Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    367
  • comments
    0
  • views
    13,545

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев»)
Хостинг картинок yapx.ru
[…] Есть в Капштадте и музей редкостей и естественной истории. Там, между прочим, висит русское ружье, заслонка от печи и кожаные ножны офицерской сабли; все эти трофеи приобретены в Бомарзунде. Есть еще греческая куртка лорда Байрона, судя по которой, знаменитый поэт был необыкновенно узок в плечах. Еще останавливают внимание несколько алебастровых крашеных фигур, изображающих бушменов и кафров в их национальных костюмах, и, как будто для контраста с ними, стоит тут же слепок «присевшей Венеры»; разница между Венерой и бушменской женщиной такая же, как между двумя противоположными полюсами, и первый естествоиспытатель затруднился бы поместить их в одно семейство людей.
В окрестностях Каптауна редко можно встретить бушмена, разве где-нибудь в тюрьме; но слышишь о них на каждом шагу.
По наружности народ этот мало походит на другие племена южной Африки. Бушмен через, и сверх черноты на нем обыкновенно лежит густой слой пыли, потому что умывание незнакомо ему до самой смерти. У него короткие висящие волосы, из которых он отпускает один пучок и обвивает его вокруг головы; страусовое перо в волосах и какая-нибудь кость, продетая в уши, или в ноздри, составляют украшение его туалета. Самая характеристическая особенность бушмена — его глаза, до того живые и выразительные, что по ним можно следить за его мыслями и чувствами, даже тогда, как он молчит. Бушмены вообще хорошо сложены, но рост их редко превышает четыре фута Ходят почти совершенно голые; через плечо перекидывают шкуру, иногда до того маленькую, что не знаешь. на что она нужна ему; на закрываемых местах носят небольшие фартучки, сшитые из ремешков. Но настоящий бушмен ничего этого не носит, не имея ни малейшего чувства стыдливости; за то на шее у каждого висит непременно череп черепахи, как талисман против укушения зверей и гадов. Женщины наряжаются в крапивные пелеринки из страусовых перьев, чему позавидовали бы и наши дамы.
Бушмены живут ближе к восточной границе колонии; они прячутся в кустарниках, почему и получили европейское название: Bush-man. Все, что может несколько защитить бушмена от ветра и к чему можно прислониться, служит ему кровом, будь то куст, камень или муравьиная куча. Ближайшие к европейской границе несколько более образованы и строят себе хижины, вбивая для этого три или четыре шеста в землю и забирая стены камнями или кожами; за это их называют мирными бушменами. Эти мирные имеют небольшие стада рогатого скота и иногда оставляют свою вольную жизнь и поступают в услужение к бурам. Оружие бушменов составляет лук со стрелами и копье — кири (с крепким деревянным наконечником), которым они владеют с необыкновенною ловкостью. Стрелы намазывают ядом, от которого всякая рана смертельна. Яд этот берется из сока эвфорбии и одного луковичного растения, известного у колонистов под именем: Giftbollen. Яд змей, скорпионов и разных пауков доставляет им также хороший материал. (Как средство против яда змеи, местные знахари, которых специальность состоит именно в лечении от укушения змей и насекомых, употребляют корень Garuleum bipinnatum. Некоторые насекомые также наводят страх на здешних жителей своим укушением, которое смертельно. Кроме этого, на мысе есть насекомое, род осы, очень падкое на человеческие волосы. Случается, что, проснувшись поутру, бур видит себя совершенно лысым; насекомое подгрызает волосы под корень так гладко, как лучшая английская бритва, и удивительно скоро.)
Удивительно, что на охоте бушмен употребляет те же ядовитые стрелы; свалив стрелою животное, он бросается на него с ножом, вырезывает окружающие рану мясистые части, и, не заботясь о том, насколько яд мог проникнуть дальше, с жадностью зверя пожирает остальное; ест до отвала, до невозможности. О завтрашнем дне бушмен не думает и запасает кое-что только тогда, когда ему удастся напасть на целое стадо. Тут он убивает сколько может, сушит мясо и прячет его во всевозможные знакомые ему углы и дыры. Другая любимая его пища — саранча. Он легко выносит голод и даже редко худеет от долгого поста. […]

Хостинг картинок yapx.ru
Бушмены мало слушают миссионеров и, кажется, равнодушны ко всякой религии и всяким религиозным обрядам. У них есть, однако, общий обряд погребения, весьма впрочем несложный: труп кладут в муравьиную яму и насыпают над ним небольшой холм. Встретив бушмена на улице Капштадта, конечно трудно узнать его в полу-европейском костюме, в какой-нибудь куртке или пальто; разве глаза его скажут, что это бушмен.
Мне рассказывали, что раз привели в капштадтский госпиталь бушмена, которому жерновом мельницы оторвало обе руки; ему делали две ампутации, одну за другою, и он не только не издал ни одного крика, но, казалось, не ощущал никакой боли, только с любопытством смотрел, что с ним делают! Терпение ли это Муция Сцеволы или одеревенелость нервов?
Из музея поехали мы в тюрьму смотреть заключенного там кафрского предводителя. Сначала нас заставили вписать в книгу наши имена, потом ввели, через трое запертых железных дверей, на небольшой дворик, на который выходили двери нескольких небольших комнат; в каждой из них виднелась низенькая кровать, везде было чисто и опрятно. По двору ходили несколько разноцветных заключенных; между ними не трудно было узнать пленника, которого мы приехали смотреть, тем больше, что редко можно встретить лицо такое характеристическое. Ему казалось лет пятьдесят пять, редкая седая бородка ясно обрисовывалась на темно-бронзовом лице; в широких губах было выражение сильной воли; они постоянно складывались в насмешливую, неприятную улыбку, и никто не отыскал бы в этой улыбке ничего добродушного. На глаза его надвинут был картонный зонтик — они у него болели […] Ноздри широкого сплюснутого носа раздувались как у арабской лошади; в ушах, вместо серег, воткнуты были два небольшие деревянные клинышка. Зонтик мешал ему смотреть прямо, и он часто подносил руку к глазам, поднимал голову и смотрел на нас из-под руки. Он очень самодовольно представлял свою фигуру нашему любопытству, как будто созывая сам, что он довольно редкий зверь. Обращаясь на кафрском языке к кому-то из своих товарищей заключенных, он чему-то смеялся, вероятно, острил и, как мне показалось, над самим собою. В его позах и в выражении лица видно было желание казаться веселым и веселить других, как будто роль шута ему очень нравилась. Или это была маска, желание показаться твердым в несчастье?
Много разных чувств являлось в душе, когда я смотрел на этого вождя, на этого владетеля. Когда-то горячие патриотические чувства воспламеняли это бронзовое лицо; огонь блистал в этих глазах, теперь гноящихся и слезливых. Другое выражение принимали эти черты лица, когда перед ними смирялись толпы таких же дикарей, преклонялись его собратья и, может быть, приходила в восторг молодая и пылкая кафритянка. Перед грозным взором его бледнел приведенный пленник белый, и каким страшным огнем, какою неистовою яростью сверкал тогда этот кровожадный взор, как страшны были эти энергические губы, когда из них раздавало приказание резать, бить, жечь… и пылали фермы, зарево пожаров далеко распространялось по Альбани, и стоны и крики разоренных фермеров вторили звукам разгрома и разрушения! Много горя должно было обрушиться на эту поседелую голову, чтобы грозный вождь сделался таким, каким он был перед нами, — укрощенным зверем, смеющимся шутом! […]
Кафры — самое многочисленное и сильное племя в южной Африке; они занимают все пространство от реки Кискама до губы Делагоа (Delagoa-bay), земли их разделяются цепью гор, лежащею посредине, на два половины: на западную, богатую долинами, но пустынную, и восточную, береговую, более плодоносную и населенную. […] Тамбуки живут в пустынных песчаных степях, предоставленные постоянным сухим и знойным ветрам; они худощавы, но крепкого сложения; цвет кожи их темный, медно-красный. Амакозы выше ростом тамбуков; плодоносные долины и тень лесов, в которых живут они, больше развили в них физическую силу. Цвет кожи их темнее, близко подходит к черному, но не на столько, однако, чтобы нельзя было заметить румянца щек.

Хостинг картинок yapx.ru
Вообще, кафры, как в физическом, так и в нравственном отношении, стоят выше всех народов южной Африки; умом и многими качествами они много напоминают краснокожих Северной Америки. Про них говорят, что они мудры в совете и храбры в бою, остроумны и великодушны, благодарны за малейшее одолжение и патриоты в самом обширном значении слова. Рост их достигает обыкновенно 6–7 футов; малорослых и тщедушных между ними нет. В движениях и приемах кафра столько благородства и изящества, что один английский путешественник назвал их народом джентльменов. Кафры большие дипломаты, и их понятия о предметах, для них совершенно новых, иногда удивительно верны. О Европе и её государствах знают они довольно верно в много, a политические известия Европы, Бог знает каким путем, доходят до них так же скоро, как и до колонистов; известный факт, что кафры знали о последней французской революции и низложении Людовика Филиппа раньше, нежели колонисты. Один раз каптаунский губернатор вздумал погрозить им, что через три дня явится к ним из Англии военный пароход; «неправда, — отвечал кафр: два раза переменится луна, прежде нежели придет к вам приказание от вашей королевы».
Из религиозных обрядов у кафров существует только обрезание, не известно когда и каким образом установленное между ними. Они не татуируются; но во время воины красят себя красными и белыми полосами и натирают тело каким-то красным жирным составом. Кроме ружей, заменивших их прежний ассагай, род пращи, они еще ничего не приняли из европейского оружия. Сами они довольно хорошо выделывают металлические вещи, стрелы, концы копий, кольца и браслеты для жен, ножи и пр.; другие покупают у странствующих европейских торгашей. Хижины кафров напоминают своею постройкою ульи; снаружи смазаны глиною, с узкою и высокою от земли дверью; из предосторожности от зверей. Пищу варят в глиняных обожженных горшках. Внутри хижина устилается тростниковыми рогожками, матами, что придает ей чистый и веселый вид. Без этих матов кафр никогда не отлучается далеко от дома; но главное франтовство его составляет маленькая ложечка для нюхательного табаку, которою он черпает табак из табакерки, большею частью деревянной, с вырезанными на ней фигурами. Вся одежда их состоит из кожаных плащей и мокасин; плащи в разных местах прошиты шелком и бисером. На женщинах бывают кожаные колпаки и другие украшения, искусно вышитые также шелком и бисером. На женах лежит вся тяжелая забота: они работают в поле, строят хижины, готовят пищу; мужья воюют, охотятся, a дома выделывают мелкие вещи из игл дикобраза и т. п., как например коробочки, подносики, и так тонко и искусно, что невольно заставляют удивляться, каким образом рука, бросающая с такою силою копье, может выделать такую искусную вещь.
Кафры питаются преимущественно молоком, которое хорошо сохраняется у них в земле, в глиняных сосудах, оплетенных тростником. Если им приходится бить собственный скот, то они немного едят мяса, но за то пожирают его с нечеловеческим аппетитом, когда нападают на чужое. Они делают еще род похлебки из маиса и молока […] Английское правительство посылает предводителям их подарки, большею частью разные дорогие материи и платья; кафры принимают их, но никогда не носят; кафритянки со смехом бросают богатые шелковые платья, обшитые брюссельскими кружевами, предпочитая им свои кожи.
Рогатый скот составляет все богатство кафра; разницу состояний нельзя заметить ни в одежде, ни в образе жизни кафров: богатые только имеют больше скота. За волов покупает себе кафр жену, волами уплачивает свой долг и денежное взыскание. Чтобы достать скота, вспыхивает война, и мир заключается за стадо быков. Во время войны кафр угоняет только скот, все остальное жжет, уничтожает или оставляет без всякого внимания. […]
Вся нация кафров делится на множество колен, управляемых каждое своим главой, который, в свою очередь, признает власть больших предводителей, независящих друг от друга. Часто одно колено ведет войну с другим, между тем как прочие остаются спокойными зрителями. […] Высшая власть находится в руках верховного совета — амапахати. Власть предводителей наследственна и переход к великому сыну, то есть рожденному от последней жены, которую предводитель берет уже в преклонных летах; поэтому почти всегда власть находятся под влиянием верховного совета.
Войну с колонистами вели постоянно племена х'лламби и гаика; особенно последние играли в ней важную роль и первенствовали между своими; многие из их героев составили себе громкую славу […] Макомо, с своими двумя сыновьями Кона и Намба, Штох, Тла-тла Цана и Сандили, кафрский Шамиль, предводительствовавший во время соединенного религиозного кафрского восстания.
Сандили был высокого роста, с прекрасным мужественным лицом и с выражением достоинства предводителя. Речь его была тихая и мерная, никогда не шумливая и редко горячая; он не носил на себе никаких знаков власти; только тигровая шкура, висевшая на его плечах, отличалась богатством. Военный талант его признают сами англичане; он постоянно разнообразил свои маневры, сбивая с толку европейскую тактику: то стремительно нападал сильною сомкнутою колонною, то разделял ее на малочисленные отряды, направлял их на разные точки и потом, в быстром отступлении, снова соединял их; то, наконец, рассыпал войско в застрельщики, смотря по местности, и вдруг, собравшись быстро в массу, ударял опять сомкнутым фронтом. Преследуя кафров, колонисты и английские войска истомлялись трудными переходами, в продолжение которых, иногда по несколько дней, не видели неприятеля; между тем, кафры, выждав удобную минуту, быстро и неожиданно нападали, скрывались так же быстро и снова появлялись в таком месте, где их всего меньше могли ожидать. Лучше нельзя было действовать в их положении. Театром этих кровавых драм были роскошные долины Альбани, самой богатой провинции колоний, где все говорит о благосостоянии и довольстве: веселые деревни и мызы окружены садами, на роскошных лугах пасутся бесчисленные стада; все здесь цветет и радует взор, до первого вторжения кафрской орды, превращающей все в пустыню, пепелища и развалины. Разорившийся фермер оставляет сожженное жилище нищим, основывается на новом месте и быстро и легко поправляется, благодаря здешней благодатной природе, до нового разорения и нового горя. Известие о нападении кафров, как электрическая искра, проносится в провинции; на горах вспыхивают сигнальные огни, весь край поднимается на ноги, и начинаются схватки, деревни пылают и льется кровь. Кажется, такое неверное и беспокойное положение должно было бы у всякого отнять желание жить здесь; но, напротив, наплыв английских переселенцев так велик, что народонаселение провинции с каждым годом становится теснее.
Среди Альбани тысячью изгибами протекает Рыбная река, в берегах, густо поросших мимозою (Mirnosahorrida), которая растет так плотно и часто, что в ней прорубают просеки для прогона стад на пастбища и водопой. При вторжении в колонию, кафры скрываются в этих непроходимых кустах, и нет никаких средств выжить их оттуда; пробовали жечь кусты, но сочная мимоза не поддается огню, и таким образом эти кусты и рощи, краса страны, составляют гибель и разорение для колонистов. Прорубать в них поляны и широкие просеки, как у нас делают в Чечне, колонисты не имеют средств и достаточной силы. При первой тревоге колонист бросает хозяйство и берется за оружие; дом его превращается в укрепление; он собирает к себе соседей, которым собственных средств недостает для защиты, заколачивает окна и двери и отстреливается, сколько может. Натурально, что это положение образовало из колониста храброго и находчивого солдата: кафр одного колониста боится больше, нежели трех красномундирников, как называет он солдат.
Известный Макомо стар, дряхл и хил; он одет бедно, если костюм его можно назвать одеждою; живет где может, на счет других, потому что сам совершенно нищ. Он принимает подаяние, однако, никто не видал его просящим милостыню, — он принимает как бы должное ему, как дань. В лице его видно выражение независимости, в глазах — ум, во всем лице — смелость и решительность. Прежде, до войны, он жил, большею частью, в порте Бофорт, шляясь по кабакам и харчевням, — тот самый Макомо, который владел плодоносными странами между реками Кая и Киднама и имел большое влияние на свой народ. Его стали упрекать в бродяжничестве и пьянстве; но как были удивлены европейцы, когда узнали, что Макомо стал, вместе с Сандили, во главе кафров! Макомо разыгрывал роль бродяги, служа своим соотечественникам агентом, с необыкновенным искусством, последовательностью и добросовестностью. После кафрской войны 1835 года, бывший бродяга явился в совет предводителей со свитою в 600 конных и 1,000 пеших воинов.

Хостинг картинок yapx.ru
Земли, лежащие по южному берегу Рыбной реки, были населены до 1776 года гонака-готтентотами, предводитель которых, Руйтер, продал эти земли кафрам, a сам с своим народом отступил к Бушменской реке. Колониальное правительство под предлогом восстановления прав готтентотов на эти вещи вытеснило оттуда кафров (в 1811 и 12 годах), но не отдало готтентотам ни одной десятины… С этих пор начинается постоянная война кафров с колонистами. Нельзя не пожелать, чтобы восторжествовала правая сторона, хотя, к стыду европейцев, к ней принадлежат дикари.
Хостинг картинок yapx.ru

Многоженство дозволяется у кафров, но жены стоят дорого, и потому у редкого предводителя есть небольшой гарем. Замечательно, что молодые люди обоих полов собираются один раз в год в одно место, и там празднуется, всеми вместе, общая свадьба (Runtho). Говорят, будто этот разврат есть следствие заботы о размножении народонаселения; но это вовсе не может содействовать умножению народонаселения, а скорее напротив; вероятно, обычай этот происходит из диких, первобытных понятий народа; после этого, конечно, кафрские женщины, выйдя замуж, не могут похвалиться нравственностью, тем более, что мужчины смотрят на это совершенно равнодушно. Кафритянки довольно красивы и из красоты умеют извлекать выгоды. Хорошенькие из них приходят в неприятельский лагерь с разными безделушками, как будто для продажи, жалуются на нужду и голод, хотя их красиво округленные талии говорят противное, и умеют вынудить участие и сострадание… Высмотрев и узнав, что нужно, они возвращаются домой, к предводителям, с требуемыми сведениями. Кафры никогда не посылают шпионами мужчин. […]
Хостинг картинок yapx.ru
До обеда мы пошли опять гулять по городу; заходили в магазины, которые здесь довольно хороши и смотрят настоящими английскими магазинами: они не блестят выставленными товарами, почти все спрятано и закупорено, но за то все есть, и все хорошее. Опять попали в ту дубовую аллею, которая отделяет ботанический сад от губернаторского дома. Дом этот тоже обнесен садом, где разгуливает страус, мелькают по кустам антилопы и другие дикие козы и еще какие-то журавли; все это только остатки бывшего здесь хорошего зверинца.
Губернатор, г. Грей, всеми очень любим; прежде он был губернатором в Новой Зеландии, где заводил колонии. Желая нравственно действовать на туземцев и внушить им охоту к образованию, он перевел на новозеландский язык чью-то историю Петра Великого, и — замечательная вещь — пример Петра необыкновенно сильно подействовал на многих предводителей! Они с жаром стали учиться сами и учить своих подчиненных.
Теперь здешние губернаторы уже не имеют той власти, какою пользовались прежде, когда какой-нибудь секретарь самовластно распоряжался в краю и наживал огромные деньги. Капским колониям дана полная самостоятельность; уже четыре года, как у них есть свой парламент, ограничивающий действия губернатора и собирающийся в присутствии королевского прокурора. […]Правительство, пользующееся только четыре года своею самостоятельностью, энергически берется за дело; но, к сожалению, финансовые средства его еще не соответствуют потребностям страны; до сих пор расходы на колонию превышают даваемые ею доходы.
Развивающееся в восточных провинциях овцеводство и высокое качество шерсти дают многим здешним начальникам надежду на значительное увеличение доходов колонии. […] Усиление вывоза значительно; но какова бы ни была шерсть, она не индиго и не сахарный тростник, так щедро вознаграждающий в других колониях труды хозяев. Другой важный предмет вывоза колонии — вино, не констанцкое, которого вывозится очень мало [о нём будет ниже], но смесь виноградного сока и водки, известная под названием imitation, которая — заметим для наших любителей — под именем мадеры, портвейна и проч. везется в Англию, a оттуда, перейдя вторично чрез лабораторию виноторговцев, развозится по всей Европе уже настоящею мадерою и настоящим портвейном…

Хостинг картинок yapx.ru
В 1839 году английское правительство освободило в колонии рабов. Следствием этого было то, что буры ушли на восток, основали там Порт-Наталь […] Колонизация эта, конечно, не обошлась без кровопролитий; еще и до сих пор колонисты подвержены частым нападениям воинственных дикарей-соседей. […] Земли, окружающие Порт-Наталь, необыкновенно плодородны; бесчисленные источники гор Каталамбы соединяются в реки, орошающие долины, и изливаются в море; на пространстве двух градусов впадает в море 122 реки! Грунт земли чернозем, на котором кукуруза достигает такой высоты, что человек, став на лошадь, недостает её верхушки. Кофе, чай, бананы и многие тропические произведения растут здесь в изобилии, жатва хлеба бывает два раза в год, деревья покрыты вечною зеленью, все круглый год цветет и приносит плоды. Хлопчатая бумага составляет также одно из важных естественных произведений колонии; в северной её части находятся богатые копи каменного угля. В реках водятся аллигаторы, змеи шипят и вьются в кустарниках, и миазмы заразительных лихорадок гнездятся в болотистых дельтах рек. В лесах есть тигры и львы, но число их заметно уменьшается, по мере распространения народонаселения.
Порт-Наталь хотя принадлежит англичанам, но они не мешаются в дела здешних буров, уважая их самостоятельность. Новое капское правительство старалось некоторыми окольными путями поддержать благосостояние колонии; навезены были многие «цветные» работники, руки стали дешевы в Капе; но, не смотря на это, колонисты недовольны. He изменяя своей голландской натуре, они флегматически перетерпели переходное состояние и отмалчивались точно так же, как прежде отстаивали свои земли от нападений диких соседей и диких зверей. Как бы то ни было, но хозяйственная машина мало-помалу пошла, и теперь колония уже требует университета и железных дорог, доказывая здоровое состояние своего политического организма. […]
К 6-ти часам мы возвратились в гостиницу и, приведя в порядок свой туалет, сошли, по звонку, в общую залу. Серебро и хрусталь на столе искрились и блистали при свете газовых ламп. Блюд было вдвое больше, чем за завтраком, и все они покрыты были жестяными колпаками. Всякий распоряжается тем блюдом, против которого сидит, но не прежде, как все поедят суп и рыбу… Кроме этого общего строгого чина, соблюдается еще множество мелочей; так например: беда, если вы станете резать рыбу ножом, если что-нибудь на конце ножа поднесете ко рту, если высморкаетесь за столом и проч. Человек, совершивший одно из подобных преступлений, навсегда лишается звания джентльмена. Под конец стола подаются пломпуддинги и кексы, за ними сыр, огурцы, редиска, петрушка. Наконец, со стола снимается все, даже скатерть, и на столе является десерт: плоды, орехи, сладкое вино и кофе. […] Вечер провели на бале, род маленького Valentino. Малайцы играли на двух скрипках и флейте; ими дирижировал страшный толстяк; он же и собирал деньги за вход. Несколько свеч, вправленных в не совсем красивые люстры, освещали небольшую залу; по соседству, в отворенные двери, виден был курятник, и иногда крик петуха гармонически смешивался с звуками польки.


(Продолжение будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев»)
Хостинг картинок yapx.ru
Вот я и на мысе Доброй Надежды. Далеко, далеко от вас!.. Смотрю на карту, и то кажется далеко! Мир совсем другой, как будто я переехал жить на луну. Слышу о львах, слонах и тиграх, a наших страшных зверей, волков и медведей, и в помине нет; вижу черных, коричневых и разных цветных людей; в лавках страусовые перья и разные невиданные вещи; палку купил из шкуры носорога. Смотрю на север, — там солнце, что составляет предмет какого-то недоверчивого удивления для наших молодых матросов; в мае здесь начинается зима, в декабре — лето… Несмотря на все это, я провожу здесь время очень приятно. Неделю прожил в Каптауне, лазил на Столовую гору, посетил пленного кафрского предводителя. Гуляю почти целый день: то собираю раковины по морскому берегу то взбираюсь на горы; рисую, вспоминаю вас и все наше; мечтаю, — чуть стихов не пишу… Только прозой писать не хочется; должно быть, здешний климат располагает к другой деятельности, — не письменной. Но делать нечего; для вас это не отговорка. Надо писать; уверяют, что после самому будет приятно. […]Буду рассказывать вам о том, что видел и слышал; но вы можете уличать меня в покраже: иногда я буду приводить чужие мнения и чужие наблюдения; на это я имею полное право. Думаю не без основания, что и все туристы пользуются этим правом, хотя умалчивают об этом. […]
Хостинг картинок yapx.ru

Дней пять мы крейсировали в виду мыса Доброй Надежды; противный ветер и сильное волнение никак не хотели пустить нас в Симонову губу (Simons bay). […] Наконец, 2-го марта при восходе солнца, мы увидели берег, и вдруг так близко, что можно было различить малейшие возвышения и углубления на твердой земле. Вскоре, однако, берег этот пропал перед вашими глазами; это был мираж! Настоящий же берег заметили мы часа в два пополудни, в виде неясных, голубоватых очерков, терявшихся в облаках и тумане. Ветер на этот раз был попутный, и мы пошли узлов по восьми. Оконечность мыса и противоположный ему берег принимали все более и более ясную форму. Показался и камень, означенный на карте вправо от мыса.
Вечерело; небо заволакивалось облаками, стал дождь накрапывать, и туман вместе с сумраком наступающей ночи окутывали непроницаемым покровом приближавшиеся к нам желанные берега. Или противное береговое течение, или прежнее не успокоившееся волнение разбивалось о напираемые ветром волны, и каждый удар производил мириады фосфорических искр и брызг. С разведенными парами, прикрытые темнотою ночи, вползли мы тихо в Фальшивую губу (False bay). Огонь маяка, на который мы должны были идти, терялся в искрах фосфоризации; дождь не переставал; ветер становился все свежее и свежее. Наконец, мы бросили якорь на глубине 27 сажен и ждали рассвета.
Проснувшись на другой день, я увидел уже не море, вечное море, но скалистые склоны берегов, несчастные прибрежья, ряд беленьких домиков, едва видимых из-за темной сети мачт и снастей стоявших на рейде судов. […] Первый день был днем встреч, новостей, рассказов, одним словом, самый живой день. Сейчас же передали нам целую пачку писем, и известия о родных и близких с большим удовольствием заедали мы сочным ароматическим виноградом, привезенным на клипер какими-то двумя коричневыми людьми с красными платками на голове и в пестрых куртках. Их маленькая лодка, державшаяся у левого трапа, почти вся была завалена плодами.

Хостинг картинок yapx.ru
Симонс-таун стоит на берегу того же имени бухты, которая, в свою очередь, составляет часть большой бухты, называемой фальшивою (False bay). Симонова бухта очень удобна для стоянки кораблей, потому что закрыта со всех сторон. В городе находится адмиралтейство и военный порт; самый город держится приходящими сюда военными судами; купцы же предпочитают Столовую бухту, не смотря на то, что там стоянка, особенно в зимние месяцы, когда бывают частые NW ветры, очень опасна; редкий год проходит без того, чтобы там не выбросило несколько судов на берег. Симонс-таун расположился у самого берега, на косогоре, пользуясь малейшею отлогостью, на которой можно было что-нибудь построить; в ином месте дом стоит прямо над другим домом; между ними красуется зелень, газоны, кусты и естественном беспорядке; растут кактусы, алоэ, фиги, олеандры, акация, каждый по своему убирая ландшафт. Кое где видны миниатюрные церкви, не больше наших часовен, с сияющими на солнце шпицами. Стоящая над городом гора (кажется, Blockhousepiek) дика и пустынна; каменные острые выступы её торчат из-за бедной зелени кустарников, изредка покрывающих её неправильные склоны. Все здания города столпились у прибрежной дороги; но живая и пестрая линия их, приближаясь к морю, часто прерывается то уступом каменистого берега, в который ударяется морская волна, рассыпаясь брызгами, то чистеньким английским коттеджем, скрывшимся в густых кедрах и огороженным колючими кактусами и грациозно изогнутым алоэ, то, наконец, крепостью, построенною на выдавшемся мысе, недалеко от камня, называемого Ноевым ковчегом; камень этот выходит со дна моря, образуя довольно правильный продолговатый параллелограмм, почему и получил такое почетное название. Вправо от крепости, на косогоре, видно кладбище, окруженное белою стенкою; надгробные платы и памятники, большею частью из аспида, исчезают в густо растущем между ними кустарнике. На другом конце города находится дом адмирала, обнесенный несколькими кедрами; перед ним флагшток, на котором поднимают сигналы стоящим на рейде английским судам. За домом шоссейная застава. откуда выбегают то маленькая девочка, то англичанин в одном жилете, взять с проезжего неизбежные six pence.
На улицах попадаются всего чаще малайцы, костюм которых напоминает Восток: голова повязана платком в виде тюрбана, почти всегда красным, — как будто дикари эти чувствуют, что красный цвет всех более идет к черной физиономии! — иногда, сверх тюрбана, надевают они конусообразную тростниковую шляпу, часто намоченную в воде, ради прохлады; под жилетом пестрый платок или шаль; ноги голые или в сандалиях; a сандалии состоят из деревянной подошвы с металлическим шпеньком на носке; этот шпенек пропускается между большим и вторым пальцами ноги и придерживает таким образом эту нехитрую обувь. Весело смотреть на живые и оригинальные лица малайцев, встречающихся здесь на каждом шагу, на их проворство, деятельность. Там малайцы ловят рыбу, живописными группами пестреясь на морском берегу, пли. но колено и воде, вытаскивают на песок выкрашенную красною краскою лодку; иные тут же чистят рыбу и складывают ее в корзины. Здесь малаец несет на плечах двух альбатросов с перерезанными шеями; малаец в каждой лавке, у каждой калитки; коричневое лицо его, вместе с лукавством, выражает и ум. Малайцев здесь больше, нежели всех других цветных пришлецов и туземцев. Они довольно образованы, занимаются всевозможными ремеслами даже денежными оборотами; все они магометане, имеют здесь мечети и мулл; в Симонс-тауне мечеть их отличается от всех зданий своею красною крышею. В Капштадте, на склоне Столовой горы, видел я их кладбище, усаженное кипарисами, похожее на турецкие кладбища, хотя исламизм малайцев не очень чист и строг. Во время похорон, малаец приносит покойнику на могилу разные кушанья, ставит их в нарочно для этого устроенном домике и зажигает кругом блюд множество свеч; при поминках и в большие праздники повторяется то же самое. Эти дни, замечают расчетливые торгаши, очень выгодны для продавцов жизненных припасов.
По переписи, бывшей в 1852 г., в Капштадте и окрестностях было слишком 6,400 малайцев. Миссионеры не успели обратить в христианство ни одного малайца. Язык малайский благозвучен, богат главными и выговором как-будто походит на итальянский. У малайцев длинные гладкие волосы и редкая борода, небольшим клином на подбородке. Они отличные слуги и особенно — кучера: у нас редко можно встретить такое внимание к лошадям. Между прочим, надобно заметить гадкую привычку малайцев класть нюхательный табак между деснами и щеками; на это изводят они страшное количество табаку и портят себе десны. Говорят, что и малайки тоже сосут табак, но я этого не заметил; a было бы жаль, потому что они очень хороши собой.
На улицах города попадаются цветные всех возможных типов, начиная с желтых до совершенно черных; но типы эти так перемешаны или отличаются такими тонкими оттенками, что определить по цвету и чертам каждое племя нет никакой возможности, и остается только называть их общим именем черных. Белый загорел от здешнего солнца, между тем как мозамбик выцвел и стал очень похож на кафра. Готтентотский тип исчезает, и скоро, может быть, не найдется ни одного представителя частого готтентотского типа, с крупными чертами лица, с улыбкою, выказывающею белые зубы, и перечными головами .
На улицах также очень много собак, из которых многие своими сухощавыми головами, умными взглядами и грациозными движениями обличают английское происхождение. Попадаются вывески с надписями «Stables», конюшни, где можно найти лошадей для прогулок за город и около них непременно малайца; экипажей здесь нет, кроме дилижанса из Капштадта и двух кабриолетов, знакомых всем, которые тоже возят в Капштадт. Часто, однако, можно видеть огромную фуру, запряженную 7-ю, 8-ю и даже 9-ю парами волов, рога которых удивят всякого своею необыкновенною величиною. Волы с такими рогами — остатки туземной породы; вообще же скот здесь голландский, мешанный; a туземный замечательно красив: сухощавая голова, что-то дикое во взгляде, длинные рога, изогнутые широко в обе стороны, с наклоном наперед, короткая шея, на твердом мускуле которой мелкими складками висит тонкая, покрытая нежною шерстью, кожа; шерсть самая красивая, пестрая. Запряженная восемью парами пестрых длиннорогих быков, фура, двигающаяся по песчаной дороге, под сводом густых кедров и дубов, составляет одну из самых характеристических картин этого живописного мыса.
В городе есть и гостиница, в которой если и можно достать что-нибудь то, с большим трудом и при большом терпении. Флегматический старик слуга бестолков и глух, a хозяйка, высокая мистрис, неподвижна и почему-то очень надменна: бутылку элю или кусок ветчины подает так, как будто подносит какую-нибудь награду. С подобными условиями тяжело мирится расходившийся аппетит русского желудка. Мы съехали в первый раз на берег после обеда и спросили себе ростбифа, потому что не ели свежего мяса целый месяц. После часа терпения, принесли нам, наконец, под жестяным колпаком, несколько кусков подогретого мяса, за которое мы принялись с большим удовольствием. Клипер наш целый день осаждали коричневые и черные гости, кто в остроконечной соломенной шляпе, кто вовсе без шапки, с натуральным войлоком на голове, прикрывавшим голову лучше всякой шляпы. Матросы наши скоро освоились с ними: кто покупал виноград, кто арбуз, кто рыбу. Солдат наш, как известно, говорят на всех языках; по крайней мере, нимало не затрудняется говорить с французом, англичанином, малайцем, готтентотом. Любопытно слышать и видеть разговор матроса с малайцем по-русски; он хотя и дополняет слова самыми выразительными жестами и движениями, но говорит бойко и много, как будто малаец совершенно понимает его, и выйдет точно, что они друг друга как-то поняли!
На другой день в шесть часов утра мы съехали на берег, торопясь в дилижанс, отправляющийся в Капштадт. Солнце только-что начинало всходить; утренний свет появился на вершинах отдаленной цепи гор, заслоняющей с севера фальшивую губу; длинные тени домов легли по косогору; почти никого не было на улицах, только фура, с бесконечною упряжью волов, складывала корни и ветви дерев, вероятно для топлива; волы стояли и лежали, протянув меланхолически свои головы с громадными рогами, на округлостях которых начинало играть солнце. Из ворот дома, на вывеске которого написано было «Stables», два малайца выкатили двухколесный шарабан с тремя узкими лавками и с верхом, который был обтянут некрашеным холстом. Затем эти же малайцы вывели двух сильных лошадей, уже совсем в сбруе, и стали медленно и внимательно впрягать их в экипаж; потом впряжена была впереди другая пара, более легких и красивых лошадей, и мы сели. Кучер англичанин, уже успевший напиться до некоторого градуса, вооружился длинным бичом, разобрал вожжи, и мы шагом поехали по городу. Нас на каждом шагу останавливали или пассажиры, влезавшие к нам с своими саками, или люди, передававшие письма и посылки, для доставления их по адресу. В шарабан набралось наконец девять человек, хотя на первый взгляд нам показалось, что там едва ли было места для четырех. Делать было нечего, и притом терпение — великая добродетель. Когда, наконец, кучер наш убедился, что и «городничему» негде было бы поместиться, то ударил бичом, и мы понеслись по берегу моря.
Дорога огибала последовательно один за другим четыре мыса, выступающие в море и образующие небольшие бухты с песчаными отмелями, о которые разбивались морские волны. Шарабан мчался у самого прибоя. волны которого оставляли пену и брызги у наших колес: дорога шла прекрасная и, ровная как шоссе; лошади звучно стучали копытами о твердый и сырой песок, на котором, как змеи, чернелись и вились длинные стволы морской травы. Изредка попадались у берега домики, чистенькие, беленькие; при них огороды, подпертые китовыми ребрами. Низкорослый кустарник обхватывал густою сетью камни, выдавшиеся у дороги, сцеплялся с вьющимися растениями, образуя живописные фестоны и группы зелени. Склоны гор, обращенные к прибою моря, оканчивались песчаными площадями, обнесенными густою но бледною зеленью. Когда мы обогнули последний мыс, оставив за собою небольшую деревеньку, с церковью и гостиницею, глазам нашим открылась обширная равнина, ограниченная справа кряжем гор, рисовавшимся на горизонте голубым и фиолетовым цветами; в стороне виден был синий залив, разливавшийся между песчаными отмелями, которые длинными беловатыми полосами врезывались в луга и долины, зеленевшие, синевшие и наконец совершенно исчезавшие в прозрачном тумане. Слева горы несколько отодвинулись и, громоздя скалы на скалы, оканчивались одним боком Столовой горы и южным склоном «Чертова пика». По пространству долины белелись фермы, зеленелись сады, рощи и леса, разбросанные по равнине, пo уступам гор и в тени ущелий; по сторонам дороги рос частый кустарник, и местами, из-за густой его зелени, блестело гладкое, как зеркало, озеро, отражавшее в своих водах стадо пестрых, длиннорогих быков, которые столпились на берегу. Кое-где густая зелень разросшегося леса подступала под темную массу скал, миловидно рисуясь на их мрачном фоне.

Хостинг картинок yapx.ru

У одной из ферм мы остановились переменить лошадей; выпряженных пустили тотчас на луг, привязав поводья к передней ноге. У другого домика, называвшегося трактиром, остановились, чтобы напиться кофе, и нашли здесь несколько чистых комнат, по стенам которых развешены литографии и гравюры, изображавшие скачки и другие лошадиные сцены. Целый шкаф наполнен был чучелами птиц и маленьких зверьков; около нас, под стеклами, красовалась хорошая коллекция бабочек и насекомых; на столе лежали необыкновенной величины бычачьи рога, отполированные с большим искусством. Я вспомнил наши губернские и уездные гостиницы, с их беспорядком, насекомыми, — только не за стеклом, — нечистотою и проч., и больно стало, что здесь. на дороге, в Африке, гостиница несравненно лучше, нежели все гостиницы наших губернских городов….
Напившись кофе, мы поехали дальше. Последние 20 верст дороги особенно хороши. Все время ехали мы под тенью сплошных кедровых и дубовых аллей; на каждой версте выглядывала чистенькая дача, кокетливо убранная зеленью кактусов, кипариса, алоэ и олеандров; часто из-за роскошного цветника, как птичка, выпархивала девушка, подбегала к нам и подавала нашему кучеру письмо, которое он любезно подхватывал на рыси. Но быстро проносились мимо и озеро в зеленых берегах, и миловидное лицо девушки, и мрачные скалы, и готические шпицы часовен, и фуры с быками, и щегольские кебы местных франтов, запряженные прекрасными полукровными лошадьми, в серебряных наборах. Живописная и живая дорога! Встретилось несколько дилижансов огромных размеров, с империалами наверху где одна успеешь рассмотреть в пыли две, три рыжие физиономии. Попадались на дороге чернолицые переселенцы, с детьми. такими же чернолицыми, за спиною, и нищий кафр, с доскою на шее, что очень красноречиво говорит проезжающим кебам, дилижансам и фурам о страждущем и униженном человечестве…[…]
Наконец, Столовая гора стала выдвигаться из-за Чертова пика; мачты судов, стоявших на рейде, выросли вдруг из-за небольшого возвышения. По бокам запестрели дома, колеса застучали о торцевую мостовую; фуры, запряженные четырьмя и пятью парами длинноухих мулов и наполненные пестрыми малайцами, быстро проносились мимо. Обогнув угол крепости, у которой расхаживал часовой в красном мундире, в ехали мы на готтентотскую площадь, обсаженную кедрами, ветви которых, от постоянного норд-веста, наклонились в одну сторону, что можно заметить почти на всех деревьях, растущих здесь на открытых местах. Столовая гора стояла перед глазами как громадная декорация, с своими вертикальными уступами, с ущельями, которые сбегают черными изогнутыми линиями, с лесами и рощами, которые рисуются зелеными квадратами у её подножия. В стороне стоит Львиная гора, не столько живописная. Мы остановились у крыльца. Masonick hotel; к нашим услугам сейчас явился малаец Абрам, или Ибрагим, в красном шлыке, перенес наши вещи в нумер и объявил, что по звонку надобно являться к двум завтракам и обеду, которые бывают в 9 часов, в час и в 6 часов, и предлагал всевозможные услуги. Я захотел попробовать нарисовать его портрет и просил его постоять смирно; он преважно принял живописную позу и стоял, боясь пошевелиться каким-нибудь членом. После сеанса он обиделся, вообразив, что я нарочно нарисовал ему нос слишком широким и приплюснутым. И здесь претензии на красоту! Между тем, он был очень некрасив с своими отвислыми губами, дряблою коричневою кожей и редкими волосами на бороде. Он оказался человеком очень ловким и даже просвещенным; кто-то из нас завел французский романс, и что же? Абрам стал подтягивать и ловким refrain бойко окончил куплет! Долго еще вертелся он, пока мы одевались; помогал чистить платье, бегал, суетился.
До завтрака мы успели сходить к нашему консулу, разменяли бывшие у нас французские деньги на английские и дорогою потолкались на площади, среди которой выстроено довольно большое здание, биржа, где вместе и заседает парламент, и дают концерты. Между деревьями толпились разноцветные жители мыса. Тут было нечто в роде нашего толкучего рынка: продавалась также всякая дрянь, с тою только разницею, что все продавалось с аукциона, — кусок сыра, миска, стаканы, гравюры разного содержания, кожи, гвозди. По субботам, особенно если к этому времени придет корабль из Европы с товарами, аукционы на этой площади принимают обширные размеры. Я подошел к продаваемым лошадям; мальчик малаец, точно наш цыган, несколько раз проедет перед набивающею дену публикою, поднимая лошадь в галоп; аукционер кричит страшным голосом, стуча молотком; в это же время звук медной тарелки привлекает публику к новой группе; там продается фура с волами, какой-нибудь экипаж с запряженными лошадьми, корова, книжная лавка, детская библиотека, около которой толпятся, по обыкновению, маменьки и няньки; шкиперы рассматривают байковые рубашки, блоки, веревки и пр. Шум, крик, говор, стук, толкотня, точно у нас в Москве, в Зарядье! […]

Хостинг картинок yapx.ru
После завтрака мы пошли осматривать город. Капштадт, или Каптаун, как он стал называться со времени английского владычества, то есть окончательно с 1815 года, — главный город и самый значительный порт «капских» колоний. Место живописно и удобно для города. Он основан голландцами в 1650 году; в нем около 30,000 жителей, более англичан. Выстроен правильно, все улицы пересекают одна другую под прямым углом, и потому в нем нет ни одного места, которое бы особенно могло понравиться или остановить внимание; дома все похожи один на другой: внизу лавки и магазины, наверху живут хозяева. Каптаун укреплен несколькими батареями; в нем живет губернатор колоний и собирается парламент. Особенно развита здесь жизнь коммерческая; около 700 судов приходит и уходит ежегодно, или для сгрузки товаров в городе, или чтобы запастись материалом по пути в Индию, Китай и проч., вследствие чего Каптаун служит местом свидания людей со всех концов мира. За столом в гостинице приходится сидеть с приезжим из Порт-Наталя, из Индии, из Чили, из разных городов Европы, и все они «стеклися для стяжаний…» В Каптауне нет праздных людей, все заняты делом, начиная с банкира англичанина до последнего готтентота, который свозит с улиц сор. Может быть, поэтому общественная жизнь здесь совершенно не развита; вечером семья сидит обыкновенно дома; в высшем кругу вечера, собрания и балы бывают очень редко и даются только по какому-нибудь важному случаю. Нам удалось попасть на один бал. Оркестр состоял почти из одних малайцев; дамы держались что, танцевали будто по нотам, никто не сделал ни одной ошибки, ни лишнего движения: скучно, скучнее даже нежели у нас на балах. На мой вопрос, часто ли бывают здесь собрания. Одна дама поспешила ответить, что очень редко, и что одна из главных причин этого — что бы вы думали? — то, что нет средств отыскать слугу, который согласился бы служить вечером; все они (т. е. слуги) проводят это время в своих семействах, или по своему усмотрению. Оригинальная причина необщительности в городе!
Кажется, будто все народы мира прислали в Каптаун по образчику своей национальности; на улицах пестрота удивительная: то краснеются малайские тюрбаны, то стоит толпа кафров, людей сильно сложенных, с лицами темно-медного цвета, то мозамбик, то негр pursang, то индус в своем живописном белом плаще, легко и грациозно драпированном. Прибавьте англичан во всевозможных шляпах, как например, в виде серой войлочной каски с каким-то вентилятором, чем-то в роде белого стеганого самовара; то в соломенной шляпе с вуалью. Между кафрами, неграми, англичанами и малайцами, изредка являются шкиперы и капитаны с купеческих судов, и солдаты в красном мундире, наконец и мы, жители Орла, Тамбова, Твери… Вся эта толпа постоянно движется, как муравейник:. на улице, на рынке у пристани, хлопочет около тюков, на площади обступает акционера, мчится в щегольских кебах, фиакрах, омнибусах, с империалом и без империала, скачет верхом, бежит пешком, суетится…

Хостинг картинок yapx.ru

Костюм негров здесь чисто европейский — шаровары и куртка, да на голове иногда что-нибудь; так как их привозят сюда совершенно голых, то они поневоле должны носить что дадут, часто не впору и вовсе не к лицу. Часто попадается английским крейсерам испанское или португальское судно, с неграми для Америки; судно это приводится обыкновенно в Капштадт, и негров, чтобы не наводнить край бродягами, раздают по рукам на условное время, по прошествии которого они получают полную свободу. Негры — отличные слуги и, как хороший рабочий народ, вытесняют готтентотов, мало полезных членов колонии. Готтентоты — первоначальные обитатели мыса, и может быть поэтому число их быстро уменьшается, и тип их, столь оригинальный, исчезает. Такова судьба всех дикарей, в соседстве которых поселяются европейцы. Готтентот большею частью, слабого, хилого сложения, и небольшого роста, редко пяти футов; на голове у него короткие пучки волос, растущие в виде перечных стручков (почему буры и зовут их peper-koppe [перечная голова]); нос едва заметный и приплюснутый, но с раздутыми широко ноздрями; губы выдаются вперед и отвисают, составляя по крайней мере треть всего лица. Женщины отличаются страшно развитыми седалищными мускулами, что частью происходит от большего изгиба позвоночного столба, но еще более от самых мясистых частей, которых поперечный разрез, по отзыву медиков, бывает в фут и даже полтора. Таким дамам не нужны кринолины!.. Трудно вообразить себе что-нибудь отвратительнее старой готтентотки; молодые, впрочем, немного лучше. Кроме упомянутой особенности, замужние женщины отличаются необыкновенно длинными грудями, которые они перекидывают за спину или закладывают под мышку, для кормления ребенка, сидящего обыкновенно на спине у матери. Ребенок прикреплен сзади ремнем или кожей и упирается в выдавшуюся заднюю часть матери, как в спинку турецкого седла. За то природа наградила этих красавиц самыми маленькими ручками и ножками, так что башмаки и перчатки европейских девятилетних детей впору взрослым готтентоткам. Народ этот имеет еще одну неприятную особенность — сильный «собственный запах», так что, спустя час еще слышно, что готтентот был в комнате. Все готтентоты, без исключения, ленивы, нерадивы, беспечны в высшей степени; выработанная копейка идет на табак, водку и таха, род дикой конопли, опьяняющей как опиум. Насекомое, похожее на саранчу, чтется ими как символ божества; но божество их по преимуществу есть водка, для которой они готовы на все — готовы продать жену, детей и посягнуть на убийство. В одежде их нет ничего особенного; если они в услужении у бура, то разные лохмотья европейского костюма прикрывают их коричневое тело. Нож, огниво и таха в мешке — и готтентот считает себя богатым. Многоженство у них допускается, но встречается редко; его впрочем и не нужно для поддержания породы: готтентотки замечательно плодовиты и рожают так легко, как вероятно никакие женщины в свете; часто, в дороге, готтентотка уходит на несколько минут за куст и возвращается с приращением так равнодушно, как будто ничего особенного не случилось. Причиною же быстрого уменьшения их числа должно считать необыкновенно неправильную их жизнь. Иногда готтентот голодает целую неделю и стягивает себе живот кожаным поясом, чтоб утолить желудочный жар давлением; но вдруг случайно нападает он на изобильную пищу и обжирается до последней возможности, как волк; потом опять питается кое-чем, опивается водкой и одуряет себя наркотическим таха. Целые ночи проводят они в оргиях, a день волочат за работою, превышающею их силы. Дети брошены на произвол судьбы; они, как обезьяны, инстинктивно отыскивают в земле коренья и все, что можно проглотить; редко достается им что-нибудь от стола родителей, они буквально на подножном корму. Готтентот находится в услужении у бура только до тех пор, пока не отъестся, не потолстеет; едва он увидит, что стал сыт и полон, сейчас же, обыкновенно ночью, потихоньку убегает от хозяина в свою хижину. Здесь все говорят, что готтентот никуда не годится при хорошем с ним обращении […] Англичане стали обращаться с ними как с людьми, как с детьми природы; английские миссионеры явились между ними с своим религиозным энтузиазмом, и готтентоты перестали работать и предпочитают собираться вокруг этих апостолов, петь за ними псалмы, ничего не делать, пить и прокармливаться на счет европейских филантропических обществ и разных пожертвований. Таково здешнее мнение; за справедливость его не ручаюсь.
Хостинг картинок yapx.ru
Только недавно стали называться готтентоты какими-нибудь именами; прежде они имели только клички: плясун, проворный, плут и т. п. От них и от белых распложается племя метисов, которое селится по границам колонии и известно под именем бастардов; впрочем, они ведут больше кочевую жизнь, перегоняя с места на место свои стада, и до сих пор называются голландскими именами. Эта порода со временем, без сомнения, заменит готтентотов. Лучшего образчика dolcе far niente нельзя найти как в готтентотской бонтоке (хижине). Дети, голые, как мать родила, предоставленные самим себе, бегают или валяются по земле, покрытые пылью, землею и грязью, с раздутым от случайной пищи животом, или с подобранным брюхом, после долгого поста; между ними, на корточках, сидит мать, покуривая таха из продолбленной кости; около лея, растянувшись на спине, бренчит готтентот на скрипке, сделанной из травинки, часа два повторяя один мотив. Нельзя не заметить, что эти полу-звери, готтентоты, обладают все вообще музыкальными способностями! В Ииаарле мне случилось слышать одну готтентотку, которая, моя на рынке белье, распевала свои национальные песни; сильный контральто, верный и гармонический, поразил всех нас; может быть, раза два, три в жизни удавалось мне слышать подобный голос…
(Продолжение будет)

Via

Snow

(Продолжение; начало см. по метке «Китао Масаёси» )
Хостинг картинок yapx.ru
Дальше из «Простого руководства к рисованию гор и вод» Китао Масаёси. Можно обратить внимание, как он подбирал все расхожие элементы пейзажей, чтобы пользователь наловчился изображать их и компоновать между собой: разные формы гор, леса из разных деревьев, разные водоёмы, мосты и здания, острова, даже лодочки и путники… По-своему «энциклопедический» подход, как и в других его «учебниках рисования».
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Как одну и ту же гору изображать с разных точек зрения, в разную погоду и в разные времена года — и как вид при этом меняется:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Снова виды пошли дробиться – уже по три на разворот…
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

И по четыре маленьких:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Сново пара длинных пейзажей, чтоб не забылось, как это делается6
Хостинг картинок yapx.ru

И под конец — совсем мелкие пташечки. Зато люди на них — уже не парой штрихов каждый, а вполне узнаваемо, даже можно понять, какие знаменитые стихи про эти места имеются в виду:
Хостинг картинок yapx.ru

Вот такое «Руководство». А для сравнения — другой, маленький пейзажный альбомчик:
«Парчовая [то есть роскошная] книга видов Столицы» (絵本都の錦 , «Эхон мияко-но нисики»). Это ранняя работа Масаёси — 1787 года. Тут и формат побольше, и обложка попышнее, и картинки поярче.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Но к «учебникам рисования» мы ещё вернёмся – самый главный впереди!

Via

Snow

(Продолжение; начало см. по метке «Китао Масаёси» )
Хостинг картинок yapx.ru
Продолжаем выкладывать «учебники» Китао Масаёси. Сегодня — «Простое руководство к рисованию гор и вод» (山水略画式, «Сансуй рякуга сики», 1800).
«Горы и воды» — сложившееся ещё в Китае обозначение пейзажа. У Масаёси эти пейзажи, конечно, не безымянные, а «знаменитые места», мэйсё:, славные либо своими красотами, либо храмами и святилищами, либо историческими событиями — и почти всегда сложенными об этих местах стихами.
Хостинг картинок yapx.ru

У сборника занятная композиция. Начинается он с маленьких картттинок, по четыре-пять пейзажиков на разворот.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Странная загогулина на нижней левой картинке – фейерверк (на который, собственно, и любуются зеваки на мосту), тогда так рисовались траектории ракет.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Без «Восьми видов Ооми», конечно, не обошлось…
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Потом пейзажи разрастаются — их уже по паре на разворот:
Хостинг картинок yapx.ru

И, наконец, весь разворот заполняется одним величавым видом:
Хостинг картинок yapx.ru

На почётном месте в самой середине альбома — разумеется, Фудзи.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Картинки очень сдержанные по цветам, хотя досок для печати всё равно потребовалось немало.

Хостинг картинок yapx.ru
Снова начинает мелькать раскладка «два пейзажа на разворот», пока нерегулярно…

Хостинг картинок yapx.ru

(Продолжение будет…)

Via

Snow
Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")

Ко:но Байрэй (幸野楳嶺, 1844-1895), урождённый Ясуда Байрэй, был исключительно плодовитым художником и очень деятельным человеком с непростым характером. Прожил он, по меркам японских художников, не слишком долго, но сделал много (при том, что большинство ранних его работ не сохранилось). Основной его жанр — «цветы и птицы», то есть «живая природа» всех видов, причём это нечастый в тогдашней Японии случай, когда человек много лет учился живописи, а прославился гравюрами и в зрелые годы полностью перешёл на эту технику.



Родом он из Киото, отец Байрэя был менялой, но сына этого ещё восьмилетним отдал в обучение к известному художнику школы Маруяма — Накадзиме Райсё:. Тот, как мы видели, в основном занимался живописью, но не брезговал и гравюрой; его учеником Байрэй был почти двадцать лет. Семья к этому времени обеднела, первые работы молодого художника продавались плохо, приходилось порой почти голодать, несмотря на поддержку учителя. Когда старик Райсё уже начал сильно болеть, он сам предложил Байрэю перейти к другому наставнику — к Сиокаве Бунрину, тоже уже немолодому, но более успешному в то время и более «передовому» и знаменитому. Вокруг Бунрина собралось много молодых художников, вдохновлявшихся «новыми временами» и считавшими, что именно от них зависит, как сложится судьба старых стилей и жанров в реформированной стране. Наставник их поощрял, и в 1873 году Байрэй впервые участвовал в выставке (Второй Киотоской). Там у него неожиданно появился влиятельный покровитель — настоятель богатого киотоского храма Хигаси Хонгандзи. С лёгкой руки этого монаха и вместе с ним в следующие годы Байрэй, прежде не покидавший старой столицы и окрестностей, довольно много путешествовал по стране — по Кюсю, по Канто…

Тогда же начали печататься первые большие серии гравюр Байрэя — трёхтомный альбом «Сто птиц» вышел в 1881 году, имел огромный успех, допечатано было его продолжение (почти такого же объёма), а потом пошли новые и новые сборники.




Ещё при жизни Бунрина (тот умер в 1877 году) у Байрэя появились собственные ученики. Сохранились любопытные воспоминания о нём америанского журналиста и путешественника Эдуарда Сильвестра Морзе, как раз тогда побывавшего в Японии:
«Сегодня, 8 августа, я посетил художника Байрэя, чтобы он скопировал для меня заказанные у него гончаром Рокубэем рисунки, иллюстрирующую процесс гончарного производства. Я застал господина Байрэя посреди целого класса его учеников; все они были заняты работой, перед каждым на полу лежала копия, над которой он трудился. Многие из них были мальчиками лет двенадцати; про других, старших, художник сказал, что они с ним уже более десяти лет. Ученики приходят в мастерскую в восемь часов утра, и летом остаются здесь до второй половины дня, а зимою — до пяти вечера, каждый день, кроме воскресенья, которое с недавних пор объявлено выходным днём. Обучение стоит им примерно тридцать центов в месяц, причём учитель обеспечивает им учитель бумагу, кисти, тушь, краски и т. д. За три года ученики хорошо осваивают копирование. Первые уроки состоят из простых линий, узоров и тому подобного. На следующий год они рисуют цветы; затем — горы и пейзажи; и, наконец, фигуры, сначала одетые, а потом и обнажённые, с натуры. Часть учеников — из семей ремесленников, чья работа требует владения изобразительным искусством: гончаров, ткачей и им подобных; остальные — из самурайских семейств. У г-на Байрэя ежедневно занимаются в классе двадцать учеников, и ещё несколько упражняются дома и раз в неделю приносят учителю свои работы для проверки и разбора. После познавательной беседы я поднялся с колен. Все ученики тут же склонились в поклоне, а господин Байрэй тут же подарил мне большой рулон бумаги, заполненный сегодняшними школьными упражнениями: красивые рисунки цветов, плодов и лодок, сделанные сильными, уверенными мазками. Эти рисунки лучше всех описаний иллюстрируют методы обучения и уровень владения мастерством японской молодёжи. […]
Я снова посетил училище и дом Байрэя и в течение двух часов с удовольствием наблюдал, как ловко работают ученики. Мне показалось неудобным то, как им приходится стоять на полу на коленях, но Байрэй сказал мне, что ученики могут оставаться в таком положении часами и не уставать Работа заключается в копировании с других рисунков. Большая часть предварительной работы состоит из обводки контуров и калькирования, причём исключительно кистью. Бумага не настолько тонка, чтобы отчётливо видеть рисунок на просвет, поэтому почти перед каждым движением кисти её приподнимают. Верхний край листа прижимается специальным бруском-грузом. В начале, когда кисть только напитывается краской, ставится пробная точка на другом листе, и если краски на кисти оказывается слишком много, лишняя снимается, чтобы не испортить рисунок…»


Байрэй был хорошим учителем и много хлопотал о развитии художественного образования — в частности, о том, чтобы ученики могли не только подражать своему наставнику, но и выбирать манеру, школу и стиль. Уже в 1878 году он с несколькими товарищами основал Школу живописи Киотоской префектуры (ныне — Киотоский университет изящных искусств 京都市立芸術大学) — кстати, разместилась она в одном из помещений старого императорского дворца, благо государь перебрался в Токио. Занимались там живописью, рисованием, керамикой и ткачеством, официальным покровителем был Сандзё: Санэтоми (мы недавно вкладывали впечатления Вс. Крестовского от этого сановника), а средства выделила почти сотня богатых киотоских купцов и предпринимателей. Некоторое время Ко:но Байрэй возглавлял это училище, но вскоре сказался его обидчивый и неуживчивый нрав: он крепко повздорил с другим тамшним художником и преподавателем, да так, что обоим пришлось уйти из Школы. Через несколько лет он вернулся туда, а ещё через два года снова ушёл, не сработавшись с другими преподавателями…

В промежутке, в 1886 году, Байрэй вместе со своим учеником Куботой Бэйсэном основал ещё одно училище — Киотоскую студию молодых художников, под девизом «личный талант важнее происхождения!» (то есть ученики там не усыновлялись и не приписывались к семьям наставников, как это делалось обычно). Какое-то время училище имело большой успех, но потом Байрэй поругался и Бэйсэном. На этот раз обида был так серьёзна, что на несколько лет Байрэй даже покинул Киото и перебрался в Нагоя. Но потом они снова помирились, основали нечто вроде первого профсоюза художников, начали издавать первый в городе журнал по искусству, организовывать крупные живописные выставки «старого и нового искусства», и т.д.



У самого Байрэя было около шести десятков личных учеников, среди которых — Кикути Хо:бун, Иэмура Сёэн, Такэути Сэйхо: и другие. Наставником он слыл суровым и вспыльчивым, но при этом очень внимательным и дотошным, многие ученики потом его вспоминали с ужасом и благодарностью. Тогда же один за другим выходят сборники гравюр Байрэя — с животными и птицами, с цветами и пейзажами. Кое-какие из его работ уже тогда доходят до американских выставок…



В начале 1891 года, на вершине успеха, Байрэй внезапно объявляет, что оставляет преподавание, разочаровавшись в возможности обустроить его в согласии с другими мастерами,— и отправляется в длительное паломничество вместе с тем самым настоятелем храма Хигаси Хонгандзи. Он вообще был (по крайней мере, временами) исключительно благочестивым буддистом. Это не помешало ему в 1893 году быть включённым в число официальных придворных художников — хотя в Токио он так работать и не начал. На следующий год он взялся расписывать стены и ширмы в Хигаси Хонгандзи, а через год, сразу после завершения этой работы, умер. Ему было чуть за пятьдесят.

После его смерти ещё долго продолжали выходить новые сборники его гравюр — неопубликованных ранее или в виде «избранного».





Байрэй оставил несметное множество работ, и некоторые из них мы ещё покажем в следующих выпусках.

Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")

После предыдущих картинок эти выглядят очень яркими. Делались тогда же, в 1880-х годах, а изданы многие уже посмертно, в альбоме 1899 года. Это тогда называлось «китайской манерой», поэтому, в частности, много любимых китайцами петухов и кур. И вообще домашней птицы прибавилось, как и заморских образцов. Причём если некоторых из последних Байрэй вполне мог видеть в Японии, в клетках, то некоторых, скорее всего, брал из книг и с фотографий — хотя получались очень точные рисунки, современные орнитологи это подтверждают.

































(И ещё будет! Но в следующий раз уже не только — и не столько — птицы…)
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

17-е мая.
Сегодня с утра отправились мы с И. И. Зарубиным и А. С. Просинским в местечко Моги, лежащее к востоку от Нагасаки, в Симодском заливе. Курама довезли нас в дженерикшах до нагасакского предместья Гунгоци, около нагорных кладбищ, где пришлось на некоторое время остановиться, чтобы подождать, пока придут нанятые для нас носильщики с каго. Присели мы на ступеньки наружной галереи какого-то трактирчика, куда старичок-хозяин тотчас же принес нам обязательное угощение японским чаем. В этом же помещении находится у него и лавочка дорожных вещей, где я купил себе большой японский зонтик из абураками [промасленной бумаги] и заплатил за него всего 35 центов, тогда как в городе купцы, вкусившие от европейской "цивилизации" и перенявшие от цивилизаторов приемы торговли, заламывают за точно такие же зонтики от полутора иен до одного доллара.

Зонтик этот очень пригодился в пути и от жгучего солнца, и от проливного дождя, каким вдруг наградила нас на несколько минут невесть откуда набежавшая тучка. Остановка наша была непродолжительна, но очень приятна. Вблизи раздавался рокочущий шум горной речки, катившей по каменистому ложу свои быстрые, пенистые воды; направо, по соседству, вся в розовых цветах, красовалась на перекрестке дорог каменная часовенка с изваянием Будды, обставленная по обыкновению, свежими букетами в бамбуковых стаканах, а прямо в нескольких шагах от трактирчика, стояло высокое, красивое дерево, усеянное большими нежно-белыми цветами, имеющими форму продолговатого звездчатого раструба.
Вскоре подошли носильщики, в числе десяти человек и притащили на себе три каго, в которых нам и предстояло отправиться. Каго — это особый род носилок, приспособленный именно для горных путешествий. Они состоят из плоской плетеной корзинки с высокою спинкой таких размеров, чтобы в ней мог поместиться человек, поджав под себя ноги и прислонясь затылком к спинке. К углам корзины прочно приделаны четыре бамбуковые стойки, на которых лежит плоская, слегка выгнутая книзу крышка, а вдоль ее продевается сверху в две надежные петли длинный, как оглобли, бамбуковый ствол, лежащий на плечах двух носильщиков, переднего и заднего. С боков и спереди кого бывает обыкновенно открыта, на случай солнца или дождя в ней есть подобранные под крышку занавески из абураками. Сидение покрыто плоским простеганным тюфячком, а на спинке — подушка. Я попробовал было усесться по всем правилам в этот своеобразный экипаж, но не выдержал и пяти минут: с непривычки, во-первых, затекают ноги, а во-вторых, при малейшем неосторожном движении то и дело стукаешься теменем в низко поставленную крышку, и это потому, что все каго, разумеется, приспособлены не на европейский, а на японский рост; для японцев они как раз впору, а для нас тесноваты. Я предпочел идти пешком, да и остальные спутники вскоре последовали моему примеру; носильщиков же оставили мы при себе на всякий случай, имея в виду возвращение позднею порой.

Дорога шла в гору по каменным ступеням, мимо холмов Гико-сана справа и чубатой вершины Хоква-сана слева. По склонам последнего раскинулось одно из городских предместий. Там виднеется много пагод, кладбищ и отдельных домиков, группирующихся особыми кучками, словно гнезда. Все это залито роскошнейшей кудрявой растительностью, в которой вы встречаете все оттенки и световые переливы зеленого цвета, от самого светлого до густо-темного, почти синего, и на этих разнообразных переходах зеленых тонов как бы гигантской кистью брызнуты яркие пятна розовых и пунцовых азалий, каких-то неизвестных мне голубых и лиловых цветов, белых и чайных роз и других цветочных растений, кустов и деревьев, и все это в виде точек какого-нибудь отдельного цветка, которого с такого расстояния и не заметил бы, а именно в виде больших, широких пятен, где нужны целые тысячи, даже десятки тысяч густо и близко один к другому сидящих цветков, чтобы получилась эта яркая одноцветность, составляющая пятно той или другой окраски. Это, кажется, только в одной Японии и можно встретить.
Между тем кремнистая грунтовая дорога, изрытая множеством глубоких водомоин, была просто ужасна, так что И. И. Заруб вполне справедливо дал ей название "чертовой дороги". Под плитами ее местами журчит вода прикрытых сверху оросительных канавок. Идешь по камню, а под тобой, словно из-под земли, глухо раздается рокот быстро бегущих струй, которые порой пробиваются наружу, чтобы, сверкнув на солнце и пробежав пять, шесть шагов, снова уйти под землю. Здесь нам попались новые, не встречавшиеся мне до сих пор виды вьюнков и ползучих растений, мелкоцветный белый шиповник и еще какое-то растение, совсем похожее на нашу "мать-и-мачеху", только с огромными листьями. Разнообразные лианы опутывали с корней и до вершины большие деревья и свешивались с них роскошными цветущими гирляндами и хвостами. По сторонам пути, везде и повсюду, куда лишь хватает глаз, видишь обработанные клочки земли, непосредственно прилегающие друг к другу и разграниченные каменными стенками в виде террас, лежащих одна над другой. Хижины сельчан разбросаны повсюду. При дороге время от времени встречаются чайные домики и лавочки, торгующие преимущественно соломенною обувью для людей и вьючных животных, а также фонтаны для водопоя и божнички. В одной из последних стоит статуэтка богини Кваннон-сама, схватившаяся ладонью за щеку. Носильщики объясняют А. С. Просинскому, который прекрасно говорит по-японски, что ей обыкновенно молятся страдающие зубной болью, — потому она и за щеку держится, — и уверяют, будто помогает.
По пути мы встретили, между прочим, целый хоровод молодых деревенских девушек, разодетых в яркоцветные киримоны, в широкополых соломенных шляпах, из коих иные были пригнуты к ушам при помощи охватывающей их поперек широкой ленты, завязанной бантом под подбородком. В руках у каждой из этих сельских красавиц непременно был букет и длинный посох, украшенный на верхнем своем конце пучками разных лент, преимущественно розового цвета. У некоторых за спиной висел самсин, переброшенный через плечо на шелковом шнурке с кистями, или на ленте. Шествовали девицы очень чинно, по две в ряд, распевая целым хором какую-то песню, не отличавшуюся, впрочем, на наш вкус особенной мелодичностью. Я скорее всего позволил бы себе сравнить это пение с весенним мяуканьем молодых кошек, на которых отчасти и походили эти красавицы с их остренькими подбородками и приподнятыми искоса кверху глазами.

Было их тут штук до сорока, и отправлялся весь этот хоровод, по случаю праздничного дня, в Нагасаки, на людей посмотреть и себя показать, пошататься по лавкам и понакупить себе кое-каких нарядных, но дешевых безделушек и лакомств. Говорят, что такие прогулки в город совершаются ими почти каждый праздник, и всегда не иначе, как хороводом, для чего все девицы из окрестных хуторов и селений собираются в заранее назначенное по уговору место и идут оттуда сами, без всяких опекунов и провожатых. Не было еще случая, чтобы кто-нибудь позволил себе обидеть их чем бы то ни было: напротив, встречные мужчины и даже носильщики тяжестей вежливо уступают им дорогу и много-много если позволят себе перекинуться с ними добродушно-веселой шуткой. Точно таким же порядком ходят они и на богомолье, в места более отдаленные.
Наконец, вот и "пуп горы", по выражению И. И. Зарубина. После доброго часа довольно медленного хода по тяжелой дороге в гору, мы достигли перевала, на котором нашли целую рощу тенистых старорослых камелий. Это не то, что наши тепличные жиденькие деревца того же названия, а формальные деревья с толстыми стволами в полный обхват, — просто роскошь, особенно ранней весной, когда все они усеяны пышными цветами. Далее с перевала, уже по восточному склону хребта, пошла прелестная роща высоких, светло-зеленых бамбуков, и дорога вдруг изменилась, стала очень удобной. Местами она высечена в скале: у каменного кряжа отвоевано упорным человеческим трудом пространство в полтора, два аршина шириной, которое и вьется в виде карниза или бермы по самому краю горного ската, а под ним внизу идут уступами террасы рисовых, пшеничных и иных полей и плантаций. Пшеница не только уже созрела, но две недели тому назад началась ее жатва; самую позднюю снимали нашего 9 мая. Сжав свое маленькое поле, японец тут же, на ниве, отламывает руками каждый колос от стебля и тщательно собирает его в кошницы. Обмолачивают же пшеницу кто на полях, а кто во дворе, при доме. Иные делают это по нашему способу — цепами, а другие употребляют длинную палицу, вроде булавы. Ток окружают обыкновенно циновочными ширмами, чтобы мякину не разносило ветром, так как она нужна в хозяйстве на зимний корм скоту; солома тоже идет в дело — на покрышку кровель, на плетенье мат и циновок, на подстилку скоту или в резку для смеси с глиной при выделке сырцовых кирпичей и тому подобное. Работают на току всей семьей, и всегда не иначе, как нагишом — мужчины, женщины и дети, прикрывая длинным полотенцем (фундуши) или просто лоскутом бумажной материи лишь свои бедра. Таков уже обычай.

Около сельских хижин, в честь праздника молотьбы и сбора пшеницы, стоят глаголями по два, по три и по четыре высокие бамбуковые шеста, воткнутые в землю в ряд. На них надеваются длинные полотнища бумажной материи разных цветов, а более всего красного, белого и лилового, испещренные крупными продольными надписями черного или белого цвета. Надписи обыкновенно выражают приветствие и благодарность богам семейного счастья, довольства и плодородия за ниспосланный урожай. На некоторых шестах также полотнища подвешиваются и на подвижной скалке, как штандарты или хоругви, и бывают нередко разрисованы изображениями разных характерных фигур и пейзажей. Кроме того, ко всем вообще таким шестам привешиваются вверху выпукло склеенные из бумаги и разрисованные красками изображения рыб, в особенности специально японской рыбы тай, которые оставляют на нитке свободно качаться на ветру, а снизу подвешивают к полотнищам и шестам медные бубенчики: колеблемые ветром, они ударяются о ствол бамбучины и издают тихие, мелодические звуки. Не довольствуясь этими украшениями, поселяне венчают еще шесты букетами цветов и пучками длинных лент из разноцветной, золотой и серебряной бумаги. В тех семьях, где есть малолетние дети, под большими штандартами обыкновенно втыкается в землю ряд таких же точно штандартов маленьких, игрушечных. Это делается ради детей, дабы и они, со своей стороны, могли собственноручно поставить "священную жертву благодарности" богам плодородия и жатвы.
Ровно на половине пути от Нагасаки до Моги стоит чайный дом, где обыкновенно и, можно сказать, почти обязательно отдыхают путники и носильщики. Здесь от верхнего балкона перекинут через дорогу жердяной навес, завитый всплошную густо облиственными побегами какого-то неизвестного мне растения, вьющиеся стволы которого расползаются во все стороны, точно змеи, от одного корявого, очень старого, но все еще полного жизни, корня. Мы расположились на отдых в его мягкой, сквозившей солнцем тени и напились японского чая "вприкуску", но вместо сахара служили нам сладкие, сухие печенья местной пекарни. Удивительное дело, однако, этот японский чай! Уже который раз на самом себе замечаю я его благотворное действие: устанешь ли работать головой, достаточно выпить две маленькие чашечки, и голова свежа для дальнейшей работы; почувствуешь ли физическое утомление от продолжительного и трудного пути, как сегодня, — опять-таки те же две чашечки, и снова бодр и готов на новый переход подобного же свойства, В большом количестве этот чай производит изжогу и расстраивает нервы, но в умеренной дозе он быстро и необыкновенно освежает их и поднимает силы.
Тронувшись в дальнейший путь, мы повстречали какого-то ученого японского путешественника, очевидно из прогрессистов, потому что он был в усах (японцы старого покроя никогда усов не носят) и с отрощенными по всей голове волосами, имея к тому же на носу золотые очки, но не круглой китайской, а обыкновенной европейской формы. Недоставало только европейского костюма, но без сомнения он заменил его японским лишь на время пути, для большего удобства, и оставил на себе одну только белую английскую каску. Он сидел, поджав под себя ноги, в открытой бамбуковой кого и читал какую-то толстую книгу, а за ним несколько носильщиков тащили его чемоданы, и все шествие замыкал молодой человек в кимоно, секретарь ученого. Теперь беспрестанно стали встречаться нам по дороге навьюченные лошади, быки и буйволы: все они в соломенных башмаках, что необходимо по здешним дорогам, где этим животным приходится шагать по каменистому грунту и ступеням каменных лестниц. Последнее они исполняют очень ловко, видно, что дело им привычное. С левой стороны при каждом животном идет погонщик, ведущий его на вольном поводу (веревочном), который он забирает покороче только при встрече с иностранцами, так как животное, в особенности бык, при непривычном ему виде европейца, явно тревожится: озираясь на незнакомца недобрыми глазами, он отрывисто и тяжело испускает дыхание и начинает бить себя хвостом по бедрам. Лошади при таких обстоятельствах ведут себя гораздо спокойнее. Здесь они все либо чалые, либо буланые, либо же белые, и в последнем случае непременно альбиносы, с бледно-голубыми глазами в розовых орбитах; у всех вообще волнистые хвосты и длинные густые гривы, преимущественно белые. Быки же почти исключительно черной масти и несколько похожи на буйволов, будучи, вероятно, помесью последних. Для уравновешивания вьюка, когда одна сторона нагружена более, на другую накладываются камни. Попадаются и пешеходы, идущие по большей части вдвоем или втроем и всегда, по-видимому, в самом хорошем расположении духа.
Вскоре дорога втянулась в красивое ущелье, где она идет местами точно коридором среди густейших зарослей, образующих две сплошные стены и нередко сплетающихся над головой густым сводом из перепутавшихся зеленых ветвей и вьюнковых побегов. […] Слева идут скалы, местами покрытые растительностью, местами же совершенно голые, но у них, где лишь возможно, японец непременно отвоевывает себе хоть какой-нибудь клочок земли для самой тщательной обработки. Именно в Японии видишь всего осязательнее и притом на каждом шагу эту великую, всепобеждающую силу упорного человеческого труда и культуры над дикою природой, даже над голыми скалами, из которых земледелец другой национальности наверное отказался бы извлечь что-либо себе на пользу. Японец не смущается такою борьбой и смело подчиняет себе безплодные скалы и кряжи, то настилая и высекая в них с гигантским трудом удобную дорогу, то обращая их помощью чисто циклопических работ в цветущие плантации и плодоносные пашни, на которые чуть не пригоршнями переносит он из долин мало-мальски годящуюся землю. Нам встретилось несколько поселян и женщин тащивших такую землю на гору; первые несли ее на спине в плетеных корзинах, а последние на коромысле в ведрах. Здесь ничто не пропадает даром, и мы видели на той же дороге почти голых мальчишек с корзинкой и лопаточкой в руке которые тщательно подбирали и складывали в эти свои корзинки помет оставляемый вьючными животными.

Городок Моги, на берегу одной из небольших бухт Синодского залива, ничего особенного в себе не заключает; это просто обыкновенное торговое японское местечко, в роде Тогицу, только в еще более красивой пейзажной обстановке. Но в красивых пейзажах здесь вообще такой избыток, такая роскошь, что их уже и не ставишь во что-либо особенное. Десятков пять мореходных фуне и джонок столпилось у пристани; иные из них лежали на мели по случаю отлива. В местечке много садиков, почти при каждом домике свой особый, а на улицах очень много детей гуляющих совсем почти нагишом,— обыкновенный костюм сельской, да отчасти и городской детворы в летнюю пору. Есть фундуши на бедрах, значат и полный костюм по сезону; больше не требуется. Японские детки вообще очень миловидны; об этом я говорил уже не однажды; но в Моги, как и вообще в деревнях, между ними в особенности обращают на себя внимание маленькие няньки своих братишек и сестренок. Всего удивительнее то, что эти няньки бывают преимущественно в возрасте от четырех до шести лет, мальчики и девочки безразлично. Иной и сам-то такой карапузик что, как говорится, едва от земли, видно, а уже таскает за спиной какую-нибудь годовалую крошку либо в завороченных полах своего киримончика, либо просто в мешкообразной пеленке, длинные концы которой перетянуты у него крест-на-крест через плечи и завязаны в узел на спинке малютки, чтобы последняя не откидывалась слишком назад. Дети очень любят исполнять обязанность таких нянек и даже обижаются если родители не поручают им малюток: отчего же, мол, все другие носят, а я нет! Мне де-пред другими совестно; другим, значит, доверяют, они, значить, большие, а я нет. Вид этих маленьких нянек, если можно так выразиться, трогательно комичен.

Но не менее трогательна и со стороны взрослых японцев любовь к детям вообще, хотя бы чужим и даже незнакомым. Помнится, я уже имел случай отметить эту характерную черту. Взрослые люди при встречах, на улице ли, во дворе ли, никогда не пройдут без того чтобы не поласкать ребенка или не сказать ему доброго слова, хорошего пожелания. А чтобы кто решился обидеть ребенка, этого я здесь никогда не видел, как не видел и драки ни между детьми, ни между взрослыми. Не стану утверждать чтобы драк вовсе не было, но, повторяю, мне никогда не доводилось их видеть, а это что-нибудь да значит, как черта народных нравов. За то очень часто приходится видеть как взрослые, солидные люди и даже старики лично принимают живейшее участие в детских забавах: пускают с детьми и внуками бумажных змеев, играют в волан, стреляют вместе из лука, ловят стрекоз и жуков чтобы привязать их за ножку на ниточку и пустить летать, или мастерят ребятишкам из дерева повозочки, ветрянки, кораблики и т. п. И это не для того только чтобы позабавить детей, но по-видимому им и самим приятно поиграть, так что глядя на них думаешь порою какие это все милые и добрые взрослые дети!..
Остановились мы в гостинице и заказали себе обед, все равно какой случится, только просили подать к нему пива. Но оказалось, что бир-саки (так называется по-японски пиво) у них нет (аримасент), а ниппон-саки — аримас (есть), сколько угодно. Подали нам, во-первых, знаменитую рыбу тай, на которой повар проявил верх кулинарной фантазии, приготовив ее таким образом, что задняя половина рыбы с задранным кверху хвостом была зажарена, а передняя сварена и окунута в принесенную нам миску с ухою. Подали, кроме того, разные овощи, сласти, маринады и сырую рыбу, которую хотели либо при нас живьем резать на части, но мы отказались от этого удовольствия и предпочли вареный рис, принесенный в закупоренной деревянной кадушке, и миску ягоды ичиго, которую я сначала принял по виду за желтую малину, но она оказалась белою шелковицей, только совсем не сладкою и почти безвкусною. В заключение был, конечно, о-ча-ниппон, от которого никогда и никак не отвертишься. И за все это удовольствие взяли с троих только полтора иена (1 рубль 95 копеек), что по-японски значит содрали.
В этой гостинице, равно как и в каждом почти доме в Моги, обращает на себя внимание висячая декоративная растительность. Ее подвешивают также как у нас между колонками, под верхние перекладины наружных галерей, над входами и в окнах, если где таковые имеются. Но тут вместо вазончика берется большая раковина Аргонавт, или другая, тождественная по форме с ракушкой обыкновенной садовой улитки, но около фута величиной. В раковинах просверливается несколько маленьких дырочек: внизу для стока лишней воды, вверху — для продевания трех шнурков на которых висит раковина; внутренность ее наполняется землей, куда сажают или сеют какое-либо из особенно красивых висячих растений, в каких здесь нет недостатка. Другой способ еще проще: вырезывается или выкалывается из почвы маленькая глыбка черноземной или преимущественно торфяниковой земли и обвязывается тремя шнурками, на которых и подвешивается. Растительность на таких глыбках всегда значительно разнообразнее чем в раковинах. Тут вы видите вперемешку и папоротник, и болотный стрелочник, и Венерины кудри, и незабудки, и еще много других травянистых растений, если только они красивы (это необходимое условие). Такие глыбки, со всею их уже готовою растительностью, выкапываются просто в лесу, на болоте, вообще в каком-нибудь диком, хорошо заросшем месте. А чего в них не достает, то, смотря по вкусу хозяина, пересаживается или засевается, и таким образом глыбка обростает сплошь со всех сторон, представляя из себя комок всякой зелени, не исключая и мелколистой ползучей, которая завивается вверх по подвесным шнуркам и свешивается с них небольшими гирляндами. Такие садовые и комнатные украшения совершенно просты, но в этой их беспритязательной простоте есть своя изящная прелесть. По красоте, глыбки нравятся мне даже больше чем раковины.
На возвратном пути мы с Просинским купили себе за пять центов по соломенной шляпе, какие в этих местах носит простонародье. Они имеют форму сплюснутого колокольчика и состоят из крепко связанного и обрезанного на вершине к шишачку пучка соломенных стебельков, распускающихся конусом книзу, где, переплетясь между собой по три соломbнки, образуют узорчатую каемку по нижнему краю шляпы; чтобы между стебельками не было больших скважин, полы ее от низу до верху прошнуровываются соломенною веревочкой, которая спиралью облегает всю шляпу. Этот головной убор очень легок и удобен: он и голову достаточно защищает от солнца и пропускает в то же время свободный ток воздуха, что при легком ветерке очень приятно. Такие шляпы носят здесь все, и мужчины, и женщины.
Когда совсем уже стемнело, нам поневоле пришлось усесться в наши каго, что случилось уже за перевалом, на спуске к Нагасаки, где и днем-то, как говорится, черт ногу сломит. Свободные от ноши носильщики освещали наш путь факелами, запас которых был куплен ими в одной из попутных лавчонок. Чтобы сделать факел, берут штук шесть расколотых пополам сухих бамбучин и в нескольких местах туго перехватывают их соломенными плетенками. Будучи длиной почти в сажень, японский факел горит довольно долго и достаточно ярко. Путешествие в каго, если примириться со всеми его неудобствами и свесить ноги вниз, не лишено некоторой приятности, в нем есть нечто баюкающее. Носильщики идут ровным, строго размеренным шагом. Темп его, медленный и тягучий при движении в гору, сразу переходит в быстрый и эластически легкий на спусках и на ровном месте, причем они никогда не сбиваются ни с ноги, ни с темпа. В руке у каждого из них непременно посох, длиною вровень с плечом, на которое у иных накладывается иногда небольшая подушечка. Через каждые пять минут ходу носильщики разом останавливаются, чтобы переменить плечо, и для этого подпирают концы бамбуковой оглобли своими посохами, так что каго, оставаясь на весу, и не пошелохнется. В две, три секунды перемена сделана, и они идут дальше. Все это у них уже так слажено, что и остановки, и движение происходят безо всякой предварительной команды и знака, совершенно молча и с автоматическою точностью часового механизма. Плата носильщикам — по два иена за каго, так что на брата в очистку приходится по 70 центов или 35 центов в один конец. Это, разумеется дешевле дешевого.
Всю дорогу доносился до нас из низин и падей концерт болотных жаб, из которых иные появлялись и на нашем пути. Выйдя на время из каго поразмять члены, я чуть было не наступил на одно такое животное и даже невольно испугался, когда она скакнула из-под ноги в сторону. Это была громадная жабища, величиной, кажется, с добрую подошву, толстая, безобразная, вся в больших пупырьях; я еще не видал таких. Но если жабы были противны, зато истинное удовольствие доставляли нам светляки, во множестве усеивавшие собою кусты и деревья и летавшие довольно высоко, нередко парами и даже целыми вереницами, словно маленькие звездочки бенгальских огней. А. С. Просинский принес мне несколько штук таких светящихся жучков, завернутых в бумажку, он купил их за один цент у какого-то мальчика, и эти серенькие, не особенно красивые с виду насекомые всю ночь наполняли мою каюту слабым и как бы дышащим фосфорическим светом.
Via
Snow
Окончание. Начало см. по метке "Байрэй")

И в заключение — просто ещё несколько картинок Ко:но Байрэя, «цветы и птицы», в основном вне серий.















Новогвинейских райских птиц Байрэй живьём, конечно, не видел — только чучела или шкурки…




На том мы с этим художником и распрощаемся.
Via
Snow
Начало — по метке «Чудеса Каннон»

31. Край Ооми, храм Тё:мэйдзи 近江長命寺

Ятитосэ я
Янаги-ни нагаки
Иноти дэра
Хакобу аюми-но
Кадзаси наруран

До восьми тысяч лет
Под ивами долгой
Жизни храм
Тем, кто пешком идёт сюда
Да будет украшением!

Почитаемый: Тысячерукий Одиннадцатиликий Каннон 千手十一面観音
Первооткрыватель: царевич Сё:току 聖徳太子 (574–622)


Савара То:дзю:ро: 佐原籐十郎
То:дзю:ро: был родом из края Этидзэн; когда остался без родителей, он продал дом и всё имущество и на эти деньги снарядился в путь в столицу. По пути в краю Ооми в селении Сига он попался грабителям; у него отобрали одежду и припасы, а самого его бросили в воду. Но под исподним он носил оберег, будду-защитника из храма Тё:мэйдзи; оберег засветился чудесным светом, То:дзю:ро: заметили рыбаки на ночной ловле и вытащили сетью. Он с верою чтил могущество будды, который спас его, и позже пошёл в ученики к настоятелю храма Тё:мэйдзи, стал неустанно читать «Главу об открытых для всех вратах». А потом построил молельню в деревне Катада и поместил там будду-защитника, спасшего ему жизнь, и тот снова являл удивительные чудеса. А ещё Каннон в нашем храме защищает от оспы; говорят, кто верует в него, никогда не заболеет.
----------------------
«Будда-защитник» здесь, видимо, Каннон и есть, «буддами» собирательно называют и будд, и бодхисаттв. «Открытые для всех врата» – 25-я глава «Лотосовой сутры», где содержится учение о Каннон.
Рыбаки опять вполне театральные, какими привык их видеть зритель Кабуки в соломенных юбках и ярких куртках.

--------------------------------
32. Край Ооми, храм Каннондзи 第三十二番 近江観音寺

Аната у-то
Митибики тамаэ
Каннондзи
Тооки куни ёри
Хакобу аюми-о

К жизни на той стороне
Будь милостив, проводи
О, храм Каннондзи,
Тех, кто из дальних краёв
Пешком пришёл сюда!

Почитаемый: Тысячерукий Тысячеглазый Каннон 千手千眼観音
Первооткрыватель: царевич Сё:току 聖徳太子 (574–622)


Женщина-рыба 人魚
Когда царевич Сё:току на закате дня проходил мимо деревни Исидэра, из тростниковых зарослей выглянуло существо: лицо человечье, а всё остальное как у рыбы.
– В прежних рождениях я любила убивать живых, и за это деяние получила вот такое тело. Прошу, о почитаемый святой, пожалей меня и установи на этом месте образ Тысячерукого Великого Милосердного бодхисаттвы, построй храм! Если ты сделаешь это, я сразу же покину путь страданий и обрету рождение на небесах.
Царевич немедля построил молельню, изваял образ Тысячерукого Великого Мужа и семь дней молился о просветлении для этого существа. В последний день небожительница спустилась с неба, встала перед царевичем и молвила:
– Я возродилась среди богов и обрела всепобеждающую чудесную радость!
И прибавила:
– Силою милосердия святого правителя я смогла возродиться на небесах, и за это с почтением благодарю!
И улетела.
---------------------
Такое воздаяние за убийство живых существ кажется неожиданным, но читателю XIX в. эта история могла напомнить предание о рыбаке и русалке. Рыбак её поймал, приготовил, стал потчевать гостей, все уклонились от трапезы, а беременная жена одного из гостей сьела, не зная, что это за мясо, родила потом русалочку, и та прожила много сотен лет. Так что у женщины-рыбы были все основания опасаться, что и её съедят.
«Я возродилась среди богов…» — несколько переиначенная цитата из «Лотосовой сутры» (гл. XII, «Девадатта», ТСД 9, № 262, 35а).
На картинке царевич в одеянии китайского образца, в венце, но с мечом и с должностной табличкой чиновника. Чудесное существо выглядит наполовину как ещё рыба, а наполовину уже как индийское божество тэн в украшениях и лентах.
Via
Snow
Мы тут наконец досмотрели очередной корейский исторический сериал, который у нас после долгого перерыва наконец-то доперевели. Это «Король и я» (왕과 나, 63 серии, 2007 год). Впечатления богатые, но противоречивые.
В таких «дворцовых дорамах» часто основой оказывается деятельность какой-то из придворных служб — лейб-медиков, поваров, фрейлин и так далее, вплоть до придворных гончаров в «Богине огня». В данном случае сериал посвящён службе дворцовых евнухов. Евнухи в корейских «дворцовых историях», особенно времён королевства Чосон (XV-XIX века) – персонажи обязательные и нередко выразительные — преданные люди соответствующего короля или принца; но экранного времени им уделяется немного. Чаще это положительные второ- и третьестепенные герои — хотя коварные злодеи и невыносимые зануды тоже иногда встречаются. Но в «Король и я» всё действие вращается вокруг палаты евнухов на протяжении полувека, и её служащие разнообразнее обычного. И деятельность их показана широко: предварительное обучение, мелкая дворцовая обслуга вроде метельщиков и садовников, боевые евнухи, евнухи-врачи, политические воротилы и прочее, и прочее.

Вообще считается, что в это время, во второй половине XV века, евнухи имели при дворе куда меньше влияния, чем на сто или двести лет раньше; но в сериале это не так. Всего на дворцовой службе в ту пору состояло примерно триста-четыреста евнухов. Надо отметить, что в Корее (в отличие от Ближнего Востока) это в основном были добровольцы или полудобровольцы, а не рабы — по крайней мере, продавали их во дворец не хозяева, а собственные семьи, особенно если мальчик по природному или приобретённому увечью не обещал продолжить род. Работа была тяжёлая, но хорошо оплачиваемая. И показана она так же увлекательно, как обычно в таких корейских «профессиональных сериалах».
Действие, как уже сказано, охватывает примерно полвека — от воцарения короля Седжо (он же принц Суян) до свержения зловещего тирана Ёнсан-гуна в 1506 году. Это — вся жизнь главного героя; с самого начала она обеспечена многообещающими пророчествами, но нельзя сказать, чтобы сюжет был посвящён именно их «сбыванию». Основа истории — два любовных треугольника в двух поколениях.
Первый треугольник: жили-были два достойных молодых человека и барышня, двое из них поженились, третий с горя подался в евнухи. Оба молодых человека сделали неплохую карьеру, но после переворота Суяна оказались на разных сторонах — женатый участвует в заговоре, евнух (по фамилии Чо, его играет, и очень здорово, Чон Кван Рёль) этот заговор раскрывает и мятеж подавляет. Жене мятежника (которую тоже должны убить) удаётся бежать, по дороге она рожает, вынуждена бросить младенца (это будущий главный герой), а сама теряет память. Не навсегда, разумеется, согласно правилам жанра, но на десятилетия…

Евнух Чо

Второй треугольник: брошенное дитя подбирает, усыновляет и растит шаманка, которая состоит при школе для подготовки будущих евнухов — тамошние ученики и составляют основной круг общения главного героя. Ещё подростком он знакомится с девочкой из благородной, но разорившейся семьи, и с принцем-подростком из захудалой ветви королевского рода (его кормилицей была мать героя, родства не помнящая). И история повторяется: герой влюбляется в девочку, девочка — в принца. После некоторых политических пертурбаций обстоятельства складываются так, что бесперспективный принц занимает престол (это король Сонджон), а девушку забирает во дворец (она потом станет неудачливой королевой Юн). Соперничать с королём главный герой не смеет, но чтобы оказаться ближе к любимой, сам себя оскопляет и становится евнухом — причём даже попадает в приёмные сыновья к могущественному евнуху Чо из первого треугольника. Оба не знают, что между ними — кровь отца героя, мятежника.

«Второй треугольник»

Надо сказать, что изначально служба евнухов создавалась как раз потому, что это — люди без семьи, без связей, которые будут, как предполагается, жить одной преданностью государю и не лезть в политику. Это непрестанно повторяют и в дораме старшие евнухи младшим в своих воспитательных и пропагандистских речах. На самом деле всё обстоит уже совсем иначе. Евнухи имеют право жениться — должен же кто-то вести хозяйство, да и приданое не помешает. Они усыновляют детей — других евнухов, так складываются целые династии (приёмный отец самого Чо, кстати, был личным евнухом Ли Бан Вона — и характер у этого старика соответствующий).


Жёны евнухов и старый евнух Ли Бан Вона

И вообще очень многое из официально заявляющегося по поводу евнухов и их предназначения опровергается той действительностью, которую мы видим в сериале. Главный герой, евнух Ким (его играет О Ман Сок, он же принц Садо в «Воине Пэк Тон Су») всю жизнь очень старается соответствовать всем лозунгам и прописям — и ничего хорошего из этого не получается.
Дальнейший сюжет мы подробно пересказывать не будем — исторические события там более или менее согласуются с действительностью, но взгляд на всё идёт именно из Палаты евнухов. В целом это исключительно мрачная история, по кровавости и густоте интриг ближе всего к «Песни Льда и Пламени» Джорджа Мартина. И выживают к её исходу (кроме тех немногих, кто по истории уж никак не мог погибнуть) всего два сколько-то заметных персонажа — правда, оба симпатичные, если бы и они сложили головы, всё получилось бы уж совсем беспросветно.


А вот основных героев представим. Главными из них формально являются члены второго треугольника — король Сонджон, королева Юн и верный евнух Ким, который Самый Главный. Но на наш взгляд, как раз с этими персонажами получилось немало проблем.

То есть пока они подростки, всё хорошо (принца, кстати, играет Ю Сын Хо, а юного Кима — Чжу Мин Су), и все трое очень славные.

Но вот когда они становятся взрослыми, дело складывается хуже. Главный герой со своей преданной любовью, душевными терзаниями и верностью всем доступным правилам (которые, тем не менее, то и дело приходится нарушать) выглядит изрядным занудой и тугодумом, причём оба эти качества дорого обходятся и ему, и всем окружающим. Героиня (её играет Гу Хё Сон, из сагыков она замечена ещё в «Песни Содона») тоже очень старается быть правильной и добродетельной — и у неё это получается так, что совершенно ясно, почему у королевы Юн столько врагов. Что же до короля, то красавец Го Джу Вон (он ещё в «Ким Су Ро, Железном Царе» отметился), изумительно играет мелкого подлеца, одного из самых мерзких государей во всех виденных нами дорамах. Все трое актёров стараются — но полюбить их персонажей непростая задача для зрителя.

Иное дело — те герои, на фоне которых развёртывается история этого любовного треугольника. И Чон Кван Рёль, евнух Чо, тут совершенно замечателен — это, пожалуй, вообще лучшая его роль. Ему доводилось играть и негодяев (как в «Богине Огня» и «Королевском куше»), и благородных рыцарей (как в «Пэк Тон Су» или в «Цветке темницы»), а здесь он — и то, и другое, то злодей, то герой, причём до самого конца непонятно, какое из его двух лиц — подлинное, где он лицемерит, а где искренен.

В любом случае, следить за его интригами интересно всё время — всё-таки это едва ли не самый умный персонаж в этой истории, и самый деятельный. Многие серии мы смотрели исключительно ради Кван Рёля.

Другой из старших евнухов — лекарь Ян (его играет Ким Мён Су, тот, что в «Дуэте», «Боге войны» и т.д.), с которым Чо связывает многолетняя тяжёлая дружба. Это исключительно здравомыслящий пьяница и один из самых порядочных и при этом обаятельных персонажей. Главный герой пытается учиться у обоих этих старших товарищей — и получается это у него самым безумным образом.

Это Ян с главным героем выпивают, и обоим невесело…
(Кстати, редкий случай: у Кима Мёнсу здесь есть танцевальная сцена — и сыграл он её замечательно. Чон Кван Рёль, впрочем, тоже в своих боевых плясках с веером очень хорош.)

Среди евнухов основного врага и соперника главного героя играет Ан Чже Мо (Ли Бан Вон в «Чон До Джоне», Джин Сон в «Царе Кынчхого» и так далее). Честолюбцы у него вообще получаются хорошо… А главную молодую злодейку, его напарницу, играет девушка, которая в «Королеве Инсу» исполняет как раз роль королевы Юн — правда, там эта королева совсем иная…

Злодейская пара

Кто разочаровал — так это четверо молодых евнухов, товарищей и соратников главного героя. В начале фильма, подростками, и они очень хороши, каждый выразителен и симпатичен.

А во взрослом виде эта компания превращается в основном просто в хор, в чёткой последовательности повторяющий малосодержательные реплики… Что, наверное, должно подчёркивать ужасное одиночество героя.

Кому служат все эти евнухи? Про короля и королеву-супругу мы уже сказали и больше не хочется. Но есть ещё королева-мать, королева-бабушка… Бабушка (она играла наставницу героини в «Великой Чан Гым»\ «Жемчужине дворца») — добросердечная женщина, но характер её сложился в пору замужества за Суяном (Седжо), и это очень заметно. Мать, королева Инсу (её играет Чон Ин Хва, у которой уже была похожая роль в старых «Женщинах Дворца») — очень выразительное чудовище.

Чо со старшими королевами

А наследник Сонджона, Ёнсангун, во многом вытягивает на себе последнюю треть сериала. Он и в детстве замечательный маленький вундеркинд (и пятилетний актёр играет довольно сложную роль изумительно!), и взрослый — вполне убедителен: видно, как любящие, верные и преданные ему люди, включая главного героя, превращают постепенно хорошего парня в полностью безумного тирана и людоеда.


А его мачеха, последняя жена Сонджона, хорошо показывает то, как во всём этом гадюшнике всё же умудряется жить — и даже выжить! — вполне хороший и порядочный человек. А вот предшественник Сонджона, молодой король Ёнджон, не выжил — но его недолгое царствование получилось очень выразительным и увлекательным (хотя и не слишком историчным).


За пределами дворца тоже много интересного. Прежде всего там мы можем видеть лучшую любовную пару этой истории — приёмную мать героя, шаманку, и мастера-кастратора. Играют их Юн Ю Сун ( исполнявшая роли, например, матери героя в «Дуэте» и Пун И в старости в «Шести летающих драконах») и Ан Киль Кан (Чхильсук из «Царицы Сондок» и т.д.). Очень получились трогательные и хорошие люди — при их, в общем-то, собачьей работе.

Родная мать главного героя и возлюбленная евнуха Чо из «первого треугольника» тоже сыграна вполне добротно, хотя и не очень интересно.
Одна из основных тем этой истории — «не обязательно быть мужчиной, чтобы быть сильным человеком». И помимо многочисленных евнухов, её представляет ещё и любовница короля — «эмансипированная женщина» Ольводон. Она, в общем, получилась хорошо и необычно (без традиционных «переодеваний в мужское платье» и т.п.), хотя можно было бы и лучше.
И многие другие персонажи сыграны хорошо — и боевой евнух То, и девица По Дыль, и стерва-жена евнуха Чо (её играет знаменитейшая корейская певица, блиставшая и в опере, и в музыкальном театре — но здесь она не поёт), и многие прочие. В общем, отличный получился бы сериал даже при несимпатичных главных героях — если бы не…

Доблестный евнух То

Если бы этот сериал не снимался самым безумным образом. Сценарист там был опытный — тот же, что в «Женщинах дворца», «Мечте короля», «Веке воинов»… Но съёмки велись в спешке и с большими накладками. Актёров приходилось заменять — в том числе на роль короля Сонджона (а играй его Пак Сан Мин, тот, который Ян Бэк в «Боге войны» и принц Яннён в «Седжоне Великом», неминуемо получилась бы совсем другая история — и, наверное, лучше); замечательная актриса, игравшая старую шаманку, умерла прямо в ходе съёмок (её, правда, заменили тоже на очень хорошую)… Сериал продолжали снимать, как обычно, уже когда пошли на экране первые серии — и началась кутерьма: в зависимости от текущих рейтингов его растягивали и сжимали, после первого успеха с пятидесяти серий удлинили до шестидесяти семи, потом ужали до шестидесяти одной, потом опять нарастили до шестидесяти трёх, и всё это крайне торопливо… На содержании такой подход, конечно, сказался не в лучшую сторону — и в последней трети многие действия персонажей оказываются труднообъяснимы или вообще непонятны (ну, если не придумывать обоснований самим…) Кстати, полное впечатление, что в последних сериях одно и то же историческое лицо (главного героя!) пришлось расщепить на двух отдельных персонажей — «доброго» и «злого»… Актёрам тоже пришлось нелегко, исполнительница роли королевы Инсу (занятая, в общем-то, во всех сериях от звонка до звонка) едва не заработала нервный срыв, а её муж (в этом сериале не занятый, но тоже известный актёр на героические роли) пошёл к продюсерам и набил им обоим морды — потом пришлось извиняться… В итоге всех этих незадач следующий сериал, в котором большое место занимает палата евнухов, корейцы решились снимать только через десять лет — а до того эта тема стала считаться «дурной приметой».
В общем, однозначно присоветовать эту дораму не возьмёмся. Если кто готов начать смотреть и бросить в середине или чуть позже — неприятности с сюжетом начинаются с того момента, как сценаристы внезапно решают избавиться от злодейки Соль Ён, до того всё достаточно стройно. Если кому-то нравятся эти актёры — они почти все (кроме главного любовного треугольника) играют на своём лучшем уровне. Если интересен такой «производственный роман» и любопытно, что представляла собой изнутри та Палата евнухов, чьи служащие мелькают в стольких других дорамах — смотреть стоит несомненно. Но безупречным этот сериал никак нельзя назвать. И кончается всё, как уже говорилось, крайне мрачно.
Via
Snow
Тема безумия героев в Кабуки была почти в таком же ходу, как, скажем, у елизаветинских драматургов. Персонажи могли сойти с ума от горя (как во многочисленных переделках действа Но: «Река Сумида», например, в «Безумце Хо:ккайбо:»); или от страха (как в «страшных историях»-кайданах); или от ярости (но это было чаще временное помешательство); или, наконец, притвориться безумными (как в «Трёх стратегиях Киити Хо:гэна»). От любви, особенно несчастной, тоже сходят с ума.
Одну такую историю мы уже поминали – это «Придворное зерцало Асия До:ман» 蘆屋道満大内鑑, «Асия до:ман о:ути кагами». Там действие происходит в полусказочном хэйанском средневековье. У главного придворного гадателя есть две приёмные дочери и любимый ученик — Абэ-но Ясуна. Ясуна не без оснований надеется не только унаследовать тайную гадательную книгу наставника, но и жениться на его старшей дочери — Сакаки-но-маэ. Девушка отвечает ему полной взаимностью и даже во время одного из обрядов пытается прежде времени показать Ясуне заветную книгу. Ничем хорошим такое самоуправство кончиться, разумеется, не может: книгу по ходу дела похищают злодеи и завистники, гадатель в гневе, Сакаки-но-маэ от стыда кончает с собою. А Ясуна так скорбит о ней, что сходит с ума и блуждает по весенним лугам среди жёлтых цветов, обнимая опустевшее облачение умершей.

Тоёхара Кунитика

Вот эта сцена впоследствии, в 1818 году, вошла в танцевальное представление на тему четырёх времён года, где все главные роли исполнял Оноэ Кикугоро: Третий.
Текст был переписан полностью, вся предыстория выброшена, включая самоубийство — девушка в этом изводе умирает от болезни; остался только обезумевший Ясуна, блуждающий в пышном придворном наряде по лугам под цветущими вишнями, то обнимая платье возлюбленной, то набрасывая его на себя, то грезя, что платье ожило и милая опять с ним…
Здесь (начало - с 13-й минуты) можно посмотреть этот кабукинский танец. Извините за неудобную нарезку.


Другая похожая танцевальная пьеса была посвящена уже не аристократу Ясуне, а купчику по имени Ванъя Кю:бэй (сокращённо прозывавшемуся Ванкю:). У него был вполне реальный прообраз — Ванъя Кю:эмон, он жил в XVII веке и прославился своими чудачествами так, что его историю описал Ихара Сайкаку. Сын богатого осакского торговца, Ванкю: проводил всё время в «весёлых кварталах», где влюбился, в частности, в красавицу Мацуяму. Родительские деньги он тратил без счёта, так что под конец его заперли под домашним арестом — и вот дальше рассказывают разное. В некоторых изводах, там Ванкю: и умер. В других — отец отослал парня в Киото, где тот зачах в разлуке с милой. А в третьих Ванкю: из дома бежал, но от всех переживаний сошёл с ума, бродил в бреду по полям и берегам и в конце концов утонул или утопился. Могилу его в Осаке показывают до сих пор.
Разумеется, в Кабуки этот романтический безумец тоже попал. Самым известным стало танцевальное действо «Двое Ванкю:» (二人椀久, «Нинин Ванкю:») , поставленное ещё в 1774 году и потом возобновлявшееся, переделывавшееся и так далее. Оно похоже и на танец «Ясуна», и на истории о призраках.
Ванкю: блуждает по берегу, растрёпанный, оборванный, в накинутом на плечи женском платье — единственном, что у него осталось от милой Мацуямы. Сбивчиво он вспоминает всю свою жизнь — кутежи в весёлых домах, скандалы с родителями и свидания с любимой. Когда он вешает платье Мацуямы на ветви дерева и начинает разговаривать с ним, как с живой девушкой, появляется (из люка) призрак настоящей Мацуямы, которая за время разлуки успела умереть. В противоположность опустившемуся Ванкю:, она предстаёт во всём блеске и роскоши высокоранговой куртизанки — в парче, золотых шпильках, черепаховых гребнях...

Гравюра Утагавы Кунимасы


Гравюра Тоёкуни Третьего

Ванкю: принимает её за живую и настоящую, он счастлив и пускается в радостный пляс, всё более и более стремительный и бурный (музыка там очень хороша). Перед зрителями опять проходит весь их роман: знакомство, обмен письмами, свидания… Но вот наваждение кончается, призрак исчезает, и полностью выдохшийся Ванкю: вновь остаётся один. Колокол ближайшего храма бьёт зарю, и герой, поняв, что перед ним был лишь призрак, бессильно поникает с пустым платьем в объятиях.
В 1925 году знаменитый артист Оноэ Кикугоро: Шестой создал новую постановку этого сюжета под названием «Наваждение Ванкю:» (幻椀久, «Мабороси Ванкю:») — там обе роли, и безумца (пьяного — у Ванкю: здесь не только любовная лихорадка, но и белая горячка), и призрака, играл он сам, как в вышеупомянутом «Безумце Хо:ккайбо:». Сейчас ставят обе версии, первую, с двумя актёрами, несколько чаще.

Постановка 1928 г.

Но ещё раньше, чем кабукинский танец безумца, появилась кукольная пьеса «Ванкю: и будущая Мацуяма» (椀久末松山, «Ванкю: суэ-но Мацуяма», 1708, автор — Ки-но Кайон) — где как раз излагалась жизнь героя до того, как он сошёл с ума и показывалось, как он постепенно поддаётся безумию. Через двести лет Ватанабэ Катэй эту пьесу очень основательно перекроил, сократил и поставил в Кабуки (впервые — в Осаке, на родине Ванкю:) под тем же названием. Вот что там происходит.

Действие начинается у ворот весёлого квартала — но первым появляется отнюдь не Ванъя Кю:бэй, а его соперник, служилый самурай Сибата Саданосин, тоже влюблённый в красавицу Мацуяму. Он хочет выкупить её из весёлого дома и взять в наложницы, но на это требуется триста золотых (это обычная в Кабуки условно-огромная сумма, «целый миллион»). У воина таких денег, конечно, нет, и он сильно беспокоится, не перебьёт ли у него девицу какой-нибудь богатей-купчина.
Впрочем, Саданосин и сам ведёт (от своего князя) дела с торговцами, и вскоре появляются двое из них. Саданосин просит у них в долг — те сперва соглашаются, но, узнав о какой сумме идёт речь, сразу отступаются. Разгневанный воин грозится обратиться к третьему купцу — как раз к Ванъя Кю:бэю — у того может найтись и больше денег, ему дал их на сохранение княжеский откупщик податей. Торговцы отвечают: «Да пожалуйста, Ванкю: можно найти тут же, в весёлом квартале; только он едва ли что-то одолжит — деньги-то не его, а княжеские!» — «А если он будет пьян — может, и передумает?» — «Так он как раз дал зарок не пить. Ничего не выйдет!» Саданосин задумывается: «Ладно. Снимите-ка пока мне комнату в весёлом доме и всё же передайте этому Кю:бэю, что я хотел бы с ним встретиться».
Но тут мимо проходит и сам Ванкю:, торговцы указывают на него, и Саданосин очень вежливо для благородного самурая приветствует купца. Я, мол, собираюсь отметить праздник начала весны, намечается вечеринка, прошу присоединиться к нашей компании! Кю:бэй отнекивается: «Я сейчас вообще не пью!», но воин настойчив, подключаются зазывалы из весёлого дома, и Ванкю: удаётся уговорить посетить вечеринку.
Следующая сцена происходит в намеченном заведении. К Ванкю: приходит его приказчик , чтобы напомнить ему: «Вы только не напивайтесь, хозяин, вы во хмелю голову теряете; и упаси вас боги прикасаться к откупщиковым деньгам, давайте я их лучше в лавку заберу и запру на всякий случай!» Но Ванкю: не видно. Приказчик окликает девицу-подавальщицу, объясняет ей всё это — «а лучше всего, если я хозяина вообще домой заберу!» Увы, девушка подтверждает его худшие опасения: Кю:бэй давно здесь, сперва сдерживался, но потом напился и требует ещё и ещё. Врываться и мешать пьяной компании приказчик не решается. Посоветовавшись с подавальщицей, они вырабатывают план: обратиться к самой знаменитой Мацуяме, предупредить её, что пьяный Кю:бэй легко впадает в помешательство — всем будет лучше, если барышня его осторожно выпроводит…
А тем временем в главном зале заведения шумит пирушка. Кю:бэй уже крепко выпил, но головы не потерял и собирается домой: поздно уже! Саданосин, однако, убеждает его, что недостойно праздника уйти, не осушив главной, огромной чаши, в какую целый жбан сакэ влезает; или такое под силу только воину, но не купчишке? Ванкю: сперва противится, но потом всё же ведётся на подначку и на одном дыхании опорожняет чудовищную чашу. Это был его предел: теперь Кю:бэй уже почти ничего не соображает. Он кричит: «На празднике весны следует гонять бесов, разбрасывая бобы! Счастье в дом — черти вон! Эй, где бобы? Нету? Ну, у меня найдётся, чем их заменить!» Он, хохоча, распечатывает мешок с золотом, высыпает монеты в чашу, один золотой запускает в лоб Саданосину — «Ого! Попал! Черти — вон!» — а остальные начинает разбрасывать горстями вокруг себя.

Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Подавальщицы, певички и прочие девицы бросаются подбирать сокровища, но Саданосин (он-то сумел остаться трезвым) грозно отсылает их всех прочь. И тут в комнату величаво входит сама красавица Мацуяма (уже какое-то время наблюдавшая за происходящим из дверей). Явления такой звезды никто не ожидал — но она ещё больше удивляет всех (и разъяряет Саданосина), заявив, что хочет остаться с гостем наедине, и этот гость — Кю:бэй. На этом кончается первое действие.

А второе начинается в особняке семьи Ванъя. Кю:бэю приносят письмо: это княжеский откупщик предупреждает, что сегодня должен забрать доверенные купцу на хранение триста золотых. Хотя после праздника минуло уже три-четыре дня, слухи по городу ещё не разошлись. Но когда достают мешок, то убеждаются: княжеская печать на нём сломана. Нарушение страшное, даже если бы все деньги были на месте: теперь, скорее всего, лавочку Ванъя прикажут прикрыть! Мать Кю:бэя, его сестра и приказчик в ужасе.
Приказчик даёт добрый совет: «Надо обратиться к старому господину Тадзиме Сюдзэну, хозяин, он ещё с вашим батюшкой дела вёл, авось поможет!» Мать Кю:бэя, Оёси, настроена мрачнее: «Это без толку, даже если господин Тадзима будет хлопотать перед князем — мой сын всё равно окажется виноват. Лучше уж я приму вину на себя, признаюсь, что сама сломала печать втайне от Кю:бэя – а там будь что будет! Прикажут покончить с собой — ну что ж, лишь бы дело не рухнуло».
Самого Кю:бэя всё это время нет дома; наконец, он возвращается из весёлого квартала. Протрезвев, он по дороге сходил на могилу покойного отца и принёс оттуда матери цветущую ветку с примогильного дерева. Он горько кается: «Я всё погубил, разорил отцовское предприятие!» Мать его утешает, изложив свой замысел: «А ты уцелеешь, лавку не закроют, и продолжай дело вместе со своей сестрою — она женщина осторожная, слушай её впредь лучше, чем слушал меня!» И старуха вручает сыну отцовский парадный наряд, когда-то пожалованный князем главе дома Ванъя вместе с правом на торговлю. Оёси уходит помолиться на могиле мужа, намекнув, что скоро и ей суждено воссоединиться с покойным. Ванкю: растроган, но переваливать вину на мать не хочет — это он всё испортил! Пишет покаянное письмо княжескому управляющему Тадзиме: пусть тот убедит князя покарать его, Кю:бэя, но не налагать запрета на торговлю и не гневаться на женщин семьи Ванъя. Письмо он вручает сестре и посылает её к Тадзиме.

Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Купец мрачно ждёт новостей, и вскоре их приносит заплаканный приказчик: слух о сломленной печати уже разошёлся, лавку приказано закрыть с завтрашнего дня. «Но я же написал…» — «Беда в том, что ваша матушка успела пойти и признаться за вас, её велели схватить, лично Сибата Саданосин связал хозяйку и посадил под замок!» Тут у Ванкю:, пусть он и трезв, вновь начинает мутиться в голове. Он винит в заговоре всех окружающих, — приказчика, сестру, мать, Саданосина, они сговорились, чтобы погубить дом Ванъя! Пока Кю:бэй буйствует, на пороге появляется Мацуяма; купец сперва даже не узнаёт её, но она говорит с ним мягко и ласково, и постепенно он приходит в себя. Ванкю: продолжает сетовать на то, какой он дурак и негодяй, девушка тщетно пытается его утешить.

Вот эта пара в постановках 1920 и 1937 годов

И тут служанка докладывает: хозяйка благополучно вернулась, а с нею — не кто иной как господин Тадзима Сюдзэн! Старый самурай, оказывается, успел за это время провести расследование (его долг — следить, как и где проводит время его подчинённый Саданосин!), а самопожертвование Оёси, вдовы его старого друга, окончательно его растрогало. Он доложил князю о том, что это Саданосин подстроил всё, чтобы напоить Ванкю: и добраться до княжеского золота. Негодяй схвачен, а Ванъя Кю:бэй отделался княжеским выговором, но торговлю ему разрешено продолжать. Кю:бэй, не веря своему счастью, пускается в пляс, твердя, что теперь он и капли в рот не возьмёт, и никогда, никогда больше не позволит себе безумствовать! Но голос и повадка его так дики, что и Тадзима, и старуха-мать смотрят на него с подозрением и тревогой: они понимают, что после первого толчка молодой купец может снова помешаться. А зрители уже знают: так оно и случится…
Via
Snow
Начало — по метке «Чудеса Каннон»

33. Край Мино, храм Таникумидэра 第三十三番 美濃国谷汲寺

Ёродзу ё-но
Нэгаи-о коко-ни
Осамэоку
Мидзу ва кокэ-ёри
Идзуру Таникуми

Тысяч веков
Стремления – этим местам
Доверь,
Где из-под мхов вода
Пробивается в Таникуми.

Кё:-мадэ ва
Оя-то таномиси
Оидзури-о
Нугитэ осамуру
Мино-но Таникуми

До нынешнего дня
Как на родителя, полагались
Мы на паломничье платье.
Снимем его и оставим здесь –
В краю Мино, в Таникуми.

Почитаемый: будда Якуси 薬師如来
Первооткрыватель: царевич Сё:току聖徳太子 (574–622)


Торговец золотом Оокура Нобумицу 金商人 大蔵信満

Нобумицу был родом из края Муцу. Каждый год он по торговым делам бывал в столице и всякий раз заходил паломником в Кумано. Когда он побывал там в тридцать третий раз, то вознёс молитву, чтобы на его пожертвования изготовили образ Каннон. И тогда бодхисаттва Мондзю из Нагаи, что в краю Муцу, принял образ отрока, раздобыл чудесного дерева эноки и изваял из него образ Одиннадцатиликого. Тогда Нобумицу в великой радости захватил с собой из Муцу триста рё: золота, совершил подношение возле молельни, забрал изваяние и с ним отправился домой. Но по пути в краю Мино близ имения Таруи (теперь оно зовётся Таникуми) изваяние сделалось тяжёлым, будто каменная глыба – никак не сдвинуть! Тогда Нобумицу понял: здешняя земля имеет связь с буддой! – и немедля распорядился построить на этом месте молельню. И в самом деле, чудеса здесь являются всё новые, день за днём; стало быть, здесь – тридцать третье место, где исполнились обеты.

Итак: паломничество по западным краям государь Закона Кадзан начал в пятнадцатый день третьего месяца первого года Тё:току [995 г.] в Кумано, а в первый день шестого месяца пришёл сюда в Таникуми. Путь занял семьдесят пять дней, и те паломники, кто прошли его тогда, а следом за ними и другие обрели обширные, великие заслуги. Нет такого будды, кто не был бы к нам милосерден и сострадателен, но Каннон – Великий Милосердный, Великий Сострадательный бодхисаттва, а потому можно и нужно всем сердцем довериться ему!
На этом с почтением завершаем.
-----------------------
Бодхисаттва Мондзю 文殊 (Манджушри) почитается как помощник в изучении Закона Будды, его меч рассекает тьму заблуждений. В краю Муцу на северо-востоке острова Хонсю: этого бодхисаттву особенно почитают в храме Сэйрю:дзи 清龍寺; видимо, о нём здесь и идёт речь, назван он по местности Нагаи 永井, где стоит этот храм. В Сэйрю:дзи почитают также и Каннон, равно как и в Таникуми, где главный почитаемый – будда-целитель Якуси.
Путь из Кумано в край Муцу лежит по дороге То:кайдо:, она проходит через край Мино.
«Деревом эноки» 榎 в разных текстах могут называться разные деревья с ценной древесиной, в том числе каркас китайский Celtis sinensis, он же японское «железное дерево». Один рё: – около 40 граммов золота.
Рассказы об изваяниях, которые являют знамения, где им надлежит обосноваться, во множестве встречаются в поучительных рассказах сэцува, храмовых преданиях и других источниках.
«На этом с почтением завершаем» 穴賢, анакасико, – заключительная формула во многих буддийских сочинениях.
На картинке Нобумицу в наряде паломника, но с мечом, нёс изваяние в походном коробе ои, но оно отяжелело, он упал и не может подняться, к удивлению своего спутника.
-----------------------
Что сказать об этой серии в целом? Если сравнивать её со средневековыми сборниками преданий о Каннон – «Записками о чудесах храма Хасэдэра», «Преданиями храма Кокава», 16-м свитком «Стародавних повестей» – то прежде всего она отличается большим разнообразием чудес. Здесь их полный набор, все те, что перечислены в «Лотосовой сутре». Из них очень редкие для Японии – спасение от яда и от старения; сравнительно редкие – от огня и падения с высоты. Но и самые частые, такие как спасение на водах и исцеление, здесь тоже есть. Другое отличие: в рассказах из нашей серии гораздо чаще цитируется сама «Лотосовая сутра», средневековые предания обычно без прямых цитат обходятся. А общая черта – подбор героев: это должны быть отчасти простые люди, а отчасти знаменитости. И не только святые праведники, но и поэты, военные герои и прочие, с кем читателю тоже приятно «завязать связь» – через почитание Каннон. Когда в конце XIX в. и в XX в. путеводители подчёркивают не буддийскую, а «светскую» значимость паломничества – приобщиться к родной истории, литературе и т.д. – это вполне согласуется с традицией.
Эта серия гравюр имела большой успех, и позже изданы были ещё две: по 33 храмам Восточных земель (вышла не до конца, потом была дополнена другими авторами) и по 34 храмам Титибу; всего получилось сто святых мест.
Вот здесь можно посмотреть книжку про святыни Восточных земель, правда, не цветную . А здесь серия Титибу из собрания Бостонского музея изящных искусств. Там чудес ещё больше: призраки, демоны, драконы…
Via
Snow
Всех, кто здесь бывает — с Новым годом!






В основном это будут снежные Дарумы, благо их лепить проще всего:




















Но не только: есть и пёсики, как у Харунобу:




И котики (конечно, Куниёси):


И зайки:




И даже лягушки!


Всем хорошего года — и давайте жить дружно, как завещал тот же Куниёси!

Via
Snow
Окончание. Начало см. по метке «Крестовский»)

«После шелковых магазинов, посетили мы Кванкуба — постоянную выставку специально киотских изделий, которая в то же время служит и базаром, где все эти articles de Kyoto покупаются по цене самой сходной. Вход бесплатный. Кванкуба находится среди прекрасного городского сада, полного разных лавочек и яток, мелких ресторанчиков и чайных домов, беспритязательно ютящихся под сенью роскошно разросшихся японских кленов, гигантских криптомерий, камфарных, перечных и иных старорослых деревьев весьма значительной высоты и почтенного объема. С утра уже народу здесь пропасть; повсюду самое оживленное и веселое движение. Много красивых женщин, еще более прелестных детей. Все это снует по выставке и по аллеям сада, закусывает, пьет чай и с детски простодушным удовольствием любопытно рассматривает выставленные предметы, или толпится пред ходячими диорамами, фокусниками и рассказчиками народных сказок.
Выставка сгруппирована по отделам и помещается в нескольких деревянных бараках, соединенных проходными коридорами и галереями с главным павильоном. Я уже описывал подобные учреждения, говоря о Кванкуба в Тоокио и Киосинкване в Кообе; поэтому нет надобности повторять знакомое. […] Следует еще отметить, что в деревянных и лаковых изделиях киотские мастера, по традиции, избегают резких контуров и остроугольных форм, стараясь всегда их срезывать или округлять. Мне кажется, что во всех этих особенностях, за исключением последней, сказывается традиционное влияние Китая, от которого древний Ниппон воспринял первые плоды своей "заморской" цивилизации; что же до стремления к округленности углов и конечностей, то тут, вероятнее всего, является не менее древнее влияние Кореи. На эту мысль меня наводит то обстоятельство, что на домашней утвари корейцев, на их постройках, плетнях и вообще на всех изделиях — насколько я успел познакомиться с ними в корейских поселениях нашего Южно-Уссурийского края — замечается то же самое избегание не только остроугольных форм, но даже прямых углов и стремление всегда как можно более сгладить и округлить их.
Следует еще сказать несколько слов о киотских инкрустированных бронзах. Эти металлические инкрустации отличаются совершенно оригинальными цветами, эффект которых необычайно усиливается на темном оксидированном фоне. Тут все дело в уменьи мастеров составлять различные сплавы, посредством прибавки к металлу большего или меньшого количества другого приплава. Так, например, сплав в известной пропорции меди и антимония получает превосходный фиолетовый цвет; затем специально японский металл шаку-до, весьма искусно приготовленный из меди, серебра, золота, свинца, железа и мышьяка имеет розово-пурпурный оттенок, а другой металл шибу-еши, при общем его серебристо-сером оттенке, отсвечивает всеми цветами радуги. Кажется, можно смело сказать, что японские бронзовые мастера — единственные в свете знатоки оттенков металлов в металлических сплавах при различной толщине последних. Они этим пользуются для вкрапления в сосуды и вазы инкрустаций и для приготовления очень редких и красивых рисунков на металлических зеркалах, где каждый цветок и листик, или каждая часть костюма изображенного лица отливает тем или другим оттенком, смотря по тому, какой металл и какой толщины был употреблен на изображение.
[…] Япония стремится отпускать в Европу и Америку своих произведений как можно больше, а брать от этих стран как можно меньше, и это вполне похвально. Привыкнув находить в своей стране все предметы, необходимые для собственного потребления, японцы спрашивают у иностранных производителей только то, чего нельзя найти у себя дома; теперь же, не только в местах, открытых для иностранной торговли, но и внутри страны, как слышно, заведены и уже действуют бумаго- и шерстопрядильные мануфактуры на европейский лад, с паровыми машинами, ситцевые и суконные фабрики, образцы произведений коих уже находятся в постоянных столичных и провинциальных выставках. Мы видели в киотской Кванкуба несгораемые шкафы, стенные и карманные часы, стеариновые свечи, мыло, духи, папиросы, сигары, стеклянные изделия и хрусталь, стальные и ножевые изделия, двустволки и револьверы, даже так называемые "шведские" безопасные спички, вышедшие непосредственно из местных мастерских и сработанные исключительно японскими руками. И японцы не только не скрывают, но напротив, с гордостью заявляют, что все это делается ими для того, чтобы освободить свое отечество от коммерческого гнета Англии и вообще сделаться независимыми в торговом, как и во всех других отношениях, от Европы. Дай Бог! Не могу не пожелать им от всей души полного успеха в этом направлении, как не могу не желать его и для России... Недаром японцы говорят, что "будущность народа заключается в нем самом, как орел в скорлупе своего-де яйца". Мысль верная и красиво выраженная.
На выставке я приобрел несколько фарфоровых и костяных фигурок для своей коллекции ницков, да несколько деревянных вееров и женских зонтиков, разрисованных акварелью по шелковой материи, для подарка петербургским родным и знакомым, а также купил мимоходом маленький сборник стихотворений, из которых привожу некоторые на выдержку, в подлиннике, транскиптируя его русскими буквами и сопровождая подстрочным переводом, чтобы дать читателю некоторое понятие о японской поэзии. Чаще всего небольшие японские стихотворения носят характер или пословицы, или каламбура, заключающегося в игре слов и понятий, вследствие чего многие из них почти не поддаются переводу, или же утрачивают в нем весь свой букет, так как главное достоинство их состоит в строго определенном количестве слогов и в блеске щегольской отделки изящного языка. Тем не менее, сделаем маленькую попытку. Вот, например, стихотворение поэта Кино-Цураюки, принадлежащего блестящему периоду древней литературы:

Хито ва изо
Кокоромо ширазу
Хонозо мукашино
Кани нивой керу.

Это значит: "Когда, после долгого отсутствия, ты посетишь место своей родины, ты ощутишь там тот же самый запах цветов, который был знаком тебе еще в детстве, — лишь сердца земляков твоих не изменятся".
Должен заметить, что перевод мой не совсем буквален; но это потому, что для надлежащей передачи и пояснения сжатых выражений подлинника, русский язык требует гораздо большего количества слов.
Следующее стихотворение принадлежит знаменитой поэтессе Ононо-Комач, фрейлине киотского двора, о которой я уже упоминал однажды […]. Вот оно:

Хана но иро ва
Уцурии ни кери на
Итазура ни
Вагами йо ни хуру
Нагаме сеси мани!

"Если уж и цветы изменяются в продолжении своего цветения, то что же удивляться на себя и мне, любующейся ими!"
Следует заметить, что японские стихотворцы в своих произведениях чаще всего говорят о цветах, луне и снеге. Имя Ононо-Комач и до сих пор служит синонимом женской красоты и даровитости. Не смотря однако на свою необыкновенную красоту, она всю жизнь осталась девственницей. Существует легенда, будто один молодой повеса, даймио, влюбившийся в нее до безумия, долго добивался ее взаимности. Не веря его любви и считая ее в данном случае, не более как настойчивым побуждением фатовского тщеславия, Ононо-Комач сказала ему наконец, что согласна отдать свое сердце, если только он докажет постоянство и серьезность своего чувства на каком-нибудь испытании, которое представило бы значительные неудобства и затруднения для молодого человека, изнеженного воспитанием и образом жизни. В надежде, что не выдержав заданного искуса, даймио оставит свои домогательства, она назначила ему являться под ее окно в продолжение ста ночей сряду, оставаясь каждый раз на этом посту до рассвета. Даймио принял ее вызов, но так как время клонилось к зиме, то суровая красавица была уверена, что он не выдержит и одной ночи. Случилось однако же иначе. Девяносто восемь ночей отстоял молодой человек неотступно на указанном ему месте, и Ононо-Комач начала наконец убеждаться, что он действительно ее любит. На девяносто девятую ночь установился сильный мороз, сопровождавшийся жестокою вьюгой. Тем не менее, влюбленный даймио явился в урочное время на свой пост и в течение нескольких часов стоически переносил непогоду. Девушка наконец над ним сжалилась и чувствуя, что собственное ее сердце уже побеждено любовью, решилась прекратить в эту же ночь суровое испытание. Было за полночь, когда она отодвинула ставню своего окна и нежно позвала к себе будущего мужа. Тот не отвечал ни слова. Она повторила свой призыв, говоря, что довольно уже терпеть и ждать, что теперь она верит его любви и сама его любит и зовет согреться в своих объятиях. Опять никакого ответа,— верный своему слову даймио сидит неподвижно, подперев голову руками. Думая, что он заснул, она поспешно зажгла фонарь и вышла к нему на двор, чтобы разбудить и обрадовать его счастливым концом испытания. Она зовет его, она дотрагивается до его плеча, толкает его,— даймио падает навзничь. Девушка подносит фонарь к его лицу и с ужасом убеждается, что перед нею труп. Бедняга замерз от сильной стужи. Это так подействовало на Ононо-Комач, что она решилась никому не принадлежать более в своей жизни, а вскоре за тем целый ряд интриг и клевет заставил ее удалиться навсегда из придворной сферы.
Вот три образчика народных песен:

Иро ке наи тоте
Куни сену моно йо,
Мияре бара ни мо
Ханара саку.
"Не унывай, что не встречаешь пока сочувствия в любимом человеке; взгляни, на стебле, полном шипов, все же расцветают розы".

Кои сезуба Тама но саказуки
Сокото Наку
Моно но аварева
Йомо сираджи.
"Не будь любви, не видели бы мы дна взаимной наши, полной сладкой отравы".

Оки но тайсен
Икари де томеро,
Томете томарану
Кои но мичи.
"И среди буйных волн можно остановить корабль, бросив якорь;— нет средств остановить течение страстной любви".

* * *
После легкого завтрака в нашей гостинице "Мару-Яма", мы поспешили на железную дорогу, чтобы отправиться в город Оцу, расположенный внутри страны, в самом сердце Ниппона, на берегу классического японского озера Бивы, которое неоднократно было воспеваемо и лирическими, и эпическими поэтами, как за красоту своего местоположения, так и потому, что берега и окрестности его полны великих исторических воспоминаний.
От Киото до Оцу около восьми английских миль, и на этом небольшом расстоянии железнодорожный поезд делает пять промежуточных остановок. Первая станция — Инари, в киотском предместьи того же имени, где находится храм, посвященный гению-покровителю рисоводства, о котором упомянуто выше. Вторая станция — Амасина, большое местечко, лежащее почти на перевале той горной цепи, что отделяет киотскую долину от котловины озера Бивы. На пути между Ямасиной и третьей станцией Отоми, влево от дороги, среди чрезвычайно живописной местности, приютилась под горою прелестная деревенька Обра. Весь склон горы над нею, сверху до низу, как бы покрыт всплошную одним ковром розового цвета.— Это все кусты дикой азалии, которая в настоящее время цветет, и цветов на ней такое множество, что кроме их на всем скате положительно ничего не видно,— ни сучьев, ни зелени. Подобной прелести я нигде еще не встречал в своей жизни. Отходя от Отоми, поезд сейчас же вступает в длинный туннель, по которому мчится ровно три минуты, и затем, мгновенно вылетая из полного мрака на яркий свет чудесного солнечного дня, вы сразу поражены внезапно раскрывшимся широким и красивым видом на озеро Бива, окаймленное со всех сторон холмами, из коих дальнейшие по ту сторону водного бассейна, почти сливаясь со светло-голубым горизонтом, являют собою силуэты отдельно стоящих конусов, точно бы маленькие Фузи-ямы. Тут следуют еще две промежуточные станции, — Баба и Исиба. По созвучию первого имени с русским словом, я пожелал узнать, что значит по-японски «баба»?— Оказалось, то же, что и по-русски: «баба» значит «старуха»… [И далее уже встречавшиеся выше фантазии Крестовского и его кумира Эме Эмбера про родство японского языка с тюркскими и европейскими…]
Городок Исиба находится совсем в стороне, вправо от пряного нашего пути, и, чтобы зайти туда, поезд передвигается на другой путь и следует до станции Исиба задним ходом. Городок этот расположен близ верховья вытекающей из озера реки Йоды, которая однако здесь называется еще Сета-гавой, а затем, вступая в пределы округа Уджи, принимает название Уджи-гавы, и лишь по выходе из сего округа получает свое главное имя Йода-гавы, что значит Ленивая река. Городок замечателен не сам по себе, а тем, что близь него, на горе Иси (Исияма — Каменная или Гранитная гора) находится храм того же имени, посвященный богине Кваннон, построение которого относится к глубокой древности. У подножия горы пролетает Токаидо, знаменитая государственная дорога, которая переходит через реку Сета по длинному мосту, или, вернее сказать, по двум его половинам, так как, в самой середине, мост разделяется на две части маленьким островком Иси-сима, лежащим почти в самом истоке Сета-гавы. Этот мост, называемый "Длиннымu (Нагахащи или Нага-баси), составляет одну из достопримечательностей озера Бивы.
От Исиба до Оцу, предельной нашей станции, считается пять миль. Поезд все время идет в виду озера, мимо цепи домиков полусельскаго, полугородского характера, которые иногда то скучатся вместе, в тесную группу, то раздадутся в стороны, открывая между собою правильные квадраты и параллелограммы чайных плантаций. Уход за кустиками чайного деревца в здешних местах тщателен, можно сказать, до скрупулезности; грядки вытянуты в струнку, заботливо разделаны, уравнены, выполоты, в меру орошены, и каждый кустик непременно подстрижен в форме грибка, либо шарика. Местные чайные плантации считаются лучшими в Японии […] В настоящее время отпуск чая из Японии простирается ежегодно на сумму более 400,000 иен (слишком 22,000,000 франков) и главная масса его вывозится в Америку, где он особенно пришелся по вкусу потребителям.
[…] Город Оцу не велик, но он широко и привольно раскинулся со своими предместьями, садами и чайными плантациями, частию по склону горы Гией-сан, частию по прибрежной низменности. По переписи 1873 года, в нем считается без малого 18,000 жителей. Панорамой ему с северной и западной стороны служат горы, отошедшие несколько вдаль и спускающиеся в котловину пологими скатами, которые мало-помалу переходят в низменную плоскость, образуя собою берега, далеко вдающиеся в озеро несколькими узкими и длинными мысами. С юга же и востока облегают город невысокие холмы, покрытые зарослями лавра, бамбука и клена, а за ними выглядывают вершины обнаженного хребта Сигаракидан, среди которого находится самая высокая из гор, окружающих Биву,— вулкан Ибуки-яма (1,250 метров высоты), название которого значит "гора, извергающая желчь". Удивленный несколько таким необыкновенным названием, я попросил нашего переводчика объяснить, что оно собственно значит и почему именно «желчь»? Оказалось, что Ибуки-яма — это, в некотором роде, японский Ад, гнездилище всякого зла, мерзости и нечисти. В древности вся Япония была-де убеждена, что в кратере Ибуки-ямы находится спуск в подземное царство огня и мрака, населенное демонами и "ползающимиu презренными и злыми духами. Говорят, что далее, вдоль восточного берега Бивы, хребет Сигаракидан подходит к самому озеру и спускается в его воды отвесными скалистыми мысами, из коих одни венчаются суровыми пиками, другие же образуют своды естественных арок, но разглядеть все эти особенности сквозь серебристо-голубоватую воздушную дымку не представляется никакой возможности, даже и с помощью бинокля.

В прежние времена по озеру плавало множество каботажных судов, которые украшали его гладь своими белыми как чайки парусами; но с проникновением так называемых "лучей европейской цивилизации", какие-то местные предприниматели составили компанию на акциях, обзавелись тремя пароходишками и прибрали в свои руки весь каботаж самого большего озера Японии; с тех пор все прежние суда исчезли с его поверхности, и теперь даже рыбачьих челноков на ней почти незаметно. Озеро, покоящееся, как зеркало, под лучами солнца в широко раздвинутых берегах, просто поражает своею пустынностью, столь непривычною для глаза в Японии.
На северном берегу Бивы, начиная с окрестностей Гобессио и далее, жители занимаются преимущественно разведением шелковичных червей и выделкой лаковых вещиц, сбываемых за границу через Осаку и Хиого. Весь, вывоз шелка (в виде коконов, сырца и, частию, тканей) из Японии в Европу и Америку простирается в настоящее время без малого до миллиона килограммов и из этого количества четвертая часть, как говорят, приходится на долю окрестностей Бивы. […] Самый город Оцу, кроме чайных и шелковичных плантаций, составил себе известность еще и специальною выделкой так называемых сарабанов (особые японские счеты, вроде наших), которые если и не имеют сбыта за границу, зато пользуются широким распространением по всей Японии.

На взгорьях Гией-сана, подле нескольких синтоских миа, раскинулся среди роскошнейшего древнего сада обширный монастырь Миидера, принадлежащий монахам буддийского братства Тендэ. Но чтобы добраться туда, надо с немалым трудом преодолеть несколько крутых каменных лестниц. Еще недавно это был один из самых богатых монастырей Японии, получавший около 22,000 иен (более 120,000 франков) годового дохода; но говорят, что правительство наложило руку на львиную долю оброчных статей Миидера, посредством выкупа оных, а равно и на большую часть монастырских зданий, приспособив последние под разные нужды своей администрации и сократив ради этого до трех сот человек число монашествующей братии. Возникновение Миидера бонзы относят к IX столетию нашей эры, основывая это показание на свидетельствах не только своей монастырской хроники, но и государственной летописи. В прежнее время там жило до трёх тысяч монахов, главное назначение коих состояло в том, чтобы денно и нощно читать молитвы в главном монастырском храме Кимон, бить в большой барабан и звонить в большой колокол, и все это ради отогнания от Киото, расположенного за горою Гиейсан, дурных веяний злых духов с вулкана Ибуки-ямы. В числе монастырских достопримечательностей они первым же делом и показывают этот огромный колокол, висящий на особо построенной для него высокой колокольне. Надписи, отлитые на нем, свидетельствуют, что он существует уже около шестнадцати столетий, Затем, рассказывают бонзы о том, как их предшественники монахи в XYI веке вели в этом самом монастыре упорнейшую войну с известным покровителем св. Франциска Ксавье, диктатором империи Ода-Нобунагой.
Распростившись с бонзами, мы отправились в дженерикшах вдоль берегов озера, к знаменитой исторической сосне Карасаки.
Легенда повествует, что озеро Бива образовалось в 285 году нашей эры, в течение всего одной ночи и притом в один и тот же час, как выросла из земли гора Фузи (знаменитый вулкан Фузи-яма). Оно лежит в обширной котловине. Кряж невысоких гор, отделяющийся на севере от цепи Сиро-яма, облегает озеро двумя ветвями, в южном и юго-западном направлении, а с востока, как уже сказано, котловина обрамляется цепью Сигаракидана, и таким образом вокруг Бивы как бы смыкается кольцо гор и возвышенностей, из коих самые дальние, на северо-востоке, имеют очертания отдельно стоящих конусов.
Озеро носит название Бива по сходству его очертаний на плане с четырехструнною японскою гитарой, имеющей форму разрезанной пополам груши. Протяжение его в ширину около сорока восьми, а в длину свыше ста миль. Берега, сравнительно с другими местностями южного Ниппона, населены не густо, хотя, по свидетельству японских источников, они и усеяны "восемнадцатью сотнями деревень"; но это количество населенных мест, вероятно, надо относить не к самым берегам, а разве ко всему кену Сига, где, по переписи 1873 года, считается 738,211 жителей, и частию к другим округам, прилегающим к Биве с севера и востока. Поверхность озера лежит на сто метров ниже уровня моря, а наибольшая глубина его доходит местами до 85 метров. Озеро, между прочим, замечательно и тем, что ныне это, кажется, единственное место в мире, где еще водятся саламандры — большие и довольно безобразные тупорылые ящерицы со склизкою кожей.

По дороге к Карасаки, идущей почти все время вдоль Бивы, внимание наше привлекли к себе кучи намытой с озера дресвы, равно как и кучи озерных раковин, вроде мидий, только вчетверо больше. В каждую из куч того и другого рода непременно была воткнута палочка с билетиком, где обозначено имя владельца кучи. Оказалось, что оба материала идут частию, в переработанном виде, на удобрение полей, а частию на образование самой почвы во вновь создаваемых земельных участках. Последнее обстоятельство меня заинтересовало в особенности и мне объяснили, что местные поселяне с каждым годом отвоевывают себе у озера все новые и новые участки на мелководных прибрежных местах. Для этого они выдвигают в озеро плотно сложенную цепь больших булыжных каменьев, ограждая ею со всех сторон, за исключением сухого берега, участок, намеченный к завоеванию. Камни кладутся, смотря по глубине, грядою в два и три ряда, как в ширину, так и в высоту, и таким образом получается род стенки, к наружной стороне которой постоянно наносит с озера ил, дресву, карчи, раковины, песок и т. п. Все эти озерные отбросы, плотно прибиваясь волнами к стенке, заполняют собою мало по малу все промежутки и скважины между камнями, так что, по прошествии известного времени, огражденный участок озерного дна совершенно изолируется от остального озера: вокруг него образовалось нечто в роде весьма прочной плотины. Тогда начинается самый процесс превращения его в способную к обработке почву. Во-первых, если условия местности позволяют, то проводится к ближайшему оросительному каналу выводная канавка для скорейшего сгона с участка оставшейся на нем воды; если же этого нельзя, то остается ждать удаления ее более медленным процессом естественного выпаривания под солнечными лучами. Ускоряется удаление воды еще и тем, что на отмежеванный участок каждый день сваливают и затем разравнивают на нем кучи дресвы, водорослей и прочих органических и неорганических отбросов, ежесуточно прибиваемых с озера к берегам.— Для этого надо только хозяевам не лениться собирать их,— и вот те-то кучи с билетиками, что мы видели, и служат складами такого материала для осушения и, в то же время, удобрения почвы. Но кроме этого материала, безвозмездно доставляемого самим озером, сюда же валится все, что попадется под руку из домашних и огородных отбросов: стебли бурьяна и других сорных растений, навоз, осенние сухие листья и сучья, зола, угли и сор, рыбьи башки и внутренности, равно как и вся дохлая рыба и моллюски, выбрасываемые озером. Дохлая собака, птица или крыса попадется,— и ту сюда же. Из всего этого, в течении трех-четырех лет, образуется перегной, из которого жгучее солнце, помогая скорейшему разложению, в то же время вытягивает лишнюю влагу. Тогда, чтобы перемешать искусственный слой с лежащею под ним почвенною землею, приступают ко вскапыванью участка мотыгами, что соответствует нашему вспахиванию. Процесс мотыженья должен захватывать как можно более в глубь не только нанос, но и самую почву, и повторяется он от двух до трех раз в лето, после чего почва считается уже достаточно подготовленною для обработки ее под рисовое поле. Нам и показывали на пути подобные поля, из коих ранее отвоеванные для культуры лежат несколько выше последующих широкими, но низенькими уступами, что в данном случае зависит от известной покатости озерного дна и что всегда необходимо в видах наиболее удобного и правильного орошения, когда вода, после достаточного напоения верхнего участка, перегоняется на нижележащий и т. д.
Здесь же заметили мы на некоторых межах высокие бамбуковые шесты с небольшими флагами красного цвета, или красного с белым и т. п. Нам объяснили, что это межевые знаки для передела земли, или для разграничения владений одной сельской общины от другой.
Дорога все время идет по шоссе, которое хотя и узко, так что на нем только-только в состоянии разъехаться две дженерикши, но за то содержится великолепно, и катишься по нем без малейших толчков и колебаний, словно бы по паркету. Время от времени приходится переезжать плоские каменные мостики, переброшенные через оросительные канавы, — и эта часть оказывается тоже в величайшем порядке, какому могла бы позавидовать любая страна Европы. Все канавы заботливо вычищены и обложены камнем и дерном, так что незамученная вода струится по ним с прозрачною чистотою горного потока. Чистота, аккуратность и даже изящество отделки — это, как видно, отличительные качества всякой японской работы, будет ли то драгоценная лаковая вещица, или огородная грядка. На дороге прохожих встречается не много, но на прилегающих полях, и вблизи, и вдали,— повсюду видны группы работающих поселян обоего пола. Вглядываясь в лица всех этих встречных людей, я заметил в них одну наиболее характерную особенность,— это именно, общее их выражение спокойного довольства и веселости. А "ясное спокойствие духа", — это, по выражению народной японской мудрости,— есть идеал земного счастия. Часто ли найдете вы что-либо подобное в Европе!..

Наконец, мы прибыли к цели нашей поездки. На самом берегу озера стоит древняя корявая сосна, широко раскинув во все стороны могучие суковатые ветви. Она покрывает собою площадку шагов около семидесяти в поперечнике, а некоторые ветви ее даже выступают за пределы площадки, простираясь над водою. Чтобы дерево не рухнуло от старости и непогоды, его со всех сторон поддерживает целая система деревянных подпорок, косых, прямых и поперечных, высоких и низких, снабженных скрепами и деревянными подушками, так что одни эти подпорки образуют под деревом, около главного ствола и вдоль всех ветвей, внутри и снаружи, довольно густую чащу лесин и балок. Площадка со стороны озера ограждена высоким гранитным цоколем циклопической кладки, чтобы предохранить почву от подмыва; с сухого же пути она обнесена деревянной оградой, в центре которой поставлено священное тори с двумя фонарями по сторонам, ведущее к маленькой синтоской миа, где встретил нас почтенный кануси (синтоский жрец) с двумя своими коскеисами (прислужниками) и сам пошел показывать нам знаменитую Карасаки, объясняя великое значение этого исторического дерева для всего государства. Оно вверено правительством заботливости и попечениям этого почтенного человека, который обязан со своими помощниками ежедневно осматривать всю Карасаки с полным вниманием, принимая немедленные меры к исправлению малейшей неисправности и к удалению всего, что могло бы так или иначе повредить ее благополучию и долгоденствию. О состоянии дерева и всех переменах в оном, органических и искусственных, кануси периодически доносит местному губернатору.

Надо заметить, что местность, прилегающая к Биве и ее ближайшей окрестности,— это колыбель японской национальности. Здесь произошло первое зарождение Японии, как государства, и с тех пор вся эта местность полна великих и священных для каждого японца исторических воспоминаний. Предание, относящееся к Карасаки, говорит, что посадил ее собственноручно сам великий Динму (Санно), первый исторический микадо, основатель Японского государства, в день провозглашения себя императором всей страны Восходящего Солнца, в 667 году до Рождества Христова. Стало быть, Карасаки — ровесница самой Японии, как государства, и если считать предание достоверным, то в настоящее время этой современнице Навуходоносора и Тулла Гостилия должно быть 2,548 лет, и старше ее из исторических деревьев остается разве один Мамврийский дуб. Торжественно сажая в землю молоденький росток сосны, Цинму изрек пророчество, что пока стоит и цветет эта сосна, будет стоять и процветать Империя Восьми Великих Островов. Вот почему с тех пор и до сего дня так рачительно оберегают и поддерживают японцы существование этого дерева.
Почтенный кануси предложил нам на память сосновую шишку от этой самой Карасаки, а также ее портрет, отпечатанный на тонком листе японской бумаги, и листок с одним старинным стихотворением, где воспеваются, или, вернее сказать, перечисляются все восемь достопримечательностей озера и прилегающей к нему страны Ооми. […] Привожу это стихотворение в подлиннике и в переводе:

Наниши Ооми но
Хаккей ва:
Цуки каге кийёки
Иси-яма я.
Касу мизо комеши
Миидера но
Ири-ае цугуру
Кане но кое.
Ватару хуна бито
Махо хиките
Ябасе ни каеру
Момо чи буне.
Нами но Авазу но
Еумо харете
Хая иухи сасу
Ура-ура но
Кешики мицуцу
Ватару ни ва
Сета но Нагахаши
Нага ка разу.
Хира но такане ва
Шира юки ни.
Мада хада самуки
Ура кадзе ни,
Оцуру Кататано
Кари га не я,
Кае мо харукани
Саийо хкете
Саби шиса масару
Карасаки но
Мацу косо аме но
Ото су наре.

"Вот перечень восьми достопримечательностей в Ооми:
"Чистый свет луны на горе Иси.
"Среди вечернего тумана гудящий звон колокола во храме Миидера возвещает о наступлении сумерок.
"Тогда, плывя по озеру, в глазах у тебя множество лодок, возвращающихся под всеми парусами к пристани Ябасе.
"Уже созерцая ясное небо на стороне Авазу и любуясь отражением лучей заката на берегах озера, "Длинный мост" в Сета кажется не длинным.
"На вершине горы Хира еще белеют остатки снегов,— оттого и береговой ветер ощутительно прохладен.
"Вот, длинная вереница диких гусей спешит на ночлег к колокольне Катата, откуда издаваемые ими крики сливаются в полночь с шумом дождя под исполинскою сосною Карасаки".
В этих стихах не трудно заметить тонкое чувство изящного понимания природы и умения схватывать ее наиболее красивые стороны и характерные моменты. В общем они производят впечатление очень хорошо написанной местной картинки.
В этот день, с первым отходящим поездом, мы возвратились в Кообе, не заезжая более ни в Киото, ни в Осаку. Надо было спешить к ожидавшей нас на Кообийском рейде "Европе".»

И на этом книга Всеволода Крестовского кончается.
Via
Snow
На Новый год, открывая сезон, в театре Кабуки было принято (да и по сей день принято) ставить пьесы о знаменитых мстителях братьях Сога, героях всеми любимой (и правда очень хорошей) повести, живших в конце XII века. Их накопилось множество — некоторые считают, что, например, в XVIII веке братьям Сога была посвящена добрая половина кабукинских пьес. Многие из них — очень похожи между собою или просто являются обработкой старых пьес; но зрителям требовалось разнообразие. Достигали этого разными средствами. Иногда сочиняли «продолжение» — про детей знаменитых мстителей. Иногда описывали эпизоды, «не вошедшие в канон» или обойдённые в «Повести о братьях Сога» вниманием — такова, например, имевшая бешеный успех история Сукэроку, где действует переодетый Сога Горо:, причём действие происходит во вполне современном весёлом квартале города Эдо, лишь для вида замаскированном под старинную Камакуру. А иногда в привычный сюжет вставлялись куски, вообще с основным сюжетом связанные только условно — сами же братья там могут вообще не появляться. Одну такую историю мы сегодня и перескажем.
Написал её Сакурада Дзисукэ Первый в 1783 году на основе коротенького танцевального номера из новогодней пьесы «Цветы Эдо, или Тройной танец братьев Сога » (江戸花三舛曾我, «Эдо-но хана мимасу Сога»). Через сорок с лишним лет эти сцены включили в очередную, даже более успешную новогоднюю постановку («Пересуды в саду в лучшую пору цветения вишни»), а потом начали ставить уже отдельно; при Мэйдзи за пьесой закрепилось название «Самопожертвование Осюн» (替りお俊, «Мигавари Осюн»).
Мы уже говорили о том, что такое «мигавари», причём сразу в двух значениях. В буддийских «преданиях о подмене тела» (身代伝説, мигавари дэнсэцу) это постоянный мотив — когда человеку грозит опасность или гибель, а будда, бодхисаттва или иной чудесный спаситель — точнее, его изваяние — принимает все раны и весь ущерб на себя. Одна из самых ранних пьес кукольного театра, а потом Кабуки — «Будда Амида с рассечённой грудью» — излагает как раз такую легенду. Но чаще в Кабуки «мигавари» уже не связывается с религией — это рассказы о том, как преданный (или благодарный) подданный пожертвовал за господина (или за дитя господина) собою или собственным ребёнком. Пьес на эту тему множество, некоторые мы пересказывали раньше. В нашем названии «мигавари» — как раз во втором значении.
А кто такая Осюн? Главная героиня нашей пьесы, вообще-то до того никак не связанная с братьями Сога и их временем. История несчастной любви девушки из весёлого квартала по имени Осюн и торговца Дэмбэя, заканчивающаяся их парным самоубийством, — тоже основана на действительном случае, только произошёл он в Киото через пять с лишним сотен лет после гибели братьев Сога. А на сцену попал ещё через восемьдесят — как раз когда сочинял свою пьесу Сакурада Дзисукэ. Это — частый в Кабуки приём «скрещения миров», когда в одну пьесу старались уместить мотивы и персонажей из разных популярных театральных сюжетов — даже плохо сочетаемые, зато любимые и узнаваемые зрителями. Большим мастером по этой части (уже в следующем после Сакурады Дзисукэ поколении) был Цуруя Намбоку, главный кабукинский «мастер ужасов». Кстати, самая знаменитая его пьеса-ужастик, «Страшная история о семье Ёцуя», тоже вставлена в одну из очередных обработок «Сокровищницы вассальной верности»…
Итак, что же происходит с Осюн и Дэмбэем «во времена братьев Сога»?
Осюн — красивая и добрая девушка из весёлого квартала (эдоского, вопреки всякой историчности), уже довольно известная гейша, у неё есть собственный домик, где она принимает не посетителей «по работе», а личных подруг и друзей. Сейчас её самой нет дома — в баню пошла, — а приятели её там репетируют к скорому празднику в местном святилище, поют и играют среди горшков и корзин с цветами. Тут появляется незваный гость — некто Умино Хэйдзи, доверенный воин рода Минамото и лично сёгуна Минамото-но Ёритомо. По его словам, где-то здесь скрывается беглая княжна Соно:-но-маэ, и за её поимку Хэйдзи обещает щедрую награду. Дело в том, что к княжне посватался (заочно, как положено, — он никогда её не видел) Нориёри, родной брат Ёритомо, а она его предложение отвергла, желая сохранить верность своему жениху Цунэваке, юноше из недавно разгромленного рода Тайра. Сама барышня даже не знает, жив ли её жених, но изменять ему с победителем не собирается. Ёритомо, узнав об этом, пришёл в ярость и объявил беглянку в розыск по всей стране. Приятели Осюн, несмотря на все посулы, не рвутся сотрудничать с сёгунским посланцем и потихоньку расходятся, успев по дороге предупредить о происходящем саму Осюн, которая как раз возвращается домой.
Осюн очень встревожена, и не мудрено. Она сама живёт под чужим именем, а на самом деле — не кто иная как Хитомару, дочь знаменитого воеводы Тайра-но Кагэкиё (о них обоих есть замечательное действо Но:, мы его пересказывали вот тут). Сам Кагэкиё уже умер; а дочь его в юности служила при дворе доброй девочке, той самой княжне Соно:-но-маэ. Теперь она очень переживает за свою злосчастную бывшую госпожу и хочет помочь её воссоединиться с Цунэвакой (Осюн-то знает, что тот жив!)
И тут прошлое героини сталкивается с её настоящим. Сейчас она сама любит (с полной взаимностью) воина по имени Дэмбэй, который служит, увы, даже не просто Минамото, а именно оскорблённому отвергнутому Нориёри. И ему господин велел разыскать дерзкую княжну и обезглавить её! Сам Дэмбэй (который выполняет своё поручение, притворившись купцом, что, однако, не обмануло Осюн), впрочем, не подозревает о происхождении Осюн — для него это просто девушка из весёлого дома, которую он любит и хочет при первой возможности выкупить у сводника. Осюн не желает ставить милого в такое нелепое положение — она опасается, что если её разоблачат, то и ему не поздоровится. Так что ещё накануне она устроила ему скандал, заявила о разрыве навсегда, о том, что полюбила другого, и выставила прочь. Но она знает, что Дэмбэй на самом деле её любит — и подозревает, что, в отличие от Нориёри, для него обида не окажется сильнее любви.
Она права — Дэмбэй не может поверить в то, что их отношения так по-дурацки прервались и сейчас прокрадывается в дом возлюбленной — переодетый и скрыв лицо под носатой маской демона тэнгу. Он терзается — может, это всё неправда, ничего не кончено? Или Осюн действительно ему изменила — и тогда честь требует от него зарубить её на месте? Так что он пытается с нею объясниться. «Прежде чем я отвечу, ответь мне сам, — говорит женщина. — Наш общий приятель, борец сумо Сирафудзи Гэнта, сказал мне, что ты на самом деле — никакой не торговец, а воин на службе Минамото и охотишься за головой княжны Соно:-но-маэ. Это так?» Дэмбэю неловко: «Да, так. Прости, что я столько врал тебе раньше. Но, понимаешь ли, моё задание — тайное, я не должен был спугнуть эту княжну… Впрочем, если уж даже Гэнта знает, кто я такой на самом деле, — это, наверное, провал…»
Осюн отворачивается и глухо произносит: «Тогда знаешь что — просто уходи. Уходи сейчас же!» Дэмбэй разочарован и зол: «Так кто же этот другой, которого ты нашла себе взамен меня? Уж не Умино ли Хэйдзи? Ему-то скрываться не надо, он бродит по кварталу во всём самурайском блеске! А я-то тебе ещё шёлковый наряд подарил!»— «Не надо мне твоего наряда, — кричит в ответ Осюн, которой самой тяжело даётся это представление, — вот, если хочешь, сейчас у тебя на глазах его в куски разорву!» Она распахивает платяной шкаф — и видит, что в нём, прижавшись к стенке, стоит княжна Соно:-но-маэ. Та сама разыскала свою бывшую подругу и спряталась, чтобы дождаться Хитомару и попросить у неё помощи — но сперва явились музыканты, потом Хэйдзи, потом Дэмбэй, а она так и сидит в шкафу! Осюн поспешно захлопывает дверцу и говорит Дэмбэю: «Так или иначе, не важно, кто встал между нами. Всё кончено. Хочешь, напиши письмо, что ты отказываешься меня выкупать из весёлого дома из-за моего дурного поведения — пожалуйста! Хочешь — убей на месте! В любом случае, давай всё закончим здесь и сейчас!»
Дэмбэй, однако, успел бросить взгляд в шкаф и заметить беглую княжну, так что для него многое проясняется. Однако ему жаль Осюн — что бы ни связывало ту с княжною, ничего доброго это не сулит… Так что он решает подыграть ей, пишет и вручает ей письмо, где подтверждает разрыв, и с тяжёлым сердцем уходит. Теперь надо сделать всё, чтобы о пособничестве беглянке не узнал свирепый Хэйдзи и не расправился с Осюн…
Осюн, наконец, может выпустить свою бывшую госпожу из шкафа (заодно и дарёное платье выпадает). Они плачут в объятиях друг у друга, и старшая подруга заверяет княжну, что попытается любой ценой спасти её и помочь добраться до Цунэваки — «он ведь жив!» Но тут на пороге слышатся чьи-то шаги, Соно:-но-маэ поспешно прячется обратно, а Осюн идёт открывать — не Дэмбэй ли вернулся? Нет, это борец Сирафудзи Гэнта.

В постановке "пересудов в саду..." 1825 года роль Гэнты исполнял знаменитый Итикава Дандзю:ро: Седьмой, он и попал на большинство гравюр к этой истории…

Осюн бросает опасливый взгляд в сторону шкафа — Гэнта улыбается: «За княжну боишься? Да я ж её сам к тебе проводил и присоветовал так спрятаться!» Осюн благодарит его и предлагает станцевать для друга; сумоист не готов отказаться. Танец очень завлекательный и соблазнительный (хотя, конечно, ничего непристойного — в Кабуки не положено!) Осюн объясняется ему в любви — притворно, но она опасается, что Дэмбэй где-то прячется и подслушивает их, уж лучше пусть он считает, что она изменила ему с Гэнтой, чем с этим жутким палачом Хэйдзи! «С Дэмбэем я порвала, вот письмо, если не веришь — я прямо ему сказала, что или он меня оставит, или лучше я умру!» Гэнта смотрит на неё со странным выражением: «Ну, лучше так лучше». Он выхватывает меч и обрушивает его на Осюн. Женщина падает, задевает горящий светильник, и тот гаснет. В темноте слышится возня и зловещие непонятные звуки.

На гравюре Тоёкуни Третьего Гэнта хватает Осюн и сейчас зарубит, а Дэмбэй — уже здесь, за перегородкой, но вмешаться не успеет…

Тут в дом врывается Дэмбэй с фонарём — он почуял что-то неладное. С ужасом он видит окровавленное тело на полу — и Гэнту, который протягивает ему корзинку для цветов, стоявшую на сцене с самого начала. «Вот голова княжны, которую ты разыскиваешь — доставь её в ставку и получи награду». Дэмбэй заглядывает в корзину — и видит там отрубленную голову своей возлюбленной. Он обменивается долгими взглядами с сумоистом. «То есть она всё же решила пожертвовать собою вместо этой девушки?» — словно спрашивает он. «Да, — кивает Гэнта, — она погибла, чтобы выиграть время для княжны. Ты ведь не подведёшь её?» Дэмбэй печально гладит волосы Осюн: «Да, это голова Соно:-но-маэ. Я отвезу её господину Нориёри и доложу, что его приказ выполнен».
Тут с треском опрокидывается ширма в глубине комнаты (или, в других постановках, распахивается задняя дверь) — и перед ними появляется Умино Хэйдзи. Тут-то зрители и могут вспомнить, что они не обратили внимания, куда делся сыщик, пока суетились со своими инструментами и нарядами музыканты и танцоры из первой сцены. А Хэйдзи всё это время сидел в засаде и всё слышал, если и не всё видел. «Так вот оно что, — восклицает он. — ну ладно, борец, ну ладно — весёлая девица! Но и ты, Дэмбэй, принял участие в этом заговоре? То-то порадуется князь Нориёри, узнав, что ты помогаешь беглянке, оскорбившей его, и её женишку из проклятых Тайра! Да и сама эта Осюн, похоже, была вовсе не так проста!» Со зловещим хохотом он шагает к шкафу — и падает, сражённый мечом Дэмбэя. А тот заворачивает корзинку с головой в подаренный им когда-то покойной наряд и оправляется в путь — обманывать собственного господина. А Гэнта, тяжело вздохнув, отодвигает труп сыщика и идёт к шкафу — выпустить княжну и помочь ей в поисках жениха…

А при чём тут братья Сога? А они как раз в это время готовятся к своей славной мести. Для Кабуки такое нормально…
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")

Сегодня – картинки из трёхчастного сборника «Сто птиц» (1881 год) и его продолжений, выходивших в следующие три года. Цвета неяркие, но разнообразные: каждая гравюра печаталась с семи-восьми досок.














В продолжении листы в основном горизонтальные. И много водяных птиц.

















(Продолжение будет)
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")


Ко:но Байрэй птицами, конечно, не ограничивался — есть у него и четвероногие, и насекомые, и рыбы, и гады. Вот, скажем, его альбом 1889 года «Месяц в деревне» «Деревенская луна» — тут кого только нет!
Сперва, конечно, всё же птицы — начиная с величавых журавлей и суматошных воробьёв:



Около дома — петух и ласточки:



У воды — утки и зимородок:



В поле и роще — жаворонок и фазан:



Цапли на берегу:


А дальше пошли звери, домашние и дикие (и тоже среди соответствующих растений):










И черепахи разные:



А в самом конце — летучие мыши:


Но вообще зверей, в смысле четвероногих, у Ко:но Байрэя не так много: он считал, что они у него не очень получаются, и в прижизненных сериях и альбомах печатал их мало. Этих обезьянку и тигра вроде бы опубликовали только посмертно:



Звери достались на долю его ученика Такэути Сэйхо:..

Зато с насекомыми и всякой мелкой живностью Байрэй чувствовал себя куда увереннее:










И самую малость рыб:


А в заключение сегодняшнего выпуска — про войну мышей и лягушек слышали? А тут лягушачьи междоусобные войны:

Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй"))


Птицами и зверями Ко:но Байрэй прославился, но ими не ограничивался. Есть у него и пейзажи:







И хэйанские вельможи:


И бравые богатыри:


И трудовой люд, речной и горный:




Это Хризантемовый отрок из действа Но:


Это просто чучело:


И просто дым:


И всякие цветы, плоды и коренья без живности:






И, как тогда было положено уважающему себя художнику, альбом набросков — «манга», где можно было себе позволить самые разные сюжеты.




Некоторые персонажи вполне узнаваемы. Вот китаец Су У (жил на рубеже II–I вв. до н.э.) Он был отправлен послом к кочевникам сюнну и девятнадцать лет провел у них в плену, но так и не перешёл на службу к их вождю; по преданиям, он пас овец и коз, не выпуская из рук посольского жезла.


Вот Лао-цзы уезжает на воле, а юный Усивака, будущий Ёсицунэ, играет на дудочке — вот-вот он приманит к себе Бэнкэя, и произойдёт их первая встреча:


А это храбрый воин Ступка из народной сказки сражается не с одной обезьяной, а с целым отрядом:


На морском дне тоже есть свои врачи: лекарь-спрут помогает вытащить крючок изо рта неудачливому морскому окуню:


Есть более сложные картинки, например, двенадцать календарных зверей почти все связаны с какими-нибудь каламбурами, мы не все поняли. Вот ребусы: 馬 «лошадь» и 泥 «болото» дают вместе «ма-ни», «самоцвет». А рядом зашифровано 心の馰, «кокоробасэ» — «задумчивость».


Ещё больше собак. Вот благочестивый буддийский каламбур, 煩腦の犬 «пёс страданий»:


А это 日本の犬, «пёс Японии” — якобы так себя назвал покорившийся государыне Дзингу царь Силла:


Пёс-письмоносец и пёс-воин (с головой врага) из романа Бакина:


Бык — вместе с мальчиком-погонщиком из буддийской притчи:


Дарума и Эбису:



И так далее…
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«18-го мая.
С. С. Лесовский, здоровье которого несколько поправилось после несчастия, постигшего его в шторм 13-го ноября, перебрался сегодня с супругой с берега на крейсер "Европа". Судно это, обреченное после понесенной им аварии на шестимесячную бездеятельность, долго чинилось в нагасакских доках, но теперь, слава Богу, опять готово к плаванию. […] Мне отвели мою прежнюю каюту, которая по всему была бы хороша, да одна беда, что как раз над нею помешается заревая пушка, и каждый раз как она гаркнет во весь свой зев, у меня трещат и бимсы на потолке, и все переборки. В море это не составляет неудобства, потому что там спуск флага не сопровождается салютом, но в портах, на якоре, да особенно еще если вздумаешь к тому времени, после продолжительной ночной работы, соснуть перед обедом, как например сегодня, такой сюрприз, заставляющий прямо со сна чуть не выскочить из койки, не скажу, чтобы был особенно приятен. Поневоле каждый раз выругаешься с досады. […]

19-го мая.
Вскоре после полудня, на "Европе" начали разводить пары. В половине второго прибыл на крейсер лоцман, американец Смит, который взялся провести наше судно по водам Внутреннего Японского моря. Полчаса спустя, трапы и тенты были убраны, а еще через полчаса, ровно в три часа дня, "Европа" снялась с якоря. Машине дан был малый ход вперед.
На рейде в это время стояли "Князь Пожарский", "Стрелок" и "Пластун". По мере нашего к ним приближения, каждое из этих судов высылало своих людей на ванты, откуда они встречали и провожали нас криками "ура" и маханием шапок. Проходя мимо, С. С. Лесовский прощался с командой каждого судна отдельно и благодарил за усердную службу. Хор музыки на нашей палубе играл наш народный гимн, а команда "Европы", тоже стоя на вантах и отвечая троекратным "ура" на каждое прощанье своих товарищей, матросов "Пожарского", "Стрелка" и "Пластуна", побросала наконец в воду свои старые шапки. Это стародавний обычай, всегда соблюдаемый нашими матросами при первом шаге возвращения в отечество из дальнего плавания. Разные японские бедняки, существующие "рейдовым промыслом" и провожавшее наше судно в своих "фунешках", заранее зная из прежних опытов, что им предстоит пожива, взапуски бросились вылавливать плавающие шапки. […]
По выходе в Желтое море, проходили часу в шестом вечера мимо одной замечательной скалы, называемой "Воротами". Это действительно ворота, но такие узкие, что в их пролет могли бы свободно проходить разве парусные рыбачьи лодки, из коих одна и была зачем-то причалена. Эти две высокие базальтовые глыбы, вертикально поднявшиеся на несколько сажень со дна моря и вознесшие на себе третью глыбу в виде перекладины, так что получилась форма, близко напоминающая букву П.
Вечером шли вдоль западных берегов острова Кю-Сю и долго любовались их иллюминацией. Бесчисленное множество рыбачьих лодок, каждая с фонарем на носу, унизывали прибрежное взморье на расстоянии многих десятков миль, и всю ночь длилась эта иллюминация, так что казалось, будто мы плывем мимо какого-то бесконечного приморского города, и здесь воочию можно было убедиться, сколь существенную статью для жизни составляет в Японии рыболовство и как велик и важен в ней этот промысел.

В половине двенадцатого ночи уменьшили ход до восьми узлов и в продолжение вахты до четырех часов утра сожгли восемь фальшфейерров для показания своего места проходящим рыболовам. Вообще, в ночное время, плавание в этих водах далеко не безопасно, потому что материк острова Кю-Сю окружен с запада множеством лесистых островов и базальтовых скал, подводных камней и мелей. Островки эти, усеивающие прибрежные воды в окрестностях острова Хирадо или (по иному произношению) Фирадо, известны под именем "Архипелага Девяносто Девяти", подразумевая под сим числом количество составляющих его островов. Фирадо знаменит, между прочим, как поприще первой христианской проповеди Франциска Ксавье в Японии. Эти зубчато-гористые берега смотрят довольно неприветливо. Общий тон их, благодаря темно-серым обрывистым скалам, был суров и даже мрачен, особенно под вечер, когда солнце, еще задолго до заката, совсем скрылось за густою свинцовою тучей. Не будь мы раньше знакомы с внутренностью страны, никак и не подумали бы, что за этими угрюмыми берегами могут скрываться такие прелести самой роскошной природы.

20-го мая.
В начале шестого часа утра увеличили ход до десяти узлов. Вскоре после этого разбудили команду, дали ей "кашицу", и затем пошла на судне обычная работа: окачиванье верхней и жилой палуб, чистка меди и железа и прочее. […] Симоносекский проток далеко не безопасен, в нем очень много подводных камней и рифов, на которых вечно гуляют буруны, почему здесь и требуется опытный лоцман. В ограждение мореходов, на рифах поставлены небольшие каменные столбики, в виде грибков, и колонки.
Тотчас же по выходе из узкости, на левом берегу, то есть на Ниппоне, протянулся на расстоянии около двух миль узкою полосой вдоль берега торговый город Симонсеки, в бухте которого толпилось множество каботажных джонок. Против него, на Кю-Сю, лежит городок Кокуре, и вы, миновав суровую природу внешних берегов, сразу попадаете здесь в самый кипень внутренней прибрежной жизни страны, вместе с которою и природа сейчас же принимает самый привлекательный, веселый характер, не изменяющийся на протяжении всего Внутреннего моря.
Город Симоносеки не выделяется ничем особенным, — такой же деревянный, с решетчато-бумажными окнами, как и все городки Японии. Над его аспидно-серыми крышами возвышается несколько белостенных годоун или кладовых, построенных из сырцового кирпича, в ограждение пожитков от пожаров. Задний план города составляют полого спускающиеся к нему возвышенности, покрытые плантациями и кудрявыми, весело глядящими садами и рощами. С каменных парапетов домов, облепивших собою береговую черту, спускаются прямо в воду ступени гранитных и плитняковых лестниц. Там и сям виднеются миниатюрные бухточки, врезавшиеся на несколько десятков сажень в глубь материка, облицованные каменными набережными и обставленные почти непрерывным рядом домиков и складочных сараев. Весь город состоит из одной длинной улицы и нескольких поперечных переулков, идущих почти параллельно друг другу, в направлении от берега к зеленеющим возвышенностям заднего плана.


Жителей в городе считается теперь до двадцати тысяч. Симоносеки служит промежуточным складочным пунктом товаров, идущих из Кореи в Японию и из Осаки в Корею и Нагасаки. Из достопримечательностей указывают в нем один только храм Ками-Гамайю, на передней площадке коего стоят два великолепные экземпляра кома-ину, высеченные из гранита. Предание говорит, что они были вывезены в числе трофеев войны из Кореи самою покорительнецею этой страны, императрицей Цингу-Коого (в 201 году по Рождеству Христову), и послужили в Японии прототипом для всех последующих изваяний этого фантастического животного, полульва, полусобаки, которое, по предположению некоторых ученых, создалось, вероятно, под влиянием воспоминания о пещерном льве.
В новейшей истории Японии, Симоносеки замечателен тем, что подвергся в 1864 году нападению соединенных европейских эскадр. Поводом к нападению послужило нежелание местного феодального князя Ногато (Хозиу) иметь дело с Европейцами. Полагая, что трактаты заключенные с ними сёгуном касаются только пяти договорных портов, находившихся под его непосредственною властью, Ногато вознамерился закрыть иностранцам доступ в свои владения и с этою целью поставил на своем берегу несколько батареи. Европейские посланники, исходя из положения что пролив Ван-дер-Капеллена есть путь международный, обратились с запросом к сёгуну. Этот последний отвечал что действие его власти не простирается на князя Ногато, который берет защиту своих прав на свою ответственность. Тогда претендующие стороны порешили расправиться с неуступчивым феодалом собственными силами, и отправили к Симоносеки соединенную эскадру из шестнадцати военных пароходов английских, французских, голландских и американских. Эта эскадра при-нудила наконец князя уступить, но для этого ей потребовалось три дня упорной, непрерывной бомбардировки, совершенно разрушившей и спалившей Симоносеки. По этому поводу, одиннадцать главнейших даймио обратились тогда к сёгуну с про-тестом, который так характерен, что я позволю себе привести из него несколько выдержек, заимствованных у Эмбера.

"Наши трактаты относительно торговли с иностранцами,— писали они сёгуну — были с нашей стороны большою милостью дарованною им вследствие их неотступных просьб. Поэтому означенные трактаты не могут быть приравниваемы к каким бы то ни было формальным договорам. Иностранцы же, вместо того чтобы принять дарованные им привилегии как милость, осмеливаются смотреть на них как на свои законные права. Достоинство и слава великого Ниппона не могут допустить столь дерзких притязаний. Мы готовы, конечно, позволить им, как было и в прежнее время, торговать и наживаться, с тем условием, разумеется, чтоб они не слишком обкрадывали нас; но мы не видим никакой надобности в присутствии их посольств и других чиновников. Им не нужно никого кроме главных конторщиков, и мы хотим чтоб иностранные купцы, приезжающие в наше государство, подчинялись нашим законам и нашему торговому уставу. Вы говорите что иностранные державы смотрят на это дело иначе. Если так, возьмем назад дарованные иноземцам привилегии, потому что, по общепринятому во всем мире правилу, кто злоупотребляет оказанною ему милостью, тот ее тем самым лишается. Каждый истинный патриот скорбит о славном прошлом нашей страны при виде ее нынешнего положения. Вспомните только как варвары уважали некогда славу великого Ниппона, как они чтили наши повеления и исполняли малейшие наши желания! Одна только чужестранная нация (голландцы) была допущена к нам, в виде заложника, служащего порукой верности остальных европейских государств, и это снисхождение, как показал опыт, было с нашей стороны большою ошибкой, потому что оно вызвало со стороны других государств алчные поползновения. Мы не понимаем вас когда вы говорите что свет теперь изменился, что отчуждение ото всех других стран более невозможно. Разве вы считаете Японию такою же страной как все остальные, как Китай, например? Вы говорите нам о форме правления иноземных наций; но разве у тех народов есть хоть одна власть достойная этого названия? Разве есть у них микадо, великий сын богов? И разве наши главнейшие княжеские роды не небесного происхождения?!"
Но увы! как ни как, а в конце концов, под угрозой иностранных флотов сжигающих целые города без объявления войны, пришлось и этим рыцарски благородным патриотам поступиться своею национальною гордостью и своими священными правами в пользу "цивилизованных пришлецов и торгашей", и мы уже видели […], какими безнравственными, бес-честными способами действовали эти пришлецы на первых же порах, эксплуатируя в свою пользу не только торговлю страны, но и ее государственное казначейство. Удивляться ли что японцы, после таких опытов, и до сих пор питают в душе недоверие к европейцам?...
Вскоре городок Симоносеки остался позади нас, и вот мы уже во Внутреннем море. Оно носит общее название Сувонады, или моря Суво. Это, собственно, Большой проток, отделяющий остров Ниппон от двух больших островов, Кюсю и Сикока, некоторые исследователи, кажется, не без основания полагают, что эти три большие острова составляли в доисторические времена один общий материк, но что некогда, вероятно вследствие работы вулканических сил, произошел разрыв естественной плотины западного берега этого материка, в том пункте, где теперь находится город Симоносеки (на юго-западной оконечности острова Ниппона), и тогда в образовавшийся прорыв хлынули воды Китайского моря, затопив все низменности до границ нынешней Сувонады.
Внутреннее Море делится на шесть бассейнов, носящих названия по именам тех провинций берега коих они омывают. Считая с запада на восток, эти бассейны идут один за другим в следующей постепенности: Сувонада, Ийовада, Мисимавада, Бингонада, Аримавада и Идеуминада или Осакский залив. Из Внутреннего Моря выводят в Тихий Океан два прохода, в юго-восточном направлении. […] Местами бассейны эти значительно расширяются, причем первый, или собственно бассейн Суво, гораздо шире остальных, и общим видом своих берегов, как бы расплывающихся в легком голубоватом тумане, напоминает Мраморное Море; только горы здесь значительно меньше и веселее, благодаря мягкости их контуров. Средние бассейны или, вернее сказать, протоки между Ийонадой, Бингонадой и Ариманадой, наполнены массами мелких островов, ежеминутно открывающих взору самые разнообразные и неожиданные картины. Маленькие островки нередко являются в виде цельных отвесных скал, у которых только верхушка покрыта зеленым ковром низенькой травы; большие же острова представляют целые ряды уютных бухточек, которые дают приют многочисленным рыбачьим и каботажным лодкам, теснящимся у каменных набережных небольших селений. Здесь каждое селение непременно укреплено с берега от напора волн стенкою сложенною из больших диких камней. Селения эти осеняются фруктовыми и иными деревьями, покрывающими склоны возвышенностей. Чаще других пород встречаются японская сосна и кедры, не-редко венчающие собою и отдельные вершины. Вообще вид этих бесчисленных островков производит на путешественника веселое, мирное впечатление. Здесь совсем нет ни тех суровых тонов, ни тех резких линий, ни той мертвенности сожженной солнцем природы, которыми невольно поражают вас в общем вид и колорит Греческого (Эгейского) архипелага; напротив, здесь все блещет обильною свежею зеленью; контуры и краски мягки, светлы, примирительны, так что какая-нибудь голая скала, покрытая вверху соснами и обвешанная с боков кудрявою зеленью ниспадающих ползучих растений, ни-сколько не делает суровым общего впечатления, а только приятно разнообразит его; эта скала как бы дает художнику лишний изящный мотив для дополнения общего, приятно весе-лого впечатления всей картины. Иногда острова и островки со-всем заполоняют горизонт, как бы надвигаются на вас со всех сторон толпою, и тогда вам кажется что вы плывете по реке, которая сейчас вот расширяется в озеро, а дальше опять идет узким извилистым протоком и выводит вас в новое озеро значительно больше и шире только что покинутого; но и оно в свой черед сузится через какой-нибудь час времени, и опять кудрявые берега островков и их красивые скалы весело понадвинутся к вам со всех сторон, столпятся, стеснятся в узком проходе, и вы опять очутились как бы среди реки, на которой от берега до берега просто рукой подать, так что видишь какие там домишки, как в них копошится рабочий люд, как ребятишки играют на бережку, ловя резвых крабов, и ясно доносятся до вас их звонкие голосенки.
Все эти островки, как и вообще вся страна, прилегающая ко Внутреннему морю, поражают своею возделанностью. Где только можно было отвоевать у моря или у скал клочок земли, он непременно огорожен каменною стенкой и обработан самым тщательным образом. Поля по склонам гор идут одно над другим отдельными, террасами, разграниченными между собою опять же каменными стенками, так что в общей картине эти склоны представляются в виде ступеней каких-то гигантских лестниц, по которым отовсюду в изобилии проведены оросительные канавы и каскады. В этих местах сеют преимущественно рис и пшеницу. Последнюю начинают садить в грядки в ноябре и декабре, а собирают в середине мая и в начале июня, после чего начинают затоплять и приготавливать те же поля под садку риса, сбор которого наступает в октябре. Преимущественно обрабатываются северо-западные склоны, так как южные и юго-восточные часто бывают подвержены губительному действию солнечных лучей. Но если есть какая-нибудь возможность провести на эти последние склоны проточную воду, японец тотчас же принимается за их обработку и борется с природой да того, что выводит свои каменные террасы даже на голой песчаной почве, где садит картофель, потому что такая почва ничего другого не производит. Кроме того, здесь сеют просо и хлопчатник, и на восточной окраине Внутреннего моря — чай и притом в изобилии, особенно в провинции Идсуми.
Селения тоже ютятся преимущественно на северных и западных склонах, по бережкам укрытым от солнца высотами, или в лощинках. Они не велики, но довольно часты, и сколько можно было заметить с "мостика", на ходу судна, между ними повсюду от деревни к деревне проведены узкие шоссированные дороги, нередко обсаженные аллеями разных деревьев, словно в парке. На этих дорогах виднеются извозчики, то есть курумы, со своими дженерикшами, лошади и волы под вьюками и носильщики которые тащат свои тяжести либо на коромысле, либо, по двое, на весу, на бамбуковой оглобле. Вообще, повсюду замечается много оживления и движения, среди самой повседневной рабочей обстановки. При каждом селении есть и свой небольшой храмик, который легко узнается по его массивной гонтовой кровле, непременно осененной широкими тенистыми ветвями многовековых деревьев. Вид этих храмовых рощиц чрезвычайно поэтичен: так и манит про-никнуть туда и отдохнуть от зноя под их таинственными, роскошными сенями.

Кроме этих поэтически веселых берегов и мирных сельских уголков, много оживления придают Внутреннему Морю птицы и множество рыбачьих и каботажных лодок которые бороздят эти воды во всех направлениях. В воздухе то и дело парят орлы и морские коршуны, назирающие себе добычу над зеркальною гладью заштилевшего моря; с ними соперничают большие сильные альбатросы, и чуть всплеснет водой и выпрыгнет на поверхность разыгравшаяся рыба, те и другие моментально, как стрела, спускаются на то место, и часто какой-нибудь счастливый ловец высоко уносит в когтях трепещущую серебром, сверкающую на солнце добычу. У прибрежий, как часовые, сосредоточенно и неподвижно стоят на одной ноге журавли и пляшут цапли; по полям бродят аисты и белоснежные иби; на отмелях зигзагами мелькают морские ласточки; дикие гуси и утки то парами, то длинною целью, низко тянут куда-то вдаль над водой, а над каким-нибудь одиноко торчащим пустынным утесом реют в воздухе громадные стаи беспокойных, крикливых чаек. Подобные утесы обыкновенно бывают покрыты толстыми слоями гуано, и японские промышленники деятельно занимаются сбором этого удобрительного материала, часто даже не без риска для жизни, если приходится выбирать его из узких щелей и расселин отвесных обрывов, куда они спускаются на веревке с плетеною кошелкой и работают вися в воздухе над морскою пучиной.
Прямые четырехугольные паруса японских лодок виднеются иногда на голубой поверхности моря целыми стаями, как бы птицы. Порой начнешь считать их, да и бросишь, махнув рукой: все равно не перечесть, такое их множество! Каботажныя фуне или джонки вполне еще сохраняют свою первобытную японскую конструкцию, отличаясь низким тупым носом, высокою приподнятою кормой и очень низкими в середине чуть не вровень с водой бортами, защищенными приставною бамбуковою плетенкой. Носовая часть у таких фуне всегда окована листовою медью, а корма раздвоена продольным разрезом, в котором помещается руль. Этот последний имеет несколько наклонное положение, довольно тяжел, неуклюж и весь изрешечен нарочно просверленными дырками. Парус, как и у рыбаков, всегда четырехугольный, высокий, сошнурованный из узких продольных полотнищ белой бумажной парусины, так что он и подымается и спускается на сборках. Если хотят придать судну меньшую парусность, то отшнуривают одно или два из крайних полотнищ, которых обыкновенно бывает четыре. На штаге (то есть на веревке идущей от верхушки мачты к носу) нередко прикрепляется маленький, четырехугольный и тоже сборчатый, парусок, соответствующий нашему кливеру. Прежние мореходныя фуне могли подымать очень значительный груз; но лет двенадцать тому назад, имея в виду заменить постепенно старый тип коммерческих судов шхунами европейской конструкции, правительство запретило строить эти суда более пятидесяти тонн вместимости, обрекая их та-ким образом исключительно на местный каботаж. Но и этот последний с каждым годом все более переходит к судам европейского типа, преимущественно паровым, так что пройдет еще лет двадцать и японские джонки-фуне, подобно многому другому в Японии, вероятно, отойдут в область исторических воспоминаний, сохранясь только на старых картинках.

Так-то постепенно стараются одна за другою характерные краски, черты и особенности японской жизни, уступая напору всенивелирующей и в то же время всеопошляющей европейской "цивилизации". Опасность эта еще не грозит пока только простым рыбачьим фунешкам, которыя, несмотря ни на что, отважно пускаются в открытое море, даже в океан, удаляясь ради ловли на сто и более миль от берега. Рыболовство, наравне с разведением риса, составляет главный промысел простого люда. Почти все прибрежное население только им и существует, и можно сказать что вся Япония главным образом питается рисом и рыбой. Что касается рыб и вообще морских питательных продуктов, природа в особенности щедро наделила воды Японии. Подобно тому как в ее растительности сталкиваются между собою самые разнообразные тропические и полярные формы, воды ее кишат столь же разно-образными и крайними формами морских животных. Полярное течение из Охотского моря, направляясь вдоль Татарского пролива, омывает западные берега Японского архипелага и несет с собою массы сельди, семги (кита-рыба), наваги и прочих пород, свойственных Ледовитому Океану, а теплое экваториальное течение Куро-сиво, направляясь вдоль восточных японских берегов, приносит множество рыб тропического пояса, и все эти разнообразные породы встречаются между собою преимущественно в бассейнах Внутреннего Моря.»
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)


«21-го мая.
[…В Кобэ] мы съехали на берег и отправились прямо на железнодорожную станцию, чтобы с первым отходящим поездом ехать в Осаку.
Первая станция на нашем пути местечко Суми-иоши, вплоть до которого, начиная от самого Кообе, тянется непрерывный ряд сельских домиков вдоль низменного морского берега. С правой стороны — голубая гладь моря, с левой — горный кряж. Проехав один тоннель, сооруженный, кажется, не столько ради необходимости, сколько из желания иметь его, мы вскоре подошли ко второй станции Ниси-номиа. Отсюда непрерывный ряд сельских строений пошел вблизи дороги уже с обеих сторон и у моря, и под горами. На пути промчались через два тоннеля. Повсюду все та же высокая агрикультура. Почва песчаная, но все-таки тщательно возделана грядками под посев пшеницы. На каждом песчаном участке устроены особые цистерны для орошения. Третью станцию, Кан-саки, проехали мы не останавливаясь и прибыли под вечер в Осаку. Остановились в японской гостинице Джиуте, которая считается здесь лучшею, потому что снабжена кое-какою европейскою мебелью и кроватями.

Европейцы прозвали Осаку Японскою Венецией. Это потому, что город расположен в устьях реки Йоды (Иода-гава), впадающей в Осакский залив тремя рукавами, один из коих еще принимает в себя речку, и весь материк между этими четырьмя водяными артериями прорезан вдоль и поперек множеством судоходных, больших и малых каналов, пересекающихся между собою, по большей части под прямыми углами. Надо всею этою водяною сетью переброшено более 260 мостов, между которыми в последнее время завелись и мосты европейской конструкции, на каменных и железных устоях. Множество торговых, каботажных, легких перевозочных и увеселительных фуне теснятся у пристаней и бороздят во всех направлениях поверхность рукавов и каналов, не говоря уже о морской гавани, где виднелся целый лес японских мачт; недаром же, в самом деле, Осака считается коммерческой столицей Японии. По главному рукаву Йоды ходят легкие пассажирские пароходики, поддерживающие сообщение не только между южным и северным концами города, но и между Осакой и Киото и даже далее, до лежащего внутри страны озера Бива. Улицы, как и во всех японских городах прямые, длинные идут параллельно одна другой и пересекаются под прямыми углами множеством подобных же улиц, в которых с непривычки крайне трудно разобраться, до того они все похожи одна на другую. Огодори, или главный проспект, тянется через весь город, пересекаясь несколькими мостами, из которых наиболее замечательны: Тенджин-баси, как самый длинный, слишком 720 шак, или более 120 сажен; затем чугунный, легкой постройки мост Корай-баси, находящийся в центре города, вследствие чего от него идет счисление всех городских и загородных расстояний, как в Токио от Ниппон-баси. “Корай” значит “Корейский”; название это издавна присвоено мосту на том основании, что, по преданию, после завоевания Кореи (в начале III века) императрица Цингу поселила около этой местности много пленных корейцев, которые занимались торговлей и даже первые положили начало ее процветанию в Осаке. В центре торговых кварталов, на том же Ого-дори, находится еще один мост, Синсай-аси, построенный из полосового железа и с виду похожий своими дугообразными щеками на Москворецкий железный, или на петербургский, что на Обводном канале, близ церкви святого Мирона. Вообще Осака щеголяет мостами и на этот счет даже несколько фантазирует. Так, например, в одном месте, на пересечении двух крестообразно сходящихся каналов, построены четыре одинаковые моста, образующие собою квадрат. Этот пункт известен под именем Иецу-баси, то есть четверомостия.


Город разделяется на три части: нижнюю или портовую, среднюю или театральную и верхнюю, храмовую. В последние две надо подниматься по широким ступеням гранитных лестниц. В нижней части находится квартал европейцев, Цукиджи, окруженный со всех сторон водой, но соединенный с другими частями города двумя разводными мостами, из коих один горбатый, Иешиа-баси замечателен тем, что около него сгруппировались лучшие осакские рестораны. Тут же, неподалеку, на новой гранитной набережной, обсаженной аллеей молодых деревьев, находится лучшее здание города, отстроенное совсем по-европейски, в два этажа, с высоким греческим портиком, украшенным четырьмя коринфскими колоннами и высоким полусферическим куполом, который виден еще из Кобе и очень заинтересовывает собою незнающего путешественника, заставляя его предполагать, что это величественный христианский собор, либо дворец самого микадо. А между тем это не более как Осакафу, то есть городские присутственные места, где сосредоточены и ратуша, и губернское правление. Вообще, с проведением железной дороги, Осака, видимо, стремится поскорей оевропеиться. Эти ее мосты и набережные, эти "фу", эти скверики, железнодорожная станция и несколько десятков казенных и частных зданий англо-колониального характера явно указывают на такую тенденцию. Некоторые богатые купцы начинают уже, вместе с костюмом, заменять и свои прежние японские дома европейскими, так что по части новаторства Осака спешит перещеголять даже Токио. Даже Синма-ци, здешний квартал куртизанок, не прячется, подобно токийской Иошиваре, за высокими каменными стенами, а с наглостью, совсем по-европейски, выставляется уже напоказ всем желающим. Впрочем, по характеру своих улиц и домов, это совершенно то же, что и в Иошиваре, даже бульвар посреди улицы Мацу-сима такой же точно, как и там. Пройдет еще лет десять, и Осака, вероятно, сделается чем-нибудь вроде буржуазной европейской Иокогамы, но только в значительно больших размерах. Она и теперь более походит на "город", чем остальные города Японии: постройки в ней очень скучены, однообразны, садов очень мало, да и те невелики, парков, таких как в Токио, совсем нет, а что до рисовых полей и чайных плантаций, какие сплошь и рядом попадаются в разных частях токийской Мицу, то здесь, кажется, и вовсе их не бывало. Лучшие дома прежнего дворянства и нынешних чиновников тянутся вдоль набережной главного рукава Иодагавы: в остальных кварталах кипит промышленно-торговая жизнь. В средней части города довольно узкая театральная улица вся подряд занята балаганами, наружность которых прячется под высоченными картинами, фонарями, флагами и саженными афишами. Здесь, кроме драматических представлений, показывают и магические фокусы, и чудеса жонглерства, и женщину-сирену, и ученых крыс. Недостатка в зрителях никогда не бывает, и большинство их принадлежит к простонародью, особенно из числа матросов-каботажников, для которых Осака, как портовый город, является своего рода эдемом всяких прелестей и соблазнов. Здесь по переписи 1879-го года считается 287.984 постоянных жителей, а с наплывным людом число их заходит гораздо за триста тысяч.

Из храмов наиболее замечательны в Осаке синтоские Коодзу-но-миа, Сумиийёши, Сакура-но-миа и буддийские Теиджин и Амида-ихе.
Коодзу-но-миа построен в память семнадцатого микадо Ниитоку, царствовавшего в III веке нашей эры, с 310 по 396 год. Это был сын и преемник знаменитого Оджина, сына воинственной императрицы Пингу-Коого, обожествленного под именем Хатчилана, бога войны. Благодаря храму Ичоодзу, об императоре Нинтоку и до сих пор сохраняются в Осаке живые предания. Наш переводчик и путеводитель Нарсэ говорил мне что дворец Нинтоку стоял на том самом возвышенном месте где ныне стоит Коодзу. Рассказывают о бережливости Нинтоку и теплой любви его к народу; припоминают что когда народ страдал однажды от голода, он освободил его на семь лет ото всяких податей, и что избранным девизом его было, составленное им же самим, стихотворное изречение: "Истинное богатство государя есть благосостояние его народа". Историческое изречение это вошло даже в пословицу.»

На гравюре Огата Гэкко: добрый государь Нинтоку смотрит на свою страну и видит, что мало на каких подворьях дымятся очаги. Значит, мало стряпают, значит, есть нечего, — тут-то он и отменил все подати на несколько лет...

«В древности Осака называлась Нанива, и микадо Нинтоку так облюбовал ее, что сделал своею постоянною резиденцией и прожил в ней до конца жизни. Тут он и похоронен, и храм Коодзу служит ему вечным мавзолеем. То были времена героические, Нинтоку имел сильный военный флот и сам отправлял на нем обязанности адмирала, подымая императорский штандарт на своей особой джонке; лично же командовал он и сухопутным войском и старательно обучал его. Говорят, что тот холм на котором стоит замок Осиро был его излюбленным местом для военных упражнении и маневров. Стоя там под большим широким зонтом, какие и до сих пор служат иногда вместо садовых палаток, или сидя на складном табурете, Нинтоку, посредством условных знаков и движений своим военным железным веером, управлял ходом воинских эволюций. Он же первый укрепил Осаку, построив в ней замок, и довел свой любимый город до процветания и коммерческого богатства. В благодарность за все эти попечения, по смерти Нинтоку, последовавшей на 112 году его жизни, после 86-тилетняго царствования, жители Нанивы пожелали признать его в качестве ками, то есть веч-ным духом-покровителем их города, и построили над его прахом миа, которое долженствовало служить для ками Нинтоку храмом-обиталищем. Архитектура Коодзу выдержана в строгом синтоиском стиле, без малейшей окраски и лакировки, при самой скромной орнаментации, состоящей местами из резь-бы по дереву. Тесовые стены его от времени приняли серо-сизый цвет, с некоторым как бы серебристым отсветом. Уверяют, будто храм стоит нерушимо со времени его сооружения; но в этом более чем позволительно сомневаться. Несомненно, что он очень древен, но все же ему не шестнадцать столетий. Вероятнее всего, что те реставрации, которым он подвергался на своем веку строго придерживались первоначального образца, сохраняя его да же в мельчайших деталях, и с этой стороны храм представляет величайший интерес как тип древнейшей японской архитектуры. С площадки Коодзу открывается широкий вид на весь нижний город.
Храм Сумийёши, тоже один из древнейших, построен в память императрицы Цингу-Коого, завоевательницы Кореи. [И дальше в том же духе про Дзингу и Такэути-но Сукунэ]. Из Кореи были вывезены ею искусные мастера, ремесленники, купцы и ученые, водворенные на жительство преимущественно в Осаке, а также предметы искусства и религиозного поклонения и, наконец, несколько видов полезных растений, плодов и домашних животных, каковы лошадь, осел и верблюд; но последние двое не акклиматизовались в Японии. Блеск корейской экспедиции покрыл собою все царствование Цингу, длившееся семьдесят лет. По смерти же ее, последовавшей на сотом году жизни, народ сопричислил ее к лику своих национальных ками и воздвиг в память о ней храм в Осаке, бывшей одною из ее любимейших резиденций. Мы заходили в этот храм, осененный раскидистыми, могучими ветвями очень древних деревьев. Внутри его царствует несколько таинственный лиловый полусвет от протянутой снаружи вдоль по всему фасаду широкой лиловой завесы, по кото-рой затканы пять серебристо-белых императорских астр.
Третий храм, Сакура-но-миа, назван этим именем потому что к нему ведет прекрасная густая аллея вишневых деревьев (сакура значит вишня), составляющая главную, да, кажется, и единственную его достопримечательность.
Четвертый храм, Тенджин, близь длинного моста того же имени, построен и назван в честь некоего Сугавара-но-Мичизане, признанного святым и покровителем школ, наук и учащихся. Историческое предание говорит что в IX веке, когда императорский престиж постоянно страдал от вмешательства в дела правления членов фамилии Хадживара [Фудзивара], стремившихся к ограничению монархической власти, микадо, в противовес этим домогательствам, выставил некоего Сугавара-но-Мичизане, назначив его товарищем первого министра. Но вскоре Сугавара пал по интриге тех же Хадживара. Оклеветанный ими, он был сослан на остров Кью-сю, где и скончался в полной опале. Это был "человек ума и нравственности", а так как еще издревле, по понятию Японцев, место развития ума и нравственности есть школа, то Сугавара, причисленный по смерти к сонму святых пострадавших за правду и патриотизм, был признан патроном школ под именем Тенджина, то есть гения знаний.
Наконец, храм Амида-ике, принадлежащий очень сильной и многочисленной буддийской секте монтоо. “Амида-ике”, собственно значит “пруд Амиды”. Имя же Амида, по буддийской религиозной терминологии, равнозначаще имени Творца. Вообще, японо-буддийская идея верховного божества олицетворяется в фантастическом образе Амиды, которого изображают в девяти различных видах, выражающих его воплощения и совершенства. Амида совокупляет в себе свойства божества творящего, милующего и карающего; поэтому в служебном подчинении ему находятся как светлые (добрые), так и темные (злые) силы влияющие, согласно его воле, на все сущее во вселенной. Сакиямуни или Будда есть девятое (последнее) воплощение Амиды.» [Далее довольно путано пересказывается предание о том, как в Японию при государе Киммэй прислали бронзовое изваяние Будды, какие споры разгорелись по поводу новой веры, как «толпа осакской черни, возбужденная этими речами, разрушила и сожгла буддийскую часовню, а статую Амиды бросила в пруд», и как потом утопленное изваяние вновь было чудесным образом обретено, а буддизм утвердился.]


«22-го мая.
Сегодняшнее утро мы посвятили осмотру осакского замка Осиро. Начиная с микадо Нинтоку, Осака постоянно служила императорам резиденцией, и эта роль оставалась за нею до 1185 года, когда Минамото-но-Иоритомо. первый из министров, облеченный могущественной властью и саном сегуна, основавшись сам в Камакуре, убедил микадо Готоба переселиться на покой в небольшой, но прелестный городок Киото. Нинтоку был первым строителем Осиро, и эта крепость в продолжение своего шестнадцативекового существования выдержала немало осад и была свидетельницей большей части главнейших событий в истории Ниппона по части междоусобных войн до последнего сегуна включительно, покончившего свое политическое бытие в революции 1868 года. В последней четверти XVI века осакским замком владели бонзы секты Монтоо. В ту эпоху буддийские монахи сильно размножились по всей империи, а в особенности в центре и в южных провинциях Ниппона, где владели значительными землями и разными оброчными статьями. Соперничая между собою из-за привлечения к тому или другому монастырю наибольшего числа выгодных поклонников и вкладчиков, эти братства и секты дошли наконец до кровавых междуусобий, нападая друг на друга с оружием в руках и сожигая бонзерии своих соперников. Потерпевшие, разумеется, мстили им тем же, но от этих побоищ и особенно от пожаров сильно терпели светские, непричастные к монашеским распрям, обыватели. Бонзы стали вооружать свои монастыри, и окружая их стенами и рвами, превратили многие обители в формальные крепости, в которых и государственная власть порой ничего не могла с ними поделать. Наконец, сёгун Хидейёси […], знаменитый тайко-сама, решился положить конец этому невозможному ходу дел. Он взял штурмом несколько из самых беспокойных монастырей, другие занял своими войсками, срыл их укрепления, сослал на отдаленные острова наиболее виновных монахов, все остальное духовенство подчинил строгому надзору полиции и, наконец, подверг секуляризации, в пользу правительства, все монастырские земли, предоставив бонзам только право пользования ими по благоизволению правительства. Все это было совершено в 1586 году. В числе взятых с бою монастырей находился и осакский замок в котором бонзы оборонялись особенно упорно и долго, так что пришлось вести против него целую осаду и несколько раз возобновлять попытки штурма, пока, наконец, последняя из них увенчалась успехом. Выгнав бонз из Осиро, Хидейёси возобновил его, расширив и углубив водяные рвы и воздвигнув вторые, внутренние стены с несколькими фланкирующими башнями. Затем он избрал Осиро местом своей постоянной резиденции и для этого выстроил внутри его великолепный дворец. Хидейёси, сын лростаго крестьянина-земледельца, благодаря силе своего характера, государственному уму и военным талантам, возвысился до положения сёгуна, получив от микадо титул тайко-сама, то есть “великого господина”, который сохранился за ним как в истории так и в устах народа. Почувствовав в 1598 году начало смертельного недуга, он принял все зависевшие от него меры для утверждения сёгунской власти за своею династией и для этого, между прочим, женил своего, еще несовершеннолетнего, сына Хидейёри на дочери своего первого министра и друга Гиейяса [Токугава Иэясу], передав ему, в качестве регента, не только свою власть, но и соединенный с нею высокий титул сёгуна. Гиейяс дал ему торжественную письменную клятву отказаться от этой власти как только Хидейёри достигнет совершеннолетия, причем, не довольствуясь обыкновенною подписью, вскрыл даже себе на руке жилу чтобы расписаться собственною кровью. Тайко-сама умер в том же году на руках Гиейяса, который устроил ему самые пышные похороны, и после этого целые пять лет регентствовал в стране, всячески отстраняя Хидейёри от дел правления. Друзья молодого сёгуна, разгадав тайные намерения Гиейяса, решились противустать им и для этого собрали достаточные силы в осакском Осиро, где Хидейёри продолжал жить во дворце своего отца. Узнав об этом, Гиейяс послал им приказ немедленно же сдать замок его уполномоченным офицерам, но Хидейёри отказался исполнить это требование. Тогда Гиейяс обложил замок своими войсками. Осада продолжалась несколько месяцев, и гарнизон, после храброй защиты, вынуждаемый голодом, должен был наконец, при последнем штурме, сдаться на капитуляцию. Но не сдался Хидейёри со своими друзьями. Оли взял факел и собственной рукой зажег отцовский дворец, а когда здание было уже достаточно охвачено огнем, бросился в пламя в ту самую минуту когда крепость отворила неприятелю ворота. Друзья последовали его геройскому примеру. Это было в 1603 люду. Гиейяс провозгласил себя сёгуном, оправдывая свое клятвопреступление и трагическую смерть Хидейёри тем будто имелись доказательства что Хадейёри сочувствовал христианам и находился с ними в тайных отношениях. Войско присягнуло ему на верную службу, а микадо санкционировал за ним власть и титул сёгуна, после чего Гиейяс перенес сёгунальную столицу в Иеддо (Токио) и издал законодательное постановление обязывавшее будущих сёгунов не переменять этой резиденции.
Осакскому замку пришлось сыграть некоторую роль и в событиях новейшей истории Ниппона. […] Со времени изгнания Португальцев (1638), Япония пребывала в полной замкнутости. Всякие сношения с европейскими народами были прерваны, и только Голландцы пользовались привилегией торговать в Дециме при весьма стеснительных условиях. В 1844 году; рассчитывая что результат первой англо-китайской "войны за опиум" должен произвести внушительное впечатление на японское правительство, король голландский Вильгельм II обратился к сёгуну с собственноручным письмом, где доказывал ему невозможность оставаться в наш век в отчуждении от других наций без опасения навлечь на себя общую вражду, и советовал смягчить строгость законов против иностранцев, дабы тем избавить страну от бедствий неизбежной в противном случае войны с европейцами. Но японское правительство отвечало что обстоятельства, изменившие судьбу Китайской империи, еще сильнее укрепили его во всегдашней политике, потому что если бы Китайцы не сделали неосторожности дозволив англичанам селиться в Кантоне, то теперь не находились бы во глубине пропасти. "Пока плотина в хорошем состоянии, поддерживать ее легко, но раз ее прорвало, — трудно уже удержать ее от дальнейшего разрушения." После этой отповеди, европейские попытки притихли до 1852 года, когда правительство Северо-Американских Соединенных Штатов отправило в Японию экспедицию коммодора Биддля. "Передайте своему правительству", отвечали ему, "что народ наш избегает всякого общения с иностранцами. Они приезжали к нам со всех сторон света и получали точно такой же отказ. Отказывая вам, мы соблюдаем завещанные нам по преданию государственные правила. Мы знаем что обычаи наши в этом отношении разнятся от обычаев других народов; но мы требуем и для себя того же права, какое принадлежит в частности каждому народу, устраивать собственные дела по своему крайнему разумению. Торговля голландцев в Нагасаки не дает еще остальным народам права претендовать на те же самые выгоды." Этот достойный ответ вызвал в Америке целую бурю. Печать, клубы, конгресс, подняли вопрос о внушительной морской манифестации против Японии. "Не следует де дозволять этой империи пренебрегать долее цивилизованным миром; независимость народа не может быть абсолютною: препятствие представляемое Японией мирному развитию американской торговли не имеет разумного основания и не может быть терпимо; достоинство Америки обязывает де ее к энергическому вмешательству" и т. п. Экспедиция на этот раз была поручена коммодору Перри, который в июле 1853 года в первый раз появился не в Нагасаки, а пред городом Урага, в Иеддойском заливе, и настоял на том чтоб японские уполномоченные приняли от него письмо президента Штатов "к его великому и доброму другу, государю Японии". При этом Перри заявил что за ответом он явится следующею весной со всею своею эскадрой. И действительно, 11 февраля 1854 года девять сильных военных пароходов стали на якорь против Канагавы, и под жерлами их грозных орудий японскому правительству волей-неволей пришлось подписать 31 марта договор, известный под именем Канагавскаго трактата. В декабре того же 1854 года заключила договор и Англия…»

[И далее следует длинное изложение истории падения сёгуната и Реставрации Мэйдзи, с упором на злоключения в эту пору Осаки и в очередной раз сожжённого Осакского замка]
«Осакский замок Осиро лежит на северо-восточной окраине города, занимая своими стенами самый возвышенный пункт во всей окрестности. В стратегическом отношении он командует над Токаидо, большою императорскою дорогой, которая прорезывает с юга на север всю Японию: в этом-то и заключалась вся важность замка во всех междоусобных войнах. Наружные стены его имеют в окружности одну милю (1 1/2версты) и поражают своим циклопическим характером: в них заложены и спаяны между собой прочным цементом такие громадные глыбы серого гранита что воображение отказывается представить себе каким образом, помощию каких машин и приспособлений, могли они в эпоху Нинтоку, за 1.600 лет до нашего времени, быть втащены на этот холм и подняты на высоту для правильной укладки? Даже и современная техника, при всем своем могуществе, могла бы задуматься над такою задачей, напоминающею задачу египетских пирамид и ниневийских сооружений. Изумляешься тем более что эти чудовищные монолиты, по всей вероятности, были привезены издалека, так как окрестная низменно-плоская страна не дает никаких указаний чтоб они могли быть произведением местной природы. Япония полна построек носящих более или менее циклопический характер, но ни одна из них, не исключая токийскаго Осиро и нагойского Оариджо, не может идти ни в какое сравнение с Осиро осакским. Это как будто действительно работа каких-то циклопов, тайна которой унесена ими с собою.


Дворец, сожженный в 1868 году, более не восстановлялся, и теперь на месте его, внутри замка, находятся вытянутые в линию барачные казармы, где расквартирована часть осакского гарнизона и помещается штаб 4-го корпуса. Вместо прежних гонгов и барабанов, там беспрестанно раздаются теперь французские фанфары сигнальных труб, и на постах, где еще лет тридцать тому назад красовались сёгуновы воины в кольчугах, латах и рогоносных шлемах, с кольями или бердышами в руках, с лицом сокрытым под железною маской нарочито страшного вида, стоят теперь щупленькие молоденькие Японцы в синих куртках и делают "на караул" снайдеровскими ружьями. Для вседневных учений, за недостатком места внутри цитадели, люди выводятся на эспланаду. Некоторые из прежних башен еще уцелели, некоторые возобновлены после пожара, но это сооружения более поздних времен, то есть эпохи Тайко-сама; от древнейшей же башни, называемой Тенсидо и служившей редюитом, сохранился только циклопический фундамент, которого ни время не берет, ни люди не могли уничтожить. Верхние надстройки башни погибли когда-то еще в прежних пожарах, и теперь на площадке служившей для них основанием растет среди плит и булыжника мелкая сорная травка. Мощеная камнем тропка, в роде узкой аппарели, ведет на эту площадку, с которой открывается широкий вид на город изрезанный каналами и на всю окрестную равнину. Фундамент Тенсидо чуть ли не выше остальных башен осакского замка, и говорят что с этой самой площадки последний сёогув Стоцбаша скорбно смотрел на последнюю попытку остатков своего войска дать на раввине перед замком отпор войскам конфедерации, наступавшим под знаменами микадо и все больше и больше оттеснявшим знамена сёгуна к берегу моря. Здесь "Золотая Астра" окончательно победила "Проскурняковый Трилистник"… (Золотая Астра — фамильный герб микадо, а три листа проскурняка, обращенные острыми концами внутрь, к центру, и заключенные в орбиту кольца, составляют герб клана Токугавы, из коего происходила династия Гиейяса. […] Герб учрежден был Гиейасоы в память того что армия которою он командовал в Секихаарекой битве, порешившей судьбу Хидейёри, получила от него приказание прикрепить, в отличие от противника, к древкам своих знамен проскурняковые ветки.)
[…] Внешние стены замка расположены большими кремальерами (в фортификации так называются выступы в виде исходящих углов, врезаемые в бруствер), что доставляет им перекрестную и, отчасти, фланговую оборону; фланги в четырех исходящих углах защищаются четырехсторонними двухэтажными башнями. Подобное же, только более стесненное, расположение имеют и внутренние стены, составляющие вторую линию обороны. Рвы со всех сторон выложены камнем, в том же характере как и самые стены. Все это показывает что планы крепостной обороны у древних строителей замка были соображены довольно искусно и правильно, принимая во внимание средства тогдашней атаки; но тем страннее встретить среди этих верков два широкие каменные моста чрезвычайно прочной постройки, сооруженные в роде плотин через наружный и внутренний рвы и составляющих единственный путь сообщения замка со внешним миром. Говорят что если осакская цитадель сдалась Гиейясу в 1603 году и не могла держаться в 1868, то это единственно благодаря ее двум мостам, облегчившим нападающей стороне приступ.
На северной окраине города, почти против замка, вверх по реке, возвышается из-за каменной набережной массивное кирпичное здание, окруженное разными пристройками и побочными корпусами с высокими фабричными трубами, совершенно европейского характера. Это так называемый Минт-Осака, новый монетный двор, построенный на счет казны англичанами и управляемый ими же. Английский архитектор вкатил правительству стоимость этой затеи в несколько миллионов долларов (уверяют, будто в двадцать). Дорогонько, если принять во внимание, что отчеканенной в нем монеты вы почти не находите в обращении, как говорят, по той простой причине, что чеканится ее очень мало. Впрочем, в утешение себе, японские пристава показывают теперь "знатным путешественникам" приемный павильон в этом Минт-Осака, предназначенный для приездов министра финансов и прочих высоких сановников империи. Приподнимая коленкоровые чехлы с нескольких кресел, они с очень веским выражением в лице докладывают, что одна только эта меблировка павильона стоила десять тысяч долларов. Немудрено, что звонкая монета исчезла из Японии!..
По осмотре всех этих "достопримечательностей", мы поспешили на станцию, куда уже заранее были перевезены из гостиницы наши вещи, и с полуденным поездом отправились в Киото.»
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«22-го мая.
От Осаки до Киото считается тридцать миль (52 1/2 версты). Первая станция на железнодорожном пути — Сиута. Здесь, на обширной равнине, поселения группируются в особые, притом довольно большие деревни, тогда как в холмистых и горных местностях они разбросаны преимущественно хуторами. При каждой деревне непременно свой храм, а то и несколько. В этих местах разводится особый вид конопли, которая цветет метелкой и отличается более острым и крепким запахом, чем наша. Выводится она в грядках, и главная масса окрестных полей почти сплошь занята коноплянниками. Мы думали было уж не на опиум ли идет она, но оказалось, что исключительно на выжимку масла.
Вторая станция — Ибараки. Дорога все время идет тою же широкою равниной. Это долина реки Йоды. Далеко в левой стороне видны горы. Коноплянники сменились рисовыми полями, на которых ходят красивые белоснежные иби и тсури с белыми хохолками, не обращая ни малейшего внимания на проносящийся мимо их поезд.
Третья станция — Такацуки. Дорога близко подошла к горному кряжу, что тянется изнутри страны слева, он глинисто-песчанен и покрыт сосенками и хвойными кустарниками — можжевельником и туей. Между кряжем и дорогой, на узкой полосе земли, тянутся деревни. Поселяне там и сям пашут свои рисовые болота плугом, в который впрягается на постромках один буйвол; идут по колено в жидкой грязи. На каждом полевом участке красиво зеленеет в особом небольшом квадратике рисовая рассада нежного светло-зеленого цвета.
Четвертая станция — Ямасаки, пятая — Мукомачи и, наконец, шестая — Киото. На станции везде разбиты цветники и небольшие садики, где красуются великолепные розы и азалии, начинают румяниться персики и благоухают жасмины. Почти рядом с железною дорогой идет и шоссейная, по которой тянутся двухколесные повозки с продлинноватою платформой без боков, куда нагружены тюки каких-то товаров. Каждую такую повозку тащит один буйвол, которого в свой черед тащит за повод погонщик. На последнем переезде от Мукомачи до Киото долина опять значительно расширяется и виднеющиеся на ней селения опять приняли характер больших, густо населенных деревень. На межах встречается много сельских семейных кладбищ; в садиках почти у каждого хозяина стоит под деревом маленькая божничка с идолом святого Инари и парой его лисичек. Славный, бальзамический воздух, которым не надышишься!.. Но вот дорога пересекла три речки и врезалась в самый город. Мимо окон вагона мелькают белые дома и черные крыши, поперечные прямые улицы и каналы; поезд идет все тише и тише, и наконец мы у станции, называемой Шти-джо (Седьмая линия), по месту нахождения ее в улице, носящей то же название. Это двухэтажное кирпичное здание европейской постройки, с легкою часовою башенкой, окруженное со всех сторон крытою сквозною галереей. Здесь ожидали нас коляски, присланные по распоряжению правительства, и чиновник от местного губернатора; он и препроводил нас на Никенчайя, где находится лучшая из здешних гостиниц "Мару-Яма", принадлежащая все тому же Джютеи, который держит такие же гостиницы в Осаке и Нагасаки.


* * *
Киото значит “столица”. Ныне ее называют иногда Сай-кио, то есть Западною столицей, в отличие от Тоо-кио — Восточной столицы. Прежнее же название Миако, под которым все мы знавали ее в детстве из учебников географии, никогда не принадлежало ей как имя, а было лишь одним из эпитетов, столь же удобно применяемых ко всякому городу, местечку или деревне, если только в них находятся какие-либо особо чтимые предметы религиозного поклонения. “Миако” значит не более как “священное место”.
Впервые город этот сделался императорскою резиденцией в 784 году нашей эры. В древние времена почти каждый микадо выбирал себе новую резиденцию по собственному желанию, и это было тем легче что тогдашние императоры вели совершенно простую, неприхотливую жизнь, не зная ни дворской пышности, ни многочисленного чиновничества, и довольствуясь, вместо роскошных и обширных дворцов, небольшим деревянным домом, в архитектуре коего соблюдался лишь известный традиционный характер, отчасти сходный с синтоскими миа. Но и эти миа, как я уже говорил, всегда являются более или менее воспроизведением древнейшего типа прародительской хижины, стало быть, простота есть необходимейшее их условие. При таком роде жизни, совершенно понятны неоднократно упоминаемые в японских летописях факты освобождения народа от взноса податей в неурожайные годы. Тою же простотой жизни и ограниченностью потребностей императорского обихода объясняется и легкость перенесения резиденций. В VII веке, с началом сношений с Китаем, начались и заимствования от него по части культуры и государственности. Так, были приняты системы военного и гражданского управления, судебные установления и правила придворного этикета. С этого же времени усложнилась и жизнь японских императоров; для правительственных учреждений потребовалась известная устойчивость, пребывание в известном, по возможности центральном пункте; равно и придворный этикет, необходимо соединенный с пышностию, потребовал известной обстановки, простора, блеска, величия, а для этого понадобились дворцы и многочисленный штат придворных лиц, стало быть, переносить резиденцию по своей прихоти стало для императоров уже не так легко и удобно. Поэтому 50-й микадо, Камму (в VIII столетии), отменив систему подвижных резиденций, выбрал в Ямасиро, одной из внутренних провинций, небольшое местечко Хейан, и основав в нем свою постоянную резиденцию, постановил чтоб она обязательно оставалась таковою и для его преемников. “Хейан” значит “место мира” или “спокойствия”, и действительно, для прелестей спокойной и приятной жизни, среди роскошной природы и здорового климата, трудно было бы выбрать что-либо более подходящее. Но Хейан (в последствии Киото) долго еще оставался только императорскою резиденцией; значение же столицы, с приданием оной титула миако, получил он не ранее последней четверти XII века, а именно в 1185 году, когда Иоритомо Минамото, впервые получивший от микадо Готоба титул сей-и-тай сёгуна, основал свою сёгунальную резиденцию в Камакуре. До этого времени все центральные правительственные учреждения по-прежнему сосредоточивались в Осаке.
С перенесением резиденции в Хейан, правительство и склад жизни императоров приняли особый характер. Хотя сношения с Кореей начались еще с III века, но влияние их не отражалось на жизни Японии так сильно как отразились начатые в УII веке сношения с более культурным Китаем. Около полутора столетия шли одни только заимствования, но с утверждением резиденции в Киото началась самостоятельная переработка усвоенной у китайцев цивилизации. С этого времени начинается правильное ведение государственной летописи, равно как и летописей или журналов по разным отраслям правительственной, религиозной, муниципальной, культурной и промышленной жизни, составляется уголовный и гражданский кодекс, чеканится государственная монета, учреждаются определенные степени государственных чинов, званий и сословий,— вообще все функции государственной и даже общественной жизни вводятся в строго определенные, урегулированные рамки. Еще раньше этого времени в Японии уже существовали восемь министерств и должности губернаторов (кок-си), назначавшихся не более как на четыре года; теперь же было положено чтобы губернаторы ближайших к Осаке провинций представляли свои отчеты ежегодно, более дальние — через два года, а самые отдаленные через три года; для этого они были обязаны лично приезжать в столицу и вносить в казну собранные ими подати. В это же время организовалось и нечто в роде военного министерства хиобу-сио. В прежние времена обыкновенно третья часть молодых людей всей Японии составляла действующую армию, и каждый был обязан прослужить на действительной службе четыре года, после чего увольнялся домой. Теперь же постепенно стала вводиться иная практика военно-служебного дела, а именно: зажиточным землепашцам было приказано предоставлять своим молодым сыновьям возможность и время у себя дома, не удаляясь из своей округи и не отрываясь от обычных сельских занятий, научиться необходимым воинским упражнениям: фехтованию, стрельбе из лука, верховой езде и проч., с тем чтобы по первому требованию правительства они являлись на службу уже совершенно готовыми воинами. Благодаря своему островному положению, Япония смело могла считать себя обеспеченною от неприятельских нашествий извне; поэтому все ее войны, за исключением экспедиций в Корею и неудавшегося вторжения Монголов в XIII веке, носили внутренний, междоусобный характер и заключались главнейшим образом в подавлении вспыхивавших там и сям местных восстаний. В подобных случаях правительство объявляло общий или частный (по округам) призыв, и все молодые люди приписанные к призывному округу немедленно являлись под знамена, причем допускались в ряды и добровольцы из округов оставшихся почему-либо на мирном положении. Кто мог, являлся со своим оружием, а неимущих правительство снабжало таковым из арсенальных запасов. По усмирении восстания, правительство обыкновенно награждало своих военачальников раздачею им земель с правом потомственного майоратного наследования оных, и такие лица получали название рио-сю, то есть владетелей. А те из земледельцев которые, отслужив по призыву в войсках под их начальством, не желали возвратиться к прежним своим сельским занятиям, обыкновенно вступали по собственной охоте к этим рио-сю в вассальные отношения, и получая от них известное содержание натурой, составляли как бы их надворную гвардию. Рио-сю обыкновенно начинал с того что строил себе укрепленный замок, где и предавался со своими дружинниками почти исключительно военным упражнениям. С конца X столетия такие феодалы стали называться буке, то есть "военными домами" (в смысле рода), а их дружинники бу си, военными людьми или военным сословием. В то время в особенности часто бунтовали жители северо-восточных окраин, заслужившие себе репутацию "шумливых и буйных людей". В таких случаях правительство находило наиболее удобным поручать укрощение их кому-либо из буке, который и занимался этим делом с буси своего дома. Точно также, если восставала против правительства одна из фамилий буке, оно приказывало другой фамилии укрощать первую. Такая политика была для правительства особенно выгодна тем, что она ограничивала общую силу буке, не допуская их объединяться и сплачиваться между собою, что было бы для центральной власти крайне опасно, так как вся военная сила страны фактически очутилась в руках феодалов, и правительство уже не имело теперь достаточно могущества чтобы сразу и навсегда порешить с этою системой. Оставался, стало быть, путь компромиссов и интриг, целью которых было взаимное науськивание феодалов друг на друга. В XI веке из числа буке в особенности выдались два дома, Тайра и Минамото. В XII веке борьба их, о которой я уже говорил, доставила сначала непродолжительное торжество первому (а именно, в течение первой четверти второй половины XII века.), но затем уже окончательно восторжествовал последний, в лице Йоритомо, первого сёгуна.
Заимствования у Китая в особенности сильно отразились на придворной жизни. Очевидцам пышности китайского двора не нравилась прежняя простота быта и обстановки микадо, и они всячески старались подвигнуть императорскую власть к необходимым, по их мнению, реформам. В этом отношении более всех угодил им Тэнджи, 39-й микадо (в половине VII века), который, вместе со своим первым министром Каматари, постарался все преобразовать по китайским образцам, не справляясь особенно с духом своего народа. Введенный им придворный этикет отличался чрезмерною тонкостью и церемониальностью. Придворные реформаторы полагали что "внуку Солнца" неприлично самому командовать войсками и флотом или считать доходы государственной казны, что достоинство его, напротив, повелевает предоставить все эти низменные заботы доверенным лицам, а сам он должен как можно более уклоняться от взоров толпы, недостойной созерцать его божественное величество. Мало того: самая жизнь микадо, по их понятию, долженствовала быть подчиненною строгим уставам церемониала, доводящего этикет до таких мельчайших подробностей что они распространялись даже на малейшее движение "внука Солнца" и замыкали его как бы в заколдованный круг, недоступный никому кроме придворных. Конечно, тут было не без своекорыстных олигархических побуждений; но как скоро императоры согласились на такое обожествление своей личности, они тем самым обрекли себя на полное отчуждение от народа, от живой государственной жизни, обезличили себя и обратились в какой-то отвлеченный принцип. Это и было началом упадка их власти. С перенесением резиденции в Киото, вся жизнь не только дворца, но и прикосновенной к нему аристократии приняла чуждый народному характеру оттенок китайщины, в особенности во всем, что касалось пышности и этикета, а вместе с этим люди высшего класса стали предаваться всем излишествам роскоши, изнежились, избаловались в своих утонченных прихотях и привычках и совершенно забросили военные занятия и упражнения, относясь к ним с полным презрением, как к "делам варварским". Прежде, до VII века, при каждой войне пост главнокомандующего занимал непременно сам микадо или же его наследник; бывало даже что командовали и микадессы, если они сидели на престоле; в должности же помощника и советника, соответствовавшего нынешнему начальнику штаба, всегда являлся первый министр, у которого подручными были его товарищи, правившие во дни мира министерствами. Такая организация считалась тогда наилучшею, так как постоянной специально военной службы в Японии еще не было и каждый способный гражданин, в случае надобности, являлся воином. С переселением двора в Киото, все это изменилось. Родственники министра Каматари, а затем и их потомки (род Хадживара [Фудзивара]), присвоили себе как бы монополию на занятие высших придворных и административных должностей, заполняя ряды второстепенных и прочих более или менее значительных мест своими родными и приверженцами. Словом, это было то же что повторилось позднее с родом Тайра. Было даже постановлено чтобы микадо избирал себе супругу не иначе как из рода Хадживара. Придворные сановники, пропитанные духом китайской пышности, стали считать всякий труд, а тем более военное дело, ниже своего достоинства; за то они усиленно принялись "наслаждаться луной и цветами". Киото обратилось в гнездо любовных интриг и похождений; любимейшими занятиями придворных сделались стихотворство и музыка, для дам на струнных инструментах, для кавалеров на флейте. Все сочиняли стихи, нежные мадригалы, замысловатые шарады и т. п., и если при этом упали военное дело и доблести, за то развились и процвели изящные искусства, в особенности стихотворство. Часто достаточно было составить одно какое-нибудь удачное стихотвореньице чтобы приобрести себе в придворном кругу литературное имя. Таким образом, явились поэты риса, поэты бабочки, клена, журавля, луны, раковин и т. п. Стихотворство в особенности процветало среди придворных дам и бонз.
Пренебрегая военным делом и передав его исключительно в руки буке, императорское правительство не предвидело тех гибельных для него последствий которые, ко времени Йоритомо, подготовили переход действительной верховной власти, не только в военном, но и в гражданском отношении, в руки сёгунов. Итак, перенесение императорской резиденции в Киото было важнейшим по своим последствиям актом в истории Японского государства. До того времени императоры пользовались полною самодержавною властью; затем, до времени Йоритомо, власть микадо была в известной мере ограничена вмешательством олигархов из рода Хадживара; начиная же с первого сёгуна Йоритомо, микадо окончательно выпустил из рук верховную власть, продолжая считаться верховным владыкой только номинально. Преемники Готоба обратились в отвлеченный принцип, так что стало совершенно безразлично, сидит ли на месте микадо младенец или старец, добрый или злой, умный или безумец, лишь бы только был микадо, лишь бы народ знал что он есть, что он существует где-то там в Киото, в золотом дворце, за тремя таинственными, недоступными стенами, и затем сёгун мог делать решительно все что ему угодно. Если народ всегда почитал микадо как "сына богов" и "внука солнца", то и сёгуна он стал со временем считать чуть не неземным существом, каким-то полубогом, который "может все что захочет".

* * *
Киото лежит среди небольшой продолговатой долины, которая имеет пологий скат от севера к югу, где и сливается с долиной Иодагавы. Город окружен с трех сторон холмистыми кряжами гор, представляя собою как бы естественную крепость, валами которой служат эти самые горы. Поэтому и провинция, где находится Киото еще с древнейших времен получила название Яма-сиро, что значит "гора и крепость", или "крепость, состоящая из гор", С восточной стороны почти к самому городу примыкает Хигаси-яма, то есть "Восточная гора"; на северо-востоке — Курама-яма, силуэт которой напоминает спину оседланного коня, отчего произошло и самое ее название, на севере — Камо-яма, имеющая особо священное значение для города, и наконец, на западе — Атаго-яма и Араси-яма. Высота восточного кряжа не превышает 1.000 футов, западные же горы, отходя от города несколько верст, достигают до 3.000 футов. Северную, восточную и юго-восточную части города орошает река Камо (Камо-гава), протекающая вдоль подошвы холмов Хигаси-яма, а западную часть — Кацурагава, под западными холмами. Обе реки сливаются за юго-западным углом города и впадают одним устьем в Иодагаву; но кроме их, западная часть долины прорезывается в том же направлении (с севера на юг) еще двумя незначительными речками, впадающими в Камо-гаву, названия которых я не помню. Все эти водные артерии питают проточною водой пруды, каналы и оросительные канавки города и его окрестностей.
Город, заключенный в пространстве между двух названных рек, представляется на плане громадным параллелограммом, разбитым на множество совершенно правильных участков, образующихся от пересечения под прямыми углами всех городских улиц, из коих продольные идут от севера к югу, а поперечные от востока к западу. Насколько спутана и затруднительная для нового человека топография Токио, настолько же ясна и легка она здесь: надо только не сбиться со счету, и вы, даже не зная города, всегда попадете в ту улицу, куда вам надо, это тем легче, что все улицы называются здесь по порядку нумеров, от левой руки к правой, то есть продольные — от востока к западу, а поперечные — от севера к югу. Но не зная счета, легче легкого потеряешься в этом математически правильном городе, потому что большинство его улиц как две капли воды похожи одна на другую. Центральная поперечная улица Санджио, или Третья, делит весь город на две половины, северную и южную, из них первая называется Верхним, а вторая Нижним (Ками-Кио и Симо-Кио). Все без исключения улицы отлично шоссированы, освещены, кроме обязательных у каждого дома японских, еще и европейскими фонарями и снабжены с обеих сторон узкими, но глубокими дренажными канавками, выложенными внутри и снаружи гранитными брусьями. Все это содержится в замечательной чистоте и порядке, — словом, благоустройство полное, которому мог бы позавидовать не один из городов Европы. Но если однообразен и даже скучен своею геометрической правильностью киотский параллелограмм, зато его предместья, или различные части, прелестны. В особенности хороши восточные и юго-восточные части, лежащие на холмах Хигаси-ямы. Это царство садов, священных рощ и кладбищ, монастырей и храмов, загородных дворцов и киосков, уютных дач, красивых ресторанов, чайных домов и роскошных парков. Тут, сейчас же за Камо-гавой, расположены вечно украшенные флагами, цветными фонарями и гирляндами, вечно оглашаемые звуками самсинов и песнями геек, кварталы Гион и Шимабара, обладающие всеми прелестями и приманками для японцев эпикурейского направления. Тут же, за Гионом, еще выше в гору, находится и наша гостиница "Мару-Яма", лучшая в Киото.


Долина Яма-сиро издревле славится своим мягким, здоровым климатом и, как уверяют японцы: она менее всех других мест подвержена землетрясениям и тайфунам. Здесь, в ближайших окрестностях сосредоточены, как бы образец, все виды японской агрикультуры: рис, кукуруза, пшеница и ячмень, шелковица, хлопчатник, чай, виноград, все виды фруктовых деревьев, огородных овощей и лекарственных растений. По холмам зеленеют разнообразные хвои, до кипариса включительно, клены, лавры, бамбук и каштаны. Вода в изобилии: по лощинам много студеных ключей, везде ручейки, каскадики, фонтаны, оживляющие собою тишину уютных, поэтических уголков. Кроме того, японцы уверяют, что Киото "производит много грациозных хорошеньких женщин", — именно "производит", потому что нигде будто бы не родится столько красавиц. У них есть и объяснение на это: киотянки потому-де отличаются белизной и нежностью своей кожи, а равно и свежим румянцем, что им благоприятствует Камо, особый дух, обитающий на соседней горе того же имени и специально охраняющий Киотскую долину от проникновения в нее северных ветров и морских туманов. В других местах, особенно в приморской полосе, которая подвержена постоянным "соленым" ветрам с моря и "соленым" же морским туманам, женская кожа не может быть так бела, потому что-де эти ветры и туманы исподволь разъедают ее, делают грубою и темною. Последнее в особенности является следствием "соленых солнечных ветров", дующих в ясные холодные дни при ярком солнце: образуется на лице такой загар, свести который почти нет возможности, — разве что только надолго переселиться в благодатное Киото.
В настоящее время в этой древней столице считается 331.000 жителей (по переписи 1874 года), тогда как прежде, до удаления нынешнего микадо, их было свыше четырехсот тысяч. Замечательно, что в Киото, несмотря на все благоприятные условия его климата, число жителей, хотя и медленно, но постоянно упадает, тогда как в Токио и других открытых для торговли приморских пунктах оно все растет. Кого вы почти не увидите на улицах Киото, так это новых чиновников в европейских костюмах, — в городе нет никаких административно-гражданских правительственных учреждений.


В прежние времена здесь процветал университет, учрежденный по китайскому образцу еще в VII столетии. Сверх изучения китайской литературы, в нем в особенности занимались астрономией, для чего при университете имелась и особая обсерватория. Астрономические таблицы, изданные киотскою обсерваторией еще в отдаленной древности пользовались большою славой и распространением по всей Японии. Впоследствии они пополнялись ежегодно издаваемыми календарями (по китайской системе), куда заносились все новые открытия и предсказания киотских астрологов. В настоящее время университет уже не существует за переводом его в Токио, где он устроен теперь по европейской системе; но во всей целости сохранилась еще Дай-кио-коодо, буддийская духовная академия при монастыре Ниси-Хонсанджи, в южной части города. По части народного просвещения, в Киото имеется ныне до семидесяти школ, в том числе специальная школа для изучения английского языка, две мужские и одна женская гимназия, ремесленное и техническое училища и школа шелководства, при которой устроен в широких размерах образцовый шелковичный питомник.»
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«От железнодорожной станции нас повезли вдоль по одной из главных продольных улиц, которая прорезывает весь город с юга на север, проходя в конце своем мимо западной стены императорского замка. В самом центре города она пересекается улицей Санджо; последняя хотя и носит название "Третьей", но считается первою, как лучшая и центральная. Как раз в месте их пересечения, на площадке возвышается шестигранный павильон в японо-китайском стиле с затейливыми портиками и двухъярусными крышами, с разными капризными выступами и уступами, лишенными, по-видимому, всякой симметрии, что не мешает, однако, этому зданию в общем своем рисунке отличаться своеобразною красотой. Это так называемый Роккакудо (шестиугольник), по которому определяется центр города. Буддизм не преминул, конечно, обратить его в священное место и устроил в нем часовню, в силу чего маковка павильона украсилась прорезным позолоченным нимбом в виде пикового туза, по ребрам которого ряд изогнутых зубцов должен изображать пламя.
От этой часовни мы повернули по Санджо направо и пересекли по крайней мере десять улиц, прежде чем доехали до Санджо-оохаси, большого моста на Камогаве, от которого, по японскому обыкновению, идет счисление местных (городских и провинциальных) расстояний. Мост построен на каменных цилиндрических сваях, установленных по три в ряд и на близком ряд от ряда расстоянии через всю ширину реки, которая в это время года обыкновенно очень мелеет, так что под серединой моста успела не только образоваться, но уже и порасти травой большая гальковая отмель. Эти каменные сваи — остаток XVI века, и нам говорили, что Санджо-оохаси представляет собой первый опыт постройки каменных мостов в Японии. На каждый ряд свай накладывался во всю ширину моста четырехгранный гранитный брус, а на ряд таких поперечных брусьев настилались продольные деревянные балки, и уже на них клалась поперечная дощатая настилка. Ряды выточенных из дерева и лакированных тумб, с головками в виде луковицы, служат соединительными звеньями для легких деревянных перил этого моста.

От Санджо-оохаси вскоре свернули направо, в веселый квартал Гион, к которому с восточной стороны непосредственно прилегает громадная бонзерия Ясака, смешанного культа (риобу-синто), замечательная своими садами. Мимо ее взяли мы к востоку, на холмы, а через три-четыре минуты были уже на Мару-Яме. На пути сюда указали нам видневшуюся несколько в стороне, вправо, буддийскую пятиярусную пагоду Ясака-но-тоо или "Башню Долголетия", построенную в условном стиле сооружений этого рода, о котором подробнее я говорил уже прежде. Ясака-но-тоо была сооружена еще в VI веке принцем Сетоку-Тайси, горячим приверженцем буддизма, но после постигшего ее пожара перестроена по прежнему плану в начале XVII столетия. Говорят, что с веранды ее верхнего этажа открывается один из лучших видов на Киото.
Гостиница "Мару-Яма" расположена в полугорье, на скате, и состоит из нескольких разбросанных по саду и приспособленных к европейским потребностям японских домиков. Одни из них в два и в три этажа, с верандами; другие же, маленькие, совершенно уединены и походят более на садовые беседки, чем на жилые домики. Эти последние приспособлены для жилья отдельного семейства или для одиноких постояльцев. Одна из таких беседок была занята мною, но она имела то преимущество, что соединялась с главным зданием воздушным мостиком, который избавлял меня от необходимости сходить вниз и подниматься по лестницам высоких бетонных фундаментов. Главное здание гостиницы состоит из трехъярусного павильона на возвышенной главной каменной кладке, соединенного воздушными мостиками с легкими боковыми пристройками. Этажи этого павильона идут в пропорционально суживающемся порядке, отделяясь один от другого пологими выступами черепичных кровель, которые как зонты простираются над легкими, огибающими каждый этаж, галерейками. Нижняя, более просторная, галерея служит прекрасною верандой, с покойными бамбуковыми креслами и качалками, где постояльцы могут предаваться послеобеденному кейфу. Окна столовой залы как раз выходят на эту веранду. Обстановка столовой и "нумеров" смешанная — полуевропейская, полуяпонская. Смотря по желанию, можно спать и на татами с макурой (что даже предпочитается в душные летние ночи), и на пружинной кровати со всеми ее европейскими принадлежностями, кушать с низенького таберо из фарфоровых чашек, или за длинным европейским табльдотом, и сидеть на циновке, или же на гнутых буковых стульях. Стол также по желанию: на обеденной карте вам подают список блюд европейских и японских, — выбирайте любое. Кормят весьма порядочно, десерт роскошный, персики, абрикосы, вишня, бананы и сингапурские ананасы. Английское влияние, конечно, проникло и сюда: в европейских блюдах преобладает английский характер, в сервировке и порядке стола тоже, прислуга говорит по-английски, и даже гравюры на стенах английские: одна из них изображает посещение королевой Викторией какого-то военного судна, другая — сражение при Ватерлоо, а на третьей английский солдат-кавалерист побивает французского. В действительности, как известно, гораздо чаще случалось наоборот. Мы спросили у метрдотеля, откуда у них такие гравюры? Оказалось, что сами же англичане позаботились: кто-то из инженеров, строивших дорогу и проживавших в "Мару-Яме" нарочно подарил для украшения столовой.
Осмотр киотских достопримечательностей начали мы с ближайших к "Мару-Яме", подвигаясь к югу с таким расчетом, чтоб, обогнув весь город по его внешней округе, вернуться домой с севера. Знакомство с дворцом микадо решили отложить до завтрашнего дня, чтобы не слишком уже обременять и не путать свои впечатления.
Ближайшею к нам "достопримечательностью" оказался Рэезан или «Холм душ», где, среди большого хвойного парка, расположено одно из киотских кладбищ, принадлежащее соседнему с ним буддийскому храму Кийомидзу. Этот последний возвышается из лощины между двумя горами, где основание его прячется в роскошной кудрявой зелени. Чтобы поднять его на такую высоту, потребовался громадный и обширный фундамент циклопического характера, с высоты которого вы глядите вниз как в пропасть. К подножию этого фундамента ведет широкая гранитная лестница со множеством ступеней, вдоль которой с левой стороны зеленеет по склону бамбуковая роща, а с правой пестреет цветами фруктовый монастырский сад. Продолжение той же лестницы ведет с площадки еще дальше, на самый верх, где кончается циклопический фундамент, упирающийся всем своим тылом в почву горного склона. Тут, на вершине фундамента, находится большой храм тера (буддийские тера, по их значению, можно бы сравнить с соборными храмами христианства), покрытый широкою кровлей. Описывать его внутренность я не буду, чтобы не повторяться. Главный фасад Кийомидзу смотрит на северо-восток, а с противоположной стороны, чрез раздвижные стены, вы проходите на обширную, обнесенную перилами, дощатую площадку, по обеим сторонам которой устроены сквозные бельведеры. Подставой для нее служит целое сооружение, снаружи похожее на громадную клетку, а внутри разбитое на девять ярусов сквозных галлерей, и примыкающее сзади к стене циклопического фундамента. Поэтому Кийомидзу-тера известен у европейцев более под названием "девятиэтажного храма". Весь город и его окрестности простирающиеся на запад видны с этой площадки как на ладони. Вы охватываете глазом весь этот громадный параллелограмм темно-серых крыш, разбитый своими улицами, словно гигантская шахматная доска, на правильные квадраты, над уровнем которых возвышаются лишь белые башни замка Ниджо да высокие шляпообразные кровли храмов Ниси-Хонганджи и Хигаси-Хонганджи. В особенности прелестны мягкие силуэты зеленеющих вдали гор Атого и Араси, у подошвы которых разбросаны там и сям деревеньки и старые храмы.

Кийомидзу-тера принадлежит к числу самых древних храмов не только в Киото, но и в Японии. Легенда его говорит что на этом самом месте еще в VI веке стоял храм того же имени, но что в конце VIII столетия военачальник Саканоуе-Тамура-Мара, отправляясь в трудный и опасный поход против "восточных варваров", пришел сюда за напутственными молитвами, причем дал обет построить на этом же месте новый храм, если экспедиция его увенчается победой. После благополучного возвращения в Киото, он в точности исполнил свое обещание и постарался воздвигнуть такой фундамент и стены, которых не могло бы сокрушить никакое время. Говорят что нынешний храм, периодически подвергавшийся, конечно, разным реставрациям, всецело сохраняет тот первоначальный план и рисунок какой был ему дан самим Саканоуе. Доходы храма обеспечиваются отдачею внаймы принадлежащих ему лавок, где исключительно продается фарфоровая посуда, известная под названием Кийо-мидзу-яки.
Отсюда, мимо красивого кладбища Ниси-Отани, повезли нас по знаменитому Дайбуддсу и по пути указали на одинокую могилу Хидейёси Тайко-сама, которая находится на конической вершине лесистого холма, под кровом небольшой часовни. Говорят что величайший из сёгунов еще при жизни сам выбрал себе место вечного упокоения, прельстясь его меланхолической красотою, и завещав похоронить себя здесь, в виду "священного города", выразил свою волю чтобы могила его была обставлена как можно проще, безо всякой роскоши, которую он так любил при жизни и о которой еще до наших дней свидетельствуют сооруженные им дворцы и храмы. Он находил, что место избранное им для своей могилы само по себе так хорошо что никакая роскошь не могла бы сравниться с его поэтическою прелестью и потому была бы тут излишня. И действительно, великий человек был прав в своем капризе: в этом одиночестве гробницы, вознесенной на высокий, окутанный кипарисами и соснами холм, с которого развертывается вся широкая панорама "священного города", как бы распростершегося ниц пред его подножием, есть свое величие, спокойное, строгое и, вместе с тем, элегичное....

Бонзерия Дайбуддса занимает довольно обширную площадь в виде длинного параллелограмма, обнесенного невысокою, но массивною стеной из грубоотесанных снаружи гранитных глыб, между которыми есть немало монолитов от двух до трех аршин в поперечнике. Камни спаяны между собою прочным цементом, а поверх стенки идет живая изгородь из прелестных пунцовых и розовых азалий. К западному фасу этой ограды симметрично приделаны две одинаковые каменные лестницы; над левою (от зрителя) высится массивная кровля буддийских священных врат, а над правою — еще более высокое синтоское тори. Когда мы вошли внутрь ограды, первое, что остановило на себе наше внимание, это громадный буддийской колокол, установленный на гранитном цоколе. Он имеет форму древней ассирийской тиары и увенчан массивным ушком в виде двух драконовых голов, приподнятые шеи которых сливаются между собою. Орнаментация колокола состоит из четырех рубчатых поясов и рубчатых продольных борозд, образующих в пересечении с подобными же горизонтальными бороздами четыре крестообразные фигуры. В центре двух таких противолежащих фигур помещены выпуклые круглые медальоны, а в четырех параллелограммах между двумя верхними поясами насажено в четыре ряда по 36 бронзовых шариков. Высота колокола 14 шак (7 аршин), а вес его, как говорят, 20.000 пудов.

До сих пор мы все думали, что только наша Москва обладает единственным в мире Царь-колоколом; оказывается, что и в Киото есть свой Царь-колокол; и даже не один, потому что подобными же монстрами, хотя и несколько меньших размеров, обладают здесь еще два храма: Тоози, в юго-западном углу города, и Чиони, неподалеку от "Мару-Ямы". И в последнем он называется "госпожой" или "царицей-колоколом", в отличие от дайбуддского, которому присвоено почетное название "сама", то есть "господина". Кроме того, киотский колокол лет на полтораста древнее московского, так как он был отлит еще при Хидейеси Тайко-сама, в конце XVI столетия. И выходит, что "не гордись перед Киото златоглавая Москва!"...
Замечательно, что судьба обоих царь-колоколов, московского и киотского, имеет много общего. Надо сказать, что Тайко-сама воздвигнул здесь колоссальную деревянную, позолоченную статую Будды (Дайбуддсу), в 60 шак (10 сажен) высоты, и построил для нее вместилище, грандиозный храм, высота которого в 250 шак (41 2/3 сажен) далеко превосходила все постройки в Японии. Тогда же был отлит для этого храма им царь-колокол, и поставлена для него особая колокольня. При поднятии колокола, он оборвался, но не разбился; тогда приладили к колокольне новые устои и скрепы и вторично подняли колокол, при необычайно торжественной обстановке, с участием в церемонии сановников, духовенства и народа. Некоторое время он гудел во славу Дайбуддса не только на весь город, но и на всю провинцию Яма-сиро (Ямасиро, по размерам своим, самая маленькая из провинций Японии. Она включает в себе только город с его окрестностями. Границы ее проходят по трем хребтам окружающих ее гор, а на юге достигают до местечка Фусими, в пяти милях от Киото.), как вдруг случился в Киото большой пожар, от которого сгорели дотла и храм, и самая статуя Дайбуддса. Когда загорелась колокольня, царь-колокол упал с нее вторично и с тех пор для него уже не строили более отдельного здания, а ограничились тем, что подняли его на прежнем месте, внутри двора, на цоколе, и оставили в нынешнем виде, как вечный памятник величия и славы Тайко-сама. На месте сгоревшего Дайбуддса соорудили нового идола, на сей раз уже не из дерева, а из бронзы, и притом значительно меньших размеров. Он изображен в сидячем, самоуглубленном положении и помещен в особом двухъярусном храме, где перед ним всегда горит множество восковых свечей, поставляемых поклонниками.
В другой стороне двора находится главный синтоский храм, которому присвоено название "императорского", но это сооружение столь недавнего времени, что даже его дерево не успело еще утратить вид свежести.
По выходе из ограды Дайбуддса, проводники обратили наше внимание на находящийся насупротив ее курган, вершина коего украшена довольно приземистым каменным монументом, по которому вырезаны какие-то надписи. На трехступенчатом цоколе поставлен невысокий четырехгранный пьедестал, где лежит большое элипсоидальное яблоко, отчасти напоминающее несколько приплюснутую форму репы, накрытое четырехскатною каменною крышей с приподнятыми кверху краями полей и курносыми наугольниками; крыша эта увенчана низенькою цилиндрическою болванкой, на которой утверждена каменная луковица. Нам объяснили, что это знаменитая в своем роде Мими-дзука, сиречь “ухорезка”, воздвигнутая Тайко-сама [Хидэёси] после его корейской экспедиции (1586—87) в память того, что на этом месте резали пленным корейцам уши, зарытые потом в одну общую могилу, над которою и насыпан этот курган. Надпись на памятнике гласит о сем событии.

От Мими-дзуки два шага до Сан-джсу-сан ген доо. В буквальном переводе это значит “храм тридцати-трех ген” (ген — мера длины, равная пяти аршинам)? каковыми определяется мера его длины. Называют его также, по количеству находящихся в нем святых, "храмом 33.333-хх", "Сан-мам сан-сен сан-бяк сан-джу сан доо". (Доо, тоо, тай и дай равно выражают идею божества и вообще понятие о божественном, небесном... Это все различные произношения одного и того же слова.) Но это очень длинно, и потому в народе, как и в обыкновенном разговорном языке, употребляется исключительно первое название. Не скажи нам проводники, мы бы и не подумали что это храм. По наружному виду он скорее похож на железнодорожный товарный пакгауз. Представьте себе одноэтажный, безобразно-длинный (в пятьдесят пять сажен) деревянный сарай на низеньком бетоновом фундаменте, с приподнятою на несколько футов дощатою платформой и с самою обыкновенною черепичною крышей, вот вам и Сан-джу-сан ген доо. А между тем это одна из самых знаменитых и наиболее чтимых святынь, это в некотором роде пантеон японо-буддийскаго культа. Постройка его относится к XII столетию, и с тех пор, в течение семи веков, ничто не изменилось ни в характере его внешности, ни во внутренней обстановке. По всей длине своей храм разделен деревянною решеткой на две части; передняя предназначена для молящихся, задняя для богов. В первой по всей верхней части стены развешено множество образов писанных на шелку и бумаге, а во втором стоят во всю длину деревянные полки устроенные амфитеатром, в десять ступеней, по которым размещены 1.027 деревянных истуканов. Многие из статуй в человеческий рост и почти все позолочены, а некоторые раскрашены. Осведомись о числе статуй, мы обратились к дежурному бонзе с просьбой разрешить наше недоумение — почему же тут считается 33.333 кванона, тогда как их, очевидно, гораздо меньше?
— Счет совершенно верен, отвечал он с добродушно-хитрою усмешкой: — обратите ваше внимание на их головы, руки и колени, и вы получите разгадку.

Действительно, разгадка сказалась тотчас же. Дело в том что головы множества больших статуй были коронованы особого рода диадемами, составленными из двух, трех и более рядов человеческих головок, тесно посаженных одна подле другой. Кроме того, многие большие кваноны держат маленьких божков у себя на ладонях, а иные и на коленях. Каждый из этих последних, а равно и каждая из диадемных головок, олицетворяют собою отдельных духов, гениев, угодников и подвижников буддизма, и таким образом, в совокупности с большими кванонами, их набирается ровно 33.333. Надо заметить что сюда включены далеко еще не все собственно японские национальные камии, которых насчитывается 3.132, и из них 492 старших или великих. Из этих последних тут находятся только богиня Бентен, Хатчиман, бог войны, в некотором роде японский Марс, Цин-му-Тен-воо, основатель японской монархии, и еще несколько других. Головы всех больших кванонов окружены лучистыми нимбами и, кроме того, все статуи не иначе как многоручные, отчего и самый храм называется иногда в некоторых хартиях "храмом тысячеруких гениев". Каждая из их рук непременно снабжена каким-либо особым атрибутом соответствующим данному божеству. Так, например, в центре стоит позлащенный истукан Амиды о сорока шести руках, в которых находятся: человеческий череп, кропило, лотос, лилия, яйцо, яблоко, какой - то плод в виде луковицы, жезл, бич, меч, змея и т. д. Все эти предметы знаменуют собою свойства божества — зиждительные, охранительные, благие и карательные. По объяснению бонзы, череп означает что единственно только Амида (бог творец) держит в руке своей жизнь и смерть человечества, кропило — что он освящает мир водой своей благодати, отгоняя злые веяния, лотос — божественное происхождение всего сущего, лилия — красоту и чистоту творения, яйцо и яблоко — символ возрождения и плодородия, жезл — начало миродержавства, управления и охранения, остальные же атрибуты суть символы возмездия и божественной кары за грехи и нечестие. Далее, в девяти руках идут символы девяти воплощений Амиды, из них последнее в образе Сакия-муни. В остальных же руках расположены символы остальных свойств божества, как-то: истины, справедливости, прозорливости, всеведения, света, теплоты и проч. Кваноны, то есть "святейшие" или высшие, ближайшие к божеству духи, представлены, как и само божество, стоящими, или сидящими на венчике лотоса. Степенью ниже стоят бозаты, подобно кванонам сидящие (но не стоящие) на лотосе; атрибут их лотос или лилия в правой руке и головная повязка из ленты спадающей двумя концами на плечи. Назначение бозатов — предстательствовать за людей и помогать им во всех добрых начинаниях и житейских трудах. Следующую степень представляют арссаны, святые окончившие уже много тысяч лет тому назад весь круг метампсихозы. Далее — гонхены, правдивые духи еще продолжающие возрождаться в человеческом образе, и их подразделения: цизоо, футоо и пр. Тут же помещены восемнадцать роконов, главнейших или первопризванных учеников Сакья-муни, множество сеннинов, проповедников "благого закона", и еще больше миаджинов, мучеников пострадавших за исповедание буддизма. Почти каждое из этих лиц имеет свой атрибут, между которыми встречаются тигр, черепаха, козленок, журавль, дракон, рак, бамбук, ирис, каскад, рыба, весы, меч и т. д. На правом фланге переднего ряда восседает с мечом в одной и свернутым арканом в другой руке суровый Фудоо, дух огня, окруженный пламенным ореолом, а на левом — Чио-дзя, древний японский первосвященник, родом из Кореи, с типичнейшею физиономией, очень напоминающею лицо Вольтера. Одна нога его изображена в сандалии, другая же остается босою. "Так всегда ходил он при жизни", по объяснению нашего бонзы. Чио-дзя окружен своими учениками которые, благодаря ему, тоже сподобились попасть в число сеннинов.
Храм этот не только пантеон буддизма, но и замечательный музей древнего ваятельного искусства Японии; здесь, впрочем, его предел, дальше которого оно не пошло в своем развитии, да и не могло пойти, потому что требования религиозной традиции воспрещают удаляться от известных условных и строго установленных форм в изображении богов и прочих священных предметов. Ничего лучше того что собрано в этом храме и до сих пор не производит японское искусство в религиозной сфере, оно только рабски, хотя и мастерски повторяет образцы древности. Статуи, как я уже сказал, исключительно деревянные, и большинство их решительно поражает силой и тонкостью резца. Несмотря на условную многорукость этих фигур, вы ясно видите в них стремление художника приблизиться как можно более к натуре. Это стремление сказывается как в строгой пропорциональности форм и частей, так и в естественности приданных им поз и движений, равно и в том, как прочувствовано напряжение мускулов в обнаженных частях тела, а главное в экспрессивности лиц, разнообразие которых, отмеченное в каждом отдельном случае какою-либо особою и вполне вам понятною мыслью или чувством, заставляет признать за древними японскими скульпторами большие достоинства, особенно сказавшиеся в их положительном стремлении к реальности, к натуре и экспрессивности. Эту последнюю они нередко стараются даже подчеркивать, так что произведения их грешат иногда усиленною аффектацией, но это не в ущерб общему впечатлению того что именно хотят они в том или другом случае выразить. Глядя на их богов, вы сразу понимаете характер каждого.
У средних, решетчатых дверей храма поставлен столик, покрытый пеленою, и на нем луженый медный сосуд, в роде купели, наполненный освященною водой, на поверхности которой плавает маленький бамбуковый ковшичек с длинною ручкой. Благочестивые люди, приходя во храм помолиться, непременно зачерпывают себе этой воды, испивают ее с молитвой, и отлив несколько капель на ладонь, обмывают глаза и лоб. Обычай знакомый тому, кто бывал в католических странах. […]
От храма Сан-джу-ген выехали мы на дорогу, ведущую легким пологим скатом к местечку Фусими. На протяжении пяти миль, отделяющих это местечко от Киото, с обеих сторон дороги тянутся непрерывными рядами обывательские дома и лавки, так что весь путь является как бы продолжением одной из киотских улиц и составляет южное предместье столицы. Здесь находятся в непосредственном соседстве между собою два храма из числа древнейших. Это небольшой храм Инари-Яжиро, под горой того имени, и храм Тоо-Фукуджи. среди роскошной священной рощи. Первый принадлежит к синтоскому, второй буддийскому культу и замечателен тем, что строителем его был первый сегун Иоритомо Минамото, в 1200 году. В первом же обращают на себя внимание небольшие лисички и лисьи мордочки очень искусной рельефной резьбы, которыми украшены все столбы и панели этого храма.

В нижней части города, в улице Рокуджо, находится храм Хигаси-Хонганджи, принадлежащий одной из буддийских сект, но мы туда не заезжали и, следуя далее к западу по той же Рокуджо, вскоре остановились перед массивными священными вратами одной из самых знаменитых киотских тера и бонзерий, Нисси-Хонганджи, принадлежащей секте Син-сиу или Монтоо.
Надо заметить, что японский буддизм разделяется на восемь толков, из коих каждый имеет свой, так сказать, митропольный храм, построенный по большей части основателем того толка. В Киото имеют подобные храмы представители всех восьми буддийских сект, и Нисси-Хонганджи служит таковым для моноитов [Дзё:до-синсю]. Секта являет собою род японского протестанства и рационализма в буддизме. Учение ее, отчасти склонное к эпикурейству, направлено главнейшим образом против исключительности аскетического духа, отрицая безбрачие и доказывая, что спасаться надобно в мире, в жизни и ради жизни, то есть ради ближних, причем религиозно-созерцательному самоуглублению отводится место гораздо меньшее, чем нравственно правильным поступкам и добрым делам на пользу и просвещение человечества. Таков принцип Син-сиу. Тем не менее, первосвященник этого толка, обличенного относительно всех вопросов и дел своего религиозного сообщества абсолютною властью и пользующийся чрезвычайным уважением среди сектантов, напоминает собою не то тибетского далай-ламу, не то римского папу. Суеверные моноиты видят и чтут в нем живого Будду, и замечательно, что его кафедра передается не по достоинству преемника в избирательном порядке, а по кровной линии мужеского первородства в потомстве Синран-созо — основателя секты, так что первосвященник Син-сиу является в некотором роде наследственным монархом. Местопребывание этого своеобразного монарха всегда находится в монастыре Нисси-Хонганджи в Киото. Храм и монастырь принадлежат к числу богатейших в Японии, и хотя нынешнее правительство не церемонилось отобрать у него для своих надобностей несколько лучших зданий и часть земель, тем не менее секта моноитов все еще считается самою состоятельною и пользуется влиянием не только в обществе, но отчасти и в правительстве больше всех остальных. Братство Хигаси-Хонганджи является одним из подразделений той же секты и по своему направлению почти не отличается от Син-сиу, уступая последней разве в степени богатства и влияния.

Монастырская стена переднего фасада стоит на каменном парапете, который облицовывает протекающую перед нею канаву. Вдоль последней насажен молодой бульвар. Два каменные мостика, с парой высоких бронзовых канделябров пред каждым, ведут непосредственно к двум священным вратам, увенчанным массивными высокими кровлями с очень изящною резьбой. В глубине большого продолговатого двора находятся рядом два храма одинаковой архитектуры, соединенные между собой наружною галереей. Пред ними стоит среди двора окруженная палисадником криптомерия, которой приписывают глубокую древность, о чем между прочим воочию свидетельствуют шесты и целые бревна с распорками и подушками, подставленные чтобы подпирать ее дряхлые ветви. Один храм посвящен Амиде, другой — Синран-созо, основателю секты. Первый из них был сооружен самим этим основателем еще в XII веке и возобновлен в конце XVI века Тайко-самой, который кстати построил тут же другой храм, одинаковой по наружности с первым, посвятив его памяти первоучителя Син-сиу. Внутри длина обоих храмов равняется 124, а ширина 56 футам. Клетчатые потолки поддерживаются рядами деревянных колонн без капителей; по бокам главного алтаря находятся с каждой стороны по два меньших предела; алтарная часть отделена вызолоченною сквозною решеткой с пятью двустворчатыми решетчатыми вратами, по числу алтарей; все это украшено горельефною позолоченною резьбой в стиле японского барокко, которым вообще отличаются постройки времени Тайко-самы. Вдоль по солее проходит еще одна решетка, образующая между алтарями и остальною частью храма род поперечного коридора. Внутренние стены и потолки в обоих храмах покрыты матовою позолотой и кое-где легкою живописью, среди которой, в орнаменте, очень часто встречается герб сёгунов — проскурняковый трилистник в кольце. […]

Бонзы Ниси-Хонганджи в особенности хвалятся своим садом расположенным позади храмов, который замечателен тем что гуляя в нем решительно ниоткуда ни видишь его границ и потому он кажется очень большим, тогда как на самом деле вовсе не велик. Это происходит от искусного расположения деревьев, а главное кустарников и вьющихся растений, совершенно маскирующих стены его ограды. Растительность вообще богатейшая, густая и подобрана с большим вкусом. Сад, можно сказать, щеголяет множеством красивых редкостных растений, цветов и разнообразных деревьев, а изобилие банановых муз, аралий, различных пальм и орхидей придает ему чисто тропический характер. Здесь, среди извилистых дорожек, то и дело встречаются крутые горки, ноздреватые скалы, кристально-прозрачные родники и пруды покоящиеся в глубоких берегах и служащие натуральным акварием для разнообразных красивых рыб и земноводных. Бонза проводник уверяет нас, что вода в эти пруды проведена каналом непосредственно из озера Бивы. В саду все полно воспоминаниями о Тайко-саме: под этим деревом любил де он отдыхать во время полуденного зноя; с этого мостика любовался полною луной и ее отражением в воде; здесь обыкновенно прикармливал золотых рыбок и прожорливых крабов; эта криптометрия посажена им собственноручно, а вот на стене этого киоска эскизы двух журавлей — произведение его собственной кисти.
В центре западной части города, среди обширной четырехугольной площади, из-за рвов наполненных водой возвышаются каменные стены цитадели с наугольными башнями. Внутри этих стен находится замок построенный первоначально Ода-Набунагой в XVI веке, затем в следующем столетии перестроенный почти до основания Тайко-самой и, наконец, приспособленный в том же XVII столетии сёгуном Токугавой для помещения в нем своего наместника со всем штатом. В наше время пришлось его еще раз приспосабливать чтобы сосредоточить в нем городскую управу, губернские присутственные места и штаб киотского гарнизона. Замок носит название Ниджо-но-сиро по своему местоположению в конце улицы Ниджо (2-я линия), упирающейся в главный городской канал, переехав через который по мосту мы очутились на эспланаде и вскоре остановились пред единственными воротами цитадели, на ее восточном фронте.

Постройка стен отличается весьма массивным характером и имеет в плане начертание несколько продлинноватого четырехугольника, к которому с западной стороны приделан род прямоугольного бастиона с двумя входящими и двумя исходящими углами. Со внутренней стороны, вдоль стен идет непрерывный бульвар из старорослых японских сосен. Замок в своем роде великолепен и всецело носит на себе печать вкуса Тайко-самы. […] В особенности хороша парадная приемная зала в 35 аршин длины, около 15 аршин ширины и 9 1/-2 аршин высоты. Ее стены, колонны и решетчато-паркетный потолок покрыты матовым золотом и украшены, в виде розеток, геральдическими трилистниками в кольце. Настенная и ширмовая живопись изображает разные деревья и цветы по матово-золотому фону. Полы под циновками покрыты драгоценным японским лаком, темно-красным и черным; рамы, перила, балясины и разные мелкие поделки тоже лаковые, с бронзовыми скобами и гайками чеканной работы, и на всем, везде и повсюду все тот же герб сёгунов.
В западной же части, но уже за городом, среди уединенной, красивой местности, в отдалении ото всякого жилья, стоит окруженный каменною стеной и как бы запрятанный в роще храм Омуро, с пятиэтажною буддийскою пагодой и тяжелыми священными вратами, из ниш которых угрожающе смотрят два небесные стража, Ниоджины, с мечами. Омуро превращен в буддийскую бонзерию, сравнительно говоря, недавно, а в прежние времена это был дворец, куда обыкновенно удалялись доживать век на полном покое те из микадо которые, тяготясь бременем своего официального положения и крайне стеснительным этикетом, предпочитали добровольно отрекаться от фиктивной императорской власти в пользу своих законных наследников. Это, между прочим, было одною из главных причин, почему на престоле Японии нередко восседали малые дети и даже младенцы. Но с тех пор как дворец "отставных микадо" обратили в обыкновенный буддийский храм, в нем не осталось следов его прежней обстановки.»
Via
Snow
Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«У подошвы лесистых холмов Араси-ямы протекает в красивых берегах Кацура-гава, про которую один из старых местных поэтов говорит что "здесь всегда можно наслаждаться прелестью природы. Так, весной вся гора Араси покрывается вишневым цветом, а когда нежные лепестки вишни начинают опадать, покрывается ими вся река, превращаясь в одно цветочное течение. И летом славно прокатиться в лодке по реке, то и дело забираясь под сень плакучих ив, когда освежающий горный ветерок качает их длинные висячие ветви. Недурно и в ночь ранней осени, плывя по реке, среди глубокой тишины всей природы, любоваться полною луной на безоблачном небе. И даже в зимнюю пору залюбуешься посеребрившеюся от снега Араси-ямой".
На одном из ее склонов находится синтоский храм Мацуноо, в честь бога винокурения. Словно для того чтобы быть поближе к покровительству этого бога, по соседству с храмом, несколько выше в гору, расположился за бамбуковою рощей большой винокуренный завод, снабжающий своим саки все Киото.

Мацуноо — это японский Вакх, которому приписывается изобретение саки. Народная легенда помещает его вместе с супругой и восемью сыновьями где-то на берегу Тихого Океана и удостоверяет что как сам он, так и вся его семья не носят другой одежды кроме набедренных повязок, сплетенных из свежих дубовых листьев, и. что вся эта семья отличается длинными рыжими волосами. Это указание на цвет волос особенно замечательно, потому что во всей Японии, между коренными ее жителями решительно нет рыжеволосых; естественный цвет их волос исключительно черный,— стало быть можно думать что рыжеволосость Мацуноо как бы указывает на его пришлое извне, не-японское происхождение. Откуда же он в таком случае? Далее, та же легенда говорит что в час когда последние лучи солнца окрашивают красноватым отблеском волны Океана, семейство Мацуноо выходит на базальтовые обломки у песчаного берега и, потрясая черпаками и ковшами, начинает свою божественную пляску вокруг огромного чана наполненного саки. Богу винокурения посвящается последний день года, когда винокуры устраивают в честь его особую вакхическую процессию. […] Винокуры, подмастерья и работники, получив расчет перед Новым Годом, отправляются всею гурьбой за город, на берег реки, запастись для взаимного угощения морскими раками, горячими пирогами и свежим саки. Празднество происходит под открытым небом и начинается с жертвоприношения: все участники доверху наполняют свои чашки саки и выливают их в реку; затем наливают большой братский кубок, который обходит по очереди всех пирующих, и принимаются за еду. После закуски начинаются у них различные игры, главная цель которых выказать силу и ловкость состязующихся. Присутствующие держат пари за обе стороны. Игры состоят из бега, борьбы и т. п. Играющие, например, схватываются за руки и начинают гнуть друг друга в противоположные стороны, или тянут веревку повернувшись один к другому спиной, или же поднимают с земли веер стоя на одной правой ноге, а левую загнув назад. Наконец, утомленные, они ложатся под деревьями, и победители с наслаждением упираются ногами в спины побежденных, а остальная компания пускается в бешеный пляс. Затем все, молодые и старые, толпою возвращаются в город, но прежде этого победитель на играх признанный первым провозглашается "князем". Впереди процессии идет герольд в головном уборе из ивовых ветвей и, потрясая черпальным ковшом, возглашает глухим голосом: "станиеро!" то есть "на колени!" — крик, который всегда, бывало, раздавался при парадных выходах даймио. Знаменосец, вместо флага, несет на бамбучине огромный пук перьев, каким обыкновенно сметают пыль с потолков и, наконец, сам "князь" является в виде Силена, ведомый под руки двумя дюжинами парней. Вся его свита, а равно и сам он, полуобнажены, причем винокуры, желающие щегольнуть своею грацией или силой и красотой форм, играют веером под такт разных танцевальных "па", какими они разнообразят торжественное шествие кортежа; другие приплясывают под звуки пустых боченков, ловко вертя их на перекинутых через плечо бамбуковых палках. Не напоминает ли все это отчасти олимпийские игры и вакханалии древней Эллады?.. Эллада и Ниппон, казалось бы, что тут общего? И однако же, это жертвоприношение, эти игры и процессии, этот рыжеволосый Вакх-Мацуноо с набедренною повязкой из дубовых листьев и пляска вокруг винного чана — откуда и какими судьбами могло быть все это занесено на острова крайнего Востока, когда древняя Япония не имела ни малейшего понятия о древней Элладе? Такой вопрос мог бы поставить решительно в тупик, если бы позднейшие исследования, которыми мы обязаны одной из наших соотечественниц [Блаватской], не удостоверяли положительнейшим образом что первоначальная родина эллинских богов и, между прочим, самого Вакха, есть Индия. Как видно, это все тот же путь что и путь распространения древнего меандра, одна ветвь которого пошла на крайний Восток, другая на крайний Запад.
В северо-западном конце города находится большой синтоиский храм Китано-Тенджин, построенный в честь Сугавара-но-Мичизане, патрона школ и учащихся, но мы туда не заезжали, а поспешили к Кин-какуджи, расположенной в том же конце, но уже за городом, среди густого и великолепного парка, к которому от самого города ведет шоссе окаймленное прекрасною аллеей и ручьями. Кин-какуджи значит "Золотая Палата”. Это была дача Иосимицу, третьего сёгуна династии Асикага (1368—1394). Здание представляет собою трехэтажный павильон, в том же роде как наша гостиница "Мару-Яма", опоясанный наружными галлерейками и увенчанный на макушке золочено-бронзовою птицей Фоо, с пышно-поднятым хвостом и распущенными крыльями. Павильон стоит на прелестном озерке, имеет под собою, вместо фундамента, торчащие из воды дикие камни и массивные гранитные брусья. Отражение его в тихой глади вод, как в зеркале, производит очень красивый эффект. В окружающем его парке фантазия японских садоводов достигает полного разгула. Мы видим здесь не только деревья-карлики рядом с великанами, деревья-шары, ромбы, конусы и тумбы, деревца в виде журавлей и пагод, но находим даже целую джонку с мачтой, реями и снастями, устроенную из живых, цветущих ветвей одной и той же сосны. Но не эта виртуозная сторона садовничьего искусства привлекает к себе главное внимание посетителя, а общая картинность и несколько элегическая поэтичность всего этого укромного местечка. Тут прелесть как хорошо, и лучшей дачи невозможно бы и придумать.

Как бы в pendant к ней, на восточной окраине города, между холмами Хигаси-ямы, находится подобный же, но только двухэтажный павильон, тоже с птицей Фоо на макушке, известный под именем Гин-какуджи, то есть “Серебряной Палаты”. Он тоже выходит на красивое озерко, обставленное мшистыми глыбами дикого камня, и тоже окружен роскошным парком. Гин-какуджи был построен Йосимасом, восьмым сёгуном династии Асикага (1449—1472). Это был большой любитель изящных искусств, и когда, наконец, ему надоели и окружавшая его роскошь, и суета сует его блестящего двора, и самое управление государственными делами, он передал последние своим министрам и совету из нескольких высших даймио, а сам удалился в этот укромный уголок и стал вести полуотшельническую жизнь, наслаждаясь природой и чтением своих любимых поэтов. С этого времени династия Асикага стала клониться к падению. Пользуясь таким настроением Йосимаса, удельные князья один за другим стали провозглашать себя независимыми властителями, и один из честолюбцев покусился было даже на жизнь безобиднейшего из сёгунов.
В северной стороне, за Камо-гавой, находится синтоская миа Ками-Камо, то есть Верхний Камо, названный так в отличие от Нижнего (Сима) Камо, расположенного среди рощ и фруктовых садов в северо-восточной части города, на стрелке образуемой слиянием двух рукавов Камо-гавы. Миа Ками-Камо стоит на вершине холма того же имени (Камо-яма), и в ней незримо обитает особый ками, божественный дух Камо, которому завещана от самой родоначальницы царствующей династии, пресветлейший и лучезарнейшей богини Тенсё (солнце), особая миссия — непрестанно, из века в век, и днем и ночью бдеть над микадо, охраняя его драгоценную судьбу. Гора Камо, кроме того, знаменита еще и в летописях японской литературы. Возвышаясь над "Потоком Стрекоз" (северо-восточный приток Камо-гавы), она служила некогда дачей поэту Цжо-меи, который написал здесь свою "книгу хвалений" или од, между коими есть навеянные этим потоком и этою горой и им посвященные. Ижо-меи считается одним из лучших и возвышеннейших древних поэтов.
* * *

Весь вечер мы посветили театрам, которые и здесь, по примеру Осаки, сосредоточены все в одной улице, называемой Театральною. Она освещается громадными фонарями разнообразных форм и цветов, подвешенными к перекинутым через улицу жердям. Театральные вывески, объявления и картины в том же роде как в Токио, а, пожалуй, как и у нас на масленичных балаганах. Обязанности театральной прислуги исполняют исключительно женщины, — они тут и кассирши, и контролерши билетов, и капельдинерши, и буфетчицы, и разносчицы чая и угощений, — это специальная особенность только киотских театров. Прежде всего мы посетили театр пантомим, где весь ход действия декламируется по книжке особым чтецом, помещающимся вверху, на хорах, а актеры только рот разевают да руками размахивают, изображая соответственные чтению движения и жесты. Затем перешли мы по соседству в театр фокусников и видели очень интересное представление с вертящимися волчками и летающими бабочками. Японские фокусники обладают искусством пускать волчки таким образом, что сила их необычайно быстрого вращательного движения не прекращается очень долго, и в течение этого времени с ними проделываются разные замысловатые штуки. Так, один фокусник вертикально устанавливает у себя на носу небольшую палочку и кладет на нее другую горизонтально, удерживая их в равновесии; затем он подводит под вертящиеся волчки две карточки, на которых и переносит их на концы горизонтальной палочки, где они продолжают вертеться как ни в чем не бывало. Но это еще не так мудрено, а вот заставить волчок восходить вверх по наклонно протянутому шнуру или по лезвию подставленной ему сабли и затем пустить его вертеться, не утопая на поверхности воды в налитом доверху стакане, — это, признаюсь, такой фокус, объяснить который я не берусь, хотя все мы видели его своими глазами. При этом вода в пустой и самый обыкновенный стеклянный стакан наливалась при нас же, и никакого обмана тут не было. Мы видели, как вертящийся волчок с помощью все той же подводимой под него карты был переносим на ней на края стакана, как после этого карта осторожно вынималась из-под волчка, и он продолжал на воде свое безостановочное движение. Не менее любопытен опыт глотания сабель. Жонглер берет отточенную как бритва японскую саблю, предоставив предварительно всем желающим убедиться самолично как в ее остроте, так и в том, что в ней не заключается ничего особенного; затем он запрокидывает голову и вонзает в себя через рот клинок до половины, вводя его в область пищевода. Каким образом ухитряется он при этом не поранить себе внутренности, я уже не понимаю. Но самый изящный из фокусов, это игра с бабочками. Фокусник на глазах у публики вырезывает ножницами из вдвое сложенной бумажки двух бабочек-махаонов, сгибает несколько их крылышки и кладет обеих на свой распущенный веер, затем, подбросив их на воздух, он начинает слегка помахивать веером мелкими и частыми майками, и бабочки вдруг становятся как бы живыми. Это доходит до полной иллюзии... Они вьются и трепещутся в воздухе, игриво преследуют и перегоняют одна другую как два влюбленные мотылька, соединяются вместе и вновь разлетаются, то взовьются высоко вверх, то спустятся на веер, садятся на плечо, на подставленную ладонь жонглера и сползают, как бы отдыхая, по его указательному пальцу, то снова вспорхнут и перелетят на горшок с живыми розами, реют над ними, присаживаются на лепестки и, наконец, виясь и кружась, совсем улетают со сцены. Это необыкновенно грациозный и красивый фокус, который вполне вознаградил нас за неприятное впечатление, оставленное зрелищем глотания сабли. От фокусников провели нас в комический театр бытовых сцен и комедий, где мы нашли игру вполне реальную, естественную и веселую; музыка играла только в антрактах или в тех местах, где действо происходит без речей, но реплики актеров не сопровождались ею. За ложу мы заплатили 47 центов, а в других театрах брали с нас только за вход по одному центу с человека. Это уже просто баснословная дешевизна, и потому не мудрено, что здешние театры вечно битком набиты, и представления продолжаются в них чуть не целые сутки. Вообще театры, рестораны, все увеселительные места остаются здесь открытыми всю ночь, до рассвета.»


23-го мая.
Сегодня поднялись мы рано, потому что нам предстояло еще осмотреть дворец микадо, постоянную выставку (она же и базар) предметов местной промышленности, некоторые из наиболее известных магазинов шелковых и парчовых материй и, наконец, совершить поездку по железной дороге в глубь страны, к знаменитому озеру Бива.
Кинри-госе — так называется дворец микадо — находится в северо-восточной части города и занимает весьма значительное пространство. Кинри значит "недоступное место", в некотором роде святая святых, и таковым оно остается и до сих пор не только для европейцев (не запасшихся особым разрешением), но и для японцев, не принадлежащих к числу высшего чиновничества и дворянства. Кинри-госе со своей внешней, соприкасающейся с городом стороны, не представляет ничего особенного. Это просто огромный параллелограмм, простирающийся в длину на 440 и в ширину на 200 саженей, обнесенный оградой, состоящей из тесанного каменного цоколя, на котором возведен несколько покатый деревянный забор, покрытый на всем своем протяжении узенькой двускатной кровелькой из аспидно-серой трубчатой черепицы. За первой или внешней оградой открывается, отступя в глубь двора, вторая, а за второю третья, и все они совершенно одинакового устройства.

В первой из них проделаны семь открытых проездов и семь ворот, из коих шесть покрыты навесами, а седьмые — обыкновенное тори; итого четырнадцать входов. Вторая ограда носит название "ограда девяти ворот", а третья — "ограда шести ворот". В первой находятся жилища низших придворных чинов и дворцовых служителей; во второй — жилища кунгайев или высших чинов придворной аристократии, ютящиеся под сенью громадных плакучих ив и похожие на яски токийских даймио, только значительно меньших размеров. Около них разведены садики со всеми японскими затеями. Самый дворец Го-ce или Го-одсио находится внутри "ограды шести ворот" и там же собственный или семейный сад микадо. Ворота последней ограды следуют в таком порядке: на восток выходят Солнечные и Садовые, на север — Ворота Кизаки или жен микадо, на запад — Кухонные и Чиновничьи и на юг — Полуденные. Все они напоминают собой храмовые портики с массивными, прихотливо-изогнутыми навесами, украшенными фигурной резьбой и остатками позолоты; но ни лаку, ни живописи в них не допускается. Исключение в этом отношении составляли одни лишь Полуденные ворота, которые еще в конце IX века были разрисованы знаменитым живописцем и поэтом того времени Козе Канаоко, украсившим их картинами исторического содержания. Восточные ворота, Хиногомон (собственно, ворота Солнца) — считаются парадными. Фронтон их украшен под дугообразной аркой навеса изображением солнца, окруженного знаками китайского зодиака […]

Итак, вот то "недоступное место", где некогда жил микадо скромнее любого своего удельного князя... Прошел целый ряд веков и поколений, но здесь ничто не изменилось, — по крайней мере, нас уверяют, что все остается решительно на том же самом месте и в том же самом виде, как было в IX и X веках, и даже раньше. Отдельные части зданий, конечно, подновлялись, подгнившее дерево заменялось новым, чинились полы и крыши, освежалась порой окраска и штукатурка, но ни в характере, ни в плане, ни в рисунке зданий ни на йоту не было допущено отступления от первоначального образца. Даже циновки, устилающие полы, сохраняют те самые размеры и тот же узор, какие они имели в XII столетии. Итак, вступая под сень Хиногомона, мы смело можем перенестись на тысячу лет назад и вообразить себя в X веке нашей эры. Какая седая старина, какая почтенная древность!.. За "воротами Солнца" лежит большой "Почетный двор", окруженный крытой галереей, окрашенной в белый цвет с темно-красными каймами. В глубине двора, как раз против ворот, возвышается одинокое продолговатое здание под массивной широкополой кровлей. Пол его приподнят от земли фута на три и держится на бревенчатых брусках, упирающихся в гранитные плиты низкого (не более пяти вершков) фундамента. Две симметричные лесенки в пять ступеней ведут на наружную галерею этого здания, окаймленную легкими перилами. Между лесенками, несколько ближе к левой из них, растет в решетчатой оградке молодое деревцо, — кажется, вишня, и проводники наши уверяют, будто оно "само выросло" в этом месте не будучи никем посажено. Верхняя половина передней стены затянута бумажными ширмами в деревянных рамах, а нижняя совершенно открыта, и только несколько экранов с обоих боков отчасти заграждают внутренность залы. Это Сери-готен, или тронная зала, где императоры принимали визиты сёгунов и давали иногда аудиенции послам чужестранных держав. […] В 1852 году он был реставрирован, а ныне завелось в нем даже и некоторое новшество, — именно, на внутренней стене, как раз против входа повешены в овальных золоченых рамах с коронами портреты нынешнего микадо и его супруги, писанные европейской кистью. Император изображен в общегенеральском японском мундире, а микадесса — в национально-придворном костюме. Что себе думает Ка-мо, великий дух-охранитель, глядя со своей священной горы на такое нарушение тысячелетних установлений!..
Древний этикет Даири не допускал никакой бросающейся в глаза пышности во внешней обстановке жилища микадо, который всегда обязан подражать первобытной простоте своих высоких прародителей. Тем не менее, эта простота стоит очень дорого и в ней есть великая роскошь, только роскошь совершенно своеобразная. Так, например, колонны, балки, полы и перила сделаны из цельного дерева драгоценнейших сортов; на них нет ни красок, ни лаку, — все оставлено в своем естественном виде, но на этих огромных кипарисовых и кедровых балках нет ни малейшего сучка. Извольте-ка отыскать дерево, которое удовлетворяло бы такому почти невозможному условию, и тогда вы поймете, чего стоит каждая подобная балка! Кроме того, роскошь выражается в изящной чеканной работе и отделке бронзовых скоб, болтов, гаек и наконечников, коими скрепляются разные деревянные части этого здания. Тут же, поблизости, находится особое помещение, где хранились государственные реликвии, ныне перевезенные в Токио. Эти древнейшие знаки верховной власти состоят из металлического зеркала Изанами, прародительницы японской династии, меча героя Ямато, кедрового опахала, заменяющего скипетр, и древних знамен Цинму, похожих на бунчуки, с той разницей, что вместо конских хвостов на них развеваются пышные пучки длинных бумажных лент. Все эти реликвии уже более двух с половиной тысяч лет переходят от одного микадо к другому.
Затем нас привели к Когосхо, приемную даймио, которая выходит во внутренний сад. Здесь давались специально аудиенции кунгайям и удельным князьям, периодически являвшимся на поклонение микадо. Зала Когосхо по мере удаления своего в глубину делает три уступа, каждый на одну ступень выше предыдущего. На первом, ближайшем к наружной площадке, помещались при парадных аудиенциях младшие чины двора, на втором — князья второстепенного ранга, на третьем — высшие даймио и кунгайи. Выше третьего уступа находится еще одно возвышение фута в три вроде концертной эстрады. Над ним из-за высоких боковых ширм, напоминающих кулисы, опущена во всю высоту комнаты широкая зеленая штора, собранная из длинных и тоненьких бамбуковых спиц. За этою-то шторой и помещался микадо во время аудиенции, и когда он усаживался на свое место, окутанный пышными тканями широчайших одежд, штора медленно поднималась до высоты его груди, но так, что лицо "Внука Солнца" все-таки оставалось невидимым для простых смертных; сам же он мог созерцать их, как через вуаль, из-за сквозящей шторы.
После Когосхо нам было показано Ога-Кумоншио — библиотека и кабинет микадо. В этой библиотеке по словам наших путеводителей собраны были истинные сокровища древнейшей письменности Китая и Японии, частью перевезенные ныне в императорскую библиотеку в Токио. Книгохранилище Ога-Кумоншио начало создаваться еще в VII веке. […] Рукописные свитки хранятся, каждый особо, в продолговатых ящиках из соснового дерева, с плотно прилаженными крышками. Каждый такой ящик перевязан шелковым шнурком с кисточками и снабжен надписью, обозначающей название сочинения и его нумер по каталогу. Сочинения же, изданные обыкновенными книжками и брошюрами, сохраняются в папковых футлярах, заменяющих им обложку.
Затем нас провели на половину кизаки, то есть микадессы, называемую Цуне-готен. Она отделена от половины микадо стеной и выходит в прелестный сад, клумбы которого наполнены разнообразными и красивейшими цветами. Именно здесь процветала некогда знаменитая в своем роде "Академия Цветочных Игр", коей председательницей была сама кизаки, а членами — остальные двенадцать жен императора и весь высший придворный штат императрицы. В известные дни члены собирались по особому приглашению в этом саду, куда приглашались также известные поэты, писатели, ученые, а равно и сановники императора. Подавалось роскошное угощение и председательница объявляла какую-нибудь тему для словесного турнира. Сначала шли темы отвлеченные, несколько серьезные, а затем легкие, веселые. Кто, например, расскажет наиболее забавный анекдот, кто придумает наиболее замысловатую загадку, шараду, остроумную шутку или напишет экспромтом стихотворение на лирическую тему. Стихи и шарады обыкновенно писались на распущенном веере, который нарочно для этой цели делался из гладко отшлифованного кипарисового дерева, без лака. Затем художники украшали такие веера каким-нибудь легким акварельным рисунком, вроде сливовой ветви, плюща, бабочки и тому подобного, после чего они поступали в академический архив или музей. Вместе с литературными турнирами происходили тут и музыкальные состязания придворные дам и кавалеров. Кроме того, при дворе состояли струнная капелла, балетная и драматическая труппы, цирк бойцов, гимнастов и жонглеров и, наконец, особым родом потехи были еще петушьи бои, — один из древнейших и любимейших спортов Японии.

Обстановка на половине кизаки роскошна. Там повсюду царит мягкий полусвет: нога неслышно ступает по нежнейшим мягким циновкам; парчовые и шелковые драпировки с вышитыми на них цветами, драконами и райскими птицами, местами спускаются с потолка над дверным проходом или альковом; кое-где видны фарфоровые вазы, какая-нибудь лаковая этажерка, поставец или низенький столик, но все это в очень умеренном количестве как бы нарочно для того, чтобы взгляд посетителя, не рассеиваясь по сторонам, мог сосредоточиться исключительно на одной или двух, наиболее достойных внимания изящных вещицах. […]
Тут же, поблизости, находится Нориготен — павильон, куда микадо обыкновенно приходил отдыхать после ванны. Это небольшое помещение выходит в прелестный садик и отличается своими нежными, мягкими циновками, таинственным полусветом, проникающим сюда из-за экранов и спущенных штор, и легкою, приятною прохладой, то есть всеми условиями японского комфорта для сладкого забытья и мечтательных грез. В нескольких шагах от Нориготена белеет среди цветов и зелени садика четырехугольное каменное здание ванны, облицованное снаружи блестящим цементом. Ванна приспособлена как для горячих, так и для прохладных купаний и замечательна особою системой вентиляции, устроенной внизу над самым фундаментом таким образом, чтобы ток свободного воздуха освежал во время летнего зноя все помещение, не делая сквозного ветра. У стен ванны протекает кристально чистый ручеек, вода которого, в случае надобности, наполняет ее резервуар.
Отсюда провели нас в О-нива, или главный дворцовый сад. Он невелик, в сравнении не только с сёгунскими парками в Токио, но и с некоторыми из частных токийских садов при дворцах бывших феодалов. С западной стороны О-нива примыкает к "ограде шести ворот", с восточной — к жилым покоям микадо и микадессы, а с северной и южной сторон его заполняют рощи красивых деревьев, между которыми немало фруктовых. Вся средняя и притом главная часть сада занята озерком с прихотливо извилистыми берегами, где, по обыкновению, сгруппированы все особенности и вся прелесть японской садовой культуры в виде мшистых и ноздреватых камней, крошечного островка с маленькими сосенками и нескольких причудливых мостиков, из коих один извилистый, другой иссечен из мрамора, а третий резной деревянный. Озерко местами красиво подернулось плавучею растительностью, среди которой виднеются чашечки лотоса, кувшинок и водяных лилий. В сравнении с роскошью сёгунских дворцов, все это очень скромно и содержится в довольно запущенном виде; но последнее отнюдь не вредит общему впечатлению: — напротив, эта запущенность придает саду японских властителей несколько грустную, но очень поэтическую прелесть, в особенности когда вспомнишь, сколько веков тут прожито...
Вообще, во всей обстановке дворца нет ничего яркого, поражающего, кричащего о своем великолепии. Скромность и простота — вот самые характерные стороны жилища прежних "Внуков Солнца". […] В одном из дворов находится так называемая Торикаме, бронзовая статуя (вероятно курильница) более двух аршин высоты, изображающая птицу Фоо смысле эмблемы вечного счастья. Хотя Торикаме не отличается тонкостью работы, но она замечательна как одно из древнейших произведений киотского искусства. На ней окончились все показанные нам достопримечательности Кинрогосе, и мы, распростясь с его интендантом, поехали в торговую часть города, взглянуть на магазины шелковых материй, которыми славится Киото.

Магазины эти находятся в центральных кварталах их тут несколько, но все они не велики, особенно в сравнении с токийскими магазинами фирмы Мицсуйя. Нас подвезли к одному из них, на углу двух улиц. Раздвижные рамы и ставни обеих передних стен его были убраны и потому вся его внутренность, как на ладони, открылась перед нами еще с улицы. Это магазин совсем японский, так сказать, старосветский, без малейшей примеси какой бы то ни было европейщины в своей обстановке. Сам хозяин и все приказчики ходят в киримонах, а мальчишки-бойи (английское bоу, в смысле нашего малый, молодец относительно прислуги, вошедшее в употребление во всех языках крайнего Востока) и совсем нагишом, по причине жаркого времени,— одно только длинное полотенце (фундути), приличия ради, перетягивало их бедра. Вдоль обеих задних стен, от пола до потолка, тянулись клетки деревянных полок, наполненные свертками разных материй. Нас встретили очень любезно и пригласили садиться, то есть опуститься на пол, покрытый безукоризненно чистыми циновками. Тотчас же явились неизбежный табакобон с кизеру и угощение чаем, причем сам хозяин, опустившись перед нами, для большего удобства, на колени, любезно заявил через переводчика, что он весь к нашим услугам и благодарит за честь, оказанную его магазину. Вслед затем, по мановению его бровей, двое расторопных банто (приказчики) быстро наложили вокруг его целую груду матерчатых свертков с разных полок, чтобы дать нам понятие об обширном и разнообразном выборе своих товаров. Каждый сверток был тщательно обернут сперва тонким клякспапиром, а затем, снаружи, непромокаемою бумагой в роде пергамента. Столы и прилавки здесь еще не привились и потому торговцы раскладывают и развертывают товар перед покупателем прямо на полу. Делом этим занялись двое банто, а сам акиндо (купец, хозяин) только нахваливал и объяснял достоинства своих товаров, но все это очень умеренно, с чувством такта и собственного достоинства. Когда он замечал, что нам понравилась та или другая вещь, это доставляло ему видимое удовольствие и на лице его отражалось чувство удовлетворения.
Здесь продаются только японские материи и притом исключительно киотского производства. Киото издавна славится своими шелковыми изделиями, между которыми парчовые камки (сая), бархаты (биродо) и крепы (ро) занимают первое место. Говорят, будто прежнее время шелкоткацким и вышивальным делом не брезговали даже высшие придворные чины и представители самой родовитой киотской аристократии. Одни занимались им из любви к искусству, другие — по нужде, так как скромное содержание из ограниченных средств микадо не восполняло их семейных потребностей, и вот их-то вкусу и аристократической деятельности многие материи обязаны своим рисункам и подбором красок. Мода в Японии несравненно более устойчива, чем в Европе, а потому та или другая особенность какой-либо материи, или ее изящный узор, пришедшийся по вкусу потребителям, надолго переживают своего изобретателя, передаваясь в семьях ткачей из поколения в поколение. Из этого, однако, вовсе еще не следует, чтобы Япония довольствовалась исключительно старыми образцами, — нет, изобретательность и вкусы ее ткачей не ослабевают, но эта изобретательность не вытесняет с рынка и материй, сотканных по старинным рисункам, если эти последние действительно хороши и изящны. Благодаря устойчивости моды, здесь нередко богатые парадные киримоны последовательно переходят по наследству от бабушек ко внучкам и правнучкам, и эти правнучки щеголяют в них по большим праздникам совершенно так же, как некогда щеголяли их прабабушки, давно уже покоящиеся на семейном кладбище.
Производство тут исключительно ручное; станок самого простейшего устройства; но тем-то и замечательны эти изделия, что вся чистота и тонкость их выделки достигаются при помощи самых простых, самых бедных средств и почти первобытных приспособлений. В каждом куске такой материи вы видите творческую руку, чувствуете, так сказать, душу ее производителя, то есть именно то, чего, при всей роскоши, материальном богатстве, технических средств, так часто не хватает европейскому машинному производству, — потому что оно машинное.
[…] Цены вообще очень умеренны: от 8-ми до 20-ти иен за кусок около 15-ти аршин. Материи, затканные золотом ценятся дороже, а именно от 20-ти до 60-ти иен; парчи же, сравнительно, очень ценны: есть куски до 200 иен и более; но принимая во внимание роскошь и замечательную искусность выделки высших сортов этого рода, нельзя не сказать, что даже и такие цены не особенно высоки,— они только соответственны затраченному труду и материалу.»
Via
Snow
Давно мы не писали о японских богах. А раз уж предстоит год Свиньи, то и божество будет соответствующее.
Мариси-тэн 摩利支天, санскр. Маричи, почитают и в мужском, и в женском облике. В основном об этом божестве говорится в книгах «тайного учения», например, в «Сутре заклятий бога-бодхисаттвы Мариси» 摩利支天菩薩陀羅尼經, «Мариситэн босацу дарани-кё:». Обряды, обращённые к Маричи, известны и в Китае, и в Тибете.

Мариси на гравюре Утагавы Кунисады Второго из серии «Восемь образов Будды в новом вкусе» 釈迦八相記今様写絵, «Сяка хассо:ки имаё сяэ»:


Это божество на все руки: спутник солнечного будды Дайнити (Вайрочаны), луч утренней зари, повелитель созвездий (иногда его отождествляют с Большой или Малой Медведицами), податель всяческой удачи. Но при этом – ослепляющий свет, повелитель наваждений, покровитель всех, кто скрывается, будь то охотники и воины в засаде, шпионы и им подобные. И он же – защитник от наваждения, опьянения, морока страстей. Изображается Мариси по-разному: с одним лицом, с тремя и больше, часто в образах разных других богов и богинь, что и подобает божеству маскировки. Но неизменно Мариси сопутствует свинья или кабан: могучий, стремительный и часто воинственный. Порой Мариси едет на колеснице, запряжённой семью кабанами, или они всемером идут плотной стаей и несут на спинах его лотосовый помост. А часто божество просто стоит или восседает на спине кабана.



В руках у Мариси бывают всевозможные боевые снасти, среди них почти обязательно – лук, как и пристало лучистому божеству.
В сборнике «Манга» Хокусая Мариси вот такой: при нём лук, меч, копьё и боевой веер.


По преданиям, почитать Мариси начал уже царевич Сё:току на рубеже VI–VII веков; в Токио в храме Токудайдзи徳大寺 хранится образ этого божества, якобы изготовленный самим царевичем.

Современный оберег из храма Токудайдзи

Из знаменитых почитателей Мариси чаще всего упоминают первого сёгуна Минамото-но Ёритомо (XII в.). Он будто бы всегда носил с собой оберег Мариси, потому и уцелел во множестве битв и покушений. Вслед за ним Мариси как воинского бога чтили многие воины и чиновники первого сёгуната в Камакуре. Знаменитый зал Мариси есть в храме Кэнниндзи 建仁寺 в Киото; храм основан как раз в камакурские времена, хотя сам зал более поздний. В XIV веке образ Мариси будто бы носил на шлеме Кусуноки Масасигэ, образцовый воин на все времена. Создавая новый сёгунат в конце XVI – начале XVII вв., Токугава Иэясу перенял от Ёритомо и обычай искать защиты у Мариси. От токугавских времён сохранилось множество изображений божества с кабаном: и свитки работы лучших живописцев, и изваяния. В храме Сэнгакудзи 泉岳寺 в Токио, где похоронены «сорок семь преданных вассалов», место их почитания охраняет Мариси.
При Токугава в большом ходу были каменные стелы с разными буддами и богами, их воздвигали многочисленные тогдашние паломничьи братства и прочие сообщества почитателей разных святынь. Вот каким Мариси выглядит на таких стелах:

Круг обязанностей божества тогда стал ещё шире. Во-первых, Мариси почитали все, кто так или иначе, по праву или без, старался доказать себе и окружающим свою принадлежность к воинскому сословию. Во-вторых, к Мариси с молитвами обращались искатели торговой удачи: в этом качестве богиня со свиньёй появляется реже, чем Дайкоку-тэн с мышами или Эбису с рыбой, и всё же довольно часто. И в-третьих, Мариси стал наставником фокусников, бродячих лицедеев, а потом и одним из покровителей театра вообще, включая и актеров, и зрителей.


Свиток по образцу уже известной нам работы Хокусая

Нэцкэ со свиньями, помимо календарного значения, тоже зачастую подразумевают Мариси и её зверя:




Из «Манга» Хокусая Мариси с кабаном попали на фронтиспис книги Ф.Ф. фон Зибольда «Nippon Archiv zur Beschreibung von Japan» 1831 г.

Здесь в европейском вкусе воспроизведены ходовые персонажи «самурайской» Японии. Зибольд предполагал, что Мариси как-то связан с римским Марсом.

В новейшие времена почитание Мариси воспринимается как часть токугавско-самурайского образа жизни, но во многих храмах обряды этому божеству справляют и сейчас. Отличить эти храмы легко: вместо льва и пса их ворота охраняют каменные кабаны.


И фонтанчик для омовения соответствующий:


И обереги-свинки во вполне нынешнем кавайном духе:


А вот наш старый рассказ про Вакэ-но Киёмаро:, 83 ребёнка и 300 свиней.
Via
Snow
Во множестве корейских исторических сериалов играют в карты тучжон — скажем, в «Лице короля», «Королевском куше» (он же «Джекпот»), «Ильчжиме» и так далее. Карты такие узкие, где-то чуть больше пяди длиной и чуть меньше двух пальцев шириной, из проклеенной бумаги или кожи, без картинок, а только с письменными знаками, на рубашке нарисовано перо. Мне стало любопытно, что это за игра, когда и откуда взялась.

Вот такие — слева старинная колода, справа — современная.

Как выяснилось, годятся эти карты для нескольких игр, но самая распространённая, в общем, хорошо знакома и на Западе — по крайней мере, очень похожие на неё игры, только колода другая. Это — макао и его варианты: баккара, шмен-де-фер, наша «железка» и т.п.; более отдалённые родичи — игры в «очко», «блэкджек» и им подобные. Только вместо двойной европейской колоды используется вот эта: восемь мастей по десять карт, от единицы до девятки в каждой масти да ещё у каждой масти «предводитель» вроде козыря: у масти «люди» это «король», у масти «вороны» — «феникс», у «рыб» — дракон, у «оленей» — «тигр», у «звёзд» — «Полярная звезда» и так далее. Постепенно игра упрощалась: колоды становились в полтора-два раза меньше, очковые карты сделались взаимозаменяемы и их масти уже не учитывались (кроме «предводителей»)… В общем, игра крайне незамысловатая. Называлась она «капо» («габо») — то есть просто «девятка», по выигрышной комбинации. Японский извод этих карт — кабуфуда 株札

Современная колода для кабуфуда

А вот насчёт происхождения игры спорят. Чаще всего тучжон возводят к более сложным китайским карточным играм вроде мадяо, она же «бумажные тигры». Придумали её примерно одновременно с европейскими картами, веке в четырнадцатом — или, может быть, чуть раньше. Тучжон, однако, гораздо проще.

Китайская колода

Но есть и иные, менее вероятные версии: одни возводят карты тучжон к древнему «гаданию на стрелах», другие, наоборот, — к европейским карточным играм, пришедшим через Китай из того самого Макао. Но все сходятся на том, что появились эта колода и игра в Корее в XVII веке, причём не раньше середины его. То есть в «Лице короля», скажем, это несомненный анахронизм, в «Ильчжиме» —допустимый, а «Королевском куше» для этого увлечения самое время… По распространённой легенде, известен даже изобретатель тучжона — и он в дорамах тоже появляется (хотя и не в этом качестве). Это Чан Хён, дядя фаворитки, а потом недолговечной королевы Чан Ок Чон. Якобы, попав в тюрьму, он упростил замысловатую китайскую игру до камерных условий и увлёк ею товарищей по заключению и тюремщиков. Сам Чан Хён там и умер, а игра вышла на свободу и широко распространилась — вскоре её пришлось запрещать, но тщетно…

В сериале «Чан Ок Чон, или Жизнь ради любви» это персонаж незабываемый…

А это — просто по смежности: вполне европейского типа корейская колода «Мирное царствование» (플레잉 카드 ‘태평성대’다) на чосонские темы. Нарядная!




И ещё одна колода. Под видом простого садэбу в белом халате может скрываться кто угодно!

Via
Sign in to follow this  
Followers 0