Умблоо

  • записи
    282
  • комментариев
    0
  • просмотров
    6 729

Авторы блога:

Об этом блоге

Записи в этом блоге

Saygo

0_ff278_1428fd8b_orig.jpg 1. Государев лакировщик

Сегодня мы начнём рассказ о ещё одном японском художнике. Он прожил долгую жизнь — почти весь XIX век — и был мастером на все руки: работал по лаку, в живописи разных техник и гравюре, писал стихи, увлекался историей, философией и чайным действом… В основном, однако же, он прославился как рисовальщик и мастер лака.
Как его звали? Не так просто ответить: он успел сменить много псевдонимов, пока не остановился на одном, да и с фамилией были некоторые сложности. Дедушку нашего героя звали Идзуми Тё:бэй, он был плотником и резчиком по дереву, работавшим для синтоистских святилищ. Его преемником стал сын Итигоро:, принявший, однако, фамилию своей жены — Сибата. У этой пары и родился в 1807 году в Эдо мальчик, которого назвали Камэтаро:.
Итигоро:, кроме наследственной деятельности, увлёкся гравюрой на дереве, обучался он у знаменитого тогда Кацукавы Сюнсё: (то есть у того же наставника, что и Хокусай, например). Так что с гравюрой Камэтаро: был знаком с малолетства. А когда мальчику исполнилось одиннадцать, его отдали в обучение к именитому мастеру лака по имени Кома Кансай II. Кома его полюбил, пристроил по совместительству в ученики к художнику Судзуки Нанрэю. И с этих подростковых лет Сибата Камэтаро: пошёл примерять к себе псевдоним за псевдонимом.
Но главное своё прозвание, под которым и прославился, он выбрал немного позже— заимствовав из одной китайской истории, приводимой у Чжуан-цзы. Вот этот рассказ в переводе Л.Д. Позднеевой (глава «Тянь Постоянный»):
«Сунский царь Юань задумал [отдать приказ] нарисовать карту. Принять [приказ] явилась толпа писцов. [Одни] стояли, сложив в приветствии руки, [другие], чуть ли не половина, оставшись за дверями, лизали кисти, растирали тушь. Один же писец с праздным видом, не спеша подошел последним. Принял [приказ], сложил в приветствии руки и, не останавливаясь, прошел в боковую комнату.
Царь послал за ним человека последить, и оказалось, что [тот писец] снял одежду и полуголый уселся, поджав под себя ноги.
— Вот это — настоящий художник! [Ему] и можно [поручить карту]! — воскликнул царь»


Так наш герой и стал подписываться: «Это настоящий», 是真, в японском чтении — Дзэсин. И мы дальше будем его называть Сибата Дзэсин (柴田 是真). Со своей подписью он иногда шутил. Например, есть лаковая гарда меча работы Дзэсина, украшенная листьями и насекомыми; первый иероглиф подписи — на одной её стороне, там, где обычно и ставится метка мастера, а второй иероглиф, «настоящий», лаковый муравей не без труда уволакивает на другую сторону гарды…
Насекомых Дзэсин вообще любил и часто изображал:
0_ff283_d74ac387_XL.jpg
0_ff27a_472d9975_XL.jpg

Сибата Дзэсин предпочитал ту технику лака, в которой используется золотой и серебряный порошок — изделия получались очень нарядные, но и весьма дорогие. Когда в 1830-х годах в Японии были изданы очередные законы против роскоши, серебро и золото для ремесленников оказались под запретом — Дзэсин примерился и вскоре научился использовать вместо них медь, бронзу и железо не менее нарядно.
0_ff287_a619e4b4_XL.jpg

Примерно в эту пору скончался Кома Кансай, назначив своим наследником и преемником Дзэсина (тому было тогда под тридцать). Сибата Дзэсин стал главою школы и уже сам начал набирать учеников. Он слыл мягким и скромным наставником, ученикам же своим говаривал: «Я предпочёл бы слышать о вас не “Это такой-то, ученик великого художника Дзэсина!”, а наоборот: “Это великий художник такой-то, ученик какого-то Дзэсина…”»
0_ff285_dac6cac1_XL.jpg

Дзэсину было уже за сорок, когда он женился. Первенца своего он назвал Рэйсай, в честь обоих своих учителей (НанРэй – Кансай). Правда, жена художника рано умерла…
Сразу после Реставрации Мэйдзи, в 1869 году, Сибата Дзэсин получил первый большой заказ для императорского двора — первый, но далеко не последний, так как скоро стал у государя Мэйдзи любимым мастером по лаку. На международных выставках в Вене, Филадельфии, Париже японское искусство лака представлял прежде всего он. Про лак Дзэсин знал всё — и выдумал сам много нового (он был талантливым химиком). Кроме обычных лаковых изделий, Дзэсин очень увлекался «лаковой живописью» — картинами на бумаге и шёлке, написанными красками с добавлением лака. (Это было непростой задачей — лак не должен был потрескаться, когда картину-свиток сворачивают!)
0_ff27f_4ad7cf4a_XL.jpg

Даже в краски для гравюр он ухитрился добавлять особый лак — правда, соответствующие делали приходилось раскрашивать вручную. Но и обычные лаковые ларчики, коробочки и прочее он украшал целыми картинами.
0_ff27c_eec3b845_XL.jpg

Выбор тем у него был здесь вполне традиционный: пейзажи, растения, насекомые, птицы и звери…
0_ff36b_a4de8074_XL.jpg

0_ff279_9990d97b_XL.jpg

0_ff27e_c465980_XL.jpg

0_ff27d_abfbee9f_XL.jpg

Из птиц он больше всего, пожалуй, любил воронов — они потом появятся на самой знаменитой из его гравюр…
0_ff280_1c601eac_XL.jpg

А вот натюрморты были более редкой темой:
0_ff284_c601ae9b_XL.jpg

В 1891 году, в последний год своей жизни, Сибата Дзэсин был включён в состав Императорского Художественного Комитета — это была высшая честь по тогдашним меркам, её удостаивали в среднем одного художника в год. И за полвека существования этого учреждения (с 1890 по 1944 год) Дзэсин оказался единственным, кто занял в нём место как бы дважды, за заслуги в двух областях сразу — живописной и лаковой.
0_ff282_e57ed868_XL.jpg

Работ Сибаты Дзэсина по лаку сохранилось не так много — чуть больше сотни. Но он, как уже было сказано, этим не ограничивался. И дальше мы будем рассказывать в основном про его гравюры. Их как раз уцелело множество, так что придётся разбить их по темам.

Via

Saygo

(Окончание. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)

Ещё через двенадцать дней были открыты несколько островов из архипелага Лау (к востоку от Фиджи, сейчас фиджийские) и наречены в честь художника Михайлова и астронома Симонова (ныне Тувана-Ира и Тувана-Итоло). А близ третьего острова, покрупнее, едва не погибли, чудом миновав очень опасный риф. Наутро за рифом показался и сам остров.
«Тогда мы увидели на берегу жителей, из коих некоторые на нескольких лодках ехали к коральному рифу. Весьма великий бурун омывал сей риф так, что невозможно было иметь никакого сообщения с островитянами, и потому я скоро поворотил, дабы вылавировать более на ветр и обойти острова, и ежели островитяне приедут, то послать гребное судно на берег. Не прежде 11 часов следующего утра удалось нам обойти северную сторону корального рифа, окружающего сии острова; тогда мы легли в дрейф и поджидали островитян, ехавших на лодках; две были под парусами, а прочие на гребле; когда две лодки пристали к шлюпу, мы наполнили опять паруса.
Лодки сии имели с одной стороны отводы, и на каждой было по три человека. Двое из островитян по первому нашему призыву тотчас взошли на шлюп; когда мы их обласкали, они скоро ознакомились и были как между своими. Одну из сих лодок, на которой оставался один только островитянин, от большого хода шлюпа поставило поперек, опрокинуло и оторвало веревку, коею она была прикреплена. Для сего я принужден был опять лечь в дрейф, послать ялик спасти островитянина и прибуксировать лодку. Товарищи его, находящиеся на шлюпе, нимало о сем не заботились, но еще веселились, смотря на барахтающегося в воде земляка. Вскоре островитяне приехали во множестве, и все взошли на шлюп. Некоторые из них были начальники, мы их одарили и надели на шею медали. Они старались производить мену. Мы им щедро платили за все их безделицы, ибо уже после сих островов не надеялись на пути к Порт-Жаксону найти другие населенные острова. Из Порт-Жаксона нам надлежало идти в Южный Ледовитый океан, где и по климату на островах жителей не может быть. Начальникам, которые приезжали на двойных парусных лодках, я препоручил доставить некоторые подарки для короля, бывшего на берегу. Я уверен, что островитяне, доказавшие свою честность в торговле, непременно исполнят мое поручение.»


0_fc8a5_8a08b4f7_XL.jpg
Жители острова Оно (все рисунки — П.Михайлова)

«Вскоре мы узнали, что в числе начальников находились два сына короля. Я их повел в каюту, надел на них также медали и сделал им особенные подарки: дал каждому по лоскуту красного сукна, по большому ножу, зеркалу, по нескольку железных ремесленных инструментов, а сверх того отправил с ними на берег подарки собственно для короля, и они уверили меня, что он сам скоро к нам будет. В самом деле, один из островитян, приехавший с его сыновьями, остался у нас. Мы узнали, что он из приближенных королю и его называют Пауль; он с острова Тангатабу, с некоторыми другими земляками своими бурею занесен на сей остров, на коем все они пользуются приязнию жителей. Когда лодка королевская приехала, Пауль привел меня к шкафуту и указал на короля. Фио, так называли его, лет пятидесяти, роста большого, испестрение [татуировку] имеет только на пальцах, и то весьма малыми звездочками на суставах. Волосы с проседью и убраны тщательно, наподобие парика. Цвет тела и лица смуглый, глаза черные. Перевязан узким поясом вокруг тела, как и все островитяне Южного моря.»
0_fc8a3_ea16cede_XL.jpg
Слева — Фио, справа — его земляк, возможно, Пауль.

«Когда король взошел на шлюп, мы приветствовали друг друга прикосновением носов; потом, по желанию Фио, я и господин Завадовский сели с ним на шканцах на полу. Пауль и еще один островитянин, пожилых лет, также сели, и мы составили особенный круг. Тогда, по приказанию Фио, подали с его лодки ветвь кокосовую, на коей были два зеленых ореха. Он взял сию ветвь, отдал Паулю, который, держа оную за конец кверху, начал громко петь; в половине пения пристали два островитянина, потом все хлопали в ладоши и по своим ляжкам. После сего Пауль начал надламывать каждый отросток от ветви, прижимая их к стволу, и при каждом надламывании приговаривал нараспев какие-то слова; по окончании сего все запели и били в ладоши, как и прежде. Без сомнения, действие сие изъявляло дружелюбие, ибо островитяне всячески старались доказывать нам свои дружественные расположения.
Я повел короля в каюту, надел на него серебряную медаль, подарил ему пилу, несколько топоров, чугунной и стеклянной посуды, ножей, зеркал, ситцев, разных иголок и прочей мелочи; он сим подаркам весьма обрадовался и тот же час отослал их на берег на своей лодке, а между тем объяснил мне, что первые мои подарки, посланные чрез сыновей, получил. Фио пил с нами чай. Все, что он видел, было для него ново, и потому он с вниманием все рассматривал.»


Симонов дополняет: «Чтоб позабавить гостей наших какою-нибудь для них диковинкою, капитан Беллинсгаузен приказал пустить пред ними несколько ракет. Островитяне сначала были совершенно поражены блеском и быстротою зрелища и выразили свое удивление голосами и ударами ладонью по открытому рту, от чего произошли звуки вроде “Авававава, А-ва-ва-ва…”. В минуты треска и взрывов ракет Фио держался за платье капитана. А когда удивление их прошло и осталось одно чувство страха, то гости наши просили прекратить зрелище.
Поужинав с нами с удовольствием, Фио и двое его приближенных пошли спать в капитанскую каюту, где были приготовлены им постланные на полу госпитальные тюфяки с подушками и с простынями. Но сон их был краток и беспокоен. […] Беспокойный сон их был понятен: многие тревожные думы, без сомнения, заставляли турана [вождя] Фио размыслить и о том, что он видел в продолжение последнего дня и вечера, и о том, благоразумно ли поступил он, вверившись сильным и неизвестным ему пришельцам. Тревожное состояние их продолжалось до утра, и я перед восхождением солнца, наблюдая температуру наружного воздуха на термометре, висевшем на шканцах, встретил их на верхней палубе. В виду острова Оно гости наши спокойно уже прогуливались по шканцам и по шкафуту, присвоив себе постланные им простыни и накинув их на плечи свои в виде римской тоги. Капитан Беллинсгаузен оставил за ними эти неправильно приобретенные ими мантии.»


Но вернёмся к отчёту щедрого Беллинсгаузена.
«21 августа. Сего дня мы выменяли у островитян разные их оружия, как то: пики, палицы, кистени и булавы, так же нечто похожее на ружейный приклад; все сии вещи искусно обделаны резьбой; выменяли еще широкую лопатку с резьбою, выкрашенную белою сухою краскою; кажется, сия лопатка составляет принадлежность одних начальников и, может быть, знак отличия. Кроме оружий, выменяли ткани, зарукавья, гребни, шпильки, разные украшения из ракушек, кусок желтой краски, похожей на так называемый шижгель [желтую краску из отвара березовой листвы]; снурки, искусно сплетенные из человеческих волос, разные веревки из волокон кокосовой коры и проч. Из съестных припасов островитяне доставили нам таро, яме, кокосы, хлебные плоды, еще какие-то коренья, род картофеля, сахарный тростник, садовые и горные бананы.
0_fc8a2_ec4382e8_XL.jpg

В 2 часа пополудни, приближась к берегу, увидели мы на вершине горы большие пушистые деревья, в тени коих находилось селение. Домы снаружи похожи на отаитские, но несколько ниже. Почти все близлежащие острова казались обработанными и должны быть плодоносны.
Жители во многом подобны отаитянам; головы убирают весьма тщательно следующим образом: все волосы разделяют на несколько пучков, которые перевязывают тонким снурком у корня, потом концы сих пучков с тщанием причесывают, и тогда головы их похожи на парики; некоторые островитяне насыпают на волосы желтую краску; у других были таким образом причесаны одни только передние волосы, а задние и виски висели завитые в мелкие кудри. У многих воткнуты гребни, сделанные из крепкого дерева или черепахи, и черепаховые шпильки в фут длиною, которые вложены были в волосы с одного боку горизонтально. Сию шпильку употребляют островитяне, когда в голове зачешется, дабы не смять прекрасной прически. Шеи по большей части были украшены очищенными перламутровыми ракушками, тесьмами из человеческих волос, на которых нанизаны мелкие ракушки, и ожерельями, выделанными из ракушек, наподобие стекляруса. В правое ухо вкладывают цилиндрический кусок раковины толщиною в один с четвертью дюйм, длиною в два с половиною или три дюйма, отчего правое ухо казалось многим длиннее левого. На руках выше локтей носят кольца, выделанные из больших раковин. Таковой убор головы и прочие украшения придают им, конечно, необыкновенный, но довольно красивый вид. У многих я заметил только по четыре пальца на руке, а мизинца не было, отнимают оный в память о смерти самого ближнего своего родственника.
Мы вообще нашли, что островитяне веселого нрава, откровенны, честны, доверчивы и скоро располагаются к дружеству. Нет сомнения, что они храбры и воинственны, ибо сему служат доказательством многие раны на теле и множество военного оружия, которое мы выменяли.
В последнем путешествии капитана Кука упоминается, что он слышал на острове Тонгатабу, что на три дня ходу к NWtW находится остров Фейсе, которого жители весьма воинственны и храбры. Капитан Кук видел двух островитян с острова Фейсе и говорит о сих островитянах: “У них одно ухо висело почти до плеча, они искусны в рукоделиях, и остров, ими обитаемый, весьма плодороден”. Я нисколько не сомневаюсь, что остров, при котором мы находились, точно Фейсе, ибо все сказанное об оном сообразно тому, что мы нашли, кроме только, что острова сии называют Оно и они управляемы королем, коего имя Фио, и имя сие переходит от отца к сыну, а потому и неудивительно, что жители Тонгатабу самый остров Оно называют Фио. На Дружеских островах имена королей переходят от отца к сыну, и ныне на сих островах король называется Пулаго, как и предместники его.
С приближением ночи все островитяне возвратились на берег, а король, ожидая свою лодку, остался с Паулем и одним стариком. Лодка пришла не ранее следующего утра; гости наши отужинали с нами и при действиях ужина во всем подражали нам. Когда сделалось совершенно темно, я приказал спустить несколько ракет. Сначала островитяне испугались; король во время треска крепко держался за меня; но когда увидели, что ракеты спущены единственно для забавы и совершенно безвредны, тогда изъявили удивление восклицаниями с трелью, которую производили голосом протяжным и громким, ударяя в то же время часто пальцами по губам. Более всего занимал их искусственный магнит, который притягивал железо, и они особенно смеялись, когда иголка, положенная на лист бумаги, бегала за магнитом, коим водили внизу под листом. Для ночи приуготовили им в моей каюте госпитальные тюфяки всем вместе вповал и каждому по простыне, чтобы одеться. Сначала они улеглись, но худо спали и беспрерывно выбегали наверх.
Острова за темнотою не было видно. Я спрашивал короля и каждого из островитян порознь, где острова Оно. Взглянув на небо, они хорошо угадывали положение островов, ибо с вечера заметили, по которую сторону мы держались. Из сего видно, что имеют о течении светил понятия, им необходимо нужные для различия частей суток или вообще времени и узнания страны света в случае дальнего их плавания к соседственным островам Фиджи и Дружеским. […]
Узнали от островитян следующие слова их языка: Кавай – род картофеля; Пуака – свинья; Сели – ножик; Амбу – кокосовый орех; Коли – собака; Малук – оружие, наподобие ружейного приклада; Ейколо – кость…»
— и так далее, ещё несколько десятков.

«22 августа […] с рассветом поворотили вновь к берегу, и по восхождении солнца островитяне пустились к нам на семи парусных и тридцати гребных лодках; на парусных сидело до десяти и более, а на прочих по три и по четыре человека. Они навезли множество прекрасно сделанных оружий, разных украшений, больших раковин, в которые трубят в случае внезапного сбора народа или призыва к оружию; тканей разных, в виде набойки клетчато-красной и кофейной, самые же тонкие, величиною с большой носовой платок, были белые; таковой доброты тканей мы на Отаити не видали. Платки так искусно и красиво сложены, что мы, развернув, не могли опять их также сложить.
В числе парусных лодок пришла и королевская, на которой привезли нам в подарок две свиньи, кокосовых орехов, коренья таро и ямсу. Я за сие одарил короля, а старшему королевскому сыну дал большой кухонный ножик, пистолет, несколько пороху и пуль, показав ему, каким образом должно употреблять сии огнестрельные орудия против неприятеля; дал королю и некоторым островитянам апельсинов и разных семян, растолковал, как семена сажать в землю. Казалось, что островитяне были довольны сими подарками и обещали заниматься рассадкою, в чем я и не сомневаюсь, ибо на берегу их острова видны были обделанные огороды, где они, вероятно, разводят коренья таро, ямс и проч.
Островитяне охотно брали все, что мы им дарили, а наконец, ножи и ножницы всему предпочли, даже и самым топорам. Они нас неотступно звали к себе на берег; но как не было видимой пользы посылать на остров гребное судно без натуралиста, а останавливаясь на якоре мы бы непременно потеряли несколько дней, ибо надлежало прежде сквозь коральную муллу найти проход к якорному месту. […]
Остров Оно состоит из нескольких малых гористых островов, из которых самый большой длиною две и три четверти, шириною одна и три четверти мили. Все они, так сказать, окружены коральною стеною, которая местами сплошная сверх воды, а к северу местами открыта, и с сей стороны выходили лодки. […] Пологие места на сих островах обработаны и обросли разными деревьями, в том числе и кокосовыми.»


Вауто-оно, он же Оно-илау, оказался самым большим из населённых островов, открытых Беллинсгаузеном и Лазаревым. Симонов писал: «Раскройте атлас, приложенный к описанию путешествия около света капитана Беллинсгаузена; взгляните на 53 карту, и вы увидите на ней три острова Оно, окруженные одним коральным рифом. Это лучший перл открытий нашего мореплавателя в тропических пределах Великого океана. Ниже его, то есть далее к югу, вы увидите два острова Михайлова и Симонова, и тут же немного западнее от Оно вы приметите неправильное кольцо, обозначенное точками, с надписью “Берегись”. А знаете ли, что значит это: “Берегись”? – Это значит, что здесь выглядывала со дна моря гибель нашего корабля и смерть его экипажа. Конечно, смерть славная, Лаперузовская, но тогда, может быть, и нас искали бы так же долго и так же тщетно, как отыскивали некогда Лаперуза, как ищут и теперь Франклина, если б капитан Беллинсгаузен не поберегся. Мне памятна та ночь…»

Но задерживаться здесь мореплаватели не могли: торопились в Австралию, чтобы провести последний ремонт судна перед плаванием во льды.

«23 августа. В 9 часов утра мы простились с королем Фио, с которым я в короткое время подружился; он отправился на берег. Тогда, сослав островитян с шлюпа, я приказал отвалить лодкам от борта, но они все держались за ахтертау, бросили оный тогда, когда увеличившийся ход шлюпа их к сему принудил и волнение начало прижимать лодку к лодке; одну опрокинуло, и они перестали держаться у борта.
Один из молодых островитян желал остаться на шлюпе, я согласился его взять с собою, но он непременно хотел, чтоб мы и товарищей его взяли, а мне невозможно было на сие согласиться по опасению, что они не выдержат климата Южного полушария...»


И на этом мы, наверное, закончим с выдержками из записок Беллинсгаузена и его спутников. В сети они, конечно, есть целиком и подряд – например, тут.

Via

Saygo

(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe7b3_b5a9776_XL.jpg

От Таити Беллинсгаузен рассчитывал вернуться в Австралию и оттуда снова отправиться в высокие широты. О его втором пребывании а Порт-Джексоне и в антарктических водах мы уже рассказывали, но кое-что интересное попадалось и по пути. К островам россиян прибавился остров Лазарева (ныне Матахива), оказавшийся, впрочем, необитаемым атоллом. А вот в начале августа обнаружилось и кое-что любопытнее, хотя и небезопасное: показался ещё один остров, побольше.

«Приближаясь к оному, заметили, что принадлежит к коральным островам, густо покрыт кокосовыми деревьями и в средине лагун. На надветренной стороне и в некоторых местах прерывается и образует небольшие острова и пенящуюся сребристую стену от буруна, разбивающегося о коральную мель. Подходя к южной оконечности, мы увидели на взморье множество островитян совершенно нагих (кроме обыкновенных повязок, коими все островитяне Великого океана прикрывают средние части тела). Островитяне были вооружены пиками и палицами. Когда мы проходили мимо острова, они бежали по берегу вслед за нами, держась наравне против шлюпа. Обошед южный мыс на SW стороне, мы усмотрели в тени густой кокосовой рощи селение и несколько лодок, вытащенных на берег, покрытых тщательно листьями, дабы не драло их от солнечного зноя; видели также множество мужчин и женщин, вооруженных пиками. Женщины были обвернуты тканями или матами от поясницы до колен. От мыса к SO продолжался риф, как видно было по буруну. Мы подняли кормовые флаги.
Вскоре имели удовольствие увидеть идущие к нам лодки; тогда под защитою острова мы легли в дрейф. Лотом на 90 саженях не достали дна; как по сей причине, так равно и потому, что приближалось время, в которое надлежало возвратиться в Порт-Жаксон для приуготовления шлюпов к плаванию вновь в южных больших широтах, я имел намерение не останавливаться на якорь, а только держаться под парусами для того, чтобы иметь сношение с островитянами; между тем они спешили к нам, но не подошли ближе полукабельтова от шлюпа.
Лодки их были разной величины, с отводами на одну сторону и лучше всех до сего времени нам известных; весьма остры, нос и корма отделаны чисто и притом так, что воды черпнуть не могут; украшены правильно врезанными жемчужными раковинами, что придавало им хороший вид; на каждой лодке было от шести до десяти островитян; они похожи на отаитян, волосы у них распущенные, длинные, изгибисто висели по плечам и спине, а у некоторых головы были убраны, как у перуанцев, красными лентами из морского пороста или листьев; на шее и в ушах искусно выделанные жемчужные раковины, сверх сего на шее надето для защиты лица во время сражения забрало, сплетенное из волокон кокосовой коры круглыми обручиками, наподобие хлыстика, толщиною в шестую долю дюйма, в двадцать один ряд, сзади одна треть связана в четырех местах тонкими плетенками. Когда сие забрало на шее, оно сжато вместе, а когда приподнято на лице, передняя часть расширяется и покрывает все лицо; спереди некоторые части украшены искусно выделанными из раковин и черепах четыреугольничками; забрало упруго и тем более защищает от ударов; закрываемая часть тела обвязана тканью, или лучше сказать плетенкою, наподобие той, из которой делают в Европе соломенные шляпы; плетенка шириною в шесть дюймов и столько длинна, что обходит вокруг всего тела и между ногами; некоторые из островитян употребляли для сего зеленые кокосовые ветви, и у иных они надеты на шее.
В лодках были пики, булавы и множество кусков кораллов, составляющих приморский их берег. Они все кричали громко, звали нас к себе, а мы разными подарками приманивали их на шлюпы, бросали подарки в воду, но островитяне ничего не брали и не приближались к нам, невзирая, что в руках имели мирные кокосовые ветви.
Видя их непреклонность, я послал господина Торсона
[лейтенанта с “Востока”] на вооруженном ялике к лодкам с подарками; островитяне по наступающей темноте поспешили к берегу. Господин Торсон следовал за ними, но как их лодки далеко были впереди, то я ему дал знать пушечным выстрелом, чтобы возвратился на шлюп.
Сего же вечера по приглашению моему приехал ко мне господин Лазарев и сказывал, что был счастливее меня, островитяне приближились к шлюпу “Мирный” под самую корму и держались за спущенные веревки; господин Лазарев успел сделать им несколько подарков и раздать медали.»

0_fc8a0_55229f5_XL.jpg
Рисунок П.Михайлова

«8 августа. Ночью мы держались под малыми парусами; к 8 часам утра выехали островитяне, сего дня хотя с большим трудом, но мы успели приманить их, чтоб они приближились и схватились за веревки, спущенные за корму. Тогда им произносили на отаитянском языке слова “таио” (друг), “юрана” (приветствие при встрече друг с другом). Казалось, что некоторые из них понимали сии слова. Я их дарил медалями серебряными и бронзовыми, на проволоке, чтобы вместо украшения носили на шее, не так скоро оные потеряли и, может быть, сберегли на долгое время.
При получении топоров и прочих железных вещей островитяне не изъявили такой радости, как жители Новой Зеландии, островов Опаро и графа Аракчеева. Когда же я приказал плотнику перерубить топором кусок дерева, тогда они узнали цену сего орудия и обрадовались. Мы выменяли несколько небольших палиц, забрал, красных лент из морского пороста, матов и шляхт [топоров] из раковин. Из съестных припасов островитяне ничего не привезли, кроме кокосовых орехов, и те были негодные, вероятно, привезенные для того только, чтоб нас обмануть.
Вымененная нами небольшая палица, видом подобная четыреугольному вальку, сделана из тяжелого дерева, которое, кажется, того же рода, каковые мы видели в Новой Голландии; шляхты из больших раковин привязаны к сучку дерева плетеными веревочками из волокон кокосовой коры; а дабы при употреблении в действие сии веревочки не перетирались, они обложены крупною рыбьею чешуею. На всех коральных островах шляхты делают из ракушек, потому что базальту или другого рода крепкого камня нет. Вместо пил островитяне употребляют челюсти больших рыб с зубами; держась на лодках за кормою шлюпа, они старались сими пилами перепилить ту самую веревку, за которую держались.
Изделий из костей животных мы не заметили. Одному островитянину, который по наружности казался мне из отличных, я подарил петуха и курицу с тем, чтоб он их сберег, на что он охотно согласился и изъявил мне, что непременно сбережет. Многие из островитян, увидя сих птиц, называли их боа; на острове Отаити и на других островах так называют свиней.
Когда мы вылавировали к берегу и поблизости оного поворачивали оверштаг, тогда служители разошлись по своим местам. При сем удобном случае островитяне начали бросать на ют и шканцы кусками кораллов величиною от 26 до 27 кубических дюймов. Таковым куском, ежели попадешь в голову, легко можно ранить, даже и убить человека. Холостой выстрел из ружья более ободрил, нежели устрашил сих вероломных посетителей; неприязненные их поступки принудили меня наказать первого зачинщика. Я сказал господину Демидову, чтоб он выстрелил в сего островитянина в мягкое место; сие исполнено, раненый закричал, тогда все лодки разбрелись в разные стороны и коральный крупный град прекратился. Всех лодок, окружавших шлюп “Восток”, было до тридцати. Раненого тотчас повезли на берег, а прочие отгребли далее в сторону и остановились, как будто бы вероломство их до них не касалось.
Нетрудно было вновь приманить островитян под корму, ибо они уже видели нашу щедрость, но мы ни одного не могли убедить, чтобы взошел на шлюп, невзирая на все изъявления приязненного нашего расположения.
Действие европейского огнестрельного оружия не было им известно; ибо, невзирая на наши дружественные поступки, они старались с лодок пикою ранить выглядывающих из каюты, вовсе не опасаясь ружья.
После сего я не решился послать гребное судно на остров, которого жители так вероломны и держат в одной руке мирную ветвь, а в другой для убиения камень; я не мог послать иначе, как подобно Рогевейну и Шутену сильный вооруженный отряд, и показать островитянам ужасное действие европейского оружия. Тогда только можно бы быть уверену в безопасности посланных, но я не хотел наносить вред островитянам тем паче, что первое изустное мне приказание от государя было, чтобы везде щадить людей и стараться в местах, нами посещаемых, как у просвещенных, так равно и у диких народов, обходиться ласково и тем приобрести любовь и оставить хорошую о себе память и доброе имя.
Господин Лазарев сказывал мне, что когда шлюп “Мирный” был довольно далеко под ветром сего острова, тогда один островитянин на лодке пригреб к шлюпу, но никак не согласился взойти на оный. Г-н Лазарев спустил с другой стороны ялик, так что островитянин сего не видел и его перехватили. Когда он взошел на шлюп, тогда, поворачиваясь на все стороны и смотря на окружающие для него новые предметы, выл от удивления. Господин Лазарев, щедро одарив его, отпустил.
Широта сего острова южная 10°2'25” долгота западная 161°02’18”, направление NtO и StW, длина 2,5, ширина 0,75, в окружности 8 миль. Я отличил сей остров наименованием острова великого князя Александра.»

0_fe7b2_456e0ae8_XL.jpg
Этот четырёхугольный атолл Беллинсгаузен и Лазарев открыли «по второму разу»: впервые на него наткнулся ещё Кирос ви назвал его «Островом прекрасных людей», но потом его на два с лишним века потеряли. России остров Александра (будущего Второго), как и остальные острова Россиян, не пригодился, и с тех пор сменил много названий: Реирсон, Литл Гангс, о-в принцессы Мэриан, Алликонга, сейчас зовётся Ракаханга, и на нём ещё живёт несколько десятков туземцев.

Via

Saygo

(Окончание. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe98c_41c5dfdb_orig.jpg 26. Из преданий и легенд

В бестиариях часто самое увлекательное — разные фантастические существа: драконы, мартихоры и иже с ними. Составители «Хондзо: дзусэцу» оказались перед трудным выбором. С одной стороны, издание научно-энциклопедическое; с другой — если обойти всем известных драконов, фениксов и киринов, читатели не поймут. Пришлось прибегнуть к полумерам.
Драконов, скажем, почти нету: только для порядка. И те срисованные с китайских образцов:
0_fe977_b2a9a313_XL.jpg

Фениксов чуть больше, но их мы уже показывали тут.
Кирин, китайский цилинь, 麒麟, тоже присутствует. Но если сравнить с китайскими изображениями, он выглядит куда скромнее: ни пышного хвоста, ни черепашьего панциря (только чешуя кое-где, как у зеркального карпа), и даже рог совсем маленький, сразу и не заметишь:
0_fe97a_21c4cfa4_XL.jpg

Зато жираф, которого в Китае одно время отождествляли с цилинем, имеется в нескольких изводах, например, таком:
0_fe98b_f4512ea8_XL.jpg

А вот другой, многорогий собрат кирина, и китайский зверь рэйдзю с цепким и хватким хвостом:
0_fe982_65c93d85_XL.jpg

В общем, сдержанно подошли. Но есть два исключения.
Первое — это перерисовки из европейских печатных бестиариев. Тщательно, даже подписи скопированы:
0_fe978_50ed518b_XL.jpg

Единорогам особенно повезло — тут и традиционные, вроде того, что выше приведён, и явно произошедшие от носорога, и помеси единорога с козерогом и даже с вервольфом!
0_fe98d_af0e5e1e_XL.jpg

0_fe97d_e29c120b_XL.jpg

0_fe97b_f217fcfe_XL.jpg

0_fe976_427c299f_XL.jpg

В общем, может сложиться впечатление, что на Западе этих единорогов разных видов — как коз каких-нибудь!
0_fe98f_aafb152a_XL.jpg

Как видим, некоторые единороги подписаны как «онагры — дикие ослы». Этот зверь упоминается в Библии и попал во многие западные бестиарии, иногда с удивительными подробностями: и равноденствие он якобы встречает двенадцатикратным криком ночью (и таким же днём), как кукушка в часах, и подрастающих сыновей своих из ревности кастрирует… На самом деле — кулан как кулан, и никаких рогов у него, конечно, нет.

Второе исключение — это японские водяные, каппы, «речные дети» 河童. Кое-кто из авторов (и художников) нашей энциклопедии к ним явно был неравнодушен. Облик каппы в народных легендах довольно противоречив: кожа как у лягушки, лапки с перепонками, клюв и панцирь — черепашьи, в заднице — не одна дырка, а три; на волосатой макушке — ямка с водою, без которой каппа захворает или помрёт; руки могут вытягиваться одна за счёт другой, и так далее.
0_fe983_65619b0c_XL.jpg
Но встречаются и горные каппы, мохнатые и клыкастые.
0_fe985_9e859140_XL.jpg

0_fe986_fd6cf4c6_XL.jpg

Водяной и горный каппы рядышком:
0_fe989_582bb3de_XL.jpg

Составителей нашей энциклопедии эти противоречия не смутили: просто капп много разных видов, а в рассказах их путают и смешивают воедино. А так — несомненно существующее создание, есть новейшие сведения о поимке капп и зарисовки с натуры! Вот этого, говорят, в 1801 году обнаружили:
0_fe987_ef17b9a7_XL.jpg

Ещё водный и горный каппы:
0_fe988_578ee456_XL.jpg

О том, насколько каппы разумны, способны ли они к членораздельной речи и так далее, много обсуждается (примерно как обезьяны, насколько мы поняли). Почему они так любят огурцы — ответа внятного нет (кроме как насчёт того, что в огурцах воды много, а каппам она необходима). А почему любят сакэ — даже вопроса такого не ставится!

0_fe98a_89331144_XL.jpg «Как вы меня достали, рисовальщики!»

Много интересного про капп можно почитать ещё здесь.

Вообще трудно провести грань между естественным, противоестественным и сверхъестественным. Вот в Мацумаэ недавно родились у нормальной матери сросшиеся близнецы — так ведь сущее чудовище, судя по рассказам!
0_fe981_d78aeb5c_XL.jpg

Но в целом всюду, где можно, даются вполне естественнонаучные толкования. Просто мир велик и разнообразен.

И на этом мы пока заканчиваем очерки о «Рисунках с пояснениями о травах и кореньях». Если получится, когда-нибудь покажем и раков, и насекомых, и пауков, и собственно травы и коренья… Но пока наш источник иссяк — надеемся, что временно.

Via

Saygo
Сегодня – картинки к двум историям про людей и рыб, китайской и японской.
0_fc53b_b038f434_XL.jpg
Это Сиэй, по-китайски Цзы Ин子英, добрый человек. Выудил он однажды (или выкупил у рыбаков, в другом изводе) красивого красного карпа, но есть его не стал, а запустил в пруд у себя в саду — для красоты. Цзы Ин щедро кормил карпа, и тот рос необычайно быстро — через год в нём было уже метра три, да вдобавок прорезались рога и крылья. В общем, рыбина начала превращаться в дракона. В засуху Цзы Ин вознёс молитву своему питомцу, и тот не только вызвал дождь (как и положено дракону), но и подхватил своего кормильца на спину и унёс в небеса (или в обитель бессмертных). У Ёситоси карп красный, но без рогов и крыльев — просто здоровенная летучая рыба, благодарная за доброту.

0_fc513_f8ecb1e9_XL.jpg
А это Кинтаро 金太郎, «Золотой мальчик», герой японских сказок и легенд. Осиротевший сын опального самурая, он был выращен в глухих дебрях горной ведьмой (часто считается, что она и была его настоящей матерью), с малых лет являя богатырскую силу и умение разговаривать с животными. Одним из его детских подвигов и было единоборство с гигантским карпом, закончившееся, разумеется, победой Кинтаро. Зарабатывал он тем, что помогал дровосекам, и один из этих лесорубов оказался Усуи-но-Садамицу, соратником знаменитого героя Минамото-но Ёримицу (Райко), о котором мы не раз уже поминали. Райко взял Кинтаро в свою дружину, и с тех пор Золотой Мальчик стал зваться Саката-но Кинтоки 坂田公時, совершив вместе с Райко немало подвигов. Саката-но Кинтоки — вполне историческое лицо, родился он в 956 году, умер в 1012 во время похода на южных пиратов.
Детские сказочные приключения Кинтаро японские художники вообще и Ёситоси в частности изображали очень охотно. Мальчик-богатырь изображается всегда румяным до красноты — и часто с какими-нибудь зверями.
0_fef0c_542b1e6d_XL.jpg Вот ещё одна битва с карпом (а горная ведьм вверху волнуется).

0_fef0b_66a4ded8_XL.jpgКинтаро судит борцовский поединок своих лесных друзей.

0_fef0d_8e61eb8d_XL.jpg И снова Кинтаро и карп — на этот раз работы Куниёси.

0_fef0a_6289b3a6_XL.jpg Игрушечный Кинтаро — пожелание ребёнку «Расти сильным и здоровым!» Здесь и сам мальчик уже не краснокожий, и карп вполне умеренных размеров…

Прочитать полностью

Saygo
0_feca2_2ce6a107_XL.jpg«Сборник наставлений в десяти разделах» (十訓抄, Дзиккинсё:, середина XIII в.), откуда мы уже приводили несколько рассказов, вообще-то чётко делится по темам: дружба, верность господину, глупость, чванство и т.д. Но в некоторых разделах по заглавной теме не сразу понятно, о чём пойдёт речь. Например, в разделе девятом заглавие велит «умерять запросы», а речь идёт не о скромности, бережливсти и пр., а почти исключительно о «досаде», она же «зависть», урами.
Ещё занятнее устроен самый первый раздел. Он называется «Нужно по-доброму обходиться с людьми» (人に恵を施すべき事, Хито-ни мэгуми-о ходокосубэки кото). Вообще поучительных рассказов сэцува о том, как доброта вознаграждается, сразу или в далеком будущем, очень много, но редко в них говорится о том, откуда берётся доброта и как её развивать. «Дзиккинсё:» же на эти вопросы отвечает, причём не в буддийском смысле (например, что люди милосердны потому, что обладают «природой будды»), а во вполне светском.
Один пример доброго поступка мы уже обсуждали: человек спас черепаху, а она потом спасла его сына. Вообще добрыми к людям здесь бывают в основном государи (не утруждают их тяжкими работами, отменяют подати. На верхней картинке к «Наставлениям…» добрый государь Нинтоку по дымам очагов проверяет, во всех ли домах его державы варят кашу). А частные лица по большей части добры к животным. Вот ещё один такой рассказ(1–6), его главный герой, воин Ёго, — потомок знаменитого воеводы Бунъя-но Ватамаро (рубеж VIII–IX веков), когда жил сам этот воин, не понятно.
0_feca1_f73cfcb2_XL.jpg Кикути Ё:сай изобразил Ватамаро вот таким носатым и бородатым, а был ли похож на предка Ёго – кто знает.

…Многие годы он строил крепость в окрестностях рынка Мива [недалеко от города Нара], тщательно её оснастил и поселился в ней. Но тут на него напали враги его жены, крепость разрушили, войско его полностью разгромили. Сам Ёго едва уцелел и укрылся в горах Хацусэ [в том же краю].
Враги его разыскивали не слишком усердно, но он был весьма осторожен: спрятался в пещере возле горного храма Касаги и провёл там два или три дня. Под сводом пещеры растянул свои сети паук, именуемый храмовым [寺蜘蛛, тэра-кумо, Nephila clavata], и в них попалась крупная оса, запуталась и уже вот-вот погибла бы. Ёго пожалел её и освободил, а сказал вот что:
— Ты живое существо, для тебя нет ничего важнее жизни. В прежнем рождении не хватило тебе сил соблюдать заповеди, вот ты и возродилась животным, но раз у тебя есть сердце, тебе жаль твоей жизни, и в этом ты не отличаешься от человека. И в том, чтобы ценить помощь, мы, должно быть, одинаковы. На меня напали враги, я скрываюсь, мне грозит беда. Я спас тебя, и ты непременно поймёшь меня.
И отпустил осу.

0_feca3_efc5b5ba_XL.jpg
Той же ночью во сне ему явился мужчина в кафтане и штанах цвета хурмы. Он сказал:
— То, о чём ты говорил днём, полностью дошло до моего слуха. Твоя решимость поистине ценна для меня! Пусть мне и досталось ничтожное тело, как я могу не отплатить тебе за доброту? Прошу тебя: сделай, как я скажу, и тогда мы одолеем твоих врагов.
— Скажи: кто ты такой?
— Вчера ты освободил осу из паучьих сетей. Это я и есть.
Удивительно! Ёго отвечал:
— Да как же нам победить врагов? Из тех, кто шёл за мной, девять из десяти человек я потерял, крепости нет, помощи просить не у кого, совсем не на что опереться.
— Зачем так говоришь? Ведь кто-то же с тобой остался? Пусть это всего два или три человека, собери их, созови к себе. Позади этой горы есть около сорока или пятидесяти осиных гнёзд. Их обитатели все заодно со мной. Мы сговоримся, соединим наши силы – и неужто мы тогда не победим? Но в день, когда ты поведёшь этакое войско, не приближайся ко врагу. Где раньше была крепость, там построй временное жилище, набери туда побольше тыквенных бутылок, горшков, кувшинов и тому подобного. Мы разделимся на небольшие кучки и спрячемся в них. Право слово, хорош будет день! — так обещала оса и исчезла. Тут Ёго проснулся.
Он думал: это странно! Но обрадовался такой помощи и ночью тайно отправился домой, обошёл тех своих людей, что скрывались там и сям, собрал их и объявил:
— Я выжил, но что толку? Хочу выстрелить последней стрелою и умереть. Таков путь лука и стрелы. А вы, ребята?
— Воистину, пусть будет так!
Набралось всего пятьдесят человек. Построили временные жилища, Ёго подготовил всё так, как ему было сказано во сне. А это зачем? – спрашивали его люди. Так надо! — отвечал он, они удивлялись, но всё устроили.
Поутру, чуть только стало светать, со стороны гор крупные осы по сто или двести, по двести или триста стали слетаться, собрались в бесчисленном множестве, так что даже жутко было смотреть.
Когда взошло солнце, Ёго стал выкликать врагов:
— Я здесь! Хочу вам кое-что сказать!
Враги обрадовались:
— Он нас потерял из виду и беспокоится, очень удачно!
И выступили отрядом в триста всадников. Если сравнивать силы, то у Ёго почти не было войска, и враги решительно поскакали вперёд. Но тут осы начали вылетать из временного укрытия подобно тучам, на каждого неприятеля по два-три десятка, по сорок и пятьдесят, и не было ни одного врага, в кого бы они не впились. Без глаз и без носа, кто где был — их жалят, а они не понимают, что это такое. Их убивают, пятерых или шестерых уже убили, а они ничего не могут сделать, не видят, куда стрелять, только закрывают лица и суетятся, можно подъехать, к кому хочешь. Так Ёго и его люди перебили за краткое время триста с лишним вражеских всадников и невредимые вернулись к себе.
Несколько ос всё-таки было убито, и их похоронили в горах позади Касаги, построили храмовый зал, и много лет Ёго, воздавая им за помощь, справлял поминки в годовщину их гибели.
Потомства, детей и внуков, у Ёго не было, и позже монах их рода его врагов сжёг этот храм как последнее обиталище своих наследственных врагов. Редкостный дурак! — сказали о нём и изгнали его из города Нара.


Здесь же рассказчик кстати вспоминает господина Фудзивара-но Мунэсукэ, большого любителя ос. А потом рассказывает историю, известную по пьесе театра Но: «Великое собрание» («Дай э») — как монах спас коршуна, тот оказался не просто птицей, а демоном тэнгу, и обещал исполнить желание монаха: показать, как Будда проповедует на Орлиной горе всем живым существам. Только, попросил демон, помни, что это наваждение, иначе получится, что я обманываю тебя. И монах, конечно, забывает уговор, заливается слезами радости — и картина исчезает.
Эти истории вполне укладываются в то, что мы бы назвали «добротой». Но дальше говорится о, казалось бы, совсем других случаях: когда кто-нибудь читает стихи, а слушатели на это благодарно откликаются. Ещё можно понять, например, когда в память об умершем читают печальные строки, по-доброму жалея покойного и его осиротевших родных, или когда кто-то из поэтов перед смертью оставляет стихи — не как итог своей жизни, а как слово утешения близким. Но труднее сказать, почему именно к доброте относится известный жест Сэй-сёнагон (рассказ 1–21):

…зимним утром, когда особенно красиво лёг снег, государь [Итидзё], севши у выхода из покоев, любовался снегом.
— Не таков ли вид горы Сянлу? — молвил он.
Государю тогда прислуживала Сэй-сёнагон. Ничего не сказав, она только отвернула занавес. До последних времён этот рассказ передают как пример отзывчивости.
С горой Сянлу дело вот в чём: когда Бо Лэтянь [он же Бо Цзюй-и] состарился, он поселился в хижине у подножия этой горы и однажды сказал стихами:

Склоняясь к изголовью, слышу колокол храма Иайсы,
Отвернув занавеску, вижу снег на горе Сянлу.


Раз государь упомянул это, Сэй-сёнагон и подняла занавес.
Эта Сэй-сёнагон приходилась дочерью Киёхара-но Мотосукэ, а он служил при государе годов Тэнряку [Мураками], был бессмертным поэтом… Отец передал ей и слова Ямато, и дуновение китайских ветров. Кроме того, настрой ее сердца был исключительно чутким, есть удивительно много примеров её отзывчивости.

0_feca4_7faa9c05_XL.jpg

Этот случай известен по «Запискам у изголовья» самой Сэй-сёнагон (эпизод 227), правда, там стихи Бо Цзюй-и вспоминает не государь, а его супруга. Качество, которое проявила служилая дама, в «Наставлениях…» названо «чуткостью» 優, ю:/ясаси. Часто это слово переводят как «изящество», «изысканность», но, как нам кажется, дело тут не в том, что между изящным и добрым ставится знак равенства. Скорее, ю:/ясаси — это некое условие для доброты. «Чуткий» человек способен понять, что чувствуют или о чём думают другие, и соразмерно ответить: подхватить цитату, сложить уместное стихотворение и пр. Получается, что «доброта», готовность помочь — это лишь частный случай такой чуткости. Чтобы спасти осу или черепаху, нужно тоже понять, что они чувствуют, примерить на себя их беды. Из той же чуткости следует и другое хорошее качество: 用意, ё:и, «проницательность», когда человека трудно обмануть, потому что он любую ситуацию рассматривает не только со своей точки зрения, но и ставит себя на место другого. А чуткость развить как раз можно — изучая стихи и предания о том, по какому случаю эти стихи были сложены. Само по себе знание поэзии не прибавляет человеку ни доброты, ни ума — но помогает понимать чужие чувства, а значит, обеспечивает условия и для добрых, и для мудрых поступков.
А при чём тут изысканность, «тонкий вкус»? Он проявляется, прежде всего, в том, насколько уместно человек себя ведёт, насколько попадает своими поступками в лад настрою окружающих. Некоторые примеры такого поведения выглядят неожиданными. Например, в рассказе 1–13 действие происходит в пору осеннего праздника урожая. Ко двору приезжают девицы, которых там ещё не видели, они будут исполнять танец госэти. Итак:

…до государя дошёл слух: в покои к кому-то из придворных дам ночью будто бы тайком прибыли особы несравненной красоты. Вот бы на них взглянуть! — подумал государь и, не предупреждая о своём приходе, явился туда. Впопыхах кто-то задул светильник, и тогда государь достал из-за пазухи несколько зубцов от гребня, и когда снова высекли огонь, дал поджечь их: при ярком свете всех стало видно.
В сердце государя чувства были настолько изящны.


Видимо, речь идёт о гребне с зубцами из бамбуковых лучинок, которые ярко горят; получается, что не только государь сам видит красавиц, но и они видят его, пусть и в нарушение придворного этикета. Изящество поступка государя состоит в том, что он запросто предлагает слугам, чем разжечь огонь, и к тому же не возмущается и не пытается скрыться в темноте, а держится так, будто признаёт себя причиной суматохи и никого не винит.

Уместная цитата — тоже проявление чуткости. Юному читателю «Наставлений…» следует быть готовым к тому, что люди иногда разговаривают одними цитатами (как в рассказе 1–15):

Некий придворный в один из дней после двадцатого числа Безводного месяца [шестого по лунному календарю, в середине лета] тёмной ночью подошёл к покоям государыни-матери и остановился возле проезда. Вдруг послышались шаги, и из покоев вышло несколько дам. Сам не зная, зачем, он украдкой пошёл за ними и стал подглядывать. Над ручьём в саду они увидели целый рой светлячков, и первая из дам сказала:
— Прекрасные светлячки! Кажется, можно их поймать!
И проследовала дальше. Следующая дама изящным голосом отозвалась:
— «Огоньки светлячков летают в беспорядке…»
[цитата из китайского поэта Юань Чжэня, 779–831]
Так она прошептала. Третья промолвила:
— «К ночи в сумрачных залах огни светлячков…»
[цитата из поэмы Бо Цзюй-и «Вечная печаль»]
И ещё одна:
— «Кто не прячется, так это летние насекомые»
[строка из японской песни неизвестного автора, включённой в «Поздний изборник», «Госэнсю:»].
Так они переговаривались тихонько, не затем, чтобы кто-то еще услышал.
Все дамы были изящны и занятны; тот придворный не хотел, чтобы его заметили, старался ничем себя не выдать, и всё же невольно вздохнул. Первая дама воскликнула:
— О ужас! У светлячков тоже есть голоса!
Но вовсе не выглядела испуганной, была спокойна, словно бы никого не заметила. Облик её был более чем великолепен, надо думать! А другая сказала:
— Верно, «милее, чем голосистые», — и пошла дальше.
Это тоже было так изысканно, что словами не опишешь. Вообще, кажется, ни одна из дам не уступала в изяществе другим.
Смысл тут вот какой:

Ото мо сэдэ
Мисао-ни хоюру
Хотару косо
Наку муси ёри мо
Аварэнарикэри


Беззвучно
Сияют всё ярче
Светлячки:
Они милее
Поющих насекомых.
[Песня из «Второго собрания позабытых песен», автор — Минамото-но Сигэюки, ум. 1000]

Но даже очень чуткие поэты порой понимают цитаты неправильно (рассказ 1–16)

Наместник земли Сацума [Тайра-но] Таданори пришёл побеседовать с некой дамой из государева рода, ждал возле женских покоев и, не желая выдать себя шумом, медлил, а между тем время шло, и он пошуршал веером, чтобы дать знать о себе. Из покоев раздался голос дамы, понявшей, в чём дело:

Но-мо сэ-ни судаку
Муси-но нэ ё

В полях стрекочут хором
Голоса насекомых…

Так она прошептала, он услышал и перестал шуршать.
Когда решил, что все уже заснули, он всё-таки встретился с дамой, и она спросила:
— Почему же ты не подал знак веером?
Он ответил:
— Э-э… Мне ведь дали понять, что это докучает.
Вот до чего чуткий был человек!

Касигамаси
Но-мо сэ-ни судаку
Муси-но нэ
Варэ да ни мо но ва
Ивадэ косо омоэ


Докучные
В полях стрекочут хором
Голоса насекомых.
Я же ничего
Не говорю и томлюсь.

0_feca5_2b083215_XL.jpg Гравюра Ёситоси к этой истории

Эта песня входит в «Новый сборник для пения», «Синсэн ро:эйсю:». Вероятно, по замыслу дамы, Таданори должен был вспомнить заключительные строки песни, и тогда цитата звучала бы как признание: жду тебя. Он же вспомнил первую строку и понял цитату в противоположном смысле.

А в рассказе 1-19 как раз показывается, как изящество (в том числе в одежде) сочетается с добротой — потому что основа у них одна. «Старший советник Дзидзю:» — это Фудзивара-но Наримити, щёголь и знаменитый игрок в мяч, он жил в XII веке.

Свитский по имени [Симоцукэно-но] Такэмаса тревожился за своего больного ребёнка, искал лекарство из мускуса, но хорошего не нашёл. Он всё думал, что же делать, рассчитывал: кто-то ведь должен был запастись таким! — но виду не подавал.
В тяжких думах он решил: старший советник Дзидзю: — кажется, человек отзывчивый и со вкусом. Хоть я ему и чужой… И отправился в усадьбу к этому вельможе. Остановился у главных ворот, заглянул внутрь: дом был необычно ветхий, старинный, углы главного здания там и сям обвалились, чуялся дым благовоний — поистине, изящный вкус.
Подождав какое-то время, Такэмаса пошуршал веером и вошёл под навес над лестницей. Его спросили, зачем он явился, он объяснил: так, мол, и так. Для начала господин заговорил с ним о делах в свете, и через просветы в занавесе видно было кого-то в белой одежде, в красных штанах и в высокой шапке эбоси.
Когда Такэмаса собрался уходить, ему подали свёрток в лиловой тонко окрашенной бумаге. И внутри было то самое лекарство. Такая чуткость проникает в самое сердце! — рассказывал потом Такэмаса.



А вот примеры неуместных высказываний: ими завершается первый раздел «Наставлений…»
Всё тот же Фудзивара-но Наримити, при всей своей чуткости, однажды подставился совсем по-глупому, хотя и не хотел никого обидеть (рассказ 1–51):

[Минамото-но] Мороёри много лет не мог преуспеть по службе и жил затворником у себя дома. И вот, после того как его назначили средним советником, он впервые должен был стать распорядителем на обряде почитания Учителя [то есть Конфуция]. В ходе действа он вёл себя так, будто ни в чём не уверен, о каждом шаге спрашивал у других.
Тогда господин Наримити, сидевший среди советников, сказал ему:
— Много лет жил затворником, вот и позабыл служебные дела? Держишься, как новичок, что вполне закономерно.
Господин Мороёри не ответил ему, только оглянулся и пробормотал:
— «Вошёл в Великий храм, расспрашивает о каждой мелочи…»
[Как сказано в «Беседах и суждениях»].
Наримити закрыл рот. А на следующий день рассказывал кому-то:
— Я не подумавши сказал глупость, теперь запоздало сожалею, тысячу, тысячу раз…
Вот в чём тут дело. Конфуций, войдя в Великий храм, когда следовал за обрядом, обо всём расспрашивал тамошних старших служителей. Видя это, люди стали его порицать: дескать, Конфуций не знает правил обряда. А он ответил: то, о чём вы говорите, и есть правила.


Казалось бы, хорошее воспитание велит всегда держаться с достоинством, спокойно и любезно. Но и выдержке есть предел (рассказ 1–55):

Когда господин Хосёдзи [он же Фудзивара-но Тадамити], сопровождая государыню Кокамон-ин [супругу государя Сутоку, XII в.], направлялся в Удзи, у берега реки Удзигавы возок, в котором ехали дамы её свиты, сломался и опрокинулся.
В исключительной суматохе какая-то дама выскочила из возка, одетая только в нижнее платье косодэ и штаны хакама. Другая ударилась головой и лишились чувств, все пришли в смятение. Но одна из дам, по имени Мимасака, выбралась из возка полностью одетой, прикрывая лицо веером, и держалась с поразительной важностью. Поражённый всем этим, господин предоставил свою повозку, чтобы в ней дам поодиночке вывезли оттуда. Мимасака, садясь в повозку, сказала:
— Можно назвать это несчастьем, а можно и удачей.
И держалась столь чопорно, что множество людей были изумлены.
Во всяком деле надо вести себя сообразно обстановке. Здесь не тот случай, когда кто-то держится вызывающе, но дама вела себя, как будто происходящее ей привычно, и это тоже неприятно.


Иной раз утешить тех, кто в печали, получается ненарочно, не за счёт чуткости, а наоборот (рассказ 1–56):

Через много лет, после того как времена переменились [и государь Сутоку сначала отрёкся, а потом после смуты 1156 г. угодил в ссылку], эта же государыня как-то раз вышла на крыльцо и любовалась садом. Вспомнила о прошлом и молвила:
— Вот так же стрекотали насекомые во дворце на Третьей улице [где жили Сутоку с супругой в молодости].
Люди все притихли и опечалились. Но одна дама, что звалась Удайбэн, стоя подле государыни, спросила:
— И как же они стрекотали?
— Да вот так: и-и!
И настроение переменилось: все, кто был там, рассмеялись.
Эта дама была из тех, кто говорит, что не надо бы говорить.



Иногда люди хвалят так, что лучше бы ругали: например, высказываются свысока. А случается, что похвала звучит вроде бы обидно, но хвалимого радует (рассказ 1–57):

Правда, бывает по-другому. В храме Хэндзёдзи слагали песни под заглавием «Осенняя луна над горным жилищем». И среди прочих [Фудзивара-но] Норинага, бывший тогда архивным чиновником, сложил:

Суму хито-мо
Наки ямадзато-но
Аки-но ё ва
Цуки-но хикару-мо
Сабисикарикэри


Никто не живёт
В горной деревне,
И осенней ночью
Даже лунный свет
Здесь печален.

Листок бумаги, где была записана эта песня, забрал средний советник [Фудзивара-но] Садаёри и отнёс господину Кинто
[своему отцу, знаменитейшему поэту и знатоку поэзии]; тот уже ушел в монахи и жил в Нагатани у Северных холмов. Кинто был глубоко тронут песней Норинаги… и написал на том же листке собственной рукою: «Кто вообще такой этот Норинага? Он понимает суть!». Норинага растрогался так, что не мог сдержаться. Выпросил себе этот листок, поместил в парчовую обложку и хранил, как сокровище.
Звучит так, словно бы похвала пришлась ему по сердцу. Вообще хвалят пусть уж лучше люди опытные.


А о том, как из чуткости получается мудрость, мы расскажем в другой раз.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe4d8_6a8469ce_orig.jpg 25. Прочая морская живность

В море, конечно, обитают (и бывают полезны человеку) не только рыбы. Моллюски, кораллы и иглокожие представлены в нашей энциклопедии едва ли не обильнее, чем собственно рыбы.
И, конечно, на почётном месте — спрут:
0_fddd4_f3f02736_XL.jpg

Без каракатиц и кальмаров тоже немыслимо обойтись:
0_fdda9_46e8e7aa_XL.jpg

0_fddc2_cb1e9e51_XL.jpg

Несметное разнообразие раковинных моллюсков:
0_fddc7_65d0cadb_XL.jpg

0_fddc3_136d3b21_XL.jpg

0_fddd0_35010696_XL.jpg0_fddcf_d6ecb6c8_XL.jpg

0_fddd2_6e55a1af_XL.jpg

Раков и крабов тоже премного, но здесь мы вынуждены ограничиться одним красавцем (авось потом и других наберём):
0_fddcd_d9942218_XL.jpg

Морские ежи:
0_fddcc_49d13dd6_XL.jpg

Ежи-то и устрицы всякие в пищу шли, хотя бы частично, а морские звёзды и офиуры-змеехвостки, кажется, пленили составителей в основном красотою:
0_fddc9_e07af4a3_XL.jpg 0_fddca_e446016a_XL.jpg

0_fddc8_cde8fb59_XL.jpg0_fddcb_c5af828f_XL.jpg

И напоследок — кораллы и их родичи:
0_fddc1_32d464aa_XL.jpg

0_fddc4_e02eb5c9_XL.jpg

0_fddc5_9e6f90fc_XL.jpg0_fddc6_ebcac6b2_XL.jpg

Прочитать полностью

Saygo
0_fe2ee_10bb3aea_XL.jpg

На поучительных японских картинках на тему «что такое хорошо и что такое плохо» время от времени встречаются персонажи под названием дзэндама (善玉) и акудама (悪玉), «добрая душа» и «злая душа». Впрочем, основное значение слова тама 玉 - это жемчужина (и шарик вообще). Вот и дзэндама и акудама - маленькие человечки с шарообразными головами, у них вместо лица ровное место (как у нопэраппон ), а на нём написаны иероглифы: либо 善, дзэн, «добро», либо 悪, аку, «зло». Они поощряют и подбивают на соответствующие поступки, причём «хорошие» обычно в белом, а «плохие» — в красном. Одно такое мэйдзийское сугороку мы уже приводили, а сейчас покажем ещё несколько картинок.
Впервые, кажется, эти добрые и злые человечки появляются в самом конце XVIII века на картинках к нравоучительной и сатирической книжке Санто: Кё:дэна (山东京伝, 1761-1816) под труднопереводимым каламбурным названием «Сингаку хаясомэгуса» (心学早染草, примерно «Изучение нравов, набросанное быстрой кистью», 1790). Главный герой книги — юный купеческий сын Ритаро:, непрестанно вынужденный делать выбор между благим и дурным поведением. Родился-то он, по Мэн-цзы, хорошим, но вот воспитание получил скверное и к восемнадцати годам стал изрядным раздолбаем и хулиганом. К счастью, ему доводится встретить на жизненном пути мудрого наставника и исправиться. Ну так вот, дурные и благие его побуждения изображаются в виде акудама и дзэндама.
0_fe2f0_e82d356d_XL.jpg
Вот тут добродетель тянет героя на работу в лавку, а порок — по бабам. Сразу видно, чья возьмёт…
Книга имела успех, а дзэндама и акудама немедленно пошли в ход. Уже через три-четыре года после выхода истории Ритаро: мы можем видеть этих персонажей на юольшой гравюре Тё:бунсая Эйси — слева под влиянием своих «добрых душ» герои проводят время приличным образом, а справа, по наущению «злых душ», кутят с весёлыми девицами.
0_fe2f6_c9dd8f4f_XL.jpg

Разумеется, в Кабуки охотно подхватили эту моду. В длинных нравоучительных пьесах о доброй и злой душе в основном рассуждали, зато появилось несколько коротких танцевальных номеров с участием дзэндама и акудама.
0_fe2f5_afd2ba41_orig.jpg
Хокусай один из таких танцев расписал подробно — каждое коленце зарисовано отдельно, с необходимыми пояснениями (это иллюстрации к учебнику для танцоров-любителей):
0_fe2fa_5ca16173_XL.jpg

А вот нэцкэ в виде дзэндама. Поскольку это всё-таки дух, а не человек, то и ручки-ножки соответствующие, но в руке веер, как в театре:
0_fe2ef_c92e142b_L.jpg

Но ещё чаще дзэндама и акудама появлялись на поучительных гравюрах. Обычно на листе была пара картинок: вверху «дурной пример», а внизу «хороший пример» из той же области. Особенно охотно серии таких гравюр выпускали в мэйдзийские времена. Сё:сай Иккэй, например, в 1872 году выпустил «Наставительное зерцало добра и зла».
0_fe2f3_e6ea8bb6_XL.jpg Вот тут, например, вверху мот в компании акудама пирует в весёлом доме, без удержу тратя деньги (оцените размер европейского бокала!). А внизу бережливец кушает в скромной лапшевне, а сдачей нищего оделяет; не удивительно, что дзэндама немедленно летят окладывать об этом богам на небо, где добрые поступки героя записывают в гроссбух.

0_fe2f2_236b992c_XL.jpg
Любезный торговец терпеливо угождает капризным и переборчивым покупательницам (а дзэндама у него за мальчиков в лавке).

0_fe2f1_80b16688_XL.jpg
А злонравный торговец загнал постоянного покупателя в неоплатные долги и теперь стращает огромными счетами. И акудама у него в лавке или бездельничают, или дурью маются.
Заметим, что дзэндама в японском платье, а акудама — в европейских куртках с пуговицами. И зонтик сварливого купца тоже европейский: растленное влияние запада (это уж личные пристрастия Сё:сая сказались).

0_fe2fb_c6c83780_XL.jpg Пьяный растяпа напился и дремлет, катаясь на новомодном рикше — и не замечает, что бумажник потерял. А трудолюбивый коробейник если и обронит кошелёк, то ему его дзэндама сразу укажут на потерю (или, может, это он чужой бумажник нашёл и собирается вернуть владельцу).

Ещё одна картинка из этой серии — трогательная, про хороших родителей (плохих мы уж не будем искать и выкладывать).
0_fe2f4_6f720589_XL.jpg
Бабушка купает дитятко в лохани, отец свечку держит, тётка огонь раздувает, чтоб воду согреть, мать укутать ребёнка готовится, а дзэндама подносят полотенца и горячую воду в чашках, чтоб осторожно подливать в лохань. Правда, дзэндама тут не в набедренных повязках, а в подозрительно узких штанах…

Ещё более известна соответствующая серия Ёситоси (одну картинку из неё, с рабочими, мы уже приводили тут).
Вот праведный монах проповедует, а порочный монах развратничает:
0_fe2ec_8acfda61_XL.jpg

Прилежные школяры в школе читают, пишут и на счётах считают, а прогульщики на улице сплетни слушают и фастфуд лопают:
0_fe2ed_4a342980_XXL.jpg

У Ёситоси красные и белые (а то и зелёные!) одёжки носят уже и добрые души, и злые.

А закончим мы в этот раз гравюрой Утагавы Хиросигэ Третьего, учителя Сё:сая. В 1871 году на всю страну прогремела уголовная история с участием знаменитостей: бывшая гейша, а ныне содержанка богатого ростовщика по прозвищу «Ночная буря» отравила своего сожителя мышьяком, дабы воссоединиться с возлюбленным — молоденьким и очень популярным актёром Кабуки Араси Рикаку Третьим. Обоих арестовали, женщину казнили, а сообщнику дали три года тюрьмы. Эту историю мы подробно излагали тут, со многими картинками, но без участия дзэндама и акудама. А у Хиросигэ Третьего они есть — его картинка выпущена как раз к той поре, когда Араси Рикаку должен был выйти из тюрьмы и вернуться на сцену (что ему и удалось).
0_fe2f7_5ca839c3_XL.jpg

В этой мрачной истории акудама, конечно, в большинстве: сводничают, передают яд.
0_fe2f8_24fdaae7_orig.jpg

А дзэндама выступает в неожиданной роли. Хороших персонажей в этом любовном треугольнике нет — убитого ростовщика сильно не любили. Так что дзэндама является в облике (и мундире) полицейского, накидывающего сеть на преступницу:
0_fe2f9_2e21917_XL.jpg

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe4ce_625a5718_orig.jpg 24. О многообразии рыб

Япония — страна морская, так что обитателей моря в «Хондзо: дзусэцу» примерно столько же, сколько обитателей суши (ну, поменьше всё же, если считать насекомых). В этом выпуске мы покажем рыб — выборка скудная, но довольно разнообразная.

Некоторые морские жители изображены рядом с прибрежными приметами своих мест обитания:
0_fdda8_36006b80_XL.jpg

Хрящевые акулы и скаты иногда выделяются, но чаще идут вперемежку с другими рыбами.
0_fddaf_72999803_XL.jpg
Хвост не влез…

0_fddb7_202d2ace_XL.jpg

Чем диковиннее, тем любопытнее: скажем, рыба-молот и рыба-сабля присутствуют почти во всех изводах сборника:
0_fddac_9a219165_XL.jpg

0_fddb4_36cf14c0_XL.jpg

И не только они, конечно:
0_fddb5_14658ed3_XL.jpg

Эту перерисовку из китайской книжки мы, кажется, уже показывали:
0_fddb0_cbf8f5ce_XL.jpg

Многие рыбы явно даже не перерисовывались, а изображались по описанию. Например, морской конёк:
0_fde04_b37bb02d_XL.jpg

Или прилипала:
0_fddae_572b71f1_XL.jpg

Рыбы — существа продолговатые и, в отличие от змей, в клубок сворачиваются редко. Поэтому многим из них пришлось отводить развороты и откидные листы:
0_fddba_595dbd4_XL.jpg

Или уж как-нибудь по диагонали умещать:
0_fddb3_754eb063_XL.jpg

Впрочем, «Хондзо: дзусэцу» и выборки из неё выходили в разных форматах, в рукописном и печатном виде, и рисунки иногда приходилось умещать в единообразную «рамку».
0_fddad_1cf84af2_XL.jpg

0_fddb8_87bc8550_XL.jpg

0_fddb9_de502d81_XL.jpg

0_fe4d9_1c1066db_XL.jpg

0_fddbb_19b3514c_XL.jpg

Из «домашних» рыб обильнее всего представлены карпы и золотые рыбки — за их разнообразие:
0_fddbf_398d06c1_XL.jpg

0_fddbc_3f0c1ecb_XL.jpg

Промысловые рыбы иногда изображаются не в естественной среде (или не только в ней), а уже такими, какими их можно видеть на рынке. Вот это, кажется, хек, и не сиамские близнецы, а просто слипшиеся две штуки — только что из корзины рыботорговца:
0_fddab_40040f06_XL.jpg

Вообще иллюстрированные списки рыб в эпоху Эдо составлялись едва ли не чаще, чем такие же списки зверей, и у нашего сборника в этом смысле есть предшественники и соперники-современники. Вот картинка 1785 года:
0_fddaa_1a72bade_XL.jpg

А вот — 1825 год, одновременно с «Хондзо: дзусэцу»:
0_fddb1_128b5783_XL.jpg

Другие морские обитатели — в следующий раз.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe119_b540facb_XL.jpg
Таити на рисунке Михайлова

На следующий день путешественики с миссионером Нотом отправились осматривать мораэ — святилище с захоронениями предков, — а заодно и новую церковь: «…не дошед до моря, мы остановились у так называемой королевской церкви. Она обнесена забором в 2 ½ фута вышиною; земля вокруг вымощена камнем. Господин Нот приказал отворить двери и открыть ставни; мы вошли в сие большое здание, коего длина 70 футов, а ширина 50 футов; крышка держалась на трех рядах столбов из хлебного дерева, средний ряд стоял перпендикулярно, а боковые два, коих вышина вполовину средних, наклонены несколько с обеих сторон внутрь строения; верхние концы крайних столбов вырезаны наподобие вилок глубиною в шесть дюймов; в сии вырезки вложена на ребро толстая доска вдоль всего строения. На средний ряд столбов положены брусья; на среднем брусе и досках, ребром поставленных к крайним столбам, утверждены стропила, на ребро же поставленные, поперек оных жерди из легкого дерева, искусно оплетенные веревками из волокон кокосового и хлебного дерева. Сия кровля покрыта листьями дерева фаро. Здание оканчивается к обоим концам полукругом. Вместо железа или гвоздей все связано разноцветными веревками весьма искусно и красиво. Бока во всю длину обиты досками, для света сделаны продолговатые окна, которые задвигаются ставнями. К северной стороне для проповедников три возвышенных места, каждое на четырех столбах. Скамейки поставлены поперек церкви в два ряда, а посередине проход, точно так, как в прежде описанной церкви. Внутренность украшена, по обыкновению отаитян, разноцветными тканями, которые прицеплены кое-как к жердочкам и стропилам, составляют необыкновенное, но приятное украшение. В построении сего большого здания видны легкость и крепость, нет лишнего, тяжелого или какого-нибудь недостатка. Сие служит доказательством природного остроумия и искусства островитян. Господин Нот повел нас к тому месту, где прежде был морай, огромное и великого труда стоившее здание, которое описано капитаном Куком; мы удивились, когда нашли только груду камней; по принятии христианской веры островитяне разрушили морай.
Потом мы шли вдоль берега к западу в тени кокосовых и душистых дерев хлебного плода; прошед около мили, увидели на взморье в маленьком открытом шалашике на постланных чистых рогожах сидящего старика высокого роста, одетого в белое платье. Бледность лица, впалые глаза и щеки доказывали, что он с давнего времени удручен болезнью. Его окружали дети; старшей дочери было около тринадцати, а сыну около пяти лет; они подали нам по приказанию его низенькие скамейки, и мы сели. Господин Нот объявил, что мы капитаны военных шлюпов российского императора Александра, простираем плавание Южным океаном для обретения неизвестных стран. Старик спросил, не желаем ли мы после усталости укрепиться пищей, но мы с признательностью отказались. Тогда велел принести свежих кокосовых орехов. Слуга, отбив искусно верх каждого ореха нарочно для сего сделанным топориком из самого крепкого дерева, подносил каждому из нас по ореху. Прохладная кокосовая вода утолила жажду и подкрепила силы наши. При прощании я подарил дочери зеркало и несколько ниток разноцветного бисера, а сыну ножичек и зеркальце. Старик, коего имя Меноно, любил своих детей; за ласку к ним на бледном лице его изображалось чувство благодарности. Он управляет островом и первый вельможа при короле; в шалашике сидит у взморья единственно для дневного морского прохладительного ветра. В сарае у Меноно мы видели несколько небольших пушек и 24-фунтовых коронад.»

Заодно понаблюдали за строительством местной лодки-катамарана: «нижние части ее из цельного дерева, называемого апопе, которое вырубают на горах; верхняя часть лодок из хлебных деревьев, которые сплачивают, сшивают веревками весьма плотно и залепляют смолою. Вместо стругов для очищения деревьев употребляют кораллы. […] Возвратясь к катеру, мы отправились на шлюп “Восток”. Ветр и течение были тогда прямо от шлюпов; идучи сею струею, удивлялись великому множеству плывущих апельсиновых корок, брошенных с двух шлюпов, и утешались, что служители пользуются таким изобилием плодов.
В то время, когда мы осматривали королевскую церковь, господин Завадовский зашел к Паофаю, где застал всех домашних его, занимающихся разными рукоделиями: одни красили ткани, другие починивали оные, подкладывая куски той же ткани, а прочие приготовляли красную краску, которую составляют из маленьких ягод, содержащих в себе желтый сок, из ягод выжимают сей сок на зеленый древесный лист и, завернув, мнут пальцами, доколе обратится в красную краску, на что потребно весьма мало времени. Ягоды сии величиною с наши вишни, цветом желто-красноватые.
Добродушная хозяйка показывала, каким образом они склеивают свои ткани. Клей, род крахмала, составляется из арорута, весьма много наружностью похожего на картофель, но несколько желтее. Его размачивают, а потом приготовляют клейкость, подобную крахмалу. Молодая прекрасная хозяйка потчевала господ Завадовского и Михайлова, по обыкновению отаитян, свежею кокосового водою. Каждый из них при прощании дарил ее за ласковое гостеприимство.»

0_fe11d_2f79d822_XL.jpg
Таити при Куке. Картина Уильяма Ходжеса, спутника Кука

Помаре с семейством и свитой посетил и «Мирный»: «Господин Лазарев принял гостей и отвел их в свою каюту, где угощал любимым их напитком – гроком. Король скоро проголодался и приказал из находящихся за кормою лодок подать печеных кореньев таро и ямсу. Господин Лазарев, увидя сие, велел подать несколько жареных куриц, и все гости ели весьма охотно, невзирая, что недавно [часом или двумя ранее] на шлюпе “Восток” обедали. Королева, нашед случай быть наедине с господином Лазаревым, просила дать ей бутылку рому, и когда он сказал, что послал к королю, она отвечала: “Он все выпьет один и мне ни капли не даст”; после сего приказано дать ей две бутылки рому.
Когда гости наши осматривали пушки на шлюпе “Мирный”, их более всего занимали рикошетные выстрелы.
По множеству прибывших с берега посетителей, я скоро возвратился на шлюп. Всех чиновников, жен их потчевали чаем, шоколадом и вареньем; но они всему предпочитали грок. Когда кому удавалось быть со мною наедине, каждый уверял меня, что мне истинный друг, и просил подарка, невзирая, что его уже прежде дарили. Обыкновение сие вошло со времен капитана Кука, оттого, что он, господа Банкс, Форстер, Грин, Валлис и многие офицеры имели по необходимости каждый своих друзей, которые их оберегали и не давали в обиду другим островитянам. С того времени и поныне отаитяне, видя большую выгоду быть европейцу другом для подарков, при первой встрече говорят на английском языке слова: “You are my friend” (ты мой друг); а потом “give me a handkerchief” (дай мне платок)…»
«25 июля. В воскресенье солнце взошло уже высоко, но ни один островитянин к нам не приехал, мы сему крайне удивились. Переводчик Виллиам объяснил нам, что они все были в церкви. […] Господа Завадовский, Лазарев, я и почти все офицеры с обоих шлюпов поехали в церковь. Сойдя на берег, мы увидели около домов только одних детей, а все взрослые островитяне отправились на молитву. Когда мы пришли, церковь уже была полна. Королева несколько подвинулась и дала мне место сесть. Все островитяне были весьма чисто одеты, в лучших праздничных белых и желтых нарядах, вообще все на голове имели зонтики, а у женщин, кроме того, сверх уха воткнуты белые или красные цветы. Все с большим вниманием слушали христианское поучение господина Нота; он говорил с особым чувством. Вышед из церкви, островитяне поздоровались с нами; все разошлись по домам, а мы пошли к катеру. После обеда господа офицеры с обоих шлюпов ездили на берег, их принимали дружелюбно и потчевали кокосового водою. Некоторые из островитян для воскресного дня не принимали подарков.
Таковое строгое наблюдение правил веры относительно бескорыстия в народе, у коего еще не могло совершенно изгладиться из памяти дикое, необузданное самовольство, почесть можно примерным.
26 июля. Сего дня островитяне при произведении мены больше всего требовали сережек, которых сначала отнюдь выменивать не хотели, почитая их бесполезными. А как серьги можно иметь в карманах, то при каждом отправлении на берег я брал по нескольку пар с собой, дарил ими знатных женщин, и они серьги надевали в уши. Другие островитяне, увидя сие украшение и желая равняться в нарядах с знатными, приезжали сами или присылали своих родственников, чтоб выменивать непременно серьги, так что мена сегодня была отлично выгодна, и у нас серег, наконец, не стало, невзирая, что оных было много.
Король со всеми своими приближенными обедал у меня; после обеда подарил мне три жемчужины несколько крупнее горошинки и просил, чтобы я показал подарки, которые намерен ему послать. Вещи сии он уже и прежде неоднократно видел, но просил, чтобы оных не отсылать, доколе не пришлет своего поверенного, и отправить, как смеркнется, дабы никто из подданных не приметил. Вероятно, Помари опасался, что чиновники, увидя подарки, пожелают сами иметь часть оных или будут завидовать его отличному богатству в приобретенных европейских вещах. Подарки сии состояли в красном сукне, нескольких шерстяных одеялах, фламском полотне, полосатом тике, платках пестрых, ситце разного узора, зеркалах, ножах складных, топорах, буравах и стеклянной посуде. Все сии вещи принадлежали к числу отпущенных с нами Адмиралтейством для подарков народам Великого океана. Помари более нуждался в белом коленкоре и миткале, ибо его одежда состояла единственно из сих тканей; за неимением оных, я принужден был подарить ему некоторые из своих простынь, которым он более обрадовался, нежели прочим вещам. Все вообще подарки доставлены к нему, когда было темно.»


27 июля стали собираться в обратный путь. «В продолжение нашего пребывания при островах Отаити мы выменяли столько апельсинов и лимонов, что насолили оных впрок до десяти бочек на каждый шлюп. Нет сомнения, что сии плоды послужат противуцинготным средством; прочих осталось еще много, хотя не было запрещения оных есть всякому, сколько угодно; кур также осталось немало.
Сего дня посетил нас король с приближенными. Он мне вручил посылку к государю императору с сими словами: хотя в России есть много лучших вещей, но сей большой мат работы моих подданных, и для того я оный посылаю. Потом Помари дарил всех офицеров. Господину Завадовскому положил в карман две жемчужины и сверх сего подарил ему большую белую ткань; господам Торсону, Лескову и другим дарил также ткани. Каждый из них с своей стороны старался отблагодарить короля разными подарками.
По просьбе моей Помари сдержал слово свое и доставил на шлюп “Восток” шесть свиней, на шлюп “Мирный” четыре, множество плодов и кореньев, годных для употребления во время похода. Переводчик Виллиам, несмотря на запрещение, доставил на шлюп “Восток” четыре свиньи, за что, равно и за труды по должности переводчика, я его щедро одарил европейскими вещами и платьем, также порохом и свинцом, потому что он имел ружья. Во время последнего свидания с королем я ему крайне угодил, надев на верного его слугу красный лейб-гусарский мундир и привеся ему через плечо мою старую морскую саблю. Подарок сей отменно был приятен слуге, и он занимался своею новою одеждою.
Нас посетили сего дня все начальники, и каждый из них принес мне в подарок по куску ткани. Я их отдарил ситцами, стеклянного посудою, чугунными котлами, ножами, буравами и прочим. Сверх того, дарил чиновников серебряными медалями, а простых островитян бронзовыми, объясняя чрез господина Нота, что сии медали оставляют им для памяти, и что на одной стороне изображен император Александр, от которого мы посланы, а на другой имена наших шлюпов – “Bосток” и “Мирный”. Хотя островитяне обещались хранить медали, но уже при нас променивали оные матрозам за платки.
Приехавшие с королевой молодые девушки пели псалмы и молитвы, составляющие ныне единственное их пение; со времени принятия христианской веры островитяне считают за грех петь прежние свои песни, потому что напоминают идолопоклоннические их обряды; по собственному произволу оставили не только все песни, но и пляски.
Калейдоскопами несколько времени забавлялись в Европе, а потому, предполагая, что они забавят и удивят островитян Великого океана, я купил в Лондоне несколько калейдоскопов, но островитяне не обратили внимание свое на сии игрушки.
Я сказал королю, что сего же вечера снимусь с якоря, когда ветр задует с берега. Он меня убедительно просил остаться еще на несколько дней, а когда увидел, что я принял твердое намерение отправиться, пожав мою руку, просил не забывать его; весьма неохотно расставался с нами, сошед в лодку, потупил голову и долго шептал про себя, вероятно, читал молитву, – говорят, что он очень набожен; таким образом, в короткое время мы приязненно познакомились с сими островитянами, и, вероятно, навсегда с ними расстались. Некоторые желали со мной отправиться, но я никого не взял, исполняя желание короля, который убедительно просил, чтоб я его подданных не брал с собою.»

0_fe126_76f16e2f_XL.jpg
Таитянские суда времён Кука. Картина Ходжеса.

«Хотя пребывание наше у острова Отаити было кратковременно, однако по многим обстоятельствам нам послужило в пользу. Главною причиною, побудившею меня зайти к сему острову, было немалое число обретенных нами коральных островов; долготы их, которые мы определили, надлежало поверить по долготе мыса Венеры и сим утвердить все географическое положение сего для мореплавателей опасного архипелага.
На острове Отаити, к удовольствию моему, здоровье моего помощника господина Завадовского, после долговременной болезни, восстановилось. Признаки цинги исчезли на зараженных сею болезнью пред прибытием нашим в Порт-Жаксон, где они не совершенно изменились. На острове Отаити мы вскоре увидели удивительное действие климата: синих пятен на ногах в три дня как будто не бывало. Сему более всего способствовала трехдневная свободная прогулка в тени прекрасных плодоносных деревьев, между народом кротким, приветливым, гостеприимным и услужливым, свежая пища из куриц, зрелые апельсины и целительная кокосовая вода; сверх того, бывшим в цинге я велел непременно тереть ноги свежими лимонами. Все вообще служители были приметно веселее и здоровее»
, — заключает Беллинсгаузен.
0_fe11c_f9864201_orig.jpg
И далее добавляет свои «Замечания об острове Отаити»: географическое положение, историю открытия, общее описание («Два круглые острова, соединенные низменным узким перешейком, составляют остров Отаити. В средине каждого из сих двух островов горы, верхи коих часто бывают покрыты облаками. К взморью находятся места пологие, обросшие прекраснейшими пальмовыми, хлебными и другими плодоносными деревьями и кустарниками»), местные растения и их полезные свойства («Кокосовое дерево также велико, в орехах вода или молоко, составляющие прохладительный напиток; ядро островитяне едят просто сырое или толченое; выжимают из оного большое количество масла, а остающимися выжимками кормят кур и свиней. Выполированные ореховые черепки употребляются вместо посуды; из волокон коры вьют веревки, которые служат к строению домов и лодок; из молодых кокосовых листьев искусно плетут зеленые зонтики, которые носят на головах вообще все островитяне обоего пола и всякого возраста. Отаитянские яблони приносят плоды, которые имеют вид зрелых наших яблоков, вкусом весьма хороши, кроме самой середины, она крепка; цветы красные и белые, женщины украшают оными голову; из коры шелковицы островитяне приуготовляют самые тонкие ткани. Банановое дерево приносит плоды, превосходные для пищи; молодые отростки по цвету трудно отличить от крупной спаржи, а вареные вкусом лучше спаржи», — и т.д.).
Затем — народонаселение. «Нагорные места острова совершенно пусты; напротив того, пологие и равнины к взморью населены. Отаитяне роста одинакового с европейцами, мужчины телом и лицом смуглы, глаза, брови и волосы имеют черные; у женщин вообще лица круглые и приятные. Волосы у всех возрастов обоего пола обстрижены под гребенку. Хотя многие путешественники находят между жителями, населяющими Отаити, разные поколения [племена], но я сего не заметил. Видимому различию между начальниками и народом причиною различный образ их жизни. Первостепенные отаитяне побольше ростом и дороднее, цвета оливкового, а простой народ краснее. Вельможи отаитянские ведут спокойную сидячую жизнь; простой народ в непрестанной деятельности, всегда без одежды и нередко под открытым небом на коральных стенах весь день занимается рыбною ловлею.
Отаитяне приняли нас с особенным гостеприимством; каждый из них радовался и угощал каждого из нас, когда кто заходил в домы их. Ежедневно приезжая на шлюпы, всегда были веселы, и мы никогда не заметили, чтоб между ими происходили размолвки или споры. Число всех жителей на острове Отаити путешественники полагают разное, и разность сия так велика, что не было примера в истории, чтоб какие-нибудь болезни или политические происшествия произвели в народонаселении такое уменьшение, какое читатель увидит…»

А именно: «Капитан Кук во втором своем путешествии полагает народонаселения на Отаити до 240 000, а господин Форстер – до 120 000 человек. Испанец Буенево, бывший на сем острове в 1772 и 1774 годы, полагал от 15 до 16 тысяч. Господин Вильсон в 1797 году заключил, что островитян было 16 000 человек. Предположение последних двух мореплавателей довольно сходно, но весьма различно от заключения капитана Кука и господина Форстера во втором путешествии. Слишком увеличенное ими число жителей, вероятно, произошло или от незнания языка, или начальник острова, желая дать лучшее понятие о своем ополчении, сказал капитану Куку, что собранный тогда флот отаитский, состоявший из 210 больших и 20 малых лодок, принадлежит только четырем округам, а не всему острову, но сказал неправду. Капитан Кук принял показание сие за истину и, полагая остальные округи равными сим округам, заключил о числе всего народонаселения. Ныне господин Нот сказывал нам, что в первых числах мая месяца 1819 года были собраны все островитяне в королевской церкви, и собралось до 8000 человек. Ежели к сему числу прибавить 2000 человек старых, малолетних и хворых, которые не могли явиться, число народонаселения будет до 10 000 человек. Уменьшение жителей против показания Вильсона, Буенево и капитана Кука в первом его путешествии произошло, по словам г-на Нота, от частых междоусобных военных действий, от свирепствовавших в протекших годах болезней и от жестокосердного древнего обычая матерей умерщвлять детей своих, так что из семи рожденных оставляли в живых только четырех, а из пяти – троих, для лучшего об них попечения.»
0_fe112_bf82c5fc_XL.jpg
Затем идёт история деяний короля Помаре II, в основном нам уже знакомая по запискам Новосильского, но с некоторыми подробностями: «В 1819 году в первых числах мая месяца, когда по повелению короля весь народ был собран в королевскую церковь, Помари после молитвы, взошед на среднюю кафедру, в краткой речи к народу объяснил о пользе законов для обеспечения каждого в его жизни и собственности и предложил следующие постановления: учредить из двенадцати знатных островитян Совет, в котором сам король должен председательствовать; составить несколько законов на первый случай: за смертоубийство наказывать смертью; за воровство виновным вымащивать каменьями место около церкви и складывать берег, чтобы водою не размывало; уличенных в прелюбодеянии приговаривать к работам на знатных островитян и проч. Наказания сии должны быть строго исполняемы. Поднятием вверх рук народ изъявил королю свое согласие. И с того времени островитяне блаженствуют под кротким управлением малого числа законов. […] В то время, когда он распространял пределы своих владений, на Отаити возникло новое смятение. Один островитянин из уезда Аропая решился воспользоваться отсутствием короля и заступить его место. Панагиа (так назывался возмутитель) сначала объявил войну приверженным к королю округов Паре, или Матавай, и Фаа, и, по обыкновению островитян Общества, зажег дом свой с той стороны, которая ближе к противникам его (чем изъявляют решимость вести войну до крайности), но еще до возвращения короля был взят под стражу. Как скоро Помари прибыл, не довольствуясь тем, что виновника возмущения имел уже в своих руках, хотел объявить войну всему округу Оропаа; однако ж по уважению к предложению миссионеров, желающих мира и спокойствия, решено повесить токмо двух главных зачинщиков, что немедленно исполнено.»
Затем — административное деление, управление и просвещение: «Всех главных начальников девятнадцать; в каждом округе свой суд и расправа, согласно с вышеупомянутыми законами, предложенными народу. К большой чести миссионеров служит доведение островитян в краткое время до такой степени просвещения, в каковой они ныне.
Множество островитян читают и пишут хорошо; буквы приняты латинские. В Отаити из корня, называемого ти, делали ром; вероятно, по внушению миссионеров король запретил делать сей напиток, невзирая что сам до оного охотник. Сие запрещение много способствовало к достижению благонамеренной цели добрых наставников. Жаль, что вместе с просвещением островитян отменены народные невинные их забавы, пляска и другие игры. Миссионеры говорят, что все празднества и пляски островитян тесно сопряжены с идолопоклонством, и потому отаитяне, будучи от сердца привержены к христианской вере, сами оставили пляски и песни, как занятия, напоминающие им прежние их заблуждения. Обыкновенное любопытство побудило меня просить короля, чтоб велел островитянам плясать; но он мне сказал, что это грешно.
Нравственность островитян с переменою веры невероятным образом переменилась к лучшему. Хотя шлюпы наши ежедневно наполнены были множеством посетителей, но мы никогда не имели повода сомневаться в их нерасположении или ожидать какой-нибудь шалости. Они всегда к вечеру возвращались домой, расставаясь с нами дружелюбно.
У короля и его семейства на ногах, на четверть выше ступни, узенькая насечка звездочками, также и на руках на каждом суставе; у некоторых жителей на теле насечка, но ныне они себя сим уже не украшают…»


Хотя Помаре II пришёл к власти на волне кампании против местной браги, сгубило его европейское спиртное. Новосильский с грустью пишет: «На следующий год не стало Помаре: он скончался 7 сентября 1821 [года] от водяной болезни. Преемником Помаре II провозглашен был малолетний сын его под именем Помаре III, но и он в 1828 г. умер. Тогда царицею отаитянскою объявили юную сестру его Аймату, под именем Помаре Вагине I, которая и доныне властвует на Отаити под покровительством Франции».
0_fe115_5a8438f_orig.jpg Эта Аймату (Аиматэ), при Беллинсгаузене десятилетняя, дожила до преклонных лет, вот её фотография. Сейчас её обычно нумеруют не как Помаре Вахине I, а как Помаре IV. При ней английские миссионеры на островах Общества сцепились сперва с местными сектантами (пытавшимися объединить христианство и старые местные верования), а потом, что обернулось хуже, — с миссионерами французскими. Дело едва не вылилось в колониальную войну между Англией и Францией и трёхлетнее восстание таитян против французов, но в конце концов в 1847 году европейские державы окончательно договорились о французском протекторате. Королева удержалась на престоле и царствовала ещё добрых тридцать лет, хотя и в сильной зависимости от французов. Население к тому времени было изрядно разбавлено китайцами, которых завозили для работы на хлопковых плантациях. Через три года после смерти Помаре IV острова Общества всё же стали французской колонией — но ни Беллинсгаузен, ни Лазарев, ни большинство их спутников до этого уже не дожили.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe120_d36c5ca3_L.jpg
Сам Беллинсгаузен сперва рассказывает о посещении Таити его экспедицией, а потом даёт очерк острова. «Восток» и «Мирный» провели на островах Общества меньше недели (с 22 по 27 июля 1820 г.), но впечатлений набралось много.

«Высокие горы покрыты лесами, глубокие ущелины, крутые скалы, ровная и широкая зеленеющая низменность у подошвы гор, покрытая кокосовыми, банановыми и хлебного плода деревьями, в тени которых видны были опрятные домики жителей, желтеющееся взморье, катящиеся с гор ручейки, местами суетящиеся островитяне, плывущие на гребле и под парусами лодки с отводами, все сие вливало в сердце каждого из нас приятнейшие чувствования. Такие разнообразные виды благосостояния в лучшем климате побуждают к какой-то особенной доверенности к народу, населяющему сей прелестный край.
Прибывший с острова европейский ялик прервал размышления наши. В гребле сидели островитяне; о сидевшем на почетном месте мы заключили, хотя после и узнали нашу ошибку, что должен быть один из миссионеров, которые находятся на Отаити с того времени, как приходил к сему острову капитан Вильсон в 1797 году. Дабы ялику дать возможность пристать к шлюпу, я приказал лечь в дрейф. Человек большого роста, собою плотный, лицом смуглый, у которого волосы напереди выстрижены, а сзади все завитые в один локон, как у женщин, взошел на шлюп. На сем островитянине была коленкоровая рубашка, нижняя часть тела до самых пят завернута также коленкором. Я его пригласил в каюту; он тотчас вошел и сел. Когда я его спросил на английском языке: “Что имеет мне объявить?”, тогда вынул из-за пояса письмо, вручил мне и на исковерканном английском языке сказал несколько слов, которых я не понял. Письмо было в следующих словах:

Sir! Tuesday morning.
I have sent off a Pilot to conduct you into Matavai bay, and shall be glad to see you safe at anchor.
Yours etc Pomare.


Государь мой! Вторник поутру.
Я послал лоцмана провести вас на Матавайский рейд и буду рад вас видеть в безопасности на якоре.
Ваш и проч. Помаре


Худо разумея дурное английское наречие сего отаитянина, я пригласил к себе господина Лазарева, но он также нехорошо понимал его слова, однако же узнал, что гость наш лоцман и что еще другой лоцман на ялике. Я предложил господину Лазареву взять его к себе на шлюп и объявил, что мы остановимся на якоре за мысом в Матавайской гавани. […]
С отаитянами приехали два матроза, которые поселились на сем острове и живут своими домами. Один из них, американец Виллиам, остался с американского судна, служил несколько времени Российско-Американской компании, знает всех чиновников в нашей колонии и выучился говорить по-русски наречием того края, отправился на английском судне на остров Нукагиву, где в заливе Анны-Марии женился на прекрасной молодой островитянке. Проживши там недолго, при первом удобном случае с женою на американском судне переехал на мирный остров Отаити, где нынешний владетель Помари дружелюбно принял его, отвел приличное место для построения дома, а Виллиам проводит золотые дни в собственном своем жилище, в 75 саженях от взморья, на берегу Матавайской гавани. Я его взял на шлюп “Восток” переводчиком. Другой матроз был англичанин. Господин Лазарев взял его также переводчиком на шлюп “Мирный”. Они объявили нам, что жители островов Общества миролюбивы, благонравны и все приняли христианскую веру.
Мы приуготовились на случай неприязненной встречи: пушки и ружья были заряжены, фитили на местах, караул усилен, никто из жителей не имел права взойти на шлюпы без позволения и к сему сначала были допущены только одни начальники. Потом, видя кротость и спокойствие отаитян, я позволил всем без изъятия всходить на шлюпы. Тогда в самое короткое время они уподобились муравейникам: островитяне наполняли палубы, каждый с ношей ходил взад и вперед, иные предлагали плоды, желая скорее променять, а другие рассматривали приобретенные от нас вещи. Я приказал закупать все плоды, не отвергая самые малополезные коренья кавы, дабы каждый островитянин, возвратясь домой, был доволен своим торгом. В числе торгующих и посетивших нас мы имели удовольствие видеть и женщин. Все съестное, как то: апельсины, ананасы, лимоны, отаитские яблоки, бананы садовые и лесные, кокосовые орехи, хлебный плод, коренья таро, яме, род имбиря, арорут [мука из амарантового корня], кава, курицы и яйца – островитяне променивали на стеклярус, бисер, коральки, маленькие зеркальца, иголки, рыбьи крючки, ножи, ножницы и проч. Мы все купленное сложили в один угол, и служителям позволено было есть плоды по желанию.»

0_fe127_f7f0780e_XL.jpg
Прибытие Нота и других миссионеров на Таити

«В час пополудни посетил нас господин Нот, английский миссионер, прибывший на острова Общества с капитаном Вильсоном в путешествии его в 1797 году. С того времени господин Нот безотлучно на сих островах просвещает жителей христианскою верою. Он сказал нам, что король едет на шлюпы; для каждого из нас видеть его было любопытства достойно; все стремились к шкафуту, повторяя: “Вот он едет”.
Двойная лодка, в которой сидел король, приближалась медленно; на высунутых горизонтально передних частях сей лодки (подобных утиным носам) был помост, и на сем месте сидел Помари. Сверх коленкоровой белой рубахи на нем был надет кусок белой ткани, в которой проходила голова сквозь нарочито сделанную прорезь, а концы висели книзу, сзади и спереди. Нижняя часть тела завернута была куском белого коленкора с поясницы до самых ступней. Волосы спереди обстрижены, а задние от темя до затылка свиты в один висячий локон. Лицо смуглое, впалые черные глаза с нахмуренными густыми черными бровями, толстые губы с черными усами и колоссальный рост придавали ему вид истинно королевский.
На задней части лодки под крышею, наподобие верха наших кибиток, сидела королева, десятилетняя ее дочь, сестра и несколько пригожих женщин. Королева была завернута от грудей до ступней в белую тонкую ткань, сверх которой наброшен, наподобие шали, кусок белой же ткани. Голова обстрижена и покрыта навесом из свежих кокосовых листьев, сплетенных наподобие употребляемого у нас зонтика для защиты глаз от яркого света. Приятное смуглое лицо ее украшалось зоркими маленькими глазами и маленьким ртом. Она среднего роста, стан и все части тела весьма стройны, от роду ей 25 лет, имя ее Тире-Вагине. На дочери было европейское ситцевое платье, на сестре одежда такая же, как на королеве, с тою разностью, что пестрее. Свита состояла из нескольких пригожих девушек. Все прочие женщины также были в белом или желтом платье с красными узорами, похожими на листья, и, равно как и все островитяне, имели на голове зеленые зонтики, сплетенные из свежих листьев. Гребцы сидели на своих местах и гребли малыми веслами. Расстояние от берега было не велико, лодки скоро пристали к шлюпу “Восток”. Король взошел первый, подал мне руку и подождал на шкафуте, доколе взошло все его семейство.
Я пригласил в каюту, и они сели на диваны. Король повторял несколько раз: “Рушень, рушень” (русские, русские), потом произнес имя Александра и, наконец, сказав: “Наполеон”, засмеялся. Сим, конечно, он желал выразить, что дела Европы ему известны. Королева, сестра ее и прочие девушки осматривали все, между тем пальцы их были также заняты: они ощупывали материи на диване, стульях, сукно и наши носовые платки.
Господин Нот, зная совершенно отаитянский язык, сделал нам одолжение: служил переводчиком в разговоре с королем. Я пригласил его отобедать с нами, извиняясь, что будет мало свежего, а все соленое. Король охотно согласился остаться и, улыбаясь, сказал: “Я знаю, что рыбу всегда ловят при берегах, а не на глубине моря”. За стол сели по приличию: первое место занял он, по правую его сторону королева, потом господа Нот и Лазарев, по левую сторону дочь и я. Сестра королевы не рассудила сесть за стол, а избрала себе место у борта по удобности, она нянчила маленького наследника островов Общества. Король и все его семейство ели охотно и запивали исправно вином. Как вода у нас была из Порт-Жаксона, следовательно, не совсем свежая, то король приказал одному островитянину подать кокосовой воды; островитянин, принеся кокосовых орехов, искусно отбил молотком верхи оных, и король, который пил воду, смешивая с вином, при сем беспрестанно обтирал пот, катившийся с здорового лица его. Когда пил несмешанное вино, при каждом разе, по обряду англичан, упоминал чье-либо здоровье, наклоняя голову и касаясь рюмкой о рюмку. Отобедав, спросил сигарку, курил и пил кофе. Между тем приметил, что господин Михайлов его срисовывает украдкою; чтоб он был покойнее, я подал ему мой портрет, нарисованный господином Михайловым. Он изъявил желание, чтобы его нарисовали с сим портретом в руке; я ему отвечал, что, ежели желает быть нарисован, держа чье-либо изображение, я дам несравненно приличнейшее, и вручил ему серебряную медаль с изображением государя императора Александра I, чем он был весьма доволен.»

0_fe122_e11531be_XL.jpg
Портрет Помаре II работы Михайлова

«В то время, когда господин Михайлов рисовал с Помари, королева взяла грудного сына своего от сестры, кормила его грудью при всех, без малейшей застенчивости. Из сего видно, что на острове Отаити матери еще не стыдятся кормить детей грудью при зрителях и исполняют нежнейшую свою обязанность.
Я повел короля в палубу, показал в деке пушки, канаты и прочие вещи и тогда же велел ему салютовать пятнадцатью выстрелами. Он был крайне доволен сею почестью, однако ж при каждом выстреле, держа мою руку, прятался за меня.
После обеда посетили нас главный секретарь короля Поафай, его брат Хитота (которого считают хорошим военным начальником) и один из чиновников – хранитель общественного кокосового масла, собираемого в пользу Библейского общества. Каждый из сих моих гостей, когда случалось быть со мною наедине, уверял, что он истинный мой друг, и потом просил или носового платка, или рубахи, ножика, топора; прежде всего я дал им по серебряной медали и не отказывал ни в чем, ибо имел много разных вещей, назначенных единственно для подарков и вымена съестных припасов. Вельможи сии предпочитали грок обыкновенному тенерифскому вину, вероятно, по той причине, что крепость выпиваемого ими грока зависела от их произвола.
В 5 часов подъехала другая королевская лодка, на коей привезли мне от Помари подарки, состоящие из четырех больших свиней, множества кокосовых орехов, толченого ядра сих орехов, завернутого в листья, хлебных плодов сырых и печеных, коренья таро и ямсу печеного, бананов обыкновенных и горных, отаитских яблоков и несколько сахарного тростника. Не имея почти ничего свежего, кроме неприятных с виду куриц, оставшихся от похода, которые одна у другой выщипали перья и хвосты, мы вдруг чрезвычайно разбогатели, ибо ко множеству вымененных съестных припасов присоединились полученные в подарок от короля, и даже нас затеснили и занимали много времени на убирание оных. Таковое изобилие во всем и приязненное обхождение отаитян весьма понравилось нашим матрозам. Они с островитянами непрестанно брали друг друга за руки, повторяя: “Юрана, юрана!”, что означает приветствие.
В 6 часов вечера король отправил королеву и всех к ней принадлежавших на своей двойной лодке, а сам еще остался; все островитяне разъехались. Когда совершенно стемнело и Помари пожелал возвратиться на остров, я изготовил свой катер, назначил мичмана Демидова на руль, велел поставить два зажженные фальшфейера на нос катера для освещения. При прощании король меня просил, чтоб положить бутылку рому в катер, и сказал мне, что у него на острове делали ром и могут делать много, но как отаитяне, употребляя крепкий напиток, беспокойны, то он вовсе запретил приуготовлять ром, невзирая, что сам принадлежит к числу первых охотников до сего напитка. При отбытии катера от шлюпа зажгли на носу оного два фальшфейера и тотчас для увеселения короля пустили 22 ракеты; некоторые были с звездочками.
Господин Демидов по возвращении сказал мне, что катер пристал за мысом Венеры прямо против дома короля, который был сим весьма доволен, просил господина Демидова несколько подождать и вскоре сам явился с подарками; отмерил ему восемь, а каждому гребцу по четыре маховых сажени отаитской материи, сделанной из коры хлебного дерева.»

0_fe11f_d2341a12_XL.jpg

«23 июля. Еще солнечные лучи не осветили мачт наших, а уже со всех сторон островитяне на лодках, нагруженных плодами, старались каждый наперед пристать к шлюпу. […] Мы преимущественно выменивали кур и лимоны. Сии последние я имел намерение посолить впрок для служителей и употреблять вместо противуцинготного средства в больших южных широтах.
В 8 часов утра я с господином Лазаревым поехал на берег к королю, его секретарю Поафаю и к господину Ноту. Мы вошли прямо на берег у дома господина Нота. Дом сей построен на взморье, лицом к заливу. Застали хозяина, и он познакомил нас с своею женою. Молодая англичанка привыкла к уединенной жизни, хотя не красавица, но имеет дар сократить скучный образ жизни господина Нота. Оба они, выехав из Англии, не желают ныне возвратиться в свое отечество, считают себя счастливее на острове Отаити.
Господин Нот обязал нас, приняв на себя труд проводить к королю. Мы пошли вдоль по песчаному взморью к мысу Венеры, где нашли господ Михайлова и Симонова, окруженных множеством островитян обоего пола и различного возраста. Господин Михайлов занимался рисованием вида Матавайской гавани, а господин Симонов – поверкою хронометров, на самом том месте, где капитан Кук, Бенкс и Грин наблюдали, за 51 год пред сим, прохождение Венеры и с такою точностью определили долготу сего мыса. Я пригласил господина Михайлова идти с нами, надеялся, что он увидит предметы, достойные его кисти. Отсюда нам надлежало переехать речку, которая течет с гор и, извиваясь на Матавайской равнине, впадает в море. Старуха, стоявшая по другую сторону речки, по просьбе г-на Нота, вошла в воду по колено, пригнала к нам лодку, в которой потащила нас к противулежащему берегу, и в награду за труд получила две нитки бисера, чему весьма обрадовалась.
Мы вышли на берег, прямо в кокосовую рощу. Невзирая, что солнце было уже очень высоко, за густотою листьев пальмовых дерев лучи его редко местами проникали, образуя в воздухе светлые косвенные параллельные пути свои. В тени высоких пальмовых дерев мы подошли к королевскому дому; он обнесен вокруг дощатым забором в 2 ½ фута вышины.
Мы перешли посредством врытых в землю с обеих сторон толстых колод вышиною в половину забора, который необходимо нужен, чтобы оградить дом от свиней; они ходят на воле и питаются упавшими с дерев плодами и кокосовыми орехами. Сделав несколько шагов, мы прошли сквозь дом длиною около 7, шириною около 5 сажен. Крышка лежит на трех рядах деревянных столбов; средний ряд поставлен перпендикулярно, а два крайних, не выше 6 фут, имеют наклон внутрь, покрыты матами; крышка состоит из двух наклонных плоскостей, покрыта листьями дерева, называемого фаро. В горнице по обеим сторонам стояли широкие кровати на европейский образец и были покрыты желтыми одеялами.
Из дома мы опять перешли чрез забор в другую сторону, где возле малого домика, на постланных на земле матах, король с своим семейством сидел, сложив ноги, и завтракал поросячье мясо, обмакивая в морскую воду, налитую в гладко обделанных черепках кокосовых орехов. Завтракающие передавали кушанье из рук в руки, ели с большою охотою, облизывая пальцы; оставшиеся кости бросали собаке. (У князей абазийских, живущих по восточному берегу Черного моря, за обедом также садятся все в большой круг на пол и пристально наблюдают за каждым движением своего князя (который разделяет барана), чтобы не упустить и поймать руками кусок мяса, брошенный каждому в очередь. — Прим. Беллинсгаузена). Вместо воды пили кокосовую воду из ореха, отбив искусно верх оного топориком. В левой стороне от сего места островитянин приуготовлял кушанье из хлебного плода и кокоса; в правой возле самого дома стоял разный домашний прибор.
Король, пожав нам руки, сказал: “Юрана”. По приказанию его принесли для нас низенькие скамейки, ножки коих были не выше шести дюймов, каждому подали стеклянный бокал, полный свежей кокосовой воды. Сей прохладительный напиток весьма вкусен. Разговоры наши были обыкновенные: здоровы ли вы, как нравится вам Отаити и сему подобное. Между тем господин Михайлов, отошед шагов на шесть в сторону, срисовывал всю королевскую группу, сидящую за завтраком. Прочие островитяне окружали господина Михайлова, сердечно смеялись и о каждой вновь изображаемой фигуре рассказывали королю.»

0_fe11b_9736986_XL.jpg
Вот этот завтрак на рисунке Михайлова

«Когда завтрак кончился, король вымыл руки и нас оставил с королевою. Возвратившись, взял меня за руку и повел в малый домик шириною в 14, длиною в 28 фут. Домик сей разгорожен поперек на половине длины. Та половина, в которую мы вошли, служила кабинетом. К одной стене поставлена двухспальная кровать, а у другой, на сделанных полках, лежали английские книги и свернутая карта земного шара; под полками стоял сундук с замком и шкатулка красного дерева, подаренная английским Библейским обществом.
Я приметил, что присутствие господина Нота не нравилось королю, и он поспешил запереть дверь; потом показал свои часы, карту, тетрадь начальных правил геометрии, которой он учился с английской книги и что понимал списывал в сию тетрадь на отаитском языке. Вынул из шкатулки чернильницу с пером и лоскутом бумаги, подал мне, прося написать по-русски, чтоб подателю сей записки отпущена была бутылка рому. Я написал, чтоб посланному дать три бутылки рому и шесть тенерифского вина. В сие время вошли господа Нот и Лазарев. Король смутился, поспешно спрятал записку, чернила, бумагу, геометрическую тетрадь и переменил разговор.
Побыв недолго у короля, мы последовали за господином Нотом извилистою тропинкою в тени лимонной и апельсинной рощи. Сии плодоносные деревья, под открытым небом, в благорастворенном климате, растут, как другие деревья, без всякого от островитян попечения.
Мы видели несколько опрятных домиков и в один растворенный зашли. В доме не было никого; посредине стояла двухспальная кровать, покрытая опрятно желтым одеялом; над изголовьем в крыше за жердью положено было Евангелие. Небольшая скамейка на низких ножках, камень, которым растирают кокосовые орехи, и несколько очищенных черепков сих орехов составляли весь домашний прибор счастливых островитян. Съестные припасы их почти беспрерывно в продолжение года готовы на деревьях, когда им нужны – снимают; нет никакой надобности заготовлять в запас и беречь для будущего времени. Вероятно, хозяева сего дома уверены в неприкосновенности собственности каждого, совершенно покойно полагаясь на честность соседей, оставили жилище свое. Где, кроме как на острове Отаити, можно сие сделать и потом не раскаиваться?
Прошед еще несколько далее по тропинке, между кустарниками и небольшим лесом, мы достигли к церкви; она построена наподобие королевского дома; посередине во всю длину проход между деревянных по обеим сторонам поставленных скамеек, к одной стороне сделана на четырех столбах, вышиною в 5 футов, окруженная перилами кафедра, с которой миссионер проповедует слово Божие. Вообще по внутреннему устроению церковь подобна реформатской.
Из церкви мы вышли на взморье и, прошед к востоку с полмили, достигли к дому секретаря Паофая. Врытые в землю колоды, как выше упомянуто, и теперь способствовали нам перейти чрез низкий дощатый забор. Одна сторона дома была на взморье, во внутренности мы увидели молодую прекрасную отаитянку, жену Паофая, сидящую с подругами своими на постланных на землю матах; она кормила грудью своего ребенка; все были одеты весьма чисто в белое отаитское платье, за ушами имели цветы. Паофая не было дома.
Господин Нот показал нам весьма чистую спальню, в коей стояла двухспальная кровать, покрытая желтым одеялом с красными узорами, столик и на оном шкатулка. Добродушная хозяйка, по просьбе г-на Нота, отворила шкатулку и показала нам хранящуюся в оной книгу; в сию книгу все дела, заслуживающие внимания, записываются на отаитском языке весьма хорошим почерком. Господин Нот выхвалял дарования сего островитянина. Потомство, конечно, ему будет благодарно за таковое хорошее начало истории островов Общества, а имя его останется незабвенно в летописях острова Отаити. При прощании я подарил жене Паофая несколько пар сережек, а подругам ее каждой по одной паре. Они казались довольны нашим посещением и подарками; рассматривали сережки, подносили их к ушам.
Время уже было за полдень, мы пошли назад тою же дорогою, несколько оную сократили тем, что островитяне на плечах перенесли нас чрез речку. В доме господина Нота отдохнули и освежились кокосового водою. Вода сия, когда свежа, при усталости в знойный день кажется лучше всех существующих известных напитков. Мы встретились на мысе Венере с господами Завадовским и Симоновым; первый съезжал на берег для прогулки после сорокадневной тяжкой простудной болезни, чтоб подышать береговым бальзамическим воздухом в тени пальмовых и других цветущих дерев; у мыса Венеры мы сели в катер и отправились на шлюп “Восток”.
После обеда король приехал к нам со всем семейством и приближенными. Хотя я приказывал пускать на шлюп одних начальников, однако сего невозможно было исполнить, ибо сами начальники приводили островитян, называя их своими приятелями, просили, чтоб их пустить; таковых гостей в продолжение дня набралось много. Угощение наше было обыкновенное. Нет ни одного отаитянина или отаитянки, которые бы не выпили с большим удовольствием грок, а как весьма часто графины осушались, и при каждом таковом случае я приказывал моему денщику Мишке вновь наполнять оные, то нередко оставлял графины на довольное время пустыми, дабы не беседовать с пьяными островитянами. Желание пить преодолевало их терпение. Король и некоторые чиновники сами начали кликать: “Миса! Миса!”, и когда он на призыв их приходил, показывали, что графины пусты. Он брал графины поспешно, но возвращался медленно, и то с весьма слабым гроком. За таковую хитрость они его не полюбили и считали весьма скупым. Когда по просьбе их я им что дарил и приказание о сем делал кому-нибудь иному, они радовались, а когда приказывал денщику, чтобы подал такую-то вещь, неудовольствие обнаруживалось на их лицах, и они повторяли: “Миса! Миса!” Таким образом он навлек на себя неблагорасположение знатных людей острова Отаити.»

Дальше Беллинсгаузен рассказывает уже известную нам историю спасённых мальчиков с острова Макатеа и о том, как для развлечения островитян устроил фейерверк: «Король при сем явлении всегда прятался за меня».

Via

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe14f_25647efa_XL.jpg 23. Лягушки, жабы и компания

Земноводные в «Хондзо: дзусэцу» представлены обильно — часто по многу рисунков на листе, а порою и отдельных портретов удостаивались. Вот, скажем, обычные лягушки:
0_fe155_aa1933f1_XL.jpg

0_fe152_440dfe3e_XL.jpg

0_fe159_e001dbfc_XL.jpg

Когда на листе их много, а окрас одинаковый, обычно раскрашивали не всех:
0_fe154_c86e91e4_XL.jpg

Или древесные:
0_fe151_9feadee0_XL.jpg

0_fe147_3443ccff_orig.jpg

Ну, и «литературными» и даже «театральными» животными лягушки и жабы тоже были. Жабы в «Хондзо: дзусэцу» тоже присутствуют, иногда вперемешку с лягушками, а иногда отдельно, и даже удостаиваются более пристального внимания.
0_fe14d_60dec032_XL.jpg

0_fe14c_b894dd73_XL.jpg

Особенно жабы необычные. Они ведь вообще животные чудесные: и ядовитые, и целебные, и на луне жаба живёт, и Токубэй-Индикоплов и прочие колдуны помощных жаб вызывали и летали на них…
0_fe15a_8353b376_XL.jpg

0_fe148_8662db79_orig.jpg Слепая пещерная жаба.

Из чудесных жаб особенно привлекала внимание трёхногая — благо подобные уродства не только в легендах встречались, но изредка были и наблюдаемы в жизни.
0_fe149_dab19e1d_XL.jpg

Кроме лунной, очень известна была трёхногая жаба, приносящая богатство — та самая, которую китайский мудрец Лю Хар (или Лю Хай) в Х веке выудил из отравленного ею колодца на денежку и та самая, которая и у нас вовсю продаётся на сувенирных лотках как «китайский талисман богатства»
0_fe14a_9376065e_XL.jpg

А из прочих земноводных на самом почётном месте находится японская исполинская саламандра.
0_fe156_ec433570_XL.jpg

Потому что местная (китайская такая тоже, впрочем, нарисована, но они очень похожи). Большая (метровые встречаются и больше, до двух пудов весом!). Неторопливая, особенно на суше, — рисовать с натуры легко. И очень вкусная!
0_fe146_7048a461_XL.jpg

Via

Saygo
Для разнообразия приснился не чосонский, а эдоский сон. В сёгунской ставке имеется отдел внутренних расследований, следящий за поведением ответственных чиновников. Глава этого отдела — собственно, главный герой. С некоторого времени Ставку захлестнул поток компромата: его подбрасывают и в отдел, и личным недоброжелателям опорочиваемых лиц. Обвинения самые разнообразные — от сыновней непочтительности до связей с иностранцами. Так, один большой генерал, придя домой, уходит в дальние комнаты, переодевается там в мундир на пуговицах, парик и треуголку и красуется перед большими европейскими зеркалами (вылитый барон Мюнхгаузен получается, только японец). Нет ли здесь низкопоклонства перед Западом? И т.д.
Все доносы и свёртки со свидетельствами подписаны\надписаны «Кобайкан». Как выясняется, это — тайная организация. Предполагаемые члены её, однако, не ведут двойную жизнь, а честно трудятся каждый на своём месте: среди них есть и самураи, и купцы, и слуги, и гейши, и профессиональные уголовники. Расследование показывает, что у Кобайкана есть Глава, старший приказчик в какой-то лавке, не вполне обычного происхождения.
Дело в том, что у правящего сёгуна есть старший брат. В юности этот брат был развратником, хулиганом и позором семьи: по весёлым домам буянил, кого-то в уличной драке зарубил и т.д. Потом он раскаялся и постригся в монахи (с одобрения тогдашнего сёгуна). И хотя у него были срывы, сделал хорошую монашескую карьеру, сейчас он настоятель важного храма, обрюзгший, в золотом облачении. Ну так вот Глава Кобайкана — его незаконный сын от какой-то весёлой девицы, причём зачатый уже в монашестве. (Выяснила всё это главная героиня — то ли сотрудница, то ли жена, то ли подруга главного сыщика, лихая женщина из воинской семьи, которая владеет нагинатой и стреляет из ружья). Сыщик даже пробует повидаться с настоятелем, но без толку: тот или цитирует сутры, или заливается слезами и твердит, что он — позор Будды, Закона и общины. Однако возможно, что именно он и стоит за Главой.
Какие цели преследует Кобайкан — непонятно. То ли действительно стремится к исправлению нравов, то ли это такая месть всему существующему строю, то ли Глава расчищает себе дорогу куда-то наверх. Хуже всего, что в самом отделе внутренних расследований явно есть его человек, только неизвестно, кто именно (главный сыщик под конец подозревает и героиню, и даже самого себя). В конце концов сыщик отправляется на тайную встречу с главой Кобайкана, но как она прошла — я так и не увидел, сон прервался.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe114_64e640eb_XL.jpg

Что больше всего привлекала команду «Востока» и «Мирного» в этом плавании? Конечно, не антарктические льды и не полупустынные атоллы, даже не колонии в Бразилии или Австралии. Всеобщей мечтою был «счастливый, всеми благами природы наделенный остров Отаити» (Таити), за полвека уже прославленный среди европейских моряков благоприятным климатом, гостеприимными обитателями и сговорчивыми обитательницами. Последнее обстоятельство побуждало Беллинсгаузена, неизменно опасающегося заразы, по возможности сократить пребывание на Таити, но очарованию острова поддался и он, даже изменив своему обычно сухому слогу:
«Перо мое слишком слабо, чтобы выразить удовольствие мореплавателя, когда после долговременного похода положит якорь в таком месте, которое с первого взгляда пленяет воображение. Мы были почти окружены берегом. Матавайская зеленеющаяся равнина, к морю кокосовая роща, апельсинные и лимонные деревья, занимающие ближние места к берегу, огромные деревья хлебного плода, превышая кокосовые; с правой стороны высокие горы и ущелины острова Отаити, обросшие лесом; на песчаном взморье небольшие домики – все сие совокупно составляло прекрасный вид.
<Мы не успели еще убраться с парусами, отаитяне на одиноких и двойных лодках, нагруженных плодами, уже со всех сторон окружали оба шлюпа. Друг пред другом старались променять апельсины, лимоны, кокосовые орехи, бананы, ананасы, кур и яйца. Ласковое обхождение островитян и черты лица, изображающие доброту сердца, скоро приобрели нашу доверенность.»
Тем более увлёкся этим краем юный мичман Новосильский. Он джае изложил всю известную ему историю Таити — иногда путаясь, но в целом добросовестно. С этого его описания мы и начнём.

«Остров Отаити состоит из двух полуостровов, соединенных узким низменным перешейком; большой называется Отаити, а меньшой – Таиа-Рабу. К отаитскому архипелагу принадлежат следующие острова: Отаити, Маитиа, Эймео, Табу-Эману, Вагине, Раиатеа Тагаа Бора-Бора, Тубаи, Маупити и низменный островок Тетуа-Роа.
Отаити открыт был в 1606 г. испанцем Квиросом, которого жители приняли дружелюбно. Спустя 160 лет Отаити посетили Валлис [Сэмюэл Уоллис] и Бугенвиль. Валлис останавливался на Матавайском рейде и едва не потерпел кораблекрушения на Дельфиновой мели. В одно утро он окружен был 300 лодками. Островитяне начали осыпать судно его градом каменьев. Когда лодки подошли ближе, Валлис пустил в них картечью, и дикари бежали.
Урок послужил в пользу: мир был водворен; отаитяне сделались ласковы, услужливы. В это время владычествовала на Отаити Обереа, или Пурия, женщина лет сорока пяти, величественной наружности; она познакомилась с Валлисом и была с ним в дружбе. У отаитян был тогда такой обычай: если у властителя родится сын, то последний уже считается настоящим оту, или царем, а родитель получает звание только правителя до совершеннолетия сына. Во время пребывания на Отаити Валлиса правителями за малолетнего оту Темаре были Оаммо и жена его Обереа.»

0_fe124_48fa2958_XL.jpg
Встреча Уолллиса и Обереа (Пуреа)

«В 1768 г. заходил на Отаити Бугенвиль; он представил этот остров в такой роскошной, увлекательной картине, что вся Европа заговорила об открытии новой очаровательной Цитеры в Полинезии. Вскоре после того случился на Отаити переворот. Явился честолюбец Тутага, который, соединясь с стариком Вагу-Адуа, правителем Таиа-Рабу, низверг правительство Оаммы и царицы Пурии и на место оту Темаре возвел в этот сан другого юношу.»
0_fe125_eef979f2_XL.jpg 0_fe118_4d2c97df_XL.jpg
Уоллис и Бугенвиль

«В 1769 г. прибыл на Отаити Кук для наблюдения прохождения Венеры по солнцу. Он был в сношениях с Тутага и с бывшей царицей Пурией, тогда уже отцветшею красавицей.
При посещении Куком Отаити в 1774 г. собран был отаитский флот, состоявший из трехсот лодок, для действия против Эймео. Воины, числом более семи тысяч человек, – надо заметить, что в этом ополчении не участвовал полуостров Таиа-Рабу, – казались издали в самом живописном виде. Одежда их состояла из трех кусков материи – белой, красной и темной; щиты были сделаны из ивовых ветвей и украшены разноцветными перьями и зубами акул. У начальников висели на спине хвосты из желтых и зеленых перьев, а главный начальник, вроде адмирала, Товга имел пять таких хвостов и на голове род чалмы; ему было около шестидесяти лет от роду, и он отличался высоким ростом и приятною наружностью.
Кук, не дождавшись отплытия флота, впоследствии узнал, что война эта не имела решительных последствий: сначала Эймео покорен был под власть двоюродного брата отаитского оту, Моту-Ара, который вскоре опять был прогнан оттуда дядею своим Магине. После сего отаитский оту женился на родственнице своей, прекрасной Гидии, сестре Моту-Ара. Первенец от этого брака безжалостно был умерщвлен родителями, чтоб не лишиться своих высоких титулов. Но при рождении второго сына они не решились повторить подобного варварства, хотя отец и должен был переменить титул оту на звание правителя.
При этом случае властитель отаитский придумывал, как бы наименовать себя, и напоследок назвался Помаре I. Слово это, которое он принял в память болезни, полученной в одном из своих походов, означало простуду, а малолетний сын его известен был под именем Помаре II.
В 1788 г. заходил на Отаити английский капитан Север, перевозивший колонистов в Новый Южный Валлис: к нему явился Помаре I и спрашивал о знаменитом Куке; Север не только воздержался сказать ему о насильственной на Сандвичевых островах смерти Кука, но вручил Помаре от имени его подарки. Помаре имел тогда от роду лет тридцать; жена его, Гидия, была все еще прекрасна собою, а сыну их, Помаре II, было лет шесть.

0_fe121_525ffcaa_XL.jpg

Потом заходил на остров Отаити на судне Боунти капитан Блей [то есть Блай, штурман Кука и капитан “Баунти”] для перевезения из Отаити в Западную Индию хлебного дерева; он остался для этой цели около пяти месяцев на острове. По отправлении Боунти чрез два месяца судно опять явилось пред Отаити, но без своего капитана. Лейтенант Христиан уверил островитян, что прислан от друга их Кука за несколькими таитянами и таитянками для населения одного прекрасного плодородного острова, где дожидается и капитан Блей. Тридцать островитян и одиннадцать островитянок согласились ехать на Боунти; но путешествие это было неудачно, они опять возвратились на Отаити. Напоследок Христиан с восемью англичанами и несколькими островитянами и островитянками пристал на необитаемый остров Питкарн, и, после нескольких кровавых сцен, колония эта окончательно на нем утвердилась и доныне процветает.
0_fe117_cdab1b8_XL.jpg
Что касается до несчастного капитана Блея, то он возмутившимся экипажем посажен был с восемнадцатью человеками, оставшимися ему верными, на баркас; его снабдили провизией и свежей водою, дали компас и секстан и оставили на произвол стихий. После 32-дневного бедственного на этой скорлупе, среди океана, под раскаленным солнцем плавания, после испытания бурь и неимоверных трудностей, опасностей и лишений они чудесным образом достигли острова Тимора, потом голландского селения Купанг, и оттуда перевезены были в Англию.
После Блея посетил Отаити капитан Ванкувер, бывший прежде офицером в экспедициях Кука. Он нашел величайшую перемену на этом острове. Мало уже было стройных мужчин и прекрасных женщин! Народонаселение, видимо, клонилось к упадку. У отаитян распространилась заразительная болезнь и произвела гибель и опустошение на острове.
[Сифилис и грипп были завезены как раз командами Уоллиса и Кука.]
В 1792 г. еще раз явился на Отаити капитан Блей и вывез оттуда для Западной Индии хлебное дерево. В 1797 [году] прибыл к Отаити капитан Вильсон, развозивший по островам Южного океана миссионеров для распространения слова Божия. Приезд на Отаити миссионеров произвел на островитян большое впечатление. Главный их жрец Мани-мани объявил себя в пользу новых жителей, которым тотчас уступлены были в полное владение некоторые участки земли.
С ревностию принялись миссионеры за богоугодное дело и прежде всего старались изучить отаитский язык. В 1802 г. миссионер Нот обошел весь остров, проповедуя христианскую веру; он встречал повсюду ласковый прием и более или менее сочувствие к учению. На возвратном пути, когда проходил Ата-Гуру, в тамошнем морае, или храме, он нашел оту, отца его и многих начальников, совершающих жертвоприношение в честь главного их идола Оро. Ужаснулся Нот, видя на деревьях пред мораем висящих людей, принесенных в жертву истукану Тщетно старался образумить заблуждающихся идолопоклонников – никто не хотел его слушать.»

0_fe11e_4e9fc29b_XL.jpg
Кук в мораэ

«На другой день в морае было бурное собрание. Оба Помаре объявили народу, что великий Оро желает быть перенесенным из Ата-Гуру в Таутара на полуостров Таиа-Рабу Начались споры, сделался страшный шум, но по знаку Помаре I вооруженные воины бросились из лодок, схватили истукан Оро и увезли на полуостров Таиа-Рабу. Следствием этого была междоусобная кровопролитная война, известная у отаитян под названием войны Руа, по имени начальника возмутившихся атагурцев. Помаре потерпел поражение и принужден был бежать морем на Матавай, а противники их взяли из Таутара знаменитый истукан Оро и перенесли опять его в Ата-Гуру. Тогда обе враждующие стороны, утомленные войною, остались на некоторое время в перемирии.
В 1803 г. скоропостижно умер Помаре I на 55 году от рождения. В течение тридцати лет он был главным действующим лицом на Отаити. Умный, храбрый, с сильными страстями, которые умел однако ж обуздывать, Помаре I, вопреки обычаям страны, умел сохранить власть свою и при совершеннолетнем сыне и постоянно до конца своей жизни покровительствовал миссионерам. По смерти Помаре I власть его законно перешла к Помаре II.
Между тем миссионеры ревностно занимались богоугодным делом. Изучив в совершенстве отаитский язык, они перевели в 1805 г. на него пространный катехизис и составили отаитскую азбуку, послужившую основанием для перевода на этот язык книг Священного Писания.
Вскоре началась опять междоусобная война между атагурцами и отаитянами; начальником первых был Танта, прежний полководец Помаре, а теперь злейший его враг; он разбил Помаре II и принудил его бежать на остров Вагине, где находились тогда некоторые миссионеры. В это время экипаж стоявшей у Отаити шхуны “Венера“ едва не был весь принесен в жертву идолу Оро, но, к счастию, подоспевшим судном “Урания“ исторгнут был из плена.
В 1809 г. на Отаити и других островах были непрестанные смуты и волнения, так что почти все миссионеры принуждены были удалиться в Порт-Джаксон, за исключением Гейвуда, оставшегося на острове Вагина, и Нота на Эймео; на последний остров переселился и изгнанный Помаре II. Несчастия его послужили ему в пользу: он сделался ревностным учеником Нота; божественное учение озарило его душу, и Помаре по внутреннему убеждению принял христианскую веру. Примеру его последовали некоторые островитяне, и прежние начальники, товарищи его, стали к нему отовсюду стекаться.
Помаре решился торжественно объявить себя христианином, и вот как это сделал. Однажды принесли к нему черепаху; он велел просто сварить ее и подать к обеду. Надобно знать, что на черепаху наложено было табу, и ее дозволялось употреблять в пищу не иначе как по приготовлении с известными обрядами в морае и отделении некоторой части кумирам. Но Помаре стал ее просто кушать, ничего не оставляя истуканам. Ужас объял присутствовавших; все думали, что земля разверзнется и поглотит нечестивца. Разумеется, ничего не случилось, и Помаре умел этим воспользоваться. Встав из-за стола, он сказал окружавшим его начальникам:
– Теперь вы сами видите, что ваши боги ложны и бессильны: они бездушные истуканы и не могут ни вредить, ни благодетельствовать.
Эта простая речь, а также и пример Помаре сильно подействовали на начальников, и многие из них тут же обратились в христианство.
Между тем Отаити предан был всем ужасам безначалия и разврата. Островитяне только и занимались перегонкою растения ти для извлечения из него пьяного напитка. Везде видны были кубы, под вытекающую из них жидкость подставляли кокосовую скорлупу, и тут же, напиваясь допьяна, иные в бесчувственности валялись, другие, приходя в бешенство, дрались и резались между собою. Благоразумнейшие из островитян явились к Помаре и убеждали его возвратиться на погибающий остров. Помаре решился отправиться на Отаити, но запретил миссионерам следовать за собою, доколе не водворится совершенный порядок. Сначала один Матавайский округ признал над собою власть Помаре II.
Между тем церковь процветала на Эймео. В 1813 г. торжественно освящена там главная часовня. Великий жрец на этом острове Паии, убежденный миссионером Нотом, бросил в огонь всех идолов и объявил себя христианином. На островах Вагине, Ранатеа и Тагао также были многочисленные обращения.
В это время исчезающее на Отаитском архипелаге идолопоклонство сделало последнее усилие и вступило в отчаянную за жизнь и смерть борьбу с христианством. Закоснелые язычники решились жестоко преследовать и, буде возможно, истребить всех христиан. Они составили для этого тайный заговор вроде Сицилийской вечерни и положили ночью с 7-го на 8 июля 1814 г. вырезать всех христиан. Почти в самый час исполнения заговора узнали христиане об ожидающей их участи, поспешно спустили с берега лодки и убежали на Эймео. Толпою в темную ночь шли заговорщики на убийство; невозможно описать их изумления и бешенства, когда в домах, обреченных на гибель, не нашлось ни одной жертвы! Начались взаимные обвинения в измене; от споров дело дошло до драк и резни, и прекрасный Отаити в эту ночь, освещенный пламенем пожаров, представлял ужасную картину убийств и опустошения.
Идолопоклонники коварным образом вновь призывали на Отаити Помаре и начальников, ушедших на Эймео. Помаре не дался, однако ж, в обман и возвратился к ним с тремястами хорошо вооруженных воинов. 12 ноября 1815 г. в воскресный день, когда Помаре с начальниками и воинами был на молитве в местечке Нарии округа Атагурского, идолопоклонники, неся впереди знамя Оро, с диким воплем устремились на Помаре. “Не бойтесь, – воскликнул он своим воинам, – Иегова защитит нас! “
Сделалось кровопролитное сражение, в котором Помаре одержал полную победу; он велел, однако ж, щадить бегущего неприятеля и даже похоронил с честью убитого вождя их Упу-Фара. Подобное великодушие со стороны победителя к побежденным было на Отаити делом неслыханным и показало самым упорным идолопоклонникам, как велико преимущество истинной религии! Между тем воины Помаре по его велению разрушили до основания капище Оро, повергли на землю деревянный кумир, имевший грубое человеческое изображение, отрубили голову и сожгли все в огне. Так кончилось на Отаити идолопоклонство.»

0_fe123_8726aa7_XL.png Помаре II в молодости

«Миссионеры с новою ревностью принялись за распространение между островитянами книг Священного Писания, которые печатались прежде в Порт-Джаксоне, а потом миссионер Эллис привез оттуда на остров Эймео типографский станок и буквы. Помаре сам набрал первую страницу и сам сделал на станке первый оттиск. Невозможно описать общего восторга островитян при появлении первых печатных листов! Сначала книги раздавались даром, а потом миссионеры назначали за них плату кокосовым маслом. Нередко даже с других островов приезжали новые христиане на Эймео за духовною пищею и проводили ночи возле типографии, чтоб наутро ранее других получить священные книги, и, получив их, спешили, ни с кем не видясь, на свои лодки, чтоб скорее возвратиться домой с полученным сокровищем.
Жаль, что миссионеры впоследствии обложили новообращенных христиан, с согласия Помаре, разными для печатания книг налогами, которые в бытность нашу на Отаити состояли из кокосового масла, арарута, хлопчатой бумаги и пр. и становились уже для островитян слишком тягостными.
В последнее время, как выше уже было замечено, Помаре предался до такой степени страсти к крепким напиткам, что они нередко помрачали его рассудок и вконец расстраивали его здоровье. Жаль было смотреть на гибнущего властителя, так много сделавшего для отаитского архипелага…»

Via

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fdeae_989db010_orig.jpg 22. Змеи и ящерицы

Змей в нашем сборнике изрядно, хотя про очень многих из них затруднительно сказать, какой именно вид изображён. И названия часто расплывчатые — «зелёная змея», «голубая змея», «чёрная змея»… Хотя специалисты, наверное, и их опознают.
0_fde0d_6a9919b9_XL.jpg

0_fde1d_68c228d9_XL.jpg
«Голубая» и «чёрная». По степени извилистости видно, насколько разными были образцы для срисовывания. «Голубая», кажется, из китайской «Книги гор и морей».

0_fde0e_54662236_XL.jpg
А у этой водяной змеи даже латинское название приписано — правда, уже задним числом.

Особенно интересовались удавами и питонами:
0_fde1b_4eb4cbdd_XL.jpg

0_fde19_f0792b8f_XL.jpg

0_fde18_26cb0f53_XL.jpg

Но и скромный щитомордник есть.
0_fde1f_63c68d39_XL.jpg

Это, похоже, арлекиновый аспид:
0_fde06_80dd5caa_XL.jpg

Ещё красавец сложнозавёрнутый:
0_fde0c_a95cf453_XL.jpg

И без двуглавых тоже нельзя, конечно — с обсуждением, уродство это или особая порода такая:
0_fde0a_e31ff107_XL.jpg

И просто изящная змейка без подписи:
0_fde08_4b981869_XL.jpg


Ящерицы прямо кишат:
0_fde23_4c20bcdb_XL.jpg

Гекконы:
0_fde09_3c8596ed_XL.jpg

Кстати, как раз в это время ящерицам крепко не повезло: возникла мода на разных гадов, заспиртованных в прозрачных стеклянных банках на европейский манер (а откуда она пошла — рассказано здесь). Для украшения интерьера — и учёно, и изящно. И с подходящими цветочками, конечно:
0_fde22_4fb31b07_XL.jpg


0_fde21_965897d9_XL.jpg

Via

Saygo
0_fd1f2_8e1f1d86_orig.jpg Добрая половина десятой и последней сохранившейся книги Павсания посвящена дельфийскому храму и тамошней сокровищнице с пожертвованиями и посвящениями. К тому времени сокровища уже изрядно пограбили, но оставалось ещё немало. В том числе там есть такие истории:

«Медную финиковую пальму, а на пальме статую Афины, выложенную золотыми пластинками, посвятили афиняне из добычи от той победы при Эвримедонте, которую они одержали в один и тот же день и в пешем бою, и в морском — на кораблях у реки. Я видел, как золото на этой статуе во многих местах содрано. Я лично стал обвинять в этом святотатцев и воров; но Клитодем, древнейший из тех, кто описывал жизнь и обычаи афинян, в своей истории Аттики говорит, что, когда афиняне готовились идти походом против Сицилии, слетелось в Дельфы бесконечное количество ворон, которые стали клевать золото на этой статуе и сдирали его своими клювами. Он говорит, что эти вороны сломали ее копье, испортили изображения сов и все те финики, которые искусно были сделаны на пальме в подражание созревших для сбора плодов. Клитодем указывает на много других предзнаменований, предупредивших афинян не отправлять флота в Сицилию» (гл. 15).
Был анекдот, тоже греческий, как птицы слетались клевать виноград на картине — настолько он был убедительно нарисован; но вот сломать копьё у бронзовой статуи… всё-таки вороны — упорные птицы.

В следующей главе — сведения из истории техники:
«Из тех даров, которые сюда посылали лидийские цари, ничего не осталось, кроме железной подставки для чаши Алиата. Это произведение Главка с Хиоса, который изобрел способ паять железо. Каждая пластинка этой подставки прикреплена к другой не болтами или гвоздями, но одна только пайка соединяет их вместе и служит для железа скреплением. Общий вид подставки больше всего похож на башню, суживающуюся кверху с широким основанием внизу. Каждая сторона этой подставки является не сплошной, но по ней проходят продольные полосы железа, как ступеньки на лестнице. В верхнем краю эти железные полоски, которые шли до сих пор прямо, загибаются наружу, и это есть место, куда ставился кратер».
Под «чашей» имеется в виду здоровенный серебряный кратер для смешивания вина с водой, так что основательная подставка была необходима (Геродот тоже об этом кратере и подставке упоминает). Алиат — это Алиатт Второй, отец знаменитого Крёза, жил в конце VII века до н.э.

И ещё одно приношение — жульническое (гл. 18):
«Орнеаты, живущие в Арголиде, в то время когда сикионцы теснили их войной, дали обет Аполлону, что, если он поможет им прогнать из родной земли сикионское войско, они будут каждый день совершать в его честь в Дельфах торжественные процессии и приносить такое-то и такое число определенных жертвенных животных. Они победили сикионцев в открытом сражении, и так как для них ежедневно приносить обещанные жертвы было слишком большим расходом, а трудность выполнения и смута, вызываемая этим, были еще больше, чем траты, то они прибегли к следующей хитрости: они посвятили богу медное изображение этого торжественного шествия и приносимых жертв.»
Городу Орнеям (считавшимся, между прочим, родиной бога Приапа) это не помогло: аргосцы вскоре их завоевали, город разрушили, а уцелевших граждан переселили к себе; к павсаниевым временам на месте Орней стояла ещё пара храмов, но жителей уже не было.

Via

Saygo
Придворных шутов, как в Европе, в средневековой Японии не было, а записные придворные забавники водились. При Тоётоми Хидэёси состоял, например, Сорори Синдзаэмон, мастер по изготовлению ножен для мечей и большой потешник. Эту пару и изобразил Ёситоси.
0_fc527_46af8311_XL.jpg

Большинство сохранившихся шуток Сорори — каламбурные. Например: приходит Сорори к Хидэёси и говорит: я только что видел, как огурец ест огурец! Хидэёси спрашивает: как это? Шут ему: пойдём, покажу. И показывает, что у дороги сидит дровосек (木売, киури) и ест огурец ( 黄瓜, тогда произносилось тоже киури).
Но тут, скорее всего, имеется в виду другой анекдот. Хидэёси был безобразен и его прозвали Обезьяном (за глаза, конечно). Вот спрашивает он у Сорори: «неужели я правда похож на обезьяну?» А тот в ответ: «Это ещё кто на кого похож! Все обезьяны в строне так вас почитают, господин, что строят вашу мину!» Хидэёси ответ понравился, он говорит: «Проси чего хочешь в награду!» Сорори говорит: «А выдавай мне рис сто дней кряду! В первый день — одну рисинку, во второй — вдвое больше, в третий — ещё вдвое больше, и так всею сотню дней!» Хидэёси купился — и скоро понял, что на такую геометрическую прогрессию во всей Японии риса не наберётся. (Эта история больше известна в изводе индийском — про изобретателя шахмат, запросившего схожую награду.)
Ёситоси эту пару любил. Вот ещё его же Хидэёси и Сорори, не из этой серии, — вертикальные на этот раз:
0_fc524_df0ea434_XL.jpg

Покрупнее:
0_fc525_39a0f42_XL.jpg

0_fc526_c004489c_XL.jpg

Via

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)

0_fde0b_65fb9f67_L.jpg   21. Черепахи и крокодилы

К черепахам в Японии питали особый интерес со времён Урасимы Таро: - не меньший, а то и больший, чем в Китае. В энциклопедии «Хондзо: дзусэцу» они представлены обильно — в том числе и того типа, который на гравюрах обычно сопровождает Урасиму, помавая пышным пушистым хвостом. Но в нашем сборнике хорошо видно, откуда легенды об этой пушистости взялись: от панцирей, обросших водорослями:
0_fde1c_4d567c42_XL.jpg

Черепах любили и огромных морских, и совсем мелких. У большой и хищной особое внимание художника привлекли многорядные зубы (хотя на самом деле настоящие зубы были только у черепах доисторических и давно вымерших):
0_fde16_34eb5b62_XL.jpg

А маленькие зато виляют длинными хвостами!
0_fde15_a4715165_XL.jpg

Чешуйчатая черепаха — тоже в китайском вкусе:
0_fde1e_aee9600b_XL.jpg

Обычная маньчжурская, сухопутная:
0_fde14_e713f38f_XL.jpg

Расцветка тоже имеет значение — особенно непривычная. Вот морская черепаха в нарядном пёстром камуфляже:
0_fde17_b906c6b7_XL.jpg

Вот красные:
0_fde12_c321fb_XL.jpg

0_fde11_f62674bd_XL.jpg

И особое внимание, как всегда, белым, благовещим:
0_fde07_ab1f4a0_XL.jpg

0_fde0f_5bcce2ea_XL.jpg

У последней панцирь сравнительно мягкий, кожистый. Вот ещё одна такая, уже другой породы, но тоже мягкая и тоже китайская:
0_fde10_b7851d79_XL.jpg

Некоторых тщательно срисовывали не с китайских, а уже с европейских гравюр:
0_fde1a_80346ec_XL.jpg

Где черепахи, там и крокодилы с аллигаторами. Их охотно отождествляли с мифическим зверем вани, известным из древних преданий, встреча с которым ничего хорошего не сулит:
0_fde05_fc9c3405_XL.jpg

Иногда и их срисовывали с западных гравюр — прямо с подписями, как этого каймана:
0_fde13_83d0cbcf_XL.jpg

Но вообще крокодилы в «Хондзо: дзусэцу» куда малочисленнее черепах.

О других пресмыкающихся — в следующий раз.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fc8a6_965290e2_XL.jpg
Следующим стал остров Аракчеева (Ангатау), где жители оказались немногим любезнее:
«Перед полуднем, когда шлюпы находились от острова в расстоянии двенадцати миль, островитяне удивили нас своею отважностью. С салинга усмотрели лодку, потом показалась другая, третья и наконец всех до шести, идущих к нам. Приближась на небольшое расстояние от шлюпов, остановились и держались против борта; часто принимались кричать, но приставать к шлюпам никак не решались. Наконец одна лодка приближилась к корме шлюпа “Мирный”, потом подошла к шлюпу “Восток”, и островитяне держались за веревку, опущенную с кормы.
Все были среднего роста, более худощавы, нежели дородны. Телом и лицом смуглы и сим последним несколько отличаются от европейцев; волосы связаны в пучок на самом теме, бороды небольшие, живот почти у всех подтянут веревкой, свитой из травы, детородная часть закрыта поясом, который составляет всю одежду для прикрытия их наготы. Я желал получить хотя один упоминаемый пояс, но островитяне никак не хотели их променивать. Сие служит доказательством, что обнажение части тела, прикрываемого поясом, почитают неблагопристойностью.

Лодки, на которых островитяне встретили нас в дальнем расстоянии от берега, длиною около двадцати футов, ширина их такова, что два человека могли сидеть рядом; сделаны из нескольких искусно вместе скрепленных досок; разрез лодок видом подобен невысокому кувшину; с одной стороны для равновесия отвод; весла почти такие же, как и у всех островитян сего океана. Лодки довольно хорошо ходят и для открытого моря удобнее других мне известных сего рода лодок. На каждой было 3 или 4 проворных островитянина; каждый имел по аркану из сплетенных травяных веревок, пику, небольшую булаву. По всем сим признакам нам казалось, что островитяне выехали в намерении напасть на нас с разных сторон и, ежели возможно, овладеть шлюпами. Может быть, не видав никогда европейских судов, по дальности расстояния заключили, что видят лодки, идущие с одного острова на другой для промысла или неприязненных действий, и что можно ими овладеть. Когда приближились, вероятно, удивились необычайной величине судов, несоразмерных ни их силе, ни военному их искусству, однако же при всем том, держась за веревку у кормы, тянули ее беспрестанно к себе, чтоб отрезать. Они старались коварным образом пикой ранить офицера, который из каюты им изъявлял благоприязненное расположение. Как я, так и господин Лазарев дарили им топоры, выбойки, серебряные и бронзовые медали, но не могли их убедить подойти ближе к шлюпам, а еще того менее взойти на оные; в 4 часа островитяне отправились обратно на берег.»
0_fc89d_f69f8d40_XL.jpg
Жители острова Аракчеева (Все рисунки — П.Михайлова)

Впрочем, при попытке русских высадиться местные жители опять, как и на острове Моллера, подожгли кустарник, чтобы им воспрепятствовать. Беллинсгаузен настаивать не стал, но ответил также пиротехнически: «Чтобы занять островитян и внушить им, какую силу имеет европейский огонь, мы пустили с обоих шлюпов по нескольку ракет; некоторые в воздухе рассыпались разноцветными огнями. Таковые огневоздушные искусственные явления, занимающие еще и поныне просвещенных европейцев, должны были удивить людей, живущих на малом острове посреди океана; они подобное сему видели только в воздушных метеорах, по отдаленности в малом размере, без звука и блестящих огней.»
Двинулись дальше, продолжая наблюдения за природой: «мы видели одного кита, пускающего фонтаны, также несколько летучих рыб. Рыбы сии не больше сельдей, имеют боковые перья необыкновенной величины и довольно широкие. Избегая гоняющихся за ними бонитов, стаями поднимаются из воды в косвенном направлении и потом летят по прямой линии не выше двадцати футов от поверхности моря во время безветрия. Когда боковые перья начинают высыхать, тогда обратно склоняются к воде и погружаются, когда же во время полета ветр случится с боку, тогда уклоняются дугою под ветр и, по мере большей силы оного, кривой путь их приметнее изгибается.»

Новосильский кратко подытоживает: «Плавание наше по параллели 16° к западу было самое счастливое. Почти ежедневно мы находили и описывали новые атоллы, так что между меридианами 140°49’ и 146°16’ з. д. открыт целый архипелаг Русских островов. Капитан Беллинсгаузен назвал их следующими именами: 1) графа Аракчеева, 2) князя Волконского, 3) князя Барклая де Толли, 4) Ермолова, 5) князя Голенищева-Кутузова-Смоленского, 6) Раевского, 7) графа Остен-Сакена, 8) Чичагова, 9) графа Милорадовича, 10) графа Витгенштейна и 11) Грейга. Некоторые из них обитаемы, и все принадлежат к настоящим атоллам, выключая остров Грейга, который представляет как бы вышедшую из моря вершину горного хребта, состоящего из слоистого камня.» Последний — это Ниау, остальные все сейчас тоже переименованы.

Были и новые встречи, например, близ острова Нигиру: «к удовольствию моему, я увидел лодку, идущую на гребле к шлюпу “Восток” […]. Мы удивились необыкновенной смелости островитян: один из них прямо взошел на шхафут, предложил нам к мене употребляемые ими для рыбной ловли крючки, сделанные из ракушек и улиток. Потом, вынув из-за пояса небольшой сверток, перепутанный кокосовыми волокнами, содрал с свертка зубами волокны и дал мне несколько мелкого жемчуга. На вопрос мой: “Есть ли еще?” – он отвечал: “Нюй, нюй”, т. е. “много, много”, указывая рукою на берег. Когда спросил его: “Есть ли женщины?”, он тотчас отправил на берег своего товарища, по-видимому работника, на своей лодке, а сам остался на шлюпе. По рассказам его мы поняли, что он начальник с острова Анюи, а на остров, при коем мы находились, приехал для промысла.
Время приспело к обеду, я посадил гостя за стол подле себя; он ел все, но с великою осторожностью, старался в действиях своих подражать нам, но при употреблении вилки встречал немалое затруднение, боясь уколоться. […] После обеда на шханцах мы одели нашего гостя в лейб-гусарский красный мундир. Внутренняя радость видна была на лице его. Потом при троекратном «ура!» я повесил ему на шею серебряную медаль, и в изъявление дружбы мы коснулись носами. Дабы придать более важности и цены медали, каждый из нас подходил рассматривать оную и удивлялся. После сего, вероятно, островитянин побережет медаль, по крайней мере до встречи с первыми европейцами, а тогда он еще более узнает все достоинство подарка нашего, ибо медаль доставит ему скорее новых знакомых, а чрез то и новые подарки.
Посланный островитянин свободно пристал к берегу на своей малой лодке, которая плоска, легка и без киля. Вскоре возвратился и привез с собою молодую женщину, вяленых каракатиц, внутренности ракушек, также вяленые и нанизанные на волокна из коры древесной. Вероятно, сии привезенные с берега съестные припасы составляют цель их промысла и странствия по необитаемым островам. Женщину пригласили мы в кают-компанию; я подарил ей зеркальце, сережки, перстень и кусок красного сукна, которым она окутала нижнюю часть тела до колен; свою же рогожу из травы, искусно сплетенную, оставила нам, и она теперь хранится в числе редкостей в Музеуме государственного Адмиралтейского департамента. Островитянка с особенною стыдливостью при переодевании своего платья старалась сколь возможно скрыть части тела, которые благопристойность открывать воспрещает.
Гости наши были среднего роста, волосы имели кудрявые; у начальника на ляжках и бедрах черно-синеватого цвета испестрения, подобно как на лицах жителей островов Маркизы Мендозы и Новой Зеландии. Нагота его была закрыта узким поясом, по обыкновению всех островитян Южного океана. Женщина невысокого роста, все части тела ее были полные, волосы черные, кудрявые; приятное смуглое лицо украшалось черными пылающими глазами.
Господин Михайлов изобразил с точностью посетителей наших, начальника стоящего, женщину и мужчину сидящих; рисунок его изображает также коральный берег и растущий на оном лес.»

0_fc89f_755ca08f_XL.jpg
Жители острова Нигиру. Рисунок художника П. Михайлова

Большая часть коралловых островов, однако, постоянного населения не имела. «Господа Торсон, Михайлов и прочие, побыв недолго на берегу, возвратились на шлюп. Они нарубили разных сучьев от растущих деревьев, которые все мягкой породы, наломали кораллов, набрали раковин и улиток, застрелили малого рода попугая величиною с воробья, у которого перья прекрасного синего цвета, лапы и нос красные, совершенно подобные сафьяну; застрелили также малую горлицу серо-зеленого цвета, набрали несколько грецкой губки, обложенной мелкими кораллами. Господин Торсон по возвращении объявил, что приметил следы людей и даже места, где разводили огонь, но жителей не видал. Видели разных малых береговых птиц, малых ящериц, небольших черепах, которые уползали в воду и прятались в кораллы. В лагуне была вытащенная на берег старая лодка; вероятно, на сей остров, подобно как и на многие другие, жители больших островов приезжают для промысла.»

Затем вышли к островам Пализер — и даже открыли среди них один ранее неизвестный:
«Мы также рассмотрели на западном берегу у леса несколько шалашей, около которых стояли островитяне и бегали собаки. Два островитянина сели в лодку и пригребли к шлюпу. Мы легли в дрейф, чтоб дать им возможность пристать. Они по первому приглашению взошли на шлюп; сначала были несколько робки, но когда я повесил им на шею медали, дал каждому пояс из выбойки, нож и другие вещи, они скоро ободрились и были так свободны, как будто бы уже давно с нами знакомы. Один из них, подобно вышеупомянутому Эри на острове Нигире, вынул из-за пояса сверток с несколькими мелкими жемчужинами, отдал мне и, указывая рукою на берег, говорил: “Нюй! Нюй!” (много, много); я ему дал зеркало. Оба островитянина телом и лицом смуглы, вероятно от того, что подвержены на рыбных промыслах беспрерывному солнечному зною; чертами лица от европейцев не отличаются, волосы имеют кудрявые. Господин Михайлов весьма сходно нарисовал их портреты, они сами находили сие сходство и радовались, как дети.»
0_fc8a8_1dedbb59_XL.jpg
Жители островов Пализера

Отсюда уже лежал прямой путь к Таити. Беллинсгаузен говорит: «…я избрал остров Отаити пристанищем, предпочтительнее прочим островам Общества, дабы поверить хронометры по долготе мыса Венеры и точнее определить долготы, выведенные из последних наблюдений, и долготы обретенных нами коральных островов и положение их относительно к островам Общества. Я назначил остановиться при острове Отаити и для того, чтобы налить бочки пресною водою и освежить людей чистым береговым воздухом, свежими съестными припасами и фруктами, коих на острове Отаити такое изобилие.»
А мичман Новосильский подытоживает:
«Оставляя атоллы, нельзя не подивиться этим гигантским зданиям, воздвигнутым мельчайшими черепокожными животными. Основаниями атоллам служат подводные острова, и потому некоторые естествоиспытатели искали в атоллах кальдеры подводных островов, поднятых немного ниже уровня моря и потом достроенных кораллами до поверхности океана. Действительно, кольцеобразный вид атоллов имеет поразительное сходство с кальдерами. Но, оставляя гипотезы, несомненно то, что подводные острова, действительно, достраиваются кораллами до уровня моря. Бурун, разбивающийся на коралловых рифах, превращая некоторые из них в песок, засыпает им пустоты между коральными ветвями. Помет птиц, морская трава, разные водоросли, лишаи, приносимые волнами моря, согнивают и образуют первый пласт чернозема, на котором приносимые теми же волнами семена различных растений развиваются и покрывают новосозданный остров богатейшею тропическою вежетациею. Напоследок подымаются высокие кокосовые пальмы и служат убежищем от солнечного зноя временным или постоянным обитателям атолла. Кокосовые деревья принадлежат к числу самых полезнейших растений для островитян. В кокосовом орехе находится прохладительная и приятная для питья жидкость; внутренность ореха употребляется в пищу, скорлупа его служит посудой, листья кокосовые идут на крыши хижин; из коры вьются веревки для скрепления лодок и для арканов. Вообще, где есть кокосы, там наверно есть и жители. Отличительная характеристика всех атоллов есть та, что, приближаясь к ним, не имеете никаких признаков существования острова, доколе вдруг не вырастет пред вами в воде целая пальмовая роща или не явятся отдельные группы дерев. Потому-то и плавание в этом архипелаге, особенно ночью, весьма опасно. Бедственная участь Лаперуза и некоторых других мореплавателей служит несомненным тому доказательством.»
Сам Беллинсгаузен дополняет:
«Другого рода деревья, растущие в множестве на сих коральных островах, жители называют фаро; они ноздреваты, не так высоки, как кокосовые, имеют листья большие, продолговатые, с острыми колюшками, исходящие во все стороны из концов сучьев; островитяне покрывают ими крыши своих жилищ; в средине между листьями плод величиною с человеческую голову, созрелый цветом желтоват и имеет наружный вид ананаса. Островитяне, разнимая сей плод, сосут его внутренние части.
Мы видели еще другие деревья с плодами, нам неизвестные; множество кустарников, с которых падающий лист утучняет и возвышает острова. Двойные лодки, вытащенные на берега и стоящие в лагунах, доказывают, что на сих островах можно найти деревья достаточной толщины для построения таковых лодок.
В коральном архипелаге глазам европейцев представляются острова с их произрастениями в приятном и вместе странном виде. У воды некоторые кораллы красного цвета; несколько выше бледнее, а потом коральный песок; куски кораллов и пустые раковины, превращенные солнечным зноем в известь, совершенно белые; далее зеленеющаяся трава, потом кустарники и необыкновенные живописные деревья жаркого климата.»


Но по пути ещё лежал остров Макатеа (Матеа у Беллинсгаузена и его спутников), подвластный уже таитянскому королю. И там путешественников ждало приключение уже совсем как из романа. Его изложили и начальник экспедиции, и Новосильский, и Симонов, хотя и с небольшими расхождениями. Подробнее всех, как обычно, сам Беллинсгаузен: «Берег имел […] вид клина; на север отрубом, а на юг склонялся к поверхности воды; на средине было небольшое возвышение. В час пополудни, приближась к восточному краю острова, мы пошли по северную сторону оного, в расстоянии местами на одну милю. Вся сия сторона состоит из крутой скалы, на вершине коей кокосовая роща и другие деревья. Находясь против северо-восточного угла острова, мы увидели на берегу четырех человек. Трое махали нам ветвями, а один куском рогожи, навязанной на шесте. Погода благоприятствовала, за островом не было ни волнения, ни буруна, а потому я придержался к мысу, подняв кормовые флаги, лег в дрейф и на спущенном ялике отправил на берег лейтенанта Игнатьева, господина Михайлова, клерка Резанова и гардемарина Адамса. Господин Лазарев также отправил ялик. […] В 3 часа посланные на берег возвратились на шлюпы с неожиданным приобретением: привезли с собою двух мальчиков. Одному было около 17, а другому около 9 лет, еще двое отвезены на шлюп “Мирный”. Господин Игнатьев сказал мне, что, кроме сих четырех мальчиков, никого не видал и что свежей воды на берегу много. Плоды хлебного дерева и кокосовые орехи, которые были у мальчиков, доказывают, что на сем острове достаточно пропитания для небольшого числа людей. Имущество привезенных к нам состояло в уде, сделанной из камня породы аспида, нескольких чашках из кокосовых орехов, которые им служили вместо посуды. Нет никакого сомнения, что сии островитяне, подобно шотландцу Александру Зелкирку коего похождение послужило поводом к сочинению известного романа “Робинзон Крузо”, вымышляя разные средства, дабы отыскивать жизненные потребности, счастливо оные находили и не претерпевали большой нужды. Ежели бы провидение с сими четырьмя мальчиками, чудесным образом спасшимися, спасло несколько девочек, история народонаселения острова Матеа началась бы с сего времени. Вероятно, что и население других, ныне многолюдных островов Великого океана, подобное имеет начало. […]
Поутру мы дознались кое-как с большим трудом от старшего из привезенных мальчиков, что они с острова Анны, крепким ветром от оного отбиты и принесены к острову Матеа и что на сей же остров спаслись еще жители с другого острова. Сии островитяне были в беспрерывных между собою сражениях; те, к коим принадлежали мальчики, все побиты и съедены неприятелями, а мальчики спрятались во внутренности острова в кустах; наконец, когда неприятели уехали, одни остались на острове.
Я приказал их остричь и вымыть, надеть на них рубахи и сделать им из полосатого тика фуфайки и брюки. Наряд сей весьма занимал их, и они охотно были в платьях; но башмаки по непривычке всегда сбрасывали и ходили босиком.»


Примерно то же — у Новосильского (который служил на “Мирном”): «Привезенные на шлюп мальчики были – один по пятнадцатому, другой по десятому году от роду. Старший, с помощью знаков, рассказал нам следующую историю. Они с острова Анны [Анаа] и бурею занесены были с их родственниками на остров Матеа, потом пристали туда же другие лодки с неприятелями, которые перебили и съели прежде прибывших, выключая четверых мальчиков, успевших убежать и скрыться в кустах, где и оставались они, пока неприятельские лодки не удалились от острова. Видя наши шлюпы и наслышась, что европейцы людей не едят и не обижают, решились просить знаками, чтоб мы взяли их с этого острова. Мальчики были понятливы и имели склад лица, близкий к европейскому. Они знали остров Отаити, который называли Таичь, и показывали, что остров их лежит от нас на юго-восток. Мальчиков остригли, вымыли, надели на них брюки и куртки из тика, и они не походили более на дикарей.»
Симонов уточняет, что ребята на «Востоке» звались как-то вроде «Аларик» и «Тулойна», правда, считает, что младшему было уже лет двенадцать. Заодно он проясняет, что большую часть их истории удалось узнать не при беседе знаками на борту, а уже на Таити, с помощью английского миссионера-переводчика. Там бедолаг представили таитянскому королю. «Он их расспрашивал, смеялся и передразнивал, когда они с ужасом вспоминали, рассказывая, как были преследуемы людоедами, делали все те кривляния, которые островитяне обыкновенно делают при своих празднествах и когда едят взятого пленника», — пишет Беллинсгаузен. Он предложил им на выбор: плыть дальше с русскими или остаться на Таити, и ребята предпочли общество соплеменников; им обеспечили покровительство местных вельмож. «Мальчики нашли на острове Отаити своих земляков с острова Анны и весьма обрадовались, увидя их. Старший подвел одного ко мне и сказал, что он с острова Анны; когда я в том усомнился, он показал на теле испестрения, которые были такие же, как у него, и какие я видел на ляжках у приезжавшего к нам с острова Нигири. Из сего заключаю, что лодка на острове Нигири была там для промысла с острова Анны.»
Так что эта робинзонада закончилась благополучно.

Пребывание русских на Таити было сравнительно недолгим, однако насыщенным и познавательным, так что заслуживает отдельного очерка. И об островах, открытых на обратном пути к Австралии, и их обитателях — тоже, наверное, как-нибудь в другой раз.

Via

Saygo
Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)

Для нас Беллинсгаузен и Лазарев — прежде всего, если не исключительно, первооткрыватели Антарктиды. «Открытия и изыскания в больших южных широтах» действительно значились первым пунктом в правительственной инструкции относительно этого плавания; но сам глава экспедиции, подводя её итоги, отмечал другие достижения. Прежде всего — длительность плавание и пройденное расстояние (почти пятьдесят тысяч миль); а во вторую очередь — открытие островов и атоллов: «В продолжение плавания нашего обретено двадцать девять островов, в том числе в Южном холодном поясе два, в южном умеренном – восемь, а девятнадцать – в жарком поясе; обретена одна коральная мель с лагуном». Для некоторых из этих островов Беллинсгаузен и Лазарев оказались не первооткрывателями, а «переоткрывателями» — на них кто-нибудь уже натыкался лет на двести раньше, но на карту не нанёс или нанёс неверно; других европейцы действительно раньше не знали. Всем им Беллинсгаузен присваивал имена своих соотечественников — членов царской семьи, крупных сановников, полководцев или адмиралов, а нередко — и членов своего экипажа. Восточная часть архипелага Туамоту и до сих пор зовётся «островами Россиян», хотя все названия, конечно, давно сменились на местные. Большая часть этих открытий была сделана на пути от Новой Зеландии к Таити — отчасти по следам Коцебу.
Почти все эти острова очень невелики, но многие были населены, и о первых встречах русских с местными жителями можно тут рассказать.
0_fc8a9_1d257dea_XL.jpg
Современная карта

Поначалу плавание было трудным, у берегов Новой Зеландии попали в несколько штормов кряду. Потом погода улучшилась, было тепло, но не жарко — 15-20 градусов Цельсия. «Таковая умеренная теплота в воздухе поддерживала на обоих шлюпах совершенное здоровье служителей, которые занимались днем переделыванием такелажа. По вечерам я велел им быть наверху на чистом воздухе, они пели песни, играли, забавляясь русскою, казацкою и цыганскою плясками; иные пускались в английские контрдансы, которым выучились на шлюпе; перескакивали друг чрез друга. (При сей игре от сотрясения, производимого беганием, нередко повреждается острие шпильки, на которой утверждена картушка компаса. На таковые случаи компаса портсмутского компасного мастера Стевинга преимущественнее прочих по той причине, что картушка с медною тонкою шпилькою лежит на агате, совершенно выпалированном в полушарие, следовательно, никакого повреждения иметь не может от сотрясения, случающегося на судах при бегании, пальбе, игре и проч.) Все сии забавы служили к поддержанию здоровья, ибо от движения тела, сопряженного с внутренним удовольствием, питаются жизненные силы, а потому я старался служащим под начальством моим доставлять и то и другое», — пишет Беллинсгаузен. (Значит, в это время на морском жаргоне множественное число было «компасА»!)
Первым примечательным островом оказался Рапа-Ити (единственный обитаемый из островов Басса), он же Опаро. «Остров в длину по параллели шесть, в ширину три с половиной мили; в окружности около пятнадцати миль. На некоторых из вершин гор видны некие устроения, как будто бы укрепления, куда токмо по тропинкам входить можно.» Открыл его ещё Ванкувер тридцатью годами раньше, остров с тех пор видели не раз, но лишь однажды высаживались на него. Беллинсгаузен решил подождать близ берега и пообщаться с местными обитателями. «Мы недолго ждали, лодки скоро приближались; на каждой было по 5, 6 и 7 человек; сначала останавливались, не доезжая шлюпа, и с жаром громко обращали к нам речь. Когда я им показал некоторые вещи, маня их к себе, они тотчас решились взойти на шлюп. Я с важнейшими здоровался прикосновением носа и сделал им разные подарки. Спустя несколько времени приехал на таковой же лодке человек большого роста, стройный и плотный, наружность его и уважение прочих островитян доказывали, что он начальник, за какового и сам себя выдавал. Я его пригласил в каюту, на что он сперва не соглашался, но после с робостью вошел и всему удивлялся. Я подарил ему топор, зеркало и несколько аршин выбойки. Жители острова Опаро обнаруживали великую наклонность к воровству и старались красть все, что только им попадалось в руки. Часовые с заряженными ружьями везде присматривали за ними. Один из островитян, бывших в кают-компании, успел украсть спинку от стула и бросился с оною прямо в воду Лишь только сие увидели, прицелили на него ружье, он испугался и возвратил украденное. Действие огнестрельного оружия им известно и производит в них большой страх; когда на шлюпе “Мирный” выпалили из пушки, они все бросились за борт. Островитяне ничего не привезли, кроме раков, мелких кореньев таро и черствого жесткого теста, завернутого в листьях, приготовленного впрок. Мы выменяли несколько весел и леек, коими они выливают воду из лодок. Пробыв некоторое время на шлюпе, гости наши возвратились на берег. Они приезжали на пятнадцати лодках. […] В 8 часов утра, когда находились прямо против залива, жители опять приехали на шлюпы. Хотя накануне я просил их привезти рыбы, свиней, кур, показывая на сих животных, у нас бывших, но островитяне не исполнили моего желания и привезли только небольшое количество раков и таро.
Островитяне удивлялись величине шлюпа и всем предметам для них новым. Один мерил маховыми саженями длину шлюпа по верхней палубе, ложась при каждом разе на палубу, дабы распространить руки; мерил ширину на шканцах. Гости наши не сходили по ступеням со шлюпа, а бросались прямо в воду и потом уже влезали на свои лодки. Я их всех одарил разными безделицами: сережками, зеркальцами, огнивцами, ножами и проч.
Лодок сегодня приезжало на оба шлюпа до двадцати; и как шлюпы были близко один от другого, то островитяне переезжали с шлюпа на шлюп, ибо, получив подарок от меня, спешили за тем же к господину Лазареву. Одаренные им, возвращались ко мне, протягивали руки и знаками объясняли, что еще ничего не получили. Пробыв более часа на шлюпе, вдруг все второпях бросились один за другим в воду, кроме одного, который просился остаться, на что я согласился. Он стоял у шкафута, смотрел на своих земляков, они убеждали его возвратиться к ним. Островитянин долго не соглашался, наконец начал внимать их увещаниям и просьбам, стоял, как вкопанный, на лице его видна была сильная борьба внутренних чувств. С одной стороны, как думать должно, какое-то ожесточение против земляков своих, а с другой – врожденная каждому человеку любовь к своей родине производили в нем сильное противоборство. Но когда последнее похвальное чувствование превозмогло неудовольствие на соотечественников, тогда просил у меня позволения возвратиться к ним; я нимало его не удерживал и не гнал, а совершенно предоставил на его волю. Подождав немного, он простился со мною, бросился в воду и соединился с своими земляками.
Причину скорого и внезапного удаления островитян с шлюпов объяснил мне господин Лазарев…»

Записки Лазарева не сохранились, так что пусть об этом расскажет мичман Новосильский с его судна: «Опарцы стройны, приятной наружности, с черными живыми глазами; они были совершенно нагие, выключая известного пояска; цвет лица и тела у них бронзовый. Опарцы очень любопытны: все предметы они рассматривали с большим вниманием и, как бы не доверяя глазам своим, еще меряли их. Длину и ширину палубы вымеряли они маховыми саженями. Но, кроме любопытства, опарцы склонны и к воровству. Один островитянин, выдернув со шкафута железный сектор с фалрепом [то есть стойку для верёвочного поручня], бросился с ним в воду. В то же мгновение и все островитяне, как будто по сигналу, последовали его примеру, только один старик по дряхлости своей не успел броситься за борт и был задержан. Ему дали знать, что освободят его не прежде, как возвращен будет похищенный сектор, и указали лодку, в которой он был спрятан. Старик подозвал ближе лодку и, переговорив с сидевшими на ней опарцами, уверял нас, что в ней нет ничего. Видя, что старика не отпускают со шлюпа, опарец, укравший сектор, выдернув из него фалреп, спрашивал: не ту ли вещь у них требуют? потом шарил внутри лодки и показывал то изломанную корзину, то кусок камыша и, подняв руки кверху, делал знаки, что более ничего нет. Наконец, удостоверясь, что все его хитрости ни к чему не ведут и задержанного старика не освобождают, принужден был, хотя очень неохотно, достать спрятанный сектор и отдать на шлюп. Тут старик и прочие островитяне стали бранить виноватого. Нетрудно было видеть, что это одна только комедия и что задержанный старик если не главный виновник, то и не противник похищения. Впрочем, капитан наш делал вид, как будто бы ни в чем не подозревает старика, и, отпуская его, подарил ему гвоздь».

Беллинсгаузен продолжает: «Островитяне, приезжавшие на шлюпы, были вообще среднего, а некоторые довольно высокого роста, по большей части все стройны, крепкого сложения, много дородных; в телодвижениях ловки и проворны, волосы имеют кудрявые, особенно быстро сверкающие черные глаза, бород не бреют, цвет лица и тела темно-красный, черты лица приятные и не обезображены испестрением, как то водится у многих жителей островов сего Великого океана. Один только из опарцев, 17 или 18 лет от роду, весьма стройный телом, имел самые светло-русые волосы, голубые глаза, несколько горбоватый нос, цвет лица и тела подобный жителям северной части Европы [Симонов уточняет, что этот парень был ещё и шестипалым!]. В его происхождении можно легко усомниться, не родился ли он от опарки и путешествующего европейца; господин Михайлов нарисовал весьма похожий портрет сего островитянина и некоторых других.
0_fc8a4_53e4d2d4_XL.jpg
Житель острова Опаро на рисунке П. Михайлова

Желая что-нибудь получить, островитяне разнообразно кривляли лица и протягивали руки, сим смешили матрозов и приобретали от них европейские безделицы. Неотступно приглашали нас к себе на остров, но опасно было отважиться на таковом расстоянии ехать на берег, ибо тихий противный ветр препятствовал шлюпам подойти ближе.
Как по близости сего острова нет других островов, то кажется, что островитяне, находясь в хорошем климате и не нуждаясь в жизненных потребностях, могли бы наслаждаться вечным миром, а выстроенные на вершинах гор укрепления, в коих были домики, подают повод к заключению, что островитяне разделены на разные общества, имеют также свои причины к прерыванию взаимных дружественных сношений, и в таком случае укрепления служат им убежищем и защитою.
Из произведений рукоделия и искусств, кроме лодок, на которых островитяне приезжали, нам ничего не удалось видеть; лодки, вероятно по неимению на острове достаточной толщины дерев, составлены из нескольких досок, вместе скрепленных веревочками, свитыми из волокон древесной коры. Некоторые длиною до двадцати пяти футов, но не шире одного фута и двух дюймов; с одной стороны вдоль лодки на отводах был брус в три с половиной дюйма толщиною, заостренный с обеих сторон наподобие лодки, который служит для равновесия. По узкости лодок дородные островитяне не усаживаются в оные, а местами прикреплены дощечки, на которых они покойнее сидеть могут. Господин Лазарев доставил модель таковой лодки в Музеум государственного Адмиралтейского департамента. Весла и лейки для выливания воды похожи на новозеландские, но с рукоятками без всякой резьбы; лейки удобнее употребляемых европейцами для выливания воды из гребных судов.»

Астроном Симонов описывает местных жителей ещё красочнее:
«Островитяне скоро согласились взойти на шлюп, подарили нам морских раков и какого-то квашеного теста. Мы отдаривали им вещами, для них редкими и полезными. Островитяне, заметив нашу щедрость, стали напрашиваться на подарки и раков своих не отдавали иначе, как на обмен. А когда уже у них мало осталось привезенных ими гостинцев, то двое раздирали одного рака, и каждый хотел променять нам на какую-нибудь вещь свою половину рака. Других же любопытных и редких для нас вещей с ними не было – ни одежды, ни оружия. На одном островитянине был кушак из древесной коры, и он был в восторге, что променял его на удочку. Впрочем, они брали с приметными знаками радости всякую безделицу, и когда я продел в ухо одного островитянина бумажку, вместо бывшего там листочка травы, то и все стали просить меня о таком же наряде. Начальнику их подарен был топор, бутылка, стакан и две бронзовые медали. Другие дарили и меняли на раков серьги, перстни и подобные мелочи, но железо они более всего ценили. Один гость наш отдал капитану корень, похожий на редьку, и, подавая его, сказал: “Ма гиппка”. Без сомнения, он хотел сказать, что из этого корня они заготовляют впрок свое квашеное тесто. Жители островов Общества делают такое тесто из хлебного дерева и называют его маги. У нас этот корень варили и нашли, что он очень питателен и имеет приятный вкус. Но квашеное тесто островитян отвратительно по своему кислому вкусу и по запаху, похожему на татарское квашеное кобылье молоко, которое называется кумыс. Тесто, привезенное к нам с острова Опаро, было двух родов: одно зеленое, кажется, старое, и другое белое, вероятно, молодое.
Жители острова Опаро по большей части люди среднего роста, но очень жирны, плотны и плечисты: народ, должно быть, сильный. Средний рост их, по измерению моему, оказался 2 аршина 6 вершков, а средняя ширина плеч слишком 10 вершков. Форма лица их не очень много разнится от европейских лиц, но цвет как лица, так и тела бронзовый; носы орлиные, но недлинные, губы обыкновенные, глаза карие, волосы черные и несколько курчавые, а у иных и совсем ровные; они стригут их так, как русские мужики; бороды небольшие, но довольно густые. Наши матросы называли их опаринскими ребятами. Мы видели между ними очень древних и седых стариков. Это признак долголетия.
Дикость и необузданность приметны во всех чертах их и во всех их движениях. Радость их выражается неистовым криком. Голос их – бас и очень густой. Они плавают с такою легкостью, что вода, кажется, есть их обычная стихия. Лодки их так узки, что в ширину ее можно сесть одному только человеку. В этот первый день их посещения нас окружало 23 лодки, и на каждой из них менее пяти человек не было. […] Но вообще надобно заметить, что в искусстве делать лодки опаровцы далеко отстали от новозеландцев, равно как и в других искусствах и рукоделиях. Никакая резная работа не украшала лодки жителей острова Опаро, и никакие ткани не покрывали их тело. Мы только и заметили на некоторых кушаки или пояса из древесной коры или из травы, а на других – мочальные веревочки на шее. Из вещей, привезенных к нам с острова Опаро, самая примечательная вещь была сухая тыква, нигде не прорезанная. Ее выменял капитан Беллинсгаузен, но неизвестно, на какое употребление она была назначена.
Когда они возвращались домой, то не давали себе труда сходить по трапу вниз, но поодиночке прямо бросались с борта в море и вплавь достигали до своих лодок.»
И дальше он тоже описывает рыжего островитянина и досадное происшествие с кражей.

2 июля пересекли тропик Козерога, а ещё через несколько дней вышли к коралловым островам. Беллинсгаузен не забывал, что хотя естествоиспытателей на судах и нет, но их работу делать всё равно надо: «Когда мы находились около острова, фрегаты и бакланы подлетали к нам близко; лучший наш стрелок матроз Гайдуков подстрелил их несколько. Они были только ранены и после того еще жили, но их окормили ядом, дабы набить в чучелы. Сих бакланов некоторые натуралисты называют кусающими, потому что они кусали приходящих и тех, кто их дразнил. Но мне известно, что все морские птицы кусают, и прибавление к названию, сделанное, чтоб отличить породу, кажется неосновательно. Птицы-фрегаты бросались с высоты перпендикулярно в воду и хватали в струе за кормою шлюпа, что выброшено было из кухни. При рассмотрении их внутренности увидели, что грудная кость и вилка составляют одну кость, отчего и могут так смело бросаться грудью в воду.»
Миновали один из описанных Куком островов и, наконец, достигли первого незнакомого. «Когда мы подошли к коральному берегу, о который разбивался большой бурун и без опасения повредить гребное судно на подводный коралл пристать было трудно, на берегу к сему же месту сбежались до 60 мужчин, число коих беспрерывно умножалось. Некоторые были с бородами, волосы на голове у всех не длинные, а курчавые, черные; островитяне среднего роста, тело и лицо, загоревшие от знойных солнечных лучей, бронзового цвета, подобно как у всех островитян сего Великого океана; детородные части закрыты узкою повязкою. Все были вооружены длинными пиками, а некоторые в другой руке держали деревянную лопатку, коею, как и в Новой Зеландии, неприятелей бьют по головам. Женщины стояли поодаль у леса саженях в двадцати, также вооружены пиками и дубинами; с пупка до колен тело их обвернуто тонкою рогожею.
Лишь только мы приближились, чтоб пристать к берегу, островитяне все с ужасным криком и угрозами замахали пиками, препятствуя нам приставать. Мы старались ласками, бросая к ним на берег подарки, привлечь и склонить их к миру, но в том не успели. Брошенные вещи охотно брали, а допустить нас к берегу не соглашались. Мы выпалили из ружья дробью поверх голов их, они все испугались, женщины и некоторые из молодых людей отступили подалее в лес, а прочие все присели. Видя, что сим никакого вреда им не делаем, они ободрились, но после при всяком выстреле приседали к воде и плескали на себя воду, потом дразнили нас и смеялись над нами, что им никакого вреда сделать не можем. Сие явно доказывает, что смертоносное действие огнестрельного оружия им неизвестно. Видя исходящий огонь из ружья, вероятно, заключали, что мы их хотим обжечь, для того мочили тело водою, которую черпали руками из моря. Когда шлюп “Мирный” подошел, и по сигналу пущено было с оного ядро из пушки в лес выше островитян, все испугались, присели и мочили тело водою; женщины и некоторые молодые мужчины бежали и зажигали лес на взморье, производя длинную непрерывную линию ужасного огня с треском, и сим прикрывали свое отступление на великое пространство.
Из подарков они больше всего обрадовались колокольчику, которым мы звонили. Я бросил им несколько колокольчиков, предполагая, что приятный их звон установит между нами согласие; но лишь только приближались гребные суда к берегу, островитяне с ужасным криком от большой радости приходили в великий гнев.»

0_fc8a1_d0f672f8_XL.jpg
Посещение острова Моллера. Рисунок П. Михайлова

«Таковое упорство принудило нас возвратиться. Упорство сие, конечно, происходит от совершенного неведения о действии нашего огнестрельного оружия и превосходства нашей силы. Ежели бы мы решились положить на месте несколько островитян, тогда, конечно, все прочие пустились бы в бегство, и мы бы имели возможность без всякого препятствия выйти на берег. Но, удовлетворив свое любопытство в довольно близком расстоянии, я не имел особенного желания быть на сем острове, тем паче что хотя и представилось бы небольшое поле к изысканиям по натуральной истории, особенно по части кораллов, ракушек и несколько по части растений, но как я натуральною историею мало занимался, а натуралиста у нас не было, то пребывание на берегу мало бы принесло пользы. Не желая употребить действие пороха на вред островитян, я предоставил времени познакомить их с европейцами.
Когда мы от острова уже довольно удалились, тогда из лесу на взморье выбежали женщины и, приподняв одежду, показывали нам задние части тела своего, хлопая по оным руками, другие плясали, чем вероятно хотели нам дать почувствовать слабость сил наших. Некоторые из служителей просили позволения, чтоб островитян наказать за дерзость, выстрелить в них дробью, но я на сие не согласился.»
Астроном Симонов по сему поводу рассудительно замечает: «Напрасное кровопролитие не в духе русского народа, а потому всегда кроткий, всегда благородный капитан Беллинсгаузен не хотел этим средством проложить путь к удовлетворению бесполезного любопытства. И что бы мы нашли или узнали там полезного для науки или человечества? Тропический климат, свойства коральных островов, вид и характер жителей, произведения природы? Все это мы надеялись в непродолжительном времени видеть и узнать на других коральных тропических островах, где жители более дружески расположены будут принять европейских странников.»

Остров этот, первый из островов Россиян, Беллинсгаузен назвал островом Моллера — в честь своего приятеля, уже достигшего к тому времени адмиральских чинов. Сейчас остров зовётся Аману.

(Вторая часть завтра)

Прочитать полностью

Saygo
0_fddd5_40f15ed_orig.jpg
Мы тут уже давно не выкладывали новых картинок из «Рисунков с пояснениями о травах и кореньях» (本草図説, «Хондзо: дзусэцу»). Дело в том, что наш неисчерпаемый источник – архивный сайт Токийского Национального музея — встал на ремонт-переделку-улучшение, и хотя сулят, что он вновь откроется до конца 2017 года, но когда именно — непонятно. У нас в запасе есть где-то под сотню заранее отложенных картинок, но далеко не по всем темам сборника (например, насекомых почти нет, крабов или растений…)
Поэтому мы хотим спросить читателей этого журнала: как нам лучше поступить?
1. Прерваться, пока не будут доступны все рисунки из сборника
2. Выкладывать пока, что запасено, а потом когда-нибудь дополнить
3. Оставить это дело вообще


Кое-что ещё можно добавить из других «японских бестиариев» токугавских времён, там тоже есть интересные картинки (вроде той русалочки, что на заставке).

UPD: ну, в общем, ясно. Через неделю где-то будет следующий выпуск.

Прочитать полностью

Saygo

Павсаний и его мифы

0_fcf60_3fe4aa4f_orig.jpg «Я теперь большой любитель серебра. У меня одних ведерных сосудов штук около ста. На них вычеканено, как Кассандра своих сыновей убивает: детки мертвые — просто как живые лежат. Потом есть у меня жертвенная чаша, что оставил мне один из моих хозяев; на ней Дедал Ниобу прячет в Троянского коня..»
Трималхион

Вообще «Описание Эллады» Павсания — это путеводитель по достопримечательностям Южной и средней Греции (про другие области если и было написано, то не сохранилось; видимо, было — текст обрывается почти на полуслове, и среди посулов автора «об этом я расскажу ниже» выполнены не все). История Греции для Павсания цельна и едина от Прометея до римского завоевания: города могут стираться с лица земли, племена переселяться, роды пресекаться, но всё это — один поток, и «древность» от «современности», «мифы» от «истории» отделяются очень условно. Гомер для Павсания историчен и документален от слова до слова; другие источники могут быть искажены (особенно драматургами), но не вымышлены полностью.
В итоге в «Описании Эллады» множество пересказов мифов. А поскольку это путеводитель, то многие из них — местные и малоизвестные (или более известные в других изводах) или объясняют попавшиеся Павсанию статуи, картины и рельефы. Всё это пересыпано эвгемерическими объяснениями — причём порою выбор материала для рационализации неожиданный.
Мы уже видели, что трёхглавый адский пёс Кербер на самом деле был змеем; змей Пифон, в свою очередь, оказывается эвбейским разбойником, которого пристрелил Аполлон по просьбам населения; Дедал с Икаром покинули Крит не на крыльях, а на первых парусных лодках, и так далее. Гиганты, скажем, пришли из Индии и змеиных хвостов не имели, что научно обосновывается (VIII, 29, 3):
«Утверждение, что гиганты вместо ног имели хвосты драконов, — насколько оно нелепо, об этом можно судить на основании многих доказательств и, между прочим, на основании следующего рассказа.
Так как река Сирии, Оронт, не везде до моря течет по ровному месту, но по скалистым протокам и порогам, и с них стремительно несется вниз, то римский император, пожелав, чтобы было возможно плыть на кораблях вверх по течению до города Антиохии, велел выкопать удобный для плавания канал, затратив на это много труда и денег, и отвел в него течение реки. Когда, таким образом, старое русло высохло, то в нем был найден гроб из обожженной глины, больше чем на 11 локтей длины, в нем был труп величиной, соответственной этому гробу, по всему же строению тела это был обыкновенный человек. Когда сирийцы обратились за прорицанием, то бог из Клароса [Аполлон] сказал им, что это Оронт и что родом он индиец. Если верно, что солнце, согрев землю, в древние времена бывшую влажной и исполненную творческих соков, могло родить первых людей, то, конечно, какая иная земля, кроме Индии, раньше других могла или родить детей, или дать им рост больше обычного, страна, которая еще в наше время производит на свет таких невероятных по виду и величине зверей?»


Иногда «разумное» объяснение выглядит не менее странно, чем «сказочное». «Если идти дальше, то будет гора, откуда, говорят, Сфинкс делала нападение и губила тех, кто попадал в ее руки и кому она задавала свою загадку. Другие же говорят, что она блуждала по морям, как морская разбойница, с войском и флотом, что она достигла Анфедона и, захватив гору, занималась разбоем, пока ее не уничтожил Эдип, подавив многочисленностью войска, с которым он пришел из Коринфа. Говорят также, что она является побочной дочерью Лая и что Лай из-за любви к ней сообщил ей тайну изречения дельфийского бога, данного Кадму. Кроме царей, никто не знал этого вещания. Когда кто-либо приходил к Сфинкс, претендуя на власть — а у Лая от наложниц было много сыновей, изречение же дельфийского бога было известно только Эпикасте и детям, рожденным ею, — то Сфинкс хитро обращалась к нему, как к своему брату, с вопросом — знает ли он, если он сын Лая, божье слово, данное Кадму. Так как они не могли ответить на это, то она наказывала их смертью, под предлогом, что они незаконно претендуют и на происхождение и на власть. Эдип же пришел к ней, получив во сне откровение и истолкование этого божьего слова» (IX, 26, 2). Сфинкс в качестве службы династической безопасности — в этом и впрямь есть что-то египетское!

В истории Нарцисса Павсания смутила психологическая недостоверность: «На земле феспийцев есть место, которое называется Донакон (Тростниковое ложе); там есть источник Нарцисса. Говорят, что Нарцисс увидал в его воде изображение и, не поняв, что он видит свою собственную тень, незаметно влюбился сам в себя, и от любви его у этого источника постигла кончина. Действительно, это сущая чепуха, чтобы человек, доживший до такого возраста, что может быть охвачен любовью, не мог бы разобрать, где человек, а где человеческая тень. Есть о нем и другое сказание, менее известное, чем первое, но все же распространенное: говорят, что у Нарцисса была сестра-близнец, точка в точку похожая на него во всем: оба они были одинаковы и лицом и прической волос, одевались в одинаковую одежду и в довершение всего вместе ходили на охоту. И вот Нарцисс влюбился в сестру, и, когда девушка умерла, он стал ходить к этому источнику, и, хотя он понимал, что видит собственную тень, но даже, понимая это, ему все же было утешением в любви то, что он представлял себе, что видит не свою тень, а что перед ним образ сестры. А цветы нарциссы, как мне кажется, земля выращивала и раньше, насколько можно судить по поэмам Памфа. Он жил много раньше, чем Нарцисс из Феспий, однако он говорит, что Кора, дочь Деметры, была похищена (Плутоном), когда, играя на лугу, собирала цветы, и была она похищена, увлекшись не фиалками, а нарциссами» (IX, 31, 6).

Вообще иногда Павсаний бывает чуток к душевным переживаниям мифологических героев: «У делосцев есть небольшой ксоан [идол] Афродиты, у которой правая рука попорчена от времени, внизу же вместо ног у нее четырехугольная колонна. Думаю я, что эту статую Ариадна получила от Дедала, и когда она последовала за Тесеем, то она захватила из дому и это изображение. Делосцы говорят, что, лишившись Ариадны, Тесей посвятил этот ксоан богини Аполлону Делосскому для того, чтобы, привезя его домой, при виде его, невольно вспоминая об Ариадне, он не испытывал бы все новых страданий от этой любви» (IX, 40, 3-4).
С другой стороны, некоторые душераздирающие истории он излагает с крайней сухостью: «Недалеко от этого храма Анактов (Владык) находится храм Илифии; он посвящен Еленою в то время, когда, пользуясь уходом Тесея с Перифоем на войну с феспротами, Диоскуры взяли Афидны и увезли Елену обратно в Лакедемон. Аргивяне говорят, что Елена была тогда беременной и, родив в Аргосе, она основала храм Илифии (Помощнице в родах), родившуюся же дочку отдала Клитемнестре, которая была уже замужем за Агамемноном, а сама после всего этого вышла замуж за Менелая. Вот почему поэты Эвфорион Халкидский и Александр из Плеврона, а еще раньше их Стесихор из Гимеры одинаково с аргивянами говорят, что Ифигения была дочерью Тесея» (II, 22, 7). Учитывая, что Елене в пору похищения её Фесеем было, по один данным, двенадцать, а по другим — и вовсе десять лет, эта арголидская история рассказана с редким хладнокровием. Кстати, то, что Фесей с Перифоем, как и другие посетители подземного царства, побывали вовсе не в Аиде, а в феспротском царстве (в Эпире), где нравы жестокие и течёт речка под названием Ахеронт, — на этом Павсаний настаивает всюду.

Гомер для Павсания — высший образец, и не удивительно, что и рассказы о богах он выбирает вполне в гомеровском духе, почти (или вполне) бытовом:
«Говорят, что Гера, рассердившись за что-то на Зевса, удалилась в Эвбею. Так как Зевс никак не мог убедить ее вернуться, он, говорят, обратился за помощью к Киферону, бывшему тогда царем в Платеях; относительно Киферона считалось, что он никому не уступает в мудрости. И вот он велел Зевсу сделать деревянное изображение и, закрыв его одеждой и покрывалом, везти на паре быков и говорить, будто он везет себе в жены Платею, дочь Асопа. Зевс поступил по совету Киферона. Как только Гера услыхала об этом, она немедленно явилась сюда. Когда же она приблизилась к повозке и сорвала со статуи одежду, она обрадовалась этому обману, найдя деревянный обрубок вместо живой невесты, и помирилась с Зевсом» (IX, 3, 1).

«Говорят, что дочери Ахелоя [сирены], по совету Геры, вступили в соревнование с Музами по пению. Музы победили и, ощипав перья сирен, говорят, сделали из них себе венки» (IX, 34, 2).

Павсаний очень благочестив и любит рассказывать про кары, постигшие кого-либо (от Алоадов до Суллы) за непочтение к богам. Вот занятный пример (VIII, 28, 3):
«С Фейсойской областью граничит поселок Тевфида; в древности эта Тевфида была хоть и маленьким, но городом, и для войны с Троей ее жители избрали собственного вождя; имя ему было Тевфид, другие же называют его Орнитом. Когда для эллинов, стоявших в Авлиде, не было попутного ветра и сильная буря долгое время держала их здесь запертыми в гавани, то Тевфид поссорился с Агамемноном и собирался увести назад своих аркадян. Тогда, говорят, Афина в образе Мелана, сына Опса, стала отговаривать Тевфида от возвращения домой; он же, пылая яростью, ударил богиню копьем в бедро и все-таки увел свое войско назад домой из-под Авлиды. Когда он вернулся домой, то ему показалось, что явилась перед ним богиня с раной в бедре. И с этого времени Тевфида поразила истощающая болезнь, а жителям Тевфиды, одним из всех аркадян, земля не приносила плодов. Впоследствии они получили вещание из Додоны, чем они могут умилостивить богиню, и, кроме всех других приношений, им было приказано воздвигнуть статую Афины, имеющей рану в бедре. Эту статую я видел сам; у нее бедро перевязано пурпурной повязкой. Кроме того, в Тевфиде есть еще храм Афродиты и Артемиды. Вот что там есть.» Между прочим, этот отрывок в XIX веке послужил важным доводом для сторонников крамольной (но верной) гипотезы, что античные мраморные статуи сплошь и рядом не были блистательно-белоснежными, а раскрашивались.

Книга Павсания — путеводитель, и большинство мифов привязаны к местным достопримечательностям, иногда довольно хитроумно. Вот в полутора километрах от аркадского Мегалополя стоит храм богинь Безумия — не здесь ли гонимый Эринниями Орест впервые обезумел? «Недалеко от этого храма есть небольшой земляной холм; на нем возвышается сделанный из камня палец, так что и самое название этому холму Памятник Дактиля [Пальца]. Здесь, говорят, Орест в припадке безумия откусил на одной руке палец. Рядом с этой местностью есть другая, называемая Аке [Исцеление), так как здесь произошло исцеление Ореста от болезни; и в этом месте [тоже] воздвигнут храм Эвменидам. Эти богини, когда они собирались свести с ума Ореста, говорят, явились ему черными; когда же он откусил себе палец, они вновь явились ему, но уже белыми, и при виде их он вновь обрел разум и, таким образом, первым он принес очистительную жертву, отвращая от себя их гнев, а белым богиням принес благодарственную жертву» (IX, 34, 2). Что до памятника, то скорее всего, «это был не палец», как говорится в неприличном анекдоте, но все названия собраны в одну историю очень складно.

Некоторые истории очень романтические — и мрачные. Про Дафну обычно приводится рассказ о том, как она убегала от домогательств Аполлона и превратилась в лавр. Павсаний же рассказывает кое-что из предыстории этой девушки, бросающее новый свет на её характер:
«У Эномая, бывшего правителем в Писе, был сын Левкипп. Этот Левкипп был влюблен в Дафну, но не имел надежды взять ее в жены, сватаясь за нее открыто, так как она избегала всякого знакомства с мужчинами. Тогда он придумал против нее следующую хитрость. Левкипп отращивал свои волосы, собираясь принести их в дар Алфею. Так вот, заплетя их, как делают девушки, и надев женский наряд, он пришел к Дафне, а придя, выдал себя за дочь Эномая, говоря, что хочет охотиться вместе с Дафной. Так как он выдавал себя за девушку и превосходил всех других девушек знатностью рода и искусством в охоте и, кроме того, проявлял к Дафне исключительную услужливость, то он вошел в сильную дружбу с Дафной. Поэты, воспевающие любовь Аполлона к Дафне, прибавляют к этому, что Аполлон почувствовал ревность к Левкиппу вследствие его счастья в любви. Как-то Дафна и другие девушки вдруг пожелали купаться в Ладоне и заставили Левкиппа раздеться против его воли. Увидав, что он не девушка, убили его, поражая копьями и ножами. Так они рассказывают об этом» (VIII, 20, 1). Её афинский товарищ по артемидиным обетам Ипполит всё-таки себе такого не позволял…

Знакомая по Геродоту история про сокровищницу египетского царя Рампсинита здесь (IX, 37, 2-3) рассказывается о минийском прорицателе Трофонии, только кончается дело не свадьбой:
«На празднике Посейдона Онхестия несколько человек из фиванцев убили Климена, придя в столь неистовую ярость из-за какого-то пустяка. Тогда Эргин, старший из сыновей Климена, вступил на царство, и тотчас же вместе с братьями, собрав войско, он двинулся против Фив. В сражении фиванцы были побеждены, и поэтому они согласились ежегодно платить дань за убийство Климена. Но когда в Фивах подрос Геракл, то благодаря этому фиванцы освободились от уплаты дани, а минийцы понесли на войне большие поражения. Видя, что его сограждане дошли до крайней степени бедствий, Эргин заключил мир с Гераклом, и, стремясь восстановить прежнее благополучие и богатство, он ни о чем другом больше не думал, так что он не заметил, как он дожил до старости без жены и без детей. Когда же у него накопились богатства, то тут он захотел иметь и детей. Когда он пришел в Дельфы и вопросил бога о детях, то Пифия ему изрекла:
“Сын Климена Эргин из славного рода Пресбона!
Поздно пришел ты сюда и жаждешь потомства. Но все же
Пробуй на старое дышло накинуть новую петлю”.

Когда он на основании этого вещания взял себе молодую жену, у него родились Трофоний и Агамед. Есть предание, что Трофоний был сыном Аполлона, а не Эргина. Лично я этому вполне верю, как и всякий, кто ходил к Трофонию, чтобы получить от него вещание. Говорят, когда они выросли, они оказались искусными строителями: для богов — храмов, для людей — дворцов. Они выстроили храм Аполлона в Дельфах, а Гириею — сокровищницу. Но здесь они сделали так, что один из камней можно было вынимать снаружи, и поэтому они всегда могли брать, что хотели, из спрятанных здесь сокровищ. Гирией был повергнут в полное недоумение, видя, что ключи и всякие печати целы и невредимы, а количество сокровищ все уменьшается. Тогда он приделал к сосудам, в которых у него лежало серебро и золото, петли или капканы, или что-либо подобное, что должно было захватить и задержать того, кто войдет туда и коснется сокровищ. Этот капкан и захватил Агамеда, когда он вошел туда. Тогда Трофоний отрубил ему голову, чтобы на следующий день он не подвергся пыткам и мучениям и о нем самом не открылось бы, что он принимал участие в этом дерзком преступлении. Трофония поглотила здесь расступившаяся земля».

Несмотря на такое воровское прошлое, оракул Трофония считался одним из самых надёжных (и тамошние необычные обряды очень подробно описаны Павсанием).

И в заключение — одна из любимых моих историй (VI,6, 2-4). В ней как раз очень видна «непрерывность истории»: от времён Одиссея через времена кулачного борца времён примерно греко-персидских войн — и до свидетельств, которые павсаний в своём II веке видел своими глазами:
«Что же касается кулачного бойца Евфима, то было бы несправедливо с моей стороны обойти молчанием рассказ о его победах и об остальных его славных подвигах. Родом Евфим был из италийских покров, которые занимают область около мыса Зефириона; назывался он сыном Астиклея, но местные жители говорят, что он сын бога реки Кекина, которая служит границей между областями локров и Регия. [Дальше — типичное для Павсания отступление о голосах живущих в тех краях кузнечиков и подробный отчёт о спортивных достижениях Евфима]. Вернувшись в Италию, он боролся там с Героем. Дело было так. Говорят, что когда Одиссей после взятия Илиона блуждал по морям, то ветрами он был занесен в разные города Италии и Сицилии; между прочим он со своими кораблями прибыл в Темесу; здесь один из его спутников, напившись пьяным, изнасиловал девушку и за такое беззаконие был побит местными жителями камнями. Одиссей, не обратив никакого внимания на его гибель, поплыл дальше, демон же побитого камнями человека все время предавал смерти без сожаления и старого и малого как в Темесе, так и за ее пределами, так что они совсем уже были готовы бежать из Италии и покинуть Темесу, но им не позволила сделать этого Пифия, а велела умилостивить Героя, выделить для него священный участок и выстроить храм и каждый год приносить ему в жертву в качестве жены самую красивую из девушек Темесы. Когда они выполнили приказание бога, то в дальнейшем демон уже не наводил на них страха. Когда же Евфим, придя в Темесу как раз в то время, как совершался этот обряд в честь демона, узнал, что у них делается, он пожелал войти в храм и там посмотреть на девушку. Когда он ее увидал, сначала его охватила жалость к ней, а затем появилась у него к ней и любовь. Девушка поклялась ему, что, если он спасет ее, она станет его женою; тогда Евфим, снарядившись, стал ожидать нападения демона. В этой битве он его победил, и так как он выгнал его из этой страны, то Герой исчез, погрузившись в море. Евфим блестяще справил свою свадьбу, а местные жители навсегда получили свободу от этого демона. Еще слыхал я об Евфиме, что он, достигнув глубокой старости, избег смерти, уйдя из жизни каким-то другим, чем все люди способом [Евфим утонул или утопился в реке Кекине, считавшейся его отцом, и тела не нашли]. От человека, плававшего туда по торговым делам, я слыхал, что и до сих пор Темеса заселена и обитаема. Это я передаю по слухам, но вот какую картину мне пришлось видеть самому — это была копия с древней картины. Изображены юный Сибарис, река Калабр и источник Лик; тут же святилище Герою и город Темеса. В нем изображен и демон, которого изгнал Евфим, страшного черного цвета и видом во всех отношениях ужасный; на нем в качестве одежды была накинута волчья шкура. Надпись на картине давала ему имя Ликаса. Но достаточно обо всем этом.»

А вся книга Павсания (в том виде, как она дошла до нас) кончается очень милой быличкой про богатого жителя Навпакта (это через пролив напротив самого северного выступа Пелопоннеса) и поэтессу Аниту из Тегеи (в южной Аркадии, то есть довольно далеко от Навпакта). Жили они в III в. до н.э. — по меркам Павсания, совсем недавно по сравнению с предыдущими героями, но всё равно это «древность».
«От храма Асклепия остались одни только развалины; в древности построил его частный человек по имени Фалисий. Он был болен глазами и почти ослеп. И вот бог из Эпидавра [Асклепий] послал к нему поэтессу Аниту с запечатанной дощечкой (письмом). Женщина получила это поручение в сновидении; она тотчас проснулась и пришла в себя — и нашла у себя в руках запечатанную табличку. Отплыв в Навпакт, она велела Фалисию снять печати с дощечки и прочесть написанное. Фалисий вообще думал, что он не сможет увидать и прочесть то, что там написано, при таком состоянии его зрения. Но надеясь, что он может получить для себя что-либо полезное от Асклепия, он снял печати, и, как только взглянул на воск, покрывавший дощечку, он стал здоровым и выплатил Аните то, что было написано на дощечке, — 2000 статеров золотом.» (Х, 38, 13)
Статеры бывали разные, в зависимости от места и времени чеканки, но в любом случае это заметно больше полутора килограмм золота получается. Но глаза-то дороже! Так или иначе, у Фалисия ещё остались средства, чтобы храм Асклепию построить. В общем, конец у «описания Эллады» хороший.

Прочитать полностью

Saygo
Праздник святилища Камо (賀茂祭, Камо-мацури) посвящён богам реки Камо, хранителям и кормильцам Столицы. Справлялся (и справляется) этот праздник летом, в пятом месяце, славился прежде всего роскошным шествием из дворца в святилище. Чтобы посмотреть на него, жители столицы занимали места вдоль Первой улицы: знать в повозках, а простолюдины — пешком. В хэйанской словесности сохранилось много описаний празднества Камо — шествия жрецов и придворных в роскошных нарядах; по этим описаниям такое костюмированное шествие устраивают и сегодня.
В «Собрании наставлений в десяти разделах» есть две истории, связанные с этим праздником — точнее, с давкой среди зрителей и ссорами за удобные места.
0_fcd65_1035150f_XL.jpg

Рассказ 1–27
Внутренний сановник Комацу
[он же Тайра-но Сигэмори平重盛, 1138–1179, самый мудрый и добрый из сыновей Киёмори] сказал: собираюсь посмотреть на празднество Камо. И велел выкатить четыре или пять пар повозок на Первую улицу.
— Чью бы повозку подвинуть, чтобы втиснуться? — люди во все глаза высматривали, не удастся ли выкатить какую-нибудь из тех повозок, что заняли удобные места. А ни в одной из них, похоже, никого не было. Их и стали выкатывать. Ведь сановник заранее занял место, и нарочно, чтобы не беспокоили других зрителей, расставил пять пар пустых повозок.
В ту пору Внутренний сановник был влиятелен, и сколько бы он своих повозок ни расставил, едва ли с ним стали бы спорить. Но он, должно быть, помнил старинный случай с госпожой Рокудзё, служительницей государевой опочивальни: чего уж хорошего! И отзывчивость его, и милость были глубоки.



С госпожою Рокудзё: в «Повести о Гэндзи» правда получилось нехорошо: Гэндзи к ней охладел, она на празднике пыталась подъехать поближе к нему, чтобы хоть насмотреться на любимого — но её грубо оттеснил возок законной жены Гэндзи, госпожи Аои. После этого случая враждебность госпожи Рокудзё к Аои стала необратимой и закончилась очень печально.


Шествие Камо в исполнении деревянных куколок:
0_fcd66_104b9016_orig.jpg


Рассказ 1–28
Однажды в старину в день праздника Камо старик, бывший дворцовый служитель, живший в западной части Восьмой улицы, на рассвете поставил табличку на Первой улице у перекрестка с улицей Хигаси-то:ин [одно из самых удобных мест для зрителей]. На табличке было написано: «С этого места будет смотреть Старец, другим не занимать!». Люди, не зная, что это место выбрал себе какой-то старик, решили: должно быть, отсюда изволит взирать на шествие государь-монах Ё:дзэй! И никто к тому месту не приближался. Пришло время, явился старец в светло-синем простом платье. Он шумно обмахивался веером и с удовольствием глядел по сторонам. Люди же разглядывали его.
Когда слух об этом дошёл до государя-монаха Ёдзэя, тот затребовал к себе этого старика. Слуга государя расспросил, как было дело, и старик рассказал:
— Лет мне восемьдесят, я бы и не решился идти смотреть шествие, но в этом году мой внук, младший служитель государевой сокровищницы, шёл в шествии, и я очень хотел на него посмотреть. Решил только взглянуть, но чтобы меня не затоптали насмерть и чтобы было хорошо видно, я поставил эту табличку. Я вовсе не писал, что оттуда будет взирать государь-монах!
Быть по сему, — решил отрекшийся государь и без всякого разбирательства отпустил старика с миром.
Это пример большой наглости, но забавно, как старик предусмотрительно подготовился.


Надо признать, что старый слуга был смелым человеком. Государь Ё:дзэй (陽成天皇, 869–949, прав. 876–884) смолоду прославился безумствами и жестокими выходками. Например, заставлял слуг забираться на высокие деревья, а потом приказывал снизу колоть их пиками: они так забавно падают и расшибаются! Какого-то придворного он зарубил собственноручно, осквернив весь дворец. В пятнадцать лет его принудили к отречению — что тоже прошло непросто, так как Ё:дзэй не расставался с вооружённой охраной. Канцлер (и тесть государя) выманил его из дворца на скачки и по дороге перехватил и низложил. Государь плакал и взывал к народу о помощи, но народ его почему-то не поддержал. После свержения Ё:дзэй много лет прожил как государь-монах, но в делах правления не участвовал и нрава своего не изменил. Охотился на кабанов и священных оленей, а однажды наведался по старой памяти во дворец и учинил там очередное безобразие: передушил придворных музыкантш, чтобы не играли для его преемника, а тела побросал в пруд... В общем, неприятный был человек этот государь «золотой хэйанской поры», и проделка с табличкой легко могла оказаться последней для старого слуги. Правда, действие рассказа, вероятно, относится к 940-м гг., когда и самому Ёдзэю было под восемьдесят, и к той поре он несколько приутих, но его прошлые подвиги бывший дворцовый слуга не мог не помнить…

Прочитать полностью

Saygo
0_fb131_e9053e44_orig.jpg Когда я был маленький, у нас дома было два сборника английских сказок — «детский» и «взрослый». Один и тот же перевод Н.Шерешевской (стихи в переводе Н.Воронель и М.Клягиной-Кондратьевой), одни и те же источники (большинство – из двухтомника Джозефа Джекобса 1890 года), но немного разный состав и разные картинки.
Детгизовский сборник 1960 года был с рисунками Конашевича к каждой сказке — их можно посмотреть, скажем, тут. Конашевич вполне привычный, хотя надо сказать, что мне одна из этих картинок на десятилетия сбила представление об эльфах. На ней Чайлд-Роланд побеждает короля эльфов, оба откровенно срисованы с оперных Лоэнгрина и Тельрамунда; так я и запомнил, что типичный эльф носит густую чёрную бороду…
0_fb124_7852e426_L.jpg Сегодня речь, однако, пойдёт о втором сборнике — ГИХЛовском, 1957 года, с рисунками Давида Дубинского (1920—1960). Он более известен иллюстрациями к русской классике, а из детских книг — к Гайдару. В отличие от Конашевича с его фирменными кудряшками, эти рисунки грубее, проще — и мною однозначно воспринимались как «взрослые».
0_fb125_850cd788_XL.jpg «Джек Хэннефорд». Кстати, почитать все (вроде бы) эти сказки можно здесь, а сам сборник скачать тут.

0_fb126_b4dd712f_XL.jpg «Ученик чародея»

Рисунков меньше, чем в «Как Джек ходил счастья искать», и отбор иллюстрируемых сказок иногда загадочен — самыми, казалось бы, зрелищными сценами, с драконами и эльфами, Дубинский пренебрёг. Так что общее впечатление более «бытовое» — даже когда на картинках черти и великаны.

0_fb127_62bcead6_XL.jpg «Титти-мышка и Тэтти-мышка»

0_fb12a_97bc4bee_XL.jpg «Старушка и поросёнок»

Занятно проследить, какие сказки не попали в детский сборник. Например, кумулятивные, «цепные» — вроде «Титти-мышки…» и «Старушки и поросёнка»; наверное, их сочли скучными. У Дубинского же именно старушка с поросёнком даже на обложке изображена!

0_fb128_b66e1727_XL.jpg
«Мистер Уксус» (в детской книжке — «Мистер виноградинка», но сказка та же)

0_fb129_cc652e7e_XL.jpg
«Джек и бобовый стебель». Единственный великан на картинках.

Отсеяны «Три медведя» — наверное, чтобы не соперничать с русским, толстовским вариантом. Толстой, правда, пересказывал не джекобсовский текст (с «маленькой старушонкой»), а другой английский извод, где правда героиней была девочка.

0_fb12b_c4b10a29_XL.jpg
«Рыба и перстень» с незабвенным письмом: «Дорогой брат! Схвати подательницу сего и немедленно предай её смерти. Любящий тебя Хэмфри».

0_fb12c_4ff97da7_XL.jpg «Осёл, столик и дубинка»

«Мистер Фокс» (который пушкинский «Жених» и гриммовский «Жених-разбойник») в детский сборник не включён, видимо, как слишком страшный, равно как и «Три головы в колодце».
0_fb12e_d70a5ba_XL.jpg «Три головы в колодце»

0_fb12d_54893462_XL.jpg «Домовой из Хилтона»

Занятно при этом, что песенка из сказки про Рыжего Эттина в детском сборнике дана в самом двусмысленном варианте перевода — «он бил её, терзал её, завязывал узлом и каждый день пронзал её серебряным жезлом…» Привязывалась она мгновенно, я, шестилетний, вовсю эту песенку распевал — и удивлялся, что в ней смущает старших…

0_fb12f_d8eda32e_XL.jpg «Джек-лентяй»

0_fb130_48f2725_XL.jpg «Три умные головы»

В целом в сборнике 1957 года сказок где-то на четверть больше, а рисунки Дубинского мне и сейчас кажутся более «взрослыми» по сравнению с конашевчичевскими. Хотя нравятся и те, и другие.

Прочитать полностью

Saygo
(Окончание; начало 1, 2)

0_fccef_eec9be99_orig.jpg 3. «На голове у них волосы такие же, как у лягушек…»

С другой стороны, Павсаний любит подчёркивать своё недоверие к расхожим байкам, в том числе о животных: «В течение многих веков, в древности происходившее часто, да и теперь изредка встречающееся утратило к себе доверие народа благодаря тому, что люди на основу правды нагромоздили много лжи. Так, например, рассказывают, что со времени Ликаона при жертвоприношении в честь Зевса Ликейского всегда кто-нибудь из человека превращался в волка, но не на всю жизнь: если, став волком, он воздерживается от человеческого мяса, то спустя девять лет, говорят, он снова обращался в человека; если же он отведал человеческого мяса, он навсегда остается зверем. […] Слыхал я и многое другое, будто грифы в таких же пятнах, как и леопард, и будто тритоны говорят человеческим голосом; другие же рассказывают, что они умеют еще трубить в просверленные раковины. Любители таких сказок склонны к тем чудесам, о которых они слышат, прибавлять придуманные самими и этою примесью лжи и выдуманного, они портят и унижают истину» (VII, 2, 3).

Тритон для него — именно зверь, пусть и частично человекообразный. Именно от тритона — точнее, от его изваяния в танагрском храме Диониса —Павсаний возвращается к лосям, носорогам и прочим диковинным зверям в другом месте (IX, 20, 4):
«Но еще большее удивление вызывает тритон. Исполненный большого благочестия рассказ о нем говорит, что танагрские женщины, перед тем как праздновать оргии в честь Диониса, спустились к морю для совершения очистительных обрядов; когда они купались, на них напал тритон. Тогда женщины взмолились Дионису, прося его явиться заступником им. Бог услыхал их мольбу и в борьбе одолел тритона. Второй рассказ уступает первому в величавости, но более правдоподобен. Говорят, когда танагрцы гнали свой мелкий скот к берегу моря, этот тритон устраивал на него засады и похищал его; нападал он и на легкие суда. Продолжалось это до тех пор, пока танагрцы не поставили для него целый кратер вина. Говорят, он тотчас же пришел сюда, найдя его по запаху; выпив, он свалился и заснул на берегу моря. Тогда один из танагрцев ударом топора отрубил ему голову, почему у него и нет головы. А так как им удалось захватить его только пьяным, то они и считают, что погиб он от Диониса.»
И от статуи переходит к другому тритону — возможно, составному чучелу из какого-то римского собрания диковин (IX, 21, 1—4):
«Видел я другого тритона в числе римских достопримечательностей, по величине уступающего танагрскому. У этих тритонов вид такой: на голове у них волосы такие же, как у лягушек, живущих в болотах, как по цвету, так и потому, что один волос от другого у них нельзя отделить. Все остальное тело у него покрыто тонкой чешуей, как у рыбы-ската; жабры у них за ушами, а нос человеческий; рот — более широкий и зубы, как у диких зверей. Глаза, как мне кажется, голубые; есть у них и руки с пальцами и ногтями, похожими на крышки раковин улиток. Под грудью и животом у них вместо ног хвост, как у дельфинов.»
И это — повод потолковать о других редких зверях, в том числе уже знакомых нам лосях и носорогах: «Видел я и эфиопских быков, которых по их характерному признаку называют носорогами, потому что у них на краю носа торчит кверху рог, а за ним другой, небольшой, а на голове у них рогов совсем нет. Видал я быков и из Пэонии — они покрыты по всему телу густою шерстью, но особенно густа она на груди и под нижней губой
[зубры, наверное; Пэония — это во Фракии, на нынешней болгарско-македонской границе]. Видел я и индийских верблюдов, по цвету шерсти похожих на леопардов [это жирафы!]. Есть животное, которое называется лось, по виду нечто среднее между оленем и верблюдом; водится оно в кельтской земле. Это единственное из всех животных, которых мы знаем, такое, что его нельзя человеку ни выследить, ни даже издали увидеть. Иногда только людям, отправившимся на охоту за другими дикими зверями, бог посылает в руки и лося. Говорят, что он чует человека на очень большом расстоянии и скрывается по оврагам и в очень глубоких пещерах. Охотники, окружив или по ровному месту пространство по меньшей мере в 1000 стадиев, или целую гору, стараются нигде не разорвать этого круга, но постепенно суживая его, они таким образом захватывают все то, что находится в середине этого круга, в числе прочих животных и лосей. Если в этом месте не встретится его логова, то другого средства поймать лося нет никакого. Что же касается зверя, о котором Ктесий говорит в своем повествовании об Индии, — индийцы называют его “мартихора”, а эллины — людоедом, то я думаю, что это тигр. То, что они передают, будто бы у него на каждой челюсти по три ряда зубов и что у него на конце хвоста какие-то острия и что этими остриями он защищается вблизи, но может бросать их и далеко, подобно стрелкам из лука, так вот, мне кажется, что индийцы сообщают друг другу такие неправдоподобные рассказы вследствие крайнего страха перед этим зверем. Ошибочно сообщили они и об окраске его шерсти: когда тигр являлся перед ними в лучах заходящего солнца, он представлялся им красным и одноцветным или вследствие быстрого бега или, если он не бежал, вследствие постоянных движений тела, тем более, что видели его не с близкого расстояния.»
И заключает рассуждением: «Думаю я, если кто пойдет к крайним пределам Ливии или земли индийцев или арабов, желая найти там диких животных, которые водятся у эллинов, то, во-первых, одних из них он вообще там не найдет, а другие явятся ему совершенно в ином виде. Не один только человек имеет свойство вместе с изменением климата и почвы приобретать и другой облик, но и все другие существа переживают то же самое. Так, например, из диких животных ливийские и египетские аспиды имеют не одну и ту же окраску, а в Эфиопии почва производит таких же черных аспидов, как и людей. Поэтому относительно более или менее редких явлений не следует делать слишком поспешных заключений, но не нужно и быть слишком скептическими. Так, например, лично я никогда не видел крылатых змей, но я верю, что они могут быть, верю потому, что один фригиец привез в Ионию скорпиона, у которого были крылья, совершенно похожие на крылья саранчи.»
Любопытно, что это за скорпион был?

Про пэонийских зубров (в переводе Кондратьева — бизонах) Павсаний поминает и в другом месте (Х, 13, 1-3): «Этих бизонов поймать живыми труднее, чем какое-либо другое животное, и нет таких крепких сетей, (чтобы сдержать их, когда они) бросаются вперед. Охотятся на них следующим образом. Когда охотники найдут покатое место, спускающееся к котловине, то прежде всего они огораживают его кругом крепким частоколом, а затем спуск и ровное место на конце этого спуска они застилают только что содранными шкурами; если таких шкур под рукой у них нет, то они и сухие кожи, намазав маслом, делают скользкими. После этого лучшие наездники все вместе гонят в намеченное место бизонов, которые тотчас же, поскользнувшись на первых же кожах, катятся вниз по склону, пока не достигнут ровного места. Попавших сюда сначала оставляют в покое; приблизительно на четвертый или пятый день, когда голод и истощение уничтожат у них неукротимый дух, люди, умеющие их укрощать, приносят им туда, где они лежат, плоды домашней сосны, очистив их от малейшей шелухи: к другой пище в данный момент эти дикие животные не прикоснутся. Наконец, связав их веревками, они их уводят. Вот только таким, как я указал, способом они могут поймать их».

Китай вне поля зрения Павсания, но если он о нём и вспоминает — то в связи с шёлком и шелкопрядами: «В земле серок есть насекомое, которое эллины называют сером, самими же серами он называется различно и вовсе не сером. Величина его вдвое больше, чем величина самого большого навозного жука, во всем же остальном он похож на пауков, которые ткут свою паутину под деревьями, и даже число ног, восемь, он имеет одинаковое с пауками. Этих животных серы выращивают, приготовив им для зимнего и летнего времени подходящее помещение. Продукт, вырабатываемый ими, является в виде тонких нитей, которые вьются вокруг их ножек. Жители кормят их в продолжение четырех лет, давая им в пищу просо; на пятый же год, зная, что дольше они не проживут, они дают им в пищу зеленый тростник; для этого животного это самая любимая пища из всех; наевшись этого тростника через меру, оно лопается от переполнения. По смерти от этого внутри его они находят много нитей» (VI, 26, 4). Впрочем, и о самом Китае у Павсания представление столь же смутное: то ли это остров в индийском океане, то ли вообще речные острова, вроде островов Нильской дельты; и сами китайцы — не то эфиопы, не то помесь индийцев со скифами… Между прочим, это первое античное свидетельство об искусственном разведении шелкопрядов — и у Аристотеля, и у Плиния они описываются ещё как «дикие».

Все чудовища, с которыми боролся Геракл, конечно, существовали на самом деле (хотя Кербер, по мнению Павсания, и был змеем). А некоторые и до сих пор уцелели, и не только львы и быки: «В пустынях Аравии водятся среди других диких животных также и птицы, которых называют стимфалидами. Для людей они ничуть не менее свирепы и опасны, чем львы и леопарды. На тех, кто приходит охотиться на них, они нападают, ранят их своими клювами и убивают. Все те медные или железные доспехи, которые носят люди, эти птицы пробивают; но если сплести толстую одежду, сделав ее из коры, то клювы стимфалид застревают в этой коре, все равно как крылья маленьких птиц захватываются птичьим клеем. Эти птицы величиною будут с журавля и похожи на ибисов, но клювы у них много короче и не загнуты как у ибисов. Эти птицы, которые в мое время живут в Аравии, носят ли они только одинаковое название с теми, которые некогда были в Аркадии, различаясь от них по своему роду, этого я не знаю. Но если подобно коршунам и орлам, также и стимфалиды были во все века птицами неизменно одинаковой породы, то мне кажется, что они были родом из Аравии и что часть их некогда могла залететь в Аркадию на Стимфал. Возможно, что вначале арабами эти птицы назывались не стимфалидами. Но слава имени Геракла и превосходство эллинов над варварами заставили усвоить это имя, так что и птицы, живущие в пустыне Аравии, стали называться вплоть до нашего времени стимфалидами» (VIII, 22, 4). Арабского языка Павсаний, впрочем, скорее всего, не знал.

Но в целом, конечно, со странными животными из дальних краёв лучше лично не сталкиваться — просто во избежание неприятностей. И в этом смысле Эллада времён Павсания куда безопаснее и Эллады мифической поры, и чужих стран: «В эллинских реках не водятся животные, причиняющие гибель людям, подобно тому как в Инде, египетском Ниле, равно и в Рейне и Истре, Евфрате и Фасиде. В этих реках живут твари, пожирающие людей подобно самым прожорливым зверям; по виду они похожи на сомов, живущих в Герме и Меандре, только цветом они темнее и сильнее их. В этом сомы им уступают. В Инде и в Ниле — в обоих водятся крокодилы, а в Ниле, кроме того, и гиппопотамы, для людей — зло не меньшее, чем крокодил. В эллинских реках людям не грозит никакой опасности со стороны каких-либо чудовищ, так как и встречающиеся в реке Аое, текущей по земле феспротов в Эпире, акулы водятся не в самих реках, но приплывают с моря» (IV, 34, 1). А больше всего страшных гадов водится в Мессинском проливе — недаром Гомер там поместил Сциллу и Харибду!

Но есть и вполне милые рыбы — например, в реке Ароании, в той же Аркадии: «Среди других рыб в Ароании есть так называемые пестрые рыбы. Говорят, что эти пестрые рыбы издают такой же звук, как пение дрозда. Я видел их пойманными, но не слыхал, чтобы они издавали какой-нибудь звук, хотя я простоял у реки до самого солнечного захода: говорили, что рыбы особенно в это время издают свой звук» (VIII, 21, 1)
Кстати, о дроздах: альбиносам и вообще светлоокрашенным породам Павсаний тоже уделил внимание (VIII, 17, 3): «Гора Киллена [в Аркади] представляет еще следующее чудо: на ней водятся совершенно белые дрозды. Те птицы, которых беотийцы называют белыми дроздами, принадлежат, по-видимому, к другой породе, не певчей. Так называемых «лебединых» орлов, названных так за свою белизну, делающую их почти похожими на лебедей, я знаю на Сипиле, и я сам их видел на так называемом озере Тантала. Белых диких свиней и белых медведей из Фракии могли и раньше приобретать себе даже и частные лица. Что касается белых зайцев и оленей, то белые зайцы водятся в Ливии; белых же оленей я сам видел в Риме, и, увидав их, я удивился, но мне не пришлось спросить, откуда они доставлены — с материка или с островов. Но довольно об этом: я начал говорить об этом по поводу белых дроздов на горе Киллене, чтобы ни у кого не вызвать подозрения своими словами относительно их цвета.»

Прочитать полностью



  • Записи в блогах

  • Комментарии блогов

    • Османская миниатюра -
      Хорошие фото. Только наверное, правильнее Сигетвар? Интересно, из каких манускриптов миниатюры... Не из этого ли? https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Szigetvar_1566.jpg
    • Северянин, на самолет!
      Я где-то читал (возм., Википедия), что польские лечики проявили себя очень хорошо - эскадрон 303 был одним из (а может, и самым) результативных в Битве за Британию. И песня отличная о нем есть - гуглите Elektryczne Gitary - Dywizjon 303 . Так что я буду смотреть.
    • Маски и интерьер
      Вообще, наверное, полезно иметь очень общее представление о большинстве африканских племенных религий (ну, пусть будет такое определение, коли лучшего нет под рукой): 1) есть некий Бог-Творец, который сотворил все - землю, людей, животных, растения, рыб, птиц, воды, горы, пустыни, духов опять же ... 2) Бог-Творец слишком сильно удален от своих творений и они оставлены им на земле самостоятельно решать свои проблемы - люди с людьми и другими объектами материального и нематериального мира. Сделал я вас - теперь плодитесь и уживайтесь! 3) в связи с этим обращаться к Богу-Творцу можно, но эффект, если и будет, то не скоро, да и неизвестно какой. Поэтому надо жить в мире с окружающим миром, который делится на 2 части - подконтрольную человеку и неподконтрольную человеку. Во вторую входят дикие животные, лес, морские глубины, земные недра, и духи опять же.  4) чтобы улаживать дела с духами лучше всего иметь в мире духов "своих" - а это духи предков. Чем сильнее дух предка, тем он более качественно обеспечивает защиту интересов своих потомков. Поэтому надо, в первую очередь, чтить предков. А то они и обидеться могут и наслать в отместку какого-нибудь другого духа (например, болезни), чтобы потомки вели себя лучше. Морально-этические взгляды на жизнь воспитываются в специальных инициационных лагерях, где молодежь проходит подготовку, узнавая, какие духи за что отвечают и как с ними себя вести. Потом эта система поддерживается тайными обществами, а для пропаганды тех или иных норм существуют ритуальные танцы-маскарады, где маска является способом перевоплощения танцора. 5) иной раз находятся такие, кто при помощи духов пытается превысить свою власть в отведенном ему участке мира. Такой человек начинает или сам колдовать, или обращается к колдуну-профессионалу. И тут надо вовремя распознать беду, призвать на помощь духов предков, чтобы они повлияли на враждебных духов "там" и сообщили, кто является нарушителем тут. Для этого есть специальные ритуалы, в которых используются маски - с одной стороны, в них, при помощи особо структурированного звукового и колебательного поля (музыка, пение, движения в танце, постукивания) призываются защитные духи, которые живут в маске до окончания церемонии, с другой стороны - эти же маски помогают отпугнуть духов, помогающих колдуну. Когда колдуна обезвредят на астральном уровне духи предков и схватят телесно в этом мире, следует расправа, которая обычно производится при помощи особого растительного яда - от него колдуны дохнут окончательно и бесповоротно. А участники инквизиции не страдают от мщения других духов, т.к. были защищены масками. В общем и целом, с разными вариантами и дополнениями, это свойственно для большинства бантуязычных народов, а также некоторых других языковых групп Черной Африки. Но, поскольку культура масок очень широко распространена именно у бантуязычных народов, то, наверное, для осознания сущности участия маски в ритуале надо обратить внимание именно на их практики. 
    • Маски и интерьер
      Продолжим с обществами, масками и ритуалами. Еще вариант - маски "белой ведьмы", как они известны в народе. Это маска народа пуну из Габона. Традиционно общество пуну делится на разные кланы и роды, проживающие в разных деревнях. Помогать осознанию единства пуну как народа помогает общество мукудж. Помимо регулирования отношений внутри поселения, члены общества мукудж ведут судебные дела и выявляют злых колдунов, обеспечивая процветание общины. Маски для ритуалов окуи бывают мужскими и женскими, черными и белыми. У народов Африки белый цвет ассоциируется с миром духов, а также с чистотой и светом. Черный цвет ассоциируется с землей, силой, ночью. Таким образом, цвет маски не имеет значения в разделении масок на мужские и женские. Внешний вид масок мукудж соответствует идеалам женской красоты, принятым в Габоне. Прическа масок копировала прическу женщин пуну. Белые маски мукудж носили во время церемоний, проводившихся днем. Эти маски использовалась, в частности, в похоронных церемониях, когда мужчина-танцор на ходулях, с плетью, копьем или пучком ветвей в руках (помогавших удерживать баланс и служивших для выражения ритуальных действий) и в маске исполнял ритуальный танец. Они изображали дух женщины (доброй «белой ведьмы», представляющей женского первопредка пуну), который вернулся из мира мертвых для того, чтобы встретить и проводить в мир мертвых душу вновь усопшего члена общины. Однако этот тип маски не является погребальной, поскольку ее не надевали на усопшего, а лишь использовали в защитных траурных церемониях. Кроме того, маски использовались в разнообразных обрядах инициации, а также торжественными церемониями – например, достижении ребенком возраста в 1 месяц, свадьбе и т.п. Считалось, что при данных событиях желательно присутствие женского первопредка, благословляющего потомков. Так, добрая «белая ведьма» в ходе ритуала джайе благословляет детей, взяв их из рук матери, и, как отмечают исследователи, даже грудные дети при этом практически никогда не плачут. В ходе танца хор и танцоры окуи окружают мать с ребенком на руках и, указывая на них ветвями и копьями, благословляют ребенка, а потом кропят его заранее приготовленной водой. Страшно, аж жуть!?