Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,039

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

0_100716_f623a471_orig.jpg
1
Третьего ноября 1679 года на лобном месте в Эдо был казнён преступник Хираи Гомпати (平井権八): его распяли, закололи пиками и обезглавили. Гомпати было тогда едва за двадцать лет, но вменялось в вину 132 грабежа и убийства в родных краях (он происходил из Инсю:, славного своей бумагой-васи, в земле Инаба), но в основном в Эдо и окрестностях. Скорее всего, на самом деле Хираи Гомпати совершил меньше преступлений — но на попавшегося с поличным и признавшегося лиходея часто вешали все нераскрытые преступления последнего времени. (Обычно это только увеличивало его славу — мы когда-то рассказывали, как знаменитому вору Нэдзуми Кодзо: приписали столько краж, что он никак не мог успеть истратить такие сокровища, и в конце концов прослыл этаким Робин Гудом, раздававшим похищенное беднякам.) Тем не менее похоже, что жертвами Гомпати действительно стало несколько десятков человек. Причём это были не знатные кровопийцы и угнетатели трудового народа (вроде жертв Нэдзуми Кодзо:), а в основном обычные эдоские купцы, мелкие лавочники и приказчики — как раз те люди, которые составляли большинство зрителей театра Кабуки. И тем не менее Хираи Гомпати стал постоянным героем городских повестей и кабукинских пьес, причём скорее положительным — по крайней мере, явно заслуживающим сочувствия и поддержки зрителей. Конечно, преступник был молод и, говорят, очень красив собой, но этого было бы недостаточно. Так как же получилось, что эдосцы полюбили этого злодея?
0_100709_563657b4_L.jpg0_100705_eb3b82b6_L.jpg
Вот каким кавайным красавчиком его изобразил Натори Сюнсэн (в исполнении двух разных актёров). Впрочем, кто у Сюнсэна не красавчик?

Мы расскажем его историю по пьесам и повестям, изредка оговаривая немногие известные достоверные факты, подтверждённые хоть какими-то документами. Основой для пересказа станут две главные пьесы с участие Хираи Гомпати — сочинения Цуруя Намбоку Четвёртого и его любимого ученика Фукумори Кю:сукэ Первого (он же Тамамаки Кю:дзи Первый). Правда, на сцене наш герой прозывался не Хираи, а Сираи Гомпати — такое прозрачное переименование требовалось для всех реальных персонажей благородного происхождения (а Гомпати был из самурайской семьи), живших в последние две-три сотни лет. Но зрители, конечно, прекрасно понимали, о ком речь.
Цуруя Намбоку и его ученики очень любили сплетать, пусть совершенно искусственно, несколько известных сюжетов в одну пьесу: если одна линия провалится, авось другая вытянет! В конце концов, самая известная пьеса Намбоку — «Страшный рассказ о семье Ёцуя на дороге То:кайдо:» — была изначально сплетена с «Сокровищницей вассальной верности», сцены из двух сюжетов шли вперемежку и пересекались на единственном персонаже, второстепенном в обеих историях. Приключения Гомпати оказались сплетены с приключениями Фува Бандзаэмона и Нагоя Сандзабуро:, чью историю мы уже пересказывали давным-давно. А у Фукумори Кю:сукэ основной линией вообще была месть братьев Сога, потому что он писал свою пьесу к Новому году, когда полагалось давать представление об этих героях. Впрочем, что там у него было про Сога — давным-давно никто не помнит, а сцены с Гомпати ставят как отдельную пьесу под назвнием «Сновидения и песни Ёсивары» (其小唄夢廓, «Соно коута юмэ мо Ёсивара», 1816). Есть ещё несколько более ранних пьес XVIII века, но они в основном довольно скучные.
Итак, вот рассказ о подвигах и любви красавца Сираи Гомпати, который был ужасным преступником, но умер, оплакиваемый всем Эдо!

2
Итак, Гомпати родился в самурайской семье в Инсю:, его отец служил местному князю и сын, как положено, пошёл по его стопам. Красавец, храбрец, искуснейший мечник — всё при нём! Но когда Гомпати было шестнадцать-семнадцать лет, произошёл неприятный случай: он убил человека, которого убивать приказа не было. Как это было — рассказывают по-разному. Исторический юный Хираи (как и Сираи в некоторых повестях) вроде бы поспорил со сверстником-сослуживцем, у кого собака лучше; стравили сперва собак, потом взялись за мечи сами, и Гомпати товарища зарубил насмерть. В Кабуки всё одновременно благороднее и ужаснее: родной дядя Гомпати по матери оскорбил его отца, а почтительный сын не стерпел и уложил родича на месте. Так или иначе, оправданий его поступку не было, и Гомпати оставалось или покончить с собою, или уйти в бега. Он считал себя полностью правым и выбрал последнее. И направился, конечно, в Эдо — где ж ещё искать счастья удалому рубаке?
0_10070a_96a4fad6_orig.jpg

Гомпати в зеркале (все гравюры, кроме особо оговоренных, работы Тоёкуни Третьего)

Путь предстоял неблизкий, особенно учитывая, что юношу объявили в розыск как убийцу и приходилось скрываться. И вот однажды вечером, усталый и вымокший под дождём, Гомпати останавливается в придорожной гостинице. Приняли его радушно, он поел и лёг спать, не заботясь о том, как наутро расплатится (денег у него уже ни гроша не осталось, но одет он был в воинское платье, за поясом — два меча прекрасной работы, так что у хозяев не должно было закрасться подозрений). Только было задремал — кто-то его шёпотом окликает; сел, глянул — а это девица-красавица. И коворит: «Бедный юноша, ты сам не знаешь, куда попал! На самом деле это не постоялый двор, а разбойный вертеп, и злодеи, польстившись на твои мечи, задумали тебя во сне прикончить. Так что ты уж лучше удирай, пока не поздно!» — «А ты-то кто такая? Атаманская дочка или возлюбленная?» — «Увы, я злосчастная дочь достойного купца из Микавы. Год назад эти разбойники ограбили дом моего отца, унесли все деньги и меня захватили в плен. Так я у них с тех пор и живу, потому что отец разорён и выкупить меня не сможет. Да и кому я теперь нужна, обесчещенная?». И залилась горючими слезами. «Не горюй, — отвечает Гомпати, — я тебя спасу. Только сиди тихо, пока я разберусь с разбойниками, а то попадёшь ненароком под клинок».
Девушка притаилась, и сам Гомпати притих под одеялом с мечом в руке. И вот в полночь входят десять разбойников, чтоб спящего зарезать — а Гомпати как выскочит, как выпрыгнет, одного сразу на месте уложил, остальных — в горячем бою, разнеся всю гостиницу.
0_100708_996fe38_XL.jpg

А потом вместе с девицей отправился в Микаву и разыскал её отца; тот оказался хорошим человеком, дочку принял обратно в дом, а Гомпати поблагодарил и хотел усыновить. Тот благородно отказался: я, мол, в розыске, не хочу навлечь на вас беду! Тогда старый торговец выправил ему подложные бумаги на новое имя, дал на дорогу три сотни сребреников (удивительно скромная по кабукинским меркам сумма, но купца ведь ограбили и разорили!) и со слезами проводил в путь. И вот наш герой приближается к Эдо, и путь его лежит через то самое предместье, где по обычаю казнят. Но сперва расскажем, как в то время обстояли в театральном Эдо дела с преступностью.
Среди головорезов Ставки можно выделить три силы. Первая — это «золотая молодёжь», самураи из знатных семей и их телохранители, которые бродят по городу, хулиганят, совращают простых горожанок, убивают простых горожан, а те ничего сделать не могу: все судьи-то этим молодчикам родня! Это — главные негодяи во многих пьесах про уголовный мир Эдо XVII века, но в нашей истории они в основном на заднем плане.
Им противостоят «городские рубаки», отокодатэ, защитники обывателей. Были они наполовину бандитами, наполовину наёмниками; сам сёгун некогда пользовался их охранными услугами в своих поездках; а когда настали мирные времена, они стали предлагать свои услуги частным лицам — и благородным, и простым лавочникам, — да так настойчиво, что мало у кого хватало решимости от этих услуг отказаться. А кто отказывался, тот потом крепко жалел. Рубаки из Отокодатэ были при всём том людьми храбрыми и верными своему слову, и горожан от благородных погромщиков действительно защищали, хотя и за плату. Им посвящено множество пьес — от знаменитого «Сукэрокк», где под видом городского рубаки скрывается один из братьев Сога, до «Девицы-отокодатэ». Вожаком этого братства был Бандзуи, или Бандзуин Тё:бэй, историческое лицо (1622-1657), в пьесах это пожилой уже и мудрый мафиози; боевым наставником — поминавшийся выше Фува Бандзаэмон. (На самом деле эти двое никак не могли быть современниками ни друг другу, ни тем более Гомпати, но для Кабуки это неважно — братья Сога вон вообще за четыре с половиной века до того погибли!). Запомним это братство!
0_100794_61301158_orig.jpg

Тё:бэй в зеркале

А третья сила — это обычные уголовники, воры и грабители, зажатые между двумя первыми силами. В уголовных пьесах о том времени они обычно — такое же «пушечное мясо», как и рядовые стражники, и гибнут толпами от рук главных героев. Но и в этих ролях актёрам хотелось хоть как-то блеснуть — и Цуруя Намбоку дал им такую возможность. Следующая сцена ставится отдельно едва ли не чаще, чем другие отрывки из его длинной-предлинной пьесы.

3
Итак, Сираи Гомпати подходит к Эдо. Там у заставы — место казни, выставлены напоказ отрубленные головы преступников, в ближайшем маленьком храме монах на вечерней службе поминает их заблудшие души. А шайка вполне живых разбойников, грязных и оборванных, собралась тут же на совет. Добычи давно не было, но добрый монах даёт им наводку: скоро по тракту в город должен прибыть купеческий скороход-посыльный из Камакуры, он несёт три сотни золотых! Бандиты радостно садятся в засаду — и точно, вскоре появляется посыльный, скромно одетый в чёрное. Атаман, прикинувшись честным трудягой, предлагает ему сесть в носилки и проследовать дальше в них — и разбойники правда вытаскивают на сцену какую-то жуткую развалину, когда-то, возможно, бывшую паланкином. «На то я и скороход, чтобы не в носилках разъезжать, а самому бегать!» — возмущается посыльный, а разбойники только смеются: «ну, была бы честь предложена… Тогда просто выкладывай всё золото, а услуг взамен никаких предоставлять мы не будем. Это ограбление, чтоб ты знал!» Хватают его, вытряхивают деньги и связывают его же собственным нижним бельём, как тюк — в отличие от скромного верхнего платья, исподнее у скорохода розовенькое и голубенькое. «Ой-ой-ой, пропала моя головушка! Хозяин меня убьёт! — верещит бедняга. — Уж лучше я сам пойду в разбойники и присоединюсь к вашей шайке!» — «А ты драться-то умеешь?» — снисходительно спрашивает атаман. «Нет». — «А взнос внести в общак можешь?» — «да вы же всё отобрали… Хотя постойте! У меня есть важные сведения. Только руки развяжите».
Разбойники его развязывают, он достаёт из-за пазухи грамотку: «Вот, извольте!» — «Ты что, издеваешься? — рявкает атаман. — Можно подумать, мы грамотные! Эй, монах! Монах! Прочти, что тут написано!» И монах читает: «Да будет ведомо всем! Князь удела Инсю извещает: злодейски убит мой верный человек такой-то, а убил его родной племянник, Сираи Гомпати, сын Сираи Хэйэмона. По слухам, направляется в Ставку. Удельные власти просят эдоские власти схватить и наказать поименованного негодяя, я же, князь, за поимку обещаю награду, достойную моего рода и имени». Разбойники переглядываются, а скороход им втолковывает: «Этот парень идёт сюда, я его по дороге видел, да не стал в одиночку связываться. Вы его поймаете, получите награду, это и будеит моим вступительным взносом». — «а как его узнать-то?» — «Ему лет семнадцать-восемнадцать, собою хорош — вылитый актёр Канкуро:!» (Зрители смеются: в первой постановке Канкуро: и исполнял роль Гомпати, и они его видели в предыдущих сценах.) — «О, правда красавец! — соглашается атаман. — А ещё приметы есть?» — «Конечно, есть: на его одеже вышит герб в виде знака “и”, как в его прозвании “Сираи”, такой квадратик вроде колодезного сруба». — «о, тогда точно узнаем! Подготовимся, ребята!» И все разбойники вместе со скороходом и с ветхим паланкином скрываются. Совсем темнеет.
Но вскоре те же носилки вновь появляются на сцене: их тащат двое разбойников, переодетые носильщиками, а внутри сидит Гомпати — раз уж у него есть каие-то деньги, он решил въехать в Эдо как приличный человек, а не как бродяга, и принял предложение его подвезти. Но, заметив храм, он из паланкина выбирается и расплачивается с носильщиками: «Я тут помолюсь Каннон, защитнице путников, а дальше уж пешком». Носильщики начинают торговаться, но тут появляются остальные разбойники и разыгрывают ссору с ними: «Вы работаете на дороге, а здесь, в городе — уже только мы имеем право носить проезжающих!» Наконец, всё улажено, накричавшиеся «носильщики» мирно просят у путника закурить — и едва тот достаёт кисет, как выскакивает скороход и тычет в герб на кисете и на рукаве: «Это он! Это он! Вот знак “и”, колодезный сруб!» — «Да, — кивает атаман, — это Сираи Гомпати, разыскиваемый преступник! Взять его!»
И начинается длинный (на десять-пятнадцать минут) танец-бой, один из самых эффектных в Кабуки. В пьесах про войну бывают сражения и подлиннее, но Цуруя Намбоку и первые постановщики решили посоревноваться здесь с кукольным театром, так что получилось нечто макабрическое. Разбойники то окружают Гомпати кольцом, то выходят на поединки или атакут по двое-по трое, то строятся в пирамиду и прыгают на него сверху; сам Гомпати крутится направо и налево, разя мечом и время от времени замирая в эффектных позах.
0_100704_2323f7_XL.jpg

Гравюра Ёситоси

То и дело бойцы в темноте сталкиваются и отскакивают друг от друга. Летят в разные стороны отсечённые носы, уши и руки; вот одному разбойнику отрубили ногу, она пытается удрать из битвы, а хозяин, прыгая за ней на уцелевшей второй ноге, ловит её; вот другому ловкий удар снёс всё лицо (актёр по ходу боя успел надеть маску), и бедняга пытается приладит его обратно… Одного из негодяев Гомпати разрубает пополам — актёр машет ногами на земле, пряча нижнюю половину тела за «трупами», а другой, натянув на голову и туловище чёрный мешок, изображает его нижнюю половину, ещё бегущую в прежнем направлении… Злополучному паланкину тоже не повезло — он тоже рассечён надвое молодецким ударом (кто смотрел корейский сериал «Шесть летящих драконов», тем этот удар знаком).
0_100715_13b9110e_XL.jpg

Опять Тоёкуни Третий — дальше снова все картинки его.

Наконец, разбойники повержены, двое последних и коварный скороход падают на колени, зажимая себе глаза, уши и рот, как три мудрые обезьяны, которые «не видят дурного, не слышат дурного, не говорят дурного», и умоляют о пощаде. И только сразив последнего врага, Гомпати замечает, что на краю его поля боя стоят другие носилки, освещённые фонариком на палке,— похоже, уже довольно давно; носильщики отдыхают, а внутри сидит пожилой незнакомец мужественного вида, одетый как скромный горожанин в чёрное, белое и красно-коричневое. И спокойно окликает: «Молодой человек! Теперь можно мне вас отвлечь?»
«А вы кто такой и откуда?» — учтиво спрашивает Гомпати, переводя дух среди горы трупов. Проезжий отвечает на вторую часть его вопроса с отменной подробностью, описывая стихами, как в действе Но:, весь свой путь день за днём, все места и местечки, которые он миновал на пути в Эдо, и заключает: «…Но нигде прежде я не встречал такого отличного мечника! Покажите-ка свой клинок».
0_100717_e7971a2b_XL.jpg

Гомпати показывает — неучтиво, не передавая меч из рук в руки, а держа его направленным на странного незнакомца. Тот со знанием дела оглядывает оружие, читает клеймо, хвалит снова и клинок, и бойца.
Гомпати пользуется случаем: «Вы, господин, похожи на купца, а у меня в Эдо ни одного знакомого, да и все свои рекомендательные письма я, как на зло, потерял по дороге. Не поможете ли устроиться к кому-нибудь на службу?» — «Почему бы и нет, — отвечает проезжий, вылезая из носилок. — Только сперва приберёмся здесь немного, а то ни пройти, ни проехать!» — и невозмутимо начинает оттаскивать трупы с дороги в кусты. Между делом он спрашивает: «А как вас зовут-то?», и Гомпати отвечает: «Я Сираи Гомпати из Инсю:…» — и только тут спохватывается, что назвался своим настоящим именем. «Похвальная искренность, — кивает незнакомец. — А я — Бандзуи Тё:бэй». (Зрители-то давно его узнали — Тё:бэй во всех пьесах бывает одет одинаково.) Гомпати ошарашен: «Как? Вы тот самый знаменитый Тё:бэй, о котором ходит слава даже в нашем захолустье?» — «Слухи ходят о многих, кто так себя именует, — поправляет его Тё:бэй. — В глуши более известен тот Тё:бэй, у которого длиннющий нос, как у актёра Мацумото Ко:сиро:. В это прославился другой Тё:бэй, мой отец, с глазищами, как у актёра Итикавы Дандзю:ро: Седьмого. Однако недвано его убили, я осиротел и остался единственным настоящим Тё:бэем в городе…» — и, размахивая фонарём, произносит краткую речь, посвящённую красотам и достоинствам Эдо. (А зрители тем временем хихикают: названных актёров они, конечно, уже видели в роли Тё:бэя в других пьесах.)
0_100795_2e779a8c_XL.jpg
Тут свет фонаря падает на окровавленную бумагу, завалявшуюся между поверженных разбойников. «Что это? — подбирает её Тё:бэй. — Прочти-ка!» Он вручает лист Гомпати, сам светит ему фонарём, а тот начинает читать: «Да будет ведомо всем! Князь удела Инсю извещает: злодейски убит мой верный человек такой-то, а убил его родной племянник, Сираи Гомпати, сын Сираи Хэйэмона…»
0_100703_4f8a8c40_XL.jpg

Он осекается, Тё:бэй выхватывает у него письмо, дочитывает до конца, поднимает брови в деланном удивлении: «Так вот ты который Гомпати!» И, поднеся письмо к огню фонаря, сжигает его. «Будешь работать на меня, я положу хорошее жалованье. Похоже, ты ловкий парень». — «буду рад примкнуть к вашему братству», — кланяется юноша. И , после шуточной потасовки с применением всех подручных средств, включая трупы, новые друзья входят, наконец, в Эдо.

(Окончание будет)

Via

Snow

1.jpg.84345cf13ca8827b5e3a5f01e6800bd5.j
Посмотрели корейский сериал «Королева Инсу (인수대비 , «Инсу-тэби», 2011-2012, 60 серий; режиссёр Ли Тэгон, сценарий Чон Хаён). На наш вкус — одна из лучших виденных нами исторических дорам (сагыков), а если брать только разряд «про политику и двор», то, пожалуй, лучшая. Но — на любителя, так что сперва сразу скажем, чем она может не понравиться.
Дорама медленная — хотя чем старше становится главная героиня, тем быстрее для неё и зрителя идёт время. Персонажи действуют неторопливо, подумавши и поколебавшись — и это нарочно: в конце, когда события начинают лететь вскачь, это очень страшно. При этом действие нигде не провисает, независимо от темпа: «пустых» серий или полусерий нет.
Зато нет и многого, привычного в корейских исторических сериалах: ни осад и штурмов, ни красивого фехтования (единственная война проходит за кадром), ни страданий простого народа, ни падений с кручи в реку, ни даже китайского посла (хотя вот корейские посольства в Китай очень даже важны). И, что ещё удивительнее, — по сути, нет любовной истории или историй. О любви говорят много — но очень хорошо видно, что это или просто слова, или очень быстро проходит. Дорама про страсть к власти — и на другое у персонажей страсти уже не остаётся.
А ещё тут туго с положительными героями — безупречных нет вообще, все, кроме уж совсем эпизодических, успевают побыть и хорошими людьми, и отменными сволочами. И вполне закономерно, что полувековой череде бедствий и подлостей, показанных в «Королеве Инсу», положил начало общепризнанно лучший чосонский король — Седжон Великий (и в немногих кадрах, где он появляется лично, он по-настоящему страшен).
2.jpg.29164ae9435f96ffb19e0442fce36c76.j

Седжон

Время действия тут в основном то же, что в «Король и я» — от смерти Седжона до смерти Ёнсан-гуна, с середины пятнадцатого века до первого десятилетия шестнадцатого. Судя по всему, сериалу очень пошло на пользу то, что эту историю Чон Хаён рассказывает уже не впервые — десятью с лишним годами раньше по её сценарию снимался «Король и дождь», пятнадцатью годами раньше — «Чан Ноксу» (а вообще Чан Хаён — это и «Кровавый дворец: война цветов», и «Синдон», и вообще одна из самых опытных сценаристок в Корее).
3.jpg.5a755baab3ecb6f617e1c4168e98d40f.j

Чон Хаён

И, наконец, что ещё может мешать просмотру— это спойлеры. Неожиданностей ждать не приходится — основные события корейский зритель знает из учебника и множества романов и фильмов, меняются только трактовки. Так что когда на экране появляется маленькая девочка, на ней сразу надписан титр: «Сон И, будущая низложенная королева Юн» и т.п.; а закадровый голос диктора поясняет происходящее — включая всякие небезынтересные историко-этнографические вещи, но и предупреждая о многих поворотах сюжета.

А теперь начинаем хвалить. Во-первых, на фоне многих других сагыков этот достаточно точен и историчен: факты не перетасовываются ради пущей увлекательности, даты не подменяются (только разве что два третьеразрядных персонажа прожили на пару лет дольше, чем на самом деле), всё по хроникам — интерес не в том даже, что именно произошло, а почему получилось именно так.
4.jpg.8b46edf65de14a9254c7bf6d374ff4f5.j
Персонажей, соответственно, очень много. Вот схема только с главными и только на первые серии…

Во-вторых, это очень красивый фильм. Костюмёры, декораторы и бутафоры постарались: всё цвета и очертания друг к другу подходят, а если вдруг не подошли — то это не случайность, а сигнал для зрителя. Можно смотреть только ради кадров «персонаж на фоне ширмы», очень частых в «дворцовых» картинах — здесь они изумительно выверены и задают и настроения, и изменения в персонаже, и изменения в обстоятельствах.
5.jpg.9565ba022021e8adf45634ea9f6d1a4e.j
И так во всём. (Разве что свет слишком ярко-электрический, но к этому быстро привыкаешь). И грим очень искусный — не только возрастной (а многих героев мы наблюдаем десятилетиями их жизни), но и по сочетанию одних лиц с другими. И музыка хорошо подобрана. И даже перевод очень неплохой, особенно во второй половине.
В-третьих, сюжет — ни один важный конец не висит, всё обоснованно и объяснимо (вплоть до явлений призраков — в каждом случае понятно, почему какому герою мерещится то, что мерещится). И отдельная радость — следить за симметрией парных сцен и реплик — когда происходит или говорится нечто вроде бы уже виденное, но совсем по-другому. Такие сцены разбросаны по всему фильму — от начала до конца, от танца князя Суяна в первой серии до танца Ёнсан-гуна в последней.
6.jpg.43c3da3d3588a2a7a3c26f10f40174ee.j
И в-четвёртых — персонажи и то, как они играются. В корейских фильмах не так уж редко и главные роли, и эпизодические исполняются равно хорошо, а не в виде «звёзд на фоне массовке». Здесь это доведено, пожалуй, до предела. Тем более, что играть приходится не столько речами (почти все персонажи непрерывно врут или повторяют присущие их положению дежурные формулы), сколько мимикой и жестами, сопровождающими эти их слова, интонациями и взглядами. (В «Король и я», с которым нам трудно не сравнивать этот сериал, так играли только двое.)

7.jpg.f09cdee8c2d2659193f158ac7c34e6cc.j8.jpg.89faa1cae3d111b2d880c9531bb8d535.j
Сериал охватывает почти всю жизнь главной героини — с четырнадцати лет до шестидесяти девяти. И разбит этот срок на четыре отрезка, между которыми «проходит пять (или там десять) лет» — впрочем, пропуски не длиннее в общей сложности, чем показанное на экране. Первый кусок, около двадцати серий — от смерти Седжона Великого до прихода к власти князя Суяна, он же король Седжо. Второй — последние годы Седжо и воспоследовавшая за этим борьба за регентство между его женой (королевой Чанхэ) и невесткой — которая в конце этой части и получает титул «королевы-матери Инсу». (Собственно, правильный перевод заглавия был бы именно «Инсу, королева-мать».) Третий — победа Инсу над свекровью и новая схватка — уже с собственной невесткой, королевой Юн, женою короля Сонджона. И последний отрезок, всего шесть серий — последний бой старой Инсу за власть с собственным внуком, королём Ёнсаном, главным чудовищем чосонской историографии, которое на свою голову она сама создала (начав задолго до его рождения).
9.jpg.8c3a190ea3d241eb34ef4d605172023a.j

И по несколько слов о персонажах.
Главная героиня — собственно, королева Инсу (будем уж звать её так, хотя больше половины сериала она ещё только добивается этого почётного величания). Инсу в юности играет Хам Ынджон (мелькавшая в небольшой, но выразительной роли в «Царе Кынчхого»), Инсу взрослую и старую — Чэ Шира (уже исполнявшая эту же роль в «Короле и дожде», а потом прославившаяся как «Железная императрица»).
10.jpg.c9f2cd0b3b45be2553bdf2a340194083.
11.jpg.30df6612495ac417c10c1a2d9cf0291c.
Её история — это, в общем, рассказ о том, как у умной и чуткой женщины воля (в данном случае воля к власти) одолевают с завидным постоянством и чувства, и ум. Две артистки, играющие Инсу, совсем не похожи друг на друга — ничем, кроме того, как они играют эту вот волю. И то, как изменилась (даже внешне) Инсу за десять лет, на которые была выброшена из политики после внезапной смерти мужа, ставшего поневоле наследником престола, — оказывается вполне убедительно. Лучшие её сцены, пожалуй, — в юности и в старости, в ожидании успеха и в предчувствии крушения.

12.thumb.jpg.7c023af4cb6f31af55271a15a0d

Князя Суяна, а потом короля Седжо, свекра героини, играет Ким Ёнхо (Баян в «Императрице Ки»). С самого начала фильма неустанно повторяется, что Суян — «самый даровитый из двух десятков сыновей Седжона Великого», и этому веришь — хотя он и не совершает лично никаких великих дел, и думают, и убивают, и умирают за него другие. Но он замечательный лицедей, умеет нравиться людям (это самый обаятельный из виденных нами четверых киношных Суянов) — и умирает, когда лишается этого дара, потому что слишком его теперь боятся. В общем, Суян в этом сериале — это вполне себе Макбет, вплоть до скрытых цитат; только Макбет, которому досталось целых две леди — жена и невестка.

13.jpg.94acbf8d8f888e6ca71ee0c97614bfd8.

Вот они обе

Его супруга, королева Чанхэ (Ким Мисук) — тоже женщина по-своему очаровательная, «жуткий характер, но золотое сердце» (как о ней говорит её многолетняя соперница Инсу). С волей у неё тоже всё в порядке, Суян её любит — и боится, как домашнюю львицу, и когда эта «простая, неграмотная женщина» оказывается во главе страны, она очень неплохо с этой ролью справляется. (Инсу её возмущённо вопрошает: «И разве хоть что-то изменилось в стране за годы вашего регентства?» — Чанхэ гордо отвечает: «Ничего, слава Небу!») И хотя бы под самый конец она находит в себе силы примириться с невесткой-соперницей — правда, в основном от усталости.

У самой Инсу примирения не получилось — но её невестка, королева Юн, это ещё более тяжёлый случай. Разница между ними — в десять лет (вполне по истории — это в «Король и я» Юн ровесница мужа, а тут она на девять лет его старше). Её в детстве играет Джин Джихи (принцесса из «Солнца в объятиях Луны» и так далее), а взрослую — Чон Хебин (которая в «Король и я» играла главную злодейку, а в «Чосонском стрелке» — барышню Чой). Внешне эти две актрисы тоже совсем не похожи, но одного и того же персонажа в развитии играют очень убедительно. Маленькая Сон И — живой, очень умный, очень толковый и очень недобрый ребёнок из крайне неблагополучной семьи; а потом ей подворачивается случай, её пригревает придворная дама, чтобы девочка достигла всего, чего сама эта дама достичь не смогла — и кончается всё хуже некуда для обеих.
14.jpg.30930afd046b1822552110b923d8b070.

Юн растёт...

15.jpg.de28582b3c4a1e7e5dd0460f96e0596b.
Юн Сон И очень рано выросла и поумнела — и выросши, у неё остаётся путь только к безумию, губительному для окружающих и самоубийственному для неё самой. При этом вся её риторика (в которую она порою сама верит) — о великой любви. И слушая её, начинаешь понимать, что Инсу (которая любить умеет только выдуманных ею персонажей — живых или мёртвых, с мёртвыми даже проще) — это ещё не худший вариант.

Мужа и сына Инсу (во взрослом возрасте), наоборот, играет один актёр — Пэк Сонхён (во «Владыке морей» он играл главного героя в юности, в «Великолепной политике» — злополучного принца Сохёна).
16.jpg.2bb9d99bef876997e197135fce94bc5c.
17.jpg.86418721e72558ca5bbe73b73de678cc.
Оба персонажа, пожалуй, ближе всего к «положительным» — оба хотят как лучше и стараются поступать по-человечески. И оба ломаются и предают тех, кого больше всего хотят спасти. Старшего это убивает сразу, младший потом ещё десять лет царствует (а правит за него Инсу) и даже умудряется перед смертью спасти-таки своего злосчастного и любимого сына. К сожалению, этот сын — Ёнсан-гун.

18.jpg.41dbe9ab39d8ac0820ffe6ef7a14e09b.
Ёнсан (в исполнении Джин Тэхёна) тут исключительно хорош — пожалуй, только Ёнсан в «Короле и шуте» мог бы сравниться, но в этих двух фильмах они очень разные. Если о талантах Суяна-Седжо мы в основном слышали, то Ёнсан-гун свои таланты показывает — и поэтический, и политический, и другие. Но прежде всего это тот же талант, что у Седжо — он великолепный лицедей. И при этом очень умный человек — за Суяна составляли планы его стратеги, Ёнсан разрабатывает и осуществляет свои замыслы сам, и очень умело. Он одолевает своих врагов одного за другим (и даже Инсу – хотя и не совсем так, как хотел бы) прежде всего за счёт двух вещей. Во-первых, он сам для себя определяет, что такое настоящая власть — это умение играть не по правилам. Во-вторых, он стремителен, он действует быстро и не тратит сил на колебания, и с этим неистовым темпом его противники ничего не могут поделать, они все – из более медленной эпохи.
19.jpg.a2f88253c86dbce6ff1dc19af1c86935.
Это не мешает Ёнсану быть действительно кровавым чудовищем — но при этом совсем иной породы, чем его предшественники. Безумен он или нет — трудно сказать, но если да — то он очень хорошо владеет своим безумием.

Если перейти к особам, не принадлежащим к королевской семье, то первое место среди них занимает, конечно, Хан Мёнхве — главный советник Седжо и Инсу, едва ли не самый умный персонаж в сериале и единственный, кого Инсу хотела бы видеть своим настоящим другом. Мёнхве появляется во всех сагыках про эти времена — в основном как злой гений или кровавый пёс Суяна (как в «Физиогномисте» или в «Возлюбленном принцессы») или как типовой злой министр (каков он в «Король и я», например). Здесь его играет Сон Пёнхо (список ролей которого в исторических сериалах неисчерпаем, даже перечислять не будем) — и его Мёнхве, конечно, много дурного делает, но в одном резко отличается от большинства других персонажей этой истории: ему не нужна власть для себя.
20.jpg.b0725b2a6f79169280a21c1b1035a35c.
Как стратег он, пожалуй, не уступает Самбону из «Шести летящих драконов» — но он никого не направляет волей, а только раскладывает: поступите так — будет вот то-то, поступите этак — получится это и это. Ну нет, иногда вдохновляет, конечно, — но только когда его очень об этом просят. Обаяние и харизма вообще не его оружие — «очень неприятный человек», как его характеризуют в самом начале, и он правда таков, и даже не старается нравиться. А вот кто действительно понравится ему — как Суян или Инсу — для тех он оказывается совершенно незаменимым помощником.
21.jpg.731bc11b38c663f17e3cf61917ada5eb.

Но не орудием: заставить его что-то делать невозможно. И если большинство героев этой истории чем дальше, тем становятся неприятнее, то этот человек – скорее, наоборот. И среди всех них он дальше всех от безумия.

22.jpg.3697b22eb7b094bf7618625dd3143fee.

Любопытно сравнить Мёнхве с его, так сказать, учеником и преемником — Ю Джаквоном. Если из Мёнхве вычесть всё человеческое — получится Джаквон. Его основной двигатель — «меня не ценят», причём никакие чины и должности не могут убедить Ю в обратном. И с момента своего появления он неустанно доказывает прежде всего себе: «я умнее их всех», и губит своим умом кучу народа, предаёт по цепочке всех кого можно, и уцелевает сам. Он переживёт всех, но, кажется, так и не получит чего хотел.

23.jpg.dca8f78d45837fa033a386b52d981892.

У Чан Ноксу, фаворитки Ёнсана, роль маленькая, но неожиданная. Это не просто злодейка, как обычно ей положено, и не «жертва обстоятельств» или «злодейка с золотым сердцем», как ей позволяют иногда. Это, кажется, единственный персонаж в сериале, который с начала и до конца — не боится, никого и ничего. Ни Инсу, ни Ёнсана, ни всего «этого прогнившего мира» — страх из неё уже давно вышибли, а умение радоваться (пусть иногда и жутким вещам) — нет. Интересная получилась девушка — и понятно, почему она Ёнсану приглянулась.

Мы уже говорили, что плохо сыгранных ролей в этом фильме нет, так что всех перечислять мы не осилим. Старый Яннён (старший брат Седжона) и воевода Ким Джонсо, неудачливый интриган князь Анпхён и болезненный князь Имён, сумевший пережить всех своих братьев; злосчастный маленький король Танджон и его девочка-жена, не уступающая прочим сильным женщинам в этой истории; «старая гвардия» головорезов Суяна; послушный двоюродный брат Инсу и её любящий отец, посол в Мин; череда разнообразных алкоголиков — от старого сановника, одного из создателей Хангыля, до матери королевы Юн; даже слуги в доме Суяна и Инсу — все незабываемы.
24.jpg.06ffae368d8e1798af1c5987b753ca83.

Инсу-невеста с отцом

25.jpg.01d409c268a9259dc59c1bb31500f8c5.

Наложницы

26.jpg.78227b0e670a7b7271ee076f32476967.

Танджон с его королевой

27.jpg.001eca987b9841e626552d898f11ddd5.

Старая гвардия

И отдельно — дворцовая обслуга, придворные дамы, фрейлины и евнухи, которых равно не считают за людей ни «добрые», ни «злые» короли, королевы и князья, но живые и со своими характерами, историями и интригами, не уступающими характерам и интригам знати. Кстати, именно тут — единственная пара настоящих друзей в этой истории: дама Пак и здешний вариант евнуха Чо.
28.jpg.5b3fbe1afd4bb075286ced83b4a1195a.

В 1916 году, после успеха «Шести летящих драконов», их авторы собирались продолжить свой чосонский цикл — чтобы за «Драконами» и «Деревом с глубокими корнями» последовала «Вода глубокого потока», как раз про короля Седжо и Мёнхве (последний должен был, понятным образом, оказаться тайным членом Мильбона). Но тут, признались сценаристы, возникла сложность: «Это трагедия, в которой нет положительных героев — а значит, зрителям будет некому сочувствовать… Такая дорама никогда не будет иметь успеха в Корее». В итоге они колебались до тех пор, пока про те же времена на другой студии не начали снимать «Великого принца», и им пришлось переключиться на совсем уж глубокую древность.
29.jpg.f6ef769b37808b1d0fd69b351fc6eaef.
30.jpg.6f0abff858dff08dc4d3e7e266856b43.
Конечно, тут без некоторого лукавства не обошлось — в тех же «Драконах» объём положительных героев был достигнут в основном за счёт персонажей вымышленных. Были и другие пути: «альтернативная история», как в «Великом принце», или перекраивание до неузнаваемости образов исторических лиц, как в «Король и я», где королева Юн вся такая добродетельно-безупречная… «Королева Инсу» отдельно любопытна, на наш взгляд, тем, что там не выбран ни один из этих путей: ни перекраивание событий, ни приукрашивание героев, ни введение хороших людей, которые при всей своей добродетели «не вошли в анналы». Но вот что в «Инсу» некому сочувствовать — мы бы никак не сказали. В какие-то моменты симпатичными оказываются все основные персонажи — а в какие-то все они бывают очень и очень неприятными. И неизменно остаются при этом вполне живыми.
31.jpg.9d81df717241885e0da1a3f7148062ee.

Via

Snow

0_1036a9_8ac23758_orig.jpg

Orientalia et Classica: Труды Института восточных культур и античности. Под редакцией И.С. Смирнова. Выпуск LXIX. История и культура традиционной Японии 10. Ответственный редактор А.Н. Мещеряков. М—СПб: РГГУ, Гиперион, 2017. 440 с.

Вышел юбилейный, десятый сборник этой серии. На самом деле даже двенадцатый, но первые два выпуска не имели номеров и чуть по-другому назывались. В этом выпуске – статья А.Н. Мещерякова про то, как серия была задумана, и указатель статей ко всем сборникам.
А ещё — продолжение записок монаха Эннина о паломничестве в Китай; перевод трактата Догэна «Заклинания дхарани», уже знакомые читателям этого дневника рассказы о мошенниках из «Сборника наставлений в десяти разделах». И замечательная книжка XVIII в. «Эхон ханакадзура»: чтение для всей семьи, с классическими старинными песнями танка, поучительными выводами из них (часто полностью неожиданными), да ещё и с красивыми картинками.
Традиционно много работ по истории японской словесности, несколько материалов по знаменитым местам мэйсё:, новые приключения Хвостова и Давыдова (а также куда более приличного человека, лейтенанта Рудановского), большая статья В.Ю. Климова про восстание 1441 года. И необычно много – по каллиграфии. А также: кино, музыка, открытки, игры сугороку, старые заводы и фабрики Японии, ЭКСПО-70, святилищная геральдика и Ёсицунэ в компании с Манасом и Алпамышем.

Для примера — кусочек из «Эхон ханакадзуры» (перевод А.С.Оськиной):

8. Содзё Хэндзё
Таратинэ-ва
Какарэтотэсимо
Мубатама-но
Вага куроками-ва
Надэдзу-я арикэн


Ах, матушка,
Могла ли ты знать,
Что примет постриг твой сын,
Когда гладила детские
Волосы мои черные.

Когда говорят, что терпеть невмоготу, случаются беды. Если только потерпеть, то и невестка станет свекровью. В мире все меняется день за днем, поэтому нужно терпеливо выполнять свои обязательства. В мире говорят: «Давайте терпеть!» Подобно этому добавляют: «Ведь если сидеть на камне три года, то он согреется».

Via

Snow

(Продолжение; начало см. по метке «Китао Масаёси» )
1.jpg.e07637df4773e76cc3457eaaf65f4280.j

Ещё один «учебник рисования» Китао Масаёси — «Простое руководство к изображению трав и цветов (草花略画式, «Со:ка рякуга сики»). Это сравнительно поздняя книжка (начала 1810-х годов), она будет потолще, чем про рисование животных и людей — и пооднообразнее. Поэтому её мы дадим не целиком, а выборочно.

2.jpg.17235564656d1702e4eef3a539eb317a.j
Предисловие примерно такое же, как к другим «учебникам» — что главное поймать дух изображаемого, а прочее второстепенно…

3.jpg.b41ec87c730e3e9128ccf4a07fa5e57e.j
Все травы и цветы надписаны, но мы переводить не будем — тем более что для некоторых вроде бы и русских названий не установилось…

4.jpg.1eb02dc4bf9a56b44a0e5d81348e39b0.j

Чередуются белый фон и тонированный — день и сумерки. Бумага очень тонкая, иногда рисунки с соседнего листа просвечивают, если нет тонировки…

5.jpg.ec0a3201c309a82733f170448038973b.j

6.jpg.2df6df0f2f5e978ef7097d206ead63ca.j

7.jpg.0c3895f0f64693f8d43973f5261f4158.j

8.jpg.ec13afe8c70f785d14f25a7842b65982.j

9.jpg.61d2ee6e44accdcde32e08e2453c8e6f.j

10.jpg.fc298a2c95e022d412b8c19056928876.

11.jpg.6642ad80675ebf9c813cf7c76f092a95.

12.jpg.08151d9c67beec57e266e3c31de2d172.

13.jpg.da495ab31c02e7ebcdc7fc5b47f1efaa.

Некоторые цветы  ирисы, например,  Масаёси особенно любил и рисовал и так, и сяк.
14.jpg.3dc23e4c17538622c0cfe447a3c42798.

15.jpg.61da26b022eb69e50501918351a2633e.

16.jpg.95da7389143393c2c25f05978a787fb8.

17.jpg.74e34bfa87822ebb13dd4dec124a95f1.

18.jpg.ae5e0feda7deea3f6587455d54bb36fd.

19.jpg.bff7d481a4269f189456da8d04b7cad2.

20.jpg.516b6fdc0aa10218116351c84bcbd0cc.

21.jpg.5477e800c5540270186423af51f6c07a.

Большинство картинок на страницу, несколько — на разворот, а под конец – «мелки пташечки»…
22.jpg.f518c304be07797e7dfdabf150052309.

23.jpg.63365eecd279e670ff969c492f7e2310.

Via

Snow

0_10381f_c8eb4764_orig.jpg

Мидзуно Тосиката (水野年方, 1866-1908) — не самый знаменитый и не самый яркий художник эпохи Мэйдзи. Порою кажется, что у него нет своего лица.Его военные гравюры легко принять за работы Кобаяси Киётика, только ещё лубочнее:
0_10380c_971cdbb_XL.jpg
«Капитан Хигути спасает китайского ребёнка»

Книжные иллюстрации и фронтисписы часто путают с иллюстрациями Томиоки Эйсэна:
0_10380f_81d38e8d_XL.jpg

И даже в его любимом историческом жанре он не слишком выделяется. Мы когда-то писали о серии гравюр «Поучительные примеры решительных поступков», её делали семеро художников, примерно четверть картинок — работы Тосикаты, но отличить их от соседних гравюр других мастеров — задача непростая.
Зато по картинкам Мидзуно Тосикаты можно составить представление почти обо всей мэйдзийской гравюре, пусть и в образцах «второй свежести» (кроме театральных картинок — этой области Тосиката избегал сознательно и упорно).
Почему так получилось и кто такой был этот художник?
Как водится, мы знаем его под одним из псевдонимов (или полупсевдонимов ), настоящее его имя — Мидзуно Кумадзиро:. Родился он в Эдо (совсем незадолго до того, как город переименовали в Токио, в семье штукатура. Когда Кумадзиро: было тринадцать лет, отец отдал его в обучение к молодому, но уже знаменитому Цукиоке Ёситоси. Но вскоре забрал обратно и пристроил к свойственнику, мастеру по росписи керамики. Обосновал он это примерно так: «Наша японская гравюра умирает, спрос на неё всё меньше, и то хорошие деньги дают только европейцы, а им это очень скоро надоест; к тому же они предпочитают всё старинное, а не новоделы. И японцам скоро гравюра не будет нужна: появилась литография и даже фотография, куда уж нам с этими заморскими выдумками тягаться! А вот гончарные изделия — тут никакому Западу с нами не тягаться, по крайней мере на внутреннем рынке они всегда найдут спрос! Вот ты, сынок, этим и прокормишься.» Скорее всего, выражался отец длиннее и красноречивее, но смысл был такой. И всю дальнейшую жизнь его сын прожил под этим приговором: «японская гравюра обречена». Не он один, конечно: тот же Кобаяси Киётика и другие современники тоже этого опасались. Но, кажется, на Тосикату этот страх давил сильнее всего.
Однако через три года юный Кумадзиро: побранился с роднёю и вернулся обратно к Ёситоси. Росписи керамики не бросил — продолжал учиться и ей, да ещё и живопись осваивал под руководством Ватанабэ Сё:тэя. Иероглиф «тоси» (年 или 秊) в псевдониме «Тосиката» достался молодому Мидзуно от главного наставника — Ёситоси.
Когда Тосикате сравнялся двадцать один год, Ёситоси пристроил его иллюстратором в большую газету, где молодой художник и проработал лет семь. В японо-китайскую войну 1894-1895 годов зарабатывал вошедшими в моду батальными картинками — иногда заурядными, а иногда и выразительными:
0_103809_d6cbaa90_XL.jpg
«Бесстрашный генерал-майор Тацуми»

0_10380a_7fd58f1c_XL.jpg
С какой тщательностью прописано орудие на этой военно-морской картинке! (Впрочем, она уже более поздняя, кажется, времён русско-японской войны.)

Сам Мидзуно Тосиката больше всего любил историческую тематику, так что «Поучительные примеры решительных поступков» были для него находкой.
0_10380d_40daadb8_XL.jpg
«Като: Киёмаса в Корее»

0_103810_deb80fbb_XL.jpg
«Монах-поэт Сайгё: встречает свою бывшую жену»

Именно за исторические работы он получил большинство наград на выставках — увы, в основном почётных званий, а не денежных премий.
А зарабатывать приходилось чем только можно. Мы уже видели настольную игру-сугороку работы Мидзуно Тосикаты; приходилось браться и за рекламу:
0_103808_f427e773_XL.jpg

И за картинки на грани приличия:
0_103807_785a7b52_XL.jpg
(и за гранью тоже, но их мы выкладывать не будем).

Но лучше всего кормили газетные и книжные иллюстрации. В стране был издательский бум, выходили всё новые газеты, журналы — и множество книг, отчасти исторические повести, но в основном из современной жизни. Европейский типографский набор уже освоили, а вот с иллюстрациями было сложнее — и обычно в напечатанную на западном станке книгу вклеивалась в качестве фронтисписа вполне японская гравюра на дереве. Длинные романы выходили выпусками, каждый — с картинкой:
0_10380e_76761f1f_XL.jpg

0_103814_5ef9016_XL.jpg

Самым знаменитым (и скандальным) был роман Одзаки Ко:ё: «Золотой демон» (1897) с главным героем ницшеанского толка:
0_10381e_7684baab_XL.jpg

Мидзуно Тосиката всюду был очень дотошен по части изображения одежды — и его оценили издатели журналов мод…Выходили у него всё же и отдельные гравюры, прежде всего исторические, и целые серии. Работал он совершенно неустанно — и к началу ХХ века обзавёлся множеством учеников. И учениц (что тогда было ещё необычно) — на одной из которых, кстати, женился. Самой талантливой из его учениц была, пожалуй, совсем юная Икэда Сё:эн — увы, рано умершая. Наставником Тосиката был, говорят, строгим до тирании, но ученики его любили.
В последние десять лет жизни Мидзуно Тосиката был, по тогдашним меркам, вполне преуспевающим художником. Иногда его даже отпускал страх перед безработицей, которая вот-вот обрушится на него и его товарищей, и он позволял себе отвлечься от работы. Ещё в юности он обучился игре на сямисэне — в том стиле, какой принят для сопровождения пьес в кукольном театре; в зрелые годы он вернулся к этому. Купив новый, более просторный дом, смог себе позволить и достойные развлечения в старинном духе — игру в го6, стрельбу из лука и даже любительские постановки действ Но:. Однако такие передышки быстро кончались, и он снова рисовал, рисовал и рисовал — пока ещё можно, пока ещё кому-то это нужно!
Он умер в сорок два года, в 1908 году — врачи заявили, что от переутомления. Фотографий его, кажется, не сохранилось ни одной; некоторые подозревают, что вот эта гравюра — его автопортрет:
0_103806_7c093b28_XL.jpg

Ну, как знают все читатели наших очерков, японская гравюра на дереву выжила и жива до сих пор. И что бы о них ни говорили, но неутомимые и упрямые труженики вроде Кобаяси Киётики и Мидзуно Тосикаты тоже приложили к этому руку.
В следующих выпусках покажем одну из «исторических» серий Мидзуно Тосикаты — без великих свершений, подвигов и примеров доблести и решительности, а про подчёркнуто мирную жизнь.

Via

Snow

0_ff6ef_43fdbe79_orig.jpg
Когда-то мы писали о мэйдзийских иллюстрированных новостных листках нисики-э. Во времена сёгуната Токугава похожие листки (только что не в качестве приложения к газетам) тоже вовсю выпускались — и тоже рассказывали в основном об удивительных или скандальных происшествиях, достоверных или якобы достоверных, с привязкой к определённому месту и времени.
Потом, через несколько лет или десятилетий, наиболее занятные из этих рассказов включались в сборники соответствующего жанра — по образцу довольно многочисленных китайских собраний «записок о необычайном». А затем некоторые истории начинали кочевать из сборника в сборник. Один такой случай мы и хотели бы сегодня пересказать.
Он пользовался большим успехом и попал в несколько сборников. Самый ранний из них — «Рассказы заячьего сада» (兎園小説, «Тоэн сё:сэцу», 1825 г.; «Общество Заячьего сада» 兎園会, Тоэнкай, — это кружок литераторов, куда входил, в частности, автор «Восьми псов» Кёкутэй Бакин). Следующие изложения — в «Собрании морских историй» (漂流記集, «Хё:рю: кисю:», 1835), в «Сливовых лепестки» (梅の塵, «Умэ-но тири», 1844, сост. Нагахаси Матадзиро: 長橋亦次郎) и примерно тогда же — в «Разных записях из О:сюку» (鶯宿雑記, сост. Комаи Норимура 駒井乗邨). А дальнейшие пересказы уже основывались на этих.
Вот к чему сводится суть. 22 февраля 1803 года на восточном побережье Японии, в провинции Хитати, местные рыбаки обнаружили качающийся на волнах странный предмет, большой и округлый, «как котёл для варки риса с выпуклым ободком посредине». Сперва его приняли за лодку — но таких круглых лодок рыбаки не знали; да ещё закрытых выпуклой крышкой; да ещё сделанных, как они описывали, из железа и стекла. Впоследствии ему подобрали название — «Полое судно» (虚舟, уцуробунэ).
0_ff6f0_6e5c3a6d_XL.jpg
Вот самое раннее дошедшее его изображение (из сборника 1825 года) – перерисовка Бакина из старого новостного листка. А кто изображён рядом с «полым судном» — расскажем чуть позже.

Рыбаки вытащили стренный предмет на берег и осмотрели. Посудина была покрыта чёрной краской (или лаком), с четырёх его сторон в верхней части было по окошку — застеклённому, зарешеченному, все щели законопачены смолой или варом. Нижняя часть была укреплена медными пластинами, расходившимися от дна к ободу лучами.
0_ff6f1_1252d04a_orig.jpg
Картинка из «Сливовых лепестков»

«В таком прочном сундуке, не иначе, должны храниться сокровища!» — решили рыбаки и не без труда раскупорили плавучий сосуд. Вместо сокровищ там обнаружилась очень бледнокожая и очень рыжеволосая (и рыжебровая) женщина, примерно в полтора метра ростом, странно одетая и державшаяся, как показалось изумлённым рыбакам, учтиво и любезно. В руках она сжимала ящик примерно в локоть длиной «из неведомого в Японии материала», и нипочём не соглашалась его отдавать. По-японски женщина не говорила и не понимала.
0_ff6f3_21081c51_orig.jpg
0_ff6f8_60d3cf63_XL.jpg
И «полое судно», и его обитательница на разных рисунках и гравюрах выглядят немного по-разному.
0_ff6fc_6e6c12bb_XL.jpg

Однако одна примета «странного наряда» повторяется часто — это крупные пуговицы. По театру Кабуки мы, впрочем, знаем, что это было важнейшим условным обозначением «европейского платья вообще».

0_ff6fa_6196f5a8_XL.jpg

Впрочем, на картинках девушку охотно одевали и на условно-китайский манер, и почти по-японски.
0_ff6f7_2ff2fa68_orig.jpg

Что ещё находилось в «полом судне», кроме девушки и ящика — неизвестно, может быть, и ничего. Зато на стенках судна были заметны непонятные знаки, похожие на иероглифы, которые немедленно срисовали:
0_ff6f6_43cc9983_XL.jpg
Их до сих пор охотно (и по-разному) пытаются истолковать любители тайн.

Искатели сокровищ были сильно разочарованы. И ещё сильнее напуганы: судя по всему, перед ними был иностранный корабль с пассажиркой, они помогли ему причалить, а ей — высадиться… в общем, совершили государственное преступление! (До «открытия страны» было ещё очень далеко…) Один старый поселянин, если верить «Рассказам Заячьего сада», произнёс такую речь:
«Наверное, эта женщина — заморская царевна, которую выдали за постылого. А она любил другого мужчину; их разоблачили, и любовника предали казни. Царевну же казнить было нельзя, так что её посадили в эту лодку и пустили на волю волн. Если всё это так, то в ящике должна храниться отрубленная голова её возлюбленного! Понятно, почему она им так дорожит. В древности похожие случаи уже бывали… Если начнём сами с этим разбираться, это обойдётся нам в кучу денег и хлопот. Поэтому самым мудрым будет посадить её обратно в лодку, законопатить и пустить по воле волн. Жестоко, конечно, но такова уж её судьба!»
Как мы видим, у старого рыбака был довольно романтический склад ума…
Дальше версии расходятся. В большинстве изводов этой истории так рыбаки и поступили, послушав совета старейшины. В других — и судно, и его обитательницу в сопровождении наиболее уважаемых жителей села отправили по начальству, где следы таинственной находки и затерялись. Уездным и провинциальным властям шум вокруг этого происшествия тоже, разумеется, был невыгоден… Так или иначе, о дальнейших приключениях «полого судна» и его обитательницы ничего не известно.
По мотивам истории, сочинённой старым рыбаком, после опубликования её в сборниках, стали сочинять рассказы и повести, дополняя его предположения разными подробностями. И эти повести тоже иллюстрировались:
0_ff6f9_6936f373_XL.jpg

А с 1925 года (когда отмечался столетний юбилей первого сохранившегося свидетельства в «Рассказах Заячьего сада») и до сего дня время от времени публикуются статьи и книги про «загадку Полого судна».
0_ff6f2_a42e8d75_orig.jpg

Не обошлось и без уфологических объяснений: в море, дескать, упала потерпевшая крушение «летающая тарелка» с пилотом-гуманоидом… Чем хуже заморской царевны с отрубленной головою в ящике? Но всерьёз эту версию, кажется, никто не рассматривает. А что послужило основой рассказа о «полом судне» — так до сих пор и не выяснено.
Впрочем, не могу не вспомнить по этому поводу корейское предание о заселении острова Чеджу:
«Изначально люди здесь [на острове Чеджу] не жили. И вот однажды прямо из земли явились три человека […] Все трое охотились в полях и лесах, одевались в шкуры и кормились мясом. Как-то раз увидели они, что к берегу Восточного моря прибило деревянный ящик, обмазанный тёмно-красной глиной. Эти трое приблизились к нему и открыли, а там внутри обнаружили каменный сундук. Тут же из деревянного ящика вышел какой-то человек в тёмно-красном платье, подпоясанном алым поясом. Тогда они открыли каменный сундук — из него явились три девы в зелёных платьях, а ещё там оказались жеребята с телятами и зёрна пяти злаков. Вот что им сказал человек в красном платье: “Я — посланец из Японского царства. Наш государь породил трёх дочерей и сказал, что в Западном море с главной горы сошли трое, они — сыновья божества и в будущем создадут царство, но у них нет жён. Вот он и повелел привезти своих трёх дочерей вам в жёны, чтобы в будущем вы совершили великие дела.”
Посланец проговорил, тут же сел на облако и удалился, а три человека разделили дев по старшинству и сделали их своими жёнами.»
Были бы в «полом судне» жеребята или хотя бы зерно — может, и судьба его пассажирки сложилась бы счастливее…

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Посмотрели очередной корейский исторический сериал — «Охрана Чосона [в другом переводе — Полиция Чосона], сезон 3» (별순검 시즌3, 2010, 20 серий). В названии, что забавно, неверно почти все — что не мешает этой картине оказаться лучшим корейским детективным сериалом из тех, что нам попадались (не только из исторических, но и «из нашего времени»).
Что с заглавием не так? Во-первых, «Пёльсунгам» — это не «охрана» и не «полиция вообще», а название подразделения — примерно «Следственный отдел уголовного розыска». Это важно, потому что другие подразделения и ведомства этой только что обновлённой на западный лад корейской полиции («Кюнмучуна») в сериале появляются, и отдел, в котором работают герои, с ними то сотрудничает, то конфликтует.
Во-вторых, действие происходит в 1898 году, уже не в королевстве Чосон, а в его преемнике — Корейской империи, она же Тэхан Чегук. И время важно — совсем недавно грянуло восстание Тонхак (показанное в «Цветке маша»), в Корею вторглись японцы, начались реформы — отменили рабство, разрешили христианство, открылись первые биржа и больница западного образца, а на корейское хозяйство всё больше накладывают руку Япония, Америка, Россия и Европа, ожесточённо соперничая и очень раздражая местных жителей. При этом прежнее казнокрадство и борьба партий никуда не делись и страна на грани гражданской войны — королеву убили, король (ныне император) год скрывается в русском посольстве, и так далее. Все эти недавние и текущие события в сериале отражены, играют важную роль в сюжете и чётко показывают, что на экране — уже совсем не старый Чосон. Эта усердно обновляющаяся, но слабая и безнадёжно запаздывающая во всём империя продержится ещё чуть больше десяти лет, до аннексии Кореи Японией.
Ну и в-третьих,на самом деле это не третий сезон сериала, а четвёртый, просто самый первый был без номера. Вот там дело происходило действительно в последние годы Чосона, и снимался он по комиксу-манхве.
Хостинг картинок yapx.ru

Но первые три сезона на русский всё равно не переведены, а команда сыщиков в каждой части — новая (сценаристы и режиссёры тоже менялись), и смотреть «Полицию Чосона 3» можно независимо от предшествующих сезонов. Здесь мы сразу сталкиваемся уже с почти сформировавшимся Следственным отделом, а как он складывался — узнаем только из последней серии.
Хостинг картинок yapx.ru

Вот из кого состоит эта команда.
Старший следователь Син – его играет Чон Хобин, тот, который в «Королеве Сондок» был Мунно; здесь он такой же образцово правильный наставник и руководитель, но получился гораздо живее. Донашивает старую чосонскую полицейскую форму, хотя сам, кажется, не совсем полицейский, а скорее, «служилый вообще», истинному конфуцианцу подобает быть готовым к любой должности. В расследованиях он в основном задает стратегию, распределяет задачи, а сам идёт добиваться от начальства (своего и из прочих ведомств), чтобы не мешало работать. Безупречно учтиво и иногда по-настоящему страшно.
Хостинг картинок yapx.ru Син

Следователь Чо, любимый ученик и возможный преемник Сина. Играет его Ча — О Минсук, отметившийся в «Любови короля» и «Чосонском стрелке». Мастер перевоплощений (от молодого ученого до бандита), самый внимательный собиратель улик на месте преступления. И боец хороший. А кроме того, он молодой, красивый, отвечает за романтическую линию внутри команды. Когда не переодет, ходит в чосонской полицейской форме (такое впечатление, что из запасов Сина).
Хостинг картинок yapx.ru Чо

Следователь Чхве, старый служака, в исполнении Сан Джиру, игравшего в «Царевне Супэкхян», «Воине Пэк Тонсу», «Корейской одиссее» и т.д. Жуликов ловит давным-давно, нигде кроме полиции себя не представляет – и скорее всего, действительно не выживет, сопьется. При всём опыте – каждый раз переживает: как могут люди этакое творить… На нём и докторе в основном держится комическая линия в команде – при том что для кровавой корейской дорамы балагана здесь на редкость мало. Работать в штатском Чхве тоже всегда готов, но берется только за роли простолюдинов. Вместо формы носит вицмундир собственного изобретения, без знаков различия, только шляпа форменная.
Хостинг картинок yapx.ru Чхве
Хостинг картинок yapx.ru

Следователь Со, примыкает к команде уже на глазах зрителя, но почти сразу. Это Мин Чжиа, прекрасная рабыня из «Охотников на рабов», главная героиня в «Истории книжного червя», в прошлом году играла в «Кванхэ». Здесь это девушка из богатой торговой семьи с заграничным образованием и знанием иностранных языков, и всё это охотно ставит на службу делу. Очень любит вести допросы и опрашивать свидетелей. Вообще ей принадлежит традиционная роль дамо, женщины-стражницы для работы на подхвате и для расследований в среде женщин, особенно на женской половине в благородных домах, куда мужчинам заходить неприлично. Но Со этим не ограничивается, и как было справедливо замечено в одной из серий, «у дамо не должно быть такого взгляда».
Хостинг картинок yapx.ru
Как и Чхве, форму себе придумывает сама, но более нарядную и разнообразную. Понятно, что романтической линии и она не избежала.

Эксперты: доктор Пак и его супруга Хан (его играет Ли Дуиль, мелькавший в «Воине», её Ли Чжеын из «Земли» и «Ён Кэсомуна»). Доктор успел освоить и традиционную медицину, и немного западную, а жене его достаются все физические, химические, графологические и прочие исследования. Тут был большой соблазн опередить время, но вроде бы в этой лаборатории пользуются действительно известными тогда, да и на ту пору не самыми передовыми методами. Главная проблема этой пары – что оба люди увлечённые, времени на хозяйство и семейную жизнь постоянно не хватает. Ну, и Чхве их то и дело доводит.
Хостинг картинок yapx.ru Эксперты

Хостинг картинок yapx.ru


У каждого в команде, как и положено, есть своё прошлое, иногда драматическое или таинственное, с подробностями, всплывающими по ходу дела — но именно по ходу дела, очень умеренно, не отбирая время у основных, детективных сюжетов. А сюжеты, как в таком поджанре и положено, самостоятельные в каждой серии (только одно, самое хлопотное дело, занимает две) — но не изолированные друг от друга: некоторые персонажи из ранних серий оказываются задействованы в последующих, иногда довольно неожиданным образом. И сценарий очень плотный и чёткий: ничего лишнего, на внесюжетные пафос, лирику и шутки отводится места по минимуму, все концы с концами сводятся образцово, и нам в большинстве случаев не удавалось на середине серии угадать, кто преступник и как он провернул своё злодеяние. В общем, сценарист (Кан Хёнсон) большой молодец. (Особенно если сравнить со сходно построенным сериалом того же времени про «чосонского сыщика Чон Якъёна», где балаган отнимает половину времени, и собственно расследования из-за этого оказываются вынужденно примитивными или скомканными…)

Преступления разнообразны и не повторяются даже частично. Завязкой дела может служить и смерть участника международного чемпионата по бадуку прямо над доской, и обнаружение не пальца, а целой ноги военного инженера, и целая деревня повешенных, и похищение ребёнка американского посла, и захват в заложники министра, и биржевое мошенничество — и сплошь и рядом оборачивается всё это совсем не тем, чем кажется в начале. А вот число мотивов ограничено, в основном это месть, корысть или страх (преступлений любовных, например, по сути нет). Зато в том, что та же месть может быть очень и очень разной, сыщики и зрители убедятся весьма быстро.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
И очень понравилось, как показан «дух времени». Мир вокруг персонажей в последние годы менялся так быстро и резко, что жить получается только сегодняшним днём: планы на будущее и соотнесение настоящего с уроками прошлого равно бесполезны. (И это прекрасно сочетается с тем, что «по техническим причинам» в каждом сезоне «Полиции Чосона» команда новая — дольше чем на год не удаётся задержаться даже самым умелым и самым любимым зрителями сыщикам. Режиссёры и сценаристы, впрочем, менялись с той же скоростью…) Что будет завтра — не пытается угадать даже стратег Син; а когда сыщики сталкиваются с противником, который продолжает жить событиями пятнадцатилетней давности, им очень трудно приноровиться к такому обороту (и именно тут они едва не сложили головы…) Соответственно, всё новое, что требуется освоить, чтобы управляться в этом бешеном настоящем, приходится осваивать быстро и не отвлекаясь от основной работы.
Анахронизмы, конечно, есть (особенно что касается европейских платьев), но они не особенно мешают.
Хостинг картинок yapx.ru

Три вещи, которые в этом сериале могут не понравиться. Во-первых, боевые сцены здесь — едва ли не самые условные и неубедительные (кроме, пожалуй, одной перестрелки). Это нарочно: дорама не про боевиков, а про следователей, которые головой работают куда правдоподобнее, чем руками и оружием. (Вообще-то сыщикам Пёльсунгама по штату вообще оружия не полагалось, но уж совсем без него обходиться в этой каше получается только у половины команды…)
Во-вторых, степень натуралистичности всяких ран, язв и трупов: их много, они показаны во всех подробностях, но выглядят как учебные муляжи или как иллюстрации к учебнику судебной медицины — тоже потому, наверное, что героям ужасаться или чувствовать отвращение некогда.
А третье и самое печальное — это перевод: он единственный (только для первой пары серий есть альтернативный), он очень косноязычный и порою с прямыми ошибками, и некоторые места мы понимали только за счёт общего представления о времени и месте действия. Хотя в целом — всё равно понятно. Но если кто-нибудь когда-нибудь переведёт этот сериал заново — немедленно сядем пересматривать. А уж если и до предыдущих сезонов у переводчиков руки дойдут — совсем интересно будет сравнивать.
Хостинг картинок yapx.ru
Из западных сериалов, которые мы видели, это больше всего похоже на первый сезон «Улиц Потрошителя». Только сюжеты еще крепче сбиты и сложнее построены. Между прочим, в участке Пёльсунгама весь фильм ходит из рук в руки английская книжечка, повесть Конан Дойла «Знак Четырёх» (при том что прочесть её может только Со, худо-бедно разбирает Син и пытается учить по ней английский Чо). Но урок из неё умудряются извлечь даже те, кто не прочёл.

Via

Snow

(продолжение. Начало: 1)
1.jpg.5f518f959179657eddeac47ef5a2aea6.j

2. Безлюдные виды

На доброй половине гравюр Касамацу Сиро: людей (и животных) нет — пустынные пейзажи, со зданиями или без. Лишь изредка мелькают крошечные, как муравьи, человеческие абрисы.
На почётном месте, конечно, виды Фудзи.
2.jpg.396192e5635591a16d80f3d6e7c6da9c.j

3.jpg.162e09bec26276bef7f5da049890edcc.j

А в основном — лес, река, горы, маре, пустынные городские улицы…
4.jpg.2121bea4d4c59fb0e1338796e24bc942.j

5.jpg.3aa7c790e7fc7de136edb95e90cf8f47.j

За окнами свет — дома обитаемы, но жителей не видно.
6.jpg.80e985f82e07d58608d5fcf061ccc95c.j

7.jpg.5edcd2032733492d940b08b5ebf2e61b.j

8.jpg.78b3cae9df519f42af013061e9df949d.j

Моря, кстати, не очень много. Но есть.
9.jpg.29487e448e40ff492cdb8ce2403da717.j

10.jpg.02dfebcde295ea498ffbd00d4227a3c7.

11.jpg.12c71350411189e47c62e1bdacc44a1e.

В основном — Токио и окрестности, но не только:
12.jpg.c61d877d97d89ce9d3eb71d52320a17e.

13.jpg.6e8f3e2fc5c1afe82b22b4a9fcea8df4.

Парк Уэно и Синобадзу особенно любимы.
14.jpg.63bbd07ce6b95ffd54e54c95c840c0d7.

16.jpg.be0aa01c905aad1d06d4edee69c65b84.

17.jpg.dd7b02c707e5bf08adf9aa666d27a8ad.

Тоже присутствие людей несомненно, но их не видно:
19.jpg.1d3874e472f40eddc407d4cb2c5de44e.

А тут люди вполне присутствуют — но не как участники, а как наблюдатели:
20.jpg.749dcdabb60755960e3533ac3222004a.

Знаменитые храмы тоже иногда выглядят соверщенно пустыми:
21.jpg.708d751e1230a19f8db723c099bebcbe.

А особенно Сиро: любил мосты. По которым у него тоже очень редко кто-то идёт.
22.jpg.be58c2703eb5c5d4b88471d3468217b2.

23.jpg.fb8606e30495daf73a8f75fe332889fa.


25.jpg.7682fd3a46db0a1143905a0474b5ba41.

26.jpg.37c3d3466246cb73519432b5e1365913.

27.jpg.b041928c35b65ada0699478f43dcf677.28.jpg.d4b19ce184b9fac06b3e77fd522a8a34.

И в более поздних работах — то же:
29.jpg.57f6077ba1eb00cc5accbf42a4b52717.

30.jpg.0664c3fa9764eeb6680b6b2f20114a92.

Интерьеры тоже обычно — без обитателей:
31.jpg.1bc7ab8420aedddf362ec9b16bb7634d.

32.jpg.70d61e756e49e0ecf0fec5e8d64dbf21.

А картинки с людьми (а также богами и буддами) – в следующий раз.

Via

Snow

(Окончание. Начало здесь)

Чайки на заставке — с едва ли не самой известной «птичьей» гравюры Ватанабэ Сэйтэя. Это, между прочим, тоже было новинкой: насколько обычны были чайки на европейских маринах, настолько редко их почему-то изображали японцы.
1.jpg.f7a63319d2a3b51762ac9b1a772bfeaf.j

И столь же часто воспроизводятся эти его цапли:
2.jpg.726e3f18472bf6fbcce923ef1db372a2.j

3.jpg.a76f907049e63a88f5169cb868b9aab8.j

Ещё журавль и цапля:
4.jpg.2a5851d3fc79fe6f505054075ce2f6bd.j

Ещё водные птицы, помельче — кулики да вальдшнепы:
5.jpg.765d279c28cd6fccdb614a64581184d4.j

6.jpg.cae6579bc56982a3ca153cfc792368d3.j

Чибис, кажется:
7.jpg.12ab8aff7b7728726f66072e6ef0cf4e.j

Голуби у него обычно рядом с чем-нибудь вертикальным — стволом дерева или каменным фонарём:
8.jpg.33e534de199b564bf2c2ddaddc907cc8.j

9.jpg.507dc73ac147e478122d1e3d9f0a39a6.j

Куры и утки:
10.jpg.0cd8b0e162b490cdf4691d6aab5e4407.

11.jpg.87a154d7564991e3d0aa13ca3ed2c3c4.

12.jpg.622414e8481d4b5f6ec7e57afcb5a17b.

Ворон — ранняя работа:
13.jpg.d44b458ca68129043911781bdf62b9a4.

И более поздний, резко «кадрированный» и очень, на наш взгляд, выразительный:
14.jpg.fe2025fdc23f02417ab868a04384efcb.

15.jpg.9f9b5d8c0fc2eb2a5d2b5e1dc805a680.

И множество парных «цветов и птиц» — как эти камышёвка на бамбуке и трясогузка на клёне:
16.jpg.6bdccb933538e4f98f311b51eb0e700f.

Иногда по четырём временам года — как эти:
17.jpg.aab009da52b5bb5034247dbe760caed3.

18.jpg.b0ab1d5ce03e49aaeda2da6a716e0d36.

Мелкие крапивники:
19.jpg.438c51a0468f8bfed47fe9103b3cd900.

Воробышки:
20.jpg.be4d395b1c5b56c4492f3ef3eb92d035.

21.jpg.c3a5519582642baea793165d14bd2e70.

Некоторые картинки делались в двух вариантах — скажем, «Светлая ночь» и «Тёмная ночь»:
22.jpg.0e815fdb8498da6f8a6ee7b005064bb4.

Эта птичка на иве уселась:
23.jpg.57cde643311f818bd642b65ce1ae801e.

И так далее, и тому подобное…
24.jpg.0d692ba8074fc1af17289613a4c321c1.

Есть и растения без птиц — как эти валериана и чертополох:
25.jpg.1363587bac25853d78db8e67940ec8e0.

26.jpg.09f2027596fc42827054555d5125f521.

Или тыква:
27.jpg.b0309d312be7532867eb09c6134dc97b.

Или хризантемы парные:
28.jpg.0032db495a5e1c94a6cd4525e197345c.

А иногда вместо птиц — насекомые:
29.jpg.f3dddf931d61fb03c72784abc38c3e4e.

30.jpg.b2e41f3a51fdadcbdeff792b839dd1a3.

Или даже лягушки:
31.jpg.fa959a92511ce2b565fd4dff9aa0804c.

Ватанабэ Сэйтэй успел выпустить с полдюжины альбомов «цветов и птиц». Умер он в 1918 году. У него были официальные и неофициальные ученики — но почему-то не в главном его жанре. Мидзуно Тосиката (умерший на десять лет раньше учителя) рисовал всё что угодно, но «цветы и птицы» явно не были у него любимой темой. А Кабураки Киёката (переживший наставника на шестьдесят лет) прославился в основном своими японско-европейскими «красавицами». Но среди художников следующего поколения, не числившихся учениками Ватанабэ, но рисовавших в жанре «цветы и птицы», его влияние очень заметно…

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru В 2014 году вышел сериал «Чон Доджон» (сценарист — Чжан Хёнмин), а через год — «Шесть летящих драконов» (режиссёр — Син Кёнсу); обе ленты были примерно об одном и том же — как создавалось в конце XIV века королевство Чосон. А в этом году те же режиссёр и сценарист объединились и выпустили сериал о том, как через пятьсот лет Чосону пришёл конец. По-корейски он называется «Цветок маша, или Человек, стань Небом» (녹두꽃 - 사람, 하늘이 되다, 40 получасовых серий), по-русски — «Угымчхи: Цветок маша». На наш глаз, получилась очень достойная лента, парная к «Драконам». И, как и в случае с «летящими драконами», название нуждается в пояснении.
Сериал снимался к 125-летней годовщине восстания Тонхак, начавшегося как крестьянская война и постепенно ставшее войною национальной, прежде всего — антияпонской. Тонхак, «Восточное учение», было придумано за тридцать с небольшим лет до того — его основатель Чхве Чжею в пору Опиумных войн насмотрелся на успехи европейцев, счёл, что их сила в их религии и создал собственную, которая смогла бы «Западному учению» противостоять. Получилась такая смесь буддизма, даосизма, конфуцианства, христианства и социализма. Чосонским властям она не нравилась, зато у «маленьких людей» имела огромный успех. И в 1893 году рвануло — началось крестьянское восстание под знамёнами «Восточного учения» (в сериале эти знамёна мелькают постоянно). Первое выступление подавили довольно легко, но на следующий год повстанцы-тонхак снова поднялись по всей стране. Главою их был Чон Бонджун, в прошлом мелкий чиновник, со ставкой на юге, в провинции Чолла. На этот раз бунтовали не только крестьяне, но и торговцы, и мелкие дворяне и чиновники; король Конджон направил против тонхак войска — повстанцы их разбили и раз, и два. Королевский генерал запросил союзнической помощи у Китая, был прислан вспомогательный корпус — и это оказалось роковым. Повстанцы заключили перемирие со столицей (тем более что и правительство сулило уступки их требованиям — позволило создать уездные органы самоуправления под названием чипкансо, — и Чон Бонджун был тяжело ранен). Но в столицу уже вошли японцы, так как высадка в Корее китайских войск противоречила международному договору. Китайцы быстро убрались обратно (что им не помогло — всё это послужило поводом для начала японо-китайской войны) — а японцы остались «защищать чосонский престол». И защищали так, что тонхак через пару месяцев снова поднялись.
Хостинг картинок yapx.ru
Так это выглядит в сериале

Угымчхи — это место близ Конджу, где тонхак попытались дать решительное сражение королевским и японским войскам — и оказались разгромлены наголову: численное преимущество было за ними, но бамбуковые пики и фитильные ружья столкнулись с пушками, пулемётами и винтовками, с предсказуемым итогом. Ещё некоторое время тонхак сопротивлялись то тут, то там — но проигрывали снова и снова, Чон Бонджун попал в плен и был казнён вместе с несколькими другими вождями.
Хостинг картинок yapx.ru
Единственный сохранившийся снимок Чон Бонджуна — уже в плену. В сериале он хорошо обыгран.

Уцелевшие тонхак отказались от попыток полевых сражений и перешли к партизанской тактике, объединившись с новым движением Ыйбён — уже не классовым, а просто антияпонским.
Хостинг картинок yapx.ru Памятник героям Тонхак

Что до учения Тонхак, оно никуда не делось — хотя и сменило через десять лет название; теперь оно называется «Небесный путь», Чхондогё, в нынешней Корее к нему принадлежит около 4 миллионов человек (большинство, естественно, — в Северной Корее,— там даже политическая партия на основе «Небесного пути» создана!)
Хостинг картинок yapx.ru Это про Угымчхи; а при чём тут «цветок маша», он же мунг? Дело в прозвище Чон Бонджуна — Генерал Маш: он был невелик ростом, плотного и округлого сложения, как боб. А последователи Генерала Маша охотно называли своё восстание «порою цветения маша» — маш сеют, чтобы восстановить плодородие земли, а в переносном смысле это можно понимать как возрождение страны. Из маша делали крахмал, а из крахмала — «стеклянную лапшу», фунчозу; в детской песенке пелось:
«Птичка, птичка, синяя птичка,
Не садись на машевое поле:
Если осыплются цветки маша,
Крахмальщик будет плакать!»

После поражения восстания по этой песенке (с заменой последней строчки на «Я буду плакать» бывшие сподвижники Генерала Маша опознавали друг друга. Песенка эта («Сайя, сайя, паран сайя…») проходит через весь сериал — и она страшно привязчивая.

Хостинг картинок yapx.ru
В этой истории о конце Чосона множество отсылок к «Шести летящим драконам», но сценарий гораздо плотнее — благо действие охватывает не четверть века, как в «Драконах», а неполных полтора года. А главное сходство — в том, что, как и в «Драконах», главные (да и многие второстепенные) герои меняются и развиваются, иногда довольно неожиданным, но вполне логичным образом. А этим может похвастаться далеко не каждый корейский сериал.
Главных героев — три, и они воспроизводятся на большинстве афиш:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Как и положено в историях про гражданскую войну, здесь есть «два брата – один белый, другой красный». Кто из них окажется на какой стороне — решается на протяжении всего сериала (один из братьев делает выбор чуть раньше, другой — чуть позже, но насколько эти выборы окончательны, неясно до последних серий). И это убедительная пара по-настоящему любящих друг друга братьев — едва ли не лучшая из попадавшихся нам в корейском кино. Старшего брата Игана (неполноправного, от наложницы) играет Чо Чжансок — тот, который в полнометражке «Физиогномист» исполнял роль незабываемого шурина главного героя. Младшего брата Ихёна, «законного», играет Юн Сиюн (главный герой из «Великого принца»).
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

В виде исключения, любовного соперничества между братьями не возникает — хотя и у того, и у другого непростые отношения с главной героиней, купчихой Сон Джаин (её играет Хан Ери — она же в «Драконах» была чудо-фехтовальщицей Чок Согван). Она взрослее и самостоятельнее их обоих, и выборы ей приходится делать даже чаще, причём очень разные и на первый взгляд непоследовательные. Но на ней — ответственность за большое объединение торговцев, и об этом она не позволяет себе забывать ни в каких обстоятельствах. И в зависимости от этих обстоятельствах она оказывается совершенно разной в соседних сценах.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Именно её мечте (а тут, разумеется, мечта есть у каждого, как в корейском кино и положено) о «стране торговцев, где не рис порождает деньги, а деньги порождают рис» суждено сбыться вполне, пусть и через десятилетия, — но самой Джаин от этого легче не приходится.

Хостинг картинок yapx.ru
Схема с основными персонажами; заметно, насколько тут негусто с "про любовь".

«Старый мир» олицетворяют двое. Один — это дворянин-конфуцианец Хван, учитель Ихёна и старший брат его возлюбленной, жёсткий, принципиальный — и принципы его заводят иногда в совершенно неожиданные места (играет его Чой Вонъюн, воевода Кэбэк из «Королевы Сондок»). А другой — Пэк, отец обоих братьев (его играет Пак Хёкквон, в «Драконах» он исполнял роли братьев Киль Тэми и Киль Сонми).
Хостинг картинок yapx.ru Это — выскочка из крестьян, разбогатевший, ставший уездным «канцеляристом» (то есть «чиновником вне разрядов») — жалованья ему не платят, ибо казна пуста, но власть у Пэка оказывается такая, что именно он ставит и сваливает начальников уезда. (Как обычно, в переводе именно с должностью уездного начальника беда — чаще всего его именуют «окружным судьёй», но иногда почему-то и «наместником».) Его цель — за два поколения выйти из грязи в князи, а мечта — стать «отцом министра». Старшего сына, прижитого от служанки, он растил как боевика и одновременно — смену себе в добывании для семьи денег; а младшего прочил в те самые министры и даже устроил ему обучение в японском университете. Семья Пэк в сериале — самая большая: у папаши Пэка, кроме двоих сыновей, есть и дочь, и зять, и жена, и служанка-наложница, не говоря уж о приспешниках и челядинцах. И именно в этой семье меняются по ходу действия практически все — кроме самого Пэка. Он — с начала до конца вполне себе чудовище, но смотреть на него так же увлекательно, как на Киль Тэми…
Хостинг картинок yapx.ru
Часть семьи Пэк в разных сочетаниях

Очень характерен дом Пэков — явно не построенный ими, а купленный, когда деньги появились, богато убранный и изящный, но тёмный и ветхий. Впрочем, ветхость — это постоянная тема всей картины: обветшал весь Чосон, и видно, что недолго ему осталось. А вот свет в разных местах и в разных сценах — очень разный; с ним тут играют так искусно, как обычно у корейцев не в сериалах, а в полнометражных фильмах. А что до дома Пэков — это последний «персонаж», который, после многих преображений, гибнет в этом сериале. Он, кстати, не единственный «неодушевлённый персонаж» со своей судьбой: такими оказываются и винтовка, и кожаная перчатка… А ещё — спички: заморская диковинка и символ прогресса (не компас, не телескоп и т.п., как в других сагыках), со всей их полезностью и пожароопасностью.

Хостинг картинок yapx.ru Героиня, Джаин, тоже не сирота — собственно, главой союза торговцев является её отец: хотя он старый и больной, но от этого не менее волевой и жуткий (между прочим, и отец, и дочь — христиане). А первый после них человек в этом союзе торговцев, правая рука не то отца, не то дочери — старший приказчик Чхве Докки; он тоже появляется уже в первой серии и проходит почти через весь сериал. Играет его Ким Санхо, сыгравший множество второстепенных (часто полукомических) ролей, в том числе и в исторических фильмах; эта — лучшая из тех, что мы видели, и при всём балагурстве персонажа — серьёзная и сильная. И он — тоже герой с прошлым (на этот раз — военным), и продолжает меняться по ходу истории…
Хостинг картинок yapx.ru
Один из моих любимых диалогов — как раз у него: Докки говорит Чон Бонджуну: «Неужели ты меня узнал?», тот отвечает: «Как не узнать человека, который дважды меня чуть не убил!»

Хостинг картинок yapx.ru
Собственно, роль Чон Бонджуна, вождя повстанцев, — едва ли не самая сложная: в такой юбилейной картине легко было свести её к голому пафосу. Не свели. Если уж сопоставлять с «Драконами», то это — здешний Самбон, и тоже ходит в белом пальто — только не скромном халате учёного, а в крестьянской стёганке. И даже некоторые мизансцены у него те же, что у Самбона в «Драконах» — только его задача разрушить то, что когда-то строил Чон Доджон.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Он невероятно обаятелен — вполне видно, почему за ним люди идут под пулемёты, — но временами и жуток не меньше, чем «люди старого мира».
Хостинг картинок yapx.ru
Играет его Чой Мусун, на второ- и третьестепенных ролях мелькавший и в «Возлюбленном принцессы», и в «Императрице Ки», и в «Воре, который украл народ»; но тут его роль — центральная, и он с ней справился отлично. И в штабе его, надо сказать, мелькают лица из «Драконов».

Рядовые повстанцы тоже хороши. Собственно, среди них не так много тех, кто действительно умеет драться, и те, кто умеют, объединены в один отряд, судьба которого прослеживается на протяжении многих серий. Очень разные люди, хорошие и плохие, и ко всем ним привыкаешь: тут и мясник, и дочь охотника, и вор, и монах (монаха, разумеется, играет Ан Килькан, он же Чхильсук из «Королевы Сондок»), и другие… И то, как редеет этот отряд, очень хорошо показывает ход войны.
Хостинг картинок yapx.ru

А на противоположной стороне — высшие сферы: король Коджон, его отец, тэвонгун, королева Мин, чосонские генералы, японские послы и руководители…

Хостинг картинок yapx.ru
Кстати, предупреждение: этот сериал не для приверженцев королевы Мин — хотя сыграна она здорово, но в её соперничестве с тэвонгуном авторы сценария явно на стороне последнего. И зрители, благо играет его Чон Кукхван (маршал Чхве Юн из «Драконов», Эль-Темур из «Императрицы Ки» и так далее). Очень хорошо получился этот бывший бандит, на много лет ставший фактическим правителем страны, потом вынужденный бороться за власть с семьёй Мин — и теперь теряющий и власть, и страну. Такой же «великий человек, но из другого времени», как и маршал Чхве.
Хостинг картинок yapx.ru

Главный злой японец Такэда интересен тем, что, вопреки ожиданиям, не карикатурен. Он — тоже выскочка, детище эпохи Мэйдзи — и страшным вполне получился. Показан он как человек исключительно хладнокровный, и то, на чём Такэда в конце всё же срывается в буйство (не будем спойлерить) — тоже, как нам кажется, отсылка к «Драконам».

Вообще сериал очень многолюдный, но ещё двоих помянуть надо. Во-первых, это сестра господина Хвана и возлюбленная Ихёна — «вечная невеста», старающаяся одновременно вести себя и по-дворянски, и по-человечески, любить человека, которого выбрала сама, — а обстоятельства её давят, и додавливают до такой плотности и крепости, каких в начале от неё совсем не ждёшь. А во-вторых, мать Игана (в исполнении Со Ёнхи, она же Сохва из «Сондок»), кажется, единственный человек в этой истории, кто зла никому не делает ни разу, хоть сама и говорит, что не решила еще: это ей религия не велит или характер такой. Артисты, играющие мать и сына, – ровесники, но это на удивление не мешает (впрочем, по сюжету она и родила лет в четырнадцать). И что редко бывает в исторических сериалах – здесь есть самостоятельная сюжетная линия про отношения между женщинами, причём не королевами и принцессами, а вот этими уездными тётками и девушками.
Хостинг картинок yapx.ru Хостинг картинок yapx.ru
Злополучная невеста Ихёна и мать Игана

В целом, как и следовало ожидать по заглавию, сериал жёсткий и кровавый (впрочем, пожалуй, не более, чем те же «Драконы» — хотя в «Драконах» многие подразумеваемые смерти и казни вынесены за кадр, а тут все показаны); ещё немного – и он оказался бы самым мрачным из виденных нами. Но безнадёжности в нём не чувствуется, как нет и сцен нарочито страшных или нарочито жалостных: всё по делу, всё происходящее имеет причины и порождает следствия, вопреки кажущейся неразберихе этих бунташных полутора лет. И очень хорошо сделана концовка: когда в последние пять минут появляется новый персонаж и как раз тот, кто (наверное, единственный) доживёт до освобождения Кореи. И это не условный ребёнок, а вполне исторический герой, про которого свои книги и фильмы есть.
Хостинг картинок yapx.ru

Смотреть «Цветок маша» можно и сам по себе, но гораздо интереснее всё-таки после «Шести драконов», как парный к ним. И в середине фильма совсем не выглядит неожиданным, когда в 1894 г. появляются на три минуты наставник Хон и Мухюль. И чувствуют себя здесь совершенно естественно.

Via

Snow

С детства любил и люблю одну народную песню (на самом деле, несомненно, у неё был какой-то литературный источник, но я его так и не обнаружил). Поётся чаще всего (но не всегда) на мотив «На Муромской дорожке стояли три сосны». Тогда я знал вот такой её текст.

В одном прекрасном месте, на берегу реки
Стоял красивый домик, в нем жили рыбаки.

Рыбак с своей рыбачкой рыбачил во трудах,
У них было три сына, красавцы хоть куда.

Один любил крестьянку, другой любил княжну,
А третий — молодую охотника жену.

Любил ее он тайно, охотник тот не знал,
Что жизнь его разбита и он совсем пропал.

Однажды рано утром охотник шёл на дичь,
Цыганка повстречалась, умела ворожить.

Цыганка молодая умела ворожить —
Раскинула все карты, боится говорить:

«Жена тебе неверна — семёрка так лежит,
А туз виней — могила тебе принадлежит».

Охотник огорчился, цыганке заплатил,
А сам с большой тревогой домой поворотил.


(Вот это «цыганке заплатил», которое во всех изводах есть, меня очень трогало. Хороший человек, честный…)

Вот к дому он подходит и видит у крыльца:
Жена его, злодейка, в объятьях рыбака.

Тогдап раздался выстрел, младой рыбак упал,
За ним – жена злодейка, за ней — охотник сам.

Наутро все три трупа лежали у крыльца:
Жена его в объятьях младого рыбака.

Их всех похоронили на берегу реки,
На том прекрасном месте, где жили рыбаки.


Меня тогда тогда больше всего интриговал этот удивительный выстрел: тут ведь даже не «и одною пулей он пронзил обоих», а и себя заодно уложил! Потом стал искать разные изводы этой песни, а их оказалось множество.
Первая половина, до встречи с цыганкой включительно, всюду примерно одинакова: ну, иногда подчёркивается, что рыбаки были старыми, иногда вместо крестьянки всплывает «ткачиха» (видимо, для горожан она лучше противопоставлялась «княжне»), иногда охотник уходит «в лес уток пострелять», на измену жены указывает то семёрка, то восьмёрка, то десятка, и тому подобные мелочи. А вот дальше, по возвращении охотника, изложения расходятся куда сильнее. Иногда дело ограничивается стилистикой: «Наутро все три трупа валялись там в пыли — глаза полуоткрыты, а души в рай пошли». А иногда всё же более внятными становятся обстоятельства убийства. И тут есть несколько путей объяснения случившегося.

1. Было два выстрела, а самоубийства не было: «И тут раздался выстрел, За выстрелом -- другой. Убил обоих сразу, И кровь лилась рекой

2. Любовника охотник застрелил, а жену — зарезал, самоубийство отсутствует. Причём тут автор оказывается скорее на стороне любовников:

«И вот раздался выстрел, рыбак младой упал,
Блеснул тут острый ножик и в грудь жены попал.
И вот жена упала на тело рыбака,
И тихо прошептала: "Как рана глубока"
».

Или даже с более чёткой картиной перемещений:

«И выстрел тут раздался, младой рыбак упал.
«Люблю тебя, родная» - от тихо простонал.
Она - к нему, а сзади сверкнула сталь клинка,
На грудь ему упала, ох рана глубока


Иногда всё это идёт даже в ущерб рифме и строфе:

«И вдруг раздался выстрел, младой рыбак упал.
С большой сам тревогой к жене он подскочил.
И свой кинжал, блестящий жене он в грудь вонзил.
Жена его упала на грудь, на рыбака,
И тяжко простонала, что рана глубока


3. Иногда гибнет только неверная жена охотника, как тут:


Здесь тоже похоже, что приязнь смещается с ревнивого мужа на влюблённую жену.

4. Все попадавшиеся мне изводы с самоубийством близки к самому первому их приведённых: охотник застрелил рыбака, потом жену, потом себя, и почти всегда обходится единственным выстрелом.

5. И наконец, мне попалось самое полное, сюжетно складное и драматичное изложение этой истории (приводится в одном романе Афанасия Пласкеева). Почти наверняка это — позднейшая переработка какого-то из перечисленных вариантов, скорее всего — второго. Извод такой любопытный, что приведу его целиком:

В одном прекрасном месте на берегу реки
Стоял красивый домик, в нем жили рыбаки:
Отец рыбак с женою рыбацкого труда,
У них было три сына – красавцы хоть куда!
Один любил крестьянку, другой – приезжую,
А третий – молодую охотника жену.
Охотник в лес собрался за белкою сходить
И встретился с цыганкой, умевшей ворожить.
«Скажи о мне всю правду, что ждать в судьбе, скажи?»…
Раскинула все карты – боялась ворожить…
«В семье твоей – прибавка, родится ваш малец…
Жена твоя в измене – не ты его отец».
Подходит близко к дому и видит у крыльца:
Жена его в объятьях целует молодца…
И тут раздался выстрел, младой рыбак упал
Жиганом смертоносным убитый наповал…


Видимо, в какой-то предыдущей версии было «жаканом смертоносным». Но это ещё ничего: мне попадалась запись, в которой — скорее всего, просто за счёт опечатки или описки — охотник направлялся «в лес урок пострелять!
Итак, любовник убит, жена и охотник целы. Но это не конец истории! Всплывают давно забытые во всех других изводах братья младого рыбака:

А братья не смирились: «Охотнику - не жить…»
И в ярости решились убийцу утопить…
Весной в прекрасном месте черемуха цвела.
У рыбаков веселье — крестьянка родила.
У стариков - два внука и три снохи в правах,
А сын один – убитый, и двое – в кандалах…
Стоят у леса хаты, кругом – раздольно так!
В домах живут два брата — охотник и рыбак
.

Вот теперь всё ясно, судьбы всех героев определены — хоть кино снимай!

К слову: с тем же зачином есть трогательная песня на совершенно иной сюжет (и напев), она мне тоже нравится, пусть тоже тут будет:

Via

Saygo
0_fe2ee_10bb3aea_XL.jpg

На поучительных японских картинках на тему «что такое хорошо и что такое плохо» время от времени встречаются персонажи под названием дзэндама (善玉) и акудама (悪玉), «добрая душа» и «злая душа». Впрочем, основное значение слова тама 玉 - это жемчужина (и шарик вообще). Вот и дзэндама и акудама - маленькие человечки с шарообразными головами, у них вместо лица ровное место (как у нопэраппон ), а на нём написаны иероглифы: либо 善, дзэн, «добро», либо 悪, аку, «зло». Они поощряют и подбивают на соответствующие поступки, причём «хорошие» обычно в белом, а «плохие» — в красном. Одно такое мэйдзийское сугороку мы уже приводили, а сейчас покажем ещё несколько картинок.
Впервые, кажется, эти добрые и злые человечки появляются в самом конце XVIII века на картинках к нравоучительной и сатирической книжке Санто: Кё:дэна (山东京伝, 1761-1816) под труднопереводимым каламбурным названием «Сингаку хаясомэгуса» (心学早染草, примерно «Изучение нравов, набросанное быстрой кистью», 1790). Главный герой книги — юный купеческий сын Ритаро:, непрестанно вынужденный делать выбор между благим и дурным поведением. Родился-то он, по Мэн-цзы, хорошим, но вот воспитание получил скверное и к восемнадцати годам стал изрядным раздолбаем и хулиганом. К счастью, ему доводится встретить на жизненном пути мудрого наставника и исправиться. Ну так вот, дурные и благие его побуждения изображаются в виде акудама и дзэндама.
0_fe2f0_e82d356d_XL.jpg
Вот тут добродетель тянет героя на работу в лавку, а порок — по бабам. Сразу видно, чья возьмёт…
Книга имела успех, а дзэндама и акудама немедленно пошли в ход. Уже через три-четыре года после выхода истории Ритаро: мы можем видеть этих персонажей на юольшой гравюре Тё:бунсая Эйси — слева под влиянием своих «добрых душ» герои проводят время приличным образом, а справа, по наущению «злых душ», кутят с весёлыми девицами.
0_fe2f6_c9dd8f4f_XL.jpg

Разумеется, в Кабуки охотно подхватили эту моду. В длинных нравоучительных пьесах о доброй и злой душе в основном рассуждали, зато появилось несколько коротких танцевальных номеров с участием дзэндама и акудама.
0_fe2f5_afd2ba41_orig.jpg
Хокусай один из таких танцев расписал подробно — каждое коленце зарисовано отдельно, с необходимыми пояснениями (это иллюстрации к учебнику для танцоров-любителей):
0_fe2fa_5ca16173_XL.jpg

А вот нэцкэ в виде дзэндама. Поскольку это всё-таки дух, а не человек, то и ручки-ножки соответствующие, но в руке веер, как в театре:
0_fe2ef_c92e142b_L.jpg

Но ещё чаще дзэндама и акудама появлялись на поучительных гравюрах. Обычно на листе была пара картинок: вверху «дурной пример», а внизу «хороший пример» из той же области. Особенно охотно серии таких гравюр выпускали в мэйдзийские времена. Сё:сай Иккэй, например, в 1872 году выпустил «Наставительное зерцало добра и зла».
0_fe2f3_e6ea8bb6_XL.jpg Вот тут, например, вверху мот в компании акудама пирует в весёлом доме, без удержу тратя деньги (оцените размер европейского бокала!). А внизу бережливец кушает в скромной лапшевне, а сдачей нищего оделяет; не удивительно, что дзэндама немедленно летят окладывать об этом богам на небо, где добрые поступки героя записывают в гроссбух.

0_fe2f2_236b992c_XL.jpg
Любезный торговец терпеливо угождает капризным и переборчивым покупательницам (а дзэндама у него за мальчиков в лавке).

0_fe2f1_80b16688_XL.jpg
А злонравный торговец загнал постоянного покупателя в неоплатные долги и теперь стращает огромными счетами. И акудама у него в лавке или бездельничают, или дурью маются.
Заметим, что дзэндама в японском платье, а акудама — в европейских куртках с пуговицами. И зонтик сварливого купца тоже европейский: растленное влияние запада (это уж личные пристрастия Сё:сая сказались).

0_fe2fb_c6c83780_XL.jpg Пьяный растяпа напился и дремлет, катаясь на новомодном рикше — и не замечает, что бумажник потерял. А трудолюбивый коробейник если и обронит кошелёк, то ему его дзэндама сразу укажут на потерю (или, может, это он чужой бумажник нашёл и собирается вернуть владельцу).

Ещё одна картинка из этой серии — трогательная, про хороших родителей (плохих мы уж не будем искать и выкладывать).
0_fe2f4_6f720589_XL.jpg
Бабушка купает дитятко в лохани, отец свечку держит, тётка огонь раздувает, чтоб воду согреть, мать укутать ребёнка готовится, а дзэндама подносят полотенца и горячую воду в чашках, чтоб осторожно подливать в лохань. Правда, дзэндама тут не в набедренных повязках, а в подозрительно узких штанах…

Ещё более известна соответствующая серия Ёситоси (одну картинку из неё, с рабочими, мы уже приводили тут).
Вот праведный монах проповедует, а порочный монах развратничает:
0_fe2ec_8acfda61_XL.jpg

Прилежные школяры в школе читают, пишут и на счётах считают, а прогульщики на улице сплетни слушают и фастфуд лопают:
0_fe2ed_4a342980_XXL.jpg

У Ёситоси красные и белые (а то и зелёные!) одёжки носят уже и добрые души, и злые.

А закончим мы в этот раз гравюрой Утагавы Хиросигэ Третьего, учителя Сё:сая. В 1871 году на всю страну прогремела уголовная история с участием знаменитостей: бывшая гейша, а ныне содержанка богатого ростовщика по прозвищу «Ночная буря» отравила своего сожителя мышьяком, дабы воссоединиться с возлюбленным — молоденьким и очень популярным актёром Кабуки Араси Рикаку Третьим. Обоих арестовали, женщину казнили, а сообщнику дали три года тюрьмы. Эту историю мы подробно излагали тут, со многими картинками, но без участия дзэндама и акудама. А у Хиросигэ Третьего они есть — его картинка выпущена как раз к той поре, когда Араси Рикаку должен был выйти из тюрьмы и вернуться на сцену (что ему и удалось).
0_fe2f7_5ca839c3_XL.jpg

В этой мрачной истории акудама, конечно, в большинстве: сводничают, передают яд.
0_fe2f8_24fdaae7_orig.jpg

А дзэндама выступает в неожиданной роли. Хороших персонажей в этом любовном треугольнике нет — убитого ростовщика сильно не любили. Так что дзэндама является в облике (и мундире) полицейского, накидывающего сеть на преступницу:
0_fe2f9_2e21917_XL.jpg

Прочитать полностью

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев»)
Хостинг картинок yapx.ru
II.
Августа 6-го, часу в третьем по полудни, пары были готовы, и мы снялись с якоря. He успели отойти нескольких сажен, смотрим, догоняет нас китаянка; это были наши прачки, не успевшие привезти нам нашего белья. Вместе с бельем очутилась и вертлявая прачка на клипере и объявила решительное намерение идти с нами. Таким образом, китайцев расположилось на палубе нашего клипера довольно. Каждый из них вез свои вещи и свою пищу. В узелке прачки, который мы развязали, был целый новый костюм, панталоны, блуза, пара маленьких башмаков на толстой подошве и довольно большая связка чохов (чохи или коши, медные деньги, единственная китайская ходячая монета), «Баба на судне не к добру», — вероятно, подумал не один матрос.

[…] Часу в первом пополуночи бросили наконец якорь близ Вампу. Вскоре на клипере все успокоилось; затушили машину; провели свою известную песню выкачивающие из трюма воду паровые донки; подвахтенные захрапели на кубрике, и тишина, изредка прерываемая боем склянок, да короткими замечаниями вахтенного офицера, распространилась по всему клиперу.
На другой день утром мы ясно рассмотрели местность. Мы стояли в реке, катившей свои желтые волны между холмистым берегом с одной стороны и отлогим с другой; сама река делилась на несколько рукавов, так что трудно было определить её главное ложе. Отлогий берег, находившийся у нас справа, составлял довольно большой остров; широкое водное пространство отделяло его от идущих в даль лугов, озер, холмов, увенчанных редко-растущими лесами, наконец от гор, исчезающих в прозрачной воздушной перспективе. В одном месте виднелась островерхая башня, возвышающаяся между густых зеленых дерев, где можно было разглядеть довольно большое селение. У подножия отдаленной возвышенности должен был находиться Кантон.

Хостинг картинок yapx.ru

Отлогий берег начинался длинным рядом серых домиков, построенных на сваях, под которые Чу-Кианг заплескивал свои волны во время прилива. Домики стояли плотно друг подле друга; не было малейшего пространства, намекавшего на улицу или переулок. В тени навесов, между сваями, стояли сотни лодок, привязанных к бамбуковым шестам; можно было сказать наверное, что половина народонаселения жила на воде; все эти лодки имели до трех и четырех крыш, устроенных так, что средние стояли выше крайних; внутри лодок целый дом, с божками и целым хозяйством, с детьми, привязанными, как обезьяны, на веревочках, чтобы не падали в воду Все домишки были похожи один на другой; от каждого висячая лестница, сходящая прямо на воду. Взойдя по лестнице, ступишь на живой мостик из нескольких дощечек, a потом опять лестница. Во время отлива, кругом этих лодок увидите разную дрянь, выброшенную вон, и собак, промышляющих себе пропитание; увидите оставшиеся на мели лодки, a иногда китаянок, стоящих немного поодаль в воде по грудь и выжимающих из своих черных кос прохлаждающую влагу. Между домиками на берегу отличался один своими белыми стенами и зеленым деревом, разросшимся около него. […] Впереди нас было несколько холмообразных островов, уходящих в даль своими мысками, с редкою растительностью. Налево отлогие места между холмами и зелеными, рисовыми плантациями, орошаемыми высокою водою Чу-Кианга и, кроме того, обширною системой ирригации, в которой китайцы очень искусны. Никакое поле, никакой луг не блестит такою изумрудною зеленью, как рисовый посев.
Местность поднималась, восходя искусственно сделанными полукруглыми террасами, на которых неутомимый китаец возделывал хлеб и зелень. Местами группы дерев бросали густую тень на гряды; проведенные каналы впускали воду, стекающую с террасы на террасу, и орошающую гряды и борозды и рисовое поле, находящееся на самом низу. Эти низменные пространства, разделяемые холмами, очень удобны для доков, и этим-то воспользовались предприимчивые люди, взяв в расчет постоянные приливы и отливы реки. Здесь, в этой мирной, буколической стране, часто видишь военный корабль, возвышающийся из-за холмов своими мачтами: это судно, разлученное с своею родною стихией, обнаженное до самых сокровенных частей и оставленное для починки. Хладнокровный строитель обдирает его медь, стучит молотом около самого киля, ломает ахтерштевень, точно как опытный хирург вводит исцеляющий нож в части человеческого тела. Около такого судна белеются домики и разрастается целое местечко; видны высокие навесы, крытые листом латании; под ними копошатся труд и нужда, a из высокой трубы клубится черный дым, паровая машина быстро выкачивает из бассейна воду, на отведение которой в старину нужно было столько рук и усилии. На самой реке целая флотилия, конца которой и не видно. Все эти суда пришли сюда, после бурь и океанов, искать обновления. […] Мы стали устраиваться на берегу; сначала решили разбить палатку на горе, вне бамбуковой изгороди; но все местные жители, даже китайцы, отсоветовали. Действительно, это было бы неблагоразумно: в одну прекрасную ночь мы могли бы быть все перерезаны. A между тем, на этой горе так хорошо продувало, и какой вид был оттуда! На все четыре стороны разливы реки, которая широкою лептой обвивала пологие и холмистые острова, с их лесами, рисовыми плантациями, красиво обделанными полями, с пизангами и бамбуками вокруг; разливы и заливы, — загогулины, как говорят матросы, — широкой реки виднелись далеко; то блестит яркая полоса воды светлым озером над поверхностью леса, то серебряною полосой врежется в долины, зеленеющие кустарником. Вдали виднеется клубящийся дым: пароход спешит в Кантон. Там возвышаются высокие пагоды, и зелень сгустилась около них развесистыми деревьями, рисовые поля облегли их правильными изумрудными квадратами. A у ног наших первый план картины: южный склон зеленеющегося холма, на котором видны кресты и памятники европейского кладбища. […] От этого грустного холма направо, в ложбине, каменный док, из которого теперь видны три наклонные мачты нашего клипера. Налево, влажное рисовое поле врезывается в реку, и часто по его жидким бороздам бредет буйвол, глубоко завязая своими мясистыми ногами в топком грунте, или китаец в конусообразной шляпе каким-то инструментом, в роде мотыги, разрыхляет и без того рыхлую землю. Прямо под нами разбросанные группы дерев, и в их тени полукруглые террасы, на которых возделывается всякая зелень. Местами белеются китайские гробницы. Известно, какое почтение питают китайцы к своим мертвым. Богатые воздвигают по своим усопшим высокие пагоды; несколько таких пагод теперь перед нами. Бедные выстилают камнем круглую площадку, обнося ее невысокою стеною; немного отступив, делается другая ниже, с небольшими арабесками; обе стенки упираются в землю, которая нарочно для этого и обкапывается; на гробницах надписи. […] Подобные гробницы здесь на каждом шагу; они не вместе, но разбросаны, и преимущественно по склону холмов. Окиньте разом весь этот пейзаж, не забыв отдаленной цепи гор; представьте себе, что мы могли бы любоваться им и в ясное утро, и при великолепном вечернем освещении, — и вы легко поймете, отчего нам так хотелось поставить палатки на холме. Но нечего было делать, — расположились близ дока, у канав, в которых сотни лягушек каждый вечер составляли концерт. В ложбине, стесненной с трех сторон холмами, свободного воздуха было мало; камни дока накалялись, как печка, и жар был нестерпимый. Никогда не страдали мы так от жара, как здесь; свободно дышать можно было только утром, да вечером, когда садилось солнце, и то если бы притом не было москитов, которые в первые же дни наделили нас волдырями. разнообразно украсившими все наше тело.
[…] Тотчас же за нашего изгородью тянулось рисовое поле, и часто, среди нестерпимого зноя, неутомимый пахарь, по колено влачась в грязи, с своим товарищем, буйволом, наводил нас на бесконечный ряд мыслей, делавших нестерпимый зной еще нестерпимее. […] Кроме риса, близ Вимпу возделывается сахарный тростник, но немного. Китайцы выделывают из него леденец и темный песок, рафинировки они не знают. В садах и по всему берегу много фруктовых дерев […], также особенный вид сосны, которую китайцы называют водяною (Thuja), бамбук и род нашей плакучей ивы, которую китайцы очень поэтически называют «вздыхающей ивой». По берегу реки много водяных лилий и лотосов; они разводятся как для красоты, так и для пользы: корни их употребляются в пищу. Летом и осенью эти поля лотосов, во время цветения, действительно очень красивы.

Хостинг картинок yapx.ru

Потянулся однообразно день за днем. Жизнь в палатке была во всяком случае отдыхом после жизни на клипере: свободнее и просторнее. Лежишь себе полдня, лениво-перевертывая страницы туго понимаемой книги; встаешь, чтобы пить, и пьешь, чтоб утолить ничем неутолимую жажду; силы возвращаются мало-помалу, когда солнце начнет гаснуть, скрываясь за холмом и рощей. Тогда пойдешь бродить по ограниченному пространству владений, принадлежащих доку. Зайдешь в сарай, где работают две паровые машины, и поневоле подумаешь, смотря на эти несложные работы, как все просто, если захочешь делать дело. Станут строить у нас, в Европе, доки, и начнут с великолепных дворцов, которые лет десять прождут машин и работы; a здесь точно конный привод какой-нибудь круподерки: сгорожен из бамбука обмазан глиной, стоит грош, a сделает много. К выкачивающим машинам приделан привод для точильного станка, далее кузница, где выливают медные вещи; одним словом, сарай удовлетворяет почти всем требованиям для починки судна. Зайдешь потом и под высокий бамбуковый навес, где китайцы-плотники пилят, сверлят, строгают и, когда солнце совсем уже скроется, укладывают в мешки свое плотничьи и всякие инструменты, и усаживаются около стола ужинать, на скамеечках; перед каждым круглая чашка и две палочки; по середине стола, в широкой миске, вареный рис. Около них собаки и дети, ожидающие скудной подачки. Ужин идет тихо, без шума; поднесет китаец свою чашечку к самому рту и сваливает в него палочкой надлежащую порцию.
Пойдешь на пристань, где наша команда купается: плавают, перегоняя друг друга, матросы, довольные и оконченными работами, и свежестью воды, и кратковременною свободой; тут же, вблизи, человек сто китайцев, валовых рабочих, тянут на берег с разгружающегося французского фрегата «Audacieuse» мачту. Движения их тихи, не видать в их лимфатических мускулах усилия и игры, плохо двигается мачта из воды на берег, точно не хочет покинуть свою родную стихию. […] Пятерым в день платят доллар, и в этот день каждый из них должен выполнять всякую работу, лошадиную и воловью. Но если б его запрягли в плуг, безропотно пошел бы он пахать, будь только сила. В работах китайцы апатичны, не видно никакого участия к делу или желания хоть поскорее окончить работу. […]
У берега столпились шампанки; на иной старуха, изогнувшись, махает зажженною бумагой над готовым ужином и потом бросает ее с огнем на воду; зажигает тоненькие свечки и ставит их во все места, куда только можно поставить; это все различные обряды, которых так много у буддистов. Бумага для сжигания должна быть особенная, нарезанная квадратами, с наклеенным посереди клочком серебряной бумаги. На других шампанках делают чин-чин — это род фейерверка: несколько картонных трубочек, набитых пороховою мякотью и соединенных между собою стапином, который зажигается; и трубочки взрываются последовательно одна за другою. Этот-то треск, подобный батальному огню, поминутно раздается со всех концов, и его-то мы слышали в Гон-Конге, не зная чему приписать. Чин-чин (слово в слово значит: здравствуй) делается и в честь божества, и в честь новой луны, и в честь полной луны; наконец, при всяком торжественном случае. Целые лавки торгуют только тоненькими свечами, бумагой и трубочками для чин-чина. На один шиллинг можно сделать такую иллюминацию, что останетесь довольны. Звук чин-чина заглушается часто звуком гонга и медных тарелок; эта музыка начинается под вечер на военных джонках и продолжается часа два; потом она возобновляется при всяком удобном случае; сели есть покойник, то бьют в тарелки целую ночь, как будто если один уснул вечным сном, то другие не должны спать. Хуже этой музыки трудно где-нибудь слышать; вообразите десятки медных тазов, в которые бьют немилосердно палками. При описании китайского вечера можно не жалеть никаких красок, только уж о гармонических звуках следует умалчивать. Всю прелесть зеленеющей природы в состоянии отравить подобный концерт.
Настанет вечер, сидишь себе на пристани до глубокой ночи, смотря на звезды да на летающих светящихся насекомых, и так проходят дни. Работы на клипере идут успешно. Иногда является хозяин, Купер. Вдруг раздается крик «Лови, лови!» Несколько матросов бросятся за убегающим китайцем, вероятно, стянувшим что-нибудь. «Нету на них никакого начала; только заглядишься, уж стащил что-нибудь; ишь, бритый черт, как удирает: люминатор украл!..» — говорит на бегу матрос, и действительно, бритый китаец, как заяц, скачет через рвы и канавы и, юркнув в небольшую калитку, сделанную в бамбуковой изгороди, несется по рисовому полю и скоро скрывается из глаз. Эти сцены повторялись почти каждый день; один стащит какую-нибудь железную штуку, другой наполнит все карманы медными гвоздями; терпенье истощилось; за каждым нужно было ставить надсмотрщика, увещевали старшин, частным образом таскали за косы, — ничто не помогало. Поймали наконец двух, связали им руки и посадили на док до решения их участи. Один был старик со сморщенным лицом, с редкою косичкой на затылке, весь в лохмотьях. Что принудило его украсть какой-нибудь гвоздь — нужда или привычка? Другой был моложе и с страшно-плутовскою физиономией, испорченною оспой. Их, как водится, окружили; между китайцами заметно было движение; они толпами собирались около доков. «Вас расстреляют!» — кто-то сказал пойманным, и они поверили. […] Мы в Китае, но не в том идеальном Китае, который знаем по картинкам на чайных ящиках и по рассказам лорда Макартнея, — Китае, с миниатюрными ножками, мандаринами и торжественными церемониями, в которых блещет золото и пурпур, — мы в Китае нищих бродяг, пиратов, в настоящем Китае, несколько действующем и шевелящемся.

Хостинг картинок yapx.ru
[…] Между тем, стали показываться последствия сильных жаров и работ в доке: лихорадки и дизентерии. Мы платили обычную дань климату, и хорошо, что расплатились дешево; ни один у нас не умер. Заболел и я; утомительны и тяжелы были летние дни. Меньше 25 градусов в тени Реомюр не показывал, a выйдешь на солнце — несмотря на зонтик, веер и другие предохранительные средства, точно огнем пышет. Бритые головы китайцев привыкли к этому солнцу, однако и из них не было ни одного, которой бы не имел веера. Веера делаются из листа латании, которому сама природа дала веерообразную форму. Целые часы проводят китайцы на воздухе, изредка прикрывая веером слишком накалившийся лоб; другой обвернет несколько раз голову косою, которую, впрочем, всегда распустит, если говорит с человеком выше его званием, как будто снимает шапку.
Когда клипер вытянулся из дока в реку, я, как больной, поместился на китайской лодке, на которую сгрузили паруса и другие вещи, мешавшие работам на судне. Лодка была длинная, с круглым навесом; наверху род палубы, в кормовой части которой стояло несколько горшков с зеленью и цветами. Под этою оранжереей жили хозяева, целое семейство. Лодка была очень вместительна и чисто содержалась: везде выполированное дерево, тростниковые плетенки и бамбуковые перекладины. Если шел дождь, то мгновенно закрывались все окна тростниковыми покрышками; у меня была постоянная тень и сквозной воздух. В известные часы дня приходила хозяйка, или её сын в ту часть, где я жил и где в угольном шкафчике помещались домашние пенаты: кукла из сермяги, обклеенная снаружи фольгой и бумагой, бумага для чин-чина и еще какие-то принадлежности; хозяйка зажигала бумагу и, потом, помахав ею в различных направлениях, бросала на воду, ставила маленькие свечки во все углы, куда только можно было ткнуть их, и уходила. Все это делалось без всякой мысли, без всякого религиозного чувства. Китайцы суеверны, и наклонность к религиозным церемониям, как у всех буддистов, развита в них сильно. Нет дома в южных провинциях, в котором бы не было домашней часовни, помещаемой обыкновенно в конце столовой. Обряд исполнен, и китаец спокоен. Во время богослужения в храмах смеются и глазеют по сторонам. Зачем молиться? на это есть бонзы, которые действительно не развлекаются общим шумом и с торжественностью повторяют свои молитвы, держа в скрещенных на груди руках четки, звоня в колокол и по временам ударяя в гонг, чтобы привлечь внимание Будды к молитве. На юге буддизм распространен более учения Конфуция и секты Тау, или Разума. Кроме того, в Китае есть мусульмане и евреи.
Кроме домашних суеверных обрядов, в Китае в большом ходу приношение общественных жертв и другие торжественные церемонии и процессии, которые тянутся иногда на несколько миль. Идолов убирают в дорогие одежды, несут их на великолепных носилках; поклонники тысячами следуют за ними и забегают вперед, разодетые в праздничные платья. Страшное количество известной бумаги, с серебряною пластинкой, сжигается под конец, как жертва. He распространяюсь об этих церемониях, потому что говорю о них только по слухам; мне не удалось видеть ни одной. […]


Хостинг картинок yapx.ru
III.

Мы все стояли в реке; я целые дни скрывался в своей крытой лодке и только к вечеру выходил на клипер. Иногда ездили на берег; китайская шампанка с утра до вечера была к нашим услугам за полдоллара в сутки (клиперские шлюпки поправлялись и красились). На кормовом весле сидела молодая хозяйка Яу-Хау, очень интересная, даже, можно сказать, хорошенькая; при ней был сын её Атом, который сначала дичился нас, a потом сделался общим нашим приятелем. Бывало, крикнешь ему с клипера: «Атом, чин-чин!» — «Цинь, цинь!» послышится в шампанке, и вслед затем покажется из отверстия детская головка, кивающая с тою безыскусною улыбкою, которою обладают только дети. На носу лодки сидит муж Яу-Хау, молодой китаец, с добрым и простоватым лицом, и брат его, мальчик лет двенадцати; иногда и Атом подсаживался на маленькой скамеечке к дяде, обхватив весло своими коротенькими ручонками, и следил серьезно за греблей, как будто он был тут главным работником. Сядешь, или, скорее, ляжешь на чистые циновки посередине шампанки и забудешься под тихое качание лодки; a сзади хорошенькая Яу-Хау, на глазки которой иногда и засмотришься. Все у них так чисто, божки убраны пестрыми цветами и фольгой; смотришь на эту своеобразную жизнь, на этот угол, и иногда даже как будто позавидуешь, хотя, по правде сказать, не завидная перспектива — всю жизнь прокачаться на воде. Укажешь Яу-Хау пальцем, чтобы везла в Ньютаун, пристань у трактира, который содержит какой-то космополит, говорящий на всех языках и ни на одном порядочно. Иногда маленький Атом вдруг закричит во всю мочь, и мать, привязав его на веревочку, сажает около себя, и он опять скоро успокаивается. Иногда к нашей лодочнице приезжали гости, какая-то старуха, вероятно родственница, с маленькою дочерью крысиным хвостиком на затылке. Атом счел долгой познакомить нас с нею; брал каждого из нас за руку, по очереди, и подтягивал к девочке. Гости прохлаждаются чаем, пока мы плывем. Вот и пристань, то есть небольшая деревянная лестница, висящая над водой, a иногда и над землей, если отлив велик; в последнем случае нужно прыгать с лодки и непременно попасть на ступеньку, рискуя в противном случае завязнуть в липкой тине. Лодка привязывается к воткнутому тут же бамбуковому шесту; домашняя жизнь в ней не прерывается, a мы идем по зыбким перекладинам мостика до небольшого дворика, из которого два выхода, один на улицу, другой по довольно крутой лестнице на балкон трактира. Чтобы попасть на улицу, нужно еще пройти несколько темных комнат, лавочку с бутылками различного вида и всегда со спящим на прилавке матросом; из лавочки, наконец, выходишь на улицу.
Здешнюю улицу нельзя воображать себе вроде европейских или даже китайских в европейском городе; вся она шириною много три аршина и длинным коридором тянется под тенью навесом идущих с обеих сторон домов. Часто из окна одного дома протягивается жердь до окна противоположного, и на этой жерди, с распростертыми рукавами, висят блузы, рубашки и прочее, различных цветов и покроя. Иногда исполинский паук перебросит свою ткань с крыши на крышу, a сам, в виде украшения, висит по середине. Улица вымощена каменными плитами, и на ней постоянная тень; дома смотрят на улицу своими каменными половинами, к реке же они оборотились деревянными пристройками. В каждом доме внизу лавка или мастерская; окна второго этажа безмолвны и пусты; изредка только выглянет оттуда бронзовая головка черноглазой китаянки, о уродливою колесообразной куафюрой; по улыбке на её лице и по крепким деревянным решеткам нижнего этажа можно догадаться, кто эта черноглазая красавица. При нас много лавок было заперто; однако, с каждым днем число их увеличивалось по мере возвращения удалившихся китайцев. Открылось несколько чайных лавок; […] черные и зеленые чаи в пирамидальных кучах стали красоваться на прилавках. Несколько китайцев распивают чай и, увидя нас, дружески кивают головою, приговаривая вечный «чин-чин». В стороне кумирня с божками и фольгою, a далее лавка, где можете достать любого идола ex ipso fonte; тут же лаковая мебель, резные из пахучего дерева шкафчики и разные религиозные принадлежности. Вдруг чувствуется ужасный запах, как будто загнившей, залежалой рыбы; вы проходите скорее и натыкаетесь на чисто сделанный котух [плетёный свинарник], за решеткой которого, на гладком, чистом полу, покоятся белые, грузные свиньи.
Наконец, улица прерывается площадью. Опять не надо принимать слово площадь в нашем значении; не надо думать, что здесь на площади просторнее, воздух чище и открывается какой-нибудь вид, — ничуть не бывало: на площади еще меньше места, чем на улице; она вся застроена какими-то павильонами с соломенными грибообразными крышами, под тенью которых копошится уличная торговля, мелкая промышленность, бедность и праздность. Эти крытые рынки составляют у китайцев род клубов; здесь, между бесчисленными торговцами, толкаются люди, желающие узнать новости, ищущие рабочих, пришедшие совершить свой туалет, пообедать. Действительно, вы здесь видите всевозможные кушанья, совсем готовые, во не совсем аппетитно смотрящие с своих лотков и фарфоровых чашек. В соседстве вареного риса, этого насущного хлеба китайцев, лежит жареная курица, часть свинины, студень, пироги с зеленью, которые тут же бросают на сковороду и подпекают на жаровне, для желающих. Некоторые расположились около столика с низенькими ножками, вооружась палочками и чашками. Рядом с ними одутловатый китаец, на лице которого пристрастие к опию провело резкие следы, подставляет свою голову искусной бритве бродячего цирюльника. Очень любопытно остановиться на подобной площади и постоять минут пять; непременно доглядишься до какой-нибудь сцены: сочинится драка, и разнохарактерная толпа, с различными телодвижениями, мигом обступит поссорившихся; и вот предстоит вам удовольствие в звуках незнакомого языка узнавать и угадывать знакомое; угадаешь и подстрекающего молодца, и резонера, и какого-нибудь дядю Хвоста, сказавшего свое многозначительное слово. На этой же площади продается всевозможная зелень, плоды, живность, готовое платье, дождевые костюмы, сделанные из травы и дающие такой оригинальный вид носящим их. Сюда же, на рынок, смотрит фронтон буддийского храма пестрым и разноцветным портиком, с исполинскими фонарями, которые раскрашены и убраны всевозможными арабесками. Много фарфоровых драконов и других. фигурок по карнизу и крыше. Войдя в храм, в таинственном полумраке увидишь все то же, что во всех китайских храмах, то есть почтенных, толстопузых богов, комфортабельно сидящих в своих нишах; на алтарях бесчисленные приношения, вода в чашечках, тоненькие свечи, фольга и блеск сусального золота. На потолке фонари, которые, вырезываясь на темном фоне своими причудливыми формами, дают всему довольно оригинальный вид.

Хостинг картинок yapx.ru
За площадью опять та же улица, узкая, пестреющая давками, навесами, китайцами и пауками. Здесь курят опий; вместе с ним продается китайский табак, очень слабый и невкусный, и папиросная бумага. Китайцы делают папиросы по-испански, то есть свертывают табак с бумагой сейчас перед курением. Если китаец немного говорит по-английски, то непременно скажет вам, что — Russian good, a French and English not good, и предложит на пробу папироску; в некотором отношении он и прав… […] Продавец табаку был очень доволен, сказав комплимент русским. Симпатия китайцев к нам, замеченная мною прежде, подтверждалась несколько раз впоследствии; китаец дружелюбно кивает нашему матросу и мимикой показывает, что надувает англичанина или француза, заставляющего его работать. В каждой лавке русского ждет дружеский чин-чин, между тем как недоверчиво смотрит китаец на пришедшего к нему англичанина. He знаю, поздравлять ли себя с подобною симпатией?..
В табачной лавке можно рассмотреть весь процесс курения опия. На улице часто встречаются физиономии, с выражением тупоумия в глазах, лишенных всякого блеска, окруженных дряблыми складками кожи, потерявшей энергию; походка этих людей неуверена. Следы преждевременной старости и маразма видны во всех членах; если кого-нибудь из них взять за плечо, то даже в намека на мускул не почувствуешь в руках; лица их всегда можно узнать и отличить в толпе. Как известно, курение опия — одна из самых разрушительных страстей; ни пьянство, ни самый раздражающий разврат не в силах так расшатать организм. К тому же, курение опия очень дорого, и промотавшийся готов на все, чтобы достать себе это-то запрещенного плода, потому что страсть к нему, раз возбужденную, человек ничем не в силах остановить. К нам на клипер приезжает каждый день маляр, курящий опий. Сколько раз с сокрушением говорил он, что поступает нехорошо; что прежде у него было две жены, бывшие им совершенно довольны, a теперь он и с одною не знает что делать; но что не может заснуть; ни затянувшись опием. «А как затянешься, приятно?» спросили мы, и он в ответ зажмурил глаза, как Манилов, и явил на своем дряблом лице выражение такого наслаждения, что, кажется, будь под рукой опий, сам бы накурился!

Хостинг картинок yapx.ru
[…] Куритель прислоняет свою голову к подушке, поставив перед собою лампу; довольно длинною иголкой кладет он немного опиума на огонь и, зажегши его, прикладывает к отверстию трубки. Во все время курения, трубка держится на огне. Так как в одной трубке не больше двух затяжек, то привыкшие к курению выкуривают несколько трубок. Едва куритель втянет в себя несколько опийного дыма, глаза его оживляются, дыхание становится спокойнее, вялость и боли в членах проходят, он наслаждается! Вместо вялости чувствуется свежесть, вместо отвращения от пищи — аппетит; является разговорчивость и откровенность. Но скоро улыбка опять пропадает с лица, трубка вываливается из рук, глаза снова приобретают свой стеклянный вид, верхнее веко опадает, и куритель засыпает беспокойным, тяжелым сном. При разрушившемся здоровье, у курителя развивается равнодушие ко всему и тупость умственных способностей; он становится забывчив и пренебрегает всеми обязанностями, и наконец слабоумие овладевает им все больше и больше.
Некоторые говорят (Smith), что укорочение жизни, вследствие курения опия, преимущественно заметно между бедными; на богатых влияние это не так заметно. Это очень может быть, вследствие многих различий в образе жизни тех и других. При общем равнодушии к еде, курители опия едят со вкусом только сахар и лакомства.

Хостинг картинок yapx.ru
[…] В пяти портах, открытых европейцам, существует совершенная свобода вероисповеданий; она поддерживается европейскими консулами и достоянным присутствием военных судов, и при всем том число христиан не увеличивается больше, нежели во внутренних провинциях. В Маниле, Сингапуре, Батавии, Пуло-Пенанге, где большинство народонаселения состоит из китайцев, конечно, не боятся преследований, но и здесь число прозелитов не прибывает. В Маниле, правда, китаец крестится, чтобы жениться на тагалке, — без этого венчать не станут; но он, при этом условии, так же охотно сделался. бы магометанином. Если ему приходится возвращаться в Китай, то он оставляет жену, детей и религию, и приходит домой так, как ушел оттуда, то есть без веры и без мысли о душе и бессмертии. Материализм в природе китайца, и это, конечно, главная и единственно важная причина медленного распространения христианства в Китае. Китаец погружен в ежедневные свои интересы; выгода и барыш — его единственная цель, к которой устремлены все его желания. Духовному он не верит, не занимается и не хочет им заниматься. Если он и читает религиозную книгу, то читает из любопытства, для развлечения, чтоб убить время; она служит для него таким же занятием, как курение табаку или питье чаю. В своем равнодушии ко всему нематериальному, китайцы зашли так далеко, что они даже не заботятся, истинно ли учение веры или нет, хорошо или дурно; религия у них — мода, которой можно следовать и не следовать. И миссионеры, после стольких усилий и труда, имеют одно утешение сказать, что глас их раздается в пустыне.
А между тем, дела с опием пошли очень быстро!.. Впрочем, этот предмет так обширен, что может повести слишком далеко; a мы еще не дошли до конца узкой улицы, на которой может быть натолкнемся на что-нибудь другое.

Вот еще лавчонка; слышен звук серебра; не меняла ли? Войдем. В лавке, видно, торгуют столярными произведениями. Доски, ящики, весла, запах крепко-душистого дерева. Два китайца, сидя на корточках, близ горящих углей, кладут клейма на американские и испанские доллары; один приложит клеймо, другой хватит молотом, и доллар летит со звоном в сторону, где набросана их уже порядочная куча. Хозяин лавки, вероятно, банкир. В Китае, из иностранных монет ходят только серебряные, преимущественно американские доллары и испанские талеры, и только те, которые имеют штемпель какого-нибудь китайского банкира, пользующегося кредитом. Между ходячею монетою очень много фальшивой, и расплачиваться с китайцем совершенная мука: всякую монету он непременно взвесит на руке, и как скоро она покажется ему сомнительною, звякнет ею по полу, рассмотрит, подумает, — конца нет!
[…] На реке движение; несколько китайских джонок идут по течению, одна за другой, нагруженные до последней возможности; на ставших на якорях джонках началась вечерняя музыка; иногда послышится последовательное лопанье чин-чина, носовой крик разносчика, что-то продающего на своей небольшой лодочке и появляющегося только пo вечерам, a иногда и ночью. «Каато!» вдруг раздается среди ночной тишины у самого клипера, и кто-нибудь, еще не заснув, узнает пo носовому и дребезжащему звуку знакомого, но загадочного разносчика; во все время нашей стоянки никто не мог догадаться, чем торговал он.
Где-нибудь на лесенке, спустив свои ноги в воду, задумался меланхолический китаец. Тихо напевает он грустную песню… […] На нашей лодке, привязанной у пристани, идут разговоры; хозяйка все еще угощает гостью свою чаем; мальчик помахал зажженною бумагою над водой, и потом, бросив ее в тихо плещущие волны, свернулся калачиком и смирно заснул. Атом и его маленькая гостья давно уже спят. С противоположного берега долетают звуки трубы, играющей вечернюю зорю; с судов свистки, дающие знать о каком-нибудь движении; иногда прошумит канонерка, спешащая зачем-то в Кантон, и черная полоса дыма далеко стелется за нею. Скоро все успокаивается, кроме тазов и тарелок воинственных джонок; они еще не скоро угомонятся, потому что теперь новолуние, и ему хотят воздать подобающую честь.
Так проходили дни за днями.
21-го сентября мы оставили наконец гонконгский рейд, и снова начались штормы, качки и вся та благодать, которая называется «впечатлениями морской жизни».

Via

Snow

0_1006ba_6a091f72_L.jpg

Василий Васильевич Радлов прожил долгую жизнь — родился ещё при жизни Пушкина, а умер при Советской власти (1837-1918). Тюрколог, археолог, преподаватель, фольклорист, этнограф (и многолетний глава Музеем антропологии и этнографии), он был и деятельным путешественником, и хорошим писателем. В Россию Фридрих-Вильгельм Радлов прибыл в 21 год для изучения урало-алтайских языков, через год принял русское подданство (и новое имя) и тут же отправился преподавать в Барнаульском горном училище вместе с невестой, тоже учительницей. А ещё через год, в первый же отпуск, отправился вместе с молодой женой в первую большую экспедицию по Алтаю — и с тех пор больше десяти лет путешествовал по этим и соседним краям. (Жена, Паулина Августовна, впрочем, сопровождала его только в первой поездке, потом пошли многочисленные дети и связанные с ними заботы…)
Мы выложим кое-что из этнографических очерков Радлова, вошедших потом в увлекательнейшую книгу «Из Сибири». Например, про шорцев (которые, собственно, получили по-русски это общее имя как раз с лёгкой радловской руки). Писал Радлов по-немецки, мы приводим отрывки в переводе Б.Е. Чистовой. Зарисовки он тоже делал, но их опубликовано мало, так что вместо иллюстраций — самые ранние фотографии шорцев, сделанные через полвека после радловской экспедиции топографом Г.И.Ивановым в 1913 году.

0_1006c0_c9356677_XL.jpg

ШОРЦЫ

«а) Татары на реке Томь. Первым татарским поселением на реке Томь, в котором мне довелось побывать, была деревня Протока, верст на сорок выше города Кузнецка. Деревня делится на русскую и татарскую половины. В то время, как русское селение очень опрятно и производит впечатление зажиточного, татарская часть деревни выглядит жалко. Она состоит из 20-25 маленьких полуразвалившихся деревянных хибарок, обнесенных полуразвалившимися же заборами. Жилища расположены в беспорядке, а свободное пространство между ними на фут покрыто нечистотами. Чуть ли не перед каждым домом горел огонь, на котором в котле варилась еда. Вокруг огня безо всякого порядка сидели оборванные женщины, мужчины и дети.
Я отправился в дом деревенского старосты (пашлык [или паштык]), чтобы заказать на завтрашний день лошадей для поездки. Дом пашлыка был чуть ли не самым худым во всей деревне. Одежда этого должностного лица была изорвана и клочьями свисала с его тела. Вместо шапки вокруг головы был повязан грязный пестрый носовой платок. Истинный представитель своего народа, пашлык сразу же призвал к себе всех мужчин деревни, чтобы решить вопрос о лошадях. Не прошло и четверти часа, как вокруг него собрались все приглашенные. Пашлык уселся в центре собрания на пень и взирал с его высоты на сидящих на земле на поджатых ногах односельчан. Само собрание производило весьма своеобразное, но довольно неприятное впечатление. Оно состояло из 60-80 человек в самых различных одеждах (лохмотьях): тут были мужчины в женских шубах, полуголые женщины в мужских халатах, мужчины с платками на голове, женщины в мужских шапках, короче говоря, всевозможные вариации из пяти предметов: халат, штаны, шапка, головной платок, женское платье. Когда пашлык заговорил, собрание взволновалось, со всех сторон громко кричали. Чем больше пашлык просил успокоиться, тем более народ бушевал. Возник спор на несколько часов, и ни одна сторона не хотела уступить ни на шаг. Кричали и спорили так возбужденно, что можно было подумать, что речь идет о благе или несчастье всей деревни, а ведь речь шла всего-то о том, что нужно было дать за обычную плату трех лошадей и двух посыльных. Мне все это было очень интересно слушать, ибо нет лучшего способа проникнуть в язык этих людей. Я услышал здесь примечательную смесь русского и татарского. После многочасовых дебатов дело дошло до того, что мирное совещание грозило превратиться в дикую рукопашную. Тогда у меня наконец, лопнуло терпение, и я коротко приказал отвести мне место для ночевки. И начался бы новый спор, если бы самый богатый в деревне татарин не предложил мне свой дом. Тогда я велел отнести туда мои вещи и отправился в дом и сам, чтобы поужинать. В этом доме, лучшем во всей деревне, было две крохотных комнатки. В одной жил сын хозяина со своей семьей, а в другой — сам хозяин. Хозяин отдал мне свою собственную комнату. Вся ее обстановка состояла из большой русской печи, нескольких полок, уставленных кухонной утварью, одной скамьи, стола и кровати. Эти вещи занимали чуть ли не все пространство комнаты, и мне с трудом удалось поместить сюда же мою постель. В комнате стояла страшная жара, так как печь была жарко натоплена. Кроме того, весь дом провонял невыносимым для европейского обоняния запахом медвежьего чеснока (Аllium ursinum [черемша]), излюбленного весеннего блюда здешних татар. Запах был столь невыносимым, что я был вынужден выставить окна, которые не открывались.»

0_1006c3_4238c4b2_XL.jpg

Пашлык, или паштык был не столько деревенским, сколько родовым старостой — впрочем, большинство деревень заселялось по родовому признаку. Должность паштыка при Радлове чаще была ещё выборной, потом постепенно сделалаь наследственной. Л.Потапов в «Очерках по истории Шории» писал примерно про те времена, когда делал свои снимки топограф Иванов: «Выборы паштыка за последнее время сделались со стороны народа как бы обрядом, уже потерявшим свой настоящий смысл, а для паштыка — формальностью, за которую он все же должен был бороться, после того как царские чиновники отменили наследственность шорских паштыков. В большинстве случаев шорцы продолжали выбирать паштыка из одной и той же семьи. Но в самой церемонии выборов имеется момент, который весьма ярко говорит о том, что еще сохранились отголоски того времени, когда выборы паштыка были именно делом всех членов данного рода и протекали в обстановке полного демократизма. Мы имеем в виду следующий момент выборного собрания паштыка, который практиковался до 1912 г. Уже само название выборного собрания выражает сущность интересующего нас момента. Собрание называлось “паштық тударға чыылығ” — т.е. “собрание держать паштыка:. В день выборов на общественные деньги покупалось мясо, угощали вином. Когда происходили выборы и называли кандидата в паштыки, о согласии кричали “чарар”. Выбираемый паштык по обычаю должен был отказываться от должности и бежать. Вслед за ним бросалось все собрание и ловило его. Поймавшие паштыка держали его, а остальные подбегали, и паштык до тех пор не давал согласия, пока не держалось за него большинство. Каждый из шорцев должен был «держать» паштыка, хотя бы только касаясь его одежды. Когда избираемый паштык видел, что большинство держится, он освобождался от державших, снимал шапку, кланялся, говоря, что “воля ваша, буду паштыком” и надевал на себя знак паштыка. Выборы считались оконченными. Начиналась гулянка…» Но вернёмся к Радлову:

«Едва я устроился, как в мою комнату ввалились самые уважаемые татары деревни во главе с пашлыком, чтобы поближе рассмотреть меня, и за несколько минут все пространство, еще остававшееся пустым, оказалось заполненным людьми. Европейцу и не вообразить себе даже, какой тут стала атмосфера, ибо к неприятному запаху калбы (медвежий чеснок) добавились еще и другие, например, одуряющий запах сивухи, так как половина наших гостей была совершенно пьяна. Поэтому мне уж пришлось быть негостеприимным и прогнать большую часть этих людей из моей комнаты. Оставшихся — пожилых и трезвых — я расспросил об условиях жизни местных татар.
Как мне рассказали, они живут в постоянных стычках с русскими соседями, которые, по уверению татар, вечно ущемляют их интересы. Земледелием и скотоводством они занимаются очень мало, а больше — рыболовством. Обеднели они до крайности, усвоили одежду, религию, образ жизни и отчасти язык русских.

0_1006c4_cec70ee1_XL.jpg
На путешественников это население производит отталкивающее впечатление, так как на первый взгляд оно усвоило лишь отрицательные стороны цивилизации. Когда же познакомишься с этими людьми поближе, то сразу замечаешь, что они еще не утратили простодушия детей природы. Хотя все они и христиане, но все равно не знают почти ничего об этом вероучении.
На следующий день я был проездом в татарской деревне Палбы. Она чище и построена лучше, чем Протока, дома больше и в лучшем состоянии, заборы в хорошей сохранности, и у некоторых домов за ними — огороды. Палбы — небольшая деревня, в ней не более пятнадцати дворов. Жители Палбы тоже все крещеные и почти полностью обрусели. К языку здешних татар тоже примешано много русских слов.

б) Татары на Мрасе. У устья Мраса [Мрассу] расположена татарская деревня Праспельтеринде. Она гораздо больше деревень на Томи; в ней около сорока небольших дворов, тянущихся почти на четверть версты по высокому берегу вдоль реки.
Внешне здешние татары ничем не отличаются от томских, все — крещеные и переняли русскую одежду. Язык их сохранился в более чистом виде, а женщины говорят только по-татарски. Главное занятие их — рыболовство, здесь оно, должно быть, чрезвычайно выгодно. Женщины и дети плетут сети и продают их в Кузнецк. Этот товар пользуется большим спросом, и отсюда вывозят тысячи саженей сетей. Сети невероятно дешевы, сажень сети (7 футов) шириной в 5 футов стоит всего 2 копейки.
Осенью, когда выпадает первый снег, мужчины отправляются на охоту. Рассказывают, что в этой местности много дичи, особенно белок, соболей (худшего сорта — светлых), огненной куницы; реже встречаются горностаи и лисицы. Скотоводством здесь занимаются мало. Мне лишь с трудом удалось раздобыть немного молока, так как на всю деревню лишь 20-30 коров. Здесь мало лугов, а зимой очень высок слой снега, поэтому скот сам не может обеспечить себе пропитание, нужно запасать сено, а для этого татары очень ленивы. Земледелие ограничивается возделыванием ячменя, но сеют его так мало, что не покрывают даже своих потребностей и приходится выменивать его у русских крестьян на рыбу.

0_1006be_332141a0_XL.jpg
Летом их любимая еда — корни кандыка и лилии или медвежий чеснок, которые здесь растут в изобилии. Из-за медвежьего чеснока от всего населения исходит аромат, невыносимый для того, кто чеснока не употребляет. Я последовал совету одного из моих проводников и сам поел его. Он очень приятен на вкус, и действительно, с тех пор я стал меньше страдать от окружающего меня запаха. Говорят, что медвежий чеснок крайне полезен и предохраняет людей от свирепствующего здесь скорбута.
Наречие здешних татар, которому я уделил особое внимание, очень отличается от телеутского.
Вечером следующего дня я оставил деревню Праспельтеринде и поехал в деревню Кызылъяр (Красный берег). Мы добрались до нее уже в полной темноте. В ожидании нашего прибытия здесь на берегу разложили костер, освещавший багровым светом все селение и противоположный берег и отражавшийся в реке длинными красными полосами. Дерево, очевидно, здесь дешево, так как жители на него отнюдь не скупятся; для костра сложили дров футов пять вышиной. На берегу тесными кучками стояли люди, и как только мы пристали к берегу, они взяли наш багаж и понесли все на квартиру. Каждый из помогавших нам взял по тюку, а рядом шагал второй — с горящей головешкой, так что мы прошли по селению как бы факельным шествием. Мне светил мой хозяин, молодой человек в суконном кафтане, который заверил меня на очень приличном русском языке, что принимать нас — для него величайшая радость.
Его дом оказался большим, построенным и обставленным совершенно по типу русских крестьянских домов. С первого взгляда было видно, что это весьма богатый дом. Комната была выкрашена масляной краской и обильно заставлена стульями и несколькими шкафами. Меж задней стеной и печкой было поставлено множество обитых жестью ящиков, а пол был покрыт тюменскими коврами. Чтобы угостить меня, мой хозяин принес все, что было в доме: чай, свежий хлеб, яйца, масло, молоко, кедровые орешки и рыбу, так что после вчерашнего скудного дня у нас был здесь лукуллов пир.
На следующий день я убедился в том, что деревня состоит из двух частей: одна расположена на самом Мрасе, другая — на два километра севернее, у маленькой речушки. Дома по преимуществу большие и имеют при себе все нужные строения — хлевы, амбары и т.п. Большинство жителей этой деревни занимаются торговлей. Здешние торговцы возят в верховья Мраса товары и скот, и по зажиточности всего селения видно, что торговля эта очень выгодна. Иные жители уже составили себе немалое состояние и добывают товары не через кузнецких купцов, а прямо с Ирбитской ярмарки. Те, кто не ведет торговли, занимаются земледелием и скотоводством. Скотоводство здесь довольно развито, так как местная равнина очень богата травами, а кроме того, развитое земледелие требует содержания большого поголовья скота.
К сожалению, вместе с проникновением русской культуры сюда проникло и зло пьянства; я имел возможность наблюдать это на самой уважаемой части здешнего населения. Половина жителей по случаю моего приезда были так пьяны с утра до ночи, что не могли держаться на ногах. Я продолжил здесь сбор лексики и запись слов.
От Кызылъяра я отправился в деревню Сыбыргы, состоящую примерно из сорока бревенчатых домов. Все эти дома находятся в жалком состоянии и похожи на развалины. Крыши всех домов крыты березовой корой, а внутреннее убранство скуднее и неопрятнее, чем в Протоке. Мужская одежда состоит из рубахи и штанов из очень грубой самотканой конопляной ткани и войлочных халатов вместо шуб. Большинство женщин одето только в длинные, до щиколотки, рубахи. Здесь не такой единообразный тип, как у алтайцев и телеутов. У одного лицо — чисто монгольское, у другого — русые волосы и явственно русские черты лица. Но чаще всего, особенно у женщин, встречаются широкие круглые лица с вытянутой вперед нижней челюстью, полными губами, узким лбом и удлиненными слегка раскосыми глазами. Это своеобразный тип, сильно отличающийся от монгольского.

0_1006c9_c63f0ecc_XL.jpg
Основное занятие здешних жителей — рыболовство. Земледелием и скотоводством занимаются весьма мало — местность здесь уже сильно гористая и зимой выпадает очень много снега. Но рыболовство — жалкое занятие, и здесь это видно: добытого едва хватает на то, чтобы прокормить и одеть людей. Летом им еще живется довольно сносно, когда же наступает долгая зима, начинаются мучения; тот, кто не сумел выручить летом за свою рыбу достаточно муки, терпит теперь голод и нужду, а кое-кто и умирает от нехватки еды. И тем не менее простая пища здешнего населения — разболтанная в воде поджаренная ячменная мука и рыба, должно быть, не так уж дурна, потому что тут особенно много долгожителей. Мне показали здесь, например, вполне крепкого и бодрого человека ста двух лет.
По моему указанию палатку мою разбили на великолепной лужайке на берегу Мраса, и вскоре вокруг нее собралось все мужское население. Я втуне добивался от них исторических преданий, они не могли мне назвать даже пяти своих предков, что известно, например, каждому алтайцу. Стодвухлетний старик тоже сказал только, что, как он слышал от своего отца, они всегда тихо-мирно жили в этом краю и, кроме веры, у них ничто не изменилось. Рыболовством тоже занимались всегда, и, насколько он помнит, все осталось таким же, как прежде.
Что же касается вероисповедания здешних татар, то христиане они лишь по названию, а о христианской вере им известно лишь то, что надо креститься, осенять себя крестным знамением, а когда приезжает к ним священник, он дает им всегда причастие (кызыл аракы — красную водку). Лишь один из местных жителей умел рассказывать сказки.
Весь следующий день я занимался записью сказок. День выдался прежаркий, раскаленные лучи солнца падали прямо на мою палатку. И все-таки я записывал целый день. Только водкой мне удавалось поддерживать в моем исполнителе хорошее настроение…»


(Окончание будет)

Via

Saygo
0_fb131_e9053e44_orig.jpg Когда я был маленький, у нас дома было два сборника английских сказок — «детский» и «взрослый». Один и тот же перевод Н.Шерешевской (стихи в переводе Н.Воронель и М.Клягиной-Кондратьевой), одни и те же источники (большинство – из двухтомника Джозефа Джекобса 1890 года), но немного разный состав и разные картинки.
Детгизовский сборник 1960 года был с рисунками Конашевича к каждой сказке — их можно посмотреть, скажем, тут. Конашевич вполне привычный, хотя надо сказать, что мне одна из этих картинок на десятилетия сбила представление об эльфах. На ней Чайлд-Роланд побеждает короля эльфов, оба откровенно срисованы с оперных Лоэнгрина и Тельрамунда; так я и запомнил, что типичный эльф носит густую чёрную бороду…
0_fb124_7852e426_L.jpg Сегодня речь, однако, пойдёт о втором сборнике — ГИХЛовском, 1957 года, с рисунками Давида Дубинского (1920—1960). Он более известен иллюстрациями к русской классике, а из детских книг — к Гайдару. В отличие от Конашевича с его фирменными кудряшками, эти рисунки грубее, проще — и мною однозначно воспринимались как «взрослые».
0_fb125_850cd788_XL.jpg «Джек Хэннефорд». Кстати, почитать все (вроде бы) эти сказки можно здесь, а сам сборник скачать тут.

0_fb126_b4dd712f_XL.jpg «Ученик чародея»

Рисунков меньше, чем в «Как Джек ходил счастья искать», и отбор иллюстрируемых сказок иногда загадочен — самыми, казалось бы, зрелищными сценами, с драконами и эльфами, Дубинский пренебрёг. Так что общее впечатление более «бытовое» — даже когда на картинках черти и великаны.

0_fb127_62bcead6_XL.jpg «Титти-мышка и Тэтти-мышка»

0_fb12a_97bc4bee_XL.jpg «Старушка и поросёнок»

Занятно проследить, какие сказки не попали в детский сборник. Например, кумулятивные, «цепные» — вроде «Титти-мышки…» и «Старушки и поросёнка»; наверное, их сочли скучными. У Дубинского же именно старушка с поросёнком даже на обложке изображена!

0_fb128_b66e1727_XL.jpg
«Мистер Уксус» (в детской книжке — «Мистер виноградинка», но сказка та же)

0_fb129_cc652e7e_XL.jpg
«Джек и бобовый стебель». Единственный великан на картинках.

Отсеяны «Три медведя» — наверное, чтобы не соперничать с русским, толстовским вариантом. Толстой, правда, пересказывал не джекобсовский текст (с «маленькой старушонкой»), а другой английский извод, где правда героиней была девочка.

0_fb12b_c4b10a29_XL.jpg
«Рыба и перстень» с незабвенным письмом: «Дорогой брат! Схвати подательницу сего и немедленно предай её смерти. Любящий тебя Хэмфри».

0_fb12c_4ff97da7_XL.jpg «Осёл, столик и дубинка»

«Мистер Фокс» (который пушкинский «Жених» и гриммовский «Жених-разбойник») в детский сборник не включён, видимо, как слишком страшный, равно как и «Три головы в колодце».
0_fb12e_d70a5ba_XL.jpg «Три головы в колодце»

0_fb12d_54893462_XL.jpg «Домовой из Хилтона»

Занятно при этом, что песенка из сказки про Рыжего Эттина в детском сборнике дана в самом двусмысленном варианте перевода — «он бил её, терзал её, завязывал узлом и каждый день пронзал её серебряным жезлом…» Привязывалась она мгновенно, я, шестилетний, вовсю эту песенку распевал — и удивлялся, что в ней смущает старших…

0_fb12f_d8eda32e_XL.jpg «Джек-лентяй»

0_fb130_48f2725_XL.jpg «Три умные головы»

В целом в сборнике 1957 года сказок где-то на четверть больше, а рисунки Дубинского мне и сейчас кажутся более «взрослыми» по сравнению с конашевчичевскими. Хотя нравятся и те, и другие.

Прочитать полностью

Snow

(Окончание. Начало: 1, 2)
0_100a51_8bd4089c_L.jpg

1837-1838 годы оказались для Ватанабэ Кадзана переломными. В эту пору он рисовал много, в том числе и самые знаменитые свои картины, очень разные. Вот два портрета конфуцианского учёного Итикавы Бэйана — вверху, так сказать, «частный», внизу — «официальный», оба в европейской манере, как Кадзан её понимал.
0_100a50_3fb052b9_XL.jpg
Над официальным портретом там вверху ещё китайские стихи. Самому Бэйану картина очень понравилась, он в ответ подарил Кадзану собрание китайских рисунков и всячески его расхваливал. Через три года всё изменится…

А вот пейзажи «в китайской манере»:
0_100a4a_7cee24f8_XL.jpg. 0_100a5e_ad0ee4d5_XL.jpg

И уже в духе местных портретов красавиц — гейша Отакэ, любовница художника. И не только любовница: китайские стихи на картине (с цитатами из старинных поэтов) имеют смысл: «это мой лучший критик!» Вообще женских портретов у Кадзана мало, два или три.
0_100a5a_a5bb199d_XL.jpg

Ещё один портрет тех же лет — Таками Сэнсэки. Он же — Ян Хендрик Даппер: Таками отвечал за ведомство по делам иностранцев и взял для общения с ними голландское имя. Он был боевым офицером (участвовал в подавлении одного самурайского мятежа), астрономом-любителем (благо европейский телескоп имелся) и большим знатоком заморских стран по меркам токугавской Японии.
0_100a6c_42c03aa9_XL.jpg
А Кадзан в это время всё больше интересовался этими самыми заморскими странами — и уже не только по части искусства. Эдо как раз посетил глава голландской фактории в Нагасаки, Йоханнес Ниманн, большой книгочей и человек образованный — он успел поучиться с трёх или четырёх крупнейших европейских университетах. Кадзан поспешил свести с ним знакомство — встречался лично, кажется, лишь однажды (Ниманн показался ему огромным!), но зато начал обмениваться подробными письмами со множеством вопросов, на которые Ниманн охотно отвечал. Как устроено европейское образование и кто самые выдающиеся тамошние учёные? Как маленькая Португалия сумела подчинить огромную Бразилию? Бывают ли в Европе такие процессии, как у японских князей, когда те направляются в Ставку? У какой европейской страны самое сильное войско, а у какой — самое храброе? Если Луну изучают в телескоп, то узнали ли уже, она обитаема или нет? Богата ли, на иноземный взгляд, Япония, и какими японцев вообще видят иноземцы? И так далее. Ниманн терпеливо (и, кажется, довольно честно) отвечал — и ответы его повергали Кадзана одновременно в восхищение и уныние.
Восхищался он успехами «южных варваров» - научными и военными (университетская система образования произвела на него особенно глубокое впечатление). Но тем страшнее было представлять, что случится, если этот чужой и могучий мир столкнётся с Японией не через узенькую калитку в Нагасаки, а напрямую — и особенно если столкновение это будет враждебным. А такого не избежать, недаром Ниманн сказал: «Самое удивительное в японцах — это их миролюбие. Двести лет мира — такого не может даже вообразить ни одна европейская страна! В Европе где-нибудь да воюют каждый день».
А только что, в прошлом году, случилось неприятное происшествие. Англия, желая наладить отношения с Японией, отправила на корабле «Моррисон» на родину нескольких японских моряков, которых отнесло к канадским берегам (и ещё нескольких, потерпевших крушение близ Филиппин и уступленных Англии испанцами). Увы, судно направилось не в Нагасаки, а прямо в Эдо, причём без предупреждения. С берега по нему открыли огонь — правда, пушкари были неумелыми (Ниманн тоже о японской артиллерии был самого низкого мнения — как, впрочем, и о фортификации) и промахнулись. На «Моррисоне» пушек не было, судно ретировалось, двинулось дальше вдоль побережья, попыталось пристать в Сэндае — и снова, конечно, нарвалось на огонь. Тут уж капитан понял, что ничего не получится, и покинул японские воды с самыми недобрыми воспоминаниями. А в Эдо только через год (как раз когда приехал Ниманн) узнали, что это было за странное явление. Между прочим, Кадзан не знал, что человека и судно можно называть одинаково; то есть если корабль называется «Моррисон», то, наверное, это по имени капитана. А одного европейского Моррисона он отлично знал по книгам — миссионера, автора китайского словаря и переводчика Библии на китайский; и по такому-то великому учёному, прибывшему с благими намерениями, мы открыли огонь! Англия не простит… (На самом деле тот Моррисон уже несколько лет как умер, но в Японии этого никто не знал.)
0_100a69_f45ab2ac_XL.jpg

Су У, древний китайский посол, много лет проведший в плену у сюнну

Чем больше становился интерес Кадзана к Европе, тем он был и опаснее. Основа Японии — конфуцианство; значит, видимо, основа Европы — тамошнее главное учение, христианское. Если не разобраться, что оно собой представляет, — Япония окажется не в силах понять образ действий европейцев. Христианство в Японии, правда, запрещено под страхом смертной казни, но любознательный человек найдёт способ разобраться в чём угодно. Кадзан раздобыл какую-то голландскую книжку на религиозные темы и попросил одного из своих друзей перевести ему текст. Кадзан пробовал и сам читать ту самую китайскую Библию в переводе Моррисона, но далеко не продвинулся.
Он понимал, что играет с огнём. Самое ценное, что у него было — пятьсот с лишним книг и два-три десятка картин, всё, что скопил за жизнь, — он передал своему князю. «Зачем мне это?» — удивился князь. «Будет голод — продайте, купите риса и раздайте подданным», — мрачно ответил Кадзан. Он понимал, что в случае чего вырученные за собрание средства пойдут скорее не на бедных, а на уплату долгов удела Тахара — но лучше так, чем если Кадзан попадётся и всё его имущество конфискует Ставка.
0_100a70_8291edf7_XL.jpg

Тигр в бурю, 1838. Куда более мрачный, чем тигр с первой картины Кадзана (и даже не полосатый)… Говорят, после смерти художника этой картиной князь покрыл долги своего удела на три тысячи золотых. Сумма сказочная, так что это может быть легендой, — но легендой показательной.

Вообще 1837-1838 годы были для княжества неудачными: недороды, тайфун, пожары… Кадзан на своём посту сумел добиться раздачи зерна из княжеских амбаров и из запасов местных зажиточных крестьян — голод оказался смягчён, но опасность следующего недорода смягчать было уже нечем. И это, конечно, способствовало мрачному настроению удельного чиновника.
Вскоре он составил первую свою политическую записку — о том, что такое Запад и что он думает об иноземной угрозе. О том, что нет никакой единой «заграницы», что Китай, Россия и Англия, скажем, — это совсем разные страны и вести себя с ними стоит по-разному. Что у нас до сих пор со страхом и ненавистью вспоминают русских пиратов тридцатилетней давности (Хвостова и Давыдова) — но никто не задумывается о том, что Россия славна не флотом, а армией, а вот Англия, которую недавно так обидели в случае с «Моррисоном», может прислать куда более страшный флот, чем те маленькие русские «Юнона» и «Авось». Что из пяти частей света одна — Европа — уже захватила три — Африку, Америку и Австралию; да и в Азии осталось всего три державы, на которые она ещё не наложила руку: Япония, Китай и Персия (Турция для Кадзана была европейской страной). Что Наполеон уже показал, на что способно европейское оружие даже против такого же европейского. Что как только Англия с союзниками и Россия поделят между собою Китай и Персию, настанет очередь Японии. И никто — даже полководцы в Ставке, даже мудрые конфуцианцы! — об этом всерьёз не думает. Мы, писал Кадзан, подобны лягушке в колодце, не понимающей, что кроме колодца есть и океан…
Вывод был для Кадзана очевиден: море — прекрасная, но недостаточная защита для наших островов, необходимо укреплять побережье, и укрепления строить на западный лад, а не такие, которые можно снести залпами с одного военного судна. У Кадзана тут были единомышленники в Ставке, где как раз, после случая с «Моррисоном», рассматривался вопрос о береговой обороне; но там же имелись и противники, и их было куда больше. Сановник Эгава Хидэтацу, в основном единомышленник Кадзана, прослышал о его записке (Кадзан её, разумеется, не публиковал, но читал друзьям, знакомым, в конфуцианских кружках) и попросил Кадзана составить доклад на эту тему. Кадзан составил: и про иностранную угрозу, и про каменные крепости и форты, и про то, что от крепостей будет мало толку, если Япония не попытается строить суда по западному образцу. Эгава прочёл, сказал: «Слишком резко вышло, смягчи»; Кадзан вздохнул, но переписал помягче.
Одновременно его добрый знакомый Такано Тё:эй написал и распространил в списках собственное сочинение на тему западной силы и европейской угрозы (в частности, о том, что англичане уже посягают на острова Огасавара, они же Бонин). Это сочинение некоторые тоже стали приписывать Кадзану.
Главным противником Эгавы был Тории Ё:дзо:, тоже высокопоставленный политик и видный конфуцианец. С Эгавой ему тягаться было непросто — тот был влиятелен и со связями; а вот нанести удар по Кадзану и Тё:эю — легко. Тории завербовал одного из кадзановских приятелей, тот уговорил художника прочесть ему целиком и записку, и доклад, и переписку с Ниманном, всё запомнил и доложил Тории. Стало складываться замечательное обвинение из двух пунктов — правда, противоречивых. Во-первых, Кадзану вменялось низкопоклонство перед Западом и сеяние панических настроений. Во-вторых — разжигание розни с Англией и чуть ли не подготовка частного военного похода на острова Бонин (они заботили в основном Тё:эя, но Кадзан же его друг и единомышленник!) Ну, заодно попробовали пришить и связи с мятежниками — теми самыми, с которыми расправлялся недавно Таками Сэнсэки. Летом 1839 года Кадзан оказался в эдоской следственной тюрьме для самураев. Все обвинения он, конечно, отрицал и устно, и письменно.
Сперва Кадзан духом не падал: обвинения ложны, Тёэй вроде бы на свободе, Эгава — тем более, друзья и ученики за него, Кадзана, хлопочут, скоро всё разъяснится. Больше всего он тревожился за свою старую мать — которую препоручил заботам своего любимого ученика Цубаки Тиндзана; жена и дети, судя по письмам, его волновали меньше — пусть, если что, отрекутся от него.
0_100a68_1e2f75f7_XL.jpg

Тюремные наброски

Назначили нового следователя — и обвинений сразу прибавилось. Теперь Кадзан обвинялся ещё и в том, что через острова Бонин собирался бежать на Филиппины или даже в Америку (прямо на судне «Моррисон»!), и других на такое же подбивал; а кроме того, выдал Ниманну, явному шпиону, много сведений о Японии — пусть устарелых, но всяко не предназначенных для иностранцев. Всё это тянуло на смертную казнь.
Снаружи тоже дела шли плохо. Тё:ана всё же арестовали. Косэки Санэй, тот, что переводил для Кадзана христианскую книжку и раздобыл словарь Моррисона,  перерезал себе вены, чтобы избежать суда и казни. Бакина взяли, но он сумел убедить следствие, что лично с Кадзаном был знаком, а никаких преступных замыслов его не только не разделял, но даже не знал о них. Итикава Бэйан, когда его спросили, знает ли он Кадзана, прилюдно заявил: «Мы даже незнакомы! Кто это вообще такой?» Портрет его был уже знаменит, и Бэйан разом прослыл на весь Эдо и лжецом, и трусом. Сато: Иссай, когда его попросили вызволить ученика из тюрьмы, ответил: «Я сперва дождусь приговора», и не пошевелил и пальцем. Зато другой наставник и друг, Мацудзаки Ко:до:, хлопотал за художника где только можно.
0_100a56_9e484d8a_XL.jpg

Мацудзаки Ко:до: с наставничьим жезлом

Кадзан отрицал всё, что мог, но своих текстов отрицать не мог. В руках следователей был первый извод его доклада, где о беспечности правительства говорилось очень резко. Кадзан попросил Эгаву представить итоговый, исправленный и смягчённый доклад — но Эгава уже понял, что Кадзан тонет, и не удостоил его ответом. За полгода в темнице Кадзан разболелся — и основательно, несколько раз врачи говорили, что он не выживет.
В начале 1840 года дошло до суда. Приговорили, как и ожидалось, к смертной казни, но Мацудзаки Ко:до: подал прошение о помиловании. Он умел быть убедительным: Кадзана не казнили и из эдоской тюрьмы перевели «по месту происхождения» — в удел Тахара, под домашний арест. Кадзан говорил: «Есть один человек, которому я в жизни обязан большим, чем своему господину и чем родному отцу — это Ко:до:».
В Тахаре Кадзан вновь встретился с матерью, женой и детьми; он был ещё болен, но уже пробовал рисовать. Своего дома у него там давно не было, художнику уступил жильё тот агроном, которого тот несколько лет назад выписал поднимать сельское хозяйство в княжестве. Денег не было, только долги; кое-как выручали подарки от оставшихся немногих друзей и учеников. Сперва художник надеялся прожить огородом при доме, но земледелец из него был никакой. Вообще Кадзан был на деле всё-таки эдосцем и к деревенской жизни не просто не приспособлен — она внушала ему отвращение: «как можно жить в месте, где идёшь в нужник во дворе — а там сидит лиса и смотрит на тебя?» Мать утешала его: «Ну, считай, что мы всей семьёй на даче».
0_100a54_ced47d49_XL.jpg

Портрет матери

Писать и рисовать ссыльному было можно, заниматься каким-либо промыслом или торговлей — запрещено; вообще содержать его полагалось князю, но тот об этом не заботился — в это время он вообще пребывал в Осаке по правительственному заданию. Пришлось в обход запрета продавать картины и рисунки. А работал Кадзан много — «если положу кисть, совсем расхвораюсь». Вот несколько его работ этого последнего года — целиком и куски покрупнее:
0_100a7d_f647ea66_XL.jpg. 0_100a4f_6fc440c8_XL.jpg

0_100a4e_8ef439e4_XL.jpg

Картины по старинным китайским историям — «Пока варилась каша» (за это время вся жизнь во сне прошла) и «Ворота сановника Ю» (справедливого судьи).
0_100a60_8e91895_XL.jpg. 0_100a44_904ad222_XL.jpg

0_100a45_4094f4b7_XL.jpg

0_100a61_9cf2fba9_XL.jpg

Для заработка особенно годились гравюры, в том числе «открытки»-суримоно:
0_100a6a_ff09501e_orig.jpg

Покупатели находились — к домику ссыльного приезжали самураи из Эдо и сходились окрестные крестьяне позажиточнее. Пошли слухи (кажется, всё же ложные), что приходят они не только ради живописи. А тут Кадзан ещё задумал устроить выставку своих работ (первую в жизни). И тут прошёл грозный слух: в Тахара прибывает важный чиновник, подчинённый того сановника, при котором служили и господин Эгава, и господин Тории — якобы с проверкой. За Кадзаном накопилось уже много нарушений в ссылке, и он не сомневался: чиновник едет, чтобы в лучшем случае перевести его на дальний остров. (На самом деле и у чиновника, и у его начальника были совсем другие дела в этих краях, к Кадзану не имевшие ни малейшего отношения.) Сподвижники тахарского князя Ясунао прямо говорили: «Кадзан делает всё, чтобы подвести своего господина и не дать ему продвинуться на службе Ставке». Ответить на это можно было только одним способом: он простился с семьёй и в ноябре 1841 года покончил с собой.
Перед смертью Кадзан оставил письма для родных и друзей. Десятилетнему сыну от писал: «Позаботься о бабушке и будь хорошим сыном своей матери: она очень несчастный человек. Ты теперь глава семьи: ты в ответе за старшую сестру и младшего братца. Но запомни: даже если будешь умирать с голоду — никогда не служи двум господам!» Брату писал: «Прости за хлопоты, но я должен умереть, чтобы не подвести господина. Длинно писать не буду: долгие проводы — лишние слёзы». Ученику Цубаки Тиндзану писал: «Моя смерть вызовет злословие и насмешки — прошу тебя во имя нашей дружбы, вытерпи это. Пройдёт несколько лет, наступят большие перемены — и кто знает, не начнут ли люди горевать обо мне?»
Кадзан вспорол себе живот в хозяйственном сарае близ дома, где жил. «Помощника», чтобы снести голову и прервать мучения, у него не было — но он успел вытащить из тела короткий меч и полоснуть себя по горлу. Матери его не было дома; вернувшись, она нашла тело в луже крови и сказала: «Какой позор! Мой сын перерезал себе горло, как женщина?» Но, подойдя ближе, увидела рану в животе и кивнула: «Нет. Всё-таки это действительно мой сын, он умер как подобает». Она пережила Кадзана на три года.
Старый Мацудзаки Ко:до: записал в дневник: «Кадзан был осуждён из-за чужих необоснованных страхов и погиб из-за собственных необоснованных страхов». Он тоже умер через три года.
Цубаки Тиндзан прожил на десять лет дольше и прославился как знаменитый мастер в жанре «цветы и птицы». Писал он и портреты, но никому из многочисленных учеников этого умения не передал.
Дочь Кадзана вышла замуж, через развелась, всю жизнь прожила в Тахара и умерда в 1880-х, няней при детях последнего тахарского князя. Сыновья Кадзана тоже служили князьям Тахара. Старший рано умер (он никогда не служил двум господам), младший дослужился до отцовской высокой должности, но в Тахара ему было тяжело. Он женился на приёмной дочери Тиндзана, учился при его мастерской, оставил службу, стал известным художником и получал награды на уже мэйдзийских выставках. Внуков у Кадзана не было.
Князь Ясунао на следующий год получил долгожданный пост при ставке. Его преемник выхлопотал Кадзану амнистию — в последний год сёгуната.

(Приложение будет)

Via

Saygo
0_feca2_2ce6a107_XL.jpg«Сборник наставлений в десяти разделах» (十訓抄, Дзиккинсё:, середина XIII в.), откуда мы уже приводили несколько рассказов, вообще-то чётко делится по темам: дружба, верность господину, глупость, чванство и т.д. Но в некоторых разделах по заглавной теме не сразу понятно, о чём пойдёт речь. Например, в разделе девятом заглавие велит «умерять запросы», а речь идёт не о скромности, бережливсти и пр., а почти исключительно о «досаде», она же «зависть», урами.
Ещё занятнее устроен самый первый раздел. Он называется «Нужно по-доброму обходиться с людьми» (人に恵を施すべき事, Хито-ни мэгуми-о ходокосубэки кото). Вообще поучительных рассказов сэцува о том, как доброта вознаграждается, сразу или в далеком будущем, очень много, но редко в них говорится о том, откуда берётся доброта и как её развивать. «Дзиккинсё:» же на эти вопросы отвечает, причём не в буддийском смысле (например, что люди милосердны потому, что обладают «природой будды»), а во вполне светском.
Один пример доброго поступка мы уже обсуждали: человек спас черепаху, а она потом спасла его сына. Вообще добрыми к людям здесь бывают в основном государи (не утруждают их тяжкими работами, отменяют подати. На верхней картинке к «Наставлениям…» добрый государь Нинтоку по дымам очагов проверяет, во всех ли домах его державы варят кашу). А частные лица по большей части добры к животным. Вот ещё один такой рассказ(1–6), его главный герой, воин Ёго, — потомок знаменитого воеводы Бунъя-но Ватамаро (рубеж VIII–IX веков), когда жил сам этот воин, не понятно.
0_feca1_f73cfcb2_XL.jpg Кикути Ё:сай изобразил Ватамаро вот таким носатым и бородатым, а был ли похож на предка Ёго – кто знает.

…Многие годы он строил крепость в окрестностях рынка Мива [недалеко от города Нара], тщательно её оснастил и поселился в ней. Но тут на него напали враги его жены, крепость разрушили, войско его полностью разгромили. Сам Ёго едва уцелел и укрылся в горах Хацусэ [в том же краю].
Враги его разыскивали не слишком усердно, но он был весьма осторожен: спрятался в пещере возле горного храма Касаги и провёл там два или три дня. Под сводом пещеры растянул свои сети паук, именуемый храмовым [寺蜘蛛, тэра-кумо, Nephila clavata], и в них попалась крупная оса, запуталась и уже вот-вот погибла бы. Ёго пожалел её и освободил, а сказал вот что:
— Ты живое существо, для тебя нет ничего важнее жизни. В прежнем рождении не хватило тебе сил соблюдать заповеди, вот ты и возродилась животным, но раз у тебя есть сердце, тебе жаль твоей жизни, и в этом ты не отличаешься от человека. И в том, чтобы ценить помощь, мы, должно быть, одинаковы. На меня напали враги, я скрываюсь, мне грозит беда. Я спас тебя, и ты непременно поймёшь меня.
И отпустил осу.

0_feca3_efc5b5ba_XL.jpg
Той же ночью во сне ему явился мужчина в кафтане и штанах цвета хурмы. Он сказал:
— То, о чём ты говорил днём, полностью дошло до моего слуха. Твоя решимость поистине ценна для меня! Пусть мне и досталось ничтожное тело, как я могу не отплатить тебе за доброту? Прошу тебя: сделай, как я скажу, и тогда мы одолеем твоих врагов.
— Скажи: кто ты такой?
— Вчера ты освободил осу из паучьих сетей. Это я и есть.
Удивительно! Ёго отвечал:
— Да как же нам победить врагов? Из тех, кто шёл за мной, девять из десяти человек я потерял, крепости нет, помощи просить не у кого, совсем не на что опереться.
— Зачем так говоришь? Ведь кто-то же с тобой остался? Пусть это всего два или три человека, собери их, созови к себе. Позади этой горы есть около сорока или пятидесяти осиных гнёзд. Их обитатели все заодно со мной. Мы сговоримся, соединим наши силы – и неужто мы тогда не победим? Но в день, когда ты поведёшь этакое войско, не приближайся ко врагу. Где раньше была крепость, там построй временное жилище, набери туда побольше тыквенных бутылок, горшков, кувшинов и тому подобного. Мы разделимся на небольшие кучки и спрячемся в них. Право слово, хорош будет день! — так обещала оса и исчезла. Тут Ёго проснулся.
Он думал: это странно! Но обрадовался такой помощи и ночью тайно отправился домой, обошёл тех своих людей, что скрывались там и сям, собрал их и объявил:
— Я выжил, но что толку? Хочу выстрелить последней стрелою и умереть. Таков путь лука и стрелы. А вы, ребята?
— Воистину, пусть будет так!
Набралось всего пятьдесят человек. Построили временные жилища, Ёго подготовил всё так, как ему было сказано во сне. А это зачем? – спрашивали его люди. Так надо! — отвечал он, они удивлялись, но всё устроили.
Поутру, чуть только стало светать, со стороны гор крупные осы по сто или двести, по двести или триста стали слетаться, собрались в бесчисленном множестве, так что даже жутко было смотреть.
Когда взошло солнце, Ёго стал выкликать врагов:
— Я здесь! Хочу вам кое-что сказать!
Враги обрадовались:
— Он нас потерял из виду и беспокоится, очень удачно!
И выступили отрядом в триста всадников. Если сравнивать силы, то у Ёго почти не было войска, и враги решительно поскакали вперёд. Но тут осы начали вылетать из временного укрытия подобно тучам, на каждого неприятеля по два-три десятка, по сорок и пятьдесят, и не было ни одного врага, в кого бы они не впились. Без глаз и без носа, кто где был — их жалят, а они не понимают, что это такое. Их убивают, пятерых или шестерых уже убили, а они ничего не могут сделать, не видят, куда стрелять, только закрывают лица и суетятся, можно подъехать, к кому хочешь. Так Ёго и его люди перебили за краткое время триста с лишним вражеских всадников и невредимые вернулись к себе.
Несколько ос всё-таки было убито, и их похоронили в горах позади Касаги, построили храмовый зал, и много лет Ёго, воздавая им за помощь, справлял поминки в годовщину их гибели.
Потомства, детей и внуков, у Ёго не было, и позже монах их рода его врагов сжёг этот храм как последнее обиталище своих наследственных врагов. Редкостный дурак! — сказали о нём и изгнали его из города Нара.


Здесь же рассказчик кстати вспоминает господина Фудзивара-но Мунэсукэ, большого любителя ос. А потом рассказывает историю, известную по пьесе театра Но: «Великое собрание» («Дай э») — как монах спас коршуна, тот оказался не просто птицей, а демоном тэнгу, и обещал исполнить желание монаха: показать, как Будда проповедует на Орлиной горе всем живым существам. Только, попросил демон, помни, что это наваждение, иначе получится, что я обманываю тебя. И монах, конечно, забывает уговор, заливается слезами радости — и картина исчезает.
Эти истории вполне укладываются в то, что мы бы назвали «добротой». Но дальше говорится о, казалось бы, совсем других случаях: когда кто-нибудь читает стихи, а слушатели на это благодарно откликаются. Ещё можно понять, например, когда в память об умершем читают печальные строки, по-доброму жалея покойного и его осиротевших родных, или когда кто-то из поэтов перед смертью оставляет стихи — не как итог своей жизни, а как слово утешения близким. Но труднее сказать, почему именно к доброте относится известный жест Сэй-сёнагон (рассказ 1–21):

…зимним утром, когда особенно красиво лёг снег, государь [Итидзё], севши у выхода из покоев, любовался снегом.
— Не таков ли вид горы Сянлу? — молвил он.
Государю тогда прислуживала Сэй-сёнагон. Ничего не сказав, она только отвернула занавес. До последних времён этот рассказ передают как пример отзывчивости.
С горой Сянлу дело вот в чём: когда Бо Лэтянь [он же Бо Цзюй-и] состарился, он поселился в хижине у подножия этой горы и однажды сказал стихами:

Склоняясь к изголовью, слышу колокол храма Иайсы,
Отвернув занавеску, вижу снег на горе Сянлу.


Раз государь упомянул это, Сэй-сёнагон и подняла занавес.
Эта Сэй-сёнагон приходилась дочерью Киёхара-но Мотосукэ, а он служил при государе годов Тэнряку [Мураками], был бессмертным поэтом… Отец передал ей и слова Ямато, и дуновение китайских ветров. Кроме того, настрой ее сердца был исключительно чутким, есть удивительно много примеров её отзывчивости.

0_feca4_7faa9c05_XL.jpg

Этот случай известен по «Запискам у изголовья» самой Сэй-сёнагон (эпизод 227), правда, там стихи Бо Цзюй-и вспоминает не государь, а его супруга. Качество, которое проявила служилая дама, в «Наставлениях…» названо «чуткостью» 優, ю:/ясаси. Часто это слово переводят как «изящество», «изысканность», но, как нам кажется, дело тут не в том, что между изящным и добрым ставится знак равенства. Скорее, ю:/ясаси — это некое условие для доброты. «Чуткий» человек способен понять, что чувствуют или о чём думают другие, и соразмерно ответить: подхватить цитату, сложить уместное стихотворение и пр. Получается, что «доброта», готовность помочь — это лишь частный случай такой чуткости. Чтобы спасти осу или черепаху, нужно тоже понять, что они чувствуют, примерить на себя их беды. Из той же чуткости следует и другое хорошее качество: 用意, ё:и, «проницательность», когда человека трудно обмануть, потому что он любую ситуацию рассматривает не только со своей точки зрения, но и ставит себя на место другого. А чуткость развить как раз можно — изучая стихи и предания о том, по какому случаю эти стихи были сложены. Само по себе знание поэзии не прибавляет человеку ни доброты, ни ума — но помогает понимать чужие чувства, а значит, обеспечивает условия и для добрых, и для мудрых поступков.
А при чём тут изысканность, «тонкий вкус»? Он проявляется, прежде всего, в том, насколько уместно человек себя ведёт, насколько попадает своими поступками в лад настрою окружающих. Некоторые примеры такого поведения выглядят неожиданными. Например, в рассказе 1–13 действие происходит в пору осеннего праздника урожая. Ко двору приезжают девицы, которых там ещё не видели, они будут исполнять танец госэти. Итак:

…до государя дошёл слух: в покои к кому-то из придворных дам ночью будто бы тайком прибыли особы несравненной красоты. Вот бы на них взглянуть! — подумал государь и, не предупреждая о своём приходе, явился туда. Впопыхах кто-то задул светильник, и тогда государь достал из-за пазухи несколько зубцов от гребня, и когда снова высекли огонь, дал поджечь их: при ярком свете всех стало видно.
В сердце государя чувства были настолько изящны.


Видимо, речь идёт о гребне с зубцами из бамбуковых лучинок, которые ярко горят; получается, что не только государь сам видит красавиц, но и они видят его, пусть и в нарушение придворного этикета. Изящество поступка государя состоит в том, что он запросто предлагает слугам, чем разжечь огонь, и к тому же не возмущается и не пытается скрыться в темноте, а держится так, будто признаёт себя причиной суматохи и никого не винит.

Уместная цитата — тоже проявление чуткости. Юному читателю «Наставлений…» следует быть готовым к тому, что люди иногда разговаривают одними цитатами (как в рассказе 1–15):

Некий придворный в один из дней после двадцатого числа Безводного месяца [шестого по лунному календарю, в середине лета] тёмной ночью подошёл к покоям государыни-матери и остановился возле проезда. Вдруг послышались шаги, и из покоев вышло несколько дам. Сам не зная, зачем, он украдкой пошёл за ними и стал подглядывать. Над ручьём в саду они увидели целый рой светлячков, и первая из дам сказала:
— Прекрасные светлячки! Кажется, можно их поймать!
И проследовала дальше. Следующая дама изящным голосом отозвалась:
— «Огоньки светлячков летают в беспорядке…»
[цитата из китайского поэта Юань Чжэня, 779–831]
Так она прошептала. Третья промолвила:
— «К ночи в сумрачных залах огни светлячков…»
[цитата из поэмы Бо Цзюй-и «Вечная печаль»]
И ещё одна:
— «Кто не прячется, так это летние насекомые»
[строка из японской песни неизвестного автора, включённой в «Поздний изборник», «Госэнсю:»].
Так они переговаривались тихонько, не затем, чтобы кто-то еще услышал.
Все дамы были изящны и занятны; тот придворный не хотел, чтобы его заметили, старался ничем себя не выдать, и всё же невольно вздохнул. Первая дама воскликнула:
— О ужас! У светлячков тоже есть голоса!
Но вовсе не выглядела испуганной, была спокойна, словно бы никого не заметила. Облик её был более чем великолепен, надо думать! А другая сказала:
— Верно, «милее, чем голосистые», — и пошла дальше.
Это тоже было так изысканно, что словами не опишешь. Вообще, кажется, ни одна из дам не уступала в изяществе другим.
Смысл тут вот какой:

Ото мо сэдэ
Мисао-ни хоюру
Хотару косо
Наку муси ёри мо
Аварэнарикэри


Беззвучно
Сияют всё ярче
Светлячки:
Они милее
Поющих насекомых.
[Песня из «Второго собрания позабытых песен», автор — Минамото-но Сигэюки, ум. 1000]

Но даже очень чуткие поэты порой понимают цитаты неправильно (рассказ 1–16)

Наместник земли Сацума [Тайра-но] Таданори пришёл побеседовать с некой дамой из государева рода, ждал возле женских покоев и, не желая выдать себя шумом, медлил, а между тем время шло, и он пошуршал веером, чтобы дать знать о себе. Из покоев раздался голос дамы, понявшей, в чём дело:

Но-мо сэ-ни судаку
Муси-но нэ ё

В полях стрекочут хором
Голоса насекомых…

Так она прошептала, он услышал и перестал шуршать.
Когда решил, что все уже заснули, он всё-таки встретился с дамой, и она спросила:
— Почему же ты не подал знак веером?
Он ответил:
— Э-э… Мне ведь дали понять, что это докучает.
Вот до чего чуткий был человек!

Касигамаси
Но-мо сэ-ни судаку
Муси-но нэ
Варэ да ни мо но ва
Ивадэ косо омоэ


Докучные
В полях стрекочут хором
Голоса насекомых.
Я же ничего
Не говорю и томлюсь.

0_feca5_2b083215_XL.jpg Гравюра Ёситоси к этой истории

Эта песня входит в «Новый сборник для пения», «Синсэн ро:эйсю:». Вероятно, по замыслу дамы, Таданори должен был вспомнить заключительные строки песни, и тогда цитата звучала бы как признание: жду тебя. Он же вспомнил первую строку и понял цитату в противоположном смысле.

А в рассказе 1-19 как раз показывается, как изящество (в том числе в одежде) сочетается с добротой — потому что основа у них одна. «Старший советник Дзидзю:» — это Фудзивара-но Наримити, щёголь и знаменитый игрок в мяч, он жил в XII веке.

Свитский по имени [Симоцукэно-но] Такэмаса тревожился за своего больного ребёнка, искал лекарство из мускуса, но хорошего не нашёл. Он всё думал, что же делать, рассчитывал: кто-то ведь должен был запастись таким! — но виду не подавал.
В тяжких думах он решил: старший советник Дзидзю: — кажется, человек отзывчивый и со вкусом. Хоть я ему и чужой… И отправился в усадьбу к этому вельможе. Остановился у главных ворот, заглянул внутрь: дом был необычно ветхий, старинный, углы главного здания там и сям обвалились, чуялся дым благовоний — поистине, изящный вкус.
Подождав какое-то время, Такэмаса пошуршал веером и вошёл под навес над лестницей. Его спросили, зачем он явился, он объяснил: так, мол, и так. Для начала господин заговорил с ним о делах в свете, и через просветы в занавесе видно было кого-то в белой одежде, в красных штанах и в высокой шапке эбоси.
Когда Такэмаса собрался уходить, ему подали свёрток в лиловой тонко окрашенной бумаге. И внутри было то самое лекарство. Такая чуткость проникает в самое сердце! — рассказывал потом Такэмаса.



А вот примеры неуместных высказываний: ими завершается первый раздел «Наставлений…»
Всё тот же Фудзивара-но Наримити, при всей своей чуткости, однажды подставился совсем по-глупому, хотя и не хотел никого обидеть (рассказ 1–51):

[Минамото-но] Мороёри много лет не мог преуспеть по службе и жил затворником у себя дома. И вот, после того как его назначили средним советником, он впервые должен был стать распорядителем на обряде почитания Учителя [то есть Конфуция]. В ходе действа он вёл себя так, будто ни в чём не уверен, о каждом шаге спрашивал у других.
Тогда господин Наримити, сидевший среди советников, сказал ему:
— Много лет жил затворником, вот и позабыл служебные дела? Держишься, как новичок, что вполне закономерно.
Господин Мороёри не ответил ему, только оглянулся и пробормотал:
— «Вошёл в Великий храм, расспрашивает о каждой мелочи…»
[Как сказано в «Беседах и суждениях»].
Наримити закрыл рот. А на следующий день рассказывал кому-то:
— Я не подумавши сказал глупость, теперь запоздало сожалею, тысячу, тысячу раз…
Вот в чём тут дело. Конфуций, войдя в Великий храм, когда следовал за обрядом, обо всём расспрашивал тамошних старших служителей. Видя это, люди стали его порицать: дескать, Конфуций не знает правил обряда. А он ответил: то, о чём вы говорите, и есть правила.


Казалось бы, хорошее воспитание велит всегда держаться с достоинством, спокойно и любезно. Но и выдержке есть предел (рассказ 1–55):

Когда господин Хосёдзи [он же Фудзивара-но Тадамити], сопровождая государыню Кокамон-ин [супругу государя Сутоку, XII в.], направлялся в Удзи, у берега реки Удзигавы возок, в котором ехали дамы её свиты, сломался и опрокинулся.
В исключительной суматохе какая-то дама выскочила из возка, одетая только в нижнее платье косодэ и штаны хакама. Другая ударилась головой и лишились чувств, все пришли в смятение. Но одна из дам, по имени Мимасака, выбралась из возка полностью одетой, прикрывая лицо веером, и держалась с поразительной важностью. Поражённый всем этим, господин предоставил свою повозку, чтобы в ней дам поодиночке вывезли оттуда. Мимасака, садясь в повозку, сказала:
— Можно назвать это несчастьем, а можно и удачей.
И держалась столь чопорно, что множество людей были изумлены.
Во всяком деле надо вести себя сообразно обстановке. Здесь не тот случай, когда кто-то держится вызывающе, но дама вела себя, как будто происходящее ей привычно, и это тоже неприятно.


Иной раз утешить тех, кто в печали, получается ненарочно, не за счёт чуткости, а наоборот (рассказ 1–56):

Через много лет, после того как времена переменились [и государь Сутоку сначала отрёкся, а потом после смуты 1156 г. угодил в ссылку], эта же государыня как-то раз вышла на крыльцо и любовалась садом. Вспомнила о прошлом и молвила:
— Вот так же стрекотали насекомые во дворце на Третьей улице [где жили Сутоку с супругой в молодости].
Люди все притихли и опечалились. Но одна дама, что звалась Удайбэн, стоя подле государыни, спросила:
— И как же они стрекотали?
— Да вот так: и-и!
И настроение переменилось: все, кто был там, рассмеялись.
Эта дама была из тех, кто говорит, что не надо бы говорить.



Иногда люди хвалят так, что лучше бы ругали: например, высказываются свысока. А случается, что похвала звучит вроде бы обидно, но хвалимого радует (рассказ 1–57):

Правда, бывает по-другому. В храме Хэндзёдзи слагали песни под заглавием «Осенняя луна над горным жилищем». И среди прочих [Фудзивара-но] Норинага, бывший тогда архивным чиновником, сложил:

Суму хито-мо
Наки ямадзато-но
Аки-но ё ва
Цуки-но хикару-мо
Сабисикарикэри


Никто не живёт
В горной деревне,
И осенней ночью
Даже лунный свет
Здесь печален.

Листок бумаги, где была записана эта песня, забрал средний советник [Фудзивара-но] Садаёри и отнёс господину Кинто
[своему отцу, знаменитейшему поэту и знатоку поэзии]; тот уже ушел в монахи и жил в Нагатани у Северных холмов. Кинто был глубоко тронут песней Норинаги… и написал на том же листке собственной рукою: «Кто вообще такой этот Норинага? Он понимает суть!». Норинага растрогался так, что не мог сдержаться. Выпросил себе этот листок, поместил в парчовую обложку и хранил, как сокровище.
Звучит так, словно бы похвала пришлась ему по сердцу. Вообще хвалят пусть уж лучше люди опытные.


А о том, как из чуткости получается мудрость, мы расскажем в другой раз.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fc8a6_965290e2_XL.jpg
Следующим стал остров Аракчеева (Ангатау), где жители оказались немногим любезнее:
«Перед полуднем, когда шлюпы находились от острова в расстоянии двенадцати миль, островитяне удивили нас своею отважностью. С салинга усмотрели лодку, потом показалась другая, третья и наконец всех до шести, идущих к нам. Приближась на небольшое расстояние от шлюпов, остановились и держались против борта; часто принимались кричать, но приставать к шлюпам никак не решались. Наконец одна лодка приближилась к корме шлюпа “Мирный”, потом подошла к шлюпу “Восток”, и островитяне держались за веревку, опущенную с кормы.
Все были среднего роста, более худощавы, нежели дородны. Телом и лицом смуглы и сим последним несколько отличаются от европейцев; волосы связаны в пучок на самом теме, бороды небольшие, живот почти у всех подтянут веревкой, свитой из травы, детородная часть закрыта поясом, который составляет всю одежду для прикрытия их наготы. Я желал получить хотя один упоминаемый пояс, но островитяне никак не хотели их променивать. Сие служит доказательством, что обнажение части тела, прикрываемого поясом, почитают неблагопристойностью.

Лодки, на которых островитяне встретили нас в дальнем расстоянии от берега, длиною около двадцати футов, ширина их такова, что два человека могли сидеть рядом; сделаны из нескольких искусно вместе скрепленных досок; разрез лодок видом подобен невысокому кувшину; с одной стороны для равновесия отвод; весла почти такие же, как и у всех островитян сего океана. Лодки довольно хорошо ходят и для открытого моря удобнее других мне известных сего рода лодок. На каждой было 3 или 4 проворных островитянина; каждый имел по аркану из сплетенных травяных веревок, пику, небольшую булаву. По всем сим признакам нам казалось, что островитяне выехали в намерении напасть на нас с разных сторон и, ежели возможно, овладеть шлюпами. Может быть, не видав никогда европейских судов, по дальности расстояния заключили, что видят лодки, идущие с одного острова на другой для промысла или неприязненных действий, и что можно ими овладеть. Когда приближились, вероятно, удивились необычайной величине судов, несоразмерных ни их силе, ни военному их искусству, однако же при всем том, держась за веревку у кормы, тянули ее беспрестанно к себе, чтоб отрезать. Они старались коварным образом пикой ранить офицера, который из каюты им изъявлял благоприязненное расположение. Как я, так и господин Лазарев дарили им топоры, выбойки, серебряные и бронзовые медали, но не могли их убедить подойти ближе к шлюпам, а еще того менее взойти на оные; в 4 часа островитяне отправились обратно на берег.»
0_fc89d_f69f8d40_XL.jpg
Жители острова Аракчеева (Все рисунки — П.Михайлова)

Впрочем, при попытке русских высадиться местные жители опять, как и на острове Моллера, подожгли кустарник, чтобы им воспрепятствовать. Беллинсгаузен настаивать не стал, но ответил также пиротехнически: «Чтобы занять островитян и внушить им, какую силу имеет европейский огонь, мы пустили с обоих шлюпов по нескольку ракет; некоторые в воздухе рассыпались разноцветными огнями. Таковые огневоздушные искусственные явления, занимающие еще и поныне просвещенных европейцев, должны были удивить людей, живущих на малом острове посреди океана; они подобное сему видели только в воздушных метеорах, по отдаленности в малом размере, без звука и блестящих огней.»
Двинулись дальше, продолжая наблюдения за природой: «мы видели одного кита, пускающего фонтаны, также несколько летучих рыб. Рыбы сии не больше сельдей, имеют боковые перья необыкновенной величины и довольно широкие. Избегая гоняющихся за ними бонитов, стаями поднимаются из воды в косвенном направлении и потом летят по прямой линии не выше двадцати футов от поверхности моря во время безветрия. Когда боковые перья начинают высыхать, тогда обратно склоняются к воде и погружаются, когда же во время полета ветр случится с боку, тогда уклоняются дугою под ветр и, по мере большей силы оного, кривой путь их приметнее изгибается.»

Новосильский кратко подытоживает: «Плавание наше по параллели 16° к западу было самое счастливое. Почти ежедневно мы находили и описывали новые атоллы, так что между меридианами 140°49’ и 146°16’ з. д. открыт целый архипелаг Русских островов. Капитан Беллинсгаузен назвал их следующими именами: 1) графа Аракчеева, 2) князя Волконского, 3) князя Барклая де Толли, 4) Ермолова, 5) князя Голенищева-Кутузова-Смоленского, 6) Раевского, 7) графа Остен-Сакена, 8) Чичагова, 9) графа Милорадовича, 10) графа Витгенштейна и 11) Грейга. Некоторые из них обитаемы, и все принадлежат к настоящим атоллам, выключая остров Грейга, который представляет как бы вышедшую из моря вершину горного хребта, состоящего из слоистого камня.» Последний — это Ниау, остальные все сейчас тоже переименованы.

Были и новые встречи, например, близ острова Нигиру: «к удовольствию моему, я увидел лодку, идущую на гребле к шлюпу “Восток” […]. Мы удивились необыкновенной смелости островитян: один из них прямо взошел на шхафут, предложил нам к мене употребляемые ими для рыбной ловли крючки, сделанные из ракушек и улиток. Потом, вынув из-за пояса небольшой сверток, перепутанный кокосовыми волокнами, содрал с свертка зубами волокны и дал мне несколько мелкого жемчуга. На вопрос мой: “Есть ли еще?” – он отвечал: “Нюй, нюй”, т. е. “много, много”, указывая рукою на берег. Когда спросил его: “Есть ли женщины?”, он тотчас отправил на берег своего товарища, по-видимому работника, на своей лодке, а сам остался на шлюпе. По рассказам его мы поняли, что он начальник с острова Анюи, а на остров, при коем мы находились, приехал для промысла.
Время приспело к обеду, я посадил гостя за стол подле себя; он ел все, но с великою осторожностью, старался в действиях своих подражать нам, но при употреблении вилки встречал немалое затруднение, боясь уколоться. […] После обеда на шханцах мы одели нашего гостя в лейб-гусарский красный мундир. Внутренняя радость видна была на лице его. Потом при троекратном «ура!» я повесил ему на шею серебряную медаль, и в изъявление дружбы мы коснулись носами. Дабы придать более важности и цены медали, каждый из нас подходил рассматривать оную и удивлялся. После сего, вероятно, островитянин побережет медаль, по крайней мере до встречи с первыми европейцами, а тогда он еще более узнает все достоинство подарка нашего, ибо медаль доставит ему скорее новых знакомых, а чрез то и новые подарки.
Посланный островитянин свободно пристал к берегу на своей малой лодке, которая плоска, легка и без киля. Вскоре возвратился и привез с собою молодую женщину, вяленых каракатиц, внутренности ракушек, также вяленые и нанизанные на волокна из коры древесной. Вероятно, сии привезенные с берега съестные припасы составляют цель их промысла и странствия по необитаемым островам. Женщину пригласили мы в кают-компанию; я подарил ей зеркальце, сережки, перстень и кусок красного сукна, которым она окутала нижнюю часть тела до колен; свою же рогожу из травы, искусно сплетенную, оставила нам, и она теперь хранится в числе редкостей в Музеуме государственного Адмиралтейского департамента. Островитянка с особенною стыдливостью при переодевании своего платья старалась сколь возможно скрыть части тела, которые благопристойность открывать воспрещает.
Гости наши были среднего роста, волосы имели кудрявые; у начальника на ляжках и бедрах черно-синеватого цвета испестрения, подобно как на лицах жителей островов Маркизы Мендозы и Новой Зеландии. Нагота его была закрыта узким поясом, по обыкновению всех островитян Южного океана. Женщина невысокого роста, все части тела ее были полные, волосы черные, кудрявые; приятное смуглое лицо украшалось черными пылающими глазами.
Господин Михайлов изобразил с точностью посетителей наших, начальника стоящего, женщину и мужчину сидящих; рисунок его изображает также коральный берег и растущий на оном лес.»

0_fc89f_755ca08f_XL.jpg
Жители острова Нигиру. Рисунок художника П. Михайлова

Большая часть коралловых островов, однако, постоянного населения не имела. «Господа Торсон, Михайлов и прочие, побыв недолго на берегу, возвратились на шлюп. Они нарубили разных сучьев от растущих деревьев, которые все мягкой породы, наломали кораллов, набрали раковин и улиток, застрелили малого рода попугая величиною с воробья, у которого перья прекрасного синего цвета, лапы и нос красные, совершенно подобные сафьяну; застрелили также малую горлицу серо-зеленого цвета, набрали несколько грецкой губки, обложенной мелкими кораллами. Господин Торсон по возвращении объявил, что приметил следы людей и даже места, где разводили огонь, но жителей не видал. Видели разных малых береговых птиц, малых ящериц, небольших черепах, которые уползали в воду и прятались в кораллы. В лагуне была вытащенная на берег старая лодка; вероятно, на сей остров, подобно как и на многие другие, жители больших островов приезжают для промысла.»

Затем вышли к островам Пализер — и даже открыли среди них один ранее неизвестный:
«Мы также рассмотрели на западном берегу у леса несколько шалашей, около которых стояли островитяне и бегали собаки. Два островитянина сели в лодку и пригребли к шлюпу. Мы легли в дрейф, чтоб дать им возможность пристать. Они по первому приглашению взошли на шлюп; сначала были несколько робки, но когда я повесил им на шею медали, дал каждому пояс из выбойки, нож и другие вещи, они скоро ободрились и были так свободны, как будто бы уже давно с нами знакомы. Один из них, подобно вышеупомянутому Эри на острове Нигире, вынул из-за пояса сверток с несколькими мелкими жемчужинами, отдал мне и, указывая рукою на берег, говорил: “Нюй! Нюй!” (много, много); я ему дал зеркало. Оба островитянина телом и лицом смуглы, вероятно от того, что подвержены на рыбных промыслах беспрерывному солнечному зною; чертами лица от европейцев не отличаются, волосы имеют кудрявые. Господин Михайлов весьма сходно нарисовал их портреты, они сами находили сие сходство и радовались, как дети.»
0_fc8a8_1dedbb59_XL.jpg
Жители островов Пализера

Отсюда уже лежал прямой путь к Таити. Беллинсгаузен говорит: «…я избрал остров Отаити пристанищем, предпочтительнее прочим островам Общества, дабы поверить хронометры по долготе мыса Венеры и точнее определить долготы, выведенные из последних наблюдений, и долготы обретенных нами коральных островов и положение их относительно к островам Общества. Я назначил остановиться при острове Отаити и для того, чтобы налить бочки пресною водою и освежить людей чистым береговым воздухом, свежими съестными припасами и фруктами, коих на острове Отаити такое изобилие.»
А мичман Новосильский подытоживает:
«Оставляя атоллы, нельзя не подивиться этим гигантским зданиям, воздвигнутым мельчайшими черепокожными животными. Основаниями атоллам служат подводные острова, и потому некоторые естествоиспытатели искали в атоллах кальдеры подводных островов, поднятых немного ниже уровня моря и потом достроенных кораллами до поверхности океана. Действительно, кольцеобразный вид атоллов имеет поразительное сходство с кальдерами. Но, оставляя гипотезы, несомненно то, что подводные острова, действительно, достраиваются кораллами до уровня моря. Бурун, разбивающийся на коралловых рифах, превращая некоторые из них в песок, засыпает им пустоты между коральными ветвями. Помет птиц, морская трава, разные водоросли, лишаи, приносимые волнами моря, согнивают и образуют первый пласт чернозема, на котором приносимые теми же волнами семена различных растений развиваются и покрывают новосозданный остров богатейшею тропическою вежетациею. Напоследок подымаются высокие кокосовые пальмы и служат убежищем от солнечного зноя временным или постоянным обитателям атолла. Кокосовые деревья принадлежат к числу самых полезнейших растений для островитян. В кокосовом орехе находится прохладительная и приятная для питья жидкость; внутренность ореха употребляется в пищу, скорлупа его служит посудой, листья кокосовые идут на крыши хижин; из коры вьются веревки для скрепления лодок и для арканов. Вообще, где есть кокосы, там наверно есть и жители. Отличительная характеристика всех атоллов есть та, что, приближаясь к ним, не имеете никаких признаков существования острова, доколе вдруг не вырастет пред вами в воде целая пальмовая роща или не явятся отдельные группы дерев. Потому-то и плавание в этом архипелаге, особенно ночью, весьма опасно. Бедственная участь Лаперуза и некоторых других мореплавателей служит несомненным тому доказательством.»
Сам Беллинсгаузен дополняет:
«Другого рода деревья, растущие в множестве на сих коральных островах, жители называют фаро; они ноздреваты, не так высоки, как кокосовые, имеют листья большие, продолговатые, с острыми колюшками, исходящие во все стороны из концов сучьев; островитяне покрывают ими крыши своих жилищ; в средине между листьями плод величиною с человеческую голову, созрелый цветом желтоват и имеет наружный вид ананаса. Островитяне, разнимая сей плод, сосут его внутренние части.
Мы видели еще другие деревья с плодами, нам неизвестные; множество кустарников, с которых падающий лист утучняет и возвышает острова. Двойные лодки, вытащенные на берега и стоящие в лагунах, доказывают, что на сих островах можно найти деревья достаточной толщины для построения таковых лодок.
В коральном архипелаге глазам европейцев представляются острова с их произрастениями в приятном и вместе странном виде. У воды некоторые кораллы красного цвета; несколько выше бледнее, а потом коральный песок; куски кораллов и пустые раковины, превращенные солнечным зноем в известь, совершенно белые; далее зеленеющаяся трава, потом кустарники и необыкновенные живописные деревья жаркого климата.»


Но по пути ещё лежал остров Макатеа (Матеа у Беллинсгаузена и его спутников), подвластный уже таитянскому королю. И там путешественников ждало приключение уже совсем как из романа. Его изложили и начальник экспедиции, и Новосильский, и Симонов, хотя и с небольшими расхождениями. Подробнее всех, как обычно, сам Беллинсгаузен: «Берег имел […] вид клина; на север отрубом, а на юг склонялся к поверхности воды; на средине было небольшое возвышение. В час пополудни, приближась к восточному краю острова, мы пошли по северную сторону оного, в расстоянии местами на одну милю. Вся сия сторона состоит из крутой скалы, на вершине коей кокосовая роща и другие деревья. Находясь против северо-восточного угла острова, мы увидели на берегу четырех человек. Трое махали нам ветвями, а один куском рогожи, навязанной на шесте. Погода благоприятствовала, за островом не было ни волнения, ни буруна, а потому я придержался к мысу, подняв кормовые флаги, лег в дрейф и на спущенном ялике отправил на берег лейтенанта Игнатьева, господина Михайлова, клерка Резанова и гардемарина Адамса. Господин Лазарев также отправил ялик. […] В 3 часа посланные на берег возвратились на шлюпы с неожиданным приобретением: привезли с собою двух мальчиков. Одному было около 17, а другому около 9 лет, еще двое отвезены на шлюп “Мирный”. Господин Игнатьев сказал мне, что, кроме сих четырех мальчиков, никого не видал и что свежей воды на берегу много. Плоды хлебного дерева и кокосовые орехи, которые были у мальчиков, доказывают, что на сем острове достаточно пропитания для небольшого числа людей. Имущество привезенных к нам состояло в уде, сделанной из камня породы аспида, нескольких чашках из кокосовых орехов, которые им служили вместо посуды. Нет никакого сомнения, что сии островитяне, подобно шотландцу Александру Зелкирку коего похождение послужило поводом к сочинению известного романа “Робинзон Крузо”, вымышляя разные средства, дабы отыскивать жизненные потребности, счастливо оные находили и не претерпевали большой нужды. Ежели бы провидение с сими четырьмя мальчиками, чудесным образом спасшимися, спасло несколько девочек, история народонаселения острова Матеа началась бы с сего времени. Вероятно, что и население других, ныне многолюдных островов Великого океана, подобное имеет начало. […]
Поутру мы дознались кое-как с большим трудом от старшего из привезенных мальчиков, что они с острова Анны, крепким ветром от оного отбиты и принесены к острову Матеа и что на сей же остров спаслись еще жители с другого острова. Сии островитяне были в беспрерывных между собою сражениях; те, к коим принадлежали мальчики, все побиты и съедены неприятелями, а мальчики спрятались во внутренности острова в кустах; наконец, когда неприятели уехали, одни остались на острове.
Я приказал их остричь и вымыть, надеть на них рубахи и сделать им из полосатого тика фуфайки и брюки. Наряд сей весьма занимал их, и они охотно были в платьях; но башмаки по непривычке всегда сбрасывали и ходили босиком.»


Примерно то же — у Новосильского (который служил на “Мирном”): «Привезенные на шлюп мальчики были – один по пятнадцатому, другой по десятому году от роду. Старший, с помощью знаков, рассказал нам следующую историю. Они с острова Анны [Анаа] и бурею занесены были с их родственниками на остров Матеа, потом пристали туда же другие лодки с неприятелями, которые перебили и съели прежде прибывших, выключая четверых мальчиков, успевших убежать и скрыться в кустах, где и оставались они, пока неприятельские лодки не удалились от острова. Видя наши шлюпы и наслышась, что европейцы людей не едят и не обижают, решились просить знаками, чтоб мы взяли их с этого острова. Мальчики были понятливы и имели склад лица, близкий к европейскому. Они знали остров Отаити, который называли Таичь, и показывали, что остров их лежит от нас на юго-восток. Мальчиков остригли, вымыли, надели на них брюки и куртки из тика, и они не походили более на дикарей.»
Симонов уточняет, что ребята на «Востоке» звались как-то вроде «Аларик» и «Тулойна», правда, считает, что младшему было уже лет двенадцать. Заодно он проясняет, что большую часть их истории удалось узнать не при беседе знаками на борту, а уже на Таити, с помощью английского миссионера-переводчика. Там бедолаг представили таитянскому королю. «Он их расспрашивал, смеялся и передразнивал, когда они с ужасом вспоминали, рассказывая, как были преследуемы людоедами, делали все те кривляния, которые островитяне обыкновенно делают при своих празднествах и когда едят взятого пленника», — пишет Беллинсгаузен. Он предложил им на выбор: плыть дальше с русскими или остаться на Таити, и ребята предпочли общество соплеменников; им обеспечили покровительство местных вельмож. «Мальчики нашли на острове Отаити своих земляков с острова Анны и весьма обрадовались, увидя их. Старший подвел одного ко мне и сказал, что он с острова Анны; когда я в том усомнился, он показал на теле испестрения, которые были такие же, как у него, и какие я видел на ляжках у приезжавшего к нам с острова Нигири. Из сего заключаю, что лодка на острове Нигири была там для промысла с острова Анны.»
Так что эта робинзонада закончилась благополучно.

Пребывание русских на Таити было сравнительно недолгим, однако насыщенным и познавательным, так что заслуживает отдельного очерка. И об островах, открытых на обратном пути к Австралии, и их обитателях — тоже, наверное, как-нибудь в другой раз.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe114_64e640eb_XL.jpg

Что больше всего привлекала команду «Востока» и «Мирного» в этом плавании? Конечно, не антарктические льды и не полупустынные атоллы, даже не колонии в Бразилии или Австралии. Всеобщей мечтою был «счастливый, всеми благами природы наделенный остров Отаити» (Таити), за полвека уже прославленный среди европейских моряков благоприятным климатом, гостеприимными обитателями и сговорчивыми обитательницами. Последнее обстоятельство побуждало Беллинсгаузена, неизменно опасающегося заразы, по возможности сократить пребывание на Таити, но очарованию острова поддался и он, даже изменив своему обычно сухому слогу:
«Перо мое слишком слабо, чтобы выразить удовольствие мореплавателя, когда после долговременного похода положит якорь в таком месте, которое с первого взгляда пленяет воображение. Мы были почти окружены берегом. Матавайская зеленеющаяся равнина, к морю кокосовая роща, апельсинные и лимонные деревья, занимающие ближние места к берегу, огромные деревья хлебного плода, превышая кокосовые; с правой стороны высокие горы и ущелины острова Отаити, обросшие лесом; на песчаном взморье небольшие домики – все сие совокупно составляло прекрасный вид.
<Мы не успели еще убраться с парусами, отаитяне на одиноких и двойных лодках, нагруженных плодами, уже со всех сторон окружали оба шлюпа. Друг пред другом старались променять апельсины, лимоны, кокосовые орехи, бананы, ананасы, кур и яйца. Ласковое обхождение островитян и черты лица, изображающие доброту сердца, скоро приобрели нашу доверенность.»
Тем более увлёкся этим краем юный мичман Новосильский. Он джае изложил всю известную ему историю Таити — иногда путаясь, но в целом добросовестно. С этого его описания мы и начнём.

«Остров Отаити состоит из двух полуостровов, соединенных узким низменным перешейком; большой называется Отаити, а меньшой – Таиа-Рабу. К отаитскому архипелагу принадлежат следующие острова: Отаити, Маитиа, Эймео, Табу-Эману, Вагине, Раиатеа Тагаа Бора-Бора, Тубаи, Маупити и низменный островок Тетуа-Роа.
Отаити открыт был в 1606 г. испанцем Квиросом, которого жители приняли дружелюбно. Спустя 160 лет Отаити посетили Валлис [Сэмюэл Уоллис] и Бугенвиль. Валлис останавливался на Матавайском рейде и едва не потерпел кораблекрушения на Дельфиновой мели. В одно утро он окружен был 300 лодками. Островитяне начали осыпать судно его градом каменьев. Когда лодки подошли ближе, Валлис пустил в них картечью, и дикари бежали.
Урок послужил в пользу: мир был водворен; отаитяне сделались ласковы, услужливы. В это время владычествовала на Отаити Обереа, или Пурия, женщина лет сорока пяти, величественной наружности; она познакомилась с Валлисом и была с ним в дружбе. У отаитян был тогда такой обычай: если у властителя родится сын, то последний уже считается настоящим оту, или царем, а родитель получает звание только правителя до совершеннолетия сына. Во время пребывания на Отаити Валлиса правителями за малолетнего оту Темаре были Оаммо и жена его Обереа.»

0_fe124_48fa2958_XL.jpg
Встреча Уолллиса и Обереа (Пуреа)

«В 1768 г. заходил на Отаити Бугенвиль; он представил этот остров в такой роскошной, увлекательной картине, что вся Европа заговорила об открытии новой очаровательной Цитеры в Полинезии. Вскоре после того случился на Отаити переворот. Явился честолюбец Тутага, который, соединясь с стариком Вагу-Адуа, правителем Таиа-Рабу, низверг правительство Оаммы и царицы Пурии и на место оту Темаре возвел в этот сан другого юношу.»
0_fe125_eef979f2_XL.jpg 0_fe118_4d2c97df_XL.jpg
Уоллис и Бугенвиль

«В 1769 г. прибыл на Отаити Кук для наблюдения прохождения Венеры по солнцу. Он был в сношениях с Тутага и с бывшей царицей Пурией, тогда уже отцветшею красавицей.
При посещении Куком Отаити в 1774 г. собран был отаитский флот, состоявший из трехсот лодок, для действия против Эймео. Воины, числом более семи тысяч человек, – надо заметить, что в этом ополчении не участвовал полуостров Таиа-Рабу, – казались издали в самом живописном виде. Одежда их состояла из трех кусков материи – белой, красной и темной; щиты были сделаны из ивовых ветвей и украшены разноцветными перьями и зубами акул. У начальников висели на спине хвосты из желтых и зеленых перьев, а главный начальник, вроде адмирала, Товга имел пять таких хвостов и на голове род чалмы; ему было около шестидесяти лет от роду, и он отличался высоким ростом и приятною наружностью.
Кук, не дождавшись отплытия флота, впоследствии узнал, что война эта не имела решительных последствий: сначала Эймео покорен был под власть двоюродного брата отаитского оту, Моту-Ара, который вскоре опять был прогнан оттуда дядею своим Магине. После сего отаитский оту женился на родственнице своей, прекрасной Гидии, сестре Моту-Ара. Первенец от этого брака безжалостно был умерщвлен родителями, чтоб не лишиться своих высоких титулов. Но при рождении второго сына они не решились повторить подобного варварства, хотя отец и должен был переменить титул оту на звание правителя.
При этом случае властитель отаитский придумывал, как бы наименовать себя, и напоследок назвался Помаре I. Слово это, которое он принял в память болезни, полученной в одном из своих походов, означало простуду, а малолетний сын его известен был под именем Помаре II.
В 1788 г. заходил на Отаити английский капитан Север, перевозивший колонистов в Новый Южный Валлис: к нему явился Помаре I и спрашивал о знаменитом Куке; Север не только воздержался сказать ему о насильственной на Сандвичевых островах смерти Кука, но вручил Помаре от имени его подарки. Помаре имел тогда от роду лет тридцать; жена его, Гидия, была все еще прекрасна собою, а сыну их, Помаре II, было лет шесть.

0_fe121_525ffcaa_XL.jpg

Потом заходил на остров Отаити на судне Боунти капитан Блей [то есть Блай, штурман Кука и капитан “Баунти”] для перевезения из Отаити в Западную Индию хлебного дерева; он остался для этой цели около пяти месяцев на острове. По отправлении Боунти чрез два месяца судно опять явилось пред Отаити, но без своего капитана. Лейтенант Христиан уверил островитян, что прислан от друга их Кука за несколькими таитянами и таитянками для населения одного прекрасного плодородного острова, где дожидается и капитан Блей. Тридцать островитян и одиннадцать островитянок согласились ехать на Боунти; но путешествие это было неудачно, они опять возвратились на Отаити. Напоследок Христиан с восемью англичанами и несколькими островитянами и островитянками пристал на необитаемый остров Питкарн, и, после нескольких кровавых сцен, колония эта окончательно на нем утвердилась и доныне процветает.
0_fe117_cdab1b8_XL.jpg
Что касается до несчастного капитана Блея, то он возмутившимся экипажем посажен был с восемнадцатью человеками, оставшимися ему верными, на баркас; его снабдили провизией и свежей водою, дали компас и секстан и оставили на произвол стихий. После 32-дневного бедственного на этой скорлупе, среди океана, под раскаленным солнцем плавания, после испытания бурь и неимоверных трудностей, опасностей и лишений они чудесным образом достигли острова Тимора, потом голландского селения Купанг, и оттуда перевезены были в Англию.
После Блея посетил Отаити капитан Ванкувер, бывший прежде офицером в экспедициях Кука. Он нашел величайшую перемену на этом острове. Мало уже было стройных мужчин и прекрасных женщин! Народонаселение, видимо, клонилось к упадку. У отаитян распространилась заразительная болезнь и произвела гибель и опустошение на острове.
[Сифилис и грипп были завезены как раз командами Уоллиса и Кука.]
В 1792 г. еще раз явился на Отаити капитан Блей и вывез оттуда для Западной Индии хлебное дерево. В 1797 [году] прибыл к Отаити капитан Вильсон, развозивший по островам Южного океана миссионеров для распространения слова Божия. Приезд на Отаити миссионеров произвел на островитян большое впечатление. Главный их жрец Мани-мани объявил себя в пользу новых жителей, которым тотчас уступлены были в полное владение некоторые участки земли.
С ревностию принялись миссионеры за богоугодное дело и прежде всего старались изучить отаитский язык. В 1802 г. миссионер Нот обошел весь остров, проповедуя христианскую веру; он встречал повсюду ласковый прием и более или менее сочувствие к учению. На возвратном пути, когда проходил Ата-Гуру, в тамошнем морае, или храме, он нашел оту, отца его и многих начальников, совершающих жертвоприношение в честь главного их идола Оро. Ужаснулся Нот, видя на деревьях пред мораем висящих людей, принесенных в жертву истукану Тщетно старался образумить заблуждающихся идолопоклонников – никто не хотел его слушать.»

0_fe11e_4e9fc29b_XL.jpg
Кук в мораэ

«На другой день в морае было бурное собрание. Оба Помаре объявили народу, что великий Оро желает быть перенесенным из Ата-Гуру в Таутара на полуостров Таиа-Рабу Начались споры, сделался страшный шум, но по знаку Помаре I вооруженные воины бросились из лодок, схватили истукан Оро и увезли на полуостров Таиа-Рабу. Следствием этого была междоусобная кровопролитная война, известная у отаитян под названием войны Руа, по имени начальника возмутившихся атагурцев. Помаре потерпел поражение и принужден был бежать морем на Матавай, а противники их взяли из Таутара знаменитый истукан Оро и перенесли опять его в Ата-Гуру. Тогда обе враждующие стороны, утомленные войною, остались на некоторое время в перемирии.
В 1803 г. скоропостижно умер Помаре I на 55 году от рождения. В течение тридцати лет он был главным действующим лицом на Отаити. Умный, храбрый, с сильными страстями, которые умел однако ж обуздывать, Помаре I, вопреки обычаям страны, умел сохранить власть свою и при совершеннолетнем сыне и постоянно до конца своей жизни покровительствовал миссионерам. По смерти Помаре I власть его законно перешла к Помаре II.
Между тем миссионеры ревностно занимались богоугодным делом. Изучив в совершенстве отаитский язык, они перевели в 1805 г. на него пространный катехизис и составили отаитскую азбуку, послужившую основанием для перевода на этот язык книг Священного Писания.
Вскоре началась опять междоусобная война между атагурцами и отаитянами; начальником первых был Танта, прежний полководец Помаре, а теперь злейший его враг; он разбил Помаре II и принудил его бежать на остров Вагине, где находились тогда некоторые миссионеры. В это время экипаж стоявшей у Отаити шхуны “Венера“ едва не был весь принесен в жертву идолу Оро, но, к счастию, подоспевшим судном “Урания“ исторгнут был из плена.
В 1809 г. на Отаити и других островах были непрестанные смуты и волнения, так что почти все миссионеры принуждены были удалиться в Порт-Джаксон, за исключением Гейвуда, оставшегося на острове Вагина, и Нота на Эймео; на последний остров переселился и изгнанный Помаре II. Несчастия его послужили ему в пользу: он сделался ревностным учеником Нота; божественное учение озарило его душу, и Помаре по внутреннему убеждению принял христианскую веру. Примеру его последовали некоторые островитяне, и прежние начальники, товарищи его, стали к нему отовсюду стекаться.
Помаре решился торжественно объявить себя христианином, и вот как это сделал. Однажды принесли к нему черепаху; он велел просто сварить ее и подать к обеду. Надобно знать, что на черепаху наложено было табу, и ее дозволялось употреблять в пищу не иначе как по приготовлении с известными обрядами в морае и отделении некоторой части кумирам. Но Помаре стал ее просто кушать, ничего не оставляя истуканам. Ужас объял присутствовавших; все думали, что земля разверзнется и поглотит нечестивца. Разумеется, ничего не случилось, и Помаре умел этим воспользоваться. Встав из-за стола, он сказал окружавшим его начальникам:
– Теперь вы сами видите, что ваши боги ложны и бессильны: они бездушные истуканы и не могут ни вредить, ни благодетельствовать.
Эта простая речь, а также и пример Помаре сильно подействовали на начальников, и многие из них тут же обратились в христианство.
Между тем Отаити предан был всем ужасам безначалия и разврата. Островитяне только и занимались перегонкою растения ти для извлечения из него пьяного напитка. Везде видны были кубы, под вытекающую из них жидкость подставляли кокосовую скорлупу, и тут же, напиваясь допьяна, иные в бесчувственности валялись, другие, приходя в бешенство, дрались и резались между собою. Благоразумнейшие из островитян явились к Помаре и убеждали его возвратиться на погибающий остров. Помаре решился отправиться на Отаити, но запретил миссионерам следовать за собою, доколе не водворится совершенный порядок. Сначала один Матавайский округ признал над собою власть Помаре II.
Между тем церковь процветала на Эймео. В 1813 г. торжественно освящена там главная часовня. Великий жрец на этом острове Паии, убежденный миссионером Нотом, бросил в огонь всех идолов и объявил себя христианином. На островах Вагине, Ранатеа и Тагао также были многочисленные обращения.
В это время исчезающее на Отаитском архипелаге идолопоклонство сделало последнее усилие и вступило в отчаянную за жизнь и смерть борьбу с христианством. Закоснелые язычники решились жестоко преследовать и, буде возможно, истребить всех христиан. Они составили для этого тайный заговор вроде Сицилийской вечерни и положили ночью с 7-го на 8 июля 1814 г. вырезать всех христиан. Почти в самый час исполнения заговора узнали христиане об ожидающей их участи, поспешно спустили с берега лодки и убежали на Эймео. Толпою в темную ночь шли заговорщики на убийство; невозможно описать их изумления и бешенства, когда в домах, обреченных на гибель, не нашлось ни одной жертвы! Начались взаимные обвинения в измене; от споров дело дошло до драк и резни, и прекрасный Отаити в эту ночь, освещенный пламенем пожаров, представлял ужасную картину убийств и опустошения.
Идолопоклонники коварным образом вновь призывали на Отаити Помаре и начальников, ушедших на Эймео. Помаре не дался, однако ж, в обман и возвратился к ним с тремястами хорошо вооруженных воинов. 12 ноября 1815 г. в воскресный день, когда Помаре с начальниками и воинами был на молитве в местечке Нарии округа Атагурского, идолопоклонники, неся впереди знамя Оро, с диким воплем устремились на Помаре. “Не бойтесь, – воскликнул он своим воинам, – Иегова защитит нас! “
Сделалось кровопролитное сражение, в котором Помаре одержал полную победу; он велел, однако ж, щадить бегущего неприятеля и даже похоронил с честью убитого вождя их Упу-Фара. Подобное великодушие со стороны победителя к побежденным было на Отаити делом неслыханным и показало самым упорным идолопоклонникам, как велико преимущество истинной религии! Между тем воины Помаре по его велению разрушили до основания капище Оро, повергли на землю деревянный кумир, имевший грубое человеческое изображение, отрубили голову и сожгли все в огне. Так кончилось на Отаити идолопоклонство.»

0_fe123_8726aa7_XL.png Помаре II в молодости

«Миссионеры с новою ревностью принялись за распространение между островитянами книг Священного Писания, которые печатались прежде в Порт-Джаксоне, а потом миссионер Эллис привез оттуда на остров Эймео типографский станок и буквы. Помаре сам набрал первую страницу и сам сделал на станке первый оттиск. Невозможно описать общего восторга островитян при появлении первых печатных листов! Сначала книги раздавались даром, а потом миссионеры назначали за них плату кокосовым маслом. Нередко даже с других островов приезжали новые христиане на Эймео за духовною пищею и проводили ночи возле типографии, чтоб наутро ранее других получить священные книги, и, получив их, спешили, ни с кем не видясь, на свои лодки, чтоб скорее возвратиться домой с полученным сокровищем.
Жаль, что миссионеры впоследствии обложили новообращенных христиан, с согласия Помаре, разными для печатания книг налогами, которые в бытность нашу на Отаити состояли из кокосового масла, арарута, хлопчатой бумаги и пр. и становились уже для островитян слишком тягостными.
В последнее время, как выше уже было замечено, Помаре предался до такой степени страсти к крепким напиткам, что они нередко помрачали его рассудок и вконец расстраивали его здоровье. Жаль было смотреть на гибнущего властителя, так много сделавшего для отаитского архипелага…»

Via

Snow

0_100a72_bab322d5_L.jpg
Из очерков в этом журнале может сложиться впечатление, что все или почти все японские художники были на редкость удачливы — занимались своим делом, прожили долгую жизнь, умерли почтенными старцами в окружении верных учеников и восторженных почитателей; ни власти, ни другие опасности их особенно не преследовали. Это, конечно, не так. Просто те, кто рано умер или не имел возможности много рисовать, оставили меньше работ и зачастую менее известны.
Художник, о котором мы расскажем сегодня, жизнь прожил непростую, умер недоброй смертью и ещё после смерти довольно долго считался то запрещённым, то полузапрещённым. А он при этом был одним из самых интересных мастеров первой половины XIX века, когда Япония ещё была «закрытой страной», но и китайское, и европейское искусство уже были известны и соблазнительны. Звали его Ватанабэ Кадзан (渡辺 崋山, 1793–1841).
Работ Кадзана сохранилось довольно много, он рисовал в японской, китайской и даже европейской манере и прославился прежде всего как портретист. Но вот автопортретов его не осталось — то изображение Кадзана, которое можно видеть выше, сделал уже посмертно его любимый ученик Цубаки Тиндзан. Зато сохранилась автобиография (не вполне достоверная, впрочем), сохранились дневники, письма, свидетельства друзей и казённые документы. Так что о жизни его известно довольно много. Кадзан («Цветочная Гора»)— псевдоним, настоящее его имя Нобору, но мы уж будем называть его так, как он сам предпочитал. Все иллюстрации далее  - работы Кадзана.
Родом Кадзан из княжества Тахара (близ Нагои), его отец, Ватанабэ Садамити, был знатного происхождения и занимал довольно высокий служебный пост. Но само княжество было маленьким и захудалым по меркам токугавской Японии, сам Садамити уже давно тяжело болел и сидел на половинном жалованье, жена его тоже не отличалась крепким здоровьем, семья же насчитывала одиннадцать человек, из них восемь детей и одна дряхлая старуха. Жалованья отчаянно не хватало, жили почти впроголодь, но жаловаться не полагалось и на прибавку рассчитывать не приходилось. Детей пристраивали куда получится — кого в монастыри, кого в услужение к зажиточным столичным господам, кого в приёмышик родичам побогаче; это не очень помогало — большинство из них умерло ещё подростками. Сам Кадзан, старший сын в семье, на службу поступил в семь лет (был приставлен к юному княжичу), но это было малое подспорье.
0_100a5c_f1cfe942_orig.jpg

Ватанабэ Садамити, отец Кадзана.

Кадзан был смышлёным, ему с детства прочили учёную конфуцианскую карьеру. Но это означало много лет расходов и нескорые и сомнительные доходы. Так что в шестнадцать лет он пошёл в ученики к художнику — сперва к одному, потом к другому. Рисование тоже требовало расходов — на кисти и бумагу, но и заработать было можно, продавая на праздниках по грошу благопожелательные или забавные картинки. Рука у Кадзана была быстрой, рисунков он делал много.

0_100a74_666c0b46_orig.jpg
Школа. 1818

0_100a4c_73037c44_orig.jpg
Продают золотых рыбок. 1818.

На конфуцианские науки, правда, времени почти не оставалось. Так прошло десять лет, Кадзан рисовал всё лучше и обзаводился друзьями. Он был рослым и громогласным, его друг Бакин вспоминал, как Кадзан на пирушке лихо пил сакэ из человеческого черепа. Унынию не поддавался, писал бодрые стихи:
«Глянь — весна пришла!
Даже дождевой червяк
Выполз посмотреть!
»

0_100a49_81c81c8a_XL.jpg  

Самая, кажется, ранняя сохранившаяся картина Кадзана (1815). Подпись гласит, что благородный муж, мягкий и чуждый себялюбия, сможет и тигра приручить. Доброе слово и кошке приятно…

Здоровье, к счастью, не подводило — хотя, судя по дневникам, спал Кадзан в ту пору четыре-пять часов в сутки, в остальное время работал и учился. В крошечном княжестве на службе было три с половиной сотни самураев, никогда не воевавших; Кадзан гордился двухсотлетним мирным токугавским правлением, но тосковал по временам, когда воины были настоящими бойцами. Его приятель вспоминал: в лавке старьёвщика молодой Кадзан нашёл ветхий панцирь со следами засохшей крови. Лавочник заверял, что владелец доспеха пал в битве при Сэкигахара. Кадзан истратил все свои (и занятые у друзей) деньги, купил панцирь и не расставался с ним даже в постели. Так продолжалось, пока мать это не увидела и не возопила: «Всё-то ты всякую грязь в дом тащишь! Выкинь эту гадость немедленно!» Почтительный сын повиновался беспрекословно.
0_100a47_b7b6ba23_XL.jpg

0_100a62_a4dbd47_orig.jpg
Разные рисунки и надписи. 1820

Женитьбу себе Кадзан долго не мог или не хотел позволить (впрочем, как и его князь), но у женщин пользовался успехом. В дневнике он писал: «У каждого свои пристрастия [и череда примеров из китайской древности], я вот больше всего люблю женщин. Если человек не любит есть, пить и спать с женщинами — не очень-то он человек!»
0_100a48_22ebc21c_XL.jpg
В тридцать лет он всё же женился на девушке по имени Така, раза в два моложе себя. У них родилось потом трое детей — но, похоже, большой любви между супругами не было. Жена не упоминается ни в одном письме Кадзана, он ни разу её не рисовал (а вот наброски его ученика Тиндзана сохранились, судя по ним, Така была спокойной и симпатичной женщиной). Она пережила мужа на три десятка лет и умерла уже при Мэйдзи.

Друзья пристроили Кадзана в ученики к знаменитому конфуцианскому наставнику по имени Сато: Иссай (1772–1859). Днём учиться было некогда — Кадзан работал; Иссай согласился учить его по ночам — но на ночь ворота княжеской столичной усадьбы, где юноша имел право проживать при отце, запирались, просьба сделать исключение успеха не имела. Кадзан вспоминал: «Вот тогда я и понял: главная моя цель — одолеть семейную бедность, а для этого сделаться лучшим художником в стране!»
0_100a65_6509c86e_orig.jpg

Сато Иссай. 1821. К этому портрету учителя Кадзан сделал множество набросков, некоторые сохранились:
0_100a66_793de769_orig.jpg
Таких картин в Японии ещё не было — на картинах предыдущих столетий изображение гораздо более плоско и условно; даже в скульптуре столь «живых» образов не встречалось, кажется, с камакурских времён, полтысячелетия. Вот другой конфуцианец — престарелый Такихара Суйкэн, с чьим сыном дружил Кадзан:
0_100a6f_a99b1d9d_XL.jpg
Портрет Суйкэна нарисован через месяц или два после смерти учёного, в 1923 году. А ещё через год умер Ватанабэ Садамити, и Кадзан взялся за портрет отца — при жизни не решался:
0_100a5b_5a97a07e_XL.jpg

Суйкэн был дряхлым стариком, Садамити — инвалидом; О:дзора Будзаэмон со следующего портрета слыл уродом и диковинкой. Он страдал гигантизмом — ростом сильно больше двух метров, худой, большерукий, большеногий, нескладный, добродушный и робкий. Тем не менее, как юноша из самурайской семьи, он нёс службу при князе Кумамото — и всюду привлекал к себе назойливое внимание. В Эдо все зеваки сбегались смотреть на великана, а художники наперебой выпускали печатные картинки с Будзаэмоном; когда дело дошло до картинок непристойных, власти запретили его изображать, а сам Будзаэмон заперся в доме и выходил на улицу только при крайней необходимости. Например, сопровождая своего князя к Сато: Иссаю. Там с ним и познакомился Кадзан, они поладили, и великан позволил себя нарисовать.
0_100a59_4235a8b0_XL.jpg
В одном письме Кадзан сравнивает себя с этим злополучным человеком: ему мир вокруг тоже всё больше становился не по росту…

(Продолжение будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2)
0_1066c1_a5081020_orig.jpg

Ещё одна постоянная тема у Сайто: Киёси —старинные японские города и буддийские храмы. «Националистической пропагандой» это не считалось даже при оккупационной цензуре, благо буддизм — религия международная (позже на гравюрах Сайто: появится и немного святилищ и замков), а страну показывало и местным, и иностранцам. Другие мастера (например, Като: Тэрухидэ или Моримура Рэй, о которых мы писали) тоже любили такие сюжеты. Нелюбимого художником Токио на этих картинках, как мы уже говорили, почти нет, а вот древние столицы представлены обильно.
Вот Нара и окрестности:
0_1066b8_76b7c0ef_XL.jpg

0_1066b6_16f4e9cf_XL.jpg

Рядом с храмом Хо:рю:дзи — всё та же хурма, как фонарики:
0_1066ba_2914edcd_XL.jpg

А вот древняя Нара а в современном и совсем не парадном виде:
0_1066b9_6a25db7a_XL.jpg

Это Икаруга рядом — тоже посёлок возрастом в 1300 лет:
0_1066b7_2a25bbd8_orig.jpg

Ещё больше киотоских храмов:
0_1066c0_fc376319_XL.jpg Киёмидзу

0_1066c3_a1f67389_XL.jpg

Нандзэндзи

0_1066c2_7f1a5924_XL.jpg
Кодзандзи

И ещё, и ещё… Хандзэндзи, Сисэндо:, Онри-ин, Сандзэн-ин…
0_1066c7_66e5ed3e_XL.jpg

0_1066c4_87dc43ef_XL.jpg

Гион, конечно:
0_1066bd_d4c4db40_XL.jpg

Целая серия посвящена Кацура:
0_1066be_79b46242_XL.jpg

0_1066bf_ad8c6714_XL.jpg

Сады камней и просто храмовые сады:
0_1066c5_703b48e3_XL.jpg

0_1066c6_b7e3c717_XL.jpg

И другие края Японии. Вот Каминояма:
0_1066cc_7705f0ae_XL.jpg

Камакурский Хатиман-гу и киотоский Золотой Павильон:
0_1066cb_5cd3b403_XL.jpg

Старые камакурские ворота и Журавлиный замок:
0_1066ca_d01f5a41_XL.jpg

Хирато близ Нагасаки:
0_1066ce_1f6fd663_XL.jpg

И ещё храмы, звонницы и иже с ними:
0_1066bb_be72abdb_XL.jpg 0_1066cd_3bf84d45_orig.jpg

0_1066bc_b05642b7_XL.jpg

Под вишнями:
0_1066c8_ffa16292_XL.jpg

А тут вишни уже опали…
0_1066c9_2c4d72d_XL.jpg

Про храмовые статуи и всякую другую скульптуру на гравюрах Сайто: Киёси, а также про Мексику и Париж — в следующий раз, после небольшого перерыва.

Via

Snow

0_100864_89b2aa2_L.jpg

Был среди японских воинов XII века такой Сайто: Санэмори (斉藤実盛), участник нескольких междоусобных войн. Бился сперва на стороне Минамото, а после поражения Минамото-но Ёситомо перешёл на сторону Тайра и им был верен до конца. Как часто бывает, этот конец и стал основным сюжетом, по которому Санэмори известен.
Последний свой бой он принял при Синохаре (на месте нынешнего города Кага в префектуре Исикава), сражаясь против Минамото-но Ёсинаки. Гибель Санэмори подробно описана в «Повести о доме Тайра», где ей отведена отдельная глава:

«Санэмори Сайтоо, житель земли Мусаси, хоть и видел, что все свои уже покинули поле битвы, один повернул коня и продолжал биться, отражая натиск врага. В тот день он с умыслом облачился в красный парчовый кафтан, поверх него надел панцирь, вверху светлый, книзу — темно-зеленый, крепко затянул шнуры двурогого шлема, опоясался мечом с позолоченной рукоятью, вложил в колчан стрелы с черно-белым оперением, взял лук, обвитый пальмовым волокном и сверху покрытый лаком. Конь под ним был серый в яблоках, седло украшено позолотой.
Мицумори Тэдзука, один из вассалов Кисо, заметил Санэмори. «Вот достойный противник! — подумал он. — Доблестный витязь! Все его войско бежало, а он остался и продолжает сражаться — прекрасный, славный поступок!»
— Кто таков? Назовись! — обратился он к Санэмори.
— А ты, желающий знать мое имя, сам-то кто таков?
— Я — Мицумори Тэдзука, житель края Синано! — назвался Тэдзука.
— Значит, мы достойны сразиться друг с другом! Не думай, будто я тебя презираю, но есть причины, по которым я не могу назвать тебе свое имя! Подходи же, сразимся, Тэдзука! — И, сказав так, Санэмори уже поравнял было коня с конем Тэдзуки, но в этот миг, изо всех сил нахлестывая коня, подоспел один из ратников Тэдзуки. Стремясь защитить своего господина, он вклинился между всадниками и схватился с Санэмори Сайтоо.
— О, вот как?! Ты желаешь сразиться с первым богатырем Японии?! — воскликнул Санэмори, сгреб ратника в охапку, стащил с коня, прижал к передней луке седла, одним взмахом отсек голову и швырнул ее прочь. Увидев гибель вассала, Тэдзука заехал слева и, приподняв защитную пластину панциря Санэмори, дважды поразил его мечом, когда же тот пошатнулся, схватился с ним, и оба рухнули наземь. Санэмори был храбр душой, но утомился в долгом сражении и к тому же был стар годами; Тэдзуке удалось подмять его под себя. Тут подоспел еще один из вассалов Тэдзуки, и Тэдзука передал ему отрезанную голову Санэмори. Представ перед господином своим, Ёсинакой из Кисо, он сказал:
— Мне, Мицумори, довелось победить в поединке странного, непонятного человека! С виду как будто бы рядовой самурай, но кафтан на нем из красной парчи... Опять же — походит на знатного военачальника, но дружины, которая следовала бы за ним, нет... «Назовись!» — требовал я, но он так и не назвал мне своего имени!
— Да ведь это же Санэмори! — воскликнул Кисо. — Я не раз видел его в детстве, бывая в Кадзусе. Уже в те годы голова у него была наполовину седая. А сейчас он, несомненно, должен был стать и вовсе седым! Странно, что у убитого и волосы, и борода черные... Канэмицу дружил с Санэмори, он знает его в лицо. Эй, позвать сюда Канэмицу!
Как только Канэмицу бросил взгляд на отрезанную голову, он воскликнул:
— Несчастный! Ведь это же Санэмори Сайтоо!
— Но если это и вправду он, ему, верно, сейчас за семьдесят и он должен быть совсем седовласым... Отчего же борода и волосы у этой головы черные?
— Я хотел объяснить вам это, — проливая слезы, отвечал Канэмицу, — но мне стало так жаль его, что невольно заплакал... Каждый самурай, посвятивший себя бранному делу, должен заранее подумать, какие слова оставить на память о себе людям на случай, если смерть внезапно его настигнет... Санэмори часто со мной встречался и всегда говорил в беседах: «Если мне придется воевать на старости лет, я выкрашу волосы и бороду в черный цвет, чтобы выглядеть моложавым. Неразумно соперничать с молодыми и стараться превзойти их в проворстве и силе; но обидно, если станут презирать тебя за старость и пренебрегать тобою в сражении...»
«Вот оно что!» — подумал Ёсинака, услышав эти слова, и приказал вымыть отрубленную голову в воде; и все увидели, что она стала совсем седой.
А красный парчовый кафтан Санэмори надел вот по какой причине: придя к князю [Тайра-но] Мунэмори для последнего прощания, он сказал:
— В минувшем году, когда мы пошли походом в восточные земли, мы бежали с Камышовой равнины в краю Суруга, испугавшись шума крыльев водяной птицы, так и не выпустив ни единой стрелы по вражьему стану... Пусть не я один тогда обратился в бегство, все равно — это мой позор на старости лет, единственный в жизни поступок, которого я стыжусь. Вот почему на сей раз, выступая в поход на север, я решил лечь костьми на поле сражения. В последние годы я, повинуясь приказу, долго жил в краю Мусаси, в Нагаи. Однако родом я из земли Этидзэн, а ведь есть поговорка: «Вернись на родину в парчовом наряде!» Позвольте же мне надеть кафтан из парчи!
— Хорошо сказано! — ответил князь Мунэмори и разрешил ему носить парчовый кафтан.»


Чаще всего Санэмори изображали именно стариком, красящим бороду перед последним боем. Таков он у Кикути Ё:сая —
0_100867_74467d22_orig.jpg

Таков и на посвящённом ему памятнике —
0_100862_b7276fa3_orig.jpg

Этому же бою посвящено и действо Но: «Санэмори» (実盛), построенное по обычному образцу: странствующий монах близ старого поля битвы расспрашивает местных жителей о былых временах, загадочный старик вмешивается в разговор и начинает поправлять рассказчиков, и монах обнаруживает, что никто, кроме него, этого старца не видит. Старик исчезает в пруду, а ночью снова объявляется уже в парчовом боевом кафтане и при оружии — это призрак Санэмори, готовый поведать пением и пляской о своей славной гибели.
0_100868_7d82787c_orig.jpg
На гравюре Цукиоки Ко:гё: главная фигура — Санэмори, каким он предстаёт на сцене, а во врезке — всё то же окрашивание бороды.

Но история Санэмори разрасталась от эпизода его гибели в две стороны. Во-первых — вглубь, в его прошлое. В «Повести о доме Тайра» Ёсинака говорит: «Я не раз видел его в детстве, бывая в Кадзусе. Уже в те годы голова у него была наполовину седая». Вот из этих «воспоминаний» выросла легенда о том, как в своё время Санэмори было поручено убить малолетнего Ёсинаку, но тот его пощадил и спас — даже понимая, что делает это на свою будущую погибель. Эта их давняя встреча стала важной сюжетной линией в пьесе Кабуки «Война Минамото и Тайра, или Водопады Нунобики» (源平布引瀧, «Гэмпэй Нунобики-но таки»), которую мы пересказывали когда-то (1, 2).
А во-вторых, история Санэмори простирается и вперёд, в посмертие, и не самым обычным образом. Как и многие герои древности, он удостоился посмертного почитания (в том числе в очень-очень древнем святилище Тада Хатимангу близ места его гибели, где хранится шлем Санэмори). А вот в народе в тех же краях о нём сложилась иная легенда — увы, насущная до сих пор.
Здесь рассказывают, что Санэмори погиб не совсем так, как описано в «Повести о доме Тайра». В бою его конь заехал на край заливного рисового поля, поскользнулся и сбросил всадника; враги воспользовались этим и убили лежащего в грязи старика, прежде чем тот успел им противостоять. Такая постыдная смерть разгневала Санэмори, и в смертный миг он воспылал яростью на погубившее его топкое поле — и вообще на все пола и всех крестьян.
И, как часто бывает с сильными духом людьми, предсмертный гнев его не остался бесплоден. Мстительным призраком Санэмори не стал — зато возродился в виде насекомого унка, оно же «жучок Санэмори» (実盛虫, «санэмори-муси»), страшного вредителя рисовых посевов, обрушивающегося на них тучами во второй половине лета.
0_100865_570eac1d_orig.jpg
По-русски унка называются «цикадки», это обширное (двадцать тысяч видов, хотя в Японии обитают далеко не все из них) семейство насекомых-вредителей. Мелкие прыгающие насекомые в полсантиметра или даже меньше длиной, разнообразные и часто очень яркие, они губят и зерновые, и чайные кусты, и плодовые деревья, и другие посевы и посадки.
0_100866_9c2cadd5_orig.jpg
Собственно «санэмори-муси» - это общее название для цикадок-дельфацид, у многих дельфацид голова напоминает на самурайский шлем (тех из них, которые и в России пакостят, у нас зовут свинушками).
Для защиты от этих тварей в Исикаве и по соседству до сих пор проводится особый обряд. Изготовляют куклу и нарекают её Санэмори (одна такая кукла, связанная из соломы, — на снимке в самом начале этого очерка, но вообще они делаются довольно разными — бывают и набивные чучела, и другие). Потом «Санэмори» под барабанный бой и пронзительный писк флейт и дудок обносят вокруг полей, а под конец на самой границе земель деревни сжигают на большом костре. Кое-где за компанию с «Санэмори» сжигают и другие соломенные чучела — собственно насекомых и даже драконов иногда.
0_100869_29892b39_orig.jpg
Обряд многолюдный, участвуют в нём все — от солидных глав деревни до школьников и детсадовцев. Часто он справляется в ходе дня поминовения предков О-Бон, одновременно поля окуривают с помощью больших факелов — чтобы изгнать вредителей.

Вот таким зловредным оказался после смерти доблестный Санэмори — а всё потому, что предсмертный гнев обратил не на своих врагов, не на Минамото вообще и даже не на лошадь, а на скользкое рисовое поле. И это напомнило нам одну из наших любимых японских баек. Героями её могут выступать разные персонажи, так что перескажем эту историю в общем виде.
Князь принародно казнит мятежного вассала, меч уже занесён над головою осуждённого. Тот кричит: «Я гибну понапрасну, но последняя предсмертная воля моя да обратится против тебя и твоего рода, князь! Всеми силами своей души я стремлюсь после смерти стать гневным духом и отомстить тебе!» Князь отвечает: «Какая у тебя может быть воля? Какие силы души? Если и впрямь ты так целеустремлён и яростен — докажи это: пусть твоя отрубленная голова укусит меня за ногу». — «Докажу! — ревёт осуждённый. — Укушу! Вот увидишь, укушу!» Палач рубит, голова слетает с плеч, подкатывается к ноге князя и впивается зубами в его сапог. Все присутствующие в ужасе — кроме самого князя. Он отталкивает отрубленную голову и говорит: «Теперь можно не опасаться этого человека. Последним его отчаянным желанием было не стать мстительным духом, а всего лишь укусить мой сапог. Этим дело и ограничится, двух последних желаний быть не может».

Via

Saygo

(Окончание. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe98c_41c5dfdb_orig.jpg 26. Из преданий и легенд

В бестиариях часто самое увлекательное — разные фантастические существа: драконы, мартихоры и иже с ними. Составители «Хондзо: дзусэцу» оказались перед трудным выбором. С одной стороны, издание научно-энциклопедическое; с другой — если обойти всем известных драконов, фениксов и киринов, читатели не поймут. Пришлось прибегнуть к полумерам.
Драконов, скажем, почти нету: только для порядка. И те срисованные с китайских образцов:
0_fe977_b2a9a313_XL.jpg

Фениксов чуть больше, но их мы уже показывали тут.
Кирин, китайский цилинь, 麒麟, тоже присутствует. Но если сравнить с китайскими изображениями, он выглядит куда скромнее: ни пышного хвоста, ни черепашьего панциря (только чешуя кое-где, как у зеркального карпа), и даже рог совсем маленький, сразу и не заметишь:
0_fe97a_21c4cfa4_XL.jpg

Зато жираф, которого в Китае одно время отождествляли с цилинем, имеется в нескольких изводах, например, таком:
0_fe98b_f4512ea8_XL.jpg

А вот другой, многорогий собрат кирина, и китайский зверь рэйдзю с цепким и хватким хвостом:
0_fe982_65c93d85_XL.jpg

В общем, сдержанно подошли. Но есть два исключения.
Первое — это перерисовки из европейских печатных бестиариев. Тщательно, даже подписи скопированы:
0_fe978_50ed518b_XL.jpg

Единорогам особенно повезло — тут и традиционные, вроде того, что выше приведён, и явно произошедшие от носорога, и помеси единорога с козерогом и даже с вервольфом!
0_fe98d_af0e5e1e_XL.jpg

0_fe97d_e29c120b_XL.jpg

0_fe97b_f217fcfe_XL.jpg

0_fe976_427c299f_XL.jpg

В общем, может сложиться впечатление, что на Западе этих единорогов разных видов — как коз каких-нибудь!
0_fe98f_aafb152a_XL.jpg

Как видим, некоторые единороги подписаны как «онагры — дикие ослы». Этот зверь упоминается в Библии и попал во многие западные бестиарии, иногда с удивительными подробностями: и равноденствие он якобы встречает двенадцатикратным криком ночью (и таким же днём), как кукушка в часах, и подрастающих сыновей своих из ревности кастрирует… На самом деле — кулан как кулан, и никаких рогов у него, конечно, нет.

Второе исключение — это японские водяные, каппы, «речные дети» 河童. Кое-кто из авторов (и художников) нашей энциклопедии к ним явно был неравнодушен. Облик каппы в народных легендах довольно противоречив: кожа как у лягушки, лапки с перепонками, клюв и панцирь — черепашьи, в заднице — не одна дырка, а три; на волосатой макушке — ямка с водою, без которой каппа захворает или помрёт; руки могут вытягиваться одна за счёт другой, и так далее.
0_fe983_65619b0c_XL.jpg
Но встречаются и горные каппы, мохнатые и клыкастые.
0_fe985_9e859140_XL.jpg

0_fe986_fd6cf4c6_XL.jpg

Водяной и горный каппы рядышком:
0_fe989_582bb3de_XL.jpg

Составителей нашей энциклопедии эти противоречия не смутили: просто капп много разных видов, а в рассказах их путают и смешивают воедино. А так — несомненно существующее создание, есть новейшие сведения о поимке капп и зарисовки с натуры! Вот этого, говорят, в 1801 году обнаружили:
0_fe987_ef17b9a7_XL.jpg

Ещё водный и горный каппы:
0_fe988_578ee456_XL.jpg

О том, насколько каппы разумны, способны ли они к членораздельной речи и так далее, много обсуждается (примерно как обезьяны, насколько мы поняли). Почему они так любят огурцы — ответа внятного нет (кроме как насчёт того, что в огурцах воды много, а каппам она необходима). А почему любят сакэ — даже вопроса такого не ставится!

0_fe98a_89331144_XL.jpg «Как вы меня достали, рисовальщики!»

Много интересного про капп можно почитать ещё здесь.

Вообще трудно провести грань между естественным, противоестественным и сверхъестественным. Вот в Мацумаэ недавно родились у нормальной матери сросшиеся близнецы — так ведь сущее чудовище, судя по рассказам!
0_fe981_d78aeb5c_XL.jpg

Но в целом всюду, где можно, даются вполне естественнонаучные толкования. Просто мир велик и разнообразен.

И на этом мы пока заканчиваем очерки о «Рисунках с пояснениями о травах и кореньях». Если получится, когда-нибудь покажем и раков, и насекомых, и пауков, и собственно травы и коренья… Но пока наш источник иссяк — надеемся, что временно.

Via

Snow

Прошлым летом мы показывали номер журнала «Пионер» пятидесятилетней давности — 1966 года (а потом писали ещё про пару повестей из тогдашнего «Пионера» отдельно). Почему бы не продолжить?
0_100ecf_30767e75_orig.jpg

Итак, «Пионер» за 1967 год, июльский номер.

Удивительно, но в год пятидесятилетия революции материалов на эту тему сравнительно немного, а в некоторых номерах (в том числе в этом) вообще практически нет. К столетию Ленина было уже иначе…

Зато в номере — два рассказа, и оба — с участием собак.
0_100eb3_37f3914d_XXL.jpg
У М.Левина, впрочем, собака действует в основном в завязке: ребята завели буйного щенка, он налетел на старые неисправные часы, те внезапно пошли, а герои рассказа приписали эту заслугу себе и прослыли искусными часовщиками.
0_100eb6_2a3e5c17_XL.jpg
Они надеялись на этом подзаработать (за первую «починку» старшие их премировали), но их завалили неисполнимыми заказами, а отказаться уже было нельзя. Пришлось обращаться к настоящим часовщикам и тратить собственные деньги… Вообще действие куда больше вращается вокруг денег, чем обычно в «Пионере».

0_100ebc_98ca7f50_orig.jpg
Во втором рассказе пёс, «чёрный, как пишущая машинка», — главный герой. Действие во время войны и на войне, и в конце пёс получает трофейную «невесту» — суку из Германии.
0_100ebd_6673ac89_orig.jpg
А к рассказу прилагается послесловие Виктора Шкловского об авторе — его приятеле Исае Рахтанове. С недавно разрешёнными упоминаниями их общих знакомых — Олейникова, Хармса и т.д.
0_100ebe_f105733e_orig.jpg

Со стихами в летних номерах, как обычно, хуже, чем в зимних: здесь только разворот Эммы Мошковской и страничка посредственных переводов с болгарского:
0_100eb8_9afe58a3_orig.jpg

Ну, и читательская поэтическая самодеятельность в разделе «Кораблик»:
0_100ec7_aac0f83d_orig.jpg

Зато сразу две повести с продолжением. Одна, как положено, Крапивина — «Люди с фрегата “Африка”».
0_100ec3_567bd2e3_orig.jpg
Читая эту повесть в «Пионере», я понятия не имел, что это продолжение «Той стороны, где ветер» — первая часть печаталась ещё в том году, когда мы «Пионер» не выписывали. Надо сказать, что повесть, где в первой же главе гибнет положительный юный герой, произвела сильное впечатление.

А ещё так же с продолжением в этом году публиковались «Чистые камушки» Лиханова и «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Но они пришлись на начало и конец года, вторая же повесть в номере 7 — это «Мэри Поппинс» в заходеровском изводе.
0_100ec9_68ecbad5_orig.jpg

Иллюстрации Владимирова и Терлецкого для меня так и остались «картинками по умолчанию» к этой вещи…
0_100eca_2dc28b37_orig.jpg

0_100ecb_cca472a3_orig.jpg

Вообще 1967 год для «Пионера» оказался поразительно урожайным именно на сказки — и народные, и авторские. О них, может быть, сделаем потом отдельный пост, если кому будет интересно.

Как и в предыдущем году, много публицистики и всякого познавательного. Большой очерк о московском метро:
0_100eb7_c2f17e19_orig.jpg

О военном сотрудничестве соцстран:
0_100ebb_d9c23fab_orig.jpg

Краеведение — о Кижах, даже цветная вкладка задействована:
0_100ebf_ed57b1da_orig.jpg

Николай Сладков ведёт рубрику о животных и птицах:
0_100ec5_cd7f6180_orig.jpg

Большой очерк о крушении нефтеналивного танкера и экологических последствиях этого:
0_100ec8_57e3ea31_orig.jpg

И к кинофестивалю — обширный обзор новых детских фильмов, включая «Айболита 66» и «Неуловимых мстителей».
0_100ec1_ae841393_orig.jpg

«Неуловимым» особенно много место отведено, на радость почитателям: и очерк, и встреча с актёрами, и вклейка…
0_100ec2_2b495802_orig.jpg

0_100ec0_4c3c2be7_XL.jpg

Одна из новых рубрик в этом году — архивно-музейная (кстати, единственный материал в номере на тему революции и гражданской войны), даже с шифровками на бересте:
0_100eb9_b44c9f22_orig.jpg

Продолжаются многие рубрики прошлого года — например, познавательная «Почему и отчего»:
0_100eba_1c604501_orig.jpg
Очерк о том, как работают в музеях с мумиями, большой, на этой странице только начало…

Неизменный шахматный раздел:
0_100ec6_c7b6f7cd_orig.jpg

Спортивный:
0_100ecc_da94ba5b_XL.jpg

0_100ecd_b9544298_XL.jpg

А вот раздел головоломок исчез (ничего, уже в следующем году в «Пионере» появится и останется на много лет «Ума палата»!) Из юмора заметнее всего длинный, на весь год, комикс про Смехотрона и Полиглота работы Ведерникова:
0_100ec4_e59ab29e_XL.jpg
Увы, придуманный в предыдущем году раздел доктора Полиглота по обучению иностранным языкам прервал своё существование почти сразу. А персонаж остался.

Не все из постоянных разделов «Пионера» представлены в этом номере. Нет здесь, по каникулярному времени, другого нового раздела — математического, зато в других номерах «Трое Неизвестных» появляются регулярно:
0_100eb5_1e5e3126_orig.jpg

Нет и «Кругосветки» — самого зубодробительно-идеологизированного раздела, «про зарубеж»:
0_100ed0_bcae21ca_orig.jpg

В других номерах есть и книжные рецензии:
0_100ed6_a2f0d72b_orig.jpg

И материалы для самодеятельного театра — пьесы и советы к постановке:
0_100ed4_663478b1_orig.jpg

0_100ed3_5729ef54_orig.jpg

И даже «отдел мод» (рубрика «Храбрые портняжки», из которой потом выросла «Академия домашних волшебников») иногда удостаивался картинки на задней странице обложки:
0_100ed5_5b1ffe03_XL.jpg

В целом 1967 год оказался не менее интересным, чем предыдущий.
0_100ece_29c65345_XL.jpg

А в следующем году журнал ждали большие перемены — в основном к лучшему…

Via

Snow

0_104104_8284a350_orig.jpg

Китайский и японский бестиарии мы уже тут показывали, пришёл черёд ближневосточного. Название такое расплывчатое потому, что арабские и персидские бестиарии были очень похожи — и те, и другие основывались на сочинениях Аристотеля и приписываемых ему (например, этом) — как во многом и бестиарии европейские. Поэтому по содержанию они довольно однообразны, зато картинки там очень славные.
Главный труд по этой части написал в Х веке Убайдаллах ибн Джибраил ибн Бахтишу. Он происходил из знаменитой семьи персидского (или ассирийского) происхождения, христиан несторианского толка, потомственных врачей аббасидских халифов. Ими была основана первая больница в нынешнем понимании этого слова, учеником одного из этих врачей был ибн Сина – Авиценна. Аристотеля все они почитали чрезвычайно, охотно переводили и пересказывали по-арабски. Сочинение Убайдаллаха ибн Бахтишу называется «О пользе животных» («Манафи аль-хайаван») и действительно имеет весьма практическую направленность, примерно как соответствующие китайские труды — какие звери, птицы и гады чем полезны человеку, в том числе в медицинском отношении.
Книгу эту охотно переписывали и иллюстрировали, так что нам надо выбрать, какой её извод мы будем прослеживать как основной и дополнять картинками из других списков и переложений. Тут сомнений, в общем, нет — это рукопись самого конца XIII века из Мараги, сейчас она в Библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Она короче некоторых других изводов, но есть две причины предпочесть именно её. Во-первых, там замечательные миниатюры. А во-вторых, она сама по себе — свидетельство «братства учёных»: это арабское сочинение на греческой основе, переведённое на персидский язык по повелению монгольского Газан-хана. Он тогда правил Персией, только что принял ислам (а до того был буддистом) и как раз пытался добраться до Египта. Газан был человек образованный, владел (в разной степени) несколькими языками, включая китайский — но на персидском ему читать, видимо, было проще, чем на арабском.
0_104102_ab2588d3_orig.jpg

Первый лист рукописи (не считая посвящения, которое на заставке этого нашего поста)

Перевод и рукопись готовились тщательно, несколько лет, и до их завершения заказчик не дожил. Рукопись сильно пострадала в следующие столетия, в XIX веке её основательно отреставрировали, добавив ещё картинок — в том числе и изображение того, как Газан-хан повелевает перевести книгу ибн Бахтишу:
0_1040fd_56f2189_XL.jpg

Вот на картинки из этой книги (в которых занятно сочетаются арабская, персидская, а порой и китайская манеры) мы и будем опираться, дополняя их некоторыми иллюстрациями из других персидских и турецких бестиариев.

Первый зверь у ибн Бахтишу… ан нет, первый у нас — человек, ибо он — лучшее из созданий Божьих и все прочие твари сотворены ему на пользу. А поскольку поначалу художник старался изображать всякой твари по паре, то и люди тут вполне разнополые:
0_10410b_b1544457_orig.jpg
Когда рукопись восстанавливали в XIX веке, эту пару восприняли как Адама и Еву и добавили к ней Каина с Авелем, Соломона с царицей Савской и многих других. Но о них, может быть, позже.
А в другой рукописи «О пользе животных», лет на сто пораньше, без женщины художник обошёлся, и рад человеческий представляет только прилично одетый дяденька:
0_104167_51a72e83_orig.jpg
Обратите внимание, насколько изменилась за это время и манера изображения деревьев и прочих растений! Более старая — арабская, более новая — уже вполне персидская.

Начинается бестиарий с Больших Африканских и Индийских Зверей, и первый из них, конечно, лев.
0_10410c_992f3000_XL.jpg

Вот ещё один, более ранний (из этой рукописи, хранящейся в Национальной библиотеки Франции, картинок тоже будет много):
0_104159_69cd1a1f_XL.jpg

И более поздние:
0_104164_580cdd02_orig.jpg

Льву первое место отведено по его «царскому» положению, но сразу за ним — прекрасная чета слонов (в компании неопознанных птичек на ветках):
0_10410d_7fccb6ef_XL.jpg

В других рукописях слоны поскучнее, но тоже симпатичные и нарядные:
0_104154_1eab42ac_XL.jpg

После слона самый большой и грозный — носорог. Его художник явно никогда не видел, а опирался на описание: «подобен быку, кожа складчатая, на голове один большой рог»:
0_10410e_f52bd9a2_XL.jpg

Другие художники особо не вчитывались — зачем? все ведь и так знают, как выглядит единорог! Он с крылышками!
0_104160_17f2223b_orig.jpg

Носорога часто путали и с другими зверями «об одном роге», вроде вот этого, резвящегося в обществе сорок. (Бумага тонкая, так что проступают буквы и рисунки с обратной стороны листа.)
0_10416f_4022d858_XL.jpg
А это, как ни странно, тигр — вроде льва, но шкура в полосах и узорах:
0_10410f_cecbba4b_XL.jpg

Тигру вообще не очень везло на достоверность изображений. Вот он из другого сборника, пониже барса:
0_104173_7917b3d0_XL.jpg

Раз уж речь зашла о барсах и леопардах, вот таков этот зверь в сборнике Газан-хана:
0_104112_4f8ff480_orig.jpg

И гепард оттуда же:
0_104117_4c863e93_XL.jpg

Тут (более ранний бестиарий) тоже вверху леопард, внизу гепард. И правда основные различия схвачены!
0_10415a_78a2ab76_XL.jpg

И последний на сегодня — жираф, такой высокий, что в страницу не влез:
0_104111_1f744478_XL.jpg

Дальше ещё много всяких будет…

Via

Sign in to follow this  
Followers 0