги-то я не знаю! Захочу от всего сердца воззвать к нему – а он мне отзовётся?
– Если воистину сердце твоё пробудится до самой глубины, то отзовётся непременно, – отвечал монах.
– Тогда прими меня в монахи сейчас же!
Это ему только что пришло на ум, и монах не находил слов.
Тут свитский приблизился к Гэну и сказал:
– Сейчас мы ведь спешим. Не лучше ли вам вернуться домой, всё обдумать и уж тогда уйти в монахи?
Гэн рассердился:
– Ты суди как знаешь, а я, если уж решил, как пойду на попятный?
Поднял глаза к небу, вытащил меч, и тогда свитский в страхе отступил. Устроители обряда и все, кто были там, побледнели. А Гэн сел ещё ближе к монаху, сказал:
– Сейчас же обрей мне голову! Не обреешь – хуже будет!
Требовал он решительно, а монаху бежать было некуда, и он, дрожа от страха, посвятил Гэна в монахи. Попросил одежду и плащ кэса, одел его, а потом Гэн, обратился к западу и пошёл, громким голосом возглашая: «Слава будде Амиде!» Кто слышал его, заливались слезами, так были тронуты.
Так день за днём он шёл всё дальше и дальше, в итоге пришёл к горному храму. Тамошние монахи удивились, спросили его, в чём дело. Так, мол, и так! – рассказал Гэн всё как было, и монахи почтили его, растрогались безмерно. Должно быть, ты голоден! – сказали они, достали немного сушёного риса, завернули и дали ему в дорогу.
– А я совсем не хочу есть, – молвил он. – Пока будда мне не откликнется, я так и буду идти через горы, леса, моря и реки, до конца жизни, это желание в моём сердце глубоко, а больше я ничего не хочу.
И двинулся дальше на запад, взывая к будде.
В том храме был один монах. Он пошёл по следам Гэна и увидел, как тот дошёл до дальнего морского берега и сел на камень у горного обрыва. И сказал:
– Что, если здесь будда Амида мне отзовётся? Подожду.
И стал громким голосом призывать будду. И в самом деле с моря, с запада, издалека раздался священный голос.
– Он слышит меня! Теперь, должно быть, удалился к себе. Но через семь дней снова явится и посмотрит, каким я стал!
Так он сказал, и монах в слезах вернулся в храм.
Потом в день, который был назван, монах созвал множество собратьев и с ними пошёл проведать Гэна. Он никуда не делся, сидел, сложив ладони, лицом к западу и словно бы спал. А на кончике языка его раскрылся цветок голубого лотоса.
Все монахи почтили Гэна, как будду, взяли цветок и отнесли к наместнику того края; наместник доставил лотос в столицу и преподнёс господину Удзи [он же канцлер Фудзивара-но Ёримити, 992–1074].
Хотя человек и не имеет заслуг, если единственная надежда глубока в его сердце, он вот так возрождается в Чистой земле.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Наконец-то вышел из печати двухтомник: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Пьесы. В 2 т. Т. I. Ифигения останется в Тавриде. Т. II. Вчера и навеки. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.– 416+416 стр. Книга в формате pdf (1, 2) или fb2 (1, 2), её можно читать и на сайте Ильи Оказова. Кто предпочитает бумажные книги - тем я с удовольствием подарю двухтомник, сам по себе или вместе с книгой рассказов "Домыслы".

А сегодня рассказ вдогонку к шекспировской серии, давний, 1982 г.

ВОСПОМИНАНИЯ РОЗЕНКРАНЦА

Посвящается гр. Пемброку

Я никогда бы не занялся столь неблагодарным делом, как писание мемуаров, если бы не мой слуга Ганс. Он вошёл ко мне с таким надменным видом, что я поразился: только вчера я уплатил ему жалованье, что бывает нечасто (я бедный человек, служу переводчиком в посольстве, а львиную долю моего времени отнимает «Комитет помощи скандинавским эмигрантам», где за всю свою деятельность я не получаю ни скиллинга – Господь воздаст мне за это в раю!), а сегодня он словно хочет снова вытрясти из меня деньги.
– Что случилось, Ганс? – спрашиваю я.
Он молчит. Я решил, что меня уволили из посольства.
– Ганс, – говорю я, – я старый человек, у меня больное сердце, не томи: что случилось?
– Мистер Розенкранц, – говорит он королевским голосом, – вас сегодня представляли на театре.
– Где?!
– В «Глобусе», в пьесе «Гамлет, принц Датский». – И он высокомерно удалился.
Я подсчитал свои финансы и наскрёб на билет. Но что я увидел! Это не поддаётся описанию. Этот м-р Шекспир подкуплен норвежцами, он опасный человек для каждого честного датчанина.
Я видел в театре и датскую молодёжь: развесив уши, они слушали эту клевету и верили ей. Если бы я всё ещё служил в контрразведке, я вывел бы этого Шекспира на чистую воду! Но что я могу сделать? Навожу о нём справки и узнаю: он приятель того мерзавца, который спихнул меня с моего места, этого подлого Кристофера Марло! Слава Господу, того уже зарезали коллеги, но места мне уже не вернуть. А этот Шекспир обливает грязью моё прошлое, то короткое время, когда я служил своему королю. Но если мне удастся опубликовать эти записки (в чём я уповаю на его светлость графа Пемброка), у многих откроются глаза на пресловутого Гамлета! Итак.
Король Гамлет I был вполне достойным государем, но, честно говоря, умом он не блистал. (Он никак не может сравниться с нашей златовласой благодетельницей, храни её Бог!) Он воевал то с Норвегией, то с Польшей, и нередко побеждал. Но это были воистину Пирровы победы! Через неделю нас выбрасывали из этой Польши, и мы возвращались несолоно хлебавши. Поставки для фронта съедали весь национальный доход (чего никогда не бывает в благословенной Англии), и мы всё время ожидали мятежа дворянской оппозиции или бунта черни. Но Клавдий, возглавлявший оппозицию, был братом короля Гамлета и удерживал баронов и хёвдингов, а любимец народа, страны, короля – да что там говорить, его любили все, кто знал! – министр Полоний успокаивал массы и кое-как сводил концы с концами. По крайней мере, голода не было, и налоги хотя и были высоки, но все понимали, что платят их своему герою и защитнику. (Не то что теперь! Сердце моё разрывается, когда датские эмигранты рассказывают мне о том, что происходит на моей любимой родине сейчас! Всё же меня не оставляет надежда, что наша венценосная дева ещё наведёт там порядок.) Я не раз видел короля Гамлета, и могу твёрдо сказать: м-р Шекспир имеет о нём самое превратное представление! Король вовсе не был таким богатырём, как выведен в первом акте этого патетического памфлета, – он был маленький и щуплый, однако ему никогда бы не взбрело в голову появляться в виде призрака на глазах у собственных солдат и офицеров! Он умел держать себя пристойно, хотя порою и бывал грубоват – старый воин, умерший в конце концов от старых ран (именно так, а отнюдь не от яда!) Естественно, что альтинг избрал после его смерти королём не молокососа сына (который тогда весьма искусно притворялся слабоумным), а вождя оппозиции Клавдия. И новый король оправдал возложенные на него надежды. Войны прекратились, страна отъедалась после долгого голода, и никому и в голову не приходило, что Клавдий так трагически погибнет! А как искусно предотвратил он бунт, начатый сыном Полония!
Полоний… Добрый старый Полоний, он честно делал своё дело. В начале своей карьеры (ещё до моего появления на свет) он так старался искупить перед Данией свою вину – да и виноват ли человек в том, что родился поляком? Тем более что ему пришлось бежать из Польши. Честность, доброта, бескорыстие и сама добросовестность – вот чем был наш Полоний (кстати, он сам писал стихи под псевдонимом «Корамбис». Хороший перевод на английский или французский языки его книжки «Облака» дал бы понять, что такое этот Шекспир и что такое подлинный гений! Увы, весь тираж был уничтожен по приказанию Фортинбраса – анафема ему, варвару и вандалу!). Даже в той пьеске, которую нам показали, автор всё же признаёт, каким уважением пользовался Полоний у Гамлета I. Трудно представить, что он начинал свою карьеру переводчиком с польского. А я, увы, заканчиваю свою в подобном положении.
Нелепая случайность, оборвавшая жизнь министра, всколыхнула весь двор. Никто не хотел верить, что это произошло: «Полоний погиб? Не может быть! Лучшие умы Дании гибнут!» Мне никогда не забыть и его дочери. Я старый человек и мне нечего скрывать – я был просто без ума от неё! Но за нею волочился принц, а я тогда даже не умел играть на флейте. Бедняжка! Она не перенесла смерти отца; быть может, она избрала и лучшую долю – утонуть в волнах или погибнуть на дуэли, как её брат (достойнейший молодой человек, хотя слегка авантюрист) легче, чем доживать свой век на чужбине и знать, что твоё отечество томится под игом захватчиков.
Всё же пьеска эта кое-что мне объяснила, и в том числе – то коварство принца, за которое заплатил жизнью Гильденштерн и из-за которого едва не погиб я. По правде сказать, я не думал, что принц способен на такое, и когда год назад я встретился с доктором Горацио, я не мог сразу поверить, что Гамлет-младший (увалень и тугодум, чего не принял во внимание м-р Шекспир) не был безумцем. Но теперь, когда его коварство открыто на сцене, никто уже не сможет оправдать его. Впрочем, что для принца жизнь двух придворных? И тем более для драматурга, который сделал нас с Гильденштерном похожими, как близнецы. Вздор! Все поражались нашей дружбе именно потому, что мы были совершенно разными людьми. Но противоположности, как известно, тянутся друг к другу; он был мне ближе брата. Я не стыжусь этой слезы, капнувшей на бумагу, – я стар, и мысль о Гильденштерне напоминает мне нашу безмятежную юность. Как мы были молоды, исполнены надежд и талантов, которые потом канули в бездну. Бедный мой друг! Ты так и не научился играть на флейте.
Что касается принца Гамлета, то даже при столь пристрастном взгляде м-ра Шекспира явствует, как жесток и коварен он был. Всего этого он набрался у немцев, в университете. Если бы не это, то он мог бы стать настоящим королём – если и не таким, как великий Клавдий, то хотя бы как Гамлет I. Но излишняя учёность никому не идёт на пользу. Он был почти атеистом. Даже в пьесе мы не слышим из его уст ни одной молитвы, хотя бы малой доли того вдохновенного благочестия, которым обладал король Клавдий. Правда, автор попытался хоть как-то обелить его в сцене молитвы короля – дудки! Он был просто не при оружии, да и в рукопашную король легко совладал бы с ним: он ведь был лишь на десять лет старше принца – одному тридцать, другому сорок. Офелию он, видите ли, посылает в монастырь, как только она ему надоела. И не думает, что есть такой Розенкранц, который хоть и не королевской крови, но тоже может любить. Шёл бы он сам в монастырь – тогда и ему бы пригодилась его латынь, и не произошло бы всех этих ужасных событий… кто знает – может быть, и страна наша не стонала бы теперь под железным ботфортом Фортинбраса. Кстати, доживи принц до этого последнего, он оценил бы всю гуманность Клавдия: если, по его мнению, при Клавдии Дания была тюрьмой, то теперь она превратилась в застенок. Те, кому удалось переправиться через границу, рассказывали мне о Фортинбрасе такие ужасы, с которыми не идёт в сравнение не только беспомощный «Гамлет», но и бессмертная «Испанская трагедия» Кида, навеянная, кстати, именно датскими событиями. Кид был в тот политический момент вынужден перенести действие далеко на юг, но его знаменитое «Проходи, Иеронимо, проходи!» несомненно проистекало из железного фортинбрасовского «Пройдёмте!», гремевшего в самых неожиданных местах. Этот тиран вездесущ! Я не чувствую себя в безопасности даже в благословенном Лондоне (Боже, храни Королеву!)
Мне больно вспомнить маленького, гордого, славного Озрика, истинного сына Дании. Это он придумал палить из пушек в минуту, когда король пьёт. Потом его после страшных пыток обезглавили за то, что он крикнул: «Долой норвежских оккупантов!..» А Шекспир сделал из него посмешище.
Если бы этот бумагомаратель хотя бы умел смешить! Конечно, по многом виноваты актёры. Я смеялся во время трагедии один раз – когда они ставили «Мышеловку», жалкий список с поистине великолепного подлинника (принц был не лишён некоторого режиссёрского дарования, а наши артисты – боги по сравнению с английскими. Если бы не политический подтекст, «Мышеловка» была бы изящна. Но то, что мы видим в «Глобусе», и то, что играют норвежцы при дворе Фортинбраса, канонизировавшего эту пантомиму, к которой доктор Горацио написал бездарнейший текст, – это ужасно!)
Но могильщики, шуты этого Шекспира, не идут уже ни в какое сравнение с нашим Йориком, чей талант они в буквальном смысле зарыли в землю. Лучшего комедианта, чем Йорик, нет и не будет. Я видел его, когда был ребёнком, и никогда не забуду его реприз.
Он нелепости призрака нечего и говорить. По слухам, его играет сам автор, встав на ходули. Поистине ходульная роль! А остальное… слова, слова, слова!
Впрочем, сказанного достаточно. Сегодня больше писать некогда: я играю в доме графа Пемброка свой «Концерт для флейты с оркестром». Граф щедр, и может быть, я смогу ещё раз сходить в театр и, хотя бы в кривом зеркале, но всё же увидеть вновь свою молодость.
23.5.1602

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня книгу «Предания о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ»). Она выпущена в 1860 году, в самом начале реформ Мэйдзи, но по манере – вполне ещё из предыдущей эпохи Эдо. Речь в ней идёт о семи главных наставниках учения о Чистой земле, чтимых в традиции школы Син. Это индийцы Нагарджуна и Васубандху, китайцы Тань-луань, Дао-чо и Шань-дао, японцы Гэнсин и Хо:нэн. Автор текста обозначен как Итидзэн-кодзи 一禅居士, а иллюстрации выполнил знаменитый Мацукава Хандзан 松川半山 (1818-1882): книг с его картинками сохранилось немало, на самые разные темы, в том числе и на буддийские.
«Предания о семи монахах» выходили отдельными выпусками, в итоге семерыми подвижниками дело не ограничилось. И вот как выглядит выпуск с рассказами о Гэнсине, постоянном герое наших недавних постов. Весь выпуск можно посмотреть на сайте библиотеки университета Васэда вот тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Последняя страница оглавления и начало текста.
На заглавной картинке – заставка их книги: Гэнсин и его ученик и единомышленник, в монашестве Дзякусин 寂心, а в миру придворный секретарь Ёсисигэ-но Ясутанэ, составивший первый в Японии сборник преданий о подвижниках Чистой земли. Кто бы мог подумать, что Ясутанэ носил такие усы! Гэнсин погружён в созерцание, перед ним в полёте – ларец с книгами Закона (скорее всего).

Хостинг картинок yapx.ru
Эпизод из детства Гэнсина. Вещий странник беседует с мальчиком и предсказывает ему великое будущее. Нам хотелось бы думать, что дети справа – это сёстры Гэнсина, старшая (уже подросток) несёт на спине младшую (совсем маленькую).
Предание о матери Гэнсина (как она сетовала, что он корыстный монах) тут тоже есть, но без картинки. Следующая сцена относится к той поре, когда Гэнсин уже создал «Собрание важных сведений о возрождении». Книгу представили ко двору и по этому случаю устроили показ картин на темы подземных темниц и прочих миров, о которых подробно написал Гэнсин.

Хостинг картинок yapx.ru
При дворе рассматривают картины. Вспоминается отрывок из «Записок у изголовья»:
«…В покои императрицы перенесли ширмы, на которых изображен ад, чтобы государыня лицезрела их, предаваясь покаянию.
Они были невыразимо, беспредельно страшны.
— Ну же, гляди на них, — приказала мне императрица.
— Нет, я не в силах, — и, охваченная ужасом, я скрылась в одном из внутренних покоев» (перевод Веры Марковой).

Хостинг картинок yapx.ru
Гэнсин с учениками идёт в усадьбу знаменитого воина Минамото-но Мицунаки (умер в 997 г.). Рассказ об этом есть в наших любимых «Стародавних повестях» XII в. и в других сборниках. Один из его сыновей Мицунаки страшился, что отца ждёт ужасная посмертная участь, а потому договорился с Гэнсином, чтобы тот якобы случайно зашел в гости и наставил старого воина на истинный путь. Гэнсин так и сделал, Мицунака под впечатлением от его проповеди отпустил на волю всех своих ловчих соколов, отбросил оружие и доспехи и принял постриг. Правда, пересказывая этот случай, Минамото-но Акиканэ в «Беседах о делах старины» (уже в XIII в.) уточняет: когда читался список заповедей, Мицунака притворился, что задремал, и не повторил за наставником заповедь «не убий»; потом он объяснил, что сделал это, не желая навлечь на себя презрение воинов своего отряда.

Хостинг картинок yapx.ru
А здесь Гэнсин после смерти лунной ночью является другу, чтобы сообщить: я возродился в Чистой земле.
Как-нибудь в следующий раз авось покажем другие выпуски этой книги.

Via

Snow

Хэйанский книжник и поэт Ооэ-но Масафуса (1041–1111) в нашем журнале появлялся уже не раз, обычно – как собиратель всевозможных поучительных историй из придворной жизни, знаток старинных обычаев и тайных хитросплетений большой политики. Но у него есть несколько книг и на другие темы, в том числе «Продолжение преданий нашей страны о возрождении» («Дзоку хонтё: о:дзё:дэн», 1100-е годы); мы оттуда брали уже рассказ о младшей сестре Гэнсина.
Вообще «Продолжение» очень точно следует образцу, «Японским запискам о возрождении в краю Высшей Радости» Ёсисигэ-но Ясутанэ 980-х годов. В предисловии Масафуса обозначает свою цель очень просто: собрать рассказы о подвижниках Чистой земли, явившихся в Японии после того, как Ясутанэ завершил свой труд. Разумеется, Масафуса включил в новый сборник и историю самого Ясутанэ, и жизнеописания нескольких знаменитых монахов конца X – начала XI в. Начинает он, однако, не с монахов, а с государей – Итидзё: и Госандзё:, затем рассказывает о троих благочестивых сановниках, и только потом переходит к служилым монахам (их двадцать пять); в конце он помещает истории мужчин-мирян (семерых) и женщин (всего пяти, считая монахинь и мирянок). Схема та же, что у Ясутанэ, – вначале рассказы более подробные, ближе к концу краткие. Но рассказ о Гэнсине (9-й по счёту) построен иначе, чем остальные; мы попробуем разобрать его.
Прежде всего, этот рассказ самый длинный, даже истории государей короче. Кроме того, в нем цитируются разные записи об одних и тех же событиях, так что история Гэнсина больше похожа на отрывок из летописи, чем на житие подвижника. И тому, как Гэнсин умер и возродился, чудесам в час его кончины и после неё, отведено совсем немного места, хотя как раз об этом и должна была бы идти речь, будь перед нами обычное «предание о возрождении», о:дзё:дэн.
Какие же свидетельства о Гэнсине собирает Масафуса?

Во-первых, это «пожелание», которое написал сам Гэнсин за четыре года до смерти, в 1013 году. Оно сохранилось в «Перечне тех, кто в прошлом входил в собрание двадцати пяти сосредоточений» – списке монахов и мирян, состоявших в том сообществе почитателей будды Амиды, которое основали Гэнсин и Ёсисигэ-но Ясутанэ.
«Пожелание» гласит:
«Вот обряды, которые я совершил за свою жизнь, сейчас кратко их перечислю:
Памятование о будде [Амиде] повторил 2.000.000.000 раз;
Сутр Великой колесницы прочёл 55.500 свитков;
«Сутры о Цветке Закона» – 8.000 свитков [то есть всю «Лотосовую сутру» прочёл 1000 раз];
«Сутры об Амиде» – 10.000 свитков;
Сутр праджня-парамиты – больше 3.000 свитков.
Великие заклятия прочёл 1000.000 раз: «Заклятие Тысячерукого» – 700.000 раз, а «Победоносное заклятие» – 300.000 раз
Кроме того, понемногу заклятий Амиды, Фудо:, Лучистого света, Ока Будды».

За этим по идее должны были следовать примерно такие слова: и я хочу обратить заслуги, накопленные этими обрядами, на то-то и то-то… Но этих слов, то есть «пожелания» как такового, Масафуса не приводит. Из списка видно, что Гэнсин не сосредоточился исключительно на молитвах Амиде и сутрах о Чистой земли, а совершал и другие обряды, в том числе нацеленные на блага в здешнем мире (таковы в большинстве своём перечисленные «заклятия», дарани).
Из того же источника Масафуса выписывает: «Благие корни Гэнсин за свою жизнь взращивал и так: создавал образы будд, переписывал сутры, совершал подношения, помогал другим в благих делах».

И только после этого рассказчик сообщает основные биографические сведения о своём герое:

«Исполняющий обязанности младшего общинного главы Гэнсин родился в краю Ямато в уезде Кадзураки-но ками, в селении Таима. (Иные говорят, что в другом предании об общинном главе сказано: род его – Урабэ, а родился он в уезде Кадзураки в краю Ямато.) В детстве он поднялся в храм Энрякудзи [на горе Хиэй], наставником его стал общинный старейшина Дзиэ [Рё:гэн]. С юных лет выделялся среди товарищей дарованиями и мудростью. В диспутах, в разборе трудных мест не бывало такого, чтобы противник его поставил в тупик. Он всегда говорил:
– «Коша» и «выяснение причин» превосходны для нечистых земель, «только-сознание» подходит для Чистой земли, толкования [всех] школ приносят плод Будды [тут перечислены главные разделы буддийского учения: «Абхидхармакоша», то есть учение о мире как потоке «дхарм»; учение о причинности; учение о сознании; возможно, под «толкованиями школ» понимается «тайное» учение об обрядах как итог и практическое применение трёх предыдущих учений].
Вот что им написано:
«Собрание главных сведений о возрождении» в трёх свитках. Его переправили в Сунскую державу и тамошние люди обращались к его портрету <по запросу из Сун учитель таинств Сё:эн 承円 нарисовал точное подобие его, каким он был при жизни> и называли его великим учителем Гэнсином из молельни Рё:гон-ин;
Еще – «Введение в изучение причин» в трёх свитках, вступление к нему – в одном свитке;
«Выборка к сопоставлению Великой колесницы и Абхидхармакоши» в пятнадцати свитках;
«Главное во вратах Закона» в двух свитках;
«Главные положения Единой колесницы» в трёх свитках;
Кроме того, большие и малые наставления [義式, гисики, разбор вопросов, обсуждаемых на монашеских диспутах], всего больше ста свитков.
Все они стали черепашьим зерцалом [нелживым, таким же надежным, как надёжны гадания по панцирю черепахи в государственном быту] для его школы [Тэндай], ушами и глазами для тех, кто еще только учится. И теперь те, кто повторяет его толкования, никогда не путаются. Воистину, он был не кем иным как посланцем Будды, прошедшего свой путь!»

Третий отрывок у Масафусы такой:

«Ещё в другом предании говорится, как некто тайно спросил:
– С твоими мудростью и подвижничеством, о наставник, ничто не сравнится! А какие упражнения ты ставишь на первое место?
Ответ [Гэнсина] был:
– На первое место ставлю памятование о будде.
Тот человек снова спросил:
– Из видов подвижничества лучший выбирается по тому, какова основа. При памятовании о будде созерцаешь ты Тело Закона [будду в его истинном «теле», будду как такового] или нет?
– Только повторяю имя будды.
– А почему не созерцаешь основу?
– Деяния ради возрождения исконно таковы: повторять имя достаточно. Поэтому и не созерцаю основу. Однако и основу созерцать это не мешает. Когда я созерцаю основу, помыслы ясны, препятствий нет.»

Для четвёртого отрывка Масафуса не называет источника. Здесь говорится, как однажды Гэнсин побывал у гадателя:

«Тот сказал:
– Дарования и ученость уже есть. Не то чтобы не нашлось и службы. В этом мире тебе не придется голодать!
Хотя [Гэнсин] и не стремился войти в Общинное собрание, государева семья чтила его, и по высочайшему велению он получил звание Мост Закона. Был одним из наставников-чтецов, когда тысяча монахов читала сутры в зале Великого предела [во дворце]… был назначен на должность младшего общинного главы. Но не к этому он стремился. Он глубоко желал возродиться в Чистой земле, других деяний вовсе не вершил, всецело и превыше всего обращал заслуги к Высшей Радости.
Прежде он лунными ночами приходил в дворец, но все его помыслы были о будде [Амиде]. Возвращался в келью, а потом в великом раскаянии говорил:
– Я думал, этой ночью я совершил чистые деяния. А они завязывают связь с демонами!
Горделивые помыслы о собственных дарованиях и учёности постоянно двигали им. Боясь их, он стремился вглубь, во врата помыслов о Пути, и в последний час без смятения в мыслях, памятуя о будде, обратившись к западу, испустил дух. На следующий день общинный глава Какутё: увидел его во сне и спросил, где он возродился. Гэнсин ответил, что [в Чистой земле] на третьем уровне.»

Кажется, что тут рассказчик противоречит сам себе: Гэнсин то всецело сосредоточен на Амиде, то стремится применять свою учёность и добывать ею славу. Или сам герой не мог выбрать между двумя путями – путём книжника и путём Чистой земли?
Пятый отрывок с небольшими изменениями повторяет первый: весь длинный список обрядов, которые совершил Гэнсин за свою жизнь. То есть всё-таки возглашать хвалу Амиде для него было недостаточно.

Шестой отрывок – о кончине Гэнсина:

«В первый год Каннин [1017 г.] в девятый день шестого месяца он призвал ближнего ученика и на ухо ему сказал:
– Молодые монахи, чьи лица прекрасны, в торжественных облачениях по трое или по пятеро являются к моей постели, прямо сидят справа и слева. Когда закрываю глаза, вижу их. Говорят все вместе, ведут почти безумные речи.
В десятый день ел и пил как обычно. Омыл тело от грязи, привязал нить к руке будды [Амиды], повторял слова «…лик благостен, совершенен, чист», как и вчера. Потом лёг головой к северу на правый бок и испустил дух, будто заснул. Он держал в руках нить и чётки, будто был ещё жив. Вёсен и осеней ему было семьдесят шесть.
В Ёкаве в долине Анраку жил святой, чьи дела чисты. Той ночью он не спал, а как обычно предавался созерцанию. Перед рассветом он услышал вдали музыку: это играла толпа святых».

На этом «предания о возрождении» обычно кончаются. Но Масафуса продолжает:

«Однажды общинный глава обратился к ближнему своему ученику, монаху Дзэннэну, и сказал:
– С давних пор есть у меня одно желание. Хочу я погадать, исполнится оно или нет. Я слышал, в краю Ямато в уезде Кадзураки есть один монах, учитель Закона: он знает заранее, что случится в жизни, в точности как [китайский гадатель] Чжэн Янь. Отправляйся к нему и попроси его погадать о моём желании!
Дзэнъэн принял приказ, вышел за ворота горы [Хиэй] и отправился в край Ямато, в итоге встретился с тем монахом, попросил его погадать о желании общинного главы. Монах погадал… и сказал:
– У этого человека стремление вовсе не такое, как у других людей, не к славе и процветанию. Разве не обретёт он со временем наивысший чудесный плод? Сила памятования у него весьма глубока. Чего же он не сможет достичь? Знаки явятся в четвертом месяце, а решится всё в шестом месяце!
Дзэнъэн вернулся, все подробно передал. Общинный глава лишь преисполнился благодарной радости. Тайное гадание исполнилось: со второго дня четвертого месяца явная болезнь его стала особенно тяжела.
В том же году в десятый день шестого месяца, головой к северу, лёжа на правом боку, он испустил дух, будто заснул».

В целом эту историю можно понять так, что Гэнсин всю жизнь занимался не тем, что считал на самом деле единственно важным. Однако ценили и почитали его именно за разнообразные деяния: за обряды, за написанные им книги и т.д. Всё это, похоже, отсылает к различению «трудного» и «лёгкого» путей (как это различается внутри самого амидаизма, у Шань-дао): путь мудрости труден, а путь молитвы лёгок, казалось бы, сделать выбор в пользу второго вполне естественно – но пример Гэнсина показывает, как трудно отказаться от первого пути.
Герой рассказа не верит в своё возрождение – сомневается настолько, что прибегает к гаданиям, в том числе вводя во грех собрата по общине (которому вообще-то не положено гадать). Может быть, в основе этих сомнений – то же самое, о чём уже в XIII в. будет говорить Синран: «Когда я глубоко размышляю о своей неспособности радоваться тому, что вопрос о моем возрождении в Чистой Земле решен, – а это должно заставить человека плясать в небе и на земле – я из-за этого отсутствия радости еще яснее понимаю, что вопрос действительно решен» («Избранные записи скорбящего об отступничестве», перевод В.П. Мазурика).


Via

Snow

ЯХОНТ
1984 год

Жил корзинщик по имени Захарий,
С ним жена его, верная Прасковья;
Целый день он сидел и плёл корзины,
Да ходил продавать их в Баня-Луку,
Да молился с женой Иисусу,
А по средам и пятницам постился.
Вот Захарий идёт по Баня-Луке,
За спиною несёт свои корзины
И читает псалом царя Давида.
Увидала Захарья беглербейша,
Захотелось ей с ним предаться блуду
(А супруг её, турок, был в отлучке).
Закричала она ему в окошко:
«Эй, корзинщик, или в мои хоромы,
Я решила купить твои корзины».
Вот она зазвала его в светлицу,
Заперла за ним дубовые двери,
Начала соблазнять и красоваться,
А Захарий и знать её не хочет.
Тут разгневалась она большим гневом,
Закричала, играючи бровями:
«Никуда ты не денешься отсюда!
А застанет тебя супруг мой, турок,
Так на месте зарежет ятаганом.
Не противься, люби меня, корзинщик!»
Видит он: никуда ему не деться,
Отвечает лукавой беглербейше:
«Чем блудить, так уж лучше умереть мне».
Распахнул он высокое оконце,
Прыгнул вниз, на мощёное подворье,
Приготовился до смерти разбиться.
Подлетает к нему Господень ангел,
Принимает его на белы руки
И относит к жене его Прасковье.
Говорит ему верная Прасковья:
«Отчего ты так рано воротился –
Без товару, без денег, а весёлый?»
Рассказал ей Захарий всё, как было,
И упали они перед иконой,
И до самого вечера молились,
Восхваляя Господа за спасенье.
А потом говорит Прасковья мужу:
«И товар у тебя пропал, и деньги,
И работать ты нынче не работал,
И испечь нам не из чего хлеба.
Не о хлебе радею я, Захарий,
А боюсь, не увидели б соседи,
Что над нашей трубою нету дыма:
Догадаются люди, пожалеют
И поделятся, может быть, последним;
Растоплю-ка я ради дыма печку!»
Вот она отодвинула заслонку –
А вся печка заставлена хлебами!
Вот они помолились и поели,
И Прасковья корзинщику сказала:
«Вот когда бы каждый день могли мы
Отдавать не работе, а молитвам,
Не заботясь о насущном хлебе!»
Вдруг над ними крыша распахнулась
И упал с неба на пол красный яхонт,
А цена ему – много-много тысяч!
Закричала от радости Прасковья,
Закричал с нею вместе и Захарий:
«Вот теперь и конец нашей недоле!
Этих денег до самой смерти хватит,
Мы не будем трудиться да работать,
Будем лишь с утра до ночи молиться!»
Положили они яхонт на лавку,
Сотворили вечернюю молитву
И уснули, счастливы и довольны.
Спит Прасковья и видит к полуночи,
Что подходит к ней Михаил-архангел,
Берёт её за белую руку
И ведёт её на седьмое небо.
А на небе-то всё райские кущи,
А средь них – два высокие престола:
На одном престоле – сам Спаситель,
На другом – Богородица Мария;
А у ног их всё стульцы золотые,
Все в алмазах, жемчугах и смарагдах,
А на стульцах – святые да пророки:
И Илья, и Никола, и Егорий;
А пониже – скамейки золотые,
Все в каменьях да ярких самоцветах,
А на них сидят праведные души
От самого праотца Адама,
А вокруг – херувимы-серафимы,
И все поют Господу осанну,
Пречистой Богородице – славу.
И спросила архангела Прасковья:
«Где ж тут будет сидеть мой муж Захарий?»
Показал ей архангел на скамейку,
На скамейке – незанятое место,
Изукрашено всяким самоцветьем,
И одна только в той скамейке дырка –
В ней сидел прежде тот чудесный яхонт.
Пробудилась Прасковья от виденья,
Рассказала Захарью всё, как было,
И Захарий премного удивился.
Говорит он жене своей Прасковье:
«Что ж, Прасковья, ты плачешь да горюешь?»
Отвечает она ему сквозь слёзы:
«А уж лучше для нас при этой жизни
Терпеть бедность, труды и невзгоды,
Только знать, что у престола Господня
У тебя есть скамейка без изъяна!»
Говорит ей Захарий: «Это верно».
И заплакали оба горьким плачем,
А потом вдруг на лавку поглядели –
А на лавке-то яхонта и нету,
Улетел он обратно на небо!
Восхвалили они Господа Иисуса,
Сталь жить-поживать, как и прежде,
В бедности, трудах и молитвах,
Пока оба не усопли в одночасье –
И соседи тела их схоронили,
А их души на небо вознеслися.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Если уж разбирать разные виды изображений, связанных с «Лотосовой сутрой», никак нельзя пройти мимо этих знаменитых книжечек. Это «Тетради с Лотосовой сутрой на расцвеченной бумаге в виде веера» (紙本著色扇面法華経冊子, «Сихон тёсёку сэммэн Хоккэкё: сасси») из Токийского национального музея, и похожая книжка из собрания храма Ситэннодзи, обе XII века. Тут на каждой страничке совмещены мастерство изготовителя сложно украшенной бумаги, блестящей золотом и серебром, каллиграфа и художника, расписывающего веера. Книжки небольшие, примерно 25 см в высоту, разворот – как раскрытый веер. Текст, как и картинки, в итоге лишь угадываются, но это не беда: и то, и другое хэйанскому ценителю прекрасного хорошо знакомо. Правда, красота этих книжек – нечто противоположное тому, о чём обычно говорят в связи с японским искусством: какая уж тут простота и бесхитростность! Сюжеты рисунков к сутре прямого отношения не имеют, это сцены из жизни столичных знатных домов, возможно, отсылают к «Повести о Гэндзи». А наложение священного текста на такие вот бытовые картинки вполне отвечает одной из главных мыслей сутры: что всюду в мире действуют «уловки» Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Заглавный разворот взят из книжки Ситэннодзи. Этот, зимний, с кавалером у окна – тоже оттуда.

Хостинг картинок yapx.ru
И этот оттуда же. Не знаю, как на самом деле, но, по-нашему, это рисунок к тому эпизоду из «Повести о Гэндзи», где принц и его воспитанница Тамакадзура обсуждают светские повести и книги буддийского Закона.

Хостинг картинок yapx.ru
Обложка книжки из Токийского музея. Комментаторы пишут, что в образе дамы здесь предстаёт не кто иной как бог Дзю:дзэндзи, заступник всех, кто читает «Лотосовую сутру».

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот со сценой в саду

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот с текстом без рисунков

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё разворот с фигурами. Кто понимает, что это за круг, в котором сидит герой, – напишите, пожалуйста!

Хостинг картинок yapx.ru
И просто цветы и травы.

Via

Snow

У монаха Гэнсина и монахини Гансай была ещё младшая сестра, моложе их на десять с лишним лет. Она тоже приняла постриг, под именем Гансё: 願証 (и с сестрой её иногда путают, потому что имена похожие), но больше известна как монахиня Аннё: 安養の尼. Первый краткий рассказ о ней появляется, насколько мы знаем, в дневнике Минамото-но Цунэёри 源經頼 (985–1039, дневник называется «Сакэйки» 左經記), там просто сказано, что скончалась Аннё:, повторяя имя Амиды, и отправилась в Чистую землю. В «Продолжении преданий нашей страны о возрождении» (続本朝往生伝, «Дзоку хонтё: о:дзё:дэн», 1100-е гг.) знаменитый книжник Ооэ-но Масафуса пишет и о Гэнсине (очень подробно, мы авось его рассказ еще разберем), и о Гансё:. Вот его рассказ:

Монахиня Гансё – младшая сестра общинного главы Гэнсина. С юных лет решилась искать Пути Будды, в итоге так и не вышла замуж. Хотя и получила тело, которому закрыты пять путей, имела ясное созерцание двух истин. И дарованиями, и помыслами о Пути превосходила старшего брата. В свете её звали госпожой-монахиней Аннё. Каждый день она молилась, памятуя о будде, помыслы о пути с годами всё углублялись. Здесь не хватит места перечислить все чудесные знаки, что явились в час её кончины. Воистину, она возродилась в голубом цветке лотоса!

Пять путей, закрытых для женщины, – это пути будды, праведного государя – вращателя колеса Закона, царя демонов (Мары), а также пути царственных богов Брахмы и Индры; чтобы возродиться кем-то из этих пяти, как обычно считается, женщине надо вначале переродиться мужчиной. Две истины – истина как она есть и «мирская» истина, соразмерная уму человека.
Уже в XIII веке в «Беседах о делах старины (古事談, «Кодзидан») другой мирянин, Минамото-но Акиканэ 源顕兼, приводит несколько рассказов о Гэнсине, в том числе вот такой:


Монахиня Аннё в восьмой день месяца справляла обряд бодхисаттве Дзидзо:, и общинный глава Эсин спросил её:
– Почему ты справляешь обряд бодхисаттве Дзидзо: в восьмой день?
Она в ответ сложила:

Майнити-ни
Тобурау нарэба
Хи-мо сасадзу
Кокоро-но окору
Токи-о токи-нитэ


Если стараться
Каждый день,
То можно дня не высчитывать:
Всякое время – пора
Для пробуждения сердца!


По росписи дней, подходящих для обрядов разным почитаемым, для Дзидзо: отводится 24-й день, как для Амиды 15-й, а для Каннон 18-й.
Ещё один рассказ из того же сборника:


Общинный глава Эсин пообещал, что когда сестре его, монахине Аннё:, придет время умирать, он непременно придёт повидаться с нею, – так говорят.
Однако общинный глава пребывал в тысячедневном затворничестве на горе Хиэй, когда от госпожи-монахини принесли весть: «Я стара и больна, надежды осталось мало. В последний раз мне нужно увидеться с тобой». Но до того, как исполнится срок затворничества, ему трудно было покинуть гору. Он отправил сестре ответ: пусть она сядет в подходящие носилки и приедет к Западному Сакамото (к подножию Хиэй), там он сможет с ней встретиться. Он поджидал её, и вот, носилки прибыли. Общинный глава подошёл к ним, отвернул занавеску, посмотрел – а госпожа-монахиня уже скончалась. Неужто от тряски в долгой дороге? Горе и сожаление его дошли до предела, а что поделать, он не знал. И вдруг вспомнил: общинный глава Сайги живёт в молельне Сюгакуин. Быть может, сейчас он здесь, поблизости! Велел нести носилки следом за собой и пошёл к воротам кельи монаха Сайги. Велел доложить, Сайги в удивлении вышел к нему. Эсин сказал:
– Вот какое дело. Быть может ты, о достойный монах, сможешь молитвой вернуть её к жизни? Сколько бы ни продлилась ещё её жизнь, если бы ты оживил её хоть на мгновение, я бы прочёл молитву, чтобы она услышала (и смогла повторить, то есть встретила бы смерть с именем будды Амиды на устах).
Сайги отвечал:
– Дело, кажется, непростое. Но я могу воззвать к Трём Сокровищам.
Встал возле носилок и сначала семь раз прочёл «Сутру сердца», а потом применил заклятие Огненного мира (обращенное к грозному Фудо:-мё:о:). Эсин тем временем молился бодхисаттве Дзидзо:, сидя рядом. Когда Сайги повторил заклятие сто раз, из носилок раздался голос. Эсин тотчас приблизился, посмотрел – а госпожа-монахиня уже вернулась к жизни. Она сказала:
– Я пришла в палаты государя Эмма (на посмертный суд), и тут явился почитаемый Фудо: и встал перед (адским) огнём, защищая меня, а бодхисаттва Дзидзо взял меня за руку привёл обратно сюда. Так мне казалось, и тут меня вернули к жизни.
Эсин в величайшей радости заплакал и отдал Сайги своё тройное обрядовое одеяние. Сайги же отдал Эсину свой плащ кэса. Эсин, счастливый, пустился в обратный путь, но тут Сайги его окликнул:
– Не похоже на то, как в былые годы мы встречались при дворе на прениях, да?
Эсин рассмеялся, – так говорят. Дело вот в чём: в прошлом Эсин и Сайги выступали на придворных прениях, Сайги проиграл, удалился из дворца и стал подвижником, поселился близ Ооминэ. Позже отбросил явные школы, вершил трудные дела, мучительные дела, и вот теперь стал являть чудеса. А монахиня Аннё после этого прожила ещё шесть лет, смертный час встретила с правильными помыслами и возродилась в Чистой земле – так говорят.


На самом деле Аннё: пережила брата больше чем на шесть лет, она умерла в 1034 году (а он в 1017). В других версиях этого рассказа монах Сайгибо: появляется под другими именами, но всюду он принадлежит к общине храма Миидэра, с которой гора Хиэй (где жил Гэнсин) постоянно враждовала.
«Сборник наставлений в десяти разделах» (十訓抄, «Дзиккинсё:», тоже XIII век) мы в этом журнале уже цитировали не раз. Вот что об Аннё: говорится там:

В жилище монахини Аннё, младшей сестры общинного главы Эсина из Ёкавы, ворвались грабители и вынесли всё имущество, что там было. Монахине оставили лишь бумажный занавес, в него она и завернулась. У старшей сестры этой монахини была женщина-служка, она прибежала, увидела, что случилось, сняла с себя одно из платьев, сказала: вот, возьми! — и подала монахине. Но та ответила:
— Кто забирает одежду, наверняка считают ее своей. Что же до меня, то у меня нет собственнических помыслов, как же я могу её надеть? Те люди, должно быть, ещё далеко не ушли. Отдадим им.
Вышла за ворота и позвала:
— Эй! Мне вот это отдали. Хочу отдать вам.
Грабители остановились, и кажется, на какое-то время задумались. Потом сказали:
— Мы поступили дурно!
И вернули всё, что украли, а сами ушли.


Via

Snow

Ещё один рассказ Оказова под псевдонимом "Алексей Галанин", 1985 год

ТРИ ПОВОРОТА КОЛЕСА ДХАРМЫ

В то время, когда Победоносный пребывал в роще Джеватана, где обитали птички календаки, благочестивый Ананда приблизился к нему и сказал: «О Татхагата! Прошу тебя, открой мне, что будет происходить на свете спустя много веков с сего дня». И тогда Победоносный отверз Ананде Третий Глаз, и тот увидел следующее:

1
Алексей Дмитриевич Тугаев закурил сигарету и с грустью обнаружил, что в пачке осталось ещё всего две штуки, последние. Не то чтобы Тугаев бросал курить – как ни странно, он не пробовал этого сделать ни разу в своей курящей жизни, так как его гордое существо внутренне противилось унижению, с которым пришлось бы, скорее всего, снова возвращаться к сомнительному пороку. Нельзя сказать так уж решительно и то, что у него больше не было денег даже на пачку сигарет (он курил крепкие и очень дешёвые кубинские): в запасе было по меньшей мере полтора рубля, а то и все три, если обыскать все карманы и кошельки, к которым Тугаев имел пристрастие. Однако эти полтора или в лучшем случае три рубля нужно было сохранить в буквальном смысле на еду или же на то, чтобы дать телеграмму тётке, могущей одолжить ему денег. Но по той же врождённой гордости (или, как ему порою казалось, гордыне) Алексей Дмитриевич ни разу не брал в долг с двенадцатилетнего возраста, не желая ставить себя в зависимость от заимодавца. На стене у него давно уже висел грязный плакатик, написанный им собственноручно, с известной цитатой из Леонардо да Винчи: «Никогда не давай в долг, никогда! Дашь – не получишь обратно, получишь – так не скоро, скоро – так не всё, всё – потеряешь друга». Следуя этому правилу сугубо, он не только не давал в долг, но и не брал.
Кроме ещё пары подобных автографов, на стенах не было ничего, так как книги и книжные полки, не говоря о паре гравюр, Тугаев уже продал и прожил. Благодаря некоторой привычке жить широко (впрочем, экономя на пустяках вроде сигарет) и некоторым чрезвычайным обстоятельствам, а также полугодичному отсутствию работы, у него почти ничего не осталось. Бедность отчасти тешила его тщеславие, но всё же Тугаев понимал, что, во-первых, его могут засечь как тунеядца, а во-вторых, завтра ему будет нечего есть.
Алексей Дмитриевич мрачно выдохнул свирепый сигаретный дым на неудачливую муху, путешествовавшую по окну. Муха повела себя в высшей степени нервно, вследствие этого оказалась дурой и не улетела со стекла. Ещё немного потравив муху и прогнав её, Тугаев окончательно впал в задумчивую угрюмость. Ему хотелось послушать какую-нибудь музыку, но включить было нечего. Телевизор и радиоприёмник он давно продал, а магнитофон так вообще подарил вместе с записями в припадке кавказского гостеприимства и влюблённой щедрости одному своему юному, весьма красивому и на редкость жадному другу. В сущности, хотя Тугаев и уверял себя, что работу он бросил, чтобы иметь время писать свой великий роман, но истинной причиною столь опрометчивого поступка был именно этот молодой человек, которым Алексей Дмитриевич увлёкся неожиданно для себя столь бурно, как не увлекался со времён своей первой любви к однокласснице Тамаре. Впрочем, если Тамара в своё время стоила ему лишь нескольких порций мороженого и нескольких, произошедших от любовной рассеянности, двоек, то последнее увлечение (как и многие промежуточные) обошлось ему безмерно дороже. Самое любопытное, что в упомянутом юнце, не считая внешних данных, в самом деле выдающихся, Тугаева привлекло именно смирение и отсутствие всяческой гордости, превышающей каприз. Для несколько тяготившегося своей лелеемой гордыней Тугаева этого было достаточно, чтобы счесть юношу почти святым и в полурелигиозном настроении ухнуть на него практически всё, что он имел, после чего смиренный, но алчный молодой красавчик оставил его, исчезнув в неизвестном направлении, наедине с великим романом.
Роман несколько развлекал Тугаева, хотя в глубине души тот уже отлично понимал, что никогда его не допишет. В отличие от ютившихся в мансардах гениев прошлого, Алексею Дмитриевичу требовалось быть сытым и спокойным за завтрашний день, чтобы писать. Многие свои старые стихи и рассказы, в том числе и те, которые он считал лучшими, он, впрочем, написал без этой уверенности, но только в смысле духовном. Это внесло в рассказы и стихи, особенно, увы, в удачные, сильный дух послеобеденной крамолы, вследствие которой напечатанию они не подлежали. Впрочем, печатать их при жизни Тугаев никогда и не собирался, ибо тщеславие его уступало гордыне, и он не желал, по собственному выражению, «исповедоваться сорока тысячам братьев с Кроншпица».
Занятый воспоминаниями о последней, столь прискорбно окончившейся, любви, Алексей Дмитриевич не заметил, как выкурил предпоследнюю свою сигарету, и решил, что всё же придётся купить ещё хотя бы пачку «Дымка», а потом дать телеграмму тётке. Позвонить ей он не мог по той простой причине, что неоплаченный телефон давным-давно выключили. Поэтому он чрезвычайно удивился, услышав звонок, и не сразу сообразил, что звонят в дверь. Напоминая собою картину Федотова «Завтрак аристократа», он всё же отпер.
На пороге стоял Павел, его старый и старший друг и почитатель, считавший, что он первым открыл глаза Тугаеву на его, тугаевский, талант, что было ошибкой. В настоящее время Павел Лебедев работал в редакции некоего уважаемого и весьма упитанного журнала, куда уже неоднократно звал Тугаева и слышал ответ о 40000 братьев и Кроншпице. Был он лыс и местами белокур, имел замечательно длинный кривой нос и такие же усы, а также доброе сердце, не раз служившее причиною неудач по службе и в личной жизни.
Плавным жестом, сохранившимся со времён благополучия, Тугаев пригласил его в комнату и усадил на продавленный диван. Грустно обозрев белесоватыми глазами комнату, гость произнёс: «Так и не работаешь?» – «Работаю, – ответил с привычным достоинством Тугаев, указывая на листки на столе, – Уже пятая глава». – «Из предполагаемых сорока?» – «Да, но Толстой писал “Войну и мир” дольше». – «Это оно конечно, – согласился Лебедев. – Но я имел в виду твою контору». – «Там я не работаю, а служу», – ответил презрительным тоном Тугаев. «Всё-таки служишь?» – «Нет, в настоящий момент нет». – «Оно и видно».
Павел был бездарен и отнюдь не зажиточен (в результате любви к ближним и собственной неудачливости), и посему очень ценил хорошее место работы с достаточным окладом; конечно, Тугаев талант, но и таланту нужно кушать… Эту последнюю мысль он произнёс почти вслух.
«Ты думаешь, я стану просить у тебя денег? – загорячился Тугаев. – Нет! Я только попрошу у тебя закурить». Павел протянул ему пачку сигарет, слишком слабых для Алексея Дмитриевича, и спросил: «И как же это ты умудрился так стремительно всё…» – за чем последовал недвусмысленный жест. Вопрос был риторический, и так как Лебедев знал и характер, и нравы Алексея Дмитриевича, и даже того милого юноши, который помог так стремительно всё… Тугаев пробормотал только что-то невнятное, вроде: «На вкус, на цвет…»
«Разумеется, – кивнул Павел, человек мирный и терпимый. – А собираешься ли ты работать, то бишь служить?» Алексей Дмитриевич процитировал грибоедовскую цитату о службе и прислуживании и сразу почувствовал, что изрёк банальность. «Да и отвык я, – добавил он смущённо, – уже полгода только пишу». – «Не только, – ехидно заметил Лебедев, не теряя своего добродушия, – но говорить хочу именно об этом. Тебе пора завязывать с такой жизнью. Если ещё не решился поступить на работу, то пока что появилась возможность кое-что из твоих рассказов напечатать».
Павел предложил это настолько доброжелательно, что Тугаев не стал говорить о Кроншпице, тем более что это было бы глупо и смешно, а казаться смешным он боялся. «Едва ли», – проворчал он.
Лебедев понял, что это почти согласие. «Пока я могу одолжить тебе немного…» – начал он и понял, что промахнулся, ибо Тугаев немедленно зачитал ему висящее на стене поучение Леонардо, которое, кстати, Павел мог бы прочесть и сам.
«Ладно, ладно. Но давай я всё-таки попробую провести твои рассказы – стихи у тебя прекрасные, но как-то…» – Павел замялся. «Рассказы тоже как-то…» – усмехнулся гордый своей неблагонадёжностью Алексей Дмитриевич. «Зато у них больше листаж, – твёрдо ответил Лебедев. – Кроме того, они у тебя всё же ещё лучше, чем стихи».
Некоторое время Тугаев колебался. Отбросить гордыню было бы самое время, тм более что её могло заменить тщеславие, но решиться он не мог. Потом, нащупав в кармане мелочь и прикинув, что трёх рублей, пожалуй, не будет, он молча достал из стола уже перепечатанные когда-то на машинке рассказы. Лебедев, хорошо их помнивший, отобрал три и стал их внимательно перечитывать. На середине второй страницы он попросил карандаш. «Зачем?» – подозрительно спросил Тугаев. Павел встал, взял карандаш сам, пристроился за столом и, сосредоточенно черкая карандашом текст, ответил: «Кое-что никак не пройдёт». – «Ты что, кастрировать меня собираешься?» – возопил Тугаев, глубоко оскорблённый как фактом правки, так и тем, что в глубине души ему была ясна правота Лебедева. «Зато ты растолстеешь», – хихикнул Лебедев и тут же извинился. Однако видно было, что правка доставляет ему огромное удовольствие.
«Он сам бездарен, – думал раздражённо Тугаев, – и потому и наслаждается. Ещё можно отобрать у него рассказы». Но он съел утром только трёхкопеечную булочку и курил в настоящий момент сигареты Лебедева, так что всё же смолчал.
Когда около половины пачки было уже выкурено (сигареты были слабые, и Тугаеву их не хватало), Павел повернулся и сказал: «Уф! Почти всё в порядке». «Здесь над статьями совершают вдвойне убийственный обряд… – процитировал уныло Алексей Дмитриевич. – Теперь твоя душенька довольна?» – «Слушай, – обиделся вдруг Павел, – я сижу, правлю твои рассказы в нерабочее время, и если, кстати, ты думаешь, что это доставляет мне такое уж удовольствие, то ты глубоко ошибаешься. Признаю, они были лучше, но абсолютно неудобопечатаемы».
Тугаев собрался возмутиться и заорать в ответ, но не нашёл в себе духа решиться на это; дабы укрепиться в своём намерении, он обозрел «крещёные и обрезанные» листки, но всё равно так и не возмутился. К тому же после сигарет всё равно хотелось есть и особенно выпить пива.
«Но увы, это ещё не всё, – продолжал Лебедев. – Нужно кое-что дописать». – «Что ещё? – закричал Алексей Дмитриевич. – Про нейтронную бомбу, вред курения и алкоголизма или пособия матерям-одиночкам?» – «Ну, бомба тут не влезет, – миролюбиво ответил Павел, – а лишние – для журнала нашего времени – рюмки я вычеркнул, ибо твои рассказы в этом отношении приближаются к Хемингуэю. Не только, конечно, в этом. Но вот насчёт пособий – мысль здравая…»
Тугаев всё-таки возмутился и наорал на Лебедева – и сел вписывать рекомендованные тем куски. Пачкая пальцы текущей шариковой ручкой, он с ненавистью ощущал за спиною насмешливо-виноватый взгляд Павла. Наконец, он бросил ручку и сунул листки ему: «Всё! Хватит!» Лебедев просмотрел рассказы и исправления в них. «Пожалуй, хватит. Я очень тебе сочувствую, но зато теперь ты можешь прямо завтра идти в редакцию, а я постараюсь, чтобы тебя напечатали. Теперь рассказы должны пройти». Опустошённый и подавленный, Алексей Дмитриевич смотрел на него. «Да, вот ещё, – спохватился Лебедев. – Я знаю, что ты не берёшь в долг, но теперь возьми хоть пятёрку – в счёт гонорара». Тугаев даже не повернулся к леонардовскому плакатику. «Давай», – сказал он и протянул руку.
Так, с пятёркою в кулаке, он и проводил Лебедева, удалившегося с выражением благодетеля на лице, потом сел на дряхлый диван и задумчиво поглядел на деньги. «Продал душу, – подумал он. – За пятёрку ты продал, великий Тугаев, свой талант. Даже в землю зарывать больше нечего. Пожалуй, Павел всё же прав – придётся устраиваться на службу». И он мрачно спустился по лестнице и направился в гастроном, который уже через полчаса должен был закрыться…

И узрев сие, возрадовался Ананда и все бывшие там силе и прозрению Победоносного, Победоносный же закрыл Ананде Третий Глаз, и Ананда вопросил: «О Татхагата! За какие грехи был предан бедности и унижению гордыни своей писатель тугаев и за какие благие заслуги достиг он избавления от нищеты рукою сего друга, купившего его талант?» И поведал Победоносный: «Внемли же и слушай: было это мириады и мириады калп назад…»

2
Помещик Спасского уезда Р-ской губернии Илья Антонович Велесов, человек лет 43, плотный и сильный, довольно красивый мужчина, носящий по военной привычке густейшие усы, по той же кавалерийской привычке отправился из гостей не в коляске, а верхом. Это доставляло ему искреннее удовольствие: его превосходный вороной конь Почерк, купленный два года назад за довольно крупную сумму у разорившегося любителя верховой езды, идеально слушался малейшего движения и, казалось, даже помысла седока. Он был необычайно красив, и Велесов считал, что и сам на подобном жеребце выглядит ещё привлекательнее. «Хотя и так я неплох, – подумал он, почёсывая щёку, – очень даже неплох!»
Самодовольство это, или, говоря доброжелательнее, самоуверенность объяснялись тем, что не далее как накануне Велесов выиграл в банчок ни много ни мало 15 тысяч, причём уличил одного доктора из поповичей в том, что тот передёрнул, за что означенный лекарь и был с позором изгнан из-за зелёного стола в доме генерала Станова; выигрыш был для Велесова удивителен не столько собственно размерами своими, сколько тем, что Велесов нашёл в себе осторожность вовремя встать из-за карт, что случалось с ним нечасто, и с радости выпил превосходного становского вина, не впадая в свинство, что удавалось ему, впрочем, значительно чаще. Если добавить к этому ещё и то, что дочка генерала (и притом вторая и самая привлекательная из четырёх) за обедом ясно выразила свою к нему благосклонность, нимало не воспрепятствовав пожиманию ноги под столом и пламенным взглядам Велесова, то его хорошее, и даже слишком хорошее для трезвого человека настроение объяснить не трудно.
Может быть, именно поэтому его нимало не раздражили обычные вопли и рыдания, неизменно сопутствующие рекрутскому набору как в той деревне, которую он проезжал, так и в десятках других деревень. Напротив, он с любопытством присматривался к пьяным рекрутам и воющим бабам. Песни пелись неинтересные, не «подлинно русские», каковые Велесов считал себя обязанным любить, а «новые», то есть имеющие некоторые рифмы. В пьяном исполнении они, впрочем, тоже имели свою прелесть, будучи по крайней мере совершенно искренними.
Впрочем, один молодой парень привлёк внимание Велесова именно тем, что не пел и не пил, а сидел прямо на земле, обхватив голову руками и глядя в одну точку. Подъехав к нему, Велесов убедился, что малый-таки пьян, не впал в результате не в плаксивость и не в удаль, а в оцепенелое угрюмство. Это был рослый, довольно красивый «русской», весьма ценимой Ильёй Антоновичем красотою мужик, молодой и имеющий несколько романтическую внешность, особенно если бы был почище. Но рубаха на нём, напротив, была не только весьма грязна, но и прожжена местами.
Подгоняемый досужим, но неотвязным любопытством, Велесов подстегнул Почерка и подъехал к парню. «Забирают?» – спросил он с сочувствием. – «Забривают, – мрачно ответствовал малый. – Ступайте, барин, что вам до этого?» Велесов подумал об исконно русской покорности судьбе, а заодно о грядущей военной реформе, слухи о которой уже просочились в дом Станова. «Как звать-то тебя?» – спросил он снова со столь же искренним сочувствием. «Андреем», – мрачно и равнодушно ответствовал малый.
«Что ж, Андрей, жребий такой уж…» – промолвил лениво Велесов, размышляя, что бы ещё сказать поинтереснее, но вдруг в этот момент Андрей совершенно преобразился. Он вскочил, глаза его сверкнули бледным огнём, и ухватившись за седло, он заговорил торопливо и яростно: «Жребий? А как же, барин, говорят, что молонья в один дуб дважды не бьёт? За что мне жребий-то этот? Знаю, что скажете: это, мол, Господу Богу виднее. Мне батюшка про Иова Многострадального толковал – а что мне? Или я такой праведник? Или Иова забривали на 25 годов?» – «Н-да, – понимающе заметил Илья Антонович, – Иов воинской повинности действительно не отбывал». – «Да ведь не только тут доля моя так повернулась, – кричал уже криком мужик, и перегарное его дыхание достигало верхового барина, который брезгливо и сочувственно морщил нос. – А погорел-то я? Неделю, как погорел! Всё, всё! Корова, кобыла, свинушка – жена, и та задохлась, избы как не бывало! И за что гонит меня Господь!» Он снова сел и замер в оцепенении. «Было бы чем откупиться, – проронил он тихо, – я бы снова на ноги встал, я бы праведно жил, я бы… А, доли не переломить!»
Велесов был почти до слёз тронут откровенностью и, более того, искренностью чувств парня; он ощущал даже некоторые угрызения совести по поводу своего счастья и его беды, помянул про Антона-Горемыку и тут же решил не тратить сочувствия и спокойствия духа. Очевидно, он всё же был, что называется, вполпьяна, а именно, на той стадии, когда ещё не находишь наслаждения в угрызениях совести по поводу собственной низости и порочности, вознося при этом первого (или чаще первую) попавшегося до чистоты ангельского чина, но, напротив, стремишься заглушить подобные мысли и как раз и сыграть какю-нибудь безобидную, но весёлую шутку. Присоединив к этому состоянию природную весёлость нрава Ильи Антоновича, а также впечатление от недавно недочитанного «Фауста», вызвали у него в голове странную и отчаянную мысль. Осуществлять свой проказливый замысел он начал с демонического хохота, на который мужик, однако, не прореагировал; потом, склонившись с седла, он тихонько шепнул: «А если, Андрей, я тебе денег дам, чтоб откупиться, чтоб другого нанять за себя?» – «Шутить изволите, барин, – с негодующим недоверием и в то же время с зарождающейся надеждой в голосе поднял голову Андрей. – За что вам меня благодетельствовать?» – «А я не благодетельствовать, – усмехнулся увлечённый своей затеей Велесов, – и не дать тебе хочу тысячу рублей, а купить у тебя кое-что». – «Да что у меня за тыщу-то рублей купить можно такого?» – с недоумением и явной обидою за насмешку спросил Андрей. Велесов склонился ещё ниже, придал физиономии своей ещё более демоническое выражение и тоном Мефистофеля прошептал: «Душу твою бессмертную».
Мужик отшатнулся в страхе и недоумении, страшно насмешивших Велесова; он попытался сдержать до поры смех, и искажённые этим усилием черты его, видимо, действительно показались Андрею дьявольскими. «Изыди! Сгинь! – закричал он, осеняя себя крестом, – чур меня, чур!» – «Как хочешь, – в прежнем тоне ответил ему захлёбывающийся смехом Илья Антонович, пряча обратно уже вытащенные кредитки, – да ведь жалеть потом двадцать пять лет будешь. Или вовсе безгрешен, что в рай точно думаешь попасть?» И он поехал прочь. Но три минуты спустя он почувствовал, что кто-то снова ухватился за сбрую коня: это был Андрей, бледный, испуганный.
«Я сейчас попа позову, – крикнул он, – будешь знать, как искушать честного христианина!» Велесов оглянулся на хмельных мужиков и уже готов был сказать что-нибудь вроде: «Да пошутил я, дурак», но сразу понял, что такие шутки перед пьяными рекрутами могут дорого ему обойтись. «Не поспеет твой батюшка, – сказал он вслух, вкладывая весь свой артистический талант в свою роль. – Я же прежде исчезну. Так не желаешь?» – и он поднял хлыст поторопить коня. Андрей смотрел на него бешеными глазами. «Давай! – вдруг прохрипел он, – Давай тысячу, и без неё пропадёт душа – убью, как Яшка Кривой, офицера, как пороть станут…»
И снова хотел отступиться Илья Антонович, и снова испугался идти на попятный. Денег было не жалко; он отсчитал от пачки, в глазах мужика, очевидно, сверхъестественно огромной, десять радужных билетов и, крикнув: «Расписки не надо!» – хлестнул Почерка и ускакал. Через версту он успокоился и перевёл коня на шаг, а через три уже был полностью удовлетворён совершённым им благодеянием и весёлой шуткой.
В силу некоторых обстоятельств снова он проезжал – уже в коляске с супругою, не имевшею ни малейшего отношения к становскому дому, но зато имевшею очень солидное приданое, – через эту деревню только лет шесть спустя. Внимание его привлёк на этот раз мрачный «стражник», т.е. сельский милисионер.
«Что, тяжёлая у тебя жизнь?» – спросил Велесов этого угрюмого, с всклокоченной бородою и с медалью мужика. «Не без того, барин», – с достоинством ответствовал тот. «Пьянство губит русский народ, – сказал жене Велесов и снова повернулся к стражнику, – Так ведь, с вина больше всего беды?» – «А кабы только с вина, – ответствовал тот. – И трезвый человек лют, а я и за него, и за хмельного в ответе. Вот – вчера конокрада забили, а мне да старосте отвечать. Старосте и пуще того, чем мне, потому как конокрад из нашей же деревни родом». – «И что же, неужто своих… м-мм… шабров обокрал?» – сочувственно подбирая народные слова, произнёс Велесов. «Да он уж только приписан сюда, – пояснил мрачный мужик. – Уж седьмой год как в воры подался. Сколько ловили его, два раза поймали и били до полусмерти, потом говорили: “Побойся Бога, Андрей, ведь и нас губишь, и себя губишь, и душу свою губишь”, – дьякон наш ему это сказал, а он в ответ: “За душу мою и тебе молиться зря, потому как продал я её бесу, а за то откупился от солдатчины”».
«Что? – в изумлении переспросил Велесов. – Продал душу?» – «Да так говорил, может, и врал, – в том же тоне отвечал стражник. – Правда, что его должны были по жребию забрить, а перед тем погорел он, и вдруг денег у него появилось несчётное число. Откупился, да потом решили узнать, откуда у него деньги и не обокрал ли он какого-то спасского купца. Взяли его, деньги отобрали, а он сбежал и впрямь вором стал. Шесть лет всё что ни попадя тащил, коней уводить стал. Кровью никогда, надо сказать, не марался, да ведь безлошадным-то… А что ему самый, стало быть, страшный грех – его душе всё равно в аду место, и там ему гореть вечным огнём. И горит уж,» – с каким-то боязливым благоговением добавил он.
«Так что ж, умер он?» – спросил в волнении Велесов. «Да вчера забили до смерти, – сердито сказал мужик. – Лютый народ, барин: хоть и поделом, а мне отвечать. Как били его, он всё кричал: “А, всё равно, хоть вы, хоть сквозь строй, так хоть пожил-то!” И впрямь, он в эти годы уезжал, мотал сильно, с цыганами ходил… Ну, как он это сказал, так Аким, сам из солдат, ему и кричит: “А всё одно, так бери!” – и ногою в рыло его бесстыжее… Потом и все, так и сдох… Да вам-то что, барин? Али вы книги пишете про нашу жизнь – сейчас, слышно, многие баре про нас пишут», – добавил словоохотливый мужик с какой-то гордостью. «Нет, нет, – ответил Велесов и толкнул кучера, – Езжай!» – «Может быть, дать ему гривенник? – спросила супруга Илью Антоновича. – Ужасно живёт наш народ!» – «Не нужно гривенника, – проворчал Велесов. – Гони!»
И, говорят, с тех пор он изменил свой нрав, то есть стал шутить куда реже, чему все соседи немало удивлялись.

«Узнай же, Ананда, – рек Победоносный, – что Тугаев и был тогда Велесовым, и нищетою и унижением был наказан за насмешку свою, погубившую живую тварь, а поскольку сделал он это, зла не желая, то Лебедев тот и помог ему. Лебедев же тот и был прежде крестьянином Андреем, и на протяжении множества калп мучился и страдал за свои грехи в аду тварей живых, но прощён был, ибо не обагрял рук своих кровью и имел много иных заслуг в жизнях дальнейших. Однако ещё множество перерождений не избыть ему неудач и безобразия».
И выслушав Победоносного, возрадовались все бывшие там мудрости его, и Ананда вопросил: «О Татхагата! За какие грехи был так наказан крестьянин Андрей и какие благие заслуги имел тот Велесов, что родился богатым и имел во всём удачу?» И поведал Победоносный: «Внемли же и слушай: было это мириады и мириады калп назад»...

3
С самого утра Кэр чувствовал себя в высшей степени беспокойно и скверно. К тому имелись как внешние, так и внутренние причины. Внешние, как им и подобает, были очевидны: он жил последнее время в своей мастерской, в пригороде, вросшем уже в город, рядом со старою, но тоже постоянно распространяющеюся фабрикой по изготовлению каких-то новых заменителей резины и пластмассы. Мастерская находилась в подвале, отчасти для романтичности и сходства с мастерскими былых времён, а отчасти из-за дешевизны, и угар и тяжёлый дым фабрики оседал в улицах и сползал к зарешеченным окнам его так называемой спальни – закутка с древней парусиновой койкой почти музейного вида. Полотна у стен и на стенах ещё более усугубляли эту музейную внешность мастерской и были одною из упомянутых субъективных причин: уже одно их обилие показывало, что спросом они не пользуются. Кэр не считал себя непризнанным гением, хотя это, возможно, даже облегчило бы ему жизнь. Он сознавал свою бездарность так же, как и свою необъяснимую и необоримую тягу к искусству, и считал (вероятно, ошибочно, но очень твёрдо), что лишь усердием можно преодолеть её.
Поэтому он и ночевал в мастерской – ехать поздно ночью по затуманенным от фабричного дыма улицам было слишком опасно; вообще же почти весь дом был пуст, несмотря на дешевизну квартир, – слишком мало комфорта и много дыма и угара. Спать пришлось в респираторе, без которого и в центре мало кто решался выйти на улицу. Копоть, перегар, выхлопные газы миллионов машин и ещё какие-то странные, почти осязаемые, но неизвестно откуда исходящие запахи, о которых предпочитали молчать, давно уже уничтожили всякую растительность и всё более одолевали воздухоочистительные установки.
Кэр поднялся разбитым и неотдохнувшим; кроме физического недомогания, он ощущал и сильное душевное волнение. Накануне по одностороннему телефону он позвонил Элле «в последний раз» – на квартиру Дейлена, где она жила уже два месяца. Односторонний телефон был неким заменителем писем прежних веков, то есть единственной возможностью сообщить что-либо важное без опасения, что тебя перебьют; выдумавший его загрёб на этой идее кучу денег. Кэр рассказал о единственной сохранившейся у него картине Дейлена, написанной им в молодости и стилизованной под старину, вплоть до масляных красок и холста. Сюжет картины был символический, то есть соответствовал теперешней моде на Дейлена: вымершее давным-давно насекомое на зелёном холме, который по ближайшем рассмотрении оказывался то ли пузырём в прозрачной пластмассе, то ли языком самого художника. Эта, сохранившаяся ещё со студенческих лет, лет их дружбы с Дейленом, картина была, фактически, единственным ценным предметом в мастерской. Кэр мог бы продать её и этим поправить свои дела, но ему было стыдно, стыдно за собственные произведения.
Этот стыд и беспокойство можно было перебить только работой; взяв электропэнтер, он принялся продолжать свою огромную, занимающую половину мастерской, последнюю композицию. Увлечься удалось; он, как и каждый день, создавал никому не нужные чудовищные миры и, как художник-магометанин, разрушал сам, не в силах вдохнуть в них жизнь. Иногда его даже тянуло к прежним, неподвижным масляным картинам а ля прошлое тысячелетие; но он знал, что такие эксперименты возможны лишь для Дейленова гения.
Наконец ему показалось, что некое чёрное животное с четырьмя копытами и длинным хвостом, выглядит правдоподобнее остального; уничтожив всё, кроме него, Кэр принялся отделывать этот образ. Он ещё не успел вспомнить, в какой книге или в каком сне предстало оно ему, как раздался сигнал двери и на экран спроецировалась фигура выходящей из машины гостьи. Это была Элла. Он поспешно надавил на дверные кнопки, дверь распахнулась, и она вошла, снимая респиратор.
«Не стоит, – сказал Кэр, – здесь дышится не легче». – «С вами нигде легко не дышится», – резко ответила она. Впервые за два месяца услышав её голос, Кэр вздрогнул. Ну конечно же, она пришла, чтобы вновь посмеяться над ним; так повелось уже много лет. «Тебе пора бы забыть, что я любила тебя», – сказала ему как-то Элла в приступе судорожного гуманизма. Он понимал, что она права, их прежняя связь порою и ему самому уже казалась чем-то мифическим, без этих воспоминаний было бы легче. В то время у него хватило бы ещё денег на уничтожение этой части памяти; но он не решился лишить её удовольствия дразнить его этим прошлым. «Мазохист», – пожала она плечами.
«Ты вчера закатил прямо-таки истерику, – брезгливо сказала Элла. – Вообще только трусы пользуются односторонним телефоном». Она редко прибегала к этому средству, ибо мало кому из её знакомых, кроме Дейлена, когда-либо удавалось перебить её. «А я правда боюсь тебя, – криво улыбнулся Кэр. – Я боялся, вдруг тебя расстроит эта картина… хотя я до сих пор не могу поверить, что Дейлен умер».
Элла посмотрела на него презрительно: «Ты – единственный человек, кому эта смерть могла бы быть приятна. Ведь ты завидовал ему, завидовал всю жизнь. Даже когда Дейлен подвергся гонениям, ты завидовал его страданьям – ведь страдать для тебя наслаждение. Кстати, и со мною ты сошёлся только ради этого». – Мне кажется, – сказал Кэр, – что тогда мне было очень хорошо. В самом деле, хорошо». – «Ты был глупым нищим мальчишкой, как сейчас, только моложе, – ответила Элла. – И только моя юная глупость сделала возможным всё это. О господи, ведь Дейлен уже тогда звал меня. Впрочем, в те годы никто не считал его великим. Подумать только, я считала, что вы почти равны». – «Так тогда и было, пожалуй, – сказал Кэр. – Но он смог выйти в настоящие мастера, а мне не удалось». – «Чушь! Ты и не мог стать мастером. Ты грубый ремесленник, и ты умеешь только копировать чужие произведения. Вот это – она указала на чёрное животное, – вот эта тварь – разве она создана тобою? Разве ты придал ей хотя бы какую-то индивидуальность? Лошадь из старого зоологического атласа».
Кэр вспомнил, где он видел изображение лошади, но не раскрыл рта.
«Ну, где картина Дейлена? – спросила резко Элла. – Давай её мне, и не считай, что совершаешь благодеяние, не изрезав её на куски. Ты ведь настоящий, классический, с головы до ног завистник, преклоняющийся перед теми, кому завидует. Ты не посмел бы продать или уничтожить картину Дей…»
Страшный грохот словно сам собою разбросал их в разные углы мастерской; придя в себя, Кэр увидел над головою – нет, не потолок и не небо, а густые клубы дыма и отсветы синего пламени. «Авария на фабрике, – успел подумать он, нащупывая на лице маску (она была цела). – Где Элла?»
Шатаясь, он добрёл до Эллы, полусидевшей под обломками его композиции, и с ужасом увидел, что её респиратор разорван и разбит, и она, задыхаясь и кашляя, хрипела: «Убийца!.. То не просто завистник… ты умеешь мстить…» Кэр хотел сказать, что не он устроил взрыв, на секунду её подозрения показались ему даже смешными, но тотчас он забыл об этом и, сорвав респиратор с лица, натянул его на неё.
«Это не фабрика, – подумал он, чувствуя, как лёгкие наполняются сладким тошнотворным газом. – Это здесь, на окраине, решили испытать то оружие, будь оно проклято, которым уже три года экспериментировали над городом, – господи, спаси нас от войны! А впрочем, лишь бы она выжила, лишь бы ей хватило фильтров до аварийной… нет, санитарной команды…»
Кэр потерял сознание, и нашли его уже мёртвым, а Элла выжила и даже сумела доказать свои права на чудом уцелевшую картину Дейлена.

«Узнай же, – рек Победоносный Ананде, – что художником Кэром и на протяжении многих тысяч калп возрождался богатым и удачливым человеком, любящим лошадей. Элла же возрождалась за свою жестокость и суетность конокрадом».
И Ананда преклонился пред Победоносным и молвил: «О Татхагата, поведай нам, какие грехи совершил в минувших жизнях художник Кэр, что родился бесталанным, но стремящимся к искусству, был несчастлив в любви и погиб от злого угара, и за какую заслугу женщина Элла родилась гордой, удачливой и богатою, и благодаря Кэру все эти качества преумножила?»
И рек Победоносный: «Вспомни, что видел ты сегодня утром».
И Ананда и все присутствующие преклонились пред мудростью Победоносного, и возликовали, и иные достигли духовных плодов от Первого до Четвёртого, а иные достигли архатства, иные же стали пребывать в состоянии анагаминов.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В собрании музея Метрополитен есть вот такой прекрасный свиток: «Сутра о Каннон с картинками» 観音経絵巻, «Каннонкё:-эмаки», принадлежит он кисти Сугавара-но Мицусигэ 菅原光重. Это глава XXV из «Лотосовой сутры» – о бодхисаттве Каннон, Внимающем Звукам, он же Авалокитешвара; часто эту главу называют самостоятельной «Сутрой о Каннон». Свиток создан в XIII веке на основе китайской печатной книги 1208 года, которая сама воспроизводила более ранний рукописный свиток. Насколько точно японские мастера следовали образцу, непонятно; люди в основном в китайских нарядах, но пейзажи вокруг сделаны скорее в японской манере. Вообще текст сутры проиллюстрирован гораздо подробнее, чем обычно в японских рукописях. Здесь показаны и чудеса Внимающего Звукам, и разные его обличья.

Хостинг картинок yapx.ru
Начало свитка

Хостинг картинок yapx.ru
Будда и его слушатели на Орлиной горе

Хостинг картинок yapx.ru
Каннон спасает своего почитателя из ада, обращая жаркое пламя в прохладную воду…

Хостинг картинок yapx.ru
…оберегает путников на суше и на море, защищает от демонов…

Хостинг картинок yapx.ru
…от разбойников…

Хостинг картинок yapx.ru
…и от преследованья властей…

Хостинг картинок yapx.ru
…от всевозможных врагов и гонителей…

Хостинг картинок yapx.ru
…помогает женщине благополучно родить детей…

Хостинг картинок yapx.ru
…а подвижнику – обрести учителя и постичь Закон Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Каннон является в облике монаха, или в сиянии бодхисаттвы, или в мирском обличье…

Хостинг картинок yapx.ru
…применяя всевозможные уловки, предстаёт мужчиной или женщиной, человеком или божеством…

Хостинг картинок yapx.ru
…или грозным защитником Закона, или правителем…

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
…или мирянином-домохозяином, или странником, смотря по тому, кто какого учителя готов выслушать.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Малым ребёнком или грозным демоном – применяясь к нуждам и склонностям разных людей.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
И всюду, выручая из всевозможных бед, одновременно ведёт к пробуждению сердца, к Закону Будды. Обратим внимание: на последней картине путники движутся не в том направлении, куда разворачивается свиток, а в противоположном: «возвращаются».

Хостинг картинок yapx.ru
И снова – Орлиная гора и драгоценная пагода на ней.

Все картинки можно рассмотреть в высоком разрешении можно рассмотреть вот тут.

Via

Snow
При таком благочестии, каким отличалась мать семейства, неудивительно, что и сёстры Гэнсина тоже стали подвижницами. И про них известно чуть больше, чем про других хэйанских монахинь (женщины в буддийской общине в эту пору обычно остаются в тени). Покажем сегодня истории о старшей сестре, по монашескому имени Гансай 願西. Она родилась, видимо, в конце 930-х годов, а умерла в 1000-х; на рубеже веков, во времена Фудзивара-ни Митинаги и Мурасаки Сикибу, была старухой, но еще вполне деятельной. Самый ранний рассказ о ней появляется в «Записках о чудесах Сутры о Цветке Закона в великой стране Японии» («Дай Нихон-коку Хоккэ гэнки», далее «Хоккэ гэнки») в 1040-х годах, о самом Гэнсине там тоже есть история; все герои этой книги – хранители «Лотосовой сутры».

Монахиня Гансай
Монахиня Гансай – старшая сестра общинного главы Гэнсина из молельни Рёгон-ин. С тех пор как пришла к Закону Будды, читала «Сутру о Цветке Закона» про себя и вслух, и к тому же понимала глубокие основы сутры. Сердце монахини было мягко, она не отступала от правильного-истинного, всегда хранила заповеди и уставы, глубоко сокрушалась о прежних грехах своих [из-за которых родилась женщиной]. Хотя и получила женское тело, её можно и нужно назвать настоящим мужем веры! «Сутру о Цветке Закона» она прочла – около десяти тысяч раз, а сколько заслуг набрала молитвой, памятованием о будде Амиде – невозможно подсчитать. Часто к ней приходили те, кто видел странные сны. Птицы слетали с гор, собирали плоды и в клювах приносили ей. Лисицы прибегали с полей, приносили ей колосья. И уж конечно – как же людям было не искать у неё прибежища? Зная, что все они хотят завязать связь [с сутрой], Гансай ничьих помыслов не отвергала. Одеждой лишь прикрывала тело, едой лишь поддерживала жизнь, а что оставалось сверх того, то она повсюду раздавала бедным, никакой корысти для себя не желала. Фугэн приходил защищать её, Каннон возлагал ладонь ей на голову. Такие чудеса случались часто, постоянно. В последний миг ее жизни глаза ее видели ясный свет, уши слышали чудесный Закон, она соединила ладони, приветствуя будду, испустила дух и ушла в нирвану. Это было в середине годов Канко: (1004–1012).


А вот рассказ о ней же из «Собрания стародавних повестей»

Рассказ о том, как монахиня Гансай хранила «Сутру о Цветке Закона», и та не сгорела в огне
В стародавние времена жила одна монахиня. Звали её Гансай, она доводилась младшей сестрой общинному главе Гэнсину из Ёкавы.
…В свете её почитали безмерно. Сутра, ею хранимая, являла чудеса: кто страдал от недугов, тем она посылала сутру для защиты, и не было случая, чтобы кому-то из них не явилось чудо.
Меж тем в храме Ямасина-дэра жил человек по имени Дзюрэн, распорядитель обрядов. Его жена тяжко страдала от зловредного духа, месяцами мучилась от болей. Хотя и устраивали всевозможные моления, чуда всё не было. Тогда прослышали, что сутра, которую много лет читала госпожа-монахиня, творит чудеса, и послали за такой сутрой. Получили, положили в ларец и поставили в изголовье больной. И силой сутры та излечилась от недуга. Сутру чтила безмерно, на время оставила у себя в изголовье.
Однажды в полночь в доме начался пожар. Люди всполошились, сначала стали выносить другое добро, а про сутру забыли. Все постройки сгорели дотла. Наутро все в доме опечалились, что не вытащили сутру из огня, но ничего уже не поделаешь!
А на другой день люди собрались на пожарище собирать гвозди и прочее, что из металла, глядь – на месте жилых покоев какая-то кучка. Удивились, раскопали пепел и видят: ларец, где лежала сутра, сгорел, а восемь свитков сутры целы! Ничуть не повреждены! Люди из селения о том прослышали, сбежались, наперебой стали кланяться. Весть передали в храм Ямасина, собралось множество монахов, поклонились сутре и почтили ей.
А потом устрашились и поскорее отослали сутру обратно к монахине. В самом деле, удивительное дело, внушает трепет!
Думается, монахиня не была обычным человеком! Так говорили все. Исключительно достойная, святая подвижница! Так передают этот рассказ.


Дзюрэн 寿蓮 (ум. 978) ведал порядком проведения обрядов в храме Кофукудзи. Хотя это и монашеская должность, в рассказе у Дзюрэна есть жена – возможно, та, на ком он был женат ещё в миру, но может быть, он и не расстался с нею, став монахом, то есть нарушал общинный устав.

Via

Snow
Рассказ 1983 года.

СТАРЫЙ БУРАТИНО

Когда я был ещё маленький, мне подарили игрушечного мишку: новенького, жёлтого, мохнатого, с умными стеклянными глазками. Я полюбил его, как живого, – да для меня он и был живым. Как-то, когда у нас в гостях был дедушка, я выволок мишку и сказал деду:
– Он вырастет в большого медведя, я тоже буду большим, и все будут завидовать, что у меня такой сильный друг!
Мама засмеялась:
– Куклы не растут, милый!
А дедушка очень серьёзно посмотрел поверх очков и очень серьёзно сказал:
– Да, куклы не растут. Они старятся.
Тогда я не понял его. Потом, много лет спустя, я нашёл в кладовке моего старого, без одного глаза мишку. И мне пришла в голову такая история.

Буратино состарился. Уже пятьдесят лет он был директором кукольного театра, руки и ноги его уже плохо гнулись; поэтому он давно не выходил на сцену. Сидя в своём кабинете за ужином около горящего очага, он ужинал бараньей похлёбкой с чесноком – с молодости у него остались вкусы, которые он теперь про себя считал плебейскими, но которым не мог изменить.
Он вспоминал свою последнюю роль, которую он сыграл в героической комедии специально для папы Карло. Тот уже умирал, и Буратино хотелось сделать напоследок что-нибудь приятное единственному человеку, которого он действительно любил. Они играли перед пустым залом, и только папа Карло в первом ряду, закутанный в шарф и плед, хлопал им слабеющими ладонями. Потом он уже не хлопал, а дремал, опершись подбородком на свою палку, и никто на сцене не заметил, как он тихо умер. От него осталась только старая шарманка, стоявшая теперь в углу кабинета и непременно трогавшая посетителей, особенно Пьеро.
Что касается Пьеро, то Буратино сразу понял, что тот незаменим. Публике давно уже приелись и фарсы типа «33 подзатыльников», и героические комедии типа «Побеждённого Карабаса». Публика требовала нового жанра, и таким жанром оказалась сентиментальная мелодрама – Буратино сразу разгадал это. Ну, а кто же лучше и дешевле напишет такую вещь, чем Пьеро? И конечно, тот не отказался. Он дал шесть пьес в сезон, трогательных и добрых, но они всё более становились все на одно лицо. Наконец, к Буратино пришла некая важная персона и весьма недвусмысленно намекнула на это. Буратино сразу понял, что нужно предпринять, и через несколько дней Мальвина бежала от него с одним из Арлекинов.
Сердце Пьеро было разбито. Он излил свои чувства в пьесе, снискавшей неслыханный успех и огромные сборы. Рыцарственный Артемон потребовал отпуска за свой счёт, порываясь разыскать Мальвину, но Буратино решительно отказал ему, так как где можно было найти билетёра на смену посреди сезона? Но пудель потолковал с проклятым Говорящим Сверчком и бежал. Больше Буратино его не видел; билетёром пришлось посадить байковую собачку с пуговицами вместо глаз: она была набитой дурой, но свои обязанности выполняла исправно.
Гнев Буратино был безграничен; и конечно же, он обрушился на Говорящего Сверчка. Не в силах одолеть его логикой, директор кукольного театра под страхом смерти выгнал его и замазал все щели. Но до сих пор воспоминание о споре с этим крохотным мудрым существом приводило его в раздражение.
Отодвинув пустую тарелку, Буратино откинулся на спинку стула, глядя на огонь в очаге и перебирая цепочку висящего у него на животе золотого ключика. Ужин привёл его в благодушное настроение. Бедняга Пьеро! Сколько лет уже он живёт одиноко в ветхой мансарде и пишет печальные стихи о давней любви. Стихов никто не печатал, и Пьеро еле перебивался изо дня на день. Надо взять какой-нибудь его стишок в ближайший концерт, но, разумеется, ни в коем случае не переплатить: лирика уже надоела публике, снова вернулись времена «Подзатыльников». У публики плохой вкус, но, увы, ему приходится угождать, иначе вылетишь в трубу. Нужно послать Пьеро заказ, пусть получит деньги к Новому году; да, ещё написать открытку Тортилле…
Что такое? Кажется, он задремал? Да, расчувствовался, а после делового дня и сытного ужина клонит в сон. Лень писать Тортилле, да и не стоит: он очень благодарен старушке, но теперь она, честно сказать, пригодна только на гребёнки. Ох, этот Новый год и без того отнимает столько сил и времени, а ему, честно говоря, давно пора на покой – старость не радость! Но театр оставить некому – ни одной деловой куклы!
Буратино взял со старой шарманки в углу последнее письмо Мальвины; вот кто мог бы держать их в ежовых рукавицах! Да, надо вызвать её; сколько уже не виделись! Наверное, у неё давно уже вылезли её голубые волосы, но он же не на сцену её зовёт, а сидеть в дирекции можно и в парике. Он снова положил письмо обратно, и прикосновение к старой шарманке вдруг растрогало его. Он вспомнил папу Карло, свою молодость, бурную и отчаянную, борьбу с Карабасом и его партией, советы Говорящего Сверчка, чёрт бы его побрал!.. Буратино вспомнился огонь и котелок с похлёбкой, нарисованный на холсте; на минуту ему показалось, что этих пятидесяти лет не было, что он всё ещё живёт в каморке под лестницей, скоро придёт добрый папа Карло и даст ему луковку… Буратино подошёл к очагу, но старые ноги рассохлись, он споткнулся и упал прямо в пламя. Огонь был настоящий, не нарисованный, а силы – уже не те; всё стало ему безразлично…
Поутру в очаге нашли только кучку пепла да золотой ключик на серебряной цепочке.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттву по имени Мё:он 妙音菩薩, он же Гадгадасвара, мы уже не раз упоминали (например, тут), а сегодня расскажем о нём подробнее. Он появляется в «Лотосовой сутре» в главе XXIV, названной по его имени. Сначала он пребывает в запредельно далёком мире, что зовётся Величественно Украшенный Чистыми Лучами. Там есть свой будда; бодхисаттва Мёон просит у него разрешения отправиться в мир Саха (то есть в наш мир), где проповедует Будда Сякамуни (Шакьмуни), поклониться ему, повидать его учеников (бодхисаттву Мондзю, он же Манджушри, и других). Учитель-будда предостерегает Мё:она, чтобы тот не смотрел с презрением на мир Саха, где всё и мельче, и теснее, и грязнее, чем в привычном Мё:ону мире, а кроме того, всё «неровно», «изрыто» (есть горы и долины, тогда как в мире Чистых Лучей земля идеально ровная). Бодхисаттва обещает учитывать всё это и, получив благословение, является на Орлиную гору к Сякамуни. Появление гостя из дальних мест предвещают цветы лотоса: они вдруг во множестве расцветают на горе. Мондзю спрашивает, что это за цветы, и Будда объясняет: это знак того, что скоро здесь появится бодхисаттва Чудесный Звук.
Мё:он передает приветы от своего будды здешнему Просветлённому и сидящему рядом с ним древнему будде Многочисленных Сокровищ, преподносит в дар Сякамуни драгоценное ожерелье, расспрашивает о здоровье и о том, легко ли ему обращать живые существа к Закону. Потом один из учеников спрашивает Будду о делах, заслугах и чудесных силах Мё:она. Просветлённый рассказывает, как в прошлом этот подвижник подносил дары тогдашнему будде (по имени Царь Раскатов Грома), исполнял для него всевозможную музыку. За это благое дело он стал теперь бодхисаттвой и может являться в различных телах: богов, небесных воевод, праведного царя, старца, горожанина, сановника, брахмана, монаха, а также монахини, горожанки, жены сановника, девочки, мальчика, дракона, птицы гаруды, демона – и других, всего тридцать четыре обличья. Мё:он может спасти грешников из ада, из миров голодных духов и животных, «или же, превратившись в женщину, проповедует эту Сутру в заднем дворце царя». Он проповедует «Лотосовую сутру» всем существам, «следуя особенностям тех, кого должен спасти, он появляется в подходящем облике. Тем же, кого должен спасти с помощью исчезновения, [он] показывает [свое] исчезновение» (здесь и выше перевод А.Н. Игнатовича). Сосредоточение этого бодхисаттвы называется «выявлением тел всех форм», оно приносит всем живым неисчислимые блага. Пока Будда говорит, бодхисаттвы мира Саха тоже обретают это сосредоточение, а потом Мё:он возвращается к себе и рассказывает своему будде о том, что видел.
Описание бодхисаттвы в сутре очень похоже на то, как в следующей, XXV главе, описан другой бодхисаттва – Каннон, Внимающий Звукам (даже обличий почти одинаковое число, Каннон их имеет тридцать три). Можно было бы ожидать, что Мё:он и Каннон в традиции почитания «Лотосовой сутры» будут выступать парой, но в Японии этого не произошло. Вообще изображений Мё:она очень немного, отдельных сочинений о нём мы не знаем. Но несколько мест из главы о нём оказались для японских буддистов особенно важными.
Прежде всего, это слова о «задних покоях царского дворца». С Чудесным Звуком в женском обличье сравнивали государевых жён и наложниц. Например, Ёсисигэ-но Ясутанэ говорит так о принцессе Сонси, рано умершей наложнице государя Энъю. В некоторых версиях «Повести о доме Тайра» о государыне Кэнрэймон-ин, дочери Тайра-но Киёмори, говорится: «Уж не была ли она бодхисаттвой Мё:он в превращённом теле»? О Чудесном Звуке вспоминают и тогда, когда рассказывают истории несчастной любви: женщина рано умирает, а ее супруг или возлюбленный, горюя о ней, обращается к Закону Будды; это и значит «спасти человека своим исчезновением».
Кроме того, порой Мё:он отождествляется с бодхисаттвой Мондзю как покровитель тех, кто странствует в дальние края в поисках учителя. А ещё – как провожатый для тех, кому предстоит покинуть здешний мир и отправиться в иные края; именно в таком качестве Мё:он упомянут в недавней нашей истории про монаха Гэнсина.
И конечно, странно было бы, если бы Чудесный Звук не покровительствовал музыкантам. В этой роли его в Японии отождествляют иногда с богиней Бэндзайтэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Именно это обличье божества-бодхисаттвы показано на знаменитом свитке XIV в. из Британского музея. Для Бэндзайтэн мужское обличье редко, и чаще его называют Мё:онтэн, «божество Чудесного Звука». Обратим внимание, что на корпусе лютни изображены горы – тот самый «неровный» мир, куда приходит Мё:он, чтобы помочь спасению живых существ.

Хостинг картинок yapx.ru
А сам бодхисаттва сидит на горе среди вод, как подобает Бэндзайтэн как божеству воды.

Via

Snow
Эта история – из «Собрания стародавних повестей». Там Гэнсин, знаменитый книжник, преданный подвижник «Лотосовой сутры» и будды Амиды, действует в нескольких рассказах. Среди прочего там есть его подробное жизнеописание: от рождения до смерти, включая годы ученичества, службы при дворе, работы над собственными книгами. И вот как описано главное событие жизни Гэнсина – уход в Чистую землю.

Рассказ об общинном главе Гэнсине из Ёкавы
…Под старость Гэнсин тяжело заболел, шли дни, но он всё читал «Сутру о Цветке Закона», неустанно возглашал имя будды [Амиды]. В ту пору старик-монах из соседней кельи увидел во сне: монах с золотистой кожей сходит с неба, обращается к общинному главе и сердечно с ним беседует, а общинный глава ему отвечает, не вставая с ложа. Старик рассказал об этом сновидении.
А еще один человек видел во сне, как вокруг общинного главы расцвели сотни, тысячи, десятки тысяч цветов лотоса. Кто-то спросил, глядя на эти цветы: что это за лотосы? А с неба голос отвечал: эти лотосы явил бодхисаттва Мё:он, Чудесный Звук. Общинный глава должен отправиться на Запад!
Когда настал его последний час, Гэнсин собрал выдающихся ученых монахов своей молельни и отшельников, сказал им:
– Эта жизнь моя скоро кончится. Если кто из вас сомневается насчет каких-то мест из книг Закона, давайте разберем их толкования!
И тогда люди стали спрашивать о главном смысле книг Закона, и в их сердцах не осталось сомнений. А другие скорбели об общинном главе, вместе проливали слезы, горевали безмерно.
Потом, когда все они ушли, Гэнсин велел остаться только Кё:ю:, учителю таинств , и тихонько сказал ему:
– Много лет я взращивал корни блага и все их хочу обратить к Высшей Радости, чтобы возродиться на третьей ступени высшего уровня возрождения. Только что явились двое небесных отроков и молвили: «Мы – посланцы Мироку с неба Тосоцу. Ты, отшельник, всю жизнь хранил Цветок Закона, глубоко постиг основы Единой колесницы. За эти заслуги ты возродишься на небе Тосоцу. Мы пришли проводить тебя туда!». А я ответил небесным отрокам: безграничное благо выросло из тех корней, если я могу родиться на небе Тосоцу, поклониться милосердному почитаемому [Мироку]! Но я много лет желал родиться в мире Высшей Радости, поклониться будде Амиде. А потому – молю, о милосердный почитаемый, соедини свои силы с моими, проводи меня в мир Высшей Радости! В мире Высшей Радости я стану чтить тебя, о Мироку! А вы, отроки небесные, скорее вернитесь и передайте это милосердному почитаемому! Так я ответил, и отроки ушли восвояси.
Учитель таинств Кё:ю: слушал с безмерным почтением и скорбью. А общинный глава еще сказал:
– В последнее время несколько раз являлся Внимающий Звукам.
Кёю залился слезами и отвечал:
– Без сомнения, ты возродишься в краю Высшей Радости!
Потом общинный глава скончался. В тот час в небе сгустились багряные облака, раздались звуки музыки. Благоухание наполнило келью. Это было в первый год Каннин [1017 г.] в десятый день шестого месяца, от часа Быка до часа Тигра [с часа до пяти пополуночи]. Лет Гэнсину было семьдесят шесть. Воистину, удивительно! Так передают этот рассказ.


Предсмертная беседа Гэнсина с книжниками и отшельниками имеет прообраз – последние наставления Будды перед нирваной. А вот эпизод «выбора рая» для японских жизнеописаний необычен. Здесь сталкиваются два разных понимания того, каким бывает благое посмертие для почитателя «Лотосовой сутры». По одной из них, хранитель сутры возрождается на небе Тосоцу (Тушита) близ будущего будды Мироку (Майтрейи), чтобы в должный срок вместе с ним вернуться в мир людей. Известно, что о такой участи для себя и своих ближних людей молился современник Гэнсина – «канцлер Мидо», он же Фудзивара-но Митинага, главная фигура при дворе на рубеже X–XI веков. По другой традиции, подвижник сутры уходит в Чистую землю Амиды. Из самой «Лотосовой сутры» можно вывести оба этих толкования; рассказы сэцува обычно следуют либо одному, либо другому. Но Гэнсин здесь может сам сделать выбор.
«Третья ступень высшего уровня возрождения» – не высшая из возможных: в сутрах о Чистой земле различается три уровня возрождения, по три ступени на каждом, и Гэнсин, несмотря на все свои заслуги, надеется только на начальную ступень высшего уровня. О том, как он чтил будущего будду Мироку, в «Стародавних повестях» есть отдельный рассказ (где Гэнсин собирает пожертвования, чтобы восстановить заброшенный храм Мироку). Бодхисаттва по имени Чудесный Звук появляется в «Лотосовой сутре», о нём мы, авось, скоро расскажем отдельно; «на Запад» – то есть в край Высшей Радости, в Чистую землю Амиды. Кто такой монах Кё:ю: 慶祐, непонятно: возможно, имеется в виду Кё:дзо: 慶祚 (955‒1019) из храма Миидэра, друг Гэнсина, но в других рассказах он чаще играет иную роль: не сидит подле смертного одра, а наоборот, чудесным образом узнаёт о кончине друга, будучи далеко от него.

Via

Snow
В КАЗАРМЕ

ГАЙ:
Чего-то грустен наш центурион –
Сидит, бормочет, даже не бранится…
МУЦИЙ:
Чего уж веселиться! Я и сам
Готов молиться, чтобы поскорее
Нам выбраться из чёртовой дыры,
Которую зовут Ерусалимом.
Да разве это жизнь? И пыль, и вонь,
Жара, и эти грязные евреи
С их тарабарским языком, и всё –
Да, занесло нас, Гай, куда не надо.
Ты помнишь, как мы бились? Галл на галла
Ложился под ударами меча,
Британцы удирали со всех ног –
А нынче сторожим жидов вонючих
И охраняем лобные места.
ГАЙ:
Так боги захотели – значит, надо.
МУЦИЙ:
Все боги позабыли этот край,
Лишь черти здешние еще остались.
Ей-богу, я бы в сотне стал последним,
Охотно отдал все мои награды,
Когда бы нас отсюда отпустили
Куда-нибудь, где настоящий бой,
Где можно настоящую добычу
Урвать, а не вонючие лохмотья
Казненных.
ГАЙ:
Жалко, что ушёл Варавва, –
Обычай хорошо, а польза лучше.
Ручаюсь, мы о нем ещё услышим,
Он отомстит за то, что прокуратор
Его гулять на волю отпустил.
МУЦИЙ:
Мне будет по душе его ловить –
Он хоть чего-то стоит как противник.
Постой, сюда идет центурион.
Входит Лонгин.
ЛОНГИН:
Ну как, ребята, вроде всё спокойно?
ГАЙ:
Всё тихо. Только я вот говорю –
Варавва скоро нам себя покажет,
Как только снова шайку соберёт.
ЛОНГИН:
Да, верно, отпустили не того.
МУЦИЙ:
Конечно, не того – что мог нам сделать
Помешанный философ-самоучка?
Разрушил бы их храм – и слава богу,
Да и разрушить вряд ли бы сумел
С такою горсткою вонючих трусов!
ЛОНГИН:
Кто знает, может быть, уже недолго
Стоять осталось храму иудеев –
Его еще разрушит Иисус.
МУЦИЙ:
Ну, если и разрушит кто, так мы
Со скуки, а не тронутый покойник.
ЛОНГИН:
Я многое слыхал о нём. Ты помнишь,
Как солнце скрылось на три долгих часа,
Когда его распяли?
ГАЙ:
Это Митра
За что-нибудь прогневался на нас –
А может, не на нас, а на евреев,
Но очищаться все равно пришлось.
ЛОНГИН:
А солнце будто бы о нем скорбело.
МУЦИЙ:
О том, который «иудейский царь»?
Не может быть. Когда б по каждом мертвом
Задумало светило затмеваться,
То на земле была б сплошная ночь.
Какое солнцу дело до еврея?
Уж лучше бы жалело нас за то,
Что мы стоим и стережем их трупы
И слушаем их варварский язык,
Когда они с крестов ругают власти.
ЛОНГИН:
Он не ругал. Он крикнул только раз,
И то, по-моему, молился богу.
МУЦИЙ:
Ну за него отплакала та баба,
Которая вопила под крестом,
Покуда я её не оттащил,
Да паренек – тот, правда, плакал молча.
ЛОНГИН:
Я эту женщину пустил обратно –
Пусть плачет мать, от слёз бывает легче.
ГАЙ:
Да ты вообще себя так странно вел –
Зачем-то вылил половину фляги
Ему на губку…
МУЦИЙ:
Он-то не привык,
Как мы в походах к уксусной воде,
Так и скривился. Настоящий «царь» –
Ему и на кресте подай вина!
ЛОНГИН:
Он всё-таки спасибо мне сказал.
ГАЙ:
И платье дал со своего плеча?
А вот меня обманывают кости
Почти полгода мне не достается
Ни тряпочки казненных, ни гроша!
МУЦИЙ:
А ты зачем добил его копьем?
ЛОНГИН:
Он мучился… И юноша просил,
Чтобы ему полегче умереть.
ГАЙ:
Он мучился! Подумаешь, Загрей!
А где, скажи, мое второе ухо?
Его отсек какой-то негодяй
Из своры «иудейского царя».
ЛОНГИН:
Но Иисус же сам его унял.
ГАЙ:
Унять унял, а уха не вернешь.
МУЦИЙ:
Отращивай-ка волосы длиннее.
ГАЙ:
То волосы, а то – живое тело!
И после, главное, когда его,
Который был с мечом, хотели взять,
Он закричал: «Я знать его не знаю!»
И я не я, и лошадь не моя!
ЛОНГИН:
Да, этот от учителя отрекся.
А после, только прокричал петух,
Упал на землю и лежал полдня.
МУЦИЙ:
Чудной народ! Все поголовно трусы.
ЛОНГИН:
Тот шёл на смерть, не труся. Честно шёл.
МУЦИЙ:
Подумаешь, какой герой нашелся!
ЛОНГИН:
А он ведь мог бы и обороняться.
ГАЙ:
Клянусь последним ухом, это мог!
ЛОНГИН:
Он говорил, что умирал за нас.
И знаешь, я ему почти поверил,
Такие были у него глаза.
МУЦИЙ:
За нас?! Да это мы костьми ложимся
За них, за их спокойствие! Парфян
Кто от границ их прогонял? А галлов?
За нас? Нет я б его не добивал,
И дал помучиться еще мерзавцу!
ЛОНГИН:
Не надо, Муций. Ты его не видел
Когда он на меня смотрел с креста.
МУЦИЙ:
Я сторожил соседнего – и тот
Уж так глядел и так меня честил,
Что я его помучил, как умел!
Вот твари!
ЛОНГИН:
Муций, замолчи! Ведь ты
Ещё не знаешь, что случилось нынче!
ГАЙ:
А что могло случиться? Или нам
Позволили отсюда убираться,
И ты поэтому так добр, Лонгин?
ЛОНГИН:
Нет. Кстати, где тот негодяй, который
Нам выдал Иисуса поцелуем?
ГАЙ:
Иуда? Удавился на осине,
И я его свидетельствовал смерть.
ЛОНГИН:
И он, выходит, тоже что-то понял.
Вы знаете, когда его распяли,
Он так смотрел… Ведь он нас не винил
Ни в чём.
МУЦИЙ:
А в чем нас, собственно, винить?
Мы только исполнители приказа.
Да и какое он имеет право
Кого-нибудь еще винить – с креста?
ЛОНГИН:
Он нас жалел. Представь себе, жалел.
ГАЙ:
За что? У нас и впрямь собачья служба,
Но не ему жалеть легионеров.
Мы как-то обойдёмся без него.
ЛОНГИН:
А вот себя, похоже, не жалел –
Он чувствовал… да как бы вам сказать…
Он чувствовал, что должен умереть.
ГАЙ:
Ну что же – осознал свою вину,
И очень хорошо.
ЛОНГИН:
Он невиновен.
ГАЙ:
Ну, это уж не нам с тобой решать.
ЛОНГИН:
Я не могу уснуть с тех самых пор:
И лягу, и глаза закрою плотно –
А он стоит, стоит передо мной
И говорит: «Центурион, тебе
Простится грех твой, ибо сам не ведал
Ты, что творишь». Так ласково сказал…
МУЦИЙ:
Черт побери, и сны же у тебя!
ЛОНГИН:
Поверь мне, Муций, я не спал все ночи.
ГАЙ:
Да у тебя, похоже, лихорадка.
Со мной так было в первый год войны,
Когда я первого врага убил,
Он всё мне снился. А пустили кровь –
И полегчало. А потом забылось.
Сходи сегодня к лекарю, Лонгин.
ЛОНГИН:
Таких болезней лекаря не лечат.
А он – он исцелился без врачей.
МУЦИЙ:
Кто?
ЛОНГИН:
Иисус. Да, я же не сказал:
Сегодня гроб его нашли пустым,
И стража говорит, что он вознёсся.
А женщины там ангела видали.
МУЦИЙ:
Ну, стражникам теперь придется туго!
Наверно, дали выкупить его
Для похорон, да тут-то и попались.
ГАЙ:
А что за ангел был, центурион?
ЛОНГИН:
Он женщинам сказал, что Иисус
Воскрес из мертвых и вознёсся в небо,
К отцу, что он, выходит, божий сын.
А мне уже давно казалось – он
Не просто человек, а что-то больше.
МУЦИЙ:
Да просто нынче у евреев праздник,
Вот с пьяных глаз они и увидали
И ангела, и остальное – вот!
ЛОНГИН:
Я тоже видел ангела. Он белый.
ГАЙ:
Скорее это белая горячка.
Сходи к врачу, Лонгин, ты заболел.
ЛОНГИН:
Ты помнишь, Гай, чтоб я болел без раны?
Нет, в самом деле, он не человек.
Мне страшно – уж не бога ль мы распяли?
МУЦИЙ:
Да ты сошёл с ума! Какого бога?
ЛОНГИН:
Неведомого. Помнишь, тот алтарь?
ГАЙ:
Да, Муций, помолчи – быть может, правда,
Он бог – как Александр, Осирис, Август…
Теперь попробуй разберись в богах!
Им скоро станет тесно на Олимпе.
МУЦИЙ:
Бог – дал себя распять? Не верю, Гай!
ГАЙ:
Осирис тоже умер и воскрес.
ЛОНГИН:
Я видел ангела. Я виноват,
Но я прощён. И этот новый бог –
Он выше и Осириса, и Марса.
Я в это верю. Муций, не мешай.
Я ухожу искать учеников
Его оставшихся, и мне простится
Всё, что я сделал, все мои грехи,
И все грехи моих покойных предков,
И нам откроет рай свои врата.
Я ухожу. Кто спросит – «неизвестно
Куда». На поиски. На горний свет (уходит).
МУЦИЙ:
Да он действительно сошел с ума!
ГАЙ:
Наверное. Но вера – дело сердца.

Via

Snow

Токийский храм Сибамата Тайсякутэн 柴又帝釈天, он же Дайкё:дзи 題経寺, знаменит на редкость тонкой работой резчиков по дереву. Кроме обычных резных украшений в нём есть десять рельефов на темы «Лотосовой сутры». Созданы они в 1920-х – 1930-х гг., их общее название – 法華経説話彫刻, «Хоккэкё: сэцува тё:коку».

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так выглядит здание, на котором эти «резные наставления» расположены. Интересно, что здесь слово сэцува, «поучительный рассказ», применяется не к словесности, а к изобразительному искусству. Но суть та же самая: резчик-рассказчик на свой лад воспроизводит эпизод из сутры, добавляя от себя те подробности, какие ему по душе.
Названия глав и цитату из сутры мы даём в переводе А.Н. Игнатовича.

Хостинг картинок yapx.ru
1. «Поклонение пагоде» 塔供養図, То:куё:-дзу (глава I, «Вступление»).
Монахи и миряне, люди, боги и бодхисаттвы приветствуют Будду. А рядом играет целый оркестр.

Хостинг картинок yapx.ru
2. «Три повозки и горящий дом» 三車火宅図, Сандзя катаку-дзу (глава III, «Сравнение»).
Отец пытается выманить непослушных детей из горящего дома, говоря, что приготовил для них новую забаву: повозки, запряжённые оленем и козликом. А на самом деле у ворот ждёт повозка, запряжённая быком, и на ней все уедут в безопасное место. Так и Будда прежде применял «уловку», давал такие наставления, какие людям понятнее и ближе, и только теперь, в «Лотосовой сутре», открывает им своё учение как оно есть.

Хостинг картинок yapx.ru
3. «Один дождь орошает всех» 一雨等潤図, «Итиу до:дзюн-дзу» (глава V, «Сравнение с целебными травами»).
Подобно тому как один и тот же дождь проливается на все растения, от огромных деревьев до малых трав, и они зеленеют и расцветают, учение Будды помогает всем, от умудрённых подвижников до самых простых людей.

Хостинг картинок yapx.ru
4. «Подвижничество учителей Закона» 法師修行図, «Хо:си сюгё:дзу» (глава XXVIII, «Воодушевление бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость»).
Бодхисаттва Фугэн верхом на слоне, а с ним и другие бодхисаттвы, и боги являются на помощь всем тем, кто трудится ради «Лотосовой сутры».

Хостинг картинок yapx.ru
5. «Будда Многочисленных сокровищ является из пагоды» 多宝塔出現図, Тахо: то:сюцукэндзу (глава XI, «Видение Драгоценной Ступы»).
Древний будда Прабхутаратна (будда Многочисленных Сокровищ) является из своей пагоды, чтобы подтвердить: Будда Шакьямуни не в нынешней своей жизни достиг просветления, а был буддой всегда.

Хостинг картинок yapx.ru
6. «Тысячелетнее служение» 千載給仕図, Сэнсай кю:дзидзу (глава XII, «Девадатта»). Люди каждый по-своему служат сутре: читают её, переписывают, собирают хворост или носят воду для монахов…

Хостинг картинок yapx.ru
7. «Дева-дракон становится буддой» 竜女成仏図, Рю:нё дзё:буцудзу (глава XII, «Девадатта»). И каждый может стать буддой – даже дитя, женщина, даже не человек.

Хостинг картинок yapx.ru
8. «Недуги тотчас исчезают» 病即消滅図, Бё: соку сё:мэцудзу (глава XXIII, «Прежние деяния Бодхисаттвы [по имени] Царь Врачевания»). Сутра защищает тех, кто предан ей, от болезней и иных земных бедствий, и от более тяжких недугов: неведения и страстей.

Хостинг картинок yapx.ru
9. «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий принимает страдания» 常不軽菩薩受難図, Дзё:фукё: босацу дзюнан; иное название – «Заслуги Лотосовой сутры» 法華経功徳図, Хоккэкё: кудокудзу (глава XX, «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий»). Подвижников сутры могут презирать, гнать, бранить, но они продолжают делать своё дело, но даже когда приходится убегать, говорят своим обидчикам: «Я глубоко почитаю вас и не могу относиться [к вам] с презрением. Почему? [Потому что] вы все будете следовать Пути бодхисаттвы и станете буддами!».

Хостинг картинок yapx.ru10. «Защита учителей Закона» 法師守護図, Хо:си сюгодзу (глава XXVI, «Дхарани»). Уже знакомые нам десять дев (они вверху, над облаками) и другие боги и демоны приходят, чтобы взять подвижника сутры под свою защиту.
Над серией картин работали разные резчики, и очень любопытно, как они здесь задействуют своё мастерство в изображении волн, растений, зверей, всего того, чем по традиции украшают деревянные храмы.


Via

Snow
Гэнсин, он же Эсин (942–1017) – один из самых знаменитых японских монахов всех времён. Он не был главой в своей школе Тэндай и не основал новой школы, но первым в Японии составил большой трактат о будде Амиде и Чистой земле – «Собрание сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.); по преданиям, эту книгу оценили даже в Китае. Кроме Чистой земли в ней говорится и о других путях перерождения начиная с ада, «подземных темниц», и поэтому её сравнивают с «Божественной комедией». За Гэнсином числятся ещё труды о молитвенном сосредоточении на образе Амиды, о распорядке обрядов и прочих дел в амидаистской общине, об учении «Лотосовой сутры» и других. Среди этих сочинений несколько подложных, составленных явно уже в XIII веке или позже; из японских монахов у Гэнсина самый большой корпус сомнительных текстов. Сохранилось несколько жизнеописаний Гэнсина, их составляли и его ученики, и собратья по школе, и книжники-миряне – Ооэ-но Сукэкуни и гораздо более известный Ооэ-но Масафуса (1041–1111). В сборниках поучительных рассказов тоже много историй о Гэнсине, и интересны они тем, что он чаще появляется не в роли мудреца, учителя, а в роли, скажем так, театрального ваки – ученика, странника, человека, задающего вопросы. Таков он и у Камо-но Тёмэя в «Пробуждении сердца». Покажем сегодня две истории оттуда.

Хостинг картинок yapx.ru
Портретов Гэнсина есть несколько, все поздние; нам особенно нравится вот этот.

Итак, Гэнсин-Эсин, единственный сын родовитой, но небогатой семьи (сестёр у него было много, а братьев не было), с юных лет учился в школе Тэндай и к середине 950-х годов уже достиг первых успехов.


Как общинный глава Эсин последовал замыслу матери и удалился от мира
У общинного главы Эсина на руках была старая немощная мать.
Решимость его была крепка, но дела складывались так, что он о матери не заботился так, как хотел бы, не бывал у неё; и вот, его позвали руководить обрядом у кого-то знатного, он получил много подношений, обрадовался, тотчас привёз это всё к матери и вручил ей.
А мать еле-еле сводила концы с концами. Он думал: как она обрадуется! А она, увидев подношения, вдруг отвернулась и горько заплакала. Сын не понял, подумал: это ты от избытка радости? Медлил, а мать сказала:
– Имея сына-монаха, я много лет жила, надеясь, что он будет мне подмогой в будущей жизни. Так нет, пришлось мне увидеть его дела, что ведут в ад! И во сне мне такое не снилось!
И не договорила, всё плакала.
Общинный глава это услышал, и сердце его пробудилось, он удалился от мира. Редкостное сердце было у его матери!


Выбор здесь – между карьерой служилого монаха (которая, по словам матери, ведёт в ад, если главным оказывается стремление к славе и выгоде). Эта история стала потом весьма популярна: например, её воспроизводит «Книга с картинками об общинном главе Эсине» («Эсин со:дзу эмаки»), предположительно, XVI в.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот тут книгу можно посмотреть полностью:
Матери Гэнсина приписывают такую песню:

Ноти-но ё-о
Ватасу хаси-то дзо
Омоиси ни
Ёватару со: то
Нару дзо канасики


К будущей жизни
Ты станешь мостом, –
Думала я.
А ты стал монахом ради наживы:
Как горько!

Точно перевести сложно, песня строится на словах ватасу/ватару, «переводить» на другой берег, из нынешней жизни в будущую, – и «переходить», «проживать жизнь», ёватару – «зарабатывать на жизнь», «наживаться». В общем, по словам матушки, сын движется не туда, куда надо, хотя, казалось бы, его обряды в любом случае дают заслуги по закону воздаяния. Мудзю Итиэн ещё в конце XIII века писал, что Гэнсин в зрелые годы превыше прочих слов ценил два: «слава» и «выгода», ибо именно они привели его в молодости на Путь Будды.

Во втором рассказе Гэнсин встречается с монахом-странником по имени Ку:я (903–972), проповедником учения о Чистой земле. Гэнсина повествователь величает «общинным главой», как принято: по самому высокому из званий, каких достиг человек за всю жизнь, не важно, имел ли он уже это звание в ту пору, о которой идёт речь.


Как общинный глава Эсин побывал у святого Ку:я
Общинный глава Эсин давно уже решил: надо мне увидеть святого Ку:я. И пришел к нему. А тот стар, величествен, не выглядит обычным человеком.
И так величав был его вид, что Эсин заговорил о делах будущей жизни:
– Я всеми помыслами стремлюсь в край Высшей Радости [= в Чистую землю Амиды]. Смогу ли я возродиться там?
Так он спросил, а Ку:я ответил:
– Я не мудр. Как я могу судить о таком? Но я слышал, что говорили мудрые, и если мерить их мерками – то почему бы тебе не возродиться? Вот в чем причина. Человек упражняется в шести созерцаниях, хочет утвердиться в высшем мире: на нижних ступенях – [созерцание] вражды, страданий, помех, на верхних – покоя, благости, отрешенности. Так он верит, нижних ступеней с отвращением избегает, верхние ценит и стремится к ним. Силой такого созерцания он постепенно продвигается вверх, достигает уровня, где нет ни мысли, ни безмыслия [то есть высшего из небес] . И идущий к Западу тоже таков. Даже без мудрости и без подвижнических заслуг, если отвратится от грязных земель и всеми помыслами устремится к Чистой земле – отчего бы ему там не возродиться?
Общинный глава выслушал это, подумал: воистину, он прав как никто! Залился слезами, соединил ладони, ища прибежища [у святого].
Эсин составил «Собрание сведений о возрождении», где, помня об этом разговоре, на первое место поставил отвращение к грязным землям и стремление к Чистой земле.


Хостинг картинок yapx.ru
Странник Ку:я. Статуя из храма Рокухарамицу в Хэйане (Киото).
Здесь главная книга Гэнсин оказывается итогом и его собственных книжных изысканий, и подвижнических трудов Ку:я, традиции книжников и странников в ней смыкаются.


Via

Snow
СМЕРТЬ АВРААМА

АВРААМ:
Я умираю. Где ты, Исаак?
ИСААК:
Я здесь.
АВРААМ:
Пожалуйста, подай воды –
Я слепну и уже не вижу кружки.
ИСААК:
И не увидишь, и не ощутишь
Прохладного её прикосновенья
К твоим жестоким, высохшим губам.
АВРААМ:
О чём ты говоришь? Я пить хочу!
ИСААК:
Ты хочешь жить – а всё же умираешь,
И прежде чем луна зажжется в небе,
Ты перестанешь Авраамом быть –
Так, старый, рваный кожаный мешок,
Наполненный истертыми костями
И загнивающим холодным мясом.
АВРААМ:
Как можешь ты такое говорить!
Я твой отец, не забывай об этом!
ИСААК:
Отец? Какой же, к дьяволу, отец,
Который тащит сына к алтарю
(Тогда еще единственного сына)
Сжимая нож дрожащею рукою
И сунув в рот мальчишке ком тряпья,
Чтобы не мог он ни кричать, ни плакать,
Чтоб не мешал тебе творить молитву
И слезы чтоб бесшумные текли.
Но разве мог я этими слезами
Залить уже пылающий огонь?
АВРААМ:
Ты знаешь ведь, что это божья воля.
ИСААК:
Да, божья воля… Ты был рад исполнить
Её, не усомнился ни на миг,
Как усомнился бы любой другой:
Что эта воля – демонские козни,
Что бог не может пожелать такого, –
Нет, ты спешил, боялся опоздать
И огорчить небесного владыку.
АВРААМ:
Молчи! Кощунствуешь ты, Исаак!
ИСААК:
А разве это было не кощунство –
Поверить, что и впрямь желает бог,
Бог справедливости, оплот невинных,
Ужасной смерти сына твоего,
Ещё не согрешившего ни разу
В ту пору, сына, данного тебе
Тремя крылатыми послами неба?
АВРААМ:
Бог дал, бог взял – не нам о том судить.
ИСААК:
Да ты был не судьёй, а палачом.
Ну да, ты просто выполнял приказ,
Не думая о смысле, не смущаясь
Невиданной жестокостью его.
АВРААМ:
Дай мне воды! Воды! Я задыхаюсь!
ИСААК:
Я тоже задыхался – грязный кляп
Заткнул мне рот, а тяжкий горький дым
Который поднимался к небесам,
Мне пробирался в горло через ноздри;
Трещали сухо жаркие поленья,
А ты – ты, отвернувшись, нож точил,
И скрип ножа о придорожный камень
Врезался в уши сыну твоему
И ледяной иглою проникал
Сквозь всё веревкой спутанное тело.
Нет, не проси воды! Умри от жажды –
Пришла пора отмщенья моего.
АВРААМ:
Дай мне воды, и я тебе скажу
Об этом всё, что никому ещё
Не открывал, грех моего ума,
Грех сердца моего! Дай мне воды!
ИСААК:
Нет, говори, я слушаю тебя.
АВРААМ:
Я знал, что бог не даст мне совершить
Такое дело: я точил свой нож
И вглядывался в синий небосвод,
И ожидал, что ангел прилетит
И скажет то, что ты потом услышал.
Глаза слезились, ангел не летел,
И я точил дрожащею руками
Свой нож, точил, точил как можно дольше,
Не на точило глядя – в небеса,
Откуда должен был явиться ангел.
ИСААК:
А если б он не прилетел – убил бы?
АВРААМ:
Да, Исаак, убил бы. Никогда
Я не посмел бы дерзостно перечить
Небесной воле. Но пойми, пойми,
Что я переживал, когда точил
Свой нож, глядел в пустынный небосвод
И ждал – минуту, восемь, десять двадцать…
ИСААК:
А он всё не летел, а нож скрипел,
Ты прижимал его что было силы,
Но не хотел признаться сам себе,
Что хочешь этот нож переломить –
Ещё бы! Как греховны эти мысли
Для верного господнего раба!
АВРААМ:
Молчи! Молчи! Ты губишь сам себя!
Эй! Сара, где ты? Сара, подойди!

(Входит Сарра)

САРРА:
Я здесь. Чего ты хочешь Авраам?
АВРААМ:
Воды.
ИСААК:
Не смей!
САРРА:
Возьми, попей из кружки.
Нащупал ручку? Пей же на здоровье.
АВРААМ:
Какое уж здоровье перед смертью.
ИСААК:
Мать, ты забыла, как он поступал
С тобою, ты забыла фараона,
Которому он продавал тебя,
И как он говорил Авимелеху:
«Нет, это не жена, а лишь сестра»?
Опомнись! Как ты можешь? Где твоё
Достоинство? И ты его целуешь?!
САРРА:
Да, я целую. Я его люблю,
Моя любовь, как старое вино,
Столетнее вино – и с каждым годом
Она все крепче.
ИСААК:
Хорошо… А я?
Ты знаешь, что я чувствовал тогда,
На алтаре, пока он нож точил?
САРРА:
Конечно, знаю. Только вы ушли,
Как я уже почуяла дурное
И стала ждать, а вы не возвращались,
И только на холме клубился дым,
И тут я вспомнила, что вы не взяли
Для жертвы ни теленка, ни овцы…
А в это время к вашему холму
По небу ангел пролетел – и сердце
В груди оборвалось: я поняла,
Что ищет бог невиданную жертву,
Что сын единственный уже убит,
А муж мне стал ужасен. А потом –
Я понимаю, что нехорошо
Так было думать в страшную минуту,
Но что поделать? Я подумала,
Что вновь Агарь вернётся и придётся
Мне мужа с ней по-прежнему делить…
И в это время дым взметнулся вверх,
Как будто пламя что-то пожирало –
А дальше я не помню ничего,
Пока вы не пришли.
ИСААК:
И ты прощаешь
Ему такое? Ты его прощаешь?!
САРРА:
Он умирает. Ты еще живой.
И я живая. И ему сейчас
Больней и тяжелей, чем нам с тобою.
Что? Ты спросил о чем-то, Авраам?
АВРААМ:
Прости меня. Прости меня за всё!
САРРА:
Конечно, я простила. Исаак!
Скажи отцу, что ты его прощаешь.
ИСААК:
Но, мать…
САРРА:
Не скажешь – я тебе не мать!
ИСААК:
Прощай, отец. И я тебя прощаю.
Ну что, довольна?
САРРА:
Тише говори –
Его тревожит даже громкий голос.
АВРААМ:
Прощайте, милые мои. Идите.
Я умираю и в последний раз
Хочу поговорить сегодня с Богом.
Ступайте все. Я буду умирать.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0