Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    492
  • comment
    1
  • views
    30,116

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Дорогие друзья! Если кто-нибудь из вас или ваших знакомых шьёт, учится шить или преподает портновское дело – рада буду отдать даром некоторое количество тканей (список под катом). Забрать их я прошу из Москвы, окрестности метро Фонвизинская или Владыкино. Если соберетесь забрать – пишите, пожалуйста, в личку.

1. Курточная черная (одна сторона гладкая и блестящая, другая с коротким ворсом), 1,5 на 2 м, есть дефект: дырка
2. Курточная черная (одна сторона гладкая с «муаровым» узором, другая с коротким ворсом), 1,5 на 2 м
3. Пальтовая черная (толстая, ворсистая) 1,5 на 1 м
4. Пальтовая кофейного цвета (не очень толстая), 1,5 на 2 м

5. Искусственная замша кофейного цвета (довольно плотная), 1,5 на 2 м
6. Искусственная замша кофейного цвета (тонкая), 1,5 на 1 м

7. Костюмная шерстяная малиновая 1,5 на 2 м
8. Полушерстяная тонкая узорная (желто-коричневая) 1,5 на 3 м
9. Джинсовая темно-голубая (тонкая, стрейч) 1,5 на 3 м
10. Джинсовая синяя со светло-синим узором (мелкие цветы) 1,5 на 2 м

11. Вискозная тонкая, черная с узором (цветы средней величины) 1,5 на 2 м
12. Вискозная тонкая, черная с узором (мелкие белые птички) 1,5 на 2 м
И еще много разных отрезов от 1 до 1,5 м: сорочечные, костюмные, трикотаж и пр. Сфотографировать всё это добро так, чтобы хоть что-то было видно, я сейчас, к сожалению, не могу.

Via

Snow
В прошлый раз японцы, кажется, нечаянно совершили путешествие по Амуру (и решили, что им туда не надо). Но это ещё не самый разительный пример хэйанского нелюбопытства к чужим странам. Вот казалось бы: Корейский полуостров и острова на пути к нему. Что может быть естественнее путешествий туда? В древности это были для японцев хорошо знакомые пути, то войска, то посольства, то монахи бывали в царствах Кореи постоянно. А во времена «Стародавних повестей» японцы будто бы забыли многое из того, что знали о соседях. И начинают в ближних морях появляться разные диковинные острова.

Рассказ о том, как жители Западных земель побывали на острове Тора
В стародавние времена жители Западных земель большой гурьбой сели на корабль и отправились по торговым делам, заплыли в неведомые пределы, пустились в обратный путь – и в юго-западной стороне от родной земли заметили вдалеке большой остров, похоже, обитаемый. Наши мореходы смотрят и думают: остров! Высадимся, поедим! Подошли на вёслах, сошли на берег. Одни идут осмотреться, другие режут [ветки] на палочки для еды, разбрелись кто куда.
И вдруг из горного леса слышится топот, будто бежит толпа людей. Странно! Место незнакомое, вдруг тут водятся демоны? Плохо дело! – думают наши. Все поскорее вернулись на корабль, отошли от берега, а из леса выбегают островитяне. Наши приглядываются: кто это? А там мужчины в шапках эбоси с завязками, в белых кафтанах и штанах, всего около сотни. Мореходы глядят на них и думают: а ведь это люди! Их бояться незачем. Но место незнакомое, как бы эти ребята нас не убили! Очень уж их много, лучше их близко не подпускать! И отводят корабль подальше, глядь – а те молодцы вышли на берег, смотрят, как отплывает корабль, спускаются к самому морю. А наши-то сами все воины, луки, стрелы и боевые дубинки у них с собой: все взяли луки, наложили стрелы на тетивы и говорят: кто за нами идёт? Не подходите, а то будем стрелять! А у тех ребят никакой защиты, луков и стрел нет. Когда на корабле столько лучников изготовились стрелять, островитяне, ни слова не говоря, развернулись и побежали обратно к лесу.
Тут наши думают: как знать, с чем они вернутся? Непонятно! Испугались и повели корабль подальше оттуда.
И вот, вернулись домой, а потом повсюду рассказывали про этот случай. Одни старик услышал и говорит:
– Это, наверно, был остров Тора. Тамошние жители, хоть и выглядят, как люди, а сами – людоеды. Кто по незнанию приплывёт к ним на остров, на тех они навалятся толпой, схватят, убьют и съедят! Так я слышал. Вы умно поступили, что не дали им подойти, сбежали. Хоть сотня луков, хоть тысяча вам бы не помогли, кабы вы не изготовились: всех бы вас поубивали!
Наши мореходы это слушали, дивились, напугались ещё больше.
Кстати, тех негодяев, кто ест мерзостную для человека пищу, зовут людьми тора. Думается, с тех пор, как прослышали про этот случай, их так и стали называть. Кто-то из Западных земель побывал в столице и рассказал об этом, а кто слышал, те так и передают его рассказ.


Под названием Тора в японских средневековых текстах упоминается остров Чеджу к югу от Корейского полуострова и к западу от острова Кюсю (то есть от Западных земель, Тиндзэй). Остров именуется так по названию государства Тамна, оно же Тэммора (яп. Танра, Тамура или Тонра), независимого вплоть до монгольского нашествия во второй пол. XIII в. Слово «люди тора», торабито, можно понять как «люди-тигры», что сочетается с преданиями о людоедстве. Островитяне в рассказе, однако, одеты не по-дикарски, а по обычаю «культурных» народов, в таких шапках, какие носят и сами японцы.

Рассказ о том, как жителей острова Садо ветром занесло на неведомый остров
В стародавние времена жители острова Садо сели на корабль, поплыли по делам, но в открытом море вдруг налетел ветер с юга и корабль, как стрела, понёсся на север. Мореходы думают: нам конец! Подняли вёсла, идут, положившись на ветер, и видят вдали остров. Вот бы удалось пристать туда! – думают. И сумели, подошли к берегу.
Хоть ненадолго укрыться, спастись! – думают они, растерялись, решили сойти на берег. А с острова выходит кто-то. На вид не то мужчина, не то мальчишка, голова повязана белым платком. Роста очень высокого. По повадке и не подумаешь, что он человек из нашего мира. Мореходы его увидели, испугались безмерно. Думают: должно быть, демон! Мы по незнанию заплыли на остров демонов!
А островитянин говорит:
– Кто это к нам пожаловал?
Мореходы отвечают:
– Мы с острова Садо. Сели на корабль, отправились по делам, и вдруг налетел злой ветер, нас нежданно принесло к этому острову.
Островитянин им:
– Нет! Нет! Не сходите на берег! Если ступите на здешнюю землю, худо вам придётся. Еды я вам доставлю.
И ушёл восвояси.
В скором времени на берег вышли люди такого же обличья, человек десять. Мореходы думают: они нас убьют! Как посмотришь, какие они рослые, – так и силища у них, надо думать! Страшно безмерно!
Островитяне подходят ближе, говорят:
– Мы бы вас позвали сюда на остров, но если высадитесь, вам придётся худо. Так что вот вам еда, а ветер скоро сменится, тогда и вернётесь в Японию.
Принесли они тех овощей, что зовутся фудо, и бататов, мореходы поели вволю.
Фудо у них огромные. И бататы гораздо крупнее обычных. Наши говорят: раз на этом острове такая еда, то местные и вырастают выше нас. Потом ветер сменился, мореходы вывели корабль в море и вернулись в свою страну.
Значит, то были не демоны. А кто же? Боги? Непонятно, случай странный. Мореходы, когда вернулись на Садо, рассказывали о том, и кто слышал, весьма пугались.
Но остров тот – не чужая страна. Ведь там говорят на нашем языке! А жители огромного роста и выглядят необычно. Это случилось совсем недавно. Кто бывал на острове Садо, те так передают этот рассказ.


Что за овощи здесь названы словом фудо:, неясно.
А как получается у людей забыть дорогу к не таким уж дальним островам, видно из следующего рассказа.


Рассказ об островах Онинонэя – Спальнях демонов – у берегов края Ното
В стародавние времена, если плыть от края Ното, далеко в море были острова, звались Спальнями демонов, Онинонэя. На островах водилось много морских ушек – как камней на речном берегу. Есть в том краю залив, что зовётся Светлым, Хикари. Рыбаки с берегов того залива переправлялись на острова Онинонэя, собирали морские ушки и ими платили подать правителю края. От залива Хикари до островов Онинонэя – один день и одна ночь пути при попутном ветре.
А ещё на том пути есть остров Кошачий, Нэконосима. От островов Онинонэя до Нэконосима при попутном ветре идти опять-таки один день и одну ночь. Надо думать, расстояние до него такое же, как до Кореи. И всё же на Кошачий остров никто не ходит.
Итак, рыбаки от Светлого залива ходили к Спальням демонов, возвращались, каждый привозил наместнику по десять тысяч морских ушек. А когда ходило туда сорок или пятьдесят рыбаков – сами подумайте, сколько ушек они привозили!
В год, когда срок службы наместника Ното по имени Фудзивара-но Митимунэ-но Асон подходил к концу, рыбаки с берегов залива Хикари побывали на островах Онинонэя, вернулись, доставили наместнику морские ушки, а тот затребовал ещё. Рыбаки опечалились и перебрались жить в край Этиго, у залива Хикари никого не осталось, ходить на острова Онинонэя за морскими ушками перестали.
Итак, сильная жадность человеку во вред. Однажды затребовал лишние ушки – а потом уже и ни одного получить не смог. В наши дни тамошним наместникам морских ушек не привозят, очень бестолково вышло! Так тамошние жители бранят Митимунэ-но Асона и так передают этот рассказ.


Кошачий остров, Нэконосима, расположен в 50 км к северу от полуострова Ното. Нэя или Онинонэя – семь островов в 20–25 км к северу от Ното. Фудзивара-но Митимунэ 藤原通宗 (ум. 1084) нёс службу наместника Ното в 1070-х гг. Морские ушки 鮑, аваби, моллюски рода Haliotis, ценятся за приятный вкус.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Начало тут, дальше по метке "Ёсида".
Итак, в 1903 году Ёсида Хироси, тогда ещё живописец, а не мастер гравюры, приезжает в Америку, уже во второй раз. И привозит с собой сестру шестнадцати лет. Аттракцион! Настоящая живая японка в кимоно, при этом пишет акварели не хуже брата, в западном стиле, но, конечно, со своею восточной тонкостью… Работы хорошо продаются, имеют успех, а это главное в семейном деле Ёсида. И если на Фудзио смотрят скорее как на вундеркинда, пусть так и будет, раз публике нравится.
Фудзио была одной из очень немногих девушек, учившихся западной живописи в школе Фудо:ся. Но главным учителем ее был, конечно, брат, приёмный сын её родителей, наследник семейного дела. За него же она выходит замуж после кругосветного путешествия в 1907 году.
Хостинг картинок yapx.ru
Фотографии: выставочная и свадебная

Хостинг картинок yapx.ru
Иногда их с Хироси работы очень похожи, вот как эти венецианские акварели.

Хостинг картинок yapx.ru
Порой работы Фудзио выглядят вполне как «аналитическая» гравюра школы Ёсида, вот как эти розы 1927 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Но чаще Фудзио пишет акварелью почти то же, что Хироси анализирует в гравюрах. Обе акварели уже 1930-х годов.

Хостинг картинок yapx.ru
Цветущие сады Фудзио, кажется, писала почти всю жизнь.

После смерти Хироси, в 1950-х, Фудзио возвращается к гравюре и выпускает серию работ уже в совсем другой манере: цветы крупным планом.
Один цветок лучше, чем сотня… Взгляд не садовода и не гостя в саду, не мастера икэбаны – тогда цветок был бы виден весь – а скорее, такой взгляд, когда прячешь глаза в букет, причём западный, который можно взять в руки.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Эти работы Фудзио сравнивают с картинами Джорджии О’Кифф (слева – один из её огненных цветов), хотя прямое влияние тут едва ли было.

Хостинг картинок yapx.ru
А в этом пейзаже Фудзио чувствуется уже манера её старшего сына Тооси.
Фудзио прожила ровно сто лет (1887–1987), застала славу обоих сыновей, невесток и внуков. Будто бы всегда в тени – но без неё семейной школы не было бы. И по работам Фудзио хорошо видно, что манера в этой школе намертво к мастеру не привязывается, её можно освоить, опробовать, а потом перейти на что-то другое.

Хостинг картинок yapx.ru
Фудзио с младшим сыном Ходакой и его женой в 1957 году – возле Тадж-Махала, привет знаменитой гравюре Хироси.

Хостинг картинок yapx.ru
Наша любимая из работ Фудзио – вот эти рыбки. Не цветы и не птицы, но по сути именно тот почтенный жанр, что называется «цветами и птицами».

Хостинг картинок yapx.ru
У самого Ёсида Хироси «цветов и птиц» немного, но есть очень хорошие, вот как эти гвоздики и цыплята. Похож этот куст на те растрёпанные сады, какие писала Фудзио.

Уже в 1980-х у Ёсида Тооси учился гравюре американец Мика Шваберов (Micah Schwaberow): в семейной школе появились теперь и иностранные ученики. Вот портрет Фудзио его работы:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

ЭПИГОНЫ
Повторенье – моя судьба.
Семеро против Фив
Дали лучшую пьесу Эсхилу,
Но потом были Софокл и Еврипид,
И они писали о том же,
Только, видимо, хуже –
Потому и не сохранилось
Их драм о Семи против Фив.

Но за Корой-Электрой Эсхила
Шла Диана-Электра Софокла
И уже не совсем дева
Неврастеника Еврипида –
И Софокл не считал зазорным
Брать сюжеты лысого гения,
Потому что сам был велик
(Как, впрочем, и Еврипид
С его мерзким характером XX века
От Рождества Христова,
В которого он бы не верил).

И, как это нам ни печально,
Но не Эсхилом, нет, боюсь, не Эсхилом
Мерил Юджин О’Нил
Траур своей героини;
Антигоны Ануя и Сартра
(и даже моя Антигона) –
Не Антигона Софокла,
А порождение всех
Антигон и Амфитрионов,
Федр, Орлеанских Дев –
Ибо нам, извращённым
Нашим неверным веком
Атома и психоанализа
(Противоречие этимологий!)
Нужны новые героини,
Впитавшие кровь и желчь
Своих тёзок за тысячелетья.

Семеро против Фив
Вечно штурмуют город –
Гибельный и неприступный
(Ибо в нём живёт Антигона);
Вечно лежат в грязи,
В пыли, замешанной кровью;
Их жёны и сёстры вечно
Платят жизнью и униженьем
За право костра у гроба
Для семерых убийц
Для семерных героев
(Поражение – героично! –
Веруют до сих пор
Неудачники всего мира).
Не следует забывать,
Что в пустых домах Семерых
Подрастают их сыновья –
Безотцовщина с жаждой мести
За отцов, матерей – и даже
За фиванскую Антигону.
О них не осталось трагедий,
Но развалины мёртвых Фив
Помнят, кто их сокрушил
Помнят, помнят руины
Гордое имя Эпигонов,
Что значит «рождённые позже»…
Как и я.

Наследники Семерых,
Вы поймёте наследника Эсхила
(И многих, многих других) –
Меня, эпигона века,
Рождённого позже его славы,
Но ещё до Троянской войны…


Via

Snow

В прошлый раз речь зашла про знаменитого воина Минамото-но Ёриёси, героя Девятилетней войны в краю Муцу (Митиноку). Сегодня покажем один из рассказов, где действуют его противники – мятежный род Абэ. Здесь они принимают решение, казалось бы, очевидное для сильного воинского рода: найти себе новое владение за пределами Японии. Очевидное – но на удивление редкое в истории японских мятежей. В «Стародавних повестях» даётся один из ответов на вопрос, почему так получилось.

Хостинг картинок yapx.ru
Рассказ о том, как Абэ-но Ёритоки из края Митиноку побывал в стране кочевников и вернулся ни с чем
В стародавние времена в краю Митиноку жил воин по имени Абэ-но Ёритоки.
В дальних землях в том краю жили те, кого зовут дикарями эбису. Они говорили: не покоримся государю, будем воевать! Наместник Митиноку, Минамото-но Ёриёси, решил их покарать. А ходили слухи, что Ёритоки с этими дикарями заодно, и решил Ёриёси-но Асон покарать его. А Ёритоки говорит:
– Издревле и доныне много было таких, кто смирялся пред волею государя, а таких, кто бы государя победил, до сих пор не бывало. Так что я, хоть ни в чём и не виноват, должен принять кару, не смогу избежать её. Однако к северу от дальних наших пределов за морем есть земля, с берега едва видная. Переправлюсь туда, посмотрю, если место подходящее – чем понапрасну лишиться жизни здесь, лучше поселюсь там вместе со всеми, кто мне дорог, с кем тяжко разлучиться!
Он построил большой корабль, сел на него сам, вместе с ним его второй сын Куриягава-но Дзиро Садатоо, третий сын Ториноуми-но Сабуро Мунэтоо, другие его дети, а ещё ближние служилые, отряд человек в двадцать. А ещё слуги, повара и прочие, около полусотни человек, все уместились на один корабль, взяли с собой запас риса, сакэ, овощей, рыбы, птицы и отплыли к берегу, что виден вдали.

Подошли – а там высокие скалы, над ними густой горный лес, высадиться никак нельзя. Прошли подальше, к подножию гор, осмотрелись и видят: справа и слева вдаль уходят тростниковые болота, а между ними большая река. Путники завели корабль в реку. Высматривают, не покажутся ли люди, – людей не видно. Ищут, где бы пристать, – а по берегам всё тростниковые болота, на твёрдую землю негде ступить. И дна не видно, точно не река, а глубокая пучина. Может, дальше встретим людей? Двинулись вверх по течению, а там всё то же. Так шли весь день, и два дня, думают: странно! Поднимались по реке семь дней – и там всё то же. Говорят меж собою: неужели этой реке конца не будет? Идут дальше, так минуло двадцать дней. Людей по-прежнему не видно, вокруг всё болота. Так шли они по реке тридцать дней.
И вдруг почудился им с берега странный звук. На корабле все перепугались: что там за люди? Завели корабль в высокие тростники, спрятались и через заросли смотрят туда, откуда доносится звук. А там человек, обличьем такой, как на картинках рисуют жителей страны кочевников: голова повязана красным [платком], едет верхом на коне. Люди с корабля приглядываются, думают: кто это? А всадник подъезжает, за ним и другие, сколько – не сосчитать. Выехали к реке, слышно, говорят меж собою, а что – не понять, слова незнакомые. Наши думают: может, они заметили корабль, о том и толкуют? Испугались, притаились, смотрят – кочевники целый час болтали по-своему, а потом заплескала вода: это они въехали в реку, стали переправляться. Наши их насчитали целую тысячу всадников! Пешие переправляются по одному рядом с верховыми, держась за коней. Значит, звук тот, слышный издалека, был стук копыт.
Вся орда переправилась, наши на корабле думают: тридцать дней мы шли по реке, не нашли, где высадиться, но эти всадники как-то ведь переправились! Значит, и мы сможем сойти на берег! Осторожно вывели корабль, тихонько подошли к переправе, смотрят – но и тут глубина такая, что дна не найти. Всё равно высадиться нельзя! – дивятся наши. Выходит, дикари себе из коней составили словно бы плавучий мост: пустили их вплавь, так и переправились. Пешие плыли, держась за коней, а казалось, будто вброд идут.
Тогда все, кто был на корабле, начиная с Ёритоки, стали говорить меж собой: даже если поднимемся ещё выше по реке, может, ей и конца нет! А если опять случайно кого-то встретим, выйдет совсем неладно! Так что пока припасы не кончились, давайте-ка вернёмся! И двинулись по течению вниз, пересекли море, вернулись в свой край.
А потом в скором времени Ёритоки умер.
Итак, говорят, будто страна кочевников – далеко на севере от Китая. Но, должно быть, у дальнего предела края Митиноку она смыкается с землями эбису. Так рассказывал Мунэтоо, сын Ёритоки, ставший монахом, когда очутился в ссылке на Цукуси. Кто его слышал, так и передают этот рассказ.


Эбису – коренные жители северной части острова Хонсю, в эпоху Хэйан ещё не вполне замирённые. «Страна кочевников» 胡国, Кококу, – земли «народов ху» к северу от Китая; в разные эпохи к хусцам относили сюнну, тюрков и другие народы. Рассказчик «Стародавних повестей» и его слушатели могли видеть хусцев на иллюстрациях к рассказам из китайской истории или на картинах с изображением иноземцев из разных стран.
Берег, видный с дальней оконечности края Митиноку, – это остров Хоккайдо, в эпоху Хэйан ещё не причисляемый к японским землям. Но большой реки между болотистых берегов на Хоккайдо нет, и тамошние обитатели, насколько известно, по образу жизни были гораздо ближе к эбису, чем к хусцам.
Где же в итоге побывали Абэ – если они вообще переправлялись за море? Гипотез много, но точного ответа нет.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Предыдущие посты – по метке «Ёсида».
«Знаменитые места», мэйсё, у Ёсида Хироси, – это не только морские берега, реки и горы, не только виды Азии, Америки и Европы. Есть у него, конечно, и вполне старинные достопримечательности Нары и Киото, и новые по японским меркам, но уже привычные токийские виды. Прогулки по городам и их окрестностям, Япония для тех, кто видел её, и кто не видел, ожидаемо-прекрасная в вишневом цвету – и почти всегда выверенная западным взглядом. Композиция, цветовой «анализ», о котором Ёсида Хироси пишет в книге 1939 года, соотношение пейзажа и человеческих фигур – всё это очень во многом взято из западной пейзажной живописи и графики.
Двинемся с востока на запад, от Токио – к древней Наре.

Хостинг картинок yapx.ru
Токио, Кагурадзака

Хостинг картинок yapx.ru
Токио, мостик Камэидо

Хостинг картинок yapx.ru
Токио, парк Уэно

Хостинг картинок yapx.ru
Святилище Никко

Хостинг картинок yapx.ru
Киото, Золотой храм – в другом освещении, чем на заглавной картинке

Хостинг картинок yapx.ru
Киото, храм Тион-ин

Хостинг картинок yapx.ru
Киото, Арасияма. И как же без лодок!

Хостинг картинок yapx.ru
Окрестности Киото, мост Сэта

Хостинг картинок yapx.ru
Нара, ворота храма Тодайдзи

Хостинг картинок yapx.ru
Нара, пруд Сарусава

Хостинг картинок yapx.ru
А вот таким увидел Ёсида Хироси старинный японский дом. Всё тот же взгляд в полутьму, как в «азиатской» серии: художник в дом заходит как гость, не как местный житель.

Хостинг картинок yapx.ru
Глицинии
И ещё несколько работ Ёсида Хироси, наших любимых:

Хостинг картинок yapx.ru
Бамбуковая роща

Хостинг картинок yapx.ru
Криптомерии

Хостинг картинок yapx.ru
Слива у ворот

Последнюю свою гравюру Ёсида Хироси подписал в 1946 году. После этого работал в других техниках – а старые его работы переиздавались, часто под руководством его сына Тооси.
Но мы на этом с мастером не расстаёмся. Работы его жены, сыновей и остальных художников семьи Ёсида неизбежно сравнивают с его гравюрами – основатель школы, как же иначе! – и мы от такого сравнения тоже никуда не денемся.

Хостинг картинок yapx.ru
Ёсида Хироси (1876–1950)

Вот тут, и тут, и тут, и еще тут – другие большие подборки Ёсида Хироси.

Via

Snow
ПОРОХ

Нет-нет, спасибо, я уже в порядке –
Лишь волосы немного опалило,
Побились колбы на моём столе
Да тигель в атаноре разорвался,
А я остался цел и невредим,
Коль не считать давнишнего увечья,
С которым я явился в этот мир.
Ступайте! Ничего не убирайте –
Я должен посмотреть, как это вышло,
И оценить мой шумный результат.
Однако же напрасно я прогнал их:
Меня контузило, как булавою –
А впрочем, я не знаю: никогда
Не доводилось мне в бою сражаться.
Как я хотел участвовать в войне,
Ещё с мальчишества хромал за каждым
Усатым кнехтом в блещущих доспехах
По улицам родного городка –
И отставал, и падал посреди
Вонючей грязной улицы, костыль
Не выронить стараясь; и мальчишки
Смеялись надо мной, и латный кнехт,
Оборотившись, хохотал до колик:
Хромой горбун хотел сравниться с ним!
Я плёлся, как оплёванный, домой
В замаранной одежде – и за это
Меня пороли дома лишний раз…
Селитра, сера, уголь – очень странно,
Откуда же селитра здесь взялась?
Я что-то перепутал: из селитры
Нельзя ни грана золота добыть.
Однако как взгремела эта смесь,
Когда мой пест по ней ударил в ступе!
Пожалуй, я возьму ещё щепотку –
Поменьше, чтоб подальше от греха, –
И вновь попробую ударить… Вот! –
Неплохо, право же, совсем неплохо:
Не золото – но, может статься, даже
Его моя субстанция дороже.
Потом проверим: ежели удар
Воспламеняет – как насчёт огня?
Но это – погодя, и осторожно!
Я быстро научился ненавидеть
Насмешников, и латников, и всех,
Кто был меня сильнее – очень многих!
Как ликовал я некогда, узнав
О битве при Креси, когда впервые
Доспехи рыцарям не помогли!
Но, может быть, теперь на смену луку
Придёт оружие куда грознее…
Не торопись, Бертольд, не торопись,
Припомни, что за дверь ты отворяешь
В ограде огненной геенны; может,
Не следует заглядывать за стену?
Я ненавижу стены с той поры,
Когда, гоним увечьем и гордыней,
Задумал их избыть в монастыре.
Отец мой сделал вклад, и братья были
Довольны – не делить со мной наследства,
А я считал, что одолею плоть
И желчь с души молитвами омою.
Напрасный труд! Мой взнос был слишком мал,
Чтоб от работ меня избавить; снова
Иные насмехались надо мной,
Иные же жалели – эта жалость
Меня бесила более всего:
Она да стены, каменные стены,
Тюрьмы, куда я ввергнул сам себя.
И по ночам мне виделось, как в щебень
Они дробятся некою рукой…
Постой, Бертольд, схвати за хвост идею,
Мелькнувшую в уме твоём сейчас:
Что если этот чёрный порошок
Поджечь, под стены крепости, иль дома,
Или монастыря его насыпав?
Пожалуй, не останется стены.
О Господи! Дай сил пред искушеньем
Подобным устоять, порвать рецепт,
Который я невольно нацарапал
Сейчас пером – ведь это гибель мира
Мне на одно мгновенье приоткрылась!
Ну что ж, мне есть за что ее желать.
Я бросил монастырь, бежал – насколько
Ко мне такое слов применимо, –
Скитался по Империи, бывал
Во Франции, в Бургундии и в Польше,
И всюду видел лишь одно и то же:
Богатый и здоровый – господин,
А бедный и больной – презренный нищий,
На паперти торжественного храма
С собаками делящий их поживу.
Я был и нищим… А потом сумел
Добиться этой кельи у буркграфа,
Пообещав, что из свинца создать
Сумею золото – оно защита
Надёжнее, чем латы или стены,
Которые нетрудно за него
Купить.
Но разве золотом добуду
Я память до скончания времён?
И даже этот мой рецепт, который
Сейчас подписываю: «Бертольд Шварц» –
Рецепт, который вчетверо страшней
Таранов, стрел – и золота, пожалуй, –
И он не сможет память обо мне
Оставить – лишь об имени моём,
Которое ещё через столетье
Сомнению подвергнут… Впрочем, нет –
Я думаю, столетья не пройдёт,
А мир уже окончится. И всё же
Я вновь и вновь проверю эту смесь
И снова, снова подпишу – так рыцарь,
Смертельно ранив грозного врага,
Забрало поднимает: «Бертольд Шварц.
Калека. Нищий. Победитель мира».

Via

Snow

Вот еще один рассказ про Минамото-но Ёринобу, знаменитого воина эпохи Хэйан. В прошлый раз речь шла про то, как он освободил заложника и отпустил грабителя. Сегодняшняя история показывает его с другой стороны: как человека справедливого и «чуткого». Это свойство, «чуткость», кокоробаэ, умение друг друга понимать с полуслова, требуется воинам и в бою, когда нет времени на чёткие приказы, и в обыденной жизни. Иногда это едва ли не единственное средство избежать распрей в воинском кругу, в том числе и между родичами.
А ещё здесь действует не менее знаменитый сын Ёринобу, Минамото-но Ёриёси 源頼義 (988–1075 или 1082), героя Девятилетней войны: это он сражался с Садатоо и Мунэтоо, о них повествует «Сказание о земле Муцу». Перевод Марии Коляды.

Хостинг картинок yapx.ru
Рассказ о том, как Ёриёси, сын Минамото-но Ёринобу Асона, застрелил конокрада
В стародавние времена жил воин по имени Минамото-но Ёринобу Асон, бывший правитель Кавати. Прослышав о том, что на Востоке есть человек, имеющий хорошую лошадь, этот Ёринобу Асон послал к нему с просьбой, а хозяину лошади было трудно ему отказать, и эту лошадь отправили к Ёринобу. А по дороге попался конокрад, который увидел эту лошадь и ужасно захотел заполучить ее себе. Он решил ее украсть, тайком последовал за нею, но, поскольку воины, сопровождающие лошадь, бдительности не теряли, конокрад не сумел похитить ее по дороге, да так и проехал за ними до самой столицы. Когда лошадь была доставлена, ее поставили в конюшню Ёринобу Асона.
Когда сыну Ёринобу Асона, Ёриёси, люди сообщили, что к его отцу сегодня доставлена с Востока хорошая лошадь, Ёриёси подумал: «Эту лошадь попросит какой-нибудь человек, который того не достоин, ему и отдадут. Пока этого не случилось, пойду взгляну сам, и если эта лошадь в самом деле так хороша, – выпрошу себе»,‒ и отправился в родительский дом. Хотя шел очень сильный дождь, эта лошадь так занимала Ёриёси, что и дождь ему не помешал. И вот, когда он вечером пришел к отцу, тот спросил сына:
– Отчего тебя давно не было видно?
А потом подумал, что сын, должно быть, услышал о лошади, и пришел ее попросить. И потому Ёриёси еще не успел ничего ответить, а отец и говорит:
– Слышал я, что лошадь с Востока уже прибыла, но сам я еще ее не видел. Человек, который ее послал, говорил, что лошадь хороша. Сейчас уже ночь, стемнело и ничего не разглядишь. С утра взгляни на нее, и если придется по сердцу – тут же и забирай.
Ёриёси, которому предложили взять лошадь еще прежде, чем он успел попросить, обрадовался и сказал:
– Раз так, этой ночью я буду нести у вас ночную стражу, а утром посмотрим, ‒ и остался.
Весь вечер они с отцом вели беседы, а когда совсем стемнело, отец отправился в опочивальню и лег спать. Ёриёси тоже улегся неподалеку.
Дождь шумел, лил, не переставая, и где-то в полночь, под прикрытием дождя, в дом проник конокрад. Он забрал лошадь, вывел ее наружу и направился прочь. В это время со стороны конюшни слуга закричал громким голосом:
– Вор захватил лошадь господина, которая прибыла прошлой ночью, и ушел!
Ёринобу смутно расслышл этот голос – и не пошел туда, где спал Ёриёси, сообщать, что слышал, а, раз уж проснулся, подвернул полы одежд, схватил колчан, отправился но конюшню, [вывел своего коня, заседлал простым седлом и в одиночку поскакал к горам на границе Восточных земель, в погоню. А Ёриёси тоже слышал тот голос из конюшни и подумал то же, что и отец, – и тоже не стал его звать. Он дремал, не снимая дневной одежды, и, проснувшись, как и отец, схватил колчан, вскочил на коня] и поскакал к горам на границе, в одиночку пустился в погоню за преступником. Отец думал: «Мой сын, несомненно, отправится в погоню». А сын думал: «Мой отец, несомненно, изволил отправиться в погоню впереди меня». Не останусь позади! – решил он, торопя коня. Когда они миновали Кавара, пологий берег реки Камо, дождь прекратился, небо прояснилось, и они гнались за преступником, пока не достигли гор на границе.
А вор тот, оседлав украденную лошадь, думал, что теперь-то сможет убежать. Рядом с горами на границе было место, затопленное водой, и, вместо того чтобы скакать что есть мочи, вор ехал там неспешно, шлепая по воде. Ёринобу это услышал, и, хотя в темноте не знал, здесь ли Ёриёси, прокричал, как если бы они с самого начала договорились обо всем:
– Стреляй, это он! – и прежде, чем он договорил эти слова, раздалось пение тетивы.
Вместо ответа, как и ожидал, он услышал, как ускакала лошадь. Судя по звуку, человека в стременах не было, и Ёринобу, расслышав это, снова закричал:
– Конокрада ты уже застрелил. Поторопись, скачи, забери лошадь и возвращайся!
И не дожидаясь, пока сын заберет лошадь и приедет, вернулся домой. А Ёриёси поскакал, забрал лошадь, и на обратном пути вассалы, которые слышали о происходящем, по одному или по двое встречали его на дороге. Когда они прибыли в столичный дом, уже набралось два или три десятка человек.
Ёринобу, вернувшись домой и ничего еще не зная о том, как все обернулось, – ведь еще не рассвело, – опять отправился спать, словно и не уходил совсем. Ёриёси, вернувшись, передал лошадь вассалам и тоже лег спать.
Потом, уже утром, Ёринобу вышел, призвал Ёриёси и не стал говорить ничего вроде: «Чудом не украли лошадь. Хороший выстрел!», – а приказал, чтобы вывели ту лошадь, и ее вывели. Ёриёси посмотрел на нее, а лошадь и в самом деле была хороша. Так что он сказал:
– Раз так, возьму, пожалуй, ‒ и забрал ее.
При этом, хотя прошлым вечером о том речи не было, Ёриёси получил ещё и хорошее седло. Наверное, отец решил так наградить его за то, что застрелил ночью конокрада.
Вот чуткость удивительных людей! Воины обладают такой чуткостью, ‒ так передают этот рассказ.


А самый знаменитый подвиг Ёриёси показывает его опять-таки как человека, способного позаботиться о своих людях. В походе его войско страдает от жажды, и он добывает воду, ударяя могучим луком по скале: из трещины начинает бить источник. Гравюры, где показано это чудо, отсылают, скорее всего, к пьесе «Равнина Адати в дальнем северном краю» (奥州安達原 «О:сю: Адати-га-хара») или к одной из переделок.

Хостинг картинок yapx.ru
Ёриёси на гравюре Рю:рю:кё Синсай.

Хостинг картинок yapx.ru
Тот же эпизод у Ясима Гакутэй.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Одно из семейных правил Ёсида – ловить ветер, печатать то, что заведомо будет востребовано. Если тему диктует не мода, а идеология – не страшно, показать высший класс мастерства можно и в таких условиях. Сегодня речь пойдёт про азиатские путешествия Ёсида Хироси. «Азиатские» в особом японском смысле слова: как если бы сама Япония к Азии не относилась, а смотрела на соседей извне.
В 1931 году Ёсида Хироси побывал в Индии во время кругосветного путешествия, в 1936 году был в Корее и Китае, а потом ещё несколько раз ездил в Китай уже в военные командировки. За годы его работы над пейзажами зарубежной Азии официальная установка успела смениться: то Япония представлялась как лидер для остальных стран Азии в их движении к обновлению, против колониального гнёта и т.д. – то как империя, куда эти страны должны войти. Но в любом случае – «Восемь углов под одной крышей», разные земли и народы, так или иначе близкие для японцев. Эту установку Ёсида Хироси поддержал, кажется, самым достойным из возможных способов. У него почти нет агитационных работ, зато много пейзажей, иногда вполне открыточных, а иногда и необычных. Без флагов с красным солнышком, без ликующих туземцев, без японцев, которые им несут просвещение (или ещё какие имперские блага), – просто «знаменитые места», не хуже европейских или американских. Отчасти они уже освоены европейцами, но интересны и для японцев. Места эти Ёсида показывает теми же средствами, что были выработаны в гравюрной традиции для японских мэйсё, а потом переработаны и дополнены им самим.

Хостинг картинок yapx.ru
Индия, Дели

Хостинг картинок yapx.ru
Индия, Удайпур

Хостинг картинок yapx.ru
И еще Удайпур

Хостинг картинок yapx.ru
Дарджилинг. В прошлый раз в связи с горными пейзажами Ёсида Хироси вспоминали Рериха – вот и тут нечто общее есть.

Хостинг картинок yapx.ru
Индия, Бенарес

Хостинг картинок yapx.ru
Индия, Эллора
Чего раньше в гравюре почти не было - это интерьеров знаменитых зданий в таком освещении, какими их видит современный гость, паломник или турист. Обычно интерьерная сцена давалась глазами того, кто "знает", что есть в помещении, в том числе и в тёмных углах, следит за отблесками светильника, за игрой теней, но не осматривается в полумраке. Сегодня будет ещё одна работа в той манере, которую выработал Ёсида для таких случаев.

Хостинг картинок yapx.ru
Сингапур


Хостинг картинок yapx.ru
Манчжурия, Бэйлинь

Хостинг картинок yapx.ru
Корея, Пхеньян, Большие ворота

Хостинг картинок yapx.ru
Корея, Сеул, Дворец Чхангён


Хостинг картинок yapx.ru
Китай, Синцзы

Хостинг картинок yapx.ru
Китай, Сучжоу

Хостинг картинок yapx.ru
Китай, Остров Сяогушань на реке Янцзы

Хостинг картинок yapx.ru
Китай, Лушань

Via

Snow

Теперь архив Ильи Оказова выкладывается тут: https://www.okazov.com/ . Буду благодарна за отзывы: открывается ли сайт, читается ли шрифт, что имело бы смысл поменять. Не все разделы пока заполнены, надеюсь постепенно набрать недостающее и загрузить туда. Но что-то буду выкладывать и здесь.
Сегодня опять сборник «Укрощение сердца», конец 1980-х.

Генералы ему сказали:
«Ты умеешь страдать. Это глупо.
Научись запускать ракеты –
Разве плохо стать Бонапартом?»

Пацифисты ему сказали:
«Ты умеешь страдать. Это просто.
Но на Землю сыплются бомбы –
Помешай им, это важнее».

Триста женщин ему сказали:
«Ты умеешь страдать. Это мило.
Но не лучше ли не отвлекаться
От зачатия поколений?»

Мирозданье ему сказало:
«Ты умеешь страдать, это верно,
Но кому от этого лучше?
Умирай и уменьши страданья».

А он им ничего не ответил.
Но когда взорвалось его сердце,
Никого из них не осталось.


РОД

Если б сын у меня родился –
Подарил бы я ему ружьё и саблю
(Потому что он всё-таки мальчик).
Дал бы хорошие книги
И стихи писать научил бы.
Сын бы вырос, и сел бы на лошадь,
И уехал бы в дальние страны,
Уехал бы на дальние войны.

Если б дочь у меня родилась –
Подарил бы ей кудель и прялку
(Потому что девочка всё же),
Дал бы ей доброе сердце
И стихи писать научил бы.
Выросла бы дочка, полюбила,
И вышла б за кого-нибудь замуж,
И уехала к чужому человеку.

Ни сына не будет, ни дочки.
А если они и родятся –
Далеко, далеко-далеко.


********
Отчего я сегодня вижу,
Как кузнечик молится богу,
Как орешник дробно смеется,
А рыба, вечный влюблённый,
Идёт в многодырный невод;
Распятая в небе чайка
Лучом пронзена прозрачным,
А облако продолжает
Оплакивать новолунье;
Как жестокий отшельник,
Плетёт свою паутину,
Тряся крестом нараменным,
А море в белых барашках,
Соскучившись по Афродите
Сбивает Сиренам сливки?
Почему я так много вижу?
Потому что только сегодня
Мне сделалось безразлично,
Где ты и что с тобою.


Via

Snow
В 25-м, воинском свитке «Стародавних повестей» действуют три поколения доблестных воинов из одной семьи. Это братья Минамото – Ёримицу (знаменитый Райко:), Ёритика и Ёринобу, сын Ёринобу Ёриёси и сыновья Ёриёси – Ёсииэ (он же Хатиман-Таро) и Ёсицуна.
Про Ёринобу (он же Райсин) не рассказывают таких историй, как про его единокровного старшего брата Райко. С чудовищами Ёринобу вроде бы не сражался, а отличился при подавлении мятежа Тайра-но Тадацунэ в 1031 году. Причём отличился по правилам китайской древней стратегии: лучший воевода тот, кто побеждает без боя. Переход его конницы через море по мелководью изображен на нескольких гравюрах в сериях подвигов японских воинов; на Тадацунэ этот манёвр произвёл такое впечатление, что он сдался, не сражаясь. В «Стародавних повестях» рассказ про морской брод тоже есть, но мы покажем другой. По материнской линии Ёринобу доводился племянником ещё одному знаменитому воину, Фудзивара-но Ясумасе. Тот однажды столкнулся с грозным разбойником Штанодёром и одолел его одной лишь своей невозмутимостью. Ёринобу тоже пришлось иметь дело с грабителем – и тоже обойтись без драки. Вот как это случилось. Перевод – Марии Коляды.

Рассказ о том, как грабитель захватил сына Фудзивара-но Тикатака в заложники, но был отпущен по слову Ёринобу
В стародавние времена, когда [будущий] наместник Кавати Минамото-но Ёринобу Асон служил наместником Ко:дзукэ [на рубеже X–XI веков], жил в том краю человек, его молочный брат, которого звали Фудзивара-но Тикатака, младший офицер дворцовой гвардии, тоже незаурядный воин.
Однажды в доме Тикатаки схватили грабителя и заперли, но он каким-то образом освободился от пут и попытался бежать. Однако сбежать никакой возможности не было, а потому грабитель взял в заложники сына Тикатаки, ребенка лет пяти или шести, мальчика миловидной наружности, который бегал поблизости. Ворвавшись в кладовую, грабитель бросил ребенка наземь, и, вытащив меч, сидел там, приставив оружие к животу ребенка.
Тем временем, когда Тикатака вернулся в усадьбу, к нему подбежали люди и сообщили:
– Молодого господина взял в заложники грабитель!
Тикатака, перепугавшись, всполошился и побежал туда, увидел, что и в самом деле грабитель находится в кладовой и приставил меч к животу ребенка. Когда он увидел это, у него потемнело в глазах, и он подумал, что ничего невозможно сделать. Подобраться бы только ближе, я бы отобрал меч! – думал он. Но грабитель обнажил большой и ярко блестящий клинок, приставив к животу ребенка, и говорил:
– Не приближайтесь! Если только приблизитесь, я его зарежу!
И потому Тикатака думал: когда бы он правда зарезал, как и сказал, даже если я потом этого негодяя покрошу на сотню тысяч кусочков, что мне уже с того будет толку? Поэтому он велел своим вассалам:
– Смотрите, не приближайтесь к нему! Просто сторожите на расстоянии!
Решил: пойду доложу наместнику! – и убежал.
Наместник находился неподалёку, и когда Тикатака в страхе и растерянности прибежал к нему, тот удивился и спросил: что случилось? Тикатака же сказал, плача:
– Моё единственное дитя грабитель взял в заложники.
Наместник же усмехнулся:
– Пусть так, но разве стоит из-за этого так плакать? Соберись с духом, как если бы имел дело с демоном или богом. Глупо хныкать, словно малое дитя. Всего-то один маленький ребенок – ну и пускай его зарежут! Хорошим воином становится тот, чье сердце таково. Если думать о собственной жизни или о жене и детях – это принесет лишь дурные плоды. Кто не думает о собственной жизни, не думает о жене и детях, – вот кого зовут бесстрашным. Однако я взгляну, что там делается.
И прихватив только длинный меч, наместник направился к жилищу Тикатаки.
Он встал в дверях той кладовой, где был грабитель, и заглянул туда. Грабитель же, увидев, что это наместник, не стал так горячиться, как с Тикатакой, опустил глаза и крепче прижал меч к ребенку, с таким видом, будто готов пронзить дитя, если кто еще приблизится к нему. Ребенок тогда зарыдал в голос. Наместник, обращаясь к грабителю, молвил:
– Ты взял это дитя в заложники, потому что думал, что так сможешь спасти свою жизнь? Или ты хотел убить дитя? Подумай об этом серьезно и скажи, негодяй.
Грабитель печальным голосом ответил:
– Как я могу думать о том, чтобы убить ребенка? Мне просто было жаль своей жизни, я подумал, что так смогу спастись, лишь потому я схватил молодого господина.
Наместник же сказал:
– О, раз так – бросай меч! Если уж я, Ёринобу, приказываю тебе, ты не можешь не повиноваться. Я не стану просто смотреть, как ты собираешься зарезать дитя! О том, каков мой нрав, ты, небось, слышал. Без шуток, бросай меч, негодяй!
Грабитель, немного посмотрев и подумав, сказал:
– Ваша милость, как же я могу ослушаться вашего приказа? Я брошу, – и далеко отбросил меч.
А ребенка поставил на ноги и отпустил, и тот убежал со всех ног.
Наместник тогда отошел недалеко, позвал своих вассалов и велел, чтобы этого грабителя привели к нему. Вассалы приблизились, схватили парня за воротник, вытащили на передний двор и оставили там. Хотя Тикатака думал зарубить грабителя и выбросить труп, наместник сказал:
– Этот парень проявил милосердие и отпустил заложника. Из-за бедности он стал воровать, и, рассчитывая спасти свою жизнь, взял заложника. Не за что ненавидеть его. Кроме того, когда я велел ему отпустить ребенка, он послушался и отпустил. Этот парень – человек понятливый. Отпустите его немедленно. А ты, разбойник, если что-то надобно, скажи.
Но, хотя наместник так распорядился, грабитель, заливаясь слезами, ничего не сказал в ответ.
Наместник велел:
– Дайте ему немного еды. Да, раз он уже ступил на кривую дорожку, в конце концов он кого-нибудь убьет. В конюшне среди рабочих лошадей выберите сильную лошадь, положите на неё простое седло и приведите сюда.
И всё это ему доставили. Потом наместник еще велел принести простой лук и колчан стрел. Когда все это собрали, он дал грабителю колчан, посадил его на лошадь перед домом, привязал ему на пояс мешок сушеного риса на десять примерно дней и сказал: скорее скачи отсюда прочь. Послушавшись наместника, грабитель ускакал и скрылся.
Даже грабитель, устрашившись единственного слова Ёринобу, отпустил заложника. Если подумать – достоинства Ёринобу как воина не имели ни малейшего изъяна.
А этот ребенок, которого взяли в заложники, позднее, когда вырос, стал монахом на Златоверхих горах [Кимпусэн], а в конце концов сделался учителем таинств. Имя его было Мёсю. Так передают этот рассказ.


Хостинг картинок yapx.ru
Вот таким представил Ёринобу Кикути Ёсай.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

В японском искусстве была своя могучая традиция изображения гор. И она европейцам нравилась – например, виды Фудзи работы Хокусая. Хотя порой и забавляла, в частности, тем, что японцы свои горы представляют куда более высокими и крутыми, чем на самом деле. Ёсида Хироси в горных пейзажах, как и во всём остальном, ищет новую манеру: современную, без стилизаций под старые гравюры, и в то же время узнаваемо японскую. И начинает он с европейских альпийских пейзажей. Это горы глазами туриста или альпиниста, а не местного жителя.

Хостинг картинок yapx.ru
Маттерхорн

Хостинг картинок yapx.ru
Юнгфрау

Хостинг картинок yapx.ru
Брайтхорн

Хостинг картинок yapx.ru
А тут уже Большой Каньон

Хостинг картинок yapx.ru
Рейнир

Хостинг картинок yapx.ru
Озеро Морэйн

Но в Японии есть свои Альпы! И точно так же, как побережье Внутреннего Японского моря не просто называли местным Средиземноморьем, но и развивали во многом в ту же сторону (курорты, познавательные поездки и т.п.), вокруг Японских Альп пробовали тоже создать культуру путешествий по европейскому типу. У Ёсида Хироси по Японским Альпам есть большая серия работ. Очертания каждой вершины предельно точны – и в то же время тут и подобающая альпийская романтика, и альпийский уют.

Хостинг картинок yapx.ru
Яригатакэ

Хостинг картинок yapx.ru
Комагатакэ

Хостинг картинок yapx.ru
Отэндзё

Хостинг картинок yapx.ru
Ходака

Хостинг картинок yapx.ru
И другие знаменитые горы Японии: вот Яцугатакэ, далеко за облаками

Хостинг картинок yapx.ru
А самой громадной и страшной выглядит гора Рисири возле Хоккайдо
Вот тут в книге «Японская гравюра на дереве» Ёсида Хироси разбирает несколько своих горных пейзажей.
Люди у Ёсида Хироси не по делам идут через горы, как раньше, и не обязательно в религиозное паломничество, а именно ради восхождения (хотя с молитвами это дело тоже вполне совместимо).

Хостинг картинок yapx.ru
«Базовый лагерь», Умагаэси – место, откуда лошадей отправляют обратно, а дальше уже начинается само восхождение

Хостинг картинок yapx.ru
В пути

Хостинг картинок yapx.ru
В пещере

Хостинг картинок yapx.ru
Вид на Фудзи от Фунацу.

Хостинг картинок yapx.ru
А здесь от Кавагути.

Хостинг картинок yapx.ru
Касивабара. Позже, у Сайто Киёси, будет настоящая снежная страна, а тут видно: снега хоть и много – но не надолго, уже тепло.

Via

Snow

Ты – тот топор, который португалец
Подкладывал под компас корабля:
И отклоненье-то всего на палец,
А впереди уже не та земля.

А капитану даже невдомек,
И молод он, и – плачьте ли, не плачьте –
Как вымпел или Эльмов огонек,
Моя любовь колеблется на мачте.

Снова из сборника "Укрощение сердца", конец 1980-х

*********
Воет волк на жёлтую луну.
Облака темны, как клубы чада.
Если ты придёшь – не премину.
Если не придёшь – ну и не надо.

Я разлил по чашкам красный чай.
Положиться можно лишь на случай.
Ты на зовы мне не отвечай –
Я ещё с рожденья невезучий.


********
У нас ничего не вышло – знать, я был наставник скверный:
Слишком пресен и чёток, умеренный, как весы;
А ты не любил решёток, хотелось летать, наверно –
И вот пуста мастерская и умолкли часы.

Я не рванулся следом – лишь проводил до порога,
Вернулся, облокотился на пустой пьедестал…
Ни ты и ни я не предал своего нрава и бога –
Всё так. И всё же Дедалу Икар дороже, чем Тал.


********
Несу стеклянное сердце –
Прохладный верный сосуд.
От страстей никуда не деться,
Но может – думы спасут.

Вино кипящее стынет,
Когда холодна бутыль.
Со временем чувство минет,
Быльём порастает быль.

Нет силы с тобой остаться,
Нет воли тебя забыть.
Но мне только пять и двадцать,
И ещё мне нельзя не быть.

Любовь заспиртована в склянке –
Красиво и не болит.
Как герой на бронзовом танке
Или Ричардов фаворит.

Но кто-то другой за струнку
Заденет в конце концов –
И откроет глаза гомункул
И разобьет яйцо.


ТИХИЙ СТРАЖ
Дырявая лодка моей судьбы
Бежит по волнам вперёд;
В вонючем порту мельтешат рабы,
А кто-то их продаёт.
Меня оценили большой ценой,
Но вряд ли меня продашь,
Покуда идёт за моей спиной
Невидимый Тихий Страж.

Под пальмой поэты зубрят Коран,
Над морем клубится пар
И цензором из неизвестных стран
Сушёный ползёт Омар.
Но что мне до этих горелых строк?
Я лучше пойду на пляж,
И сядет со мной на сырой песок
С улыбкою Тихий Страж.

А кошка прижала к груди змею
И щурит зелёный глаз:
Она сознаёт красоту свою,
Проверив её не раз.
Она говорит, что за ночь одну
Ей всю свою жизнь отдашь –
Но мимо пройду я и не моргну:
Со мною мой Тихий Страж.

Летит с минарета вечерний крик,
И с неба течёт ручей,
И под пирамидою спит старик,
Который на спал ночей;
Вдали крокодилом ползёт река
И высится горный кряж,
И тяжесть небес для земли легка –
Хранит её Тихий Страж.

Я слышал, что здесь утопился бог
И лаял святой шакал –
Но вот она, лучшая из дорог,
Которую я искал.
А если важнее идти другой
И всё это лишь мираж –
То лишь бы ушла в миражи со мной
Любовь моя, Тихий Страж.


Via

Snow
Еще обновление на нашем сайте, два новых свитка «Стародавних повестей», про вельмож из рода Фудзивара и про воинов. Покажем по этому случаю один из воинских рассказов. Перевод Марии Коляды, нашего соавтора по работе над «Кондзяку».

Рассказ о том, как бились Минамото-но Мицуру и Тайра-но Ёсифуми
В стародавние времена в Восточных землях жили два воина, звали их Минамото-но Мицуру и Тайра-но Ёсифуми. У Мицуру было прозвище Мита-но Гэндзи, а у Ёсифуми – Мураока-но Горо.
Будучи воинами, они считали друг друга соперниками и враждовали. Их вассалы судачили между собой о том, что эти двое говорят друг о друге, слушали и пересказывали:
– Мицуру о Ёсифуми вот что сказал: «Этот почтенный разве может соперничать со мною! Да если до дела дойдет, что он против меня может? Что за нелепица!», вот как он говорил!
Ёсифуми это передали.
– Как он смеет так говорить обо мне! И о хваленой крепости его руки, и о большом его уме и достоинстве этого почтенного знают все. Так что если уж ему действительно так хочется, то почему бы нам не встретиться на подходящем поле?
Хостинг картинок yapx.ru


Мицуру это передали, и тот, хотя и был воином с мудрым сердцем и сильным духом, разгневался на эти сплетни, и только больше разжег злобу, сказав:
– Тут уже одними разговорами, верно, ничего не решишь! В таком случае, назначим день и выйдем в подходящее широкое поле, там и ответим друг другу!
Эти его слова передали Ёсифуми, и тот ответил: назначим такой-то день, выйдем в поле. И после этого каждый приготовил войско, чтобы сразиться.
Вскоре настал назначенный день, и оба войска отправились на оговоренное поле, построившись там в час Змеи [c 9 до 11 часов утра]. Каждое из них насчитывало пять-шесть сотен человек. Все были воодушевлены, не думали о себе и жизни не жалели. На расстоянии около одного тё [109 м] друг от друга они поставили на землю свои щиты. Каждая сторона отправила воина, чтобы тот доставил письмо с вызовом. Когда эти воины возвращались, как было установлено, все принялись осыпать их стрелами. Но гонцы не стали торопить лошадей, а, торжествующе оглянувшись на врагов, спокойно вернулись назад – они были отважными воинами.
После этого два войска составили щиты как стену и приготовились стрелять друг в друга, но со стороны Ёсифуми в сторону Мицуру донеслись такие слова:
– Если в сегодняшней битве два наших войска будут просто перестреливаться, в этом не будет никакого интереса. Давай мы вдвоем, ты да я, испытаем искусство друг друга. Раз так, давай оба прикажем нашим войскам не стрелять, съедемся только лишь вдвоем и проверим, насколько мы хороши в стрельбе. Что об этом думаешь?
Мицуру, услышав это, сказал:
– Я согласен. Быстро прекратить!
Опустив щит, Мицуру в одиночку выехал вперед, наложив на тетиву «гусиную стрелу». Ёсифуми, услышав его ответ, обрадовался и тоже велел своим вассалам опустить луки и ждать.
– Я поеду один, чтобы выяснить, насколько я хорош в стрельбе. Уважаемые, просто доверьтесь мне и смотрите. А если меня застрелят, тогда заберите тело и похороните, – так он сказал и выехал один из-за щитов.
Наложив «гусиные стрелы» на тетиву, воины поскакали друг на друга. Выпустили по первой стреле. О следующей стреле каждый думал: в этот раз наверняка попаду! Каждый натянул лук и выстрелил на полном скаку. Проскакали мимо друг друга, развернули своих коней, снова натянули луки, но стрелу выпускать не стали, пронеслись галопом друг мимо друга, снова развернули лошадей. Снова натянули свои луки и прицелились.
Ёсифуми выстрелил, целясь Мицуру в живот. Но Мицуру будто бы свалился с лошади, стрела пролетела мимо и попала в ножны его длинного меча. Мицуру, снова развернувшись, выстрелил, целясь в живот Ёсифуми, но Ёсифуми уклонился, и стрела воткнулась в кожаную перевязь для меча у него на поясе.
Быстро развернув лошадей, они снова поскакали друг на друга, и Ёсифуми сказал Мицуру:
– Мы оба выпустили множество стрел, но без толку. Хотя все эти стрелы летели точно в цель. Раз так, наше искусство видели все. Каждый проявил себя достойно. При этом наша вражда – не из тех, что передаются из давних времен. Может, остановимся на этом? Мы разрешили наш спор. И, думается, нет необходимости убивать друг друга.
Мицуру, услышав это, сказал:
– И я так думаю. И в самом деле, мы оба показали свое искусство. Хорошо бы на этом остановиться. Раз так, отступим и возвращаемся
И оба войска отступили и ушли.
Вассалы же их обоих, видя, как господа мчатся друг на друга, все извелись, думая: сейчас застрелит, сейчас застрелит! ‒ так беспокоились, выживет ли, умрет ли их командир, когда сражающиеся схлестнутся. Так страшно, сил нет терпеть! – так они думали. Когда же те постреляли и вернулись, все подумали: удивительно! Но, услышав, как господа договорились, все обрадовались.
Такие воины были в старину. После этого Мицуру и Ёсифуми хорошо поладили, ни капли вражды не было между ними, и делились они друг с другом своими мыслями, – так передают этот рассказ.


Действие происходит в X в. В эту пору в Японии сосуществуют две военные системы: одна – по законам «Тайхо:рё:» VIII века предполагает войска центрального подчинения (с механизмом «всеобщего» призыва); другую представляет воинское сословие: это система личного подчинения. Воины собираются в отряды, подчиняясь более знатному (и обычно известному своей доблестью и щедростью) воину, затем в свою очередь этот воин может привести «своих» людей в подчинение к воину рангом выше и т.д. Таким образом выдающиеся представители воинского сословия могли распоряжаться значительной военной силой, но это еще не были феодальные отношения господина и вассала в полном смысле этого слова. В рассказе, похоже, воины меряются отвагой и искусством, их вражда происходит не из какой-то стратегической необходимости, земельного спора, политики и т.п.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Начало тут, остальное по метке "Ёсида".

Жизнь у воды и на воде – в японской гравюре давняя тема. У Ёсида Хироси есть большая серия по Внутреннему Японскому морю. В 1934 г. в Японии открылся первый национальный парк, Сэтонайкай, путешествия по тамошним достопримечательностям были в большой моде. А для семейства Ёсида это ещё и родные берега.

Хостинг картинок yapx.ru
Три острова

Хостинг картинок yapx.ru
Томоноура

Хостинг картинок yapx.ru
Рыбаки возвращаются с лова

Хостинг картинок yapx.ru
Тихо на Внутреннем море…

Хостинг картинок yapx.ru
А это уже другое побережье, Охара

Хостинг картинок yapx.ru
Всюду жизнь в чём-то традиционная, а в чём-то новая, вот как на этом побережье Ава: современная лодка есть, но только одна.

Другая серия, над которой наш мастер работал много лет, – это японские реки. Это ведь только кажется, что в Японии нет больших рек: у Ёсида Хироси они вполне получаются просторными и обжитыми. И это тоже было созвучно времени (что в Японии есть всё, что страна совсем не маленькая...)

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Вот еще одна пара гравюр разной печати: река Сумида в ясном свете и она же в пасмурную погоду. Доски одни и те же, различается только печать.

Хостинг картинок yapx.ru
Старый канал в Осаке

Хостинг картинок yapx.ru
Река Тонэгава

Хостинг картинок yapx.ru
И она же в верховьях, в горах

Хостинг картинок yapx.ru
Тикуго

Хостинг картинок yapx.ru
Кисо

Хостинг картинок yapx.ru
Ёсикава

Хостинг картинок yapx.ru
Камо в Киото

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и цветы...

Via

Snow
ИЗ ПРОСПЕРА МЕРИМЕ

ГОСПОДАРЬ МЕРКУРИЙ
(Иллирийская песня)

Ехал в битву господарь Меркурий,
Говорил господарыне Евфимье:
«Вот тебе, жена, мои чётки,
В этих чётках семьдесят пять зёрен.
Молись за меня Господу Богу.
Будешь верна – и чётки не порвутся,
А изменишь – рассыплются сразу».
Он уехал, и не было известий –
Жив ли он, убит или в полоне,
Но на третий месяц вернулся
Окровавленный Спиридон Петрович.
И сказал он Евфимье со слезами:
«Господаря Меркурия убили,
С ним двенадцать двоюродных братьев –
Я один, тринадцатый остался».
И заплакала бедная Евфимья,
Но ответил ей Спиридон Петрович:
«Не печалься, не все ещё убиты».
Поднял, подлый, её и утешил.
Пёс Меркурия выл о господине,
Конь Меркурия ржал о нём тоскливо,
А Евфимья спала со Спиридоном.
Едет с битвы господарь Меркурий,
Живой, как ни в чём не бывало.
До Цетиньского озера доехал,
А над озером бел туман клубится,
А в тумане вьются привиденья.
Над водой они маленькие карлы,
А у берега ражие великаны.
Один встал и на Меркурия грянул –
Перекрестился господарь Меркурий
И мечом свалил великана.
Говорит великан, умирая:
«Одолел ты меня, Меркурий –
Так послушайся моего совета:
Не езди до дома, будет хуже».
Тут из тучи выглянул месяц –
И нет пред Меркурием великана.
Едет дальше господарь Меркурий,
Доезжает до своего селенья.
У околицы – свежая могила,
А над нею – чауш и священник,
На краю могилы – покойник,
И лицо башлыком прикрыто.
«Эй, чауш, кого хоронишь ночью?» –
«Господаря Меркурия хороним».
Тут за тучами скрылся месяц –
И нет ни покойника, ни могилы.
Едет дальше господарь Меркурий,
Въезжает на широкое подворье.
«Эй, жена, хорошо ли ты молилась?»
Выносит жена ему чётки,
А те чётки давно на новой нитке,
И все зёрна питаны отравой.
«Посчитай, господарь Меркурий,
Все ли здесь семьдесят пять зёрен?
Стал считать господарь Меркурий,
Смачивая пальцы слюною,
А как начёл он их семьдесят четыре,
То вздохнул и упал на землю мёртвым.

Via

Snow
Начало было тут.
Попробуем разобрать ещё одну историю из «Стародавних повестей» и её переложение у Акутагавы Рю:носкэ. Сегодня будет рассказ «Счастье» («Ун») 1917 года. Вот тут он в переводе Н.И. Фельдман. Это один из рассказов про веру и про то, как людям воздаётся за веру, из того же ряда, что «Мадонна в чёрном».
Начинается всё с беседы старого мастера-гончара и подмастерья:

– Помышлений богов - этого вам в ваши годы не понять.
– Пожалуй что не понять, так вот я и спросил, дедушка.
– Да нет, я не о том, посылают ли боги счастье или не посылают. Не понимаете вы того, что именно они посылают – счастье или злосчастье.


Разговаривают эти двое, глядя на дорогу, мимо их мастерской ходят паломники в храм Киёмидзу, к бодхисаттве Каннон, Внимающему Звукам. И для примера старик рассказывает историю, взятую из «Кондзяку» (там она входит в свиток 16-й, о чудесах Каннон).

Рассказ о том, как бедная женщина служила Внимающему Звукам в Киёмидзу и вышла замуж за разбойника
В стародавние времена в столице одна молодая женщина была бедна, жить ей было не на что, и много лет она ходила на поклонение в Киёмидзу, но не похоже было, чтобы явилось чудо.
Однажды она, как обычно, пришла в Киёмидзу, затворилась там и взмолилась ко Внимающему Звукам:
– Я много лет преданно служу тебе, о Внимающий Звукам, усердно хожу сюда пешком, но я бедна, даже малого достатка у меня нет. Верно, таковы деяния моих прежних рождений, но неужто ты не смилуешься надо мной хоть немного?
Прилегла, уснула и видит во сне, как из-за занавеса вышел величавый пожилой монах и молвит:
– Тебе, когда будешь возвращаться в столицу, по пути встретится некий человек; не медли, следуй тому, что он скажет.
Так он сказал, и тут женщина проснулась. Поклонилась и глубокой ночью совсем одна вышла из храма. Но никого не встретила. Только перед воротами ей встретился человек. Было темно, не видно, кто это. Он приблизился и говорит:
– Есть у меня кое-что на уме. Делай, как я велю.
Женщина вспомнила свой сон и не стала убегать. Было темно, она спрашивает:
– Где ты живёшь? Как твоё имя? Иначе странно было бы…
А он потащил её за собой, быстрым шагом двинулся на восток, идёт, тянет её – и привёл в храм Ясака. Завёл внутрь пагоды, и там они легли вдвоём.
Когда рассвело, он говорит:
– Крепко, должно быть, в прежних рождениях связаны мы с тобой, раз всё так вышло! Оставайся теперь тут. У меня никого близких нет, так что будем теперь жить семьёй.
Достал из-за загородки внутри пагоды десять свёртков очень красивых шёлковых тканей, десять свёртков шёлка попроще, а ещё шёлковой ваты, и вручил всё это женщине. Она ему:
– У меня тоже нет родных. Если ты так говоришь, то станем и вправду жить семьёй.
Он отвечает:
– Пойду по делам, пока светло, а вечером вернусь. Непременно жди меня тут, – и ушёл.
Женщина осмотрелась и видит: в пагоде никого нет кроме старой монахини. Похоже, тут внутри пагоды устроено жильё. Женщина думает: очень странно! Заглянула за загородку, а там полным-полно всякого добра, что только бывает на свете – всё есть! Женщина поняла: этот человек – разбойник. Дома у него нет, потому он и живёт в пагоде. И испугалась безмерно. Внимающий Звукам, помоги! – молится она. Глядь – а старуха приоткрыла дверь, озирается, нет ли кого поблизости. А потом берёт ведро и выходит. Похоже, за водой пошла.
Женщина тогда решает: сбегу, пока не вернулась монахиня! Сунула за пазуху те свёртки шёлка и хлопка, что дал ей разбойник, вышла наружу и побежала прочь. Монахиня возвращается, глядь – а её нет. Сбежала! – думает, но как её вернуть, не придумала, искать не пошла.
Женщина с тканями за пазухой идёт в сторону столицы и думает: в городе надо будет где-то спрятаться. Возле перекрёстка Пятой улицы у моста, что на краю города, зашла в домик у ворот усадьбы своих дальних знакомых. И видит: с запада движется толпа людей. Поймали вора! – говорят они меж собой. Женщина потихоньку выглянула через щёлку в двери – а там ведут разбойника, с кем она была прошлой ночью. Схватили его тюремщики, тащат, видно, к начальству.
Видя такое, женщина наполовину обмерла. Как она и думала, тот человек оказался вором. Его поймали и вели на допрос: скоро узнают, что всё награбленное он держит в пагоде Ясака. Женщина думает: а что сталось бы со мной, если бы я там осталась? Не знает, куда деваться. И всё же решила: это Внимающий Звукам мне помог! И растрогалась безмерно.
Немного погодя, женщина поселилась в городе, а потом мало-помалу стала продавать ткани, на выручку обустроила хозяйство, ей теперь было на что жить. Потом вышла замуж и жила долго.
Непостижимы чудеса Внимающего Звукам! Бывают они и вот такими. Это случилось совсем недавно – так передают этот рассказ.


Что же недосказал повествователь в «Кондзяку» – если верить старому гончару, который у Акутагавы эту женщину знает лично?
Во-первых, её мать была жрицей и, по слухам, зналась с лисами. Кажется, с этой матушкой старика что-то связывало – но подмастерью интересно не про старую, а про молодую. Молиться в храм та пошла, когда мать умерла и стало не на что жить; ни про какое многолетнее благочестие речи нет.
Во-вторых, видения как такового не было: женщина наяву, а потом в полусне слышала бормотание обычного монаха (совсем не величавого, а горбатого и с невнятным голосом). Но расслышала она именно тот же совет: довериться первому встречному, точнее, первому, кто с нею заговорит.
В-третьих, со старухой в пагоде женщине пришлось сначала долго разговаривать, а потом, когда не получилось уболтать её, – драться и убить, чтобы убежать. В «Кондзяку» вообще не понятно, зачем эта старуха (если не считать, что это Каннон так намекает женщине, что можно бы и уйти); у Акутагавы старуха оказывается сюжетно важна.
В-четвёртых, у Акутагавы женщина толком не разглядела лица разбойника, и когда видит, как ведут какого-то связанного малого, не уверена: тот или не тот. И всё равно плачет, жалея его. Разговора женщины с «мужем» про связь из прежних жизней, про то, что оба одиноки, – у Акутагавы нет.
Как и в случае с рассказом «В чаще», здесь у Акутагавы средневековая история делается жёстче, чем в исходном тексте. Почему так, мы не знаем. Может быть, он восстанавливает то, про что, на его взгляд, умолчал благочестивый «стародавний» повествователь, но что читается между строк? А может быть, таким должно было выглядеть старое время для читателей начала XX века, привычных и к куда более кровавым историям? Вернее всего, так нужно было для собственных задач Акутагавы – чтобы цена выбора была предельно высокой. Потому что счастьем или злосчастьем считать происходящее – это люди, конечно, решают сами и никто, никакие высшие силы, им тут не указ.
Счастье получается неоднозначное и у него, и в «Кондзяку» тоже. «Про что» рассказ там, как обычно, видно по соседним рассказам. Предыдущий мы выкладывали тут, это про невидимку, которого демоны заколдовали и пытались взять в подручные, а Каннон его спасает и снова делает видимым. А следующий рассказ про молодого бедного монаха: он молился о богатстве, хотя бы небольшом, познакомился с хорошенькой прихожанкой, побывал у неё дома, а потом узнал, что отец её – главарь столичных нищих; монах сложил сан и сам сделался профессиональным нищим, и жили они счастливо… Наверно, всюду тут сталкиваются две непостижимые для обычного человека тайны: карма, причина самых удивительных событий (но заслуженных, закономерных) и милосердие Каннон, которое тоже бывает удивительным, свершается через «уловки», не всегда похоже на милость, но в конечном итоге ведёт ко благу.

Via

Snow

Продолжим рассказ о семействе Ёсида.

Хостинг картинок yapx.ru
Есть в японском языке ёмкое понятие га-дзоку 雅俗. Это не просто «изящное и пошлое», «для знатоков и для широкой публики». Вот бывают, условно говоря, «книги для писателей» и «книги для читателей»: первые ищут новых форм или заново осваивают старые – а вторые стараются дать людям то, что им уже привычно и нравится. На самом деле, конечно, в каждой книге есть и га, и дзоку, и соотношение их всегда разное. Своё га-дзоку есть и в любом другом искусстве, не только словесном.
В японской гравюре начала XX века во многом именно по выбору га-дзоку разделились два направления: «творческая гравюра» со:саку-ханга и «новая гравюра» син-ханга.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот для сравнения. Слева мастер "творческой" гравюры Хирацука Унъити, справа Араи (Утагава) Ёсимунэ, наследник другой могучей семейной школы, относимый к мастерам "новой" гравюры.
«Творческий» подход предполагал новые техники, новый взгляд на возможности гравюры, авторскую работу на всех стадиях: художник сам был и резчиком, и печатником. И непривычность считалась достоинством. А «новая гравюра» старалась сохранить японскую гравюру такой, какой та была: постоянно востребованной, любимой в Японии, популярной на Западе, и при этом высоко специализированной: рисует один, доски режет другой, печатает третий… Мастера «новой гравюры» старались поддержать и обновить традиции, не дать ремеслу скатиться в халтурный ширпотреб. В эту-то «новую гравюру» в 1920 году и пришёл живописец Ёсида Хироси.
Хостинг картинок yapx.ru
Такие лодки он писал, когда работал в "западной" манере.
Первые его гравюры, сделанные в пору недолгого сотрудничества с издателем Ватанабэ Сё:дзабуро (1885-1962), не пережили Токийского землетрясения 1923 года. А уже в 1925 году семья Ёсида (Хироси при деятельном участии приёмной матушки Руи) основывает своё направление в гравюре, расходится с «новой гравюрой». И кое-что берёт от гравюры «творческой».
Хостинг картинок yapx.ru
Ведь за что знатоки и в Японии (их в ту пору оставалось всё меньше), и на Западе (а их становилось всё больше) ценили японскую гравюру? Например, за исключительную точность: множество досок, множество красок, рука мастера видна в том, как напечатано, а не только в том, как задумано и нарисовано… Но если так – значит, отсюда можно вырастить новое направление, понятное и интересное для широкой публики, а не только для мастеров! А именно – показать, как по-разному можно напечатать «одну и ту же» гравюру.
Хостинг картинок yapx.ru
Иногда у Ёсида это превращается почти в игру, в конструктор. Вот лодочка в море. Какое хотите время суток? Какую погоду? Какое настроение? Всё на ваш выбор! Варианты одних и тех же работ, конечно, бывали и у прежних мастеров, но настолько наглядного ответа на вопрос, «как сделана» гравюра, – кажется, не было.
Хостинг картинок yapx.ru
Из книги Ёсида Хироси «Японская гравюра на дереве» 1939 года:
«Пытаясь создать гравюру, художник порой даёт волю блужданию своих идей. Даже когда все доски сделаны, он всё ещё не уверен, чего хочет. Не имея определенного замысла, пробует на досках разные цвета, лепит один цвет на платье одной фигуры, другой – на другое, пытаясь случайным путём получить нечто, что утолило бы его творческий пыл. Но это неправильный путь в нашей работе. Такого художника можно сравнить с капитаном, который выходит из гавани, точно не зная, куда направляется. Корабль идет каким-то курсом по воле ветра и волн, а затем, завидев землю, капитан указывает на неё и заявляет: вот, туда-то нам и надо! Это нелепость».
У самого нашего мастера, конечно, результат всегда был под контролем. Резчик с ним долгие годы сотрудничал один и тот же, Маэда Юдзиро. А для печатников, по рассказам, Ёсида был настоящим кошмаром: угодить ему, чтобы он на лист поставил свою подпись, было очень непросто.
Хостинг картинок yapx.ru
По некоторым работам видно, что Ёсида Хироси кроме западной живописи и графики изучал и другие малоизвестные в Японии виды искусства, например, витражи.
Хостинг картинок yapx.ru
Есть у него не только японские лодки, но и китайские.
Хостинг картинок yapx.ru
И европейские, конечно, тоже.
Хостинг картинок yapx.ru
И современные пароходы.
Хостинг картинок yapx.ru
А свои, японские моря - всё равно роднее...


Via

Snow

Из сборника "Укрощение сердца", все тот же конец 1980-х.

ПЕСЕНКА О ПАМЯТИ
Сощуренный глаз, упрямая бровь,
Голос, манящий из дому прочь…
Ну кто вам сказал, что это – любовь,
А не просто весенняя ночь?

Зачем вспоминать ушедшие дни,
Если их невозможно вернуть?
Зачем уходить на эти огни,
Если можно отсюда задуть?

Но где-то вдали играет труба,
Призывая уйти и пропасть –
Ну кто вам сказал, что это – судьба,
А не просто пиковая масть?

Но надо идти к забытым кострам,
Чтоб успеть поддержать их огонь, –
По лунным лучам, по спящим дворам,
Уголь-память зажавши в ладонь.

И пусть ты упал под бременем дел –
Поднимайся опять и опять:
Ну кто вам сказал, что это – предел,
А не просто зеркальная гладь?

Неделя как год, неделя как час,
И не важно, какое число;
Быть может, костёр давно уж погас –
Но – идти на былое тепло.

И память в мозгу, и в жилах свинец,
И ненужная жизнь за кормой…
Но кто вам сказал, что это конец,
А не просто дорога домой?

А не просто зеркальная гладь,
А не просто пиковая масть,
А не просто весенняя ночь –
Ну кто вам сказал?


Via

Snow
Про самого Ясутанэ, собирателя рассказов о праведниках, о ком шла речь в прошлый раз, тоже рассказывали байки. Вот, например, рассказ из "Стародавних повестей".

Рассказ о том, как вышел из дому Ёсисигэ-но Ясутанэ, придворный секретарь
В стародавние времена, при государе [Мураками], жил человек по имени Ёсисигэ-но Ясутанэ, придворный секретарь. Настоящим его отцом был гадатель Камо-но Тадаюки, однако Ясутанэ стал приёмным сыном [Такого-то], наставника словесности из Училища и сменил прозвание на Ёсисигэ. Сердцем был сострадателен, а сам даровит, как никто другой.
Итак, смолоду он служил при дворе, а когда сам стал наставником словесности, у него пробудились помыслы о Пути, и в месте, что зовётся [?], он остриг волосы, стал монахом. Имя ему дали [Дзякусин]. А в свете прозвали его секретарём-отшельником.
После ухода из дому стал он учеником отшельника Куя, сделался сам отшельником, всюду его почитали, а сердце его изначально обладало мудростью. Он всё думал: какая из заслуг наилучшая? Решил: воздвигнуть образ будды, построить храм – вот наивысшая заслуга! И сначала собрался строить храм, но собственными силами не смог бы, вот и подумал: стану собирать пожертвования, так и исполню свой обет! Стал всюду ходить и говорить об этом, нашлись люди, кто жертвовал средства, но набралось немного. Тогда Ясутанэ отправился в край Харима, чтобы запастись лесом, думал: попрошу дать мне лесу! – с тем и отбыл в Харима. В том краю он стал просить пожертвований, местные жители откликнулись и добавили ему средств.
Так он странствовал и добрался до берега реки. Глядь – а на берегу монах-гадатель в высоком бумажном венце совершает очищение. [Ясутанэ] его увидел, поскорее спешился, подошёл поближе и говорит:
– Чем ты занят, почтенный монах?
– Провожу очищение, – отвечает гадатель.
– Вот как! Но зачем на тебе этот венец?
– Божества, перед кем я творю очищение, сторонятся монахов, и когда провожу очищение, я на время обряда надеваю бумажный венец.
[Ясутанэ], слыша это, громко вскрикнул, подскочил к гадателю, тот сам не свой поднял руки, бросил свой обряд, кричит:
– Ты что? Ты что?!
А там же сидят те люди, для кого он творил очищение.
[Ясутанэ] сорвал с гадателя венец, разорвал и выбросил. Плачет и говорит:
– Что же ты? Стал учеником Будды, и после этого говоришь: богов обидит твоё очищение! Нарушаешь заповеди Будды, Пришедшего своим путём, носишь бумажный венец! Разве за такие дела не попадают в ад Беспросветный?! Как горько! Лучше убей меня!
Так он держал гадателя за рукав и плакал без конца.
А гадатель говорит:
– Это безумие! Не надо так плакать! Слова твои весьма основательны. Однако нелегко прокормиться в наш век, вот я и изучил путь гаданий, этим и живу. А иначе чем бы я зарабатывал себе на жизнь, кормил жену и детей? Если нет помыслов о Пути, трудно отречься от себя, стать отшельником. Я по обличью монах, а живу как мирянин. Порой думаю в печали: а для будущей жизни что бы мне сделать? Но так уж заведено в нашем мире…
[Ясутанэ] говорит:
– Даже если так – что же делать с бумажными венцами на головах всех будд трёх миров?! Если ты так поступаешь из-за бедности, я тебе отдам всё, что мне пожертвовали люди. Побудить к просветлению одного человека – заслуга не меньшая, чем заслуги от постройки пагод и храмов!
Сам остался на берегу, а учеников послал принести все пожертвования и отдал их этому монаху-гадателю. И вернулся в столицу.

Потом Ясутанэ жил на Восточных холмах в месте, что зовётся Нёи. Однажды его позвали в молельню Рокудзё:-ин – приходи, мол, сейчас же! Ясутанэ одолжил у знакомого коня, выехал рано утром. Обычно люди, когда едут верхом, правят конём, а этот [Ясутанэ] ехал, куда конь сам вывезет. Остановится конь пощипать травы – отшельник так и ждёт невесть сколько времени. А потому выехать-то он выехал, но до места никак не доедет, всё там же и проторчит до вечера! Солнце клонится к закату, слуга-конюший думает: вот незадача! Хлопнул коня по крупу – и тут отшельник как вылетит из седла!
Подскочил к слуге, говорит:
– Ты о чём думаешь, творя такое?! Раз на коне еду я, старый монах, значит, можно как попало его бить? Разве в прежних жизнях не рождался этот конь твоим отцом, матерью твоею, снова и снова? А ты думаешь: раз сейчас он тебе не отец и не мать, так можно его погонять, как тебе вздумается? Тебе он много раз бывал родителем, из милосердия к тебе же родился в этот раз животным – а ведь мог бы страдать, сойдя на пути ада или голодных духов! Но нет, стал животным, из любви к тебе, к своему дитяти, принял такое тело. Ему очень тяжко, есть хочется, увидал зелёные травы, что уродились такими вкусными, – вот и не смог пройти мимо, хотел отведать – а ты его ударил! И мне, старому монаху, он был отцом и матерью неведомо сколько раз, и хоть я его почитаю – но стар я годами, вставать и садиться тяжко, чуть дорога подлиннее – быстро пешком одолеть её не могу: хоть и страшусь, но приходится ехать верхом. Что же, если по дороге попадутся травы и конь поест – разве должен я ему [?] мешать, гнать вперёд? Какой же ты немилосердный малый!
Так он кричал на слугу. Парень в сердце своём думает: смех, да и только! Но заплакал жалостно и отвечает:
– То, что говоришь ты, господин, весьма справедливо. Ума я лишился, вот и ударил! Что делать мне, ничтожному, раз он таким уродился, а я, всего этого не зная, ударил его?! Теперь буду любить его, как отца и мать буду чтить!
Тогда [Ясутанэ], всё ещё задыхаясь от слёз, сказал:
– Смотри же! Смотри у меня!
И поехал дальше.
Едут они, едут, а у дороги стоит надгробие: ветхое, покосилось. Ясутанэ захлопотал, кубарем скатился с седла. Слуга не понимает, что с ним, скорее подбежал, схватил коня под уздцы. А Ясутанэ, спешившись, велел слуге вести коня вперёд, а сам остался. Слуга придерживает коня, оглядывается – а [господин его] простёрся ниц в зарослях высокой травы. Распустил тесёмки шаровар, взял у слуги свой монашеский плащ и надел его. Оправил воротник, соединил рукава, правый к левому, кланяется до земли – и отходит, пятясь, не сводя глаз с надгробия.
Покажется впереди другое надгробие – он и к нему повернётся, соединит ладони, склонится головою до земли, несколько раз поклонится и отходит, не отворачиваясь. Чудной! И пока надгробие не скроется из глаз, на коня не садится.
И так каждый раз, как увидит надгробие. Дорогу до молельни Рокудзё: можно одолеть за час – а он выехал в час Зайца [с 5 до 7 утра], а до места добрался только к часу Обезьяны [с 3 до 5 дня]! Слуга говорит:
– Вместе с тобой, досточтимый отшельник, я больше никуда не пойду! Сердца у тебя нет!


Ясутанэ служит «придворным секретарём» 内記, найки, в чьи обязанности входило готовить тексты государевых указов и материалы для будущих летописей. Отец Ясутанэ, Камо-но Тадаюки 賀茂忠行 был «наставником Тёмного и Светлого начал» 陰陽師, оммё:дзи, то есть занимался астрономическими наблюдениями, составлением календарей, гаданиями и толкованием всевозможных знамений. В других жизнеописаниях Ясутанэ его приёмный отец не упоминается, а говорится, что он предпочёл карьеру словесника, а не гадателя, и государь ему пожаловал новое прозвание. «Наставник словесности» здесь – 博士, хакасэ, в данном случае 文章博士, мондзё:-хакасэ, преподаватель Училища, оно же Высшая школа чиновников, Дайгаку.
Монашество Ясутанэ принял в 986 г., его монашеское имя – Дзякусин 寂心. «Секретарь-отшельник» – 内記の聖人, найки-но сё:нин.
Монах Ку:я 空也 (903–972), по преданиям, странствовал по Японии, проповедуя учение о будде Амиде и Чистой земле, собирая пожертвования на благие дела, в том числе на лекарства для больных в пору эпидемий. По его примеру Ясутанэ решает обратиться к «знающим друзьям», 知識, тисики (санскр. кальяна митра), то есть к единомышленникам, к тем, кто мог бы вместе с ним вложить средства во благое дело.
Гадатель, которого встречает Ясутанэ, обозначен тем же словом оммё:дзи, что и его отец, но он при этом монах 法師, хо:си. В Японии монахам по закону запрещалось заниматься гаданиями (статья 2-я уложения о монахах и монахинях кодекса «Тайхо:рё:»), хотя не деле этот запрет не соблюдался; монах, тем самым, нарушает не только устав общины («заповеди Будды»), но и мирской закон. Монах совершает обряд «очищения» 祓, хараэ, то есть заклинает богов, видимо, после того как путём гадания определил, что какие-то несчастья его заказчика объясняются гневом богов 祟, татари. Монах надел «бумажный венец» 紙冠, сикан, чтобы прикрыть бритую голову. Он объясняет своё поведение так: божества «сторонятся монахов» 法師をば忌給ふ, хо:си-оба имитамау, то есть совершают то же «удаление от скверны», ими, как и люди в случае осквернения. Хотя в Японии эпохи Хэйан и было принято совместное почитание богов и будд, всё же отчасти взгляд на монахов и на всё буддийское как на нечистое сохраняется. По словам Ясутанэ, монаха-гадателя ждут муки в Беспросветном аду 無間地獄, Мукэн-дзигоку, то есть в самой страшной области ада. Бумажный венец этот человек надел не только на себя, но и на всех будд, коль скоро облик монаха – зримое подобие будды.
Нёи на Восточных холмах - дальняя окраина города Хэйан, едет Ясутанэ на Шестую улицу столицы, Рокудзё:. В дороге Ясутанэ для удобства затягивает тесёмки внизу шаровар, а монашеский плащ не надевает, а везёт с собой в сложенном виде, но перед тем как поклониться надгробию, приводит себя в парадный вид. Его поклоны - дань конфуцианской выучке (что велит быть особенно внимательным к поминальным обрядам) и одновременно буддийскому благочестию. Эти надгробия (сотоба, санскр. ступа) для того и воздвигаются у дорог, чтобы прохожие и проезжие могли накопить заслуги, поклоняясь им. Под такими памятниками не обязательно погребён чей-то прах, но подразумавается, что любой из них свят так же, как памятник над останками Будды (коль скоро каждый человек - по сути тоже будда).

Via

Snow

Ещё одно пополнение на сайте по японским религиям: обзор жанра «преданий о возрождении в Чистой земле» и перевод «Японских записок о возрождении в краю Высшей Радости» (日本往生極楽記, «Нихон о:дзё: гокураку-ки», 983–985 гг.).
Уже давно, в 1984 г., десять рассказов из этого сборника вошли в книгу «Японские легенды о чудесах» в переводах А.Н. Мещерякова. Теперь есть наш перевод остальных рассказов (а всего их сорок два). По этому случаю расскажем немного о составителе сборника – придворном секретаре Ёсисигэ-но Ясутанэ 慶滋保胤 (933–1002).
Ясутанэ жил всё на том же рубеже X–XI веков, что Мурасаки Сикибу и Сэй Сёнагон. Но принадлежал не к их поколению, а к предыдущему: он – примерный ровесник родителей того самого блистательного Фудзивара-но Митинаги, вокруг кого вертелась тогдашняя политика. К высшей знати Ясутанэ не принадлежал, хотя и происходил из старинного рода Камо. Отец его был гадателем, знатоком Тёмного и Светлого начал, Оммё:до:, а сам Ясутанэ пошёл по другому пути – книжника, писателя и поэта, потому и сменил прозвание. Служил он при дворе в качестве государева секретаря; высокого ранга эта должность не предполагала, но требовала отличного знания китайской словесности.

Хостинг картинок yapx.ru
Таким вообразил Ясутанэ Кикути Ёсай в XIX в.

Издавна, ещё со времён китайской древности, считается: плох тот учёный, кто не чувствует тягостного разлада в своей жизни. Понимает, как надо, но не может претворить в жизнь; видит тщетность своих наставлений правителям (и прочим людям), но не может молчать… Лет через триста после Конфуция это сделалось уже общим местом, об этом писали многие и многие – и в Японии китайская словесность была усвоена с этой проблемой вместе. К концу X века уже были примеры разных ответов на вопрос, что же делать: сохранять верность принципам и пострадать за них (как Сугавара-но Митидзанэ), удалиться от двора и жить затворником (и смириться, что очень скоро тебя забудут) – или вести двойную жизнь, быть «отшельником в миру». На службе – усердный (и вечно недооцененный) чиновник, дома и в дружеском кругу – праздный поэт во власти «ветра и потока», любитель вина, луны, музыки… Во многом таким был и Ясутанэ, только его частная жизнь была несколько другого свойства: в ней едва ли не главное место занимало буддийское благочестие. «При дворе я должный срок служу государю, дома сердцем навсегда доверился Будде» – говорит он в «Записках из беседки у пруда» (池亭記, «Титэйки», 982 г.). Эта книжка есть даже в двух переводах: В.С. Сановича (вот отрывок) и М.В. Грачёва (тут). Доверился Будде Шакьямуни – конечно, его учению в целом, но прежде всего учению о Чистой земле и о другом будде, Амитабхе, он же Амида, создавшем рай для всех в западной стороне.
Вера в Амиду в Японии была известна давным-давно, но связно изложить, на каком понимании мира она строится, взялся только старший современник Ясутанэ, монах Гэнсин из школы Тэндай. Казалось бы, всё очень просто: Амида создал Чистую землю, край Высшей Радости, и там может возродиться кто угодно – и невежда, и грешник – если только позовёт будду по имени, произнесёт молитву «Наму Амида буцу». Только как эта открытость рая для всех согласуется со всеобщим законом воздаяния, без которого буддизм немыслим? И как вообще можно поверить, что со спасением всё настолько просто – а если всё так просто, то, получается, остальные наставления Будды излишни? Позже, в XIII веке, амидаисты будут говорить парадоксами: в это невозможно поверить, потому что это истинно. А Гэнсин в конце X века объяснял и доказывал, что вера в Чистую землю – часть всё того же учения Будды, что и закон воздаяния, и сложные схемы продвижения от неведения к знанию, и длинные ряды правил избавления от грехов и обретения святости… Ясутанэ изучал это всё как мирянин – и вместе с единомышленниками создал сообщество Кангакуэ, ««Собрание ревнителей ученья»: в него входили и миряне, и монахи, они вместе читали «Лотосовую сутру» и молились Амиде, причём для монахов из государственных храмов это тоже был способ жить двойной жизнью – ведь первая, официальная их жизнь на службе в храмах, занятая обрядами по расписанию и по заказам, от этих молитв и чтений была так же далека, как у мирян жизнь чиновничья.
В «Японских записках» о Гэнсине речи нет, он ещё жив. Основателями амидаистской веры в Японии Ясутанэ называет двоих: Эннина, того самого знаменитого монаха, который долго путешествовал по Китаю, а когда вернулся, научил собратьев молиться так, как принято у китайских подвижников на горах Утайшань, и праведника Ку:я, которого изображает знаменитая статуя (из уст монаха выходят будды, они же шесть знаков, которыми пишется молитва).
В мирской своей жизни Ясутанэ был известен в основном как поэт, пишущий по-китайски. Его стихи и изящная проза входят в главные собрания китайских сочинений японских авторов. Вот тут – перевод одного из его «пожеланий», гаммон, – записей по итогам поминального обряда; такую запись обычно составлял мирянин из числа сколько-то близких, но не самых близких и родных умершего, по возможности хороший писатель.
Сочинял Ясутанэ и по-японски, но в антологии вошла только одна его песня. Её он будто бы оставил домашним, когда всё же ушёл в монахи.

Укиё оба Сомукаба кё: мо Сомукинаму
Асу мо ари-то ва Таномубэки ми ка


Если от мира уйти, то сегодня же – и без оглядки!
Кто я такой, чтобы ждать с верою завтрашний день?

Но ещё в миру он составил сборник рассказов – «Японские записки о возрождении…». Похожие сочинения есть в Китае, и наш знаток китайских книг их упоминает у себя в предисловии. Но в Японии Ясутанэ положил начало особой традиции: собирать истории об уходе в рай – дело не монахов, а мирян, причём лучших мастеров слова. Продолжение к «Японским запискам» напишет такой корифей придворной словесности, как Ооэ-но Масафуса в начале XII в., а потом ещё два сборника в середине XII в. составит Миёси-но Тамэясу, учёный энциклопедических познаний. Почему получилось именно так? Отчасти на этот вопрос отвечает в предисловии к «Японским запискам…» сам Ясутанэ. Молитва и образ Амиды, по его словам, были с ним всегда, «в спешных делах и в трудную пору». Это цитата из «Бесед и суждений» (IV–5), только у Конфуция «в спешке и в трудные времена» благородного мужа не покидает человеколюбие. Из этого следует, например, что о молитве и об Амиде, о вере и о смерти с надеждой на возрождение можно писать быстро: то есть коротко и просто, слогом летописца, а не поэта. А ещё – что летопись эта будет принципиально частная, вне политики, как раз для трудных времён. И ещё: что молитва Амиде, оставаясь делом самым частным, работает и как способ проявлять то самое человеколюбие, заботиться о других. Ведь затем молитву и произносят вслух, чтобы люди услышали, а кто-то, может быть, тоже уверовал бы. Опять-таки раздвоенность: для себя я верю или для ближних? – да чего же ещё ждать от грамотея…
Вот несколько рассказов из сборника Ясутанэ. У него они делятся по частям буддийской общины: монахи, послушники, монахини, (послушниц, правда, нет) миряне и мирянки.

18. Учитель таинств Сэнкан из храма Энрякудзи имел чин Великого светоносного учителя Закона, по мирскому счёту происходил из рода Татибана. У матери его долго не было детей, и втайне она молилась Каннон, Внимающему Звукам. Во сне она увидела, как ей дан был цветок лотоса, и после этого наконец-то забеременела и родила Сэнкана. Помыслы его были милосердны, в лице не видно гнева. Он полностью изучил явные и тайные писания Закона, не было книг, каких бы он не постиг. Кроме как на еду, он ни на что не отвлекался от книг. Он сочинил японское славословие Амиде в двадцать с лишним строк, и столице и в деревнях, старые и молодые, знатные и ничтожные – все выучили его наизусть. И повсюду многие люди завязали связь с краем Высшей Радости.
Учитель таинств во сне увидел, как кто-то сказал ему:
– Вера в сердце у тебя глубока. Разве не взойдёшь ты на лотос высшего уровня в краю Высшей Радости? Корни блага у тебя бессчётны. Ты непременно дождёшься дня, когда Мироку [будущий будда] родится в нашем мире!
Учитель восемью строками увещевал толпу монахов, десятью обетами вёл всех живых. В час ухода взял в руки свиток с обетами, устами возгласил имя будды.
Для старшей дочери господина Ацутады, исполнявшего обязанности среднего советника, Сэнкан долгие годы был наставником. Она говорила ему:
– О великий учитель! Когда твоя жизнь кончится, непременно укажи мне во сне, где ты возродишься!
И вскоре после его ухода в нирвану ей приснилось, что Сэнкан взошёл на лотосовую ладью, возглашает славословие Амиде, сочинённое им когда-то, и направляется к западу.


Сэнкан 千観 (918–983) был сыном Татибана-но Тосисады 橘敏貞, его род прославился знатоками китайской словесности. «Восемь строк» Сэнкана таковы: не пропускать обрядов иначе как по болезни; не отвлекаться не мирские разговоры во время молитвы и чтения сутр; не обсуждать достоинства и недостатки других людей, не допускать пристрастности; не вести бесполезных словопрений; не пренебрегать делами родичей, друзей, собратьев по храму; усердствовать и в подвижничестве и в учёбе; всецело стремиться распространять Закон, приносить пользу всем живым, искать возрождения в Чистой земле; соблюдать заповеди. «Десять обетов» – обеты бодхисаттвы, подходящие и для монахов, и для мирян. Фудзивара-но Ацутада 藤原敦忠 (906–943) исполнял обязанности среднего советника 権中納言, гон-тю:нагон, входит в список тридцати шести бессмертных поэтов эпохи Хэйан. О сыне Ацутады речь пойдёт в следующем рассказе.

27. Шрамана Синкаку из храма Энрякудзи был четвертым сыном Фудзивара-но Ацутады, исполнявшего обязанности среднего советника. Поначалу, когда был мирянином, служил в Правой гвардии. В четвертый год Кохо [964 г.] вышел из дому, следуя за учителем, усвоил обряды двух миров и обряд поднесения даров Амиде, каждый день трижды исполнял эти обряды, ни разу в жизни не пропустил их.
Когда жизнь его подошла к концу, он нетяжко заболел. Говорил монахам, собратьям по Закону:
– Прилетела белая птица с длинным хвостом. пропела: пора, пора! И полетела к западу, исчезла.
И ещё говорил:
– Когда закрываю глаза, перед взором моим тут же является прекрасный образ Высшей Радости!
В день, когда уходил в нирвану, Синкаку дал обет:
– Двадцать лет я подвижничал, растил корни блага, и теперь обращаю все заслуги к Высшей Радости!
В ночь его ухода в нирвану три человека видели один и тот же сон: множество почтенных монахов приплыли на ладье с драконьей головой, пригласили Синкаку взойти в ладью и с ним исчезли.


Синкаку 真覚 (ум. 978), в миру носил имя Фудзивара-но Сукэмаса 藤原佐理. «Обряды обоих миров» – таинства двух мандал, «Мира-Чрева» и «Мира-Жезла». Край «величественных заслуг» – Чистая земля будды Амиды, созданная его неизмеримыми заслугами и устроенная так, что все её жители также могут набрать великие заслуги. «Лодка с драконьей головой» – с носовым украшением в виде головы дракона; на таких лодках совершали увеселительные поездки государи и придворные. Почему-то у Ясутанэ часто путь в рай - это не полёт, а путешествие по воде; почему так, мы не знаем.

31. Некая монахиня была единоутробной младшей сестрой общинного главы Кантю. Всю жизнь жила одиноко и в итоге вступила на Путь. Общинный глава поселил её неподалёку от своего храма, утром и вечером заботился о ней. Монахиня состарилась, только и делала, что молилась Амиде. Она сказала общинному главе:
– Завтра или послезавтра я отправлюсь в край Высшей Радости. Хочу, чтобы в эти дни шли непрестанные моления.
Общинный глава созвал монахов и велел им три дня и три ночи сосредоточенно молиться, памятовать о будде. А монахиня опять говорит общинному главе:
– С запада прилетели носилки, украшенные драгоценными каменьями, вот они у меня перед глазами. Однако здесь нечисто, и будда с бодхисаттвами отбыл восвояси!
Сказала и залилась слезами. И попросила, чтобы общинный глава сам по памяти прочитал сутру. Тот дважды прочел. Назавтра монахиня говорит:
– Снова прибыла толпа святых. Пришёл мой час возродиться!
Села за занавесом, возгласила молитву и ушла в нирвану.


Монах Кантю: 寛忠 (906–977) был внуком государя Уды, принадлежал к школе Сингон и славился как знаток таинств; как обычно в эпоху Хэйан, женщина имени не имеет (хотя по уставу монахине оно положено), а называют её по ближайшему родичу-мужчине.

35. Минамото-но Икоу был седьмым сыном господина Канау, главы дворцовых ремесленников. С юных лет помыслы его склонялись к Закону Будды, прилежно читал он и мирские книги. Когда ему было двадцать с чем-то лет, он заболел, больше двадцати дней страдал и мучился, в итоге возненавидел этот мир и стал монахом в миру. Всю жизнь он усердно молился Амиде, а в пору болезни стал молиться еще чаще. Беседуя со старшим братом, монахом Ампо, он сказал:
– Я слышу в западной стороне звуки музыки.
Брат отвечал:
– А я не слышу.
Икоу сказал:
– Птица, павлин, передо мною явилась и пляшет. Перья в крыльях ее сияют.
Сложил руки святым знаком, обратился к западу и испустил дух.


Минамото-но Икоу 源憩 жил в X в. Монах Ампо: 安法 известен как поэт, сохранилось собрание его песен. Павлины, по преданиям, побеждают ядовитых змей, а потому служат вестниками или помощниками тех почитаемых существ, кто помогает в одолении «трёх ядов» (алчности, гнева и глупости). На картинах Чистой земли иногда также изображают павлинов.

39. У одной ученицы Будды из рода Фудзивара помыслы в сердце были мягки, легки, а милосердие весьма глубоко. Всегда помышляла она о крае Высшей Радости, возглашала молитву, не ленясь.
Шли годы, она старилась, и как-то раз сказала:
– Издалека слышатся звуки музыки. Не знак ли то возрождения?
На другой год снова говорит:
– Музыка понемногу приближается.
А ещё через год сказала:
– Звуки музыки с каждым годом всё ближе ко мне. Теперь они слышны словно бы над самым домом. Верно, пришёл час возрождения!
Сказала – и тут же покинула наш мир. Ушла, не болея, на страдая.


Почти все рассказы Ясутанэ в переложении с китайского на японский вошли потом в «Собрание стародавних повестей». Мы переводили в обратном порядке: сначала японскую версию, а потом по ней – текст Ясутанэ. Сокращался текст при этом почти втрое.
В следующий раз авось покажем, какие байки рассказывали про самого Ясутанэ.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Многие традиции старой Японии из тех, что уцелели в XIX–XX веках, оставались и остаются семейными. И это не только актёрские или ремесленные династии, но и, скажем, филологические – вроде того огромного семейства Ямада, которое выпустило в середине прошлого века первое академическое издание «Стародавних повестей». Были свои династии и у художников, например – семья Ёсида. Из одних только её работ можно собрать историю японской гравюры от Мэйдзи до наших дней. Мы попробуем рассказать про мастеров из этой семьи.

Слава им при и при жизни, и потом досталась неравная: больше всех знаменит Ёсида Хироси, его обычно упоминают среди лучших мастеров «новой гравюры», син-ханга, вместе с Ито: Синсуй и Кавасэ Хасуй. Но, скорее всего, судьба Уэда Хироси сложилась бы совсем по-другому, не войди он зятем в семью Ёсида.

Итак, действующие лица этой длинной семейной истории:

Ёсида Руи 吉田るい (1864–1954), бабушка, глава семьи на протяжении многих десятилетий
Ёсида Касабуро: 吉田嘉三郎 (1861–1894), дедушка: муж Руи, принятый в семью Ёсида

Ёсида Фудзио 吉田ふじを (1887–1987), дочь Руи и Касабуро:
Ёсида Хироси 吉田博 (1876–1950), приёмный сын Руи и Касабуро:, муж Фудзио

Ёсида Тооси 吉田遠志 (1911–1995), старший внук, сын Фудзио и Хироси
Ёсида Кисо 吉田きそ (1919–2005), жена Тооси
Ёсида Цукаса 吉田司 (р. 1949), правнук Руи, сын Тооси и Кисо

Ёсида Ходака 吉田穂高 (1926–1995), младший внук, сын Фудзио и Хироси
Ёсида Тидзуко 吉田千鶴子 (1924–2017), жена Ходаки
Ёсида Аёми 吉田亜世美 (р. 1958), правнучка Руи, дочь Ходаки и Тидзуко

Хостинг картинок yapx.ru
Семейное фото 1949 года. Слева направо, взрослые: Кисо, Тооси, Фудзио, Хироси, Ходака. Маленькие – дети Тооси и Кисо. Снимок знаменитого фотографа Окада То:ё: 岡田紅陽 (1895–1972)

В эпоху Эдо семья художников Ёсида служила дому Окудайра в Накацу 中津 на острове Кюсю – тому самому дому, из которого вышел Фукудзава Юкити (1835–1901), великий реформатор эпохи Мэйдзи. Ещё в начале XIX века художники в Накацу жили обычной жизнью японских мастеров: рисовали свитки, расписывали разную утварь. С началом реформ стали по возможности приноравливаться к новым условиям, тем более что спрос на традиционные работы был – они уже хорошо продавались на запад. А во второй половине столетия семья Ёсида осталась без наследника, только с дочерью – Руи. Тогда родители взяли приёмного сына, юношу из семьи, служившей тому же дому. Это был Касабуро:, за него Руи потом вышла замуж; такие браки в эпоху Эдо были обычными и при Мэйдзи тоже не запрещались. Касабуро: с детства прошёл школу традиционного рисовального ремесла, а потом выучился западному рисунку и живописи и именно западное рисование стал преподавать в училище Сююкан в Фукуоке. (Основано это училище было давно, при сёгунате, но теперь перешло от конфуцианских наук к изучению английского языка и основ западных наук; многие выпускники его ехали учиться дальше за границу.) Ёсида Касабуро: публиковал учебники рисования, вырастил нескольких учеников-живописцев.
Хостинг картинок yapx.ru
Мы из его работ нашли вот только эту, натюрморт с рыбами.

У Руи и Касабуро: опять-таки не было сына. И они тоже взяли приёмного – любимого отцовского ученика Уэда Хироси, младше Руи всего на двенадцать лет. Подростка приняли в семью и отправили учиться дальше: в Киото, где учился сам Касабуро:, к наставникам по западной живописи.
Это было в 1891 году, а через три года Касабуро: умер. И на много лет во главе семейного дела Ёсида встала Руи. Сама она в обычном смысле слова художницей не была, хотя умела очень многое из того, без чего немыслима жизнь живописцев: готовила краски (и японские, и западные), вела хозяйство так, чтобы при невеликих доходах в мастерской было всё, что нужно; заставляла работать, утешала, вдохновляла… А ведь кроме Хироси у Руи были ещё дети, четыре дочери и совсем маленький сын, рождённый уже после того, как Хироси приняли в семью (он художником не стал, а пошёл по научной части).
В 1894 г. семья Ёсида перебралась в Токио. Хироси продолжал учиться – и вскоре начал одновременно обучать рисованию одну из сестёр, Фудзио. В 1899–1901 годах Хироси в первый раз побывал в Америке и в Европе, оказалось, его акварели продаются за границей. В 1903 году поехал снова на несколько лет, теперь уже с Фудзио. Юная японка-художница – это было необычно, привлекало публику, особенно американскую, работы брата и сестры пошли на ура.
Хостинг картинок yapx.ru
Из акварелей Ёсида Хироси

В 1907 году Хироси и Фудзио вернутся из кругосветного путешествия, поженятся, будут продолжать очень много работать, у них родятся дети – и старшая дочка погибнет в три года, а сын Тооси на много лет окажется прикован к постели. Фудзио бросит рисование, заболеет сама, Руи придётся заботиться и о ней тоже. Внука, частично парализованного, бабушка вырастит, выучит рисовать – сначала зверей, потом всё остальное – и в итоге поставит на ноги, он станет продолжателем отцовского дела.
А каким будет теперь семейное дело, выяснилось около 1920 г., когда Хироси занялся гравюрой. И в ней задействовал свой уже большой опыт – не только опыт изучения западной живописи (такое было и у мастеров XIX в.) и не просто навык работы в западных техниках, а ещё и опыт успеха в качестве художника «западного» направления.
Что ради семейного дела надо прежде всего преуспевать – это, кажется, был общий принцип и Руи, и Хироси. А чтобы преуспеть, надо браться за то, что модно, что нравится публике, пусть даже это и не похоже на всё, что семья делала раньше. Подхватить – и довести модное до совершенства, до высшего класса мастерства, чем и славится семейная школа Ёсида.
Итак, Хироси взялся за гравюру. И стал разрабатывать, среди прочего, одну из почти не освоенных тем: пейзажи знаменитых мест, мэйсё, – только не японских, а европейских, американских, китайских, индийских…

Хостинг картинок yapx.ru
Акрополь глазами японского мастера: неожиданно на Западе, интересно в Японии.

Хостинг картинок yapx.ru
Или Мукден. Со временем такие пейзажи зазвучат ещё и как идейно правильные: великая Азия и т.п.

Хостинг картинок yapx.ru
Но и японские достопримечательности Хироси тоже, конечно, не обходил вниманием.

Во второй половине 1920-х Фудзио вернётся к работе, у них с Хироси родится ещё один сын, Ходака. Семья переживёт войну, Ходака тоже станет художником, совсем не похожим на отца и брата, будет работать в разных техниках и жанрах. Жёнами братьев станут опять-таки художницы, и по манере окажутся не похожи ни на свекровь, ни на мужей, ни друг на друга.
Покажем сегодня по одному листу из их самых узнаваемых серий.

Хостинг картинок yapx.ru
Ёсида Хироси – это не только гравюры с видами знаменитых мест, но и, конечно, лодки: во всех видах, при любой погоде, в любое время дня и ночи. А Фудзио – прежде всего цветы, взятые очень-очень крупным планом.

Хостинг картинок yapx.ru
Ёсида Тооси особенно знаменит африканскими пейзажами, есть у него и работы в тех же жанрах, что у Хироси, и замечательные «цветы и птицы». А Кисо гравюр издала немного, зато работала в технике бонсэки – рисования белым песком и камешками на чёрном лаковом подносе.

Хостинг картинок yapx.ru
Ёсида Ходака несколько раз резко менял и манеру, и темы, но лучше всех, пожалуй, запоминаются вот такие его работы: здания вне контекста, одинокие между землёй и небом. У Тидзуко гравюры тоже очень разнообразны, больше других известны цветы и бабочки.

Хостинг картинок yapx.ru
Одна из инсталляций Ёсида Аёми, "Yedoensis"

Хостинг картинок yapx.ru
Работа Ёсида Цукаса, всё очень просто - и в то же время с отсылкой и к старинной поэзии, и к старой пейзажной гравюре.

Продолжение будет.
Здесь каталог их семейной выставки (на английском).

Via

Snow
Вообще в воровских историях из «Стародавних повестей» сыщиком, как и преступником, может оказаться кто угодно. Разбираться, что произошло на самом деле, – занятие правильное, нужное не только затем, чтобы поймать злодея и ненароком не покарать невиновных. Работа сыщика – хороший путь к пониманию того самого закона причин и последствий, о котором учил Просветлённый.
Но бывают здесь и загадочные преступления. Вот, например:

Рассказ о том, как на Западном рынке на склад забрался вор
В стародавние времена, при государе [Таком-то], на Западном рынке на склад забрался вор. Вор на складе! – сообщили в Сыскное ведомство, сыщики окружили склад, чтобы схватить вора. Старший их распорядитель по имени [Имярек] был среди них в простой шапке и синей одежде, верхом, с луком и стрелами, а один из тюремщиков с копьем стоял у самого входа на склад, и через щель в дверях вор окликнул его.
Тюремщик придвинулся ближе, прислушался, а вор говорит:
– Позови старшего распорядителя. Пусть он спешится и встанет у дверей, я ему должен на ухо кое-то сказать по секрету.
Тюремщик пошёл к распорядителю, передал: вор говорит то-то и то-то. Распорядитель выслушал, двинулся было к дверям, а другие сыщики стали его отговаривать: бесполезно, мол.
Но распорядитель решил: должно быть, это неспроста! Спешился и подошёл к складу. Тогда вор открыл двери, говорит: зайди! И распорядитель вошёл. А вор запер двери изнутри.
Сыщики глядят на это, говорят: до чего глупо! На складе засел вор, мы его окружили и готовы были схватить, а распорядитель послушался его, зашёл на склад, заперт теперь внутри, с вором разговаривает! Свет не видывал такого! – бранятся, сердятся все без меры.
Прошло время, двери открылись. Распорядитель вышел, сел на коня, подъехал к сыщикам и говорит:
– Всё это неспроста. Ждите здесь, не хватайте его пока. Я должен доложить государю! – и поехал во дворец.
А сыщики так и остались около склада. Потом распорядитель вернулся, говорит:
– Этого вора хватать не надо. Государь приказал сейчас же его отпустить.
Слыша такое, сыщики ушли восвояси. Старший распорядитель остался один, солнце село, он подошёл к дверям склада и сказал вору, что велел государь. Тут вор заплакал, рыдал в голос неудержно. Потом распорядитель вернулся к себе, а вор вышел со склада и ушёл неизвестно куда.
Кто он был, никто не знает. И что за дело у него было, тоже никто не знает. Так передают этот рассказ.


Будь это эпизод из дорамы, возможно, оказалось бы, что склады по ночам грабит кто-нибудь из принцев (или даже принцесс), тайком уходя из дворца. Или не грабит, а изучает нравы народа. А вы как думаете: что за секрет вор передал государю?

Via

Snow
К ВЕРШИНЕ
Ты родился, чтоб жить в шуме столиц, в милой тебе толпе,
А не чтобы презреть тысячи лиц, стоя на том столпе,
И не чувствовать, как тысячи птиц жмутся к твоей стопе.
Зачем же тебе сейчас так хочется ввысь?

Ты в колоде своей – просто валет, любящий свой уют,
Ты не смеешь сказать шулеру «нет», если тебя сдают;
Ты всегда полагал – солнечный свет любит лишь честный шут;
Зачем же тебе сейчас так хочется ввысь?

Ты оставишь свой дом, сумрак тепла, что создавал ты сам,
И как демон взлетишь, ширя крыла, в небо к чужим богам,
Словно доля тебя вновь повлекла в нерукотворный храм,
Как будто тебе случилось вырваться ввысь.

Ты взовьёшься к Нему, к медной стопе божьей прильнёшь лицом,
Но тебя оттолкнут, сбросят к толпе, тело набив свинцом –
И под щебет и смех птиц на столпе, перед своим концом
Поймёшь, что тебе всегда была суждена земля!

Сегодня - из сборника "Страстная суббота", конца 1980-х.

СЛОН
Я жил исправно и честно,
Я жил, не ломая стен,
Но мне становится тесно,
И я хочу перемен.
Себя я вкладывал в песни,
Но что получал взамен?
И мне становится тесно,
И мне надоел рефрен.

И город мой – набитый вагон,
В котором стоишь на весу –
А я хочу быть свободным, как слон
В слоновом лесу.

Как много людей повсюду –
И каждый несёт свой крест,
И видит в другом Иуду,
Бросая своих невест,
И каждый желает чуда
И ищет свободных мест –
Как много людей повсюду,
И каждый кого-то ест.

И каждый верит, что он силён,
И пьёт чужую росу –
А я хочу быть свободным, как слон
В слоновом лесу.

Любой желает свободы,
Никто не хочет пропасть,
Но всюду – стены и своды,
Повсюду – чужая власть.
Мы все из одной колоды –
Сплошная чёрная масть…
Любой желает свободы,
Но волен только упасть.

И каждый слушает собственный стон,
Прикованный к колесу –
А я хочу быть свободным, как слон
В слоновом лесу.

В часах неизвестной эры
Мы все – сыпучий песок,
Но нету на свете меры
Измерить подобный срок;
У каждого есть примеры
Героев, чей дух высок ¬
Мы ищем воли и веры,
А ходим – наискосок.

Так пусть мой путь идёт под уклон
И я себя не спасу –
Но, может быть, я – давно уже слон
В слоновом лесу?


В ПОГОНЕ ЗА СНАМИ
Скую клинок из дождевой стали,
Накину плащ из темноты ночи,
Надену шлем из луны…
Мой конь копытами разбил дали,
И я скачу, но больше нет мочи
Искать ушедшие сны.

Ты помнишь, ты приснилась мне как-то –
Не помнишь, нет, ведь снилась ты многим,
И чем я лучше других?
Ночь с половиной до конца акта,
И занавесом жестяным строгим
Разрежет раненный стих…

Пока не гаснут свечи на сцене,
Пока ещё картонный конь мчится –
Приснись ещё один раз!
И пусть станцуют вокруг нас тени,
Пусть не услышим, как зовёт птица
Последний, гибельный час!

Пусть разольётся мой клинок влагой,
Пусть расползётся небом плащ звёздный,
Луна взлетит в вышину:
Растаять под твоей рукой – благо,
Вернуться в тело и тепло – поздно,
Я верен лживому сну!


КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Спи, покуда можешь спать,
Эта ночь ¬– отец и мать,
Эта ночь – начало эры,
Где все кошки будут серы.

Спи под гул немой струны –
Этой ночью все равны,
Все честны и все верны,
Не умны и не смешны.

Ночь колышется едва –
Одноглазая сова,
И отряхивает крылья,
Осыпая звёздной пылью.

Спи, смотри цветные сны,
Ночью улицы скушны –
Все белы и все черны,
Все похожи и равны.

Спи, хороший человек,
Эта ночь – на целый век.
И земля кружится с нами,
Подгоняемая снами…

Via

Snow

На нашем сайте по японским религиям появился новый раздел: там собраны сочинения о бодхисаттве Каннон в разных жанрах: трактаты, стихи, молитвы, правила обрядов, храмовые предания, жизнеописания и поучительные истории с картинками. Кое-что туда собрано из постов этого журнала, но есть и новое.
Сегодня покажем здесь небольшую повесть с картинками XIV века – «Предание о Каннон-отроке» 稚児観音縁起, «Тиго Каннон энги».
Судя по заглавию, ее надо читать как храмовое «предание», энги. Обычно так называются повествования об истории храмов, о происхождении чудесных изваяний или картин. Если подходить так, то наша история – о том, почему в молельне Бодай-ин 菩提院 в городе Нара (одном из множества зданий большого храма Ко:фукудзи) бодхисаттву Каннон изображают в облике отрока. Но по языку и стилю повесть ближе к занимательным рассказам о:тоги-дзо:си, а по сюжету – к одной из разновидностей таких рассказов, а именно, к «повестям про отроков», тиго-моногатари. Это истории про монахов и их юных учеников и служек, не всегда, но часто любовные; распутные монахи в них ведут себя как томные кавалеры, а ученикам остаётся роль нежных дам. Не всегда отроки эту роль принимают, и тогда получаются истории о дружбе, или о мести, или о чем-то еще. Самый, кажется, знаменитый пример таких сочинений – «Долгая повесть в осеннюю ночь», где намешано всего: и про любовь, и про войну, и про богов… «Предание о Каннон-отроке» гораздо строже, распутство здесь если и присутствует, то только намёком. А вообще это история про чудо, сбывшееся и несбыточное, про учителя и ученика. И ещё про «уловку» бодхисаттвы. Отчасти повесть похожа вот на этот рассказ из «Стародавних повестей», только там герой – молодой монах, а тут старик.
Бодхисаттва Каннон здесь именуется длинным величанием: Великий Святой, Внимающий Звукам, почитаемый Свободный 大聖観音自在尊; в нём соединены два понимания того, что означает санскритское имя Авалокитешвара (происходит оно от «свободы» или от «звуков», «голосов»).

Предание о Каннон-отроке
В старину в нашей стране Японии, в краю Ямато, возле храма Хасэдэра жил досточтимый, знаменитый монах. Через окно прекращения неведенья и постижения сути неустанно созерцал он три тысячи миров в единой мысли; на помосте пяти образов становления тела за долгие годы пропитался благоуханием, принимая дар от будд, – так он усердно трудился, подвижничал по Закону Будды. Прожил шестьдесят с лишним лет, но некому было услужить ему, успокоить его сердце в нынешнем веке, пойти за ним по следам Закона Будды, помолиться, чтобы обрёл он плод просветления в будущей жизни, – не было у него ученика.
Монах сетовал: скудные блага унаследовал из прежних рождений! И три года каждый месяц ходил на поклонение Каннон, Внимающему Звукам, в храм Хасэдэра. Молился: даруй мне ученика, одного, кто служил бы мне, покоил моё сердце в нынешнем веке, а в будущем продолжил мой путь по следам Закона Будды! Но прошли полных три года, а ответа на молитвы не было. Монах, досадуя на Внимающего Звукам, молился ещё три месяца. Однако прошло три года и полных три месяца – а чудо так и не явилось. Теперь уже досточтимый досадовал на собственные прежние деяния:
– Вот ведь: Великий Святой, Внимающий Звукам, Почитаемый Свободный – наш господин, провожатый в Чистую Землю Высшей Радости, владыка мира Фудараку. Глубоки его милосердные обеты, спасает он даже великих грешников, даже отверженных! А потому его клятва – «Все равны, любой для меня – единственное дитя» – охватывает и меня тоже. Но пусть луна и не выбирает, в каких водах сиять, – в грязной воде ее свет не отражается. Как ни светел, ни чист солнечный круг милосердия Внимающего Звукам – в мутной воде живого сердца не засияет его отраженье. Сил мне не хватает, тучи моих грехов так и не рассеялись, и даже если он милосерден ко мне…
Хостинг картинок yapx.ru
Перед рассветом монах в слезах двинулся в обратный путь. И когда проходил у подножия горы Офуси, заметил отрока лет тринадцати или четырнадцати. А тот лицом воистину прекрасен, словно цветок, поверх лилового нижнего платья ¬– белое верхнее нараспашку, шаровары цвета сухих листьев, в руках поперечная флейта из китайского бамбука, играет он – и звуки льются из самого сердца. А волосы длинные, ещё не собраны в узел, так красивы, будто ночная роса на травах в восемнадцатый день восьмого месяца, будто ветви весенней ивы, спутанные ветром… Досточтимый глядит на него и не понимает: наяву ли это? Думает: уж не демон ли наслал наважденье?
Хостинг картинок yapx.ru
Но подошёл и спросил у отрока:
– Ещё глубокая ночь, а ты тут в горах, совсем один. Надо думать, неспроста! Кто же ты?
Отрок отвечает:
– Я, ваш слуга, жил при храме Тодайдзи [в городе Нара]. Ничего особенного: рассердил своего учителя и ночью тайком сбежал, куда ноги несут. А вы где живёте? О, если бы вы, досточтимый сжалились надо мной, взяли меня к себе! И разрешили бы стать вашим служкой… Я был бы рад услужить!
Монах обрадовался, говорит:
– Конечно, раз так! Идём со мной, по дороге обсудим остальное.
Хостинг картинок yapx.ru
И повёл отрока к себе в келью. Его товарищи-монахи возражать не стали, досточтимый радовался, утро сменилось вечером, а отрока искать никто не пришёл. И замысла своего он не изменил. Был отрок несравненно искусен и в стихах, и в музыке, шли месяцы и годы, монах всё радовался: вот как милостив к живым Каннон, Внимающий Звукам!
А на третий год в конце весны отрок вдруг заболел, четыре начала в теле его день ото дня слабели. И когда уже был при смерти, едва жив, отрок положил голову досточтимому на колени, рукой сжал его руку, и так, приблизив лицо к лицу, они горевали о скором расставании. И надо думать, последний наказ звучал воистину горько:
– Вот ведь: три года я все дни до заката проводил в келье сострадания-жалости, ночи до рассвета коротал за дверями терпения-сокрытия, утром и вечером учился у тебя милосердию – в какой новой жизни я это забуду?! Никогда не известно, умрёт первым старший или младший, – но если бы я прожил дольше, а ты уходил бы первым, я бы тебе сказал: пока жив, буду поминать тебя, поднося дары общине. Оказалось – пустые были мысли… Жалею я лишь о том, что ухожу раньше тебя. Говорят, учителя с учеником клятва связывает на три жизни – значит, в будущем веке мы снова встретимся! Послушай же: когда я перестану дышать, когда дух покинет тело, ты меня не зарывай в землю у Драконовых врат, не сжигай в дальних полях, а положи в гроб, закрой его и поставь в зале будд-хранителей. А когда пройдёт пять раз по семь дней, открой и посмотри.
Отрок договорил и дыханье его пресеклось.
Дух покинул тело, понапрасну истаял, как роса на северных травах. Каково же было сердцу досточтимого! – но ничего не поделаешь. Когда погибает птица, голос ее нежен, когда уходит человек, речи его дороги… Как бы там ни было, слова отрока монах принял как завещание, и скорбел, и толковал теперь только о будущем веке, а об обычных делах заботился мало. Кто глядит на цветы весенним утром – жалеет, что опадут, кто поёт о луне осенним вечером – досадует, что скроется она за облаками. А тут чудо явилось после трёх лет и трёх месяцев поклонения в Хасэдэра – надо думать, другой такой любви на свете не бывало!
Три года и три месяца пробыли вместе – конечно, станешь горевать, когда расстаешься! Лик, подобный луне, – за какими облаками сокрылся? Облик, подобный цветам, – каким ветром унесён? Младший ушёл прежде старшего – когда же слёзы высохнут на рукавах? Учитель разлучился с учеником – в какой день успокоятся горькие думы? О, как жаль! Старик остался доживать свой век, а юный умер!
Потом останки отрока положили в гроб и, как он завещал, оставили в зале будд-хранителей. Монах неустанно творил обряды, а люди собрались не только из ближней, но и из дальней округи – и за один день переписали «Лотосовую сутру». Поднесли общине, обратили заслуги к просветлению. Завершилась проповедь по случаю подношения – и досточтимый, полный горестных дум, открыл крышку гроба. А из гроба разнеслось благоухание сандала и алоэ – а отрок прежний свой прекрасный облик сменил на золотой образ Каннон Одиннадцатиликого. Открыл глаза – а взор сверкает, как молодые лотосы, улыбнулся – а уста ярки, как киноварь. Обратился к досточтимому и голосом чудным, как у птицы калавинки, молвил:
– Я – не из мира людей. Я владыка мира Фудараку, зовут меня Великим Святым, Внимающим Звукам, почитаемым Свободным. Чтобы спасти всех живых, кто связан со мною, я на время родился у подножия гор Хасэ. Ты много лет ходил на поклоненье, не оставлял решимости, и я явился тебе в облике отрока – одном из тридцати трёх обличий – чтобы связала нас клятва на два века [нынешний и будущий]. Через семь лет, осенью в пятнадцатый день восьмого месяца, я непременно приду проводить тебя – жди же, когда взойдёшь на девятый лотосовый помост в краю Высшей Радости!
Он сказал это, излучил сияние и исчез в небе, подобно вспышке молнии, скрылся в багряных облаках.
Хостинг картинок yapx.ru
Ныне это Каннон-отрок в молельне Бодай-ин в Нара. Кто даст клятву ему, Внимающему звукам, и станет приходить на поклоненье, тот обретёт заслуги, и Каннон будет милостив к нему. Таким и предстанет: в теле отрока. Если же кто перепишет «Лотосовую сутру» – тот за такую заслугу сам станет свидетелем: [каждый станет буддой!] – и Каннон тут же явится перед его очами в живом теле.
Будды трёх времён и в последнем веке помогают нам: таковы их исконные заслуги. И такова заслуга, коей свидетель – сам Великий Святой, Внимающий Звукам, наш почитаемый Свободный!


Рассказ начинается с описания монаха: его подвижничество следует наставлениям школ Тэндай и Сингон и нацелено на то, чтобы быть достойным служилым монахом, исполнителем обрядов. «Прекращением неведенья и постижение сути» (сикан, санскр. шаматха-випашьяна) в школе Тэндай называется основной способ созерцания, цель его – охватить единой мыслью всё многообразие миров в их истинной сути; подробнее об этом – тут. «Пять образов становления тела» (госо: дзё:син) в школе Сингон – пять шагов к осознанию единства подвижника с буддой: 1) найти в своём обычном человеческом уме «просветлённую сердцевину» (такую же, как у будды); 2) укрепиться в ней; 3) достичь ещё более глубокой «алмазной сердцевины» (такой, как у будды всех будд – вселенского Махавайрочаны); 4) осознать её; 5) стать буддой в полной мере, и сердцем, и телом, на деле выявить своё единство с Махавайрочаной, а значит, и со всем миром. Итог всего этого – способность «принимать дар» (кадзи), то есть достигать единства с буддами, бодхисаттвами, богами и направлять их чудесные силы на помощь людям. Подробнее об этом – тут. Всё это нужно, чтобы монах мог исполнять свои обязанности в храме, совершать обряды: конечно, эти упражнения совершенствуют человека, стараясь ради людей и ради страны, он накапливает заслуги, и всё-таки это совсем не значит, что после смерти он уйдет в нирвану. Поэтому дальше и говорится: раз у него нет ученика, то некому будет после его смерти молиться, чтобы он обрёл просветление; такие молитвы могут оказаться вовсе не лишними.
Говоря об отражении луны или солнца в водах чистых и грязных, монах цитирует широко известные сравнения: будда пребывает в сердце каждого из живых существ точно так же, как светило отражается в разных водоёмах (при этом наставники Тэндай чаще говорят о лунном свете, а Сингон – о солнечном).
Монах, видимо, под старость оставил службу и поселился возле храма Хасэдэра вдали от столицы. О нём, в отличие от героев более поздних «повестей об отроках», не сказано, что он сам был поэтом или музыкантом. Но судя по тому, как описана его подготовка, он, видимо, раньше совершал обряды в каком-то из государственных храмов и в домах знатных особ. А для человека из такого круга «покоить его сердце» значит в том числе и сочинять для него стихи, и исполнять музыку, всё это ожидается от хорошего «отрока». Успехи по части собственно Закона Будды не так важны, хоть «отрок» и числится учеником. Есть немало поучительных рассказов и монашеских жизнеописаний, где наставник перед смертью спешит передать ученику все свои знания и даже ради этого молится, чтобы отсрочить свой смертный час, – но здесь не тот случай.
«Четыре начала» в теле – земля, вода, огонь и ветер. «Терпение-сокрытие» 忍辱, ниннику – монашеская добродетель из того же ряда, что «сострадание-жалость» 慈悲, дзихи. Отрок говорит, что учился у наставника милосердному подвижничеству; тем самым, получается, что не только люди этому учатся у бодхисаттв, но и наоборот. «Драконовы врата» отсылают к знаменитым китайским пещерным храмам Луньмэнь, здесь речь идёт просто о горном храме. «Зал будд-хранителей» 持仏堂, дзибуцудо: – тот из храмовых залов, где стоят изваяния будд. «Когда умирает птица…» – переиначенная цитата из «Бесед и суждений» Конфуция (VIII–4): «Птицы перед смертью жалобно кричат, люди перед смертью о добре говорят» (перевод Л.С. Переломова).
Прихожане переписывают «Лотосовую сутру» по обычаю, ради благой посмертной участи умершего, и «обращают заслуги к просветлению», то есть молятся, чтобы благие последствия их работы помогли умершему отроку достичь просветления. «Девятый помост» – высший из тех, где возможно возродиться в Чистой земле. Тридцать три обличья Каннон перечислены в «Лотосовой сутре» в главе XXV.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0