Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,030

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
О том, как на горе Сёся монах-гость перестал есть и возродился в Чистой земле. О том, что подобные поступки не нужно хулить
В край Харима на гору Сёся неведомо откуда пришёл хранитель «Лотосовой сутры». Местные жители его, должно быть, пожалели, и он остался там на несколько лет. В особенности он полагался на одного из старших монахов. Как-то раз хранитель сказал:
– Я глубоко желаю встретить смертный час с правильными мыслями и возродиться в краю Высшей Радости, но срок свой трудно узнать, и я решил: покину это тело в час, когда у меня не возникнет посторонних ложных мыслей, пока я ещё не болею. Для этого можно сжечь себя или броситься в море, но это слишком трудно, страдания велики. Так что я решил: откажусь от пищи и скончаюсь спокойно. Я этого хочу всем сердцем, вот и рассказываю тебе. Смотри же, пусть это останется между нами! Я поселюсь в южной долине в укромном месте. Сейчас пока только затворюсь. А потом приму обет молчания, так что сегодня говорю с тобою в последний раз.
Старший монах, роняя слёзы, отвечал:
– Как печально! Если твоё решение таково, мне нечего сказать. Но ежели придёт час, когда ты усомнишься, подвижничая в одиночку втайне от всех, то приходи повидаться со мной!
– Не усомнюсь, – сказал хранитель. – Но если отступлюсь, то приду, чтобы ты меня выслушал.
Так они крепко поклялись, и хранитель ушёл, сокрылся.
Старший монах, жалея его и высоко ценя его редкую решимость, что ни день порывался пойти проведать хранителя, но сдерживался, чтобы не помешать ему; так прошло несколько дней. Когда минул седьмой день, пошёл искать то место, что назвал ему хранитель, и увидел: там построена маленькая хижина, чтобы мог войти только один человек, в ней сидит хранитель и читает сутру. Монах приблизился, спросил:
– Ну как ты, ослабел, тяжело?
А тот написал в ответ: «Несколько дней было очень тяжело, сердце ослабло, я думал уже, что пришёл мне конец, но два или три дня назад я нечаянно задремал и во сне явился юный служка, капнул мне в рот воды – и тело освежилось, сил прибавилось, и сейчас я нисколько не горюю. Если так пойдёт дальше, то и скончаюсь я так, как хочу».
Всё больше почитая его и завидуя ему, монах вернулся к себе, а потом – ибо случай был редкостный – всё думал о нём и так уж случилось, что рассказал своему доверенному ученику. Постепенно слухи разошлись, и монахи той горы пошли искать хранителя, чтобы завязать связь с ним.
– О, удивительно! Мы тоже затворим уста! – говорили они, но молчать не смогли. И в итоге по всему уезду разнеслись вести, из ближних и дальних мест стали собираться люди. Старый монах пришёл к хижине, вид имел самый виноватый, но уже не было человека, до кого не дошли бы слухи. А тот монах ничего не говорил, но лицо его было весьма печально, и старик безмерно сожалел и сетовал: это всё по моей вине!
И вот, не разбирая дня и ночи, какие-то люди глазели на хранителя, разбрасывали вокруг рис, кланялись и шумели; не похоже было, что всё это на пользу, но что поделать? А тот монах ночью исчез неизвестно куда. Толпа людей разбрелась по горе, всё обыскали, но никаких следов не нашли. Непостижимо! – говорили они. Потом, через десять дней или больше, когда люди, ничего не понимая, продолжали поиски, они на прежнем месте, в пяти или шести тан (около 50 м) от хижины, в густо разросшихся кустах нашли сутру Будды и бумажное платье – но больше ничего.
Это было три или четыре года назад, до сих пор на горе Сёся нет никого, кто не знал бы того хранителя. В последнем веке редки такие дела!
Вообще, коль скоро всевозможные грехи имеют причину в этом теле, то разве такое желание – покончить с собой и возродиться в Чистой земле – чем-то сомнительно? И всё же есть обычай замутнённого мира: стремление к тому, что не есть твоя доля; кто хулит таких людей, говорит: в прошлой жизни они ни с кем не делились едой, вот им и воздалось, лишились они своей доли, сами собственными глазами видят, каково это! Другие же говорят: это небесные демоны сбивают с пути их сердца, чтобы напугать людей, испортить им будущий век! Воистину, трудно познать наследие прежних деяний, но если говорить так, то любое подвижничество должно нести радость и довольство. А на деле всякое подвижничество – это воздержание от желанного и приятного, оно в основе своей мучительно для тела, тягостно для сердца. Должно быть, воздаяние так определено, что подвижник всегда огорчает других людей. Что уж и говорить о тех деяниях, которые создают причины стать буддами или бодхисаттвами! Для всех них Закон важен, а собственная доля ничтожна. Если же не идти по их стопам, тогда ничтожны окажутся наши помыслы, не так ли? Не надо хулить того, чего ещё не изучили как следует.
Наш учитель Шань-дао, патриарх-наставник памятования о будде, – человек, обретший свидетельство просветления в земном теле. Он возродился в Чистой земле, тут никаких сомнений быть не может. Но он покинул это тело, бросившись наземь с верхушки дерева. Надо думать, в пример другим он не стал бы делать дурного!
А ещё в «Лотосовой сутре» (в главе «Царь Врачевания») говорится: если сердце человека пробудилось и он решился искать просветления-бодхи, то пусть палец руки, палец ноги поднесёт буддам как дар! Это ценнее, чем поднести в дар страну, город, жену и детей, а также наследника, державу и всяческие сокровища, – сказано там. Если задуматься над этими словами, то ведь сожжение тела, сдирание кожи – всё это оскверняет. И какая в этом польза для будд? Можно сказать: такие дары менее ценны, чем один цветок, их трудно сравнить с одной щепоткой благовоний; но если решимость глубока, человек терпит страдания и должно быть, по этой причине его деяние становится великим подношением.
Так что если у человека пробудились в сердце беззаветные помыслы, он думает так: сказано же – дар лучший, чем наследник и земля-страна, должно быть, для таких, как я, это трудно! Это тело – моё. И всё же оно подобно сновидению, оно иссохнет впустую. Зачем ограничиваться одним пальцем? Если уж так, брошу тело и жизнь свою на Путь Будды, за один час страданий уничтожу грехи бесчисленных рождений и смертей, будды мне помогут и защитят, и я смогу встретить свою кончину с правильными помыслами! Если такая решимость глубока, люди прекращают есть, сжигают себя, топятся в море – и какова бы ни была причина милосердных обетов будд, разве будды не подадут им руки?
А потому даже в нашем веке, когда люди принимают смерть, подвижничая так, чуется аромат нездешних благовоний, набегают багряные облака, являются чудесные знаки, и таких примеров немало. Вот и в этом рассказе служка окропил монаха водой – разве это не было свидетельством?
Нужно с почтением верить. Что пользы в сомнениях? Дело же не только в том, что люди сами не верят в то, что не сообразно их собственным помыслам; они ещё и смущают верующие сердца других, а это – предел глупости.

Via

Snow

Из домашнего альманаха "Общая тетрадь", выпуск 12 (1983 год)

ФРИНА
(рассказ в письмах)

«Жужжит и вверх стремится духов
Летучий рой…»
(Софокл)

1
Гиршенау, 5 мая 189…
Дорогой Мишель!
Казалось, совсем недавно мы расстались с тобою и твоей прелестной сестрой – ан я уже за тысячи вёрст от тебя. Даже не верится, что все дорожные мытарства уже позади. Не берусь описать тебе, какую мерзкую картину представляет собою Польша из вагонного окна. Местные грозы в начале мая произвели подлинный потоп. Только здесь я понял, какая прекрасная вещь – чувствовать твёрдые рельсы под колёсами, иначе бы я разделил с Бонапартом все тяготы пятой стихии.
Мне попался удачный попутчик – немец, направлявшийся сюда же в Гиршенау и носящий забавную фамилию Цуккергриммель. Впрочем, не мне осуждать его имя, ибо в настоящее время он – мой гостеприимец; его квартира оказалась гораздо удобнее пансиона, где я рассчитывал расположиться. Из неё и пишу тебе. Более забавного дома я не встречал; ранее он принадлежал некоему барону (известно ли тебе, что как всякий немецкий дворянин за нашей границей превращается в барона, так и я здесь превратился в князя; впрочем, этот барон был настоящий), который начисто разорился, застрелился, а семейство его поразлетелось, продав квартиру г-ну Цуккергриммелю. Это – подобие критского лабиринта, и я не удивлюсь, если в нём обнаружится и Минотавр, разумеется, аккуратный вегетарианец, потребляющий исключительно шпинат, картофель и пиво. Так или иначе, я доволен новым местом; но может ли чужеземный уют заменить мне родной дом… оба моих родных дома, считая ваш, может ли кто-то заменить мне Машу? К ней прилагаю письмо в этом же конверте.
Теперь о деле. Никаких следов Травина найти пока не удалось; он если он и впрямь где-то здесь, то от меня он не уйдёт. Я не так прост, чтобы упустить тридцать тысяч, которые принадлежат мне по праву первооткрывателя его аферы. Тысяча поклонов твоей матушке и 10000 поцелуев маше.
Искренне твой
Ал. Бородов

2
Там же, 10 мая
Дражайший Мишель!
Ну не индейка ли судьба? Травин здесь, т.е. здесь обосновался, но укатил на две недели в Берлин. Однако теперь он у мен я в руках. Он, оказывается, близкий знакомый моего милейшего Цуккергриммеля. Представь себе моё изумление, когда я узнал, что познакомились они за столоверчением – тут это единственное развлечение, за исключением карт.
Есть здесь некий фон Рюбек, у нас бы слывший бароном, а на деле-то и «фон» он, кажется, липовый; гол как сокол, отставной лейтенант, кривой, но уж его единственный глаз! Не дай Бог во сне увидеть – чистый сатана. Он и хвастает своим умением вызывать духов, и по уверениям Цуккергримеля, показывал ему Наполеона и Фридриха Великого, а также дал ему возможность поговорить с покойной бабушкой. Ну, это, действительно, незаурядный шарлатан – заставить своего призрака разговаривать! В ожидании Травина зайду к нему – нас представят друг другу и, если повстречаюсь с Юлием Цезарем, сообщу тебе, что он думает о классических гимназиях.
На этом кончаю: здесь всё так аккуратно, что никак нельзя опоздать к столу. Поклоны и поцелуи матушке и сестре в известных тебе количествах.
Кнезе фон Поротофф.

3
Там же, 17 мая
Дорогой мой Мишель!
Я писал тебе неделю назад о фон Рюбеке, местном чародее. Представь себе, мы с ним встретились в тёмной комнате, и он оправдал свою славу. Ты спрашиваешь о Цезаре – какой там к чёрту Цезарь! Он вызвал Его пр., и тот на чистейшем русском языке сообщил мне, что Рок предопределил Травину лишиться не тридцати, а всех ста тысяч при моём участии! Ты будешь смеяться, но это выглядело действительно внушительно. Чёрт его знает, может, духи и впрямь являются – я узнал на Его пр-ве каждую бородавку; если он не врёт, то скоро, скоро мы с Машенькой (целую её ножки) сыграем свадьбу с княжеским размахом. Травина ждать ещё неделю; ехать в Берлин призрак не велел.
А знаешь, что самое забавное? Фон Рюбек заявил, что я сам обладаю способностью вызывать духов, и обещал за приличное вознаграждение научить меня своему искусству. Я ответил, что, мол, держи карман шире. Тогда он показал мне (без беседы) некую древнюю царицу или куртизанку в стиле и одеяниях Фрины Семирадского. Впечатление, признаюсь, сильное, но что толку в бесплотном духе, особенно если он обладал такой плотью! Лишь томление духа (моего, а не загробного). Кроме того, я верен твоей сестрёнке, как никогда (прилагаю письмо к ней в этом же конверте). Постарайся и ты описать ей страдания моего сердца вдали от неё.
Ваш преданный А.Б.

4
Там же, 30 мая
Михаил Петрович!
Письмо это никому не показывай. Я не стал бы тебя просить, да при всей моей уверенности не могу не перестраховаться. Травин у меня в руках!!! Он здесь, он мне попался! Подробности после. А у Фрины, с которой я имел непродолжительный разговор в комнате фон Рюбека, надо признать, прелестный голос и отличный французский язык – куда до неё твоему покорному слуге! Но я храню верность.
А.Б.

(Здесь несколько писем отсутствует)

5
Там же, 12 июля
Милостивый государь, Михаил Петрович!
Какое Вам, собственно, дело до моих (моих и трижды моих!!!) дел с Травиным и тем более с фон Рюбеком? Да, Вы всё правильно поняли. Да, я разрываю помолвку и приношу свои извинения, но не могу лгать Вашей сестре, будто продолжаю любить её. Если Вам угодно удовлетворения – приезжайте сами, я в Россию не вернусь. Если так, то поторопитесь, ибо скоро мыс Фриной уедем в Париж. Я также буду рад видеть Вас, поскольку Ваше недоверие, более того, неверие в существование моей возлюбленной оскорбительно как для неё, так и для меня! Да-с!
Александр Бородов

6
Страсбург. 5 августа
М.Г.!
Мне неду дела до Ваших заевлений. Я не сумашедший, но сщасливейший из смертных тем более что бессмертен. Жду Вас тут до сентября. С двадцати шагов!!!
Александ бородов

7
Страсбург, 20 августа
Глубокоуважаемый господин князь Михаил фон Слободски!
С великой скорбью сообщаю Вам, что общий наш друг князь фор Боротофф находится здесь, в Страсбургской психиатрической лечебнице, и состояние его признано безнадёжным. Он бредит Античной Грецией, куртизанкою или королевою Фриной, г-ном фон Рюбеком, нашим общим знакомым, большим шутником, который и дал мне знать (после того как ему дали знать из лечебницы) о прискорбном состоянии нашего общего друга. Со стыдом признаюсь, что здесь есть часть и моей вины – не зная особенностей русского характера и воображения, мы с г-ном фон Рюбеком подшутили однажды над князем фон Боротофф с помощью гипнотических опытов, не подозревая, к сколь трагичному результату может привести наша шутка. Виною всему наша неосмотрительность и чрезмерная впечатлительность князя, и мы приносим Вам и всем родственникам князя свои глубочайшие извинения, хотя доктор Пляффке и сказал мне, что душевное заболевание назревало уже давно. засим покорнейше прошу Вас выслать по прилагаемому адресу денег на содержание господина князя фон Боротофф в лечебнице, ибо все его деньги увёз некий Трафин, негоднейший человек и жулик, воспользовавшийся сначала доверием моего бедного друга фон Рюбека, а затем – несчастного князя. Пока пребывание князя в лечебнице оплачиваю я, но моих средств, как Вы понимаете, меньше, чем моих совершенно искренних чувств.
С нижайшим почтением
Генрих-Теодор-Август Цуккергриммель.

8
Тот свет, 30 августа
189… года от т.н. «Р.Х.»
Госпоже Марии Петровой дочери Слободской.
Как видите, милостивая государыня, я не забыла вашей непочтительности и недоверия к моему присутствию на спиритическом сеансе у графини N. Теперь вы достойно наказаны за свой скептицизм, а ваш прелестный жених, достойный, несомненно, лучшей участи, нежели та, которую сулил ему брак с вами, счастлив. Однако я не жестока, и пусть благая участь Александра послужит вам утешением.
С торжеством
Мнесарета (Фрина)
Афинская.


Via

Snow

Ещё задолго до реставрации Мэйдзи, в 1837 году, молодой Мацукава Хандзан выпустил серию книжек, текст к ней написал Киро:тэй Рикимару 鬼拉亭力丸. Называется она «Зерно изящества в рукотворных предметах» 造物趣向種,
«Цукуримоно сю:ко:-но танэ». Если вглядеться в то, что мы вокруг себя видим каждый день на кухне, на письменном столе, во дворе и так далее, можно разглядеть, как многие вещи похожи на кого-то живого. А можно напугать или повеселить родных и знакомых, соорудив такое из подручных предметов.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так из вороха писем, разных бумаг и письменных принадлежностей получается театральный персонаж Самбасо: (о нём было тут https://umbloo.livejournal.com/122349.html и тут https://umbloo.livejournal.com/122600.html)

Хостинг картинок yapx.ru
А из красивых пакетов и принадлежностей для макияжа – государыня Дзингу

Хостинг картинок yapx.ru
Из кухонной посуды и полотенец – бог Дайкоку, журавль – из вееров, жаба – из дорожного баула

Хостинг картинок yapx.ru
Эта компания отопительных и осветительных приборов (если мы верно поняли, что они такое) разыгрывает сцену из пьесы «Отмщение Обезьяньего острова» 猿島敵討, «Саругасима-но катакиути»; рядом с тем героем, который указывает, куда идти двоим другим, написано, что он создан не абы кем, а Нива То:кэем, знаменитым художником рубежа XVIII-XIX веков.

Хостинг картинок yapx.ru
Доспех из вееров, богомол из метлы и щёток и т.д.

Хостинг картинок yapx.ru
Танцор в костюме для придворного танца «Гэндзё:раку» – кажется, из занавесок. И как ему положено, со змеёй!

Хостинг картинок yapx.ru
Тут уже мы не поняли, из чего ворон и органчик; паук из бутылки, меч на стойке – из стрел?

Хостинг картинок yapx.ru
И как же без слона…

Хостинг картинок yapx.ru
А этих героев узнаёте?

Из следующего выпуска той же книги, тут уже и сборные персонажи, и отдельные вещи, увиденные в необычной роли, и поэтические сравнения, представленные наглядно.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Бог Эбису из бочек, в пару к Дайкоку

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Седло-бабочка и цветы-стрелы

Хостинг картинок yapx.ru
Орёл из деталей доспеха и ирисы из гард для меча

Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow
Добровольной смерти, как и лёгкой смерти, строго говоря, по буддийским меркам не бывает: смерть есть страдание, и когда кто-то выбирает смерть (меньшее зло, как ему кажется, в сложившихся обстоятельствах), то сам этот выбор обусловлен прежними грехами. Но где грань, между желанием умереть и предчувствием скорой смерти, между страхом самой кончины и страхом «будущего века», нового дурного перерождения – на все эти вопросы однозначного ответа нет, остаётся только разбирать примеры, что и делает Тё:мэй.

О том, как некий учитель созерцания отправился на гору Фудараку. О досточтимом Като:
В наши дни жил человек по имени Сануки-но самми. Муж его кормилицы много лет желал возродиться в Чистой земле и вступил на Путь. В сердце своём он думал: таковы условия жизни в этом теле: в любом деле всё может пойти не как рассчитывал. Если, допустим, я тяжело заболею, в последний час буду думать не о том, о чём надо, и очень трудно будет мне исполнить исконный замысел. Только если умру, пока не болею, встречу смерть с правильными помыслами! И решился сжечь себя.
А выдержу ли? – подумал он, раскалил докрасна две мотыги, зажал подмышками справа и слева, какое-то время держал, тело стало обугливаться – но больше не выдержал. Тогда он сказал: ну и ладно! И раз не удалось, оставил этот замысел. Он думал: я себя обжёг лишь слегка, и всё-таки не сумел расстаться с этой жизнью, отправиться в Чистую землю. Я глупец, и что, если в последний час сердце моё усомнится? А гора Фудараку – в нашем мире, туда можно добраться в этом теле. Так что отправлюсь туда!
И тотчас оставил службу, ушёл в край Тоса, там раздобыл новую лодку, утром и вечером садился в неё и учился ею править. А потом договорился с моряками: скажите мне, когда задует устойчивый северный ветер. Дождался такого ветра, поставил на лодке парус и совсем один отплыл на юг. У него были жена и дети, и когда он задумал такое дело, они не смогли этого так оставить, искали, куда он скрылся, но напрасно, плакали и горевали.
Люди нашего века считали: в сердце его решимость была не мелка. И он наверняка прибыл туда, куда собирался.
При государе Итидзё-ин жил отшельник по имени Като:, он тоже на такое решился и вдвоём с учеником отправился на Фудараку; быть может, до того человека дошло предание о нём, и он пошёл по стопам Като:.

О том, как некая дама отправилась в храм Тэннодзи и утопилась в море
При государе Тоба-ин две дамы из государева рода, мать и дочь, вместе служили при дворе. Так прошли годы, и дочь умерла прежде матери. Та тосковала и горевала безмерно. Какое-то время её знакомые дамы говорили: велико же, должно быть, её горе, и тому есть причина! Так минули год или два. Горе матери ничуть не утихло, наоборот, день ото дня делалось всё чаще случалось так, что по службе она плошала. Не понимала, когда надо избегать запретных слов, с утра до вечера едва сдерживала слёзы, и всё это на глазах у людей; дамы стали шептаться, осуждая её: такого уже нельзя понять! Кажется, пора бы ей и привыкнуть к своей потере…
И вот, на третий год однажды вечером, никому не сказавшись, она вдруг тайно покинула дворец, взяла с собой лишь узел с одной сменой одежды и коробку с личными вещами, да одну служанку. Миновав столицу, они пошли в сторону Тобы, служанка ничего не понимала, а госпожа всё шла и шла, а когда солнце село, остановилась в месте, что зовётся Хасимото. Когда рассвело, снова двинулась в путь И так дошли они до храма Тэннодзи [близ Нанива, у моря] и временно поселились в чьём-то доме.
– Я хотела бы здесь семь дней молиться, памятуя о будде. Когда уходила из столицы, я не предполагала этого. Нас только двое, я и служанка.
Так сказала дама и отдала хозяевам дома одно из своих платьев. Те сказали: вот и хорошо. Таков был теперь замысел госпожи.
Она каждый день бывала в храме, с поклонами обходила вокруг него, не думая ни о чём другом, от всего сердца молилась. Коробку и два платья преподнесла в дар останкам будды.
Когда прошло семь дней, дама собралась возвращаться в столицу. В сравнении с тем, каковы были мои мысли раньше, сердце моё теперь замечательно прояснилось, чувствую себя хорошо. Останусь здесь ещё на семь дней! – решила она, отдала ещё одно своё платье и провела в храме дважды по семь дней. Потом спросила: а можно ли остаться ещё на семь дней? И отдала ещё одно платье. Хозяева домика говорили: что же вы так, каждый раз меняете ваш замысел, вы ведь уже с нами расплатились, пока хватит! Но дама настаивала: так мне не придётся возвращаться, чтобы потом расплатиться с вами! И вот, трижды семь дней она провела в молитвах, не помышляя ни о чём другом.
А когда срок исполнился, сказала так: теперь мне придётся вернуться в столицу, так покажите мне знаменитое море у Нанивы, хочу посмотреть! – Хорошо! – ответил хозяин дома и проводил её к берегу, там они сели в лодку и поплыли. Как любопытно! – говорила дама. – Ещё, ещё немного! И так нечаянно хозяин вывел лодку далеко в открытое море.
Там госпожа, обратившись лицом к западу, какое-то время молилась, а потом вдруг бросилась в море. Ох, беда! – растерялся хозяин, попытался её вытащить, но она камнем пошла ко дну. Странно! – думал он в тревоге, заметался, но тут на небо набежали облака, покрыли лодку, раздалось чудное благоухание. Хозяин с великим почтением и жалостью в слезах повёл лодку обратно.
В тот час на берегу собралось множество людей, они смотрели вдаль. Хозяин сделал вид, что ничего не знает, спросил – и ему ответили: в открытом море явились багряные облака!
Тогда он вернулся домой, посмотрел, что оставила гостья, и нашёл листок, где её рукою были записаны сновидения. «В первые семь дней я видела, как явились Дзидзо: и Рю:дзю. Во вторые семь дней видела, как явились Фугэн и Мондзю. В третьи семь дней видела, как Амида, прошедший свой путь, и с ним множество бодхисаттв пришли за мной».

Via

Snow
СЛАВА
Уже совсем стемнело, когда в тесной квартире, которую снимал тогда Реттер, зажглась лампа и осветила четверых молодых людей за столом у окна: хозяина, подрабатывавшего в газете, Гиббсона, художника, Аллерсона, младшего из знаменитой актёрской династии Аллерсонов, и Ладиша, маленького щуплого студента, прозванного за белёсые волосы и красноватые глаза «Кроликом». Друзья сидели уже не первый час – редко выдавались вечера, когда все они могли быть свободны. На столе стояли мутные стаканы с пивом – единственным доступным им тогда напитком, и валялись куски хлеба и дешёвой колбасы. Скудость угощения не мешала им философствовать. Разговор шёл о том, что остаётся от человека после смерти, Реттер утверждал, что перегной, Гиббсон – что его произведения, Аллерсон назвал семью, а Кролик, запинаясь, горячо заявил, что слава, и процитировал какого-то древнего автора.
– Слава… – задумчиво протянул Гиббсон. – Вы знаете, ребята, я не тщеславен, но сейчас она мне совершенно необходима.
– Зачем же? – спросил с усмешкою Реттер. – Тебе хочется, чтобы тебя узнавали на улице? По-моему, это проходит ещё в старших классах.
– Почему? – возразил Ладиш, и его бледное маленькое лицо стало серьёзным. – Иногда этого очень хочется и вполне взрослым людям.
– Да зачем же?
– Ну как тебе сказать?.. Если ты больше ничем не примечателен, если никто не хочет и смотреть на тебя, то поневоле стремишься стать?..
¬ Александром Македонским? – подсказал Реттер.
– Почему бы и нет? Я всегда хотел прославиться. Конечно, великим полководцем нашему брату не стать, сейчас не наполеоновские времена, но как приятно иметь на груди Военный Крест! На тебя сразу начинают смотреть по-другому.
– Прошу прощения, тебе нужно, чтобы все на тебя смотрели по-другому, или это относится только к Фриде? – уточнил Реттер прежним тоном. Лицо Кролика на минуту порозовело, белые бровки сурово сдвинулись, и, оскалив мелкие зубы, он запальчиво спросил:
– Почему бы и нет?
– Эх, брат, – сказал Гиббсон, вертя вокруг оси жёлтый абажур настольной лампы, расписанный им самим, – боюсь, что для неё Крест – бесполезная побрякушка. Её, конечно, можно покорить, но уж никак не орденами.
Ладиш тоскливо посмотрел на Гиббсона. Легко ему говорить – сам-то он красив, очень красив: с круто вьющимися тёмными кудрями, серыми прозрачными глазами, высокий, загорелый, узкобёдрый. О нём вздыхала не одна девица, однако сам он очень редко обращал на женщин внимание и, следует признать, ничуть не выделял в этом отношении и Фриду. И всё же напрасно он снова напомнил Ладишу о его внешности; Кролик сам знал, что на него женщинам и смотреть противно, но мало ли кто был некрасив! Юлий Цезарь был лысым, а отец Аллерсона при всей своей невзрачности женился на красавице-примадонне, став знаменитым артистом. Некоторые теперь уже не могли понять, какова была в молодости мадам Аллерсон, но Ладиш, как все безобразные люди, обладал вернейшим вкусом на чужую красоту – он мог увидеть в старухе бывшую фею или различить в десятилетней, худой и невзрачной девочке будущую красавицу-невесту.
Аллерсон разрядил обстановку:
– Слава богу, войны пока нет, и Военный Крест никому из нас не светит. Но я верю, что Кролик ещё прославится своими стихами больше, чем любой генерал.
Ладиш покраснел: он очень редко показывал свои стихи друзьям, и ещё реже верил, когда их хвалили.
– Да, – промолвил Гиббсон, – поэзия – это искусство. Но стихи Кролика, не в обиду ему будь сказано, старомодны. Впрочем, сейчас такие любят – нечто вроде «ретро». Но я считаю, – он хлопнул ладонью по столу, едва не смахнув стакан, – что нужно бороться за новое в искусстве. («Довольно старая мысль», – тихонько буркнул Реттер, откусывая от бутерброда). Слава нужна мне лишь для того, чтобы даже наши обыватели признали сферизм. Ведь только на шаре можно написать картину, которую видишь со всех сторон, как статую, – и в то же время она остаётся картиной!
– Глобус придумали уже довольно давно, – снова перебил Реттер, но художник не слышал его, увлечённый собственным замыслом:
– И с одной точки зрения на картине-сфероиде – предположим, это портрет, – видно прошлое изображённого лица, с другой – настоящее…
– А будущее, г-н пророк?
– Дойдём и до этого! Я ещё сам не знаю, во что разовьётся сферизм, – во всяком случае, в нечто великое. Но для развития ему нужны силы, нужны сторонники, приверженцы. Пусть они вначале ищут только известности, хотя бы и скандальной, на этом поприще – для этого мне и необходима слава: чтоб, завидуя мне, в сферизм втянулись другие художники, чтобы он стал модным течением. Но потом, в поисках новых путей и возможностей, люди поднимут сферизм на небывалую высоту. А тогда пускай меня и забудут – мне всё равно, я сделал своё дело!
– Нет бога, кроме шара, и Гиббсон – пророк его, – ухмыльнулся Реттер, но Аллерсон оборвал его:
– Зачем ты высмеиваешь всех? Ведь Гиббсон и впрямь талантливейший художник. Вот бы мне хоть частицу его таланта! – карие добрые глаза на мягком лице молодого человека сделались задумчивыми и грустными. – Ведь вы же сами знаете, какой из меня артист? Ни таланта, ни страсти, ни любви к сцене.
– Почему же ты не уйдёшь из театра? – спросил Кролик. Аллерсон печально покачал головою:
– Вы плохо знаете моего отца. Для вас он только бывший Гамлет и нынешний Лир. Впрочем, на сцене он в самом деле перестаёт быть самим собою. Он – настоящий артист, от рождения и по наследству – его родители тоже играли, в своё время они были очень известны.
– Это я знаю, – ответил Реттер и, отхлебнув пива, спросил: – Но разве ты сам не говорил нам, что ты – приёмный ребёнок? Поэтому он и заставляет тебя играть, против воли, только ради его фамилии.
– Его фамилия – это ж он и есть, когда он, конечно, не Отелло, – хмуро ответил Аллерсон, ничуть, казалось бы, не смутившись, – он и усыновил меня ради того, чтобы передать свою фамилию. Если я брошу сцену – что с ним будет! Он ни на минуту не может допустить, что сцена сможет обойтись без его фамилии, что я, для которого он вместе с матерью столько сделал, не буду артистом. Для него это позор!
– Что за ерунда! – воскликнул Гиббсон. – Позор – делать что-нибудь противное своему призванию, а если ты не чувствуешь призвания быть актёром – плюнь!
– Хотя, – добавил Кролик, – ты же совсем неплохо играешь, у тебя, наверное, есть талант.
– Талант! – горько усмехнулся Аллерсон. – Это навык, вроде навыка чистить картошку или там готовить котлеты. Но если я не выношу, скажем, сырого фарша! Однако, чтобы отец с матерью – а они мне как родные, – не огорчались, я не бросаю сцену. Я должен стать знаменитым артистом во что бы то ни стало. Уже и так отец переживает, что меня не хвалят в газетах. Вот почему мне необходимо прославиться.
– Через силу?
– Хоть через силу.
Гиббсон повернулся к Реттеру:
– А ты, разве ты не желаешь славы?
Тот нахмурился и скомкал длинными пальцами кусок хлеба.
– Я никогда не желаю недостижимого. Я не умею писать стихи, рисовать круглые картины, не могу запомнить монолог «Быть или не быть?» дальше первой строчки, и генерала в крестах и звездах из меня тоже не получится. Это ваше дело. Мне не нужна слава, я простой парень, каких тысячи, ничем не примечательный, сыт – и слава богу. Знаете, – он вдруг сорвался на крик, – не будь вы моими друзьями, я ненавидел бы вас!
– За что? – изумился Аллерсон.
– За то, что вы идёте другой дорогой, чем я. Вы шествуете к славе, к выделению из общих рядов; а я – один из тех, кто остаётся в этих рядах, кому не подняться над другими, сколько ни тужься. Слава – жестокая вещь. Вспомнит ли меня великий основатель сферистсткой школы, великий актёр, великий поэт десять лет спустя? Нет! Слава – предательство по отношению к таким бездарностям, как я!
Выкрикнув эти слова, Реттер взмахнул костлявыми руками и, схватив пивную бутылку, вылил её себе в рот. Одновременно Гиббсон грозно поднялся со своего места.
– Что ты несёшь? – рявкнул он; ноздри его раздулись, ясные глаза потемнели от гнева. – За кого ты нас принимаешь? Если ты хочешь, чтобы я это сказал, – да, ты бездарен! Но это не помеха нашей дружбе. Только какая-нибудь Фрида могла бы бросить человека только потому лишь, что он не умеет писать или ваять!
– И Фрида бы так не поступила! – откликнулся Ладиш горячо, но неуверенно.
– Ну ладно, – сказал Аллерсон, – мы сами виноваты. Дай мне руку, Реттер, хотя бы потому, что я тоже бездарен, и если прославлюсь, то не ради себя!
Реттер, уже овладевший вполне собою, с вечной своей усмешкой подал ему руку. Гиббсон снова опустился на стул, потом наполнил стаканы и, вновь поднявшись, провозгласил:
– За то, чтобы все мы прославились! За нашу грядущую славу!
Ладиш чокнулся так истово, что расплескал пиво; грустно звякнул стакан Аллерсона. Помедлив, Реттер тоже угрюмо чокнулся и выпил.
Вскоре гости разошлись. Реттер проводил их до подъезда, вернулся, стряхнул со стола крошки и колбасные шкурки и достал лист бумаги, наполовину уже исписанный мелкими строчками. Он писал репортаж о сегодняшнем футбольном матче, на котором он, впрочем, не был…

********

Выйдя из дому, Аллерсон вздохнул. Не то чтобы ему не хотелось идти на службу – она была необременительна. Когда после смерти того, кого он всю жизнь называл отцом (да и теперь про себя звал так же), он поступил на это тихое, спокойное, бумажное место, где ему наконец-то можно было не потеть под фонарями, не чувствовать на лице жир грима и замазку искусственного носа, не носить пышный, безжалостно режущий под мышками костюм, не ожидать с нетерпением аплодисментов зала, погружённого в гробовую тишину, в которой слышалось лишь шелестение программок и что-то похожее на тихое чавканье, – и главное, не притворяться каждый день, ни героем, ни злодеем, ни весёлым шутником, ни угрюмым меланхоликом, ни – артистом, – когда после всего этого он засел в канцелярии, то почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение. Первое время он ещё страдал от нечастых вопросов: «Вы не родственник знаменитого Аллерсона?» – но потом научился (всё же актёрская школа!), искренне глядя в глаза собеседнику, отвечать: «Нет, к сожалению, только однофамилец».
И всё-таки ему чего-то не хватало; иногда становилось стыдно перед мёртвым отцом, перед «родом»… Подходя к остановке, он встретил соседа; они поздоровались.
– Не читали сегодняшнего фельетона в «Голосе»? Здорово там наш Реттер им задал!
– Нет, – ответил Аллерсон. За завтраком он не успел просмотреть газеты, а «Голоса» и вовсе не выписывал; Реттера он не видел бог знает с каких пор, лишь слыша порою его имя в беседах сослуживцев – там оно упоминалось с любовью и уважением.
Он спустился в метро, с облегченьем шагнул в набитый вагон с просторной, но безобразной платформы с пилястрами и медной драпировкой на месте бывшего портрета. Сесть, конечно, не удалось, но к этому он привык. Он не женщина, да и не имел обычая читать в поезде. Зато Аллерсон любил рассматривать читающих пассажиров: угадывать по лицам, у кого какая книга. Большинство сегодня читали шестую страницу «Голоса», и лица были ухмыляющимися и злорадными, только один растрёпанный человечек в ядовито-зелёном галстуке с негодованием комкал лист. Постепенно Аллерсон отвлёкся от них – даже заметил, что всё-таки большинство читают что-то иное, а «Голос» заметился только благодаря реплике соседа.
После очередной станции рядом с ним оказалась Фрида. Она почти не изменилась за эти четыре года: рыжие волосы чуть потускнели и уже не были такими солнечными, но светло-голубые глаза остались по-прежнему искристыми и хитрыми. Аллерсону было приятно видеть её, но он предпочёл бы ограничиться приветственными взглядами, а Фрида, наоборот, торопилась начать разговор. Аллерсон слушал её, перебирая в уме предстоящие дела: что – что, а равнодушие к женщинам сцена ему дала, убив восхищение и наскучив тем, что Ладиш некогда с таким забавным страхом именовал «наслаждением».
– Кстати, ты не встречала Ладиша?
– Кролика? Нет, я года три как потеряла его из виду – он мне тогда страшно надоел. Хорошее всё же было время… Теперь-то я старуха.
– Ерунда!
– Нет, правда, хорошо быть совсем-совсем молодой. Тогда все мы были такими смешными. Кстати, говорят, Реттер выдал сегодня в газете нечто потрясающее.
– Ты с ним видишься?
– Что ты! Где мне. И с тобою-то чудом встретилась, а так мой никуда меня не отпускает – как в серале. Ты всё играешь?
К счастью, Аллерсону было пора сходить, и он обошёлся без ответа на этот неприятный вопрос. На службе его приветствовал Миллер, наиболее приятный из всех «коллег», как в шутку сам этот Миллер называл всех работников конторы, преимущественно, впрочем, уборщиц. Как всегда, он сидел с газетой, а счета были отброшены на дальний край стола; но вопреки обыкновению, сегодня он не разгадывал кроссворд, а фыркал над какой-то статьёй.
– Привет! Видел?
– Что?
– Бери газету, чудак, там Реттер отбрил всех этих сферистов, всю их выставку – может, они и не плохи, я не видел, но благодарен этим мазилкам уже за удовольствие прочесть эту штуку!
Аллерсон взял протянутый «Голос». «Эта штука», то есть фельетон на последней странице под названием «Ссудный день», ехидно повествовал о том, как Реттер, не успевая написать вовремя, в последний день редакторской отсрочки пошёл на выставку сферистов.
«Я – писал Реттер, – знал кое-кого из них – совсем недавно они намеревались въехать в искусство на белом коне, но не заметили, что им оказался сивый мерин (впрочем, с точки зрения коневодства, это почти одно и то же). Не в силах признать, подобно фуфуистам, что мог бы-то я мог, да не получается, их лидер, если не ошибаюсь, Гиббон или Горилло, или ещё кто-то вроде, продолжает утверждать: «По-моему, субъективное тоже объективно». Но если совсем недавно мы были вынуждены сказать на его пламенные обещания: «Если ты после многолетней практики научился зажигать спички, научись теперь тушить их», то теперь видно, что нам не грозит пожар, и даже вонь от того окурка, который представляет собою этот виднейший (под лупой) представитель сферизма, пахнет дурно лишь в помещении выставки столь неосторожного г-на Н., который, помнится, до сих пор глядит на небо и ждёт, что дети придут к нему и провозгласят его нашим бургомистром; но увы, современные дети умнее… Впрочем, как это ни неприятно, а я должен выдать отчёт о выставке этих мячей, воздушных шариков и мыльных пузырей, иначе мне не натянуть моих ста строк…» – и так далее в том же диффамационном тоне.
Аллерсон читал, морщась от отвращения к озлобленной грубости Реттера, которого, по его собственному выражению, следовало бы держать в козлином копыте, но не в силах не признать, что статья, по крайней мере на фоне всего остального «Голоса», да и выписываемого им самим «Вестника», производит впечатление.
– Ну, не молодец ли Реттер? – спросил Миллер торжествующе.
– Д-да… здорово написано.
– Ещё пара фельетонов – и бьюсь об заклад, что он станет самым популярным человеком в городе, а то и в стране. «Голос» – это вещь! Не то, что твой «Вестник»!
«Вот она, слава, – грустно подумал Аллерсон и усмехнулся, вспомнив давний разговор. – Где-то теперь Кролик? А бедняга Гиббсон – каково ему? А Реттер – знаменит, хотя и сомнительно. Впрочем, он всегда умел хорошо видеть и сам имел нюх на сомнительное».
Аллерсон отложил газету, она соскользнула со стола на пол и раскрылась на рубрике «Происшествия», но ни Аллерсон, ни тем более Миллер нимало не заинтересовались тем фактом, что
«Вчера при грандиозном пожаре дома г-на Х наши доблестные пожарники»… и т.д. и что «из граждан пострадал лишь г-н Альфред Ладиш, придавленный балкой при попытке спасти грудного внука г-на Х, коего, как мы рады сообщить нашим читателям, героически вынес из бушующего пламени помощник брандмейстера И. Шмидт».

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Эту книжечку Мацукава выпустил уже при Мэйдзи, в 1873 году, совместно с Като: Ю:ити 加藤祐一 и Мурата Кайсэки 村田海石 – двумя авторами из Осаки, деятельно взявшимися за издание всевозможных учебных пособий для новых времён. Книжка называется «Основы азбуки» 五十韻之原由, «Годзю:ин-но вакэ».
Вот говорят, у японцев письменность громоздкая: две азбуки, да еще иероглифы, да к тому же скоропись весьма отличается от условно-печатного шрифта, а множество книг в этой скорописи и напечатано… На Западе будто бы всё проще – но поди выучи их печатные и скорописные буквы! Поди пойми, когда надо писать по-западному прописными, когда строчными, когда курсивом, и главное, что значит, что в их изданиях что-то набрано так, а что-то этак? В помощь изучающим западные языки, а также гостям Японии, осваивающим местное письмо, вышла книжка, где сопоставлены разные варианты написания одних и тех же знаков.

Хостинг картинок yapx.ru
В школе вместе дети и взрослые, кто-то одет по-новому, кто-то по-старому, и все усердно учатся.

Хостинг картинок yapx.ru
Предисловие на узорном фоне: красиво, но трудночитаемо!

Хостинг картинок yapx.ru
Японская азбука хирагана: чёткий элегантный шрифт

Хостинг картинок yapx.ru
Японская азбука катакана и латиница

Хостинг картинок yapx.ru
Продолжение латиницы с росписью, как эти буквы надо называть (э, би, си, ди, эфу, дзи...)
И вот с какими вариантами иероглифов и букв следует соотносить какие варианты латиницы:
Хостинг картинок yapx.ru

Еще несколько таких же разворотов:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Здесь азбуку можно посмотреть всю.

Via

Snow
Монах-поэт То:рэн знаменит в основном по одной истории, которую рассказывали Тё:мэй в "Записках без названия", а потом Ёсида Канэёси в "Записках на досуге": как в кругу собратьев-поэтов То:рэн услышал незнакомое слово и тотчас, в ночь и непогоду, отправился к знатоку в другую провинцию - выяснять, что это слово точно значит. А в "Пробуждении сердца" у Тё:мэя есть совсем другая история про То:рэна.

О том, как утопился Рэнгэдзё:
В наши дни жил известный отшельник по имени Рэнгэдзё:. Он был знаком с учителем Закона То:рэном, так уж вышло, что много лет они провели, заботясь друг о друге. И однажды отшельник сказал:
– Теперь я с годами становлюсь всё слабее, нет сомнений, что смертный срок мой близится. Я хочу уйти с правильными помыслами в последний час, на это надеюсь больше всего, и хочу принять смерть, бросившись в воду в тот час, когда сердце чисто.
То:рэн выслушал, встревожился.
– Это не то, чему следует быть. Нужно стремиться хотя бы ещё один день провести, набирая заслуги памятованием о будде. А такие дела – для глупцов и безумцев.
Так он увещевал, но видел, что Рэнгэдзё: ничуть не поддаётся –утвердился в своём решении. Тогда То:рэн сказал:
– Ну, раз ты твёрдо решился, я не смогу тебя остановить. Да будет так!
И помог замыслу друга, всячески постарался.
В итоге Рэнгэдзё: пришёл на берег реки Кацурагава, к глубокому месту, Громко возгласил молитву, памятуя о будде, и через недолгое время прыгнул в воду и канул на дно. Случилось так, что его в тот час слышали люди: столпились, как на рынке, почтительно кланялись и горевали безмерно. То:рэн думал с жалостью: за много лет я привык видеться с ним… И, сдерживая слёзы, вернулся к себе.
Через несколько дней То:рэн заболел, словно бы им овладел чей-то дух. Ближние недоумевали: как же так? А дух явился и назвал своё имя:
– Я тот, кто был Рэнгэдзё:.
Тогда То:рэн ему сказал:
– Воистину, не понимаю! Мы много лет знали друг друга, до самого конца тебе было не за что на меня досадовать. Да что говорить: сердце твоё пробудилось, разве мог я этим пренебречь? И разве не скончался ты достойно? Так по какой причине ты явился сюда в таком странном виде?
Дух умершего отвечал:
– Всё верно. Ты старался меня остановить. Я же сердца своего не понимал и всё-таки покончил с собой. Причём делал это не ради других: там на берегу надо было вспомнить о них, а я о них не думал, и не знаю, чья то была работа, кого-то из небесных демонов, но в то самое время, когда я бросился в воду, стало мне вдруг жаль. Однако при стольких людях – как мог я изменить своё решение? О, если бы кто-нибудь сейчас удержал меня! – думал я, глядел на них, и в незнакомых лицах читалось: ну, давай же скорее! И я с досадой думал, что утону, ни о каком возрождении не помышлял. И попал на тот путь, на который не думал попасть. Виной тому моя глупость, на других мне не за что досадовать, и всё же в последний миг мне было так горько! Только об этом я и думаю. Вот почему я явился к тебе таким.
Так он сказал.
Думается, на самом деле таково было наследие его прежних жизней. О, если бы люди последнего века смогли внять его предостережению! Сердца человеческие трудно измерить, но, конечно, не в каждом пробуждаются помыслы чистые и прямые. Либо утверждаются в превосходстве над другими, во славе и корысти, или исходят из чванства и зависти, по глупости думают: сожгу себя, утоплюсь и возрожусь в Чистой земле! – влекутся за сердцем, вот и решаются на такие поступки. А это то же самое, что мучительные дела чужих путей. Следует назвать это великим ложным заблуждением.
Вот почему страдания того, кто бросается в огонь или в воду, нелегки. Если нет глубокой решимости, как можно их выдержать? А когда мучаешься, страдаешь, то и сердце неспокойно. Ничто кроме помощи будд не позволит сохранить правильные помыслы, это очень трудно.
Между тем, глупец рассуждает так: сжечь себя я бы не смог. Но утопиться-то легко! А ведь так кажется на сторонний взгляд, но сути они не понимают; в этом, должно быть, и состоит причина. Один отшельник рассказывал: «Я тонул в воде и почти уже умер, но меня спасли, и случилось так, что я выжил. Когда в нос и в рот вливалась вода, я мучился так, что думал: наверное, муки ада таковы! Кто считает, будто утопиться легко, тот ещё не понимает, как вода убивает человека.
Кто-то сказал:
– Всевозможные деяния – все в нашем сердце. Самому надо себя побуждать и самому их понимать. Со стороны их измерить трудно. Если полностью иссякнут и прежние деяния-причины, и будущие плоды-воздаяния, помощь и защита будд и небесных богов, тогда, если успокоишь своё сердце, само собой всё удастся. Часто выявляют лишь что-то одно. Если человек ради подвижничества на Пути Будды, уходит в горные леса, совсем один поселяется в пещере или в поле и всё ещё боится за своё тело, щадит свою жизнь, – если помыслы его таковы, то на помощь и защиту будд ему надеяться нечего. Кто окружает себя заборами и стенами, пытается скрыться от мира, а сам бережёт своё тело, лечится от недугов, – тому надо стремиться продвинуться дальше. Если же кто искренне думает: «Отдаю себя буддам», тот нисколько не боится, когда тигры и волки приходят сожрать его, не горюет, когда кончается еда и ему грозит голодная смерть. Кто мыслит так, того и будды непременно защитят, и святая толпа бодхисаттв протянет ему руки, сохранит его. И демоны, враждебные Закону, и ядовитые гады не могут к нему подступиться. Если даже у вора помыслы пробуждаются, он исцеляется от недуга силою будд. Кто не понимает этого, у того в сердце помыслы мелки, и он напрасно надеется на поддержку будд и небесных богов.
Так говорил тот человек, и это звучит убедительно.


Via

Snow

Из "Избранного" 1987 г.

ЯЩЕРИЦЫ

Виктор оглянулся.
– Мне кажется, – сказал он с улыбкой, – что теперь он нас уже не догонит.
Барбара посмотрела на запад. Город уже скрылся за горизонтом, и поднявшееся солнце освещало пустыню – ровную, глинистую и гулкую, без каких-либо признаков жизни, кроме их автомобиля. Видимо, полковник Бириун ещё не хватился их, но если даже и хватился, они были уже слишком далеко. Машина медленно катила, хрустя колючками и ящерицами под колёсами, к границе, но до Пограничной реки был ещё неблизко.
– Пора поесть, – сказал Виктор, – я чертовски голоден.
Вытащив бутерброды и термос, он стал разворачивать жирную бумагу. Его загорелые руки цветом почти не отличались ни от пергамента, ни от пустыни. Барбара с нежностью смотрела на весёлое, обветренное, белозубое лицо Виктора, его выгоревшие до белизны русые волосы. Она почувствовала, что очень хочет есть и особенно пить. Они опустошили половину термоса с прохладным морсом и съели по бутерброду. Откинувшись на сиденье, Виктор с улыбкой любовался проворными пальцами Барбары, собирающими с бумаги крошки. «Какая у меня будет хозяйственная жена», – подумал он не без самодовольства.
Он был доволен – и собою, и всем происходящим. Казарма, служба, полигон, полковник Бириун и весь этот опостылевший военный городок на Грей-ривер остались далеко позади. Виктор представил себе, как бегает сейчас по казармам тощий, сухой, как эти ящерицы, полковник и, не ругаясь, с волчьим лицом ищет своего шофёра.
– А ведь я, выходит, дезертир, – подумал он вслух и рассмеялся.
Барбара вскинула на него глубокие карие глаза и совершенно серьёзно сказала:
– Но ведь там, за Пограничной, ты уже не будешь дезертиром – они никогда не выдают иммигрантов.
Виктор нахмурился.
– Да. Нам это очень удобно, но вообще-то пахнет чем-то скверным. По газетам ничего не понять, но было бы забавно на том берегу снова угодить в казармы, а потом топать обратно по этой пустыне в другом мундире.
Он представил себя стреляющим в кого-нибудь из товарищей, но ничего не почувствовал: за эти сумасшедшие два месяца, с тех пор как он привёз к полковнику Барбару, Виктор позабыл всех приятелей. Нелепая надежда отбить девушку у полковника оказалась не такой уж нелепой, и теперь они ехали по пустыне, удаляясь от города, и он постарался прогнать скверные мысли, представив себя на мушке у Бириуна, и снова пришёл в хорошее настроение.
Но Барбару его слова взволновали.
– Ты думаешь, всё-таки будет война?
Виктор пожал плечами:
– Откуда мне знать? Надеюсь, не будет. Да и не сможет она нам помешать – мы же будем вдвоём. И какое нам дело до остальных? Если даже на нас сбросят персональную бомбу, то мы умрём одновременно.
Это утешение показалось Барбаре сомнительным, и солдат сразу догадался об этом по её засохшим глазам и сжавшимся губам.
– Войны не будет, – сказал он примирительно и прибавил скорость.

***

Солнце пекло всё жарче, жгло через раскалённую крышу автомобиля. Всё уже было съедено и выпито, по Барбариным расчётам вот-вот уже должна была показаться Пограничная, но реки всё не было. Чтобы прогнать беспокойство, она начала напевать, но взглянула на Виктора и осеклась. Его живое лицо стало угрюмым, крепкие зубы грызли сигарету, а руки на руле напряглись так, что на них вздулись жилы.
– Где мы? – спросила она. Виктор не ответил. Она повторила: – Где мы? – уже не скрывая тревоги. Он выплюнул сигарету и деревянным голосом произнёс:
– Понятия не имею.
Барбаре стало страшно.
– Мы заблудились?
– Похоже. Будь проклят тот час, когда я забыл захватить компас! Всё же будем надеяться, что едем не прямо в объятия Бириуна.
Барбара огляделась. За окнами справа, и слева, и впереди простиралась всё та же горячая, гулкая, выжженная пустыня, без деревьев, без воды, без примет.
Виктор остановил машину.
– Ничего, – сказал он бодро, но неуверенно. – По солнцу мы едем правильно. Скоро должна быть река.
При слове «река» Барбара почувствовала, как пересохло у неё во рту. Она попыталась втянуть последние капли из термоса на язык, но они только раздразнили жажду.
– Остановись, – сказала она, хотя Виктор уже нажал на тормоз.
– Что ты хочешь делать?
– Я хочу спать, – сказала Барбара. Она действительно хотела спать, хотела сознательно, упорно, чтобы не видеть этой бесконечной коричневой пустыни, чтоб, когда она заснёт, Виктор поехал дальше и разбудил её уже у переправы.
Барбара закрыла глаза. Сон не шёл. Перед взором была бескрайняя глинистая равнина. По ней шёл полковник Бириун. Его чёрные глаза горели – не в переносном смысле, а по-настоящему, от них исходил жар, нестерпимый жар, и под ногами Бириуна трещали колючки и ящерицы, маленькие, очень похожие на него…
– Вода! – услышала она. – Здесь вода!
Барбара открыла глаза. Сперва трудно было понять, там ли они, где прежде, или уже далеко. Но Виктор вытягивал кажущуюся очень длинной руку к горизонту – там виднелась полоска воды. Это была Пограничная!
– Скорее, – прошептала Барбара, шелестя сухими губами, – скорее туда, к реке.
Глаза Виктора радостно блестели – светлые, покрасневшие от напряжения и солнца, полные надежды и жажды. Он нажал на газ. Машина рванулась вперёд, но река не становилась ближе. Потом её узкая блестящая серая полоска затуманилась и исчезла.
– Мираж! – хрипло произнёс Виктор и выругался так, как она ещё никогда от него не слышала. Барбара испуганно взглянула на солдата. Закусив губу, он сжимал руль. Приближалась ночь.

***

В час пятнадцать минут пополуночи кончился бензин. Пустыня не кончилась – лежала всё такая же гладкая и бесконечная. Стало всё же прохладнее, но пить хотелось до невозможности. Виктор устало лёг на сиденье. Во рту было настоящее пекло. Распухший язык мотался, как у колокола, и ему казалось даже, что он слышит звон. Потом он понял, что это звенит у него в ушах.
Солдат поднялся, стараясь не разбудить Барбары, и вылез из машины. Всё было ясно – они заблудились, карта, по которой он намечал маршрут, оказалась неверной. Он мысленно проклял картографа – но уже беззлобно. На злобу не было сил. Ни сил, ни еды, ни воды, ни сигарет. Он угрюмо чиркнул спичкой о коробок. Маленькая ящерица метнулась от света и скрылась в трещине. Он поднялся и, освещая путь спичками, начал бродить вокруг автомобиля. В голове было что-то из школьного учебника ботаники – про водянистые сладковатые кактусы в пустыне. Но кактусов здесь не росло. С трудом отыскал он несколько зелёных – точнее, жёлто-зелёных травинок, понёс их было Барбаре, но не удержался, сел и стал жевать их сам. Травинки были сухими, но хотя бы во рту набежало немного слюны. Он вспомнил, что в машине должна быть жевательная резинка. Спотыкаясь, он влез в автомобиль, достал пачку резинки при свете воспалённого солнца – и вдруг замер. На востоке солнце бросило отблеск на что-то далёкое, длинное и отсвечивающее, как нож.
– Барбара! – крикнул он, не помня себя от радости. – Там вода!
Барбара проснулась и вскинула на него карие глаза – в зрачках плясало по маленькому красному солнышку.
– Едем! – выдохнула она.
– Нет бензина, – прохрипел Виктор, дёргая её за руку. – Вставай, бери резинку и пойдём.
Девушка вылезла из машин и побрела, опираясь на руку Виктора, по звонкой бесстрастной глине туда, где блестела полоска воды.
Когда солнце поднялось выше, они поняли, что это тоже был мираж.

***

Идти они уже не могли. Барбара хотела лечь, забыть обо всём и умереть под этим беспощадным солнцем. Но лежать было невозможно – земля раскалилась и обжигала, как железо. Она ползла рядом с Виктором. Его почерневшее лицо с запекшимися потрескавшимися губами, в которых висели клочья белёсой, высохшей жвачки, с выгоревшими, налитыми кровью глазами выражало отчаянье и упорство. Изредка он хрипел: «Там вода!» Она уже не слушала его, не верила глазам. Двое ползли к горизонту под лютым солнцем, и Барбаре показалось странным, что очередной мираж так долго не исчезает. Нет, он приближался! Виктор оглянулся на неё, и она по губам прочла: «Там вода!»
Они ползли, ползли, ползли. Река медленно приближалась. Чтобы набраться сил, Барбара решила поймать и съесть ящерицу. С отвращением шарила она по глине, но проворные серые зверки увёртывались из-под её ободранных, распухших пальцев. Но река приближалась. Девушка ничего не видела от слепящего солнца, лишь слышала дыхание Виктора, его выдохи, по которым угадывалось: «Там вода!»
Наконец её пальцы ощутили что-то сырое. Это была глина берега – совсем другая глина, чем все эти часы, влажная, мягкая. Виктор, ползший чуть впереди, перевалился через берег, и Барбара услышала божественный звук всплеска! Она перекатилась за ним, глотала мутную жёлтую воду, окуналась с головою, чувствуя, как вместе с водой в неё вливаются силы. Радостными, сияющими глазами она взглянула на Виктора и вздрогнула.
Он стоял по колено в реке, уставившись остеклянелыми глазами на другой берег и, вытянув туда длинные руки, хрипло кричал:
– Там вода!
– Виктор, милый, что с тобою, ты же в воде! – отчаянно выкрикивала Барбара, но солдат не слышал её. Она вытащила его на берег, не дав зайти на глубину. Он яростно отбивался, ругался, кричал:
– Ты хочешь меня убить! Ты не пускаешь меня к воде, сволочь! Ты заодно с Бириуном!
Он ударил её, она упала и в отчаянии замерла. Вдруг ей послышался шум мотора. Барбара приподняла голову. По берегу к ним приближался автомобиль. С фырчаньем он остановился в двух десятках метров от неё. Сухой человечек в сером мундире вылез из машины и на негнущихся, казалось, ногах направился к ней. Это был полковник Бириун.
– Помогите! – крикнула Барбара, – помогите ему, полковник!
Бириун, разглядывая пограничные вышки на том берегу, прислушался к воплям Виктора.
– Сошедший с ума дезертир, – констатировал он шуршащим голосом и расстегнул кобуру.
– Нет! Нет! – закричала девушка, но полковник спокойно поднял пистолет и, не торопясь, выстрелил. За спиною Барбары раздался крик и вслед за ним – всплеск. Она обернулась. Виктор лежал лицом и грудью в реке, ноги его скребли по влажной глине, процарапывая бороздки, и чем медленнее они двигались, тем шире расплывалось вокруг его головы по жёлтой воде красное пятно.
– Убийца! – Крикнула Барбара. Бириун усмехнулся узкими губами:
– Садись в машину и едем в город. Про тебя я ничего не скажу – заблудилась, и всё.
– Убийца!! – снова выкрикнула она.
Чёрные, как у ящерицы, глаза полковника блеснули. Он шагнул к машине. Шофёр уже заводил мотор.
Стоя у дверцы, полковник оглянулся. Барбара сделала шаг, потом другой, третий; медленно подошла к автомобилю и села – замерла.
Бириун закурил сигарету. Машина тронулась.
– Если захочешь пить, Барби, – сказал Бириун, – то термосы на заднем сиденье рядом с тобой.
В небесах жгло лютое солнце, и маленькие серые ящерицы неслышно хрустели под колёсами. Машина приближалась к городу.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем несколько других работ Мацукавы Хандзана 松川半山 (1818–1882) помимо книги о подвижниках Чистой земли. Сегодня – его иллюстрации к «Западному журналу» (西洋雑誌, «Сэйё: дзасси»). Вверху – к статье про единорогов. А дальше – к статье про планеты Солнечной системы и тех греческих богов, по которым планеты названы. Текст принадлежит знаменитому мэйдзийскому учёному и популяризатору разных наук Торияма Хираку 鳥山啓 (1837–1914).

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

Ко дню переводчика – наши поздравления всем причастным!

Эти стихи здесь в журнале когда-то были, только без пояснений, откуда они. А они – попытка переложить «Гион сё:дзя», с которого начинается «Повесть о доме Тайра». Перевод Ильи Оказова, один из его опытов – вслед за Брюсовым – по сопоставлению античных размеров с дальневосточными. Ну вот танка прекрасно переводятся элегическими дистихами, но, может, и другие размеры пригодились бы? Оказов меня попросил какие-нибудь ещё стихотворения ему пересказать, я начала с «Гиона». Это две алкеевых строфы, – сказал он, и перевод у него сложился сразу же, получаса не прошло. Дело было в 2011 году.

Гудит надгробный храмовый колокол —
Непостоянны сильных деяния,
Короткий срок отмерян гордым,
Как сновиденье весенней ночью.

Цветут деревья, плачем окутаны, —
За процветаньем грянет падение,
Могущество, и мощь, и доблесть,
Пыли подобно, летят по ветру.

Вот как звучит оригинал, исполняет Кавамура Кёкухо.

Под катом подстрочник:

祇園精舎の鐘の声 Гион-сё:дзя-но канэ-но коэ
В голосе колокола храма Гион

諸行無常の響きあり Сёгё: мудзё:-но хибики ари
Есть отзвук непостоянства всех дел.

沙羅双樹の花の色 Сара со:дзю-но хана-но иро
Цветение двух саловых деревьев (на месте ухода Будды в нирвану)

盛者必衰の理をあらわす Сё:ся хиссуй-но котовари-о аравасу
Раскрывает закон неизбежного падения тех, кто процветал.

おごれる人も久しからず Огорэру хито-мо хисасикарадзу
Гордые люди тоже недолговечны,

ただ春の世の夢のごとし Тада хару-но ё-но юмэ-но готоси
Подобны всего лишь снам в весеннем мире

たけき者も遂には滅びぬ Такэки моно-мо цуй-ни ва хоробину
Сильные мужи в конце концов исчезли,

偏に風の前の塵に同じ Хитоэ-ни кадзэ-но маэ-но тин-ни онадзи
Сравнялись с пылью под ветром.


Via

Snow

Еще один рассказ Камо-но Тё:мэя о том, что значит быть "мудрым другом", тисики, у смертного одра.

Рассказ о том, как одной даме в смертный час явились демоны
Одна дама, жившая при дворе, отвратилась от мира.
Она заболела, и когда конец был близок, призвала одного отшельника быть ей мудрым другом: он побуждал её молиться, памятовать о будде, а она вдруг совсем побледнела, будто испугалась. Отшельник удивился, спросил:
– Что за зрелище предстало твоим глазам?
– Какие-то существа, ужасные на вид, прикатили огненную колесницу, – отвечала она.
Отшельник сказал:
– Крепче держи в памяти Изначальный обет будды Амиды, неустанно возглашай его имя! Даже те, кто совершил пять тягчайших грехов, если встретят мудрых друзей и десять раз повторят молитву, возродятся в краю Высшей Радости. А ты и подавно, за тобой ведь таких грехов нет.
И следуя его наставлению, она тотчас возвысила голос, повторяя имя будды.
Прошло немного времени, лицо её обрело прежние краски, стало словно бы счастливым. Отшельник снова спросил, что с нею. Дама рассказала:
– Огненная колесница исчезла. За мною приехала повозка, украшенная драгоценными каменьями, в ней множество небесных дев, играет музыка…
– Не вздумай садиться в эту повозку, – сказал отшельник. – Помни, что до сих пор ты молилась только будде Амиде, и будда сам придёт за тобой!
И дама послушалась, снова стала молиться.
Прошло ещё какое-то время, она сказала:
– Драгоценная повозка исчезла, явился монах почтенного вида, одетый в чёрное, совсем один, сказал: «Теперь иди! Пора, а ты не знаешь дороги. Я провожу тебя!
– Ни в коем случае не ходи с этим монахом! Это не провожатый в край Высшей Радости. Помни: лишь когда будда на облаке милосердного обета сам прилетит к тебе, продолжай молиться и отправляйся с ним.
Так отшельник побуждал её. Вскоре дама сказала:
– Тот монах тоже скрылся из виду. Никого нет.
Отшельник молвил:
– Пока никого нет, все помыслы направь туда, куда стремишься, молись, крепко памятуя!
После этого дама повторила молитву ещё сорок или пятьдесят раз, и не успел голос её стихнуть – а дыхание уже пресеклось.


Via

Snow

Об этом псевдониме было тут. Рассказ - из "Избранного" Галанина 1987 г.

ПЕРЕСМЕШНИК

Под щекою топорщился жёсткий сухой лист. Кристьян Крамер открыл глаза. Листья, листья, листья – жёлтые, красные, бурые на сырой земле. Запах гнили полз в ноздри, и Крамер подумал, что это хорошо – меньше хочется есть.
Он не ел уже несколько дней. Сколько – он не знал, так часто теряя сознание, что оказался неспособен к счёту. Надо было всё же вспомнить, что произошло.
Он – капитан Кристьян Крамер. Он бежал в лес от врагов, захвативших лагерь. Почему его не убили? Он был отрезан от схватки. Он сидел на гауптвахте, когда взрыв оглушил его. Да, нет ремня, сорваны погоны – или это уже лесные ветви сорвали их с плеч? Половину гауптвахты снесло, и когда он очнулся, рядом лежал мёртвый часовой с развороченным животом. На красном мундире крови не было заметно, под трупом она расплывалась бурым пятном. Победители кричали где-то на другом конце лагеря. Он бежал в лес – бежал, брёл, полз, забывался, снова приходил в себя и снова полз. Куда? Где он сейчас, где свои, где враги?
Ни своих, ни врагов – лес.
Он сидел на гауптвахте. За что? Суд уже, вероятно, был, погоны сорваны, собирались, скорее всего, расстрелять… За что?
Крамер не мог вспомнить.
За кустами что-то зашуршало. Он замер. По палым листьям к нему шла девушка лет двадцати, с золотисто-рыжими волосами, зелёными глазами, тонкая, гибкая, как молодое деревце. Её башмаки замерли у его лица. Кристян повернул голову.
– Вы живы?
– Да. Где я?
– В Буллимском лесу.
– Да. Ты из лесных жителей? Проведи меня к людям.
– К людям?
– К лесным.
– Попытайтесь встать. Я поддержу вас, это недалеко.
Кристьян встал, шатаясь, оперся о плечо девушки – шелковистые волосы легли ему на руку – и побрёл за нею.
– Как тебя зовут?
– Евгения ван Дине, дочь Антония ван Дине.
– Я – Крамер.
Под ногами трещали ветки и листья.

1 Июня. Затишье. Противника не слыхать. Прислали по мартовской ещё просьбе полроты пополнения. Три офицера – подпоручик и два прапорщика. Подпоручик сух и скучен. Младший прапорщик – почти мальчик, лет 18, Хельги Хессон, ангельская внешность. Какое-то озорство в глазах. Странно. Я думал, что с этим покончено. Не дай Бог!

Большая рубленая изба и впрямь оказалась близко, но Крамер едва доплёлся до неё и рухнул на крыльцо. Коренастый, загорелый, медноволосый мужчина отворил дверь, и лежащему Крамеру он показался очень высоким и громоздким. Голос у него был низкий, красивый.
– Кто это, Евгения? Солдат?
– Я нашла его в лесу, отец. Он умирает.
– Воды! – прохрипел Крамер. Мужчина скрылся в тёмном проёме входа, вынес кружку. Зубы Кристьяна стучали о жесть.
– Кто ты такой?
– Капитан Кристьян Крамер, N-ского полка. Нас разбили. Я бежал. К вам.
– За тобою погоня?
– Нет. Я числюсь убитым.
От сапог хозяина пахло дёгтем.
– Почему без погон? Тебя всё равно узнали бы по мундиру. Когда ты бежал?
– Не помню. Дайте хлеба.
– Что ж, – промолвил хозяин сурово. – Ван Дине никогда никому не отказывали в гостеприимстве.
Он подхватил Крамера под руку и ввёл в избу. Было полутемно, и виднелись только дощатый, без скатерти, стол – с куском хлеба! с миской каши! – скамьи, олений разлопистый череп и ружьё на стене, да в углу – большое кресло, из которого блеснули чьи-то очки.
– Кто это, Антоний? – скрипуче спросили из угла.
– Евгения нашла в лесу какого-то офицера, мама. Он голоден.
– Накорми его, – прохрипела лесная старуха, и хозяин усадил Крамера за стол.
Хлеб! Каша! Мясо!..
Вдруг из-за окна послышался чей-то посвист, протрещал дятел, и удивительно знакомый Крамеру голос запел непонятную песню. Хлеб выпал у Кристьяна из руки. Чей это голос? молодой – юный – почти отроческий. Этот голос – оттуда, из прошлого, из того, что было до контузии. Крамер вслушивался, стараясь уцепиться за этот голос, вспомнить, что с ним было… Казалось, что мозг в черепе раскалился. Ничего не вспомнилось. Крамер бессильно уронил голову на стол:
– Кто это поёт?
– Это Вида, Вида-пересмешник, – ответила Евгения. – Он всегда говорит и поёт разными голосами; он немного сумасшедший, но…
– Пусть молодой человек сперва отдохнёт, – произнесла старуха. – Глория ван Дине заботится о своих гостях. Уложи его, Антоний.
Но Крамер уже спал под громкое тиканье старинных часов, уткнувшись лбом в локти. Песня вдали сошла на нет, исчезла.

6 июня. Пока тихо. Виделся с Ирэн. Всё кончено, Кристьян! Все женщины – …
Прапорщик Хессон – очаровательное дитя. Наивен и мил. Учу его играть в покер.
Тоска, пустота, отчаянье. Всё кончено!!!


Около недели Крамер пролежал пластом, вглядываясь в прокопчённые, замшелые стропила. Хозяин почти не заговаривал с ним. Видно было, что Кристьян неприятен ему как нелесной, пришлый человек. Всё тяжелее становился его взгляд из-под медных век, и пот блестел на крутом морщинистом лбу. Как ни мало мог следить за ним Крамер в эти дни, но всё же заметил, что мрачность опускается тенью от крыла большой птицы на Антония в те вечереющие часы, когда красное солнце в узком окне скрывается за деревьями, и странный, неожиданно светлый или истеричный, надрывный женский смех слышится за стенами. Каждый раз хозяин встряхивал волосами, а потом обхватывал руками голову и глухо стонал.
– Что ты, Антоний, – говорила тогда, поблёскивая из угла очками, старая Глория, – это просто Вида, пересмешник Вида бродит, белобрысый, около нашего дома. Не обращай внимания.
Но хозяин качал сжатой ладонями головою и хрипел сквозь зубы:
– Это она, это мать Евгении смеётся надо мной, говорит: «Глупый, глупый Антоний! Получил ли ты то, чего желал? Ты сжил меня со свету, я выплакала свои глаза и умерла, но я осталась молодою, я вновь научилась смеяться, а ты – старый, глупый Антоний – никогда уже не засмеёшься!» Это она не даёт мне покоя, мать!
– Что ты! Это просто Вида бродит по лесу!
Но и в голосе Евгении не слышно было покоя.
К Кристьяну она была ласкова, почти нежна, и ее тонкие смуглые пальцы гладили его корявые, ободранные руки. Он смотрел в зелёные, искристые глаза и переставал думать обо всём тяжёлом: Кристьян хотел остаться здесь, жить с нею, стать лесным человеком и не слышать больше рёва орудий и треска винтовок, надеть зелёно-бурую куртку хозяина и никогда не возвращаться к красным тряпкам рваного мундира, валяющимся в углу.
Только одно тревожило его: ван Краай, молодой лесной житель, высокий и бледный, с чёрными, как вороново крыло, волосами, прямыми и жёсткими, с насмешливыми чёрными глазами, в чёрном плаще и с ружьём приходивший в дом ван Дине на правах полужениха Евгении. Часто слышал Крамер его странную песенку: «Ва-ва-ва! Тех, кто вредит ван Крааю, постигнет несчастье! Тех, кто верит ван Крааю, постигнет несчастье! Тех, кто не верит ван Крааю, постигнет несчастье!» Этот странный припев мурлыкал он, слушая наставления старой Глории и насмешливо глядя на Евгению. Впрочем, с нею он держался почти куртуазно, и одну её называл на «Вы». А потом, собираясь уходить, задевал Кристьяна чёрным плащом и, обжегши угольным глазом, пел: «Ва-ва-ва! Всех, кто вредит ван Крааю, постигнет несчастье!»
Этот человек был неприятен Кристьяну, но едва он уходил, капитан забывал о нём. Стиснув пальцы – белели костяшки – он смотрел на балки и мучительно вспоминал: что было с ним до контузии?

29 июня. Демон! Хельги, только Хельги – ясноглазый, волосы, как молоко, румяные золотистые щёки, неумелая болтовня о женщинах – только и всего! Но он всё нужнее мне. Я не могу без него. Держись, Кристьян!

В тот вечер всё было тихо, привычно. Кристьян уже мог немного помогать по хозяйству, и Антоний ван Дине терпел его, старая ван Дине поучала и ласкала – сухая, седая, с жёлтой, натянутой на скулах кожей в бурых пятнах, в блестящих очках, твёрдая и непреклонная, настоящая Лесная Старуха. Ей не смел прекословить никто – ни хозяин, ни Евгения, ни тем более Крамер, ни даже ван Краай, появлявшийся всё чаще и всё более зловеще блестевший глазами на Кристьяна – он уже видел (и сам Крамер видел), что Евгения всё больше привязывается к капитану. Так было и в тот вечер – хозяин насаживал топор на топорище, Кристьян плёл корзину, Евгения шила, старая ван Дине бормотала псалмы (она была очень набожна), перебирая истёршиеся до блеска чётки, а ван Краай глядел, заложив ногу на ногу, на огонь в очаге и сплетничал вполголоса о ком-то, Крамеру неизвестном. И вдруг молодой, раскатистый баритон раздался за окном:
– Глория! Слышишь ли, красотка? Выходи!
Ван Дине вскочила, чётки разорвались в растопырившихся пальцах, чёрные зёрна с треском рассыпались по полу. За окном мелькнула чья-то светлая голова, красные глазки, и бледный рот крикнул снова:
– Глория, красотка, я ухожу!
– Уходи! – крикнула старая Глория и снова рухнула в кресло. Все, кроме ван Краая, катавшего носком сапога бусинку от чёток, подбежали к ней.
– Что с тобою, бабушка?
– Это же просто Вида, мама, белый пересмешник Вида!
– Нет, – произнесла медленно старая ван Дине, – это его голос, голос Петера, твоего отца, Антоний. Он не был ван Дине и не был мне мужем – он был моей тайной, тайной, скрытою ото всех! Но он вернулся, такой же, как пятьдесят лет назад, и зовёт меня!
– Это просто Вида!
– Нет! Я не могу больше молчать, Антоний – ты не был единственным моим сыном. Брат твой Петер, брат-близнец, названный мною по его отцу, – он умер, мой мальчик, когда я бросила вас и побежала за уходящей любовью! Она скрылась, моя любовь, умерла, сгинула, но когда я вернулась, жив был уже только ты, Антоний, – твой брат умер, умер, оттого что меня не было с вами! Я зарыла его в лесу, я велела себе забыть его – но вот явился его отец! Я всё рассказала, я не могла не сказать! И пусть это просто Вида, Вида-пересмешник, – но я должна была сказать!
И она умолкла, шевеля беззвучно губами и костлявыми пальцами. Все молчали. Никто не заметил, куда девался ван Краай, и никто не думал о нём. Тайна, серая пыльная тайна выползла из костяного склепа, и никто не мог уснуть в эту ночь.

16 июля. Мы отбили атаку, но я заметил, как Хельги Хессону поцарапало руку штыком. Я видел его кровь. Я не могу больше. Боже, мой Боже, дай сил! И проклятие тебе, Хельги, – ты снова губишь меня!

Первый иней облёк ветви – уже голые, словно кости, – деревья почти не шумели, холодный ноябрьский ветер пронизывал заштопанный мундир Крамера – красное пятно среди чёрно-белого леса. И рядом качалось зелёное пятно – накидка Евгении. Они собирали валежник и хворост. Снежная крупа секла лицо, забивалась в рот, резала глаза. Крамеру было легко. Эти редкие прогулки, всегда по делу, вдвоём с Евгенией, нежной, ласковой, улыбчивой. После той страшной ночи, серой тайны старой ван Дине, прошёл месяц, и все – кроме самой Глории – стали забывать об этом. Ван Краай теперь появлялся всё реже, а Евгения всё чаще смотрела на обветренное, чёткое, твёрдое лицо Крамера – теперь нельзя было уже заметить по выражению черт то тяжкое, тщетное, постоянное напряжение – что было тогда, до контузии?
Он и впрямь думал теперь об этом меньше – точнее, не всякий час. Зелёные искристые глаза Евгении освещали его душу – кроме какого-то уголка, которого и не хотели освещать, – нагоняли улыбку на губы, жар в зрачки. И теперь ему сладко было идти с нею по припорошённым инеем гнилым листьям и цепким, выступившим из-под почвы корням и говорить – о чём? Кристьян и сам не мог бы ответить. В её словах он ловил ту же чистую музыку Леса, которой свистел и звенел ветер.
Евгения опустилась у поваленного ствола и запрокинула голову к блёклым небесам за чёрной сетью ветвей, золотистые волосы рассыпались по спине. Крамер нагнулся к ней – она не подняла век, коснулся её губ – она чуть приоткрыла их. И вдруг порыв ветра донёс до них резкий смех – смех ван Краая. «Тех, кто крадёт у ван Краая, постигнет несчастье – ва-ва-ва!»
Евгения отшатнулась, побледнела, Кристьян сжал рукоять топорика, огляделся – ван Краая не было. Кто-то белёсый, нагой и тонкий сидел на ветвях, и из его бледных губ лились голоса – голоса Евгении и ван Краая.
– «Не противься!» – «Оставь!» – «Всё равно, рано или поздно…» – «Уйди!» – «Ва-ва-ва! Тех, кто спорит с ван Крааем, постигнет несчастье!..» – «Не надо…» – «Видишь – уже не больно». – «Зачем?..» – «А разве плохо?» ¬– И снова смех.
Крамер взглянул на Евгению – она была бледна, как мёртвая. «Это Вида», – выдохнули её голубые губы. Топорик со свистом взвился в ветви, но тот, сидевший на дереве, исчез. Под его тихий смех Крамер, не оборачиваясь, зашагал к избе.

30 июля. Вокруг тихо – страшно… Все чего-то ждут. А я жду ответа Хельги. Теперь он должен ответить, проклятый мальчишка, – да или нет. И если нет – Боже, удержи!!!

Когда вечером ван Краай вошёл в дом, никто не приветствовал его. Старая Глория ван Дине, ещё более похудевшая, давно уже не произносила ни слова. Хозяин, уткнувшись в локти, слушал голос жены и скрипел зубами. Евгения сидела у очага, мотая шерсть, огонь плясал у неё в зрачках, а волосы казались рыжее обычного от последних лучей солнца, проникавшего узким алым лезвием в окошко.
Крамер встал навстречу ван Крааю и снял со стены ружьё.
– Пойдём.
Ван Краай со смехом плеснул чёрным крылом:
– Ва-ва-ва! Ты считаешь себя здесь хозяином, что гонишь гостя? Ван Дине, Евгения, укажите ему его место!
Все молчали. Крамер и ван Краай, не перемолвившись больше ни словом, вышли из избы. Взглянув в лицо своему спутнику, капитан увидел, что чёрные лукавые огоньки в глазах его не погасли – ван Краай шёл твёрдо и уверенно вглубь леса. Когда они достигли поваленного дерева, Крамер негромко сказал:
– Стой.
Ван Краай присел на ствол.
– Ты и впрямь уверен, что берёшь своё? Но кто был первым, тот и съел пирог! Не скажешь же ты, что у тебя никого не было прежде? И ты не ангел, и я не ангел. Ты зря пришёл в лес, тебе здесь не место.
Крамер вскинул ружьё.
– Ва-ва-ва! Помни: всех, кто повредит ван Крааю, постигнет несчастье!
Рука ван Краая шарила по снегу и вдруг цепок ухватила оброненный накануне Кристьяном топорик. Крамер нажал на курок. Выстрела не было – только чей-то смех и мальчишеский голос:
– Не стреляй! Не имеешь права! Я – не твой!
Осечка. И в тот момент, когда топор уже взвился над головою Крамера, тот вспомнил последний листок своего дневника.

22 августа. Конец. Я искал Хельги по всему лагерю – он мог не знать о предстоящей вылазке – расспрашивал всех. Я горел. Он был у Ирэн… Уже пришли. Наверняка – расстрел. Пусть.

Капитан Кристьян Крамер лежал на алом снегу с разрубленной головою. От раны шёл пар. Холодало. Назад, к дому, шли следы ван Краая.
И смеялся-заливался в ветвях Буллимского леса белый пересмешник Вида.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Если Гэнсин первым в Японии подробно изложил учение о Чистой земле, то Хо:нэн 法然(1133-1212)первым стал проповедовать исключительное почитание будды Амиды. В нашей книге Хо:нэну отведено целых два выпуска. И похоже, не все картинки Мацукава Хандзан делал для них заново: мог использовать иллюстрации из прежних своих книг, путеводителей по святым местам, которых он выпустил великое множество.
На заглавной картинке – знаменье на горе Хиэй. Обезьяны, священные звери тамошнего бога Санно:, ворвались в храмовый зал и всё громят. Последние времена настали! А приверженцы старых школ ещё упрекали Хо:нэна и его учеников, что они призывают разрушить храмы, изорвать книги и так далее; на самом деле ничему такому Хо:нэн не учил.
Но обо всём по порядку.

Хостинг картинок yapx.ru
Святилище Такамия в краю Мимасака, где родился Хо:нэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё один вид тех мест.

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:нэн в юности, рядом его отец, храбрый воин Урума-но Токикуни

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:нэн стреляет в отцовского врага (хотя почти во всех жизнеописаниях Хо:нэна говорится, что Токикуни, когда был смертельно ранен, заповедал сыну отказаться от мести и стать монахом)

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот как из путеводителя: чудесное огромное дерево гинкго, растущее близ храма Бодайдзи. Оно, как считается, помнит юность Хо:нэна (и живо до сих пор!)

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:нэн-монах в окрестностях столицы, незадолго до того часа, когда он пришёл к мысли: в наставшем злом веке собственными силами человек достичь ничего не может, одна надежда – на помощь будды Амиды.

Хостинг картинок yapx.ru
Учился Хо:нэн на горе Хиэй, в школе Тэндай, а значит, прежде всего изучал «Лотосовую сутру». Здесь ему является верхом на слоне бодхисаттва Фугэн, защитник всех почитателей этой сутры. То есть будды и бодхисаттвы даже в злом веке не оставляют людей своей заботой.

Хостинг картинок yapx.ru
Тем временем началась война между Тайра и Минамото, великое бедствие для страны. Тайра-но Сигэхира сжигает древние храмы города Нара – прежде такого святотатства не случалось.

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:нэн молится о благом посмертии для своего учителя Ко:эна 皇円 (1074–1169), а тот ему является в новом своём драконьем облике.

Хостинг картинок yapx.ru
Народ валом валит в Оохару слушать Хо:нэна и других знаменитых монахов, которые там проповедуют, – в том числе и затем, чтобы собрать средства для восстановления храмов Нары.

Хостинг картинок yapx.ru
Мирянин, в чьём доме гостил Хо:нэн, видит свет, исходящий от его чёток.

Хостинг картинок yapx.ru
Встречи с Хо:нэном ожидает Кумагаи Наодзанэ, воин, отличившийся на войне, а теперь решивший искать Путь Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Тайра-но Сигэхира ждёт казни, и Хо:нэн приходит, чтобы стать ему «мудрым другом в смертный час». Эта сцена есть в «Повести о доме Тайра», очень выразительная.

Хостинг картинок yapx.ru
А монахи старых школ, особенно Тэндай, недовольны Хо:нэном, считают, что его учение оскорбляет общину. Здесь они пытаются остановить его носилки.

Хостинг картинок yapx.ru
Диспут между Хо:нэном и наставниками других школ. За занавесом – отрекшийся государь Готоба-ин.

Вскоре Хо:нэн будет осуждён, расстрижен и отправлен в ссылку, но к этим событиям иллюстраций нет. Вместо этого снова появляется Наодзанэ.

Хостинг картинок yapx.ru
Самая знаменитая сцена с его участием: как Наодзанэ во время войны чуть не пощадил молодого Тайра-но Ацумори (здесь мы пересказывали пьесу Но: на этот сюжет).

Хостинг картинок yapx.ru
Приняв монашество, Наодзанэ дал обет никогда не поворачиваться спиной к Чистой земле, то есть к западу. Едучи на восток, он садился на коня задом наперёд.

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:нэн и одна из вдов воинов Тайра.

Хостинг картинок yapx.ru
И напоследок – храм в краю Мимасака, который тоже следует посетить всем почитателям Хо:нэна.

Via

Snow
В прошлый раз речь шла про то, что верить в милосердие Амиды можно и нужно, но рассчитывать на него неправильно. У Камо-но Тёмэя вообще вопрос о возрождении – совсем не простой. Сегодня покажем несколько небольших рассказов об этом же: от чего зависит возрождение, как «сила Другого», Амиды, соотносится с собственными усилиями человека. В сборнике эти рассказы идут подряд, по ним видно, как Тёмэй располагает свои истории, чтобы они и поддерживали друг друга, и возражали друг другу.

О том, как Сукэсигэ единожды вознёс молитву и возродился в Чистой земле
В годы Эйкю: (1113–1118) жил человек по имени Сукэсигэ, отставной дворцовый стражник из отряда Такигути. Родом он был из края Ооми из уезда Гамау.
На него напали разбойники, стреляли, и в тот самый миг, когда стрела вонзилась ему в спину, он вскричал: «Слава будде Амиде!» – и с этими словами умер. Голос его был громок, слышен в соседнем селении. Люди прибежали и увидели: он сидит лицом к Западу, закрыв глаза.
В ту пору жил человек по имени Дзякуин, монах в миру. Он был знаком с Сукэсигэ, но жил неблизко и ничего не знал о его гибели. В ту ночь он во сне шёл по широкому полю, а у дороги лежал мертвец. Собралось множество монахов и говорят: здесь тот, кто возродился в Чистой земле. Тебе нужно его увидеть! Дзякуин подошёл, поглядел –увидел Сукэсигэ и проснулся. Он решил, что это странно, а утром к нему пришёл отрок, служивший при Сукэсигэ, и рассказал, что случилось.
А ещё один человек странствовал по Ооми и во сне кто-то возвестил ему: только что один человек возродился в Чистой земле, пойди и завяжи с ним связь! В том месте был дом Сукэсигэ. И день, и месяц совпали в точности.
…Сукэсигэ всего один раз возгласил молитву, памятуя о будде, и всё же не остался на дурных путях, а родился в Чистой земле. Отсюда можно понять: глупыми помыслами обычных людей трудно измерить чужие заслуги.

О том, как Кити-дайфу дал обет и возродился в Чистой земле
В недавнюю пору жил человек по имени Токива Кити-дайфу Морисукэ. В возрасте восьмидесяти с лишним лет он ничего не знал о Законе Будды и даже постных дней не соблюдал. Встречал монахов, но даже не думал оказать им почтение, и если кто-то побуждал его следовать учению, он начисто всё отвергал. Вообще выглядел человеком самым глупым.
И вот он отправился к себе в имение в край Иё. Было это осенью первого года Эйтё (1096 г.). В имении он, ничем особенно не болея, умер – и в последний час помыслы его были правильны, так что он возродился в Чистой земле. Со стороны Сума сгустились багряные облака, дом наполнился благоуханием, явились и другие чудесные знаки.
Люди видели это и дивились, спросили у жены: как же он добился такого? Жена отвечала:
– Сердце его с самого начала склонялось к ложным взглядам, заслуг он не копил. Но с шестого месяца прошлого года он каждый вечер, несмотря на свою нечистоту, даже не переодевшись, обращался к Западу и читал что-то, написанное на одном листке бумаги, кланялся, соединив ладони, – такое было.
Листок тот нашли, посмотрели – а на нём записан обет: «Я, ученик, с почтением призываю Амиду, прошедшего свой путь, создателя и властителя края Высшей Радости в западной стороне, а также Внимающего Звукам, Обретшего Силы и всю толпу святых! Я получил человеческое тело, которое трудно получить, по счастью встретился с Законом Будды, но сердце моё изначально глупо, я вовсе не усердствовал, не подвижничал. Понапрасну проводил дни с утра до вечера, попусту вернулся бы на три дурных дороги. Однако Амида, прошедший свой Путь, связан со мной глубокой связью, и чтобы спасти живые существа в мутном последнем веке, он дал Великий обет. Если спросить, в чём суть обета, то он гласит: “Если даже человек совершил четыре тяжких греха и пять тягчайших, но при конце своей жизни пожелает возродиться в моей стране и десять раз произнесёт ‘Слава будде Амиде’, то я непременно приду за ним”, – так он поклялся. Теперь я полагаюсь на этот Великий обет и потому с нынешнего дня и до конца жизни я каждый вечер буду, обращаясь лицом к западу, возглашать драгоценное имя. Хочу, чтобы если жизнь моя кончится нынче ночью во сне, да будет эта десятикратная молитва моим последним словом – и да будет Изначальный обет неложен, да отведёт меня будда в край Высшей Радости! Если же мне осталось ещё сколько-то жить, если нынче я не уйду, а в конце не смогу, как хочу, возгласить имя Амиды, то пусть ежедневные мои молитвы зачтутся мне как последняя десятикратная молитва! Хотя грехи мои и тяжки, пяти тягчайших я ещё не совершил. Хотя заслуги мои и скудны, но желание войти в край Высшей Радости глубоко! Итак, я не отвращаюсь от Изначального обета. Непременно выведи меня отсюда, о будда!». Так там было написано.
Кто видел это, пролили слёзы и почтили старика. Позже эту запись стали переписывать повсюду, и много было людей, кто с верою последовал ей и увидел свидетельство.
А ещё один отшельник, хотя и не читал вот так записи обета, всегда кроме тех ночных часов, когда спал, думал о конце своей жизни и возглашал десятикратную молитву, больше никак не подвижничал, но возродился в Чистой земле. Даже если кто-то мало усердствует, но всегда помнит о непостоянстве и сердцем привержен возрождению, это – из полезного самое полезное. «Если в сердце своём человек не забывает о Высшей Радости, думает о ней, то когда его жизнь кончится, он непременно возродится там. Подобно тому как дерево падает в ту сторону, куда клонится», – так сказано (у Гэнсина в «Собрании сведений о возрождении», «О:дзё:ё:сю:»).

О том, как один отшельник не стал принимать гостя
В недавнюю пору жил один отшельник: глубоки были его помыслы о Пути, о будде он памятовал и молился неустанно.
Его знакомый хотел с ним повидаться, нарочно пришёл проведать, а отшельник ответил: я очень занят, встретиться не смогу.
Ученики сочли это странным, и когда гость ушёл, сказали:
– Он ни с чем отправился восвояси, а вы с ним даже не увиделись!
– Мне досталось человеческое тело, которое трудно обрести. В этот раз я хочу вырваться из круговорота рождений и смертей, родиться в краю Высшей Радости. Это для меня главная забота. Какие дела могут быть важнее этого?
Так он сказал. Кажется, слишком жёстко, мне такое не по сердцу.
В «Сутре о сосредоточении сидя» сказано: «Сегодня заняты этим, завтра делают то, предаются радостям, не вглядываются в страдания, не постигают, что смертный срок близок». Среди людей в этом мире не найдётся таких, кто совсем не помышлял бы о будущем веке. Но они думают: нынче сделаю это, завтра займусь тем, – а враг, непостоянство, тем временем подступает всё ближе, отнимает их жизнь, а они этого не понимают.


Цитируемая сутра (坐禅三昧経, «Дзадзэн саммай-кё:» ТСД 15, № 614, 270a) содержит наставления по сосредоточению, общие для всех махаянских традиций (а не только для традиции дзэн, где сосредоточению сидя придаётся особое значение).
В предисловии к сборнику Тёмэй писал, что ограничится рассказами о японских подвижниках. Но здесь он приводит две истории – про Индию и про Китай.



О том, как старик из страны Шравасти накопил благо и не раскрыл его
В старину, когда Шакьямуни, Прошедший Свой Путь, пребывал в стране Шравасти, он взял с собой ученика, почитаемого Ананду, и вышел в окрестности города. По дороге им встретился старик жалкого вида и с ним две женщины. У всех троих головы седы, лица в морщинах, худые, чёрные, кожа да кости. Одежду себе они пытались соорудить из грязных лохмотьев, и всё равно тела почти не прикрыты. Пройдут несколько шагов – и вздыхают глубоко, то и дело останавливаются передохнуть.
Будда на них поглядел и молвил:
– Ананда, взгляни! Этот старик в прежних жизнях накопил великие блага. Если бы в молодости, в расцвете сил, он трудился, посвятив усердие своё мирским делам, стал бы первым богачом страны Шравасти. А если бы трудился ради выхода из этого мира, стал бы совершенным, архатом, явил бы три вида ясновидения и шесть видов чудотворения. Если бы в зрелые годы он постарался, то стал бы вторым богачом, а если бы помышлял об освобождении, то – мудрецом, кто более не вернётся в непостоянный мир, анагамином. Если бы в следующем возрасте постарался – стал бы третьим богачом, а если бы решился обрести плод просветления и дать свидетельство о нём, то стал бы мудрецом, кому предстоит вернуться лишь единожды, сакридагамином. Но он по-глупому растратил годы расцвета, хотя унаследовал блага из прежних жизней, ни к чему не стремился – и теперь он ни на что не годен, впустую прожил жизнь в мире людей, жизнь, которую трудно обрести!
Так сказал Будда. Кому из нас посчастливилось встретиться с «Сутрой о Цветке Закона», услышать милосердный обет будды Амиды, но кто не трудится, не подвижничает, тот понапрасну проводит дни и месяцы. Именно таков и был тот нищий старик.


Китайская история – как раз к тому, что было недавно в посте про книгу с картинками: как монах Шань-дао советовался с самим Амидой по трудным вопросам учения.

О том, как наставник Шань-дао видел будду
Танский наставник Шань-дао был учеником Дао-чо. Однако учителя он превзошёл, в сосредоточении видел будду Амиду, спрашивал о том, в чём сомневался, и обретал свидетельство.
Учитель его, Дао-чо, радовался и как-то раз сказал ему:
¬– Я с утра до вечера, как мне казалось, делаю то, что сообразно желанию возродиться в краю Высшей Радости. Но теперь меня одолели большие сомнения. Расспроси будду и расскажи мне!
И тотчас Шань-дао вошёл в сосредоточение и задал этот вопрос. Будда молвил:
– Когда рубят дерево, стучат топором. Когда возвращаются домой, не сетуют, что устали.
Эти два изречения Шань-дао выслушал и передал учителю.
Смысл сказанного вот в чём: когда рубят дерево, каким бы большим оно ни было, его в итоге всё-таки срубают. Нужно только не лениться, рубить без отдыха. И когда возвращаются домой, не надо останавливаться по дороге, говоря: тяжело! И тогда шаг за шагом непременно дойдёшь. Если решимость глубока и если не ленишься, можешь не сомневаться, – вот чему учил будда. Это относится не только к Дао-чо. С любым подвижником, должно быть, так.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Тем временем вышла из печати еще одна книжка: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Избранные стихотворения. Лирика, баллады, поэмы, драматические сцены, переводы. 1991 год. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г. – 400 стр. Её можно скачать в форматах pdf или fb2.
Здесь сегодня пусть будут строфы, не вошедшие в «Поэму поэта»

ПОДВОДНЫЙ КАПИТАН
Наш век так любит крупные проблемы –
Войну и мир, иль, например, среду, –
А я, подобно капитану Немо,
Сквозь океан минувшего иду,
Лишь изредка глазея в перископы
На бурный ключ сегодняшней Европы
Или, тем более, моей страны –
Но мысли лишь прошедшему верны,
Где жемчуга диковинных размеров,
И остовы Армады кораблей,
И рыбы между их высоких рей,
И призраки былых миссионеров
Всех вер и стран – и эти веры мне
Маячат меж кораллов и камней.

​Как чисто люди верили когда-то
В своих богов, венцы, державы, флаг! –
А ныне флаг пустили на заплаты,
Короны – на бока коньячных фляг,
Державы лицемерят и бряцают
Оружием, и больше не мерцают
Им звёзды Зевса, Будды и Христа –
Всё мода, пустословье, суета,
Ученья переплавлены в доходы,
Разменяны на красные словца…
А я с обратной стороны конца
Плыву, и надо мною теплоходы
Гудками подают друг другу знак,
Что под водой – консервативный враг.


ДРУГУ ГОРАЦИО
(Поэт побуждает печалящегося друга следовать его, Поэтову, примеру)
Ты страждешь, друг? Писать попробуй –
Мне помогают стиль и слог
Со страхом справиться и злобой,
Когда никто уже не мог
Помочь мне (кроме Каэтана,
За что хвалу я неустанно
Ему и Богу возношу –
И всё-таки ещё пишу,
Выплёскивая всё дурное
В отъединённых от меня
Героев; и гоню, кляня,
Себя же в облике героя
Сквозь сотни тысяч разных мук).
Пиши – и легче станет, друг.

Ведь ты достаточно усерден,
Чтоб научиться рифмовать, –
Так будь к себе немилосерден
И душу научись совать
В стихов зубчатые колёса:
Всё, что ничтожно, криво, косо,
Да то, что и неплохо, но
Тебе опасно всё равно
Своей излишней, скажем, страстью –
Всё перемелют зубья строк,
И ты поймёшь в урочный срок,
Какою наделён ты властью
Над собственной своей душой,
Какой ты сильный и большой.


СОБАКА НА СЕНЕ
(Поэт скалит пасть и рычит, защищая свой мир от читательской алчности)
Я – смертный бог, и потому-то
Так лихорадочно творю:
Я слышу адский запах трута,
Я знаю, что вот-вот сгорю,
И в этом пламени со мною
И псевдонимы, и герои
Погибнут – только саркофаг
Останется среди бумаг
Для мумий ветхих персонажей –
Нет твари жизни без творца.
Потомки вложат в них сердца
Другие и, быть может, даже
Заявят, что в стихах я жив, –
Сей комплимент смешон и лжив.

Но пусть и им ещё послужат
Мои герои, пусть и их,
Как ранее меня, закружат
Седой сюжет и новый стих.
Я – бог, я не жалею чуда
Для тех, грядущих; но покуда
Вторженья их не потерплю
И никому не уступлю
Свою корону и державу –
За исключеньем одного:
Он – вправе; я люблю его;
Весь труд мой – лишь ему во славу,
И каждая моя строка
Написана A M G C*.
* Ad Majorem Gloriam Caetani


ЖЕЛАНИЕ УЕДИНЕНЬЯ
Мне хочется залезть в пещеру
И никуда не вылезать,
И мной взлелеянную веру
Сомненьем больше не терзать,
Уйти от споров и от сплетен,
Чтобы неспешен, незаметен
Я строил мир в глуши лесной,
Чтоб друг любимый был со мной
И две красивые тетрадки.
Как эти тихие года
Мне милы были бы тогда,
Покойны, плодотворны, сладки!..
Однако что я буду есть?
Придётся быть таким, как есть.


И ещё немного на ту же тему, из «Посланий» 1984 г.

В. ФЕЛЕКУ
Скажи мне, по какому праву
Ты тушишь богоданный свет?
Зачем в свинцовую оправу
Свой заключаешь самоцвет?
Ты собственному дару Каин!
Ты мнишь, что сам ему хозяин,
Но не поэтому ему
Возводишь тесную тюрьму:
Нет! Завлечён в пучину мавью,
Собой играя для других,
Ты светлый дух, вошедший в стих,
Приносишь в жертву суеславью.
Признание народа – дым;
Огнём – поэт горит под ним!


ЧЕРЕЗ СТЕНУ
Ты замкнут в каменные стены
Своей устойчивой страны,
Где основанья неизменны,
Где истину вещают сны,
Где Божий суд ещё в почёте,
Где пули видимы в полёте,
Где даже змеи в темноте
Своей гремушкой на хвосте
Вас упреждают; где не Случай,
Во храмах чтится, но Судьба,
И где оракула труба
Рок открывает неминучий
Любому… Сколь она скушна,
Вперёд известная страна!

​А здесь, за облачной стеною,
Молчат оракулы, и храм
Украшен статуей иною:
В нём курят тщетный фимиам
Слепому Случаю; здесь стрелы
Вонзаются нежданно в тело;
Здесь поединки Бог презрел,
Здесь трус вчерашний – прям и смел;
Здесь змеи, быстрые, как птицы,
Безгласны; здесь пловцы морей
Почив в ладье под сенью рей,
В пустыне могут пробудиться;
Здесь не ограда верный щит –
И жизнью смерть к себе манит!

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня картинки Мацукавы Хандзана к китайскому тому «Преданий о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ», 1860 год). Здесь героев трое: Тань-луань 曇鸞 (ок. 476–572), Дао-чо 道綽 (562–645) и Шань-дао 善導 (613–681).
На заглавной картинке – кончина Тань-луаня. Будда Амида с толпой бодхисаттв является, чтобы забрать подвижника в Чистую землю.
Но вначале, как обычно, Мацукава представляет основных героев.

Хостинг картинок yapx.ru
Лянский государь У-ди (правил в 502–549 гг.), при ком в Китае появляются первые подвижники Чистой земли.

Хостинг картинок yapx.ru
Встреча с индийцем Бодхиручи круто меняет жизнь Тань Луаня, и он сжигает даосские книги, которые изучал прежде.

Хостинг картинок yapx.ru
Дао-чо (коленопреклонённый) и Шань-дао (из его уст, как у японского подвижника Ку:я, исходят слова молитвы в виде череды будд).

Хостинг картинок yapx.ru
Мясник Цзин из города Чанань, большой злодей. Каковы жабы на рамке!

Хостинг картинок yapx.ru
Тань-луань во дворце Лянского государя.

Хостинг картинок yapx.ru
Явление Амиды наставнику Шань-дао.

Хостинг картинок yapx.ru
Шань-дао работает над комментарием к «Сутре о созерцании будды по имени Неизмеримое Долголетие», одной из главных амидаистских сутр. Сам Амида является ему в образе монаха и обсуждает трудные места сутры.

Хостинг картинок yapx.ru
Грешники и грешницы, те самые, кому будда Амида обещал спасение. Всем им надо, однако, помнить, что молиться, повторять имя Амиды – необходимо, а для этого все-таки нужна трезвая голова и чистое сердце.

Хостинг картинок yapx.ru
И праведники, кому путь в Чистую землю тоже не закрыт, если только они не полагаются на собственные силы, а доверяют милосердию Амиды.

Хостинг картинок yapx.ru
Мясник Цзин врывается, чтобы убить Шань-дао, но свет Амиды удерживает его от греха.

Via

Snow
Есть в сборнике рассказов Камо-но Тё:мэя странная история. Казалось бы, кто верит в будду Амиду, тот не сомневается, что попадёт в Чистую землю, и это хорошо. А вот оказывается, будду Амиду ждать надо, но рассчитывать на его непременную милость – это уже высокомерие, и карается оно строго.
Когда герой этой истории говорит, что хочет стать «нелюдем» (хинин), – это обычное для камакурских времён самоуничижение, по сути оно означает только то, что монах отказывается от храмовой карьеры, перестаёт блюсти чистоту, подобающую для обрядов, и всецело сосредоточивается на молитвах. В этом смысле «нелюдь» и «отшельник» (хидзири) – примерно одно и то же; самому себя называть отшельником не принято (это очень почётное величание), а нелюдем вполне можно, как и «беглецом от мира» (тонсэй). Только вот герою рассказа пришлось в самом деле возродиться не человеком, а кем-то гораздо более страшным.


О том, как Синдзё:бо: на время стал тэнгу, небесным псом
В наши дни жил выдающийся человек, общинный старейшина Тоба (он же Какуё: 覚猷, умер в 1140 г.). Среди его учеников был монах, много лет живший с ним в одной келье, звали его Синдзё:бо:. Желание возродиться в Чистой земле было глубоко в его сердце, вот что он говорил учителю, общинному старейшине:
– Дни и месяцы идут, я всё больше страшусь будущего века, поэтому хочу оставить путь ученья и усердствовать всецело на пути молитвы, памятования о будде. Прошу: в храме Хоссё:дзи созерцатели, отправьте меня туда! Я бы сделался нелюдем, весь остаток жизни посвятил созерцанию и достиг будущего века!
– Я тронут, что ты так решил, ¬– сказал учитель и тотчас отослал его туда.
С тех пор Синдзё:бо:, как и задумал, мирно поселился в келье созерцателей, проводил дни и месяцы, непрестанно молясь. А в соседней келье жил монах по имени Эйсэмбо:. Он тоже помышлял о будущем веке, но усердие его было иным. Он всеми способами подвижничал, приняв как главного почитаемого бодхисаттву Дзидзо:. Он жалел всех нищих, утром и вечером подавал им милостыню. А Синдзё:бо: положился на Амиду, непрестанно повторял его имя, стремился в край Высшей Радости. Нищих он тоже жалел, и к нему во множестве собирались всевозможные попрошайки. Так два монаха, помышлявших о Пути, жили рядом, разделённые лишь изгородью, но у каждого был свой обычай, они не показывались друг другу, и нищие к каждому ходили свои, а у соседа не бывали.
И вот, общинный старейшина Тоба заболел, пришёл его последний час. Синдзё:бо:, прослышав о том, пошёл проведать его. Учитель необычайно ослабел, позвал его в покои, где лежал:
– За много лет я привык думать о тебе, как о близком человеке, и в эти два-три года скучал, тосковал по тебе, а сегодня придётся нам расстаться надолго.
И не договорив, заплакал. Синдзё:бо: в великой жалости сдержал слёзы и ответил:
– Не надо думать так! Если нынче мы и разлучимся, то в будущем веке непременно встретимся, и я буду служить тебе!
– Как хорошо, что помыслы наши одинаковы! – молвил учитель и лёг, а Синдзё:бо: в слезах вернулся к себе. Вскоре после этого общинный старейшина покинул этот мир.
Прошли годы, и тот самый сосед, Эйсэмбо, почувствовал себя худо. В двадцать четвёртый день месяца к вечеру он, возглашая имя Дзидзо:, весьма достойно скончался; кто видел это и слышал, все почтили его. А Синдзё:бо: был подвижником будущего века не хуже, чем сосед, и все были уверены: он непременно возродится в Чистой земле. Прошло всего два года, он заболел непонятной болезнью, похожей на безумие, и умер. Ближние его удивлялись: как же так, он не исполнил своего замысла! Провожали годы и месяцы, заботились о его старухе-матери, пережившей сына. И вот она стала словно бы одержимой в своих скорбях. Ближние ученики Синдзё:бо: собрались у неё, стали хлопотать, и тут устами старухи кто-то заговорил:
– Я не какой-нибудь посторонний дух. Это явился я, её покойный сын, Синдзё:бо:. Думаю, никто не понимает, что со мною сталось, вот я и хочу рассказать об этом. Я полностью отбросил славу и выгоду, ни о чём не заботился кроме будущего века, и не должен был бы задержаться в круговороте рождений и смертей. Но когда я скорбел о расставании со своим учителем, общинным старейшиной, я сказал: в будущем веке непременно приду к тебе и последую за тобой! И из-за этой клятвы, из-за того, что я такое сказал и учитель не отпустил меня, я очутился на том пути, о котором и не думал. Я был всецело уверен в себе, подобно будде, говорил то, чему не было оснований, вот и случилось со мной то, чего я никак не ожидал. Стал я одним из тех, кого называют небесными псами, тэнгу. В будущем году исполнится шесть лет, и тогда, в этом же месяце, я постараюсь уйти с пёсьего пути и отправиться в край Высшей Радости: вот чего я хочу непременно добиться, так что уж порадейте обо мне, избавьте меня от мук! Пока я жил в мире людей, я думал: если, как хочу, я смогу проводить мать в последний путь, то стану для неё мудрым другом, порадею о её будущем веке. Если же, паче чаяния, придётся мне уйти первым, то потом заберу её к себе! Таково было моё желание, но вопреки ему я возродился вот в таком теле, подступаюсь к ней – и вынужден мучить её!..
Дух не смог больше говорить, горько заплакал. Кто слышал, все залились слезами, жалея его.
Какое-то время он спокойно рассказывал, и мать то приходила в одержимость, то становилась такой, как обычно. Тогда ученики от всего сердца преподнесли общине сутры Будды и другие дары.
Так прошёл год. А зимой дух снова потревожил мать. Заговорил её устами и сказал:
– Слушайте вы все! Тот, кто прежде был монахом Синдзё:бо:, явился снова! Вот в чём причина: прежде всего, хочу сообщить, как я рад, что о будущем веке вы заботитесь с истинными помыслами. Этим вечером я наконец получу свободу. Явился я затем, чтобы подать знак о том. Много дней от тела моего шёл дурной, нечистый запах; понюхайте!
Набрал воздуха и дунул, и весь дом наполнился таким зловонием, что невозможно терпеть.
До самой ночи он говорил, а когда стемнело, молвил:
– Вот, сейчас! Я уже сменил нечистое тело на чистое, отправляюсь в край Высшей Радости!
И снова дунул, в этот раз дом наполнился благоуханием. Кто слышал его, говорили: даже такой достойный подвижник со многими заслугами в час расставания не должен был клясться, что непременно встретится с учителем. Казалось, он всего уже достиг, но сошёл на дурной путь, чего мы никак не ожидали!

Via

Snow

Из домашнего альманаха «Общая тетрадь», № 17 (октябрь 1984), кто сочинитель - не указано.

Раз один человек в Конотопе
Оказался в чужом хронотопе;
Но на то несмотря,
Под конец ноября
Он утоп во всемирном потопе.

Молодой коммерсант из Одессы
Заслужил себе славу повесы,
Но, мужьями избит,
Он не вынес обид
И от горя ушёл в поэтессы.

Старый демон в горах Карачая
Звал прохожих на чашечку чая
И бесчинства творил,
А потом говорил:
«Я недаром был изгнан из рая!»

Две старушки из древней Кампучии
Были очень всегда невезучие:
Попадали в котлы,
И на зубья пилы,
И в другие несчастные случаи.

Жил да был калькулятор на Яике,
Он стихи составлял из мозаики,
Говорил: «Я поэт!»,
Но услышал в ответ:
«Не годишься ты даже в прозаики».

Удалой углекоп из Донбасса
Говорил своим братьям по классу:
«Нас бы только не бить,
Да со щёлоком мыть –
Может, вышла бы новая раса».

Вот могучий подсвинок из Турова –
Цвета он, как вы видите, бурого:
Он принёс с малых лет
Послушанья обет
И работает в цирке у Дурова.

Жил да был управдом из-под Кракова,
И походка его была ракова;
Но, столкнувшись с ежом,
Он кричал на весь дом –
Таково поведение всякого.

Жил один диссидент из Дербента,
Был язык у него, словно лента:
То свернётся в спираль,
То вдруг вырвется вдаль
Без положенного документа.

Жил мудрец и пророк в Тегеране –
Что случится, он чуял заране,
И во время бунтов
Он охапку бинтов
Прижимал к своей будущей ране.

Жил-был мальчик из Тегусигальпы –
Он любил забираться на Альпы;
На вопрос: «Как же так?
Это ведь не пустяк!» –
Отвечал: «Всё мои педипальпы!»

В ирландическом городе Лимерик
Человек по фамилии Имярек
По его же словам,
В подношение Вам
Сочинил именительный лимерик.


Из выпуска 29 (февраль1986 г.)

Жил да был гражданин в Мелитополе,
Утверждавший, что он есть вокс попули;
Повторил эту фразу
По десятому разу –
И тогда его только ухлопали.

Инородец из царской России,
Не дождавшись прихода Мессии,
Заявил: «Бога нет!» –
И услышал в ответ:
«Есмь, но только покуда в выси Я!»

Гастроном из Куала-Лумпура,
Шашлыки обожавший с шампура,
Каждый день сорок лет
В клуб ходил на обед
И прослыл как большая фигура.

Некий русский мошенник в Париже
Путал в азбуке «како» и «иже»;
Но и азбуку он
Больше чтил, чем закон,
Говоря, что она ему ближе.

Предприимчивый жлоб из Мытищ
Двадцать лет от рожденья был нищ,
Но, попав в Апатиты,
Нагулял аппетиты
И нахапал одиннадцать тыщ.

Грамотей-униат из-под Киева
Собирал индульгенции Пиевы,
Но коллекция эта,
Не увидевши света,
Не спасла от вселенской тоски его.

Молодой комплексант в Серендиппе,
Начитавшись статей об Эдипе,
К возмущению всех
Повторил его грех
По подсказке художника Липпи.

А дружок его с Мадагаскара,
Доработав идеи Ренара,
Сделал так же, как тот,
Только наоборот…
До чего неприятная пара!

Пожилой акробат в Орлеане
Был по гибкости близок к лиане:
Обвивался вокруг
Своих собственных рук
И скрывался от ветра в кальяне.

Сатана, посетивший Баварию,
Там попал ненароком в аварию,
В ней лишился хвоста,
Молвил: «Всё суета!»
И решил поступить в семинарию.

Молодой человек из Перми
Очень громко мог хлопать дверьми;
И курятником жён
Он всегда окружён –
Их, пожалуй, не меньше семи.

Вот забавный толстяк из Пусана –
Мир не видел такого пузана!
Он похож на вареник,
Но на деле – священник,
И довольно высокого сана!

Жил богатый китаец в Берлине –
Обладатель чрезмерной гордыни:
Так, ночною порой
Он с зернистой икрой
Поедал золотистые дыни.

Рясофорный юнец из Этрурии
Был прекрасней, чем райские гурии;
Ловко, как таракан,
Он проник в Ватикан
И посеял смятение в курии.

Жил советский фантаст под Саратовом
И о перстне мечтал Поликратовом;
Но запутался он
В лабиринте времён
И столкнулся с Малютой Скуратовым.

Жил да был человек из Баку,
Пролежавший всю жизнь на боку.
Он страдал от недуга,
Но искал себе друга –
А кукушка считала: «Ку-ку».

Молодой инженер из Калькутты
Разорвал все семейные путы:
Он удрал в карнавал
И всю ночь танцевал,
Но за это лишился уюта.

Жил-был робкий семит во Владимире:
Он в Израиль уехал на стимере,
Но пошёл на попятный
И вернулся обратно,
По пути предварительно вымерев.

Пожилой мизантроп из Мещеры
Вылезал иногда из пещеры
И с великой тоской
Проклинал род людской
За разврат и дурные манеры.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
И снова «Предания о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ», 1860 год) с картинками Мацукавы Хандзана. Сегодняшний персонаж не входит в список достойных монахов, но обойти его вниманием было никак нельзя: это царевич Сё:току, первый из японцев, возродившихся в Чистой земле, один из основателей всего японского буддизма. Жил он, по преданиям, в VI-VII веках.
На заглавной картинке он сам с обычной для него юношеской причёской в два узла, а рядом его чудо-конь и верный конюший.

Хостинг картинок yapx.ru
Мудрец, прибывший из Кореи, распознаёт чудесную судьбу царевича, в ком воплотился сам Каннон, Внимающий Звукам, чтобы приобщить японцев к Закону Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
С корейского корабля (из государства Пэкче) выгружают драгоценные изваяния будд и утварь для буддийского храма, который будет воздвигнут в Японии.

Хостинг картинок yapx.ru
Злодей Мононобэ-но Мория и иже с ним подымают мятеж против нового иноземного учения, но царевич их всех усмирит.

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Икаруга-дэра, основанный царевичем. Вообще Мацукава Хандзан проиллюстрировал очень много путеводителей по святым местам, такие вот виды храмов – его коронный номер.

Via

Snow
О том, как общинный глава Гэмпин отринул мир и исчез из храма
В старину жил человек по имени Гэмпин, общинный глава. Это был выдающийся знаток учения из храма Ямасина, однако в сердце своём питал он глубокое отвращение к миру и вовсе не желал руководить храмом. У реки Мива он построил себе отдельную тростниковую хижину и жил там, как считал правильным.
Во времена государя Камму об этом доложили ко двору, и государь призвал его к себе, монах не смог уклониться и против воли отправился в столицу. А сам всё думал: не таков был мой исконный замысел! И когда при государе Нара его произвели в великие главы общины, решил: откажусь!

Мивагава-но
Киёки нагарэ-ни
Сусугитэси
Коромо-но содэ-о
Мата хакэгасадзи


В реке Мива,
В чистом потоке
Я омывал
Рукава одежд –
Не хочу их марать опять!

Так он сложил и отослал ко двору.
А сам, не известив ни учеников, ни служек, исчез неведомо куда. Где только его ни искали – но не нашли. Что поделать? Шли дни, и даже жители тех мест все печалились о нём.
Потом прошли годы, и один из бывших учеников Гэмпина по делам отправился к Перевалам. Путь его пересекала большая река. Он дождался переправы, сел в лодку, поглядел на лодочника – а это бывший монах: голова когда-то была обрита и снова обросла, одет в грязную дерюгу.
Ужасный вид! Ученик присмотрелся и понял: на кого-то он похож! Стал вспоминать и вспомнил: на моего учителя, общинного главу, пропавшего много лет назад! Показалось? – вглядывался ученик, но никаких сомнений: это был именно он. О, как жаль! – но ученик сдерживал слёзы, будто всё в порядке.
А лодочник, похоже, тоже узнал его и избегал встречаться с ним взглядом. Ученик подбежал к нему, начал было:
– Как же так? Вы…
Но рядом было много людей, и лодочник ответил:
– Не надо при них, испугаешь. Когда пойдёшь обратно, я найду, где ты заночуешь, поговорим спокойно.
И ученик пошёл дальше.
На обратном пути, когда добрался до этой переправы, он увидел: лодочник теперь другой. Сперва у ученика в глазах потемнело, нутро содрогнулось, он стал расспрашивать – и ему рассказали:
– Есть такой монах. Он тут много лет работал на переправе, не похож на простолюдина. Только и делал, что очищал сердце, повторял молитву, за провоз дорого не запрашивал – не брал больше чем на день себе на прокорм. Люди в селении удивлялись, любили его. А недавно он почему-то ушёл отсюда, исчез, будто растаял. Куда направился, мы не знаем.
Ученик опечалился, задумался, сосчитал дни и месяцы – и получилось, что монах исчез как раз после их встречи. Должно быть, скрылся, пока его не узнали.
Этот случай записан в повести, здесь привожу только основное из того, что рассказывали люди.
А ещё среди «Старых и новых песен» есть такая:

Ямада мору
Со:дзу-но ми косо
Аварэнарэ
Аки хатэнурэба
Тоу хито мо наси


Горные поля
Охраняю я, пугало,
Мной дорожат,
Но соберут урожай –
И никто не зайдёт проведать.

Говорят, это песня Гэмпина, сложена в пору, когда он странствовал, как облако и ветер, и бывало, нанимался сторожить поля.
В наши дни жил монах, известный как общинный глава Докэн из храма Миидэра. Прочитав этот рассказ, он залился слезами и сказал:
– Перевозчик – воистину без греха вершит свой путь в этом мире!
Кажется, сам он ходил на лодке по озеру Бива. Но даже если и нет, если лодка его понапрасну сгнила на берегу возле Исиямы, решимость его избрать такую участь сама по себе редкостна.


Монах Гэмпин 玄敏 (или 玄賓, 734–818) происходил из рода Югэ 弓削, был наставником школы Хоссо: 法相宗 в её главном храме Ко:фукудзи 興福寺 (он же Ямасина-дэра 山階寺) в городе Нара; причисляется к шести патриархам своей школы 法相六祖, Хоссо: рокусо. В 805 г. был призван ко двору, чтобы молиться об исцелении недужного государя Камму (прав. 781–806); в следующем году отказался от должности великого общинного главы 大僧都, дайсо:дзу, и перебрался в горный храм в краю Биттю:, позже бывал при дворе при государях Хэйдзэй (он же государь Нара, прав. 806–809) и Сага (прав. 809–823). Гэмпин знаменит как поэт и как приверженец учения о Чистой земле.

Хостинг картинок yapx.ru
Сохранился скульптурный портрет Гэмпина в группе шести патриархов Хоссо: 1189 г.
В рассказе Гэмпин именуется «знатоком учения» 智者, тися (тж. «мудрец»); жизнь такого монаха проходила в изучении книг, преподавании, в учёных диспутах и обрядах, что едва ли позволяет «отвратиться от мира» (世を厭ふ, ё-о итоу) К отшельничеству 遁世, тонсэй, Гэмпин здесь обращается ещё до того, как навсегда покидает город Нара; река Мивагава 三輪川 протекает в окрестностях Нара. Песня Гэмпина о реке Мива входит в «Собрание японских песен и китайских стихов для пения» (和漢朗詠集, «Вакан ро:эйсю», 1010-е гг.), цитируется в «Сборнике бесед Ооэ-но Масафусы» (江談抄, «Годансё:» 1100-е гг. ), в «Карманных записках» Фудзивара-но Киёсукэ (袋草紙, «Фукуро-дзо:си», 1150-е гг.).
Ученик Гэмпина отправляется «к Перевалам», то есть, видимо, в край Этидзэн или дальше, в края Эттю: и Этиго к северо-востоку от столицы (край Биттю:, где, насколько известно, Гэмпин жил на самом деле, находится примерно на таком же расстоянии, но к северо-западу от неё). По словам рассказчика, случай с Гэмпином и его учеником описан в «повести» 物語, моногатари, вероятно, имеются в виду «Беседы о делах старины» или какая-то книга, не дошедшая до наших дней и послужившая источником и для «Бесед», и для нашего сборника.
Если под «Старыми и новыми песнями» имеется в виду (как обычно) антология «Собрание старых и новых песен» (古今和歌集, «Кокин вакасю:», 905 г.), то отсылка к ней ошибочна, такой песни в ней нет. Песня входит в более позднее «Продолжение собрания старых и новых японских песен» (続古今和歌集, «Сёкукокинвакасю:», 1265 г. № 1608), но оно составлено через полвека после нашего сборника. Однако в «Кокин вакасю:» есть похожая песня (№ 1072): あしひきの やまたのそほつ おのれさへ われをほしてふ うれはしきことАсибики-но ямада-но со:дзу онорэ саэ варэ-о хоситэфу урэвасики кото, в пер. А.А. Долина: «Право, что за напасть! || Ты, пугало с горного поля, || что молчать бы должно, || как и прочие ухажёры, || пристаёшь со своей любовью!». В обеих песнях одна и та же игра слов: со:дзу, «общинный глава» (высокая монашеская должность), и со:дзу, «огородное пугало». В рассказе получается, что Гэмпин песней сам признался (неизвестно кому): да, я и есть общинный глава.
Будда в сутрах часто сравнивает своё учение с плотом или паромом: оно нужно лишь затем, чтобы переправиться через текучий мир рождений и смертей к берегу освобождения, а там больше не понадобится; свою общину будда сравнивает с «урожайным полем»: в ней легче, чем вне её, творить добрые дела, быстрее растут заслуги, человек скорее может избыть последствия прежних грехов; в этом смысле община, как и учение, – тоже средство, а не самоцель. В рассказе к одному из этих сравнений монах отсылает своим образом жизни, а к другому, близкому по смыслу, – песней.
Монах До:кэн 道顕 (1135–1189) из храма Миидэра, сын Фудзивара-но Акитоки 藤原顕時 (1110–1176), был одним из знаменитых в свой век знатоков учения школы Тэндай, в отличие от Гэмпина, принял должность великого общинного главы, был одним из наставников государя-монаха Госиракава-ин. Храм Миидэра стоит недалеко от озера Бива, а рядом, ещё ближе к берегу – храм Исияма-дэра 石山寺, одно из самых известных мест почитания бодхисаттвы Каннон.


О том, как он же услужил уездному начальнику в краю Ига
В дом начальника одного из уездов в краю Ига явился невзрачного вида учитель Закона и запросто попросил: возьмите меня в услужение. Хозяин на него поглядел и сказал:
– Как же я тебя найму? Ты же монах, не подобает!
А монах отвечал:
– Таких, как я, зовут учителями Закона, я не из простолюдинов. Услужу тебе в любом деле, какое мне по силам.
– Хорошо, коли так, – и хозяин оставил его у себя.
Монах обрадовался, служил ему замечательно, от всего сердца, особенно хорошо управлялся с лошадьми и ухаживал за ними.
Так прошло года три, и однажды уездный начальник в какой-то мелочи не угодил краевым властям, о том доложили наместнику, и тот распорядился его изгнать за пределы края. А у него и отец, и дед жили тут, имений было несколько, слуг – немало. Все они горевали, что придётся уходить в другой край, но ничего не поделаешь – все в слезах собирались в путь. Тот монах одного из них остановил и спросил:
– Куда наш господин отправляется в такой печали?
– Таким, как мы с тобой, разве что расскажут? – только и ответил слуга. А монах ему:
– Как-то случилось так, что он приблизил меня, ничтожного. Я много лет полагался на него. Не отступится же он от нас и теперь!
И продолжал расспрашивать, и слуга ему рассказал всё как есть с самого начала. Учитель Закона на это отвечал:
– Я бы сказал, с этим не так-то легко справиться, но зачем же сразу торопиться уезжать? Ничего ещё не решено как следует. Надо сначала отправиться в столицу, там изложить суть дела столько раз, сколько понадобится, и уж если ничего не выйдет, только тогда перебираться куда-то! Я человек мало-мальски известный, пойду к правителю края. Узнаю, не удастся ли с ним побеседовать.
И кто бы мог подумать: хотя люди и удивились, какие диковинные речи он завёл, но доложили господину, тот позвал монаха к себе, сам расспросил и выслушал его, и хотя особой надежды не возымел, лучшего всё равно ничего не придумал, так что взял монаха с собой и поехал в столицу.
В ту пору наместником их края служил [будущий] старший советник Такой-то. Прибыв в столицу, они подошли к его усадьбе, и учитель Закона сказал:
– Я хочу расспросить людей, но вид мой жалок, найдите мне одежду и монашеский плащ.
И ему всё это одолжили.
Вместе с уездным начальником и его людьми монах вошёл в усадьбу, их оставил у ворот, а сам проследовал дальше и объявил:
– Хочу поговорить с господином!
Тамошние слуги собрались толпой, увидели его – и все стали кланяться, почтительно преклонять колени. Люди из Ига глядели на это от ворот, и наверное, не знали, что и думать. Странно! Ждали, что будет.
Вскоре старший советник услышал, что творится, поспешил выйти, стал хлопотать и суетиться необычайно:
– И как же так случилось, ума не приложу, что вы проходили мимо и изволили заглянуть к нам?! – рассыпался он в любезностях.
А монах, не тратя многих слов, молвил:
– Хочу с вами побеседовать наедине, сегодня у меня есть к вам дело. В краю Ига человек, на кого я много лет полагался, незаслуженно попал в опалу, его изгоняют из края, и меня это огорчает. Жаль его, и если вина его не тяжела, нельзя ли его ради меня простить?
– Да не о чем говорить! Раз так, наверняка он сам уже всё осознал!
И не вникая, старший советник вынес решение в его пользу, и монах, довольный, удалился.
Люди из Ига дивились, недоумевали – не без причины! Сколько ни думал, уездный начальник не знал, как выразить монаху свою благодарность. Вернёмся туда, где заночевали, поговорю с ним как следует, – решил он, но монах оставил одежду и плащ, сверху положил грамоту с решением, а сам ушёл, исчез неведомо куда.
Это тоже одно из дел общинного главы Гэмпина. Редкое у него было сердце!


Via

Snow

Февраль 1986 г.

ЗОДЧИЙ
Я строю храм на золотом песке,
На мраморных осколках и на щебне,
И тёплый давний прах в моей руке,
И думы о былом в моей тоске
Мне всё нужней, утешней и целебней.

Здесь обратились в крошево и тлен
Былые храмы и былые строки;
Стих, что на камне был запечатлен,
След преклонённых некогда колен
Стирают и развеивают сроки.

Я смесь мечу столетнюю в очаг
И вынимаю золотые слитки:
Я мною переписанным не враг,
Я просто помогаю через мрак
Перенести ветшающие свитки.

Я кольца из их золота кую,
Прах замесивши, воздвигаю храмы,
И песни их по-своему пою,
И строки их по-своему крою –
Как в мире все, и всюду, и всегда мы.


МОЙ ПУТЬ В ДАМАСК
Не надо мне подыскивать богов
По нраву и душе; бог сам сумеет
Мне подарить звон истовых оков
И свет, что сердце хладное согреет.
Зачем нам спорить в тщетной простоте
О полумесяце, звезде, кресте?
Кумир, икона, имя – только маска.
Мне далеко до моего Дамаска
И сам я должен выбрать этот путь
Своих опасностей, трудов и страха,
Чтоб после, распростёршись в пене праха,
Господнее величие вдохнуть.
Оставьте проповедь, сердца скрепите,
И бога и меня не торопите.


ЕЩЁ ЛИЧИНЫ
Личины есть у всех, но их не выбирают,
Их получают в дар – как имя, как судьбу,
И каждый, как Голем, несёт свой знак во лбу –
Всем роль отведена, и все её сыграют.

Не всё ли нам равно, кто имя нам нарёк,
Кто предопределил наш беспокойный жребий?
Возможно, он меж нас, а может быть, на небе –
Мы все его узрим, когда настанет срок.

Я движусь по тропе, проложенной личине,
Которую несу уже девятый год.
Я не боюсь зеркал – но зеркало мне лжёт:
Не двое нас – один бреду я по пустыне.

Сквозь дырочки для глаз свой озирая путь,
Я вижу давний дом, где так не любят маску
Привычную мою – и факельную связку
Я вновь тащу – чтоб ей зажечься где-нибудь.

Когда блеснёт огонь, расплавив краски грима,
Когда стечёт с меня личина на песок –
Пойму, что кончен век, и что торопит рок,
И маски больше нет, и смерть необорима.


ПЕНАТ
Глядит с киота маленький пенат,
Как вечный сторож и бессмертный прадед.
Я сыт. Одет. Два года как женат.
Моя жена с родителями ладит.

Моя работа кормит кое-как,
Могу надеяться на повышенье.
Покуда не подорожал табак,
Хотя цена внушает опасенья.

Один мой друг ушёл, другой пришёл
И потихонечку надоедает.
Всё в доме у пената хорошо:
Никто не пьёт, никто не голодает.

Всё хорошо. Так почему же он
Глядит такими круглыми глазами
И даже ночью отгоняет сон,
Боясь, что что-нибудь случится с нами?

Его забота – выше всех забот,
И он глядит на перелёт пернатых
С опаской: вдруг и я пущусь в полёт,
Забывши думать о родных пенатах?


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем ещё один выпуск «Преданий о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ») 1860 года с картинками Мацукавы Хандзана. Сегодня будут индийцы – Нагарджуна и Васубандху. Вообще-то японские буддисты всех школ почитают этих двоих наставников как бодхисаттв – и приверженцы будды Амиды в том числе, хотя амидаистов часто упрекают в воинствующем невежестве, в том, что они отвергают наследие древних мудрецов (а Васубандху и Нагарджуна – первейшие из мудрецов, в их трактатах разработаны самые трудные вопросы буддийской философии). Как писал в XIII в. Синран, основатель амидаистской школы Син, Нагарджуна первым описал путь Чистой земли, путь веры в будду Амиду, как «лёгкий», подобный плаванию на надёжном корабле; Васубандху же учил, что уверовать в Амиду может каждый (в сутрах Амида открывает путь в Чистую землю для всех, но это ещё не значит, что все способны в это поверить; так вот, Васубандху доказал, что способны). Синран в славословиях Нагарджуне и Васубандху подчеркивает, что им пришлось много спорить со сторонниками лжеучений, и в нашей книжке эта тема будет в центре внимания.
Потому что благостным бодхисаттвам и величавым индийским царям нужен контраст – и его прекрасно создают неистовые спорщики.
На заглавной картинке мать Нагарджуны с маленьким сыном на руках получает предсказание о будущей его судьбе. А рядом на цветке лотоса – «брахман иного пути», противник буддизма, с ним мы еще встретимся.

Хостинг картинок yapx.ru
Портреты других героев книги: в профиль – злобный Виндхьявасин, супостат Васубандху; рядом царь драконов, с кем придётся иметь дело Нагарджуне.

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё портреты: на троне с мечом – царь страны Айодхьи, а перед ним склоняется сам Васубандху.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё: бог-якша, защитник страны Кашмира (с волосами дыбом) и богиня-якшини в горах Виндхья (она охраняет окаменевшего подвижника, тело его расписано индийскими тайными письменами и излучает свет).

Хостинг картинок yapx.ru
Когда-то в этом журнале была история из «Стародавних повестей» про то, как Нагарджуна в юности изучал колдовское искусство. Здесь она тоже есть, вот Нагарджуна с друзьями сидят у наставника-кудесника.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот они, научившись чарам невидимости, проникли в царский дворец и их ловит стража: посыпает всё мукой, чтобы по следам найти невидимок. Друзья Нагарджуны погибнут, а сам он возьмётся за ум и вскоре обратится к учению Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Самое знаменитое из деяний Нагарджуны: он отправляется в царство драконов (они же змеи-наги) за книгами наставлений Будды, которые в мире людей уже утрачены, а там сохранились. Не всегда это путешествие описывают как спуск в подводный мир, но в Японии раз уж драконы – значит, морские. Царь-дракон указует паломнику на здание, где лежат книги, а вокруг толпятся рыбы и прочие жители моря.

Хостинг картинок yapx.ru
Нагарджуна спорит с «брахманом иного пути», от слов они перешли уже к состязанию в чудотворстве. Брахман вырастил диковинный цветок лотоса (и даже вылетел на нём за поля картинки!), а Нарарджуна вызвал могучего слона, и тот сейчас сорвёт цветок.

Хостинг картинок yapx.ru
Нагарджуна в обличье бодхисаттвы.

Хостинг картинок yapx.ru
У Васубандху был старший брат Асанга, тоже великий мудрец. Здесь Асанга поднялся на небо и внимает наставлениям Майтрейи, будущего будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Знаток учения по имени Сангхабхадра вознамерился опровергнуть рассуждения Васубандху (ради славы, не ради истины) и не смог; здесь Сангхабхадру останавливают кашмирские боги-якши.

Хостинг картинок yapx.ru
А со следующей историей мы не разобрались, если кто ее знает – напишите, пожалуйста! Мы поняли только, что подвижник, искатель бессмертия, в горах Виндхья обратился в камень, его охраняла богиня-якшини, а Васубандху его расколдовал (и вот подвижник удаляется в небеса, Васубандху стоит над обломками каменного изваяния, а богиня в ужасе смотрит на всё это).

Via

Snow
Два рассказа из «Пробуждения сердца» Камо-но Тё:мэя – о людях, чьё обращение к Пути Будды было вроде бы случайным, спонтанным, но в итоге привело их в рай будды Амиды.

Рассказ о том, как досточтимый Минами-Цукуси с горы Коя принял монашество и ушёл в горы
В недавнюю пору на Коя жил почтенный отшельник, звали его Минами-Цукуси. Прежде он жил на Цукуси [= на острове Кю:сю:], ведал множеством имений, и как обычно в тех краях, имел несколько собственных полей; там это считается замечательным, а у этого человека перед домом было около пятисот тё: полей (1 тё: – чуть меньше гектара).
Однажды в восьмом месяце он утром вышел в поле, осмотрелся, а вокруг волнами ходили колосья; с удовольствием прогулялся, стряхивая росу, оглядел своё имение и подумал: много в нашем краю достойных, известных людей. Но таких, у кого было бы пятьдесят тё: своей земли, пожалуй, немного найдётся! Не бедняцкая доля мне досталась! Размышлял он так в сердце своём, и оттого ли, что накопил надобные добрые дела в прежних жизнях, задумался: что же это? Так устроен наш мир: кого вчера видели живым, того сегодня уж нет. Дом утром процветал – а к вечеру рушится. Закроются мои глаза однажды – и что толку потом будет множить сетованья? Понапрасну пренебрегать помыслами о воздаянии, навсегда кануть на три дурных дороги – как горько! Так сердце его вдруг пробудилось, постигло непостоянство.
И ещё он думал: если сейчас вернусь домой – там жена, дети и все мои домочадцы, меня точно захотят остановить. Уйду же из этих мест, в неведомые пределы, и пройду Путь Будды! Так он решил, и в чём был, двинулся в сторону столицы.
В ту пору он походил на одержимого, встречные удивлялись, сообщили его домашним, и те, конечно, испугались, всполошились. И была среди его детей дочка: хорошенькая девочка лет двенадцати или тринадцати. Он в слезах побежала вслед за отцом, причитала:
– Ты бросаешь меня? Куда ты?
И тянула его за рукав, а он сказал:
– Отойди, не мешай мне!
Вытащил кинжал и обрезал себе волосы. Дочка в страхе отшатнулась, отпустила его рукав и вернулась домой.
А он отправился прямо на святую гору Коя, обрил голову, стал подвижничать, как и задумал. Дочь его поначалу испугалась и осталась дома, но потом разыскала его следы, стала монахиней, поселилась у подножия горы и до самой смерти стирала ему одежду, кроила и шила, заботилась о родителе.
Этот отшельник потом достиг великих заслуг, и высших, и низших – никого не оставлял без прибежища. Построил храмовый зал, и когда собирался передать его общине, задумался, кого бы из наставников пригласить провести обряд. И тут во сне некто возвестил ему: в этот зал в такой-то день и час явится мирянин по имени Чистая Слава (он же Вималакирти) и проведёт обряд! Увидев такой сон, отшельник тотчас записал его на бумажной перегородке у изголовья. Очень удивился, но думал: неужто так и случится? И просто ждал назначенного дня.
И точно: день настал, он украсил зал, сидел и ждал, сам не свой, а с утра лил дождь, и никто к нему на обряд не пришёл. А в назначенный час явился странного вида монах в соломенной шляпе. Зашёл, поклонился и двинулся было прочь. Отшельник его схватил, сказал:
– Я ждал тебя! Проведи обряд освящения этого храма!
Монах удивился и молвил:
– Да я же вовсе не сведущий, не просветлённый человек!
И ещё сказал:
– Странный ты! Я же случайно сюда забрёл, шёл по своим делам!
Всячески отказывался, но отшельник рассказал ему всё, что видел во сне, показал запись, где названы месяц и год, – и они точно совпадают с сегодняшним днём. Монаху некуда было деваться, он сказал:
– Раз так, всё по порядку произнесу!
Снял шляпу – и тотчас поднялся на помост, без запинки замечательно прочёл проповедь Закона.
Этот наставник, проведший обряд, был не кто иной как учитель таинств Мёкэн из школы Тэндай. Он решил почтить свою гору [Хиэй] и тайно отправился в паломничество под видом простого монаха. Потом на горе Коя говорили, что этот учитель таинств – превращённое тело мирянина, носившего имя Чистая Слава.
И вот, отшельник прославился как весьма достойный человек, он дал прибежище государю-монаху Сиракава-ин. Гора Коя во времена этого отшельника особенно процветала. В итоге смертный час он встретил с правильными мыслями и достиг возрождения в Чистой земле; это подробно записано в предании. В помыслах его пробудилось отвращение к богатству, которого все люди жалеют, – редкостное сердце!
Мудрые люди говорят: обретение страданий в двух мирах источником имеет сердце, жадное до имущества. Люди к чужому богатству глубоко пристрастны, из-за этого возникает соперничество, и жадность только усиливается, и враждебность также разрастается. Обрывают чужую жизнь, отнимают чужое имущество, и вплоть до уничтожения семей, падения государств: всё возникает отсюда! Вот почему [Будда?] учит: «Если алчность глубока, беды умножаются». А ещё: «Из-за желаний сходят на три дурных пути». Вот почему в век [будущего будды] Мироку даже вид богатства будет вызывать глубокий страх и отвращение. Ученик, кому Будда Сяка оставил Закон, говорит: «Из-за этого [богатства] нарушаются заповеди, совершаются грехи, люди нисходят в подземные темницы»; «Как отбросил бы ты ядовитую змею, отбрось его с дороги».


Чистая Слава, он же Вималакирти ¬– мудрый мирянин, действует в сутре, названной по его имени.


О том, как у Гэн-дайфу из края Сануки внезапно пробудилось сердце, и он возродился в Чистой земле
В краю Сануки [на острове Сикоку] в каком-то из уездов жил человек по имени Гэн-дайфу. Как это в обычае у подобных людей, он даже имени Закона Будды не знал, убивал живые существа, губил людей, а больше ничего не делал, и потому ближние и дальние его боялись безмерно.
Однажды по дороге с охоты он проезжал мимо дома, где подносили дары буддам. Гэн увидел, что там собралось на проповедь много людей, спросил:
– Что они тут делают, почему людей так много?
Свитский ему сказал:
– Подносят дары буддам.
– Да? Занятно. Не видел раньше такого!
С этими словами Гэн спешился и как был, в охотничьей одежде, ворвался в ворота. Все собравшиеся во дворе глядели на него: бесчувственный! Оробели и пригнулись.
Перешагивая через спины, Гэн прошёл вперёд и сел рядом с помостом, где наставник, ведший обряд, как раз читал проповедь. Спросил:
– О чём речь?
Монах, хотя и испугался, прервал проповедь и заговорил о том, какие блага обещает клятва Амиды, как прекрасен край Высшей Радости, как печален наш мир, каково его непостоянство, – кратко всё это изложил. А этот муж сказал:
– Вот так чудные дела! Допустим, я решу стать монахом и двинуться туда, где пребывает этот будда. Но дороги-то я не знаю! Захочу от всего сердца воззвать к нему – а он мне отзовётся?
– Если воистину сердце твоё пробудится до самой глубины, то отзовётся непременно, – отвечал монах.
– Тогда прими меня в монахи сейчас же!
Это ему только что пришло на ум, и монах не находил слов.
Тут свитский приблизился к Гэну и сказал:
– Сейчас мы ведь спешим. Не лучше ли вам вернуться домой, всё обдумать и уж тогда уйти в монахи?
Гэн рассердился:
– Ты суди как знаешь, а я, если уж решил, как пойду на попятный?
Поднял глаза к небу, вытащил меч, и тогда свитский в страхе отступил. Устроители обряда и все, кто были там, побледнели. А Гэн сел ещё ближе к монаху, сказал:
– Сейчас же обрей мне голову! Не обреешь – хуже будет!
Требовал он решительно, а монаху бежать было некуда, и он, дрожа от страха, посвятил Гэна в монахи. Попросил одежду и плащ кэса, одел его, а потом Гэн, обратился к западу и пошёл, громким голосом возглашая: «Слава будде Амиде!» Кто слышал его, заливались слезами, так были тронуты.
Так день за днём он шёл всё дальше и дальше, в итоге пришёл к горному храму. Тамошние монахи удивились, спросили его, в чём дело. Так, мол, и так! – рассказал Гэн всё как было, и монахи почтили его, растрогались безмерно. Должно быть, ты голоден! – сказали они, достали немного сушёного риса, завернули и дали ему в дорогу.
– А я совсем не хочу есть, – молвил он. – Пока будда мне не откликнется, я так и буду идти через горы, леса, моря и реки, до конца жизни, это желание в моём сердце глубоко, а больше я ничего не хочу.
И двинулся дальше на запад, взывая к будде.
В том храме был один монах. Он пошёл по следам Гэна и увидел, как тот дошёл до дальнего морского берега и сел на камень у горного обрыва. И сказал:
– Что, если здесь будда Амида мне отзовётся? Подожду.
И стал громким голосом призывать будду. И в самом деле с моря, с запада, издалека раздался священный голос.
– Он слышит меня! Теперь, должно быть, удалился к себе. Но через семь дней снова явится и посмотрит, каким я стал!
Так он сказал, и монах в слезах вернулся в храм.
Потом в день, который был назван, монах созвал множество собратьев и с ними пошёл проведать Гэна. Он никуда не делся, сидел, сложив ладони, лицом к западу и словно бы спал. А на кончике языка его раскрылся цветок голубого лотоса.
Все монахи почтили Гэна, как будду, взяли цветок и отнесли к наместнику того края; наместник доставил лотос в столицу и преподнёс господину Удзи [он же канцлер Фудзивара-но Ёримити, 992–1074].
Хотя человек и не имеет заслуг, если единственная надежда глубока в его сердце, он вот так возрождается в Чистой земле.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru

Наконец-то вышел из печати двухтомник: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Пьесы. В 2 т. Т. I. Ифигения останется в Тавриде. Т. II. Вчера и навеки. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.– 416+416 стр. Книга в формате pdf (1, 2) или fb2 (1, 2), её можно читать и на сайте Ильи Оказова. Кто предпочитает бумажные книги - тем я с удовольствием подарю двухтомник, сам по себе или вместе с книгой рассказов "Домыслы".

А сегодня рассказ вдогонку к шекспировской серии, давний, 1982 г.

ВОСПОМИНАНИЯ РОЗЕНКРАНЦА

Посвящается гр. Пемброку

Я никогда бы не занялся столь неблагодарным делом, как писание мемуаров, если бы не мой слуга Ганс. Он вошёл ко мне с таким надменным видом, что я поразился: только вчера я уплатил ему жалованье, что бывает нечасто (я бедный человек, служу переводчиком в посольстве, а львиную долю моего времени отнимает «Комитет помощи скандинавским эмигрантам», где за всю свою деятельность я не получаю ни скиллинга – Господь воздаст мне за это в раю!), а сегодня он словно хочет снова вытрясти из меня деньги.
– Что случилось, Ганс? – спрашиваю я.
Он молчит. Я решил, что меня уволили из посольства.
– Ганс, – говорю я, – я старый человек, у меня больное сердце, не томи: что случилось?
– Мистер Розенкранц, – говорит он королевским голосом, – вас сегодня представляли на театре.
– Где?!
– В «Глобусе», в пьесе «Гамлет, принц Датский». – И он высокомерно удалился.
Я подсчитал свои финансы и наскрёб на билет. Но что я увидел! Это не поддаётся описанию. Этот м-р Шекспир подкуплен норвежцами, он опасный человек для каждого честного датчанина.
Я видел в театре и датскую молодёжь: развесив уши, они слушали эту клевету и верили ей. Если бы я всё ещё служил в контрразведке, я вывел бы этого Шекспира на чистую воду! Но что я могу сделать? Навожу о нём справки и узнаю: он приятель того мерзавца, который спихнул меня с моего места, этого подлого Кристофера Марло! Слава Господу, того уже зарезали коллеги, но места мне уже не вернуть. А этот Шекспир обливает грязью моё прошлое, то короткое время, когда я служил своему королю. Но если мне удастся опубликовать эти записки (в чём я уповаю на его светлость графа Пемброка), у многих откроются глаза на пресловутого Гамлета! Итак.
Король Гамлет I был вполне достойным государем, но, честно говоря, умом он не блистал. (Он никак не может сравниться с нашей златовласой благодетельницей, храни её Бог!) Он воевал то с Норвегией, то с Польшей, и нередко побеждал. Но это были воистину Пирровы победы! Через неделю нас выбрасывали из этой Польши, и мы возвращались несолоно хлебавши. Поставки для фронта съедали весь национальный доход (чего никогда не бывает в благословенной Англии), и мы всё время ожидали мятежа дворянской оппозиции или бунта черни. Но Клавдий, возглавлявший оппозицию, был братом короля Гамлета и удерживал баронов и хёвдингов, а любимец народа, страны, короля – да что там говорить, его любили все, кто знал! – министр Полоний успокаивал массы и кое-как сводил концы с концами. По крайней мере, голода не было, и налоги хотя и были высоки, но все понимали, что платят их своему герою и защитнику. (Не то что теперь! Сердце моё разрывается, когда датские эмигранты рассказывают мне о том, что происходит на моей любимой родине сейчас! Всё же меня не оставляет надежда, что наша венценосная дева ещё наведёт там порядок.) Я не раз видел короля Гамлета, и могу твёрдо сказать: м-р Шекспир имеет о нём самое превратное представление! Король вовсе не был таким богатырём, как выведен в первом акте этого патетического памфлета, – он был маленький и щуплый, однако ему никогда бы не взбрело в голову появляться в виде призрака на глазах у собственных солдат и офицеров! Он умел держать себя пристойно, хотя порою и бывал грубоват – старый воин, умерший в конце концов от старых ран (именно так, а отнюдь не от яда!) Естественно, что альтинг избрал после его смерти королём не молокососа сына (который тогда весьма искусно притворялся слабоумным), а вождя оппозиции Клавдия. И новый король оправдал возложенные на него надежды. Войны прекратились, страна отъедалась после долгого голода, и никому и в голову не приходило, что Клавдий так трагически погибнет! А как искусно предотвратил он бунт, начатый сыном Полония!
Полоний… Добрый старый Полоний, он честно делал своё дело. В начале своей карьеры (ещё до моего появления на свет) он так старался искупить перед Данией свою вину – да и виноват ли человек в том, что родился поляком? Тем более что ему пришлось бежать из Польши. Честность, доброта, бескорыстие и сама добросовестность – вот чем был наш Полоний (кстати, он сам писал стихи под псевдонимом «Корамбис». Хороший перевод на английский или французский языки его книжки «Облака» дал бы понять, что такое этот Шекспир и что такое подлинный гений! Увы, весь тираж был уничтожен по приказанию Фортинбраса – анафема ему, варвару и вандалу!). Даже в той пьеске, которую нам показали, автор всё же признаёт, каким уважением пользовался Полоний у Гамлета I. Трудно представить, что он начинал свою карьеру переводчиком с польского. А я, увы, заканчиваю свою в подобном положении.
Нелепая случайность, оборвавшая жизнь министра, всколыхнула весь двор. Никто не хотел верить, что это произошло: «Полоний погиб? Не может быть! Лучшие умы Дании гибнут!» Мне никогда не забыть и его дочери. Я старый человек и мне нечего скрывать – я был просто без ума от неё! Но за нею волочился принц, а я тогда даже не умел играть на флейте. Бедняжка! Она не перенесла смерти отца; быть может, она избрала и лучшую долю – утонуть в волнах или погибнуть на дуэли, как её брат (достойнейший молодой человек, хотя слегка авантюрист) легче, чем доживать свой век на чужбине и знать, что твоё отечество томится под игом захватчиков.
Всё же пьеска эта кое-что мне объяснила, и в том числе – то коварство принца, за которое заплатил жизнью Гильденштерн и из-за которого едва не погиб я. По правде сказать, я не думал, что принц способен на такое, и когда год назад я встретился с доктором Горацио, я не мог сразу поверить, что Гамлет-младший (увалень и тугодум, чего не принял во внимание м-р Шекспир) не был безумцем. Но теперь, когда его коварство открыто на сцене, никто уже не сможет оправдать его. Впрочем, что для принца жизнь двух придворных? И тем более для драматурга, который сделал нас с Гильденштерном похожими, как близнецы. Вздор! Все поражались нашей дружбе именно потому, что мы были совершенно разными людьми. Но противоположности, как известно, тянутся друг к другу; он был мне ближе брата. Я не стыжусь этой слезы, капнувшей на бумагу, – я стар, и мысль о Гильденштерне напоминает мне нашу безмятежную юность. Как мы были молоды, исполнены надежд и талантов, которые потом канули в бездну. Бедный мой друг! Ты так и не научился играть на флейте.
Что касается принца Гамлета, то даже при столь пристрастном взгляде м-ра Шекспира явствует, как жесток и коварен он был. Всего этого он набрался у немцев, в университете. Если бы не это, то он мог бы стать настоящим королём – если и не таким, как великий Клавдий, то хотя бы как Гамлет I. Но излишняя учёность никому не идёт на пользу. Он был почти атеистом. Даже в пьесе мы не слышим из его уст ни одной молитвы, хотя бы малой доли того вдохновенного благочестия, которым обладал король Клавдий. Правда, автор попытался хоть как-то обелить его в сцене молитвы короля – дудки! Он был просто не при оружии, да и в рукопашную король легко совладал бы с ним: он ведь был лишь на десять лет старше принца – одному тридцать, другому сорок. Офелию он, видите ли, посылает в монастырь, как только она ему надоела. И не думает, что есть такой Розенкранц, который хоть и не королевской крови, но тоже может любить. Шёл бы он сам в монастырь – тогда и ему бы пригодилась его латынь, и не произошло бы всех этих ужасных событий… кто знает – может быть, и страна наша не стонала бы теперь под железным ботфортом Фортинбраса. Кстати, доживи принц до этого последнего, он оценил бы всю гуманность Клавдия: если, по его мнению, при Клавдии Дания была тюрьмой, то теперь она превратилась в застенок. Те, кому удалось переправиться через границу, рассказывали мне о Фортинбрасе такие ужасы, с которыми не идёт в сравнение не только беспомощный «Гамлет», но и бессмертная «Испанская трагедия» Кида, навеянная, кстати, именно датскими событиями. Кид был в тот политический момент вынужден перенести действие далеко на юг, но его знаменитое «Проходи, Иеронимо, проходи!» несомненно проистекало из железного фортинбрасовского «Пройдёмте!», гремевшего в самых неожиданных местах. Этот тиран вездесущ! Я не чувствую себя в безопасности даже в благословенном Лондоне (Боже, храни Королеву!)
Мне больно вспомнить маленького, гордого, славного Озрика, истинного сына Дании. Это он придумал палить из пушек в минуту, когда король пьёт. Потом его после страшных пыток обезглавили за то, что он крикнул: «Долой норвежских оккупантов!..» А Шекспир сделал из него посмешище.
Если бы этот бумагомаратель хотя бы умел смешить! Конечно, по многом виноваты актёры. Я смеялся во время трагедии один раз – когда они ставили «Мышеловку», жалкий список с поистине великолепного подлинника (принц был не лишён некоторого режиссёрского дарования, а наши артисты – боги по сравнению с английскими. Если бы не политический подтекст, «Мышеловка» была бы изящна. Но то, что мы видим в «Глобусе», и то, что играют норвежцы при дворе Фортинбраса, канонизировавшего эту пантомиму, к которой доктор Горацио написал бездарнейший текст, – это ужасно!)
Но могильщики, шуты этого Шекспира, не идут уже ни в какое сравнение с нашим Йориком, чей талант они в буквальном смысле зарыли в землю. Лучшего комедианта, чем Йорик, нет и не будет. Я видел его, когда был ребёнком, и никогда не забуду его реприз.
Он нелепости призрака нечего и говорить. По слухам, его играет сам автор, встав на ходули. Поистине ходульная роль! А остальное… слова, слова, слова!
Впрочем, сказанного достаточно. Сегодня больше писать некогда: я играю в доме графа Пемброка свой «Концерт для флейты с оркестром». Граф щедр, и может быть, я смогу ещё раз сходить в театр и, хотя бы в кривом зеркале, но всё же увидеть вновь свою молодость.
23.5.1602

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня книгу «Предания о семи достойных монахах трех стран с картинками» (三国七高僧伝図会, «Сангоку сити ко:со: дэн дзуэ»). Она выпущена в 1860 году, в самом начале реформ Мэйдзи, но по манере – вполне ещё из предыдущей эпохи Эдо. Речь в ней идёт о семи главных наставниках учения о Чистой земле, чтимых в традиции школы Син. Это индийцы Нагарджуна и Васубандху, китайцы Тань-луань, Дао-чо и Шань-дао, японцы Гэнсин и Хо:нэн. Автор текста обозначен как Итидзэн-кодзи 一禅居士, а иллюстрации выполнил знаменитый Мацукава Хандзан 松川半山 (1818-1882): книг с его картинками сохранилось немало, на самые разные темы, в том числе и на буддийские.
«Предания о семи монахах» выходили отдельными выпусками, в итоге семерыми подвижниками дело не ограничилось. И вот как выглядит выпуск с рассказами о Гэнсине, постоянном герое наших недавних постов. Весь выпуск можно посмотреть на сайте библиотеки университета Васэда вот тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Последняя страница оглавления и начало текста.
На заглавной картинке – заставка их книги: Гэнсин и его ученик и единомышленник, в монашестве Дзякусин 寂心, а в миру придворный секретарь Ёсисигэ-но Ясутанэ, составивший первый в Японии сборник преданий о подвижниках Чистой земли. Кто бы мог подумать, что Ясутанэ носил такие усы! Гэнсин погружён в созерцание, перед ним в полёте – ларец с книгами Закона (скорее всего).

Хостинг картинок yapx.ru
Эпизод из детства Гэнсина. Вещий странник беседует с мальчиком и предсказывает ему великое будущее. Нам хотелось бы думать, что дети справа – это сёстры Гэнсина, старшая (уже подросток) несёт на спине младшую (совсем маленькую).
Предание о матери Гэнсина (как она сетовала, что он корыстный монах) тут тоже есть, но без картинки. Следующая сцена относится к той поре, когда Гэнсин уже создал «Собрание важных сведений о возрождении». Книгу представили ко двору и по этому случаю устроили показ картин на темы подземных темниц и прочих миров, о которых подробно написал Гэнсин.

Хостинг картинок yapx.ru
При дворе рассматривают картины. Вспоминается отрывок из «Записок у изголовья»:
«…В покои императрицы перенесли ширмы, на которых изображен ад, чтобы государыня лицезрела их, предаваясь покаянию.
Они были невыразимо, беспредельно страшны.
— Ну же, гляди на них, — приказала мне императрица.
— Нет, я не в силах, — и, охваченная ужасом, я скрылась в одном из внутренних покоев» (перевод Веры Марковой).

Хостинг картинок yapx.ru
Гэнсин с учениками идёт в усадьбу знаменитого воина Минамото-но Мицунаки (умер в 997 г.). Рассказ об этом есть в наших любимых «Стародавних повестях» XII в. и в других сборниках. Один из его сыновей Мицунаки страшился, что отца ждёт ужасная посмертная участь, а потому договорился с Гэнсином, чтобы тот якобы случайно зашел в гости и наставил старого воина на истинный путь. Гэнсин так и сделал, Мицунака под впечатлением от его проповеди отпустил на волю всех своих ловчих соколов, отбросил оружие и доспехи и принял постриг. Правда, пересказывая этот случай, Минамото-но Акиканэ в «Беседах о делах старины» (уже в XIII в.) уточняет: когда читался список заповедей, Мицунака притворился, что задремал, и не повторил за наставником заповедь «не убий»; потом он объяснил, что сделал это, не желая навлечь на себя презрение воинов своего отряда.

Хостинг картинок yapx.ru
А здесь Гэнсин после смерти лунной ночью является другу, чтобы сообщить: я возродился в Чистой земле.
Как-нибудь в следующий раз авось покажем другие выпуски этой книги.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0