Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,027

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

Хэйанский книжник и поэт Ооэ-но Масафуса (1041–1111) в нашем журнале появлялся уже не раз, обычно – как собиратель всевозможных поучительных историй из придворной жизни, знаток старинных обычаев и тайных хитросплетений большой политики. Но у него есть несколько книг и на другие темы, в том числе «Продолжение преданий нашей страны о возрождении» («Дзоку хонтё: о:дзё:дэн», 1100-е годы); мы оттуда брали уже рассказ о младшей сестре Гэнсина.
Вообще «Продолжение» очень точно следует образцу, «Японским запискам о возрождении в краю Высшей Радости» Ёсисигэ-но Ясутанэ 980-х годов. В предисловии Масафуса обозначает свою цель очень просто: собрать рассказы о подвижниках Чистой земли, явившихся в Японии после того, как Ясутанэ завершил свой труд. Разумеется, Масафуса включил в новый сборник и историю самого Ясутанэ, и жизнеописания нескольких знаменитых монахов конца X – начала XI в. Начинает он, однако, не с монахов, а с государей – Итидзё: и Госандзё:, затем рассказывает о троих благочестивых сановниках, и только потом переходит к служилым монахам (их двадцать пять); в конце он помещает истории мужчин-мирян (семерых) и женщин (всего пяти, считая монахинь и мирянок). Схема та же, что у Ясутанэ, – вначале рассказы более подробные, ближе к концу краткие. Но рассказ о Гэнсине (9-й по счёту) построен иначе, чем остальные; мы попробуем разобрать его.
Прежде всего, этот рассказ самый длинный, даже истории государей короче. Кроме того, в нем цитируются разные записи об одних и тех же событиях, так что история Гэнсина больше похожа на отрывок из летописи, чем на житие подвижника. И тому, как Гэнсин умер и возродился, чудесам в час его кончины и после неё, отведено совсем немного места, хотя как раз об этом и должна была бы идти речь, будь перед нами обычное «предание о возрождении», о:дзё:дэн.
Какие же свидетельства о Гэнсине собирает Масафуса?

Во-первых, это «пожелание», которое написал сам Гэнсин за четыре года до смерти, в 1013 году. Оно сохранилось в «Перечне тех, кто в прошлом входил в собрание двадцати пяти сосредоточений» – списке монахов и мирян, состоявших в том сообществе почитателей будды Амиды, которое основали Гэнсин и Ёсисигэ-но Ясутанэ.
«Пожелание» гласит:
«Вот обряды, которые я совершил за свою жизнь, сейчас кратко их перечислю:
Памятование о будде [Амиде] повторил 2.000.000.000 раз;
Сутр Великой колесницы прочёл 55.500 свитков;
«Сутры о Цветке Закона» – 8.000 свитков [то есть всю «Лотосовую сутру» прочёл 1000 раз];
«Сутры об Амиде» – 10.000 свитков;
Сутр праджня-парамиты – больше 3.000 свитков.
Великие заклятия прочёл 1000.000 раз: «Заклятие Тысячерукого» – 700.000 раз, а «Победоносное заклятие» – 300.000 раз
Кроме того, понемногу заклятий Амиды, Фудо:, Лучистого света, Ока Будды».

За этим по идее должны были следовать примерно такие слова: и я хочу обратить заслуги, накопленные этими обрядами, на то-то и то-то… Но этих слов, то есть «пожелания» как такового, Масафуса не приводит. Из списка видно, что Гэнсин не сосредоточился исключительно на молитвах Амиде и сутрах о Чистой земли, а совершал и другие обряды, в том числе нацеленные на блага в здешнем мире (таковы в большинстве своём перечисленные «заклятия», дарани).
Из того же источника Масафуса выписывает: «Благие корни Гэнсин за свою жизнь взращивал и так: создавал образы будд, переписывал сутры, совершал подношения, помогал другим в благих делах».

И только после этого рассказчик сообщает основные биографические сведения о своём герое:

«Исполняющий обязанности младшего общинного главы Гэнсин родился в краю Ямато в уезде Кадзураки-но ками, в селении Таима. (Иные говорят, что в другом предании об общинном главе сказано: род его – Урабэ, а родился он в уезде Кадзураки в краю Ямато.) В детстве он поднялся в храм Энрякудзи [на горе Хиэй], наставником его стал общинный старейшина Дзиэ [Рё:гэн]. С юных лет выделялся среди товарищей дарованиями и мудростью. В диспутах, в разборе трудных мест не бывало такого, чтобы противник его поставил в тупик. Он всегда говорил:
– «Коша» и «выяснение причин» превосходны для нечистых земель, «только-сознание» подходит для Чистой земли, толкования [всех] школ приносят плод Будды [тут перечислены главные разделы буддийского учения: «Абхидхармакоша», то есть учение о мире как потоке «дхарм»; учение о причинности; учение о сознании; возможно, под «толкованиями школ» понимается «тайное» учение об обрядах как итог и практическое применение трёх предыдущих учений].
Вот что им написано:
«Собрание главных сведений о возрождении» в трёх свитках. Его переправили в Сунскую державу и тамошние люди обращались к его портрету <по запросу из Сун учитель таинств Сё:эн 承円 нарисовал точное подобие его, каким он был при жизни> и называли его великим учителем Гэнсином из молельни Рё:гон-ин;
Еще – «Введение в изучение причин» в трёх свитках, вступление к нему – в одном свитке;
«Выборка к сопоставлению Великой колесницы и Абхидхармакоши» в пятнадцати свитках;
«Главное во вратах Закона» в двух свитках;
«Главные положения Единой колесницы» в трёх свитках;
Кроме того, большие и малые наставления [義式, гисики, разбор вопросов, обсуждаемых на монашеских диспутах], всего больше ста свитков.
Все они стали черепашьим зерцалом [нелживым, таким же надежным, как надёжны гадания по панцирю черепахи в государственном быту] для его школы [Тэндай], ушами и глазами для тех, кто еще только учится. И теперь те, кто повторяет его толкования, никогда не путаются. Воистину, он был не кем иным как посланцем Будды, прошедшего свой путь!»

Третий отрывок у Масафусы такой:

«Ещё в другом предании говорится, как некто тайно спросил:
– С твоими мудростью и подвижничеством, о наставник, ничто не сравнится! А какие упражнения ты ставишь на первое место?
Ответ [Гэнсина] был:
– На первое место ставлю памятование о будде.
Тот человек снова спросил:
– Из видов подвижничества лучший выбирается по тому, какова основа. При памятовании о будде созерцаешь ты Тело Закона [будду в его истинном «теле», будду как такового] или нет?
– Только повторяю имя будды.
– А почему не созерцаешь основу?
– Деяния ради возрождения исконно таковы: повторять имя достаточно. Поэтому и не созерцаю основу. Однако и основу созерцать это не мешает. Когда я созерцаю основу, помыслы ясны, препятствий нет.»

Для четвёртого отрывка Масафуса не называет источника. Здесь говорится, как однажды Гэнсин побывал у гадателя:

«Тот сказал:
– Дарования и ученость уже есть. Не то чтобы не нашлось и службы. В этом мире тебе не придется голодать!
Хотя [Гэнсин] и не стремился войти в Общинное собрание, государева семья чтила его, и по высочайшему велению он получил звание Мост Закона. Был одним из наставников-чтецов, когда тысяча монахов читала сутры в зале Великого предела [во дворце]… был назначен на должность младшего общинного главы. Но не к этому он стремился. Он глубоко желал возродиться в Чистой земле, других деяний вовсе не вершил, всецело и превыше всего обращал заслуги к Высшей Радости.
Прежде он лунными ночами приходил в дворец, но все его помыслы были о будде [Амиде]. Возвращался в келью, а потом в великом раскаянии говорил:
– Я думал, этой ночью я совершил чистые деяния. А они завязывают связь с демонами!
Горделивые помыслы о собственных дарованиях и учёности постоянно двигали им. Боясь их, он стремился вглубь, во врата помыслов о Пути, и в последний час без смятения в мыслях, памятуя о будде, обратившись к западу, испустил дух. На следующий день общинный глава Какутё: увидел его во сне и спросил, где он возродился. Гэнсин ответил, что [в Чистой земле] на третьем уровне.»

Кажется, что тут рассказчик противоречит сам себе: Гэнсин то всецело сосредоточен на Амиде, то стремится применять свою учёность и добывать ею славу. Или сам герой не мог выбрать между двумя путями – путём книжника и путём Чистой земли?
Пятый отрывок с небольшими изменениями повторяет первый: весь длинный список обрядов, которые совершил Гэнсин за свою жизнь. То есть всё-таки возглашать хвалу Амиде для него было недостаточно.

Шестой отрывок – о кончине Гэнсина:

«В первый год Каннин [1017 г.] в девятый день шестого месяца он призвал ближнего ученика и на ухо ему сказал:
– Молодые монахи, чьи лица прекрасны, в торжественных облачениях по трое или по пятеро являются к моей постели, прямо сидят справа и слева. Когда закрываю глаза, вижу их. Говорят все вместе, ведут почти безумные речи.
В десятый день ел и пил как обычно. Омыл тело от грязи, привязал нить к руке будды [Амиды], повторял слова «…лик благостен, совершенен, чист», как и вчера. Потом лёг головой к северу на правый бок и испустил дух, будто заснул. Он держал в руках нить и чётки, будто был ещё жив. Вёсен и осеней ему было семьдесят шесть.
В Ёкаве в долине Анраку жил святой, чьи дела чисты. Той ночью он не спал, а как обычно предавался созерцанию. Перед рассветом он услышал вдали музыку: это играла толпа святых».

На этом «предания о возрождении» обычно кончаются. Но Масафуса продолжает:

«Однажды общинный глава обратился к ближнему своему ученику, монаху Дзэннэну, и сказал:
– С давних пор есть у меня одно желание. Хочу я погадать, исполнится оно или нет. Я слышал, в краю Ямато в уезде Кадзураки есть один монах, учитель Закона: он знает заранее, что случится в жизни, в точности как [китайский гадатель] Чжэн Янь. Отправляйся к нему и попроси его погадать о моём желании!
Дзэнъэн принял приказ, вышел за ворота горы [Хиэй] и отправился в край Ямато, в итоге встретился с тем монахом, попросил его погадать о желании общинного главы. Монах погадал… и сказал:
– У этого человека стремление вовсе не такое, как у других людей, не к славе и процветанию. Разве не обретёт он со временем наивысший чудесный плод? Сила памятования у него весьма глубока. Чего же он не сможет достичь? Знаки явятся в четвертом месяце, а решится всё в шестом месяце!
Дзэнъэн вернулся, все подробно передал. Общинный глава лишь преисполнился благодарной радости. Тайное гадание исполнилось: со второго дня четвертого месяца явная болезнь его стала особенно тяжела.
В том же году в десятый день шестого месяца, головой к северу, лёжа на правом боку, он испустил дух, будто заснул».

В целом эту историю можно понять так, что Гэнсин всю жизнь занимался не тем, что считал на самом деле единственно важным. Однако ценили и почитали его именно за разнообразные деяния: за обряды, за написанные им книги и т.д. Всё это, похоже, отсылает к различению «трудного» и «лёгкого» путей (как это различается внутри самого амидаизма, у Шань-дао): путь мудрости труден, а путь молитвы лёгок, казалось бы, сделать выбор в пользу второго вполне естественно – но пример Гэнсина показывает, как трудно отказаться от первого пути.
Герой рассказа не верит в своё возрождение – сомневается настолько, что прибегает к гаданиям, в том числе вводя во грех собрата по общине (которому вообще-то не положено гадать). Может быть, в основе этих сомнений – то же самое, о чём уже в XIII в. будет говорить Синран: «Когда я глубоко размышляю о своей неспособности радоваться тому, что вопрос о моем возрождении в Чистой Земле решен, – а это должно заставить человека плясать в небе и на земле – я из-за этого отсутствия радости еще яснее понимаю, что вопрос действительно решен» («Избранные записи скорбящего об отступничестве», перевод В.П. Мазурика).


Via

Snow

ЯХОНТ
1984 год

Жил корзинщик по имени Захарий,
С ним жена его, верная Прасковья;
Целый день он сидел и плёл корзины,
Да ходил продавать их в Баня-Луку,
Да молился с женой Иисусу,
А по средам и пятницам постился.
Вот Захарий идёт по Баня-Луке,
За спиною несёт свои корзины
И читает псалом царя Давида.
Увидала Захарья беглербейша,
Захотелось ей с ним предаться блуду
(А супруг её, турок, был в отлучке).
Закричала она ему в окошко:
«Эй, корзинщик, или в мои хоромы,
Я решила купить твои корзины».
Вот она зазвала его в светлицу,
Заперла за ним дубовые двери,
Начала соблазнять и красоваться,
А Захарий и знать её не хочет.
Тут разгневалась она большим гневом,
Закричала, играючи бровями:
«Никуда ты не денешься отсюда!
А застанет тебя супруг мой, турок,
Так на месте зарежет ятаганом.
Не противься, люби меня, корзинщик!»
Видит он: никуда ему не деться,
Отвечает лукавой беглербейше:
«Чем блудить, так уж лучше умереть мне».
Распахнул он высокое оконце,
Прыгнул вниз, на мощёное подворье,
Приготовился до смерти разбиться.
Подлетает к нему Господень ангел,
Принимает его на белы руки
И относит к жене его Прасковье.
Говорит ему верная Прасковья:
«Отчего ты так рано воротился –
Без товару, без денег, а весёлый?»
Рассказал ей Захарий всё, как было,
И упали они перед иконой,
И до самого вечера молились,
Восхваляя Господа за спасенье.
А потом говорит Прасковья мужу:
«И товар у тебя пропал, и деньги,
И работать ты нынче не работал,
И испечь нам не из чего хлеба.
Не о хлебе радею я, Захарий,
А боюсь, не увидели б соседи,
Что над нашей трубою нету дыма:
Догадаются люди, пожалеют
И поделятся, может быть, последним;
Растоплю-ка я ради дыма печку!»
Вот она отодвинула заслонку –
А вся печка заставлена хлебами!
Вот они помолились и поели,
И Прасковья корзинщику сказала:
«Вот когда бы каждый день могли мы
Отдавать не работе, а молитвам,
Не заботясь о насущном хлебе!»
Вдруг над ними крыша распахнулась
И упал с неба на пол красный яхонт,
А цена ему – много-много тысяч!
Закричала от радости Прасковья,
Закричал с нею вместе и Захарий:
«Вот теперь и конец нашей недоле!
Этих денег до самой смерти хватит,
Мы не будем трудиться да работать,
Будем лишь с утра до ночи молиться!»
Положили они яхонт на лавку,
Сотворили вечернюю молитву
И уснули, счастливы и довольны.
Спит Прасковья и видит к полуночи,
Что подходит к ней Михаил-архангел,
Берёт её за белую руку
И ведёт её на седьмое небо.
А на небе-то всё райские кущи,
А средь них – два высокие престола:
На одном престоле – сам Спаситель,
На другом – Богородица Мария;
А у ног их всё стульцы золотые,
Все в алмазах, жемчугах и смарагдах,
А на стульцах – святые да пророки:
И Илья, и Никола, и Егорий;
А пониже – скамейки золотые,
Все в каменьях да ярких самоцветах,
А на них сидят праведные души
От самого праотца Адама,
А вокруг – херувимы-серафимы,
И все поют Господу осанну,
Пречистой Богородице – славу.
И спросила архангела Прасковья:
«Где ж тут будет сидеть мой муж Захарий?»
Показал ей архангел на скамейку,
На скамейке – незанятое место,
Изукрашено всяким самоцветьем,
И одна только в той скамейке дырка –
В ней сидел прежде тот чудесный яхонт.
Пробудилась Прасковья от виденья,
Рассказала Захарью всё, как было,
И Захарий премного удивился.
Говорит он жене своей Прасковье:
«Что ж, Прасковья, ты плачешь да горюешь?»
Отвечает она ему сквозь слёзы:
«А уж лучше для нас при этой жизни
Терпеть бедность, труды и невзгоды,
Только знать, что у престола Господня
У тебя есть скамейка без изъяна!»
Говорит ей Захарий: «Это верно».
И заплакали оба горьким плачем,
А потом вдруг на лавку поглядели –
А на лавке-то яхонта и нету,
Улетел он обратно на небо!
Восхвалили они Господа Иисуса,
Сталь жить-поживать, как и прежде,
В бедности, трудах и молитвах,
Пока оба не усопли в одночасье –
И соседи тела их схоронили,
А их души на небо вознеслися.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Если уж разбирать разные виды изображений, связанных с «Лотосовой сутрой», никак нельзя пройти мимо этих знаменитых книжечек. Это «Тетради с Лотосовой сутрой на расцвеченной бумаге в виде веера» (紙本著色扇面法華経冊子, «Сихон тёсёку сэммэн Хоккэкё: сасси») из Токийского национального музея, и похожая книжка из собрания храма Ситэннодзи, обе XII века. Тут на каждой страничке совмещены мастерство изготовителя сложно украшенной бумаги, блестящей золотом и серебром, каллиграфа и художника, расписывающего веера. Книжки небольшие, примерно 25 см в высоту, разворот – как раскрытый веер. Текст, как и картинки, в итоге лишь угадываются, но это не беда: и то, и другое хэйанскому ценителю прекрасного хорошо знакомо. Правда, красота этих книжек – нечто противоположное тому, о чём обычно говорят в связи с японским искусством: какая уж тут простота и бесхитростность! Сюжеты рисунков к сутре прямого отношения не имеют, это сцены из жизни столичных знатных домов, возможно, отсылают к «Повести о Гэндзи». А наложение священного текста на такие вот бытовые картинки вполне отвечает одной из главных мыслей сутры: что всюду в мире действуют «уловки» Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Заглавный разворот взят из книжки Ситэннодзи. Этот, зимний, с кавалером у окна – тоже оттуда.

Хостинг картинок yapx.ru
И этот оттуда же. Не знаю, как на самом деле, но, по-нашему, это рисунок к тому эпизоду из «Повести о Гэндзи», где принц и его воспитанница Тамакадзура обсуждают светские повести и книги буддийского Закона.

Хостинг картинок yapx.ru
Обложка книжки из Токийского музея. Комментаторы пишут, что в образе дамы здесь предстаёт не кто иной как бог Дзю:дзэндзи, заступник всех, кто читает «Лотосовую сутру».

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот со сценой в саду

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот с текстом без рисунков

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё разворот с фигурами. Кто понимает, что это за круг, в котором сидит герой, – напишите, пожалуйста!

Хостинг картинок yapx.ru
И просто цветы и травы.

Via

Snow

У монаха Гэнсина и монахини Гансай была ещё младшая сестра, моложе их на десять с лишним лет. Она тоже приняла постриг, под именем Гансё: 願証 (и с сестрой её иногда путают, потому что имена похожие), но больше известна как монахиня Аннё: 安養の尼. Первый краткий рассказ о ней появляется, насколько мы знаем, в дневнике Минамото-но Цунэёри 源經頼 (985–1039, дневник называется «Сакэйки» 左經記), там просто сказано, что скончалась Аннё:, повторяя имя Амиды, и отправилась в Чистую землю. В «Продолжении преданий нашей страны о возрождении» (続本朝往生伝, «Дзоку хонтё: о:дзё:дэн», 1100-е гг.) знаменитый книжник Ооэ-но Масафуса пишет и о Гэнсине (очень подробно, мы авось его рассказ еще разберем), и о Гансё:. Вот его рассказ:

Монахиня Гансё – младшая сестра общинного главы Гэнсина. С юных лет решилась искать Пути Будды, в итоге так и не вышла замуж. Хотя и получила тело, которому закрыты пять путей, имела ясное созерцание двух истин. И дарованиями, и помыслами о Пути превосходила старшего брата. В свете её звали госпожой-монахиней Аннё. Каждый день она молилась, памятуя о будде, помыслы о пути с годами всё углублялись. Здесь не хватит места перечислить все чудесные знаки, что явились в час её кончины. Воистину, она возродилась в голубом цветке лотоса!

Пять путей, закрытых для женщины, – это пути будды, праведного государя – вращателя колеса Закона, царя демонов (Мары), а также пути царственных богов Брахмы и Индры; чтобы возродиться кем-то из этих пяти, как обычно считается, женщине надо вначале переродиться мужчиной. Две истины – истина как она есть и «мирская» истина, соразмерная уму человека.
Уже в XIII веке в «Беседах о делах старины (古事談, «Кодзидан») другой мирянин, Минамото-но Акиканэ 源顕兼, приводит несколько рассказов о Гэнсине, в том числе вот такой:


Монахиня Аннё в восьмой день месяца справляла обряд бодхисаттве Дзидзо:, и общинный глава Эсин спросил её:
– Почему ты справляешь обряд бодхисаттве Дзидзо: в восьмой день?
Она в ответ сложила:

Майнити-ни
Тобурау нарэба
Хи-мо сасадзу
Кокоро-но окору
Токи-о токи-нитэ


Если стараться
Каждый день,
То можно дня не высчитывать:
Всякое время – пора
Для пробуждения сердца!


По росписи дней, подходящих для обрядов разным почитаемым, для Дзидзо: отводится 24-й день, как для Амиды 15-й, а для Каннон 18-й.
Ещё один рассказ из того же сборника:


Общинный глава Эсин пообещал, что когда сестре его, монахине Аннё:, придет время умирать, он непременно придёт повидаться с нею, – так говорят.
Однако общинный глава пребывал в тысячедневном затворничестве на горе Хиэй, когда от госпожи-монахини принесли весть: «Я стара и больна, надежды осталось мало. В последний раз мне нужно увидеться с тобой». Но до того, как исполнится срок затворничества, ему трудно было покинуть гору. Он отправил сестре ответ: пусть она сядет в подходящие носилки и приедет к Западному Сакамото (к подножию Хиэй), там он сможет с ней встретиться. Он поджидал её, и вот, носилки прибыли. Общинный глава подошёл к ним, отвернул занавеску, посмотрел – а госпожа-монахиня уже скончалась. Неужто от тряски в долгой дороге? Горе и сожаление его дошли до предела, а что поделать, он не знал. И вдруг вспомнил: общинный глава Сайги живёт в молельне Сюгакуин. Быть может, сейчас он здесь, поблизости! Велел нести носилки следом за собой и пошёл к воротам кельи монаха Сайги. Велел доложить, Сайги в удивлении вышел к нему. Эсин сказал:
– Вот какое дело. Быть может ты, о достойный монах, сможешь молитвой вернуть её к жизни? Сколько бы ни продлилась ещё её жизнь, если бы ты оживил её хоть на мгновение, я бы прочёл молитву, чтобы она услышала (и смогла повторить, то есть встретила бы смерть с именем будды Амиды на устах).
Сайги отвечал:
– Дело, кажется, непростое. Но я могу воззвать к Трём Сокровищам.
Встал возле носилок и сначала семь раз прочёл «Сутру сердца», а потом применил заклятие Огненного мира (обращенное к грозному Фудо:-мё:о:). Эсин тем временем молился бодхисаттве Дзидзо:, сидя рядом. Когда Сайги повторил заклятие сто раз, из носилок раздался голос. Эсин тотчас приблизился, посмотрел – а госпожа-монахиня уже вернулась к жизни. Она сказала:
– Я пришла в палаты государя Эмма (на посмертный суд), и тут явился почитаемый Фудо: и встал перед (адским) огнём, защищая меня, а бодхисаттва Дзидзо взял меня за руку привёл обратно сюда. Так мне казалось, и тут меня вернули к жизни.
Эсин в величайшей радости заплакал и отдал Сайги своё тройное обрядовое одеяние. Сайги же отдал Эсину свой плащ кэса. Эсин, счастливый, пустился в обратный путь, но тут Сайги его окликнул:
– Не похоже на то, как в былые годы мы встречались при дворе на прениях, да?
Эсин рассмеялся, – так говорят. Дело вот в чём: в прошлом Эсин и Сайги выступали на придворных прениях, Сайги проиграл, удалился из дворца и стал подвижником, поселился близ Ооминэ. Позже отбросил явные школы, вершил трудные дела, мучительные дела, и вот теперь стал являть чудеса. А монахиня Аннё после этого прожила ещё шесть лет, смертный час встретила с правильными помыслами и возродилась в Чистой земле – так говорят.


На самом деле Аннё: пережила брата больше чем на шесть лет, она умерла в 1034 году (а он в 1017). В других версиях этого рассказа монах Сайгибо: появляется под другими именами, но всюду он принадлежит к общине храма Миидэра, с которой гора Хиэй (где жил Гэнсин) постоянно враждовала.
«Сборник наставлений в десяти разделах» (十訓抄, «Дзиккинсё:», тоже XIII век) мы в этом журнале уже цитировали не раз. Вот что об Аннё: говорится там:

В жилище монахини Аннё, младшей сестры общинного главы Эсина из Ёкавы, ворвались грабители и вынесли всё имущество, что там было. Монахине оставили лишь бумажный занавес, в него она и завернулась. У старшей сестры этой монахини была женщина-служка, она прибежала, увидела, что случилось, сняла с себя одно из платьев, сказала: вот, возьми! — и подала монахине. Но та ответила:
— Кто забирает одежду, наверняка считают ее своей. Что же до меня, то у меня нет собственнических помыслов, как же я могу её надеть? Те люди, должно быть, ещё далеко не ушли. Отдадим им.
Вышла за ворота и позвала:
— Эй! Мне вот это отдали. Хочу отдать вам.
Грабители остановились, и кажется, на какое-то время задумались. Потом сказали:
— Мы поступили дурно!
И вернули всё, что украли, а сами ушли.


Via

Snow

Ещё один рассказ Оказова под псевдонимом "Алексей Галанин", 1985 год

ТРИ ПОВОРОТА КОЛЕСА ДХАРМЫ

В то время, когда Победоносный пребывал в роще Джеватана, где обитали птички календаки, благочестивый Ананда приблизился к нему и сказал: «О Татхагата! Прошу тебя, открой мне, что будет происходить на свете спустя много веков с сего дня». И тогда Победоносный отверз Ананде Третий Глаз, и тот увидел следующее:

1
Алексей Дмитриевич Тугаев закурил сигарету и с грустью обнаружил, что в пачке осталось ещё всего две штуки, последние. Не то чтобы Тугаев бросал курить – как ни странно, он не пробовал этого сделать ни разу в своей курящей жизни, так как его гордое существо внутренне противилось унижению, с которым пришлось бы, скорее всего, снова возвращаться к сомнительному пороку. Нельзя сказать так уж решительно и то, что у него больше не было денег даже на пачку сигарет (он курил крепкие и очень дешёвые кубинские): в запасе было по меньшей мере полтора рубля, а то и все три, если обыскать все карманы и кошельки, к которым Тугаев имел пристрастие. Однако эти полтора или в лучшем случае три рубля нужно было сохранить в буквальном смысле на еду или же на то, чтобы дать телеграмму тётке, могущей одолжить ему денег. Но по той же врождённой гордости (или, как ему порою казалось, гордыне) Алексей Дмитриевич ни разу не брал в долг с двенадцатилетнего возраста, не желая ставить себя в зависимость от заимодавца. На стене у него давно уже висел грязный плакатик, написанный им собственноручно, с известной цитатой из Леонардо да Винчи: «Никогда не давай в долг, никогда! Дашь – не получишь обратно, получишь – так не скоро, скоро – так не всё, всё – потеряешь друга». Следуя этому правилу сугубо, он не только не давал в долг, но и не брал.
Кроме ещё пары подобных автографов, на стенах не было ничего, так как книги и книжные полки, не говоря о паре гравюр, Тугаев уже продал и прожил. Благодаря некоторой привычке жить широко (впрочем, экономя на пустяках вроде сигарет) и некоторым чрезвычайным обстоятельствам, а также полугодичному отсутствию работы, у него почти ничего не осталось. Бедность отчасти тешила его тщеславие, но всё же Тугаев понимал, что, во-первых, его могут засечь как тунеядца, а во-вторых, завтра ему будет нечего есть.
Алексей Дмитриевич мрачно выдохнул свирепый сигаретный дым на неудачливую муху, путешествовавшую по окну. Муха повела себя в высшей степени нервно, вследствие этого оказалась дурой и не улетела со стекла. Ещё немного потравив муху и прогнав её, Тугаев окончательно впал в задумчивую угрюмость. Ему хотелось послушать какую-нибудь музыку, но включить было нечего. Телевизор и радиоприёмник он давно продал, а магнитофон так вообще подарил вместе с записями в припадке кавказского гостеприимства и влюблённой щедрости одному своему юному, весьма красивому и на редкость жадному другу. В сущности, хотя Тугаев и уверял себя, что работу он бросил, чтобы иметь время писать свой великий роман, но истинной причиною столь опрометчивого поступка был именно этот молодой человек, которым Алексей Дмитриевич увлёкся неожиданно для себя столь бурно, как не увлекался со времён своей первой любви к однокласснице Тамаре. Впрочем, если Тамара в своё время стоила ему лишь нескольких порций мороженого и нескольких, произошедших от любовной рассеянности, двоек, то последнее увлечение (как и многие промежуточные) обошлось ему безмерно дороже. Самое любопытное, что в упомянутом юнце, не считая внешних данных, в самом деле выдающихся, Тугаева привлекло именно смирение и отсутствие всяческой гордости, превышающей каприз. Для несколько тяготившегося своей лелеемой гордыней Тугаева этого было достаточно, чтобы счесть юношу почти святым и в полурелигиозном настроении ухнуть на него практически всё, что он имел, после чего смиренный, но алчный молодой красавчик оставил его, исчезнув в неизвестном направлении, наедине с великим романом.
Роман несколько развлекал Тугаева, хотя в глубине души тот уже отлично понимал, что никогда его не допишет. В отличие от ютившихся в мансардах гениев прошлого, Алексею Дмитриевичу требовалось быть сытым и спокойным за завтрашний день, чтобы писать. Многие свои старые стихи и рассказы, в том числе и те, которые он считал лучшими, он, впрочем, написал без этой уверенности, но только в смысле духовном. Это внесло в рассказы и стихи, особенно, увы, в удачные, сильный дух послеобеденной крамолы, вследствие которой напечатанию они не подлежали. Впрочем, печатать их при жизни Тугаев никогда и не собирался, ибо тщеславие его уступало гордыне, и он не желал, по собственному выражению, «исповедоваться сорока тысячам братьев с Кроншпица».
Занятый воспоминаниями о последней, столь прискорбно окончившейся, любви, Алексей Дмитриевич не заметил, как выкурил предпоследнюю свою сигарету, и решил, что всё же придётся купить ещё хотя бы пачку «Дымка», а потом дать телеграмму тётке. Позвонить ей он не мог по той простой причине, что неоплаченный телефон давным-давно выключили. Поэтому он чрезвычайно удивился, услышав звонок, и не сразу сообразил, что звонят в дверь. Напоминая собою картину Федотова «Завтрак аристократа», он всё же отпер.
На пороге стоял Павел, его старый и старший друг и почитатель, считавший, что он первым открыл глаза Тугаеву на его, тугаевский, талант, что было ошибкой. В настоящее время Павел Лебедев работал в редакции некоего уважаемого и весьма упитанного журнала, куда уже неоднократно звал Тугаева и слышал ответ о 40000 братьев и Кроншпице. Был он лыс и местами белокур, имел замечательно длинный кривой нос и такие же усы, а также доброе сердце, не раз служившее причиною неудач по службе и в личной жизни.
Плавным жестом, сохранившимся со времён благополучия, Тугаев пригласил его в комнату и усадил на продавленный диван. Грустно обозрев белесоватыми глазами комнату, гость произнёс: «Так и не работаешь?» – «Работаю, – ответил с привычным достоинством Тугаев, указывая на листки на столе, – Уже пятая глава». – «Из предполагаемых сорока?» – «Да, но Толстой писал “Войну и мир” дольше». – «Это оно конечно, – согласился Лебедев. – Но я имел в виду твою контору». – «Там я не работаю, а служу», – ответил презрительным тоном Тугаев. «Всё-таки служишь?» – «Нет, в настоящий момент нет». – «Оно и видно».
Павел был бездарен и отнюдь не зажиточен (в результате любви к ближним и собственной неудачливости), и посему очень ценил хорошее место работы с достаточным окладом; конечно, Тугаев талант, но и таланту нужно кушать… Эту последнюю мысль он произнёс почти вслух.
«Ты думаешь, я стану просить у тебя денег? – загорячился Тугаев. – Нет! Я только попрошу у тебя закурить». Павел протянул ему пачку сигарет, слишком слабых для Алексея Дмитриевича, и спросил: «И как же это ты умудрился так стремительно всё…» – за чем последовал недвусмысленный жест. Вопрос был риторический, и так как Лебедев знал и характер, и нравы Алексея Дмитриевича, и даже того милого юноши, который помог так стремительно всё… Тугаев пробормотал только что-то невнятное, вроде: «На вкус, на цвет…»
«Разумеется, – кивнул Павел, человек мирный и терпимый. – А собираешься ли ты работать, то бишь служить?» Алексей Дмитриевич процитировал грибоедовскую цитату о службе и прислуживании и сразу почувствовал, что изрёк банальность. «Да и отвык я, – добавил он смущённо, – уже полгода только пишу». – «Не только, – ехидно заметил Лебедев, не теряя своего добродушия, – но говорить хочу именно об этом. Тебе пора завязывать с такой жизнью. Если ещё не решился поступить на работу, то пока что появилась возможность кое-что из твоих рассказов напечатать».
Павел предложил это настолько доброжелательно, что Тугаев не стал говорить о Кроншпице, тем более что это было бы глупо и смешно, а казаться смешным он боялся. «Едва ли», – проворчал он.
Лебедев понял, что это почти согласие. «Пока я могу одолжить тебе немного…» – начал он и понял, что промахнулся, ибо Тугаев немедленно зачитал ему висящее на стене поучение Леонардо, которое, кстати, Павел мог бы прочесть и сам.
«Ладно, ладно. Но давай я всё-таки попробую провести твои рассказы – стихи у тебя прекрасные, но как-то…» – Павел замялся. «Рассказы тоже как-то…» – усмехнулся гордый своей неблагонадёжностью Алексей Дмитриевич. «Зато у них больше листаж, – твёрдо ответил Лебедев. – Кроме того, они у тебя всё же ещё лучше, чем стихи».
Некоторое время Тугаев колебался. Отбросить гордыню было бы самое время, тм более что её могло заменить тщеславие, но решиться он не мог. Потом, нащупав в кармане мелочь и прикинув, что трёх рублей, пожалуй, не будет, он молча достал из стола уже перепечатанные когда-то на машинке рассказы. Лебедев, хорошо их помнивший, отобрал три и стал их внимательно перечитывать. На середине второй страницы он попросил карандаш. «Зачем?» – подозрительно спросил Тугаев. Павел встал, взял карандаш сам, пристроился за столом и, сосредоточенно черкая карандашом текст, ответил: «Кое-что никак не пройдёт». – «Ты что, кастрировать меня собираешься?» – возопил Тугаев, глубоко оскорблённый как фактом правки, так и тем, что в глубине души ему была ясна правота Лебедева. «Зато ты растолстеешь», – хихикнул Лебедев и тут же извинился. Однако видно было, что правка доставляет ему огромное удовольствие.
«Он сам бездарен, – думал раздражённо Тугаев, – и потому и наслаждается. Ещё можно отобрать у него рассказы». Но он съел утром только трёхкопеечную булочку и курил в настоящий момент сигареты Лебедева, так что всё же смолчал.
Когда около половины пачки было уже выкурено (сигареты были слабые, и Тугаеву их не хватало), Павел повернулся и сказал: «Уф! Почти всё в порядке». «Здесь над статьями совершают вдвойне убийственный обряд… – процитировал уныло Алексей Дмитриевич. – Теперь твоя душенька довольна?» – «Слушай, – обиделся вдруг Павел, – я сижу, правлю твои рассказы в нерабочее время, и если, кстати, ты думаешь, что это доставляет мне такое уж удовольствие, то ты глубоко ошибаешься. Признаю, они были лучше, но абсолютно неудобопечатаемы».
Тугаев собрался возмутиться и заорать в ответ, но не нашёл в себе духа решиться на это; дабы укрепиться в своём намерении, он обозрел «крещёные и обрезанные» листки, но всё равно так и не возмутился. К тому же после сигарет всё равно хотелось есть и особенно выпить пива.
«Но увы, это ещё не всё, – продолжал Лебедев. – Нужно кое-что дописать». – «Что ещё? – закричал Алексей Дмитриевич. – Про нейтронную бомбу, вред курения и алкоголизма или пособия матерям-одиночкам?» – «Ну, бомба тут не влезет, – миролюбиво ответил Павел, – а лишние – для журнала нашего времени – рюмки я вычеркнул, ибо твои рассказы в этом отношении приближаются к Хемингуэю. Не только, конечно, в этом. Но вот насчёт пособий – мысль здравая…»
Тугаев всё-таки возмутился и наорал на Лебедева – и сел вписывать рекомендованные тем куски. Пачкая пальцы текущей шариковой ручкой, он с ненавистью ощущал за спиною насмешливо-виноватый взгляд Павла. Наконец, он бросил ручку и сунул листки ему: «Всё! Хватит!» Лебедев просмотрел рассказы и исправления в них. «Пожалуй, хватит. Я очень тебе сочувствую, но зато теперь ты можешь прямо завтра идти в редакцию, а я постараюсь, чтобы тебя напечатали. Теперь рассказы должны пройти». Опустошённый и подавленный, Алексей Дмитриевич смотрел на него. «Да, вот ещё, – спохватился Лебедев. – Я знаю, что ты не берёшь в долг, но теперь возьми хоть пятёрку – в счёт гонорара». Тугаев даже не повернулся к леонардовскому плакатику. «Давай», – сказал он и протянул руку.
Так, с пятёркою в кулаке, он и проводил Лебедева, удалившегося с выражением благодетеля на лице, потом сел на дряхлый диван и задумчиво поглядел на деньги. «Продал душу, – подумал он. – За пятёрку ты продал, великий Тугаев, свой талант. Даже в землю зарывать больше нечего. Пожалуй, Павел всё же прав – придётся устраиваться на службу». И он мрачно спустился по лестнице и направился в гастроном, который уже через полчаса должен был закрыться…

И узрев сие, возрадовался Ананда и все бывшие там силе и прозрению Победоносного, Победоносный же закрыл Ананде Третий Глаз, и Ананда вопросил: «О Татхагата! За какие грехи был предан бедности и унижению гордыни своей писатель тугаев и за какие благие заслуги достиг он избавления от нищеты рукою сего друга, купившего его талант?» И поведал Победоносный: «Внемли же и слушай: было это мириады и мириады калп назад…»

2
Помещик Спасского уезда Р-ской губернии Илья Антонович Велесов, человек лет 43, плотный и сильный, довольно красивый мужчина, носящий по военной привычке густейшие усы, по той же кавалерийской привычке отправился из гостей не в коляске, а верхом. Это доставляло ему искреннее удовольствие: его превосходный вороной конь Почерк, купленный два года назад за довольно крупную сумму у разорившегося любителя верховой езды, идеально слушался малейшего движения и, казалось, даже помысла седока. Он был необычайно красив, и Велесов считал, что и сам на подобном жеребце выглядит ещё привлекательнее. «Хотя и так я неплох, – подумал он, почёсывая щёку, – очень даже неплох!»
Самодовольство это, или, говоря доброжелательнее, самоуверенность объяснялись тем, что не далее как накануне Велесов выиграл в банчок ни много ни мало 15 тысяч, причём уличил одного доктора из поповичей в том, что тот передёрнул, за что означенный лекарь и был с позором изгнан из-за зелёного стола в доме генерала Станова; выигрыш был для Велесова удивителен не столько собственно размерами своими, сколько тем, что Велесов нашёл в себе осторожность вовремя встать из-за карт, что случалось с ним нечасто, и с радости выпил превосходного становского вина, не впадая в свинство, что удавалось ему, впрочем, значительно чаще. Если добавить к этому ещё и то, что дочка генерала (и притом вторая и самая привлекательная из четырёх) за обедом ясно выразила свою к нему благосклонность, нимало не воспрепятствовав пожиманию ноги под столом и пламенным взглядам Велесова, то его хорошее, и даже слишком хорошее для трезвого человека настроение объяснить не трудно.
Может быть, именно поэтому его нимало не раздражили обычные вопли и рыдания, неизменно сопутствующие рекрутскому набору как в той деревне, которую он проезжал, так и в десятках других деревень. Напротив, он с любопытством присматривался к пьяным рекрутам и воющим бабам. Песни пелись неинтересные, не «подлинно русские», каковые Велесов считал себя обязанным любить, а «новые», то есть имеющие некоторые рифмы. В пьяном исполнении они, впрочем, тоже имели свою прелесть, будучи по крайней мере совершенно искренними.
Впрочем, один молодой парень привлёк внимание Велесова именно тем, что не пел и не пил, а сидел прямо на земле, обхватив голову руками и глядя в одну точку. Подъехав к нему, Велесов убедился, что малый-таки пьян, не впал в результате не в плаксивость и не в удаль, а в оцепенелое угрюмство. Это был рослый, довольно красивый «русской», весьма ценимой Ильёй Антоновичем красотою мужик, молодой и имеющий несколько романтическую внешность, особенно если бы был почище. Но рубаха на нём, напротив, была не только весьма грязна, но и прожжена местами.
Подгоняемый досужим, но неотвязным любопытством, Велесов подстегнул Почерка и подъехал к парню. «Забирают?» – спросил он с сочувствием. – «Забривают, – мрачно ответствовал малый. – Ступайте, барин, что вам до этого?» Велесов подумал об исконно русской покорности судьбе, а заодно о грядущей военной реформе, слухи о которой уже просочились в дом Станова. «Как звать-то тебя?» – спросил он снова со столь же искренним сочувствием. «Андреем», – мрачно и равнодушно ответствовал малый.
«Что ж, Андрей, жребий такой уж…» – промолвил лениво Велесов, размышляя, что бы ещё сказать поинтереснее, но вдруг в этот момент Андрей совершенно преобразился. Он вскочил, глаза его сверкнули бледным огнём, и ухватившись за седло, он заговорил торопливо и яростно: «Жребий? А как же, барин, говорят, что молонья в один дуб дважды не бьёт? За что мне жребий-то этот? Знаю, что скажете: это, мол, Господу Богу виднее. Мне батюшка про Иова Многострадального толковал – а что мне? Или я такой праведник? Или Иова забривали на 25 годов?» – «Н-да, – понимающе заметил Илья Антонович, – Иов воинской повинности действительно не отбывал». – «Да ведь не только тут доля моя так повернулась, – кричал уже криком мужик, и перегарное его дыхание достигало верхового барина, который брезгливо и сочувственно морщил нос. – А погорел-то я? Неделю, как погорел! Всё, всё! Корова, кобыла, свинушка – жена, и та задохлась, избы как не бывало! И за что гонит меня Господь!» Он снова сел и замер в оцепенении. «Было бы чем откупиться, – проронил он тихо, – я бы снова на ноги встал, я бы праведно жил, я бы… А, доли не переломить!»
Велесов был почти до слёз тронут откровенностью и, более того, искренностью чувств парня; он ощущал даже некоторые угрызения совести по поводу своего счастья и его беды, помянул про Антона-Горемыку и тут же решил не тратить сочувствия и спокойствия духа. Очевидно, он всё же был, что называется, вполпьяна, а именно, на той стадии, когда ещё не находишь наслаждения в угрызениях совести по поводу собственной низости и порочности, вознося при этом первого (или чаще первую) попавшегося до чистоты ангельского чина, но, напротив, стремишься заглушить подобные мысли и как раз и сыграть какю-нибудь безобидную, но весёлую шутку. Присоединив к этому состоянию природную весёлость нрава Ильи Антоновича, а также впечатление от недавно недочитанного «Фауста», вызвали у него в голове странную и отчаянную мысль. Осуществлять свой проказливый замысел он начал с демонического хохота, на который мужик, однако, не прореагировал; потом, склонившись с седла, он тихонько шепнул: «А если, Андрей, я тебе денег дам, чтоб откупиться, чтоб другого нанять за себя?» – «Шутить изволите, барин, – с негодующим недоверием и в то же время с зарождающейся надеждой в голосе поднял голову Андрей. – За что вам меня благодетельствовать?» – «А я не благодетельствовать, – усмехнулся увлечённый своей затеей Велесов, – и не дать тебе хочу тысячу рублей, а купить у тебя кое-что». – «Да что у меня за тыщу-то рублей купить можно такого?» – с недоумением и явной обидою за насмешку спросил Андрей. Велесов склонился ещё ниже, придал физиономии своей ещё более демоническое выражение и тоном Мефистофеля прошептал: «Душу твою бессмертную».
Мужик отшатнулся в страхе и недоумении, страшно насмешивших Велесова; он попытался сдержать до поры смех, и искажённые этим усилием черты его, видимо, действительно показались Андрею дьявольскими. «Изыди! Сгинь! – закричал он, осеняя себя крестом, – чур меня, чур!» – «Как хочешь, – в прежнем тоне ответил ему захлёбывающийся смехом Илья Антонович, пряча обратно уже вытащенные кредитки, – да ведь жалеть потом двадцать пять лет будешь. Или вовсе безгрешен, что в рай точно думаешь попасть?» И он поехал прочь. Но три минуты спустя он почувствовал, что кто-то снова ухватился за сбрую коня: это был Андрей, бледный, испуганный.
«Я сейчас попа позову, – крикнул он, – будешь знать, как искушать честного христианина!» Велесов оглянулся на хмельных мужиков и уже готов был сказать что-нибудь вроде: «Да пошутил я, дурак», но сразу понял, что такие шутки перед пьяными рекрутами могут дорого ему обойтись. «Не поспеет твой батюшка, – сказал он вслух, вкладывая весь свой артистический талант в свою роль. – Я же прежде исчезну. Так не желаешь?» – и он поднял хлыст поторопить коня. Андрей смотрел на него бешеными глазами. «Давай! – вдруг прохрипел он, – Давай тысячу, и без неё пропадёт душа – убью, как Яшка Кривой, офицера, как пороть станут…»
И снова хотел отступиться Илья Антонович, и снова испугался идти на попятный. Денег было не жалко; он отсчитал от пачки, в глазах мужика, очевидно, сверхъестественно огромной, десять радужных билетов и, крикнув: «Расписки не надо!» – хлестнул Почерка и ускакал. Через версту он успокоился и перевёл коня на шаг, а через три уже был полностью удовлетворён совершённым им благодеянием и весёлой шуткой.
В силу некоторых обстоятельств снова он проезжал – уже в коляске с супругою, не имевшею ни малейшего отношения к становскому дому, но зато имевшею очень солидное приданое, – через эту деревню только лет шесть спустя. Внимание его привлёк на этот раз мрачный «стражник», т.е. сельский милисионер.
«Что, тяжёлая у тебя жизнь?» – спросил Велесов этого угрюмого, с всклокоченной бородою и с медалью мужика. «Не без того, барин», – с достоинством ответствовал тот. «Пьянство губит русский народ, – сказал жене Велесов и снова повернулся к стражнику, – Так ведь, с вина больше всего беды?» – «А кабы только с вина, – ответствовал тот. – И трезвый человек лют, а я и за него, и за хмельного в ответе. Вот – вчера конокрада забили, а мне да старосте отвечать. Старосте и пуще того, чем мне, потому как конокрад из нашей же деревни родом». – «И что же, неужто своих… м-мм… шабров обокрал?» – сочувственно подбирая народные слова, произнёс Велесов. «Да он уж только приписан сюда, – пояснил мрачный мужик. – Уж седьмой год как в воры подался. Сколько ловили его, два раза поймали и били до полусмерти, потом говорили: “Побойся Бога, Андрей, ведь и нас губишь, и себя губишь, и душу свою губишь”, – дьякон наш ему это сказал, а он в ответ: “За душу мою и тебе молиться зря, потому как продал я её бесу, а за то откупился от солдатчины”».
«Что? – в изумлении переспросил Велесов. – Продал душу?» – «Да так говорил, может, и врал, – в том же тоне отвечал стражник. – Правда, что его должны были по жребию забрить, а перед тем погорел он, и вдруг денег у него появилось несчётное число. Откупился, да потом решили узнать, откуда у него деньги и не обокрал ли он какого-то спасского купца. Взяли его, деньги отобрали, а он сбежал и впрямь вором стал. Шесть лет всё что ни попадя тащил, коней уводить стал. Кровью никогда, надо сказать, не марался, да ведь безлошадным-то… А что ему самый, стало быть, страшный грех – его душе всё равно в аду место, и там ему гореть вечным огнём. И горит уж,» – с каким-то боязливым благоговением добавил он.
«Так что ж, умер он?» – спросил в волнении Велесов. «Да вчера забили до смерти, – сердито сказал мужик. – Лютый народ, барин: хоть и поделом, а мне отвечать. Как били его, он всё кричал: “А, всё равно, хоть вы, хоть сквозь строй, так хоть пожил-то!” И впрямь, он в эти годы уезжал, мотал сильно, с цыганами ходил… Ну, как он это сказал, так Аким, сам из солдат, ему и кричит: “А всё одно, так бери!” – и ногою в рыло его бесстыжее… Потом и все, так и сдох… Да вам-то что, барин? Али вы книги пишете про нашу жизнь – сейчас, слышно, многие баре про нас пишут», – добавил словоохотливый мужик с какой-то гордостью. «Нет, нет, – ответил Велесов и толкнул кучера, – Езжай!» – «Может быть, дать ему гривенник? – спросила супруга Илью Антоновича. – Ужасно живёт наш народ!» – «Не нужно гривенника, – проворчал Велесов. – Гони!»
И, говорят, с тех пор он изменил свой нрав, то есть стал шутить куда реже, чему все соседи немало удивлялись.

«Узнай же, Ананда, – рек Победоносный, – что Тугаев и был тогда Велесовым, и нищетою и унижением был наказан за насмешку свою, погубившую живую тварь, а поскольку сделал он это, зла не желая, то Лебедев тот и помог ему. Лебедев же тот и был прежде крестьянином Андреем, и на протяжении множества калп мучился и страдал за свои грехи в аду тварей живых, но прощён был, ибо не обагрял рук своих кровью и имел много иных заслуг в жизнях дальнейших. Однако ещё множество перерождений не избыть ему неудач и безобразия».
И выслушав Победоносного, возрадовались все бывшие там мудрости его, и Ананда вопросил: «О Татхагата! За какие грехи был так наказан крестьянин Андрей и какие благие заслуги имел тот Велесов, что родился богатым и имел во всём удачу?» И поведал Победоносный: «Внемли же и слушай: было это мириады и мириады калп назад»...

3
С самого утра Кэр чувствовал себя в высшей степени беспокойно и скверно. К тому имелись как внешние, так и внутренние причины. Внешние, как им и подобает, были очевидны: он жил последнее время в своей мастерской, в пригороде, вросшем уже в город, рядом со старою, но тоже постоянно распространяющеюся фабрикой по изготовлению каких-то новых заменителей резины и пластмассы. Мастерская находилась в подвале, отчасти для романтичности и сходства с мастерскими былых времён, а отчасти из-за дешевизны, и угар и тяжёлый дым фабрики оседал в улицах и сползал к зарешеченным окнам его так называемой спальни – закутка с древней парусиновой койкой почти музейного вида. Полотна у стен и на стенах ещё более усугубляли эту музейную внешность мастерской и были одною из упомянутых субъективных причин: уже одно их обилие показывало, что спросом они не пользуются. Кэр не считал себя непризнанным гением, хотя это, возможно, даже облегчило бы ему жизнь. Он сознавал свою бездарность так же, как и свою необъяснимую и необоримую тягу к искусству, и считал (вероятно, ошибочно, но очень твёрдо), что лишь усердием можно преодолеть её.
Поэтому он и ночевал в мастерской – ехать поздно ночью по затуманенным от фабричного дыма улицам было слишком опасно; вообще же почти весь дом был пуст, несмотря на дешевизну квартир, – слишком мало комфорта и много дыма и угара. Спать пришлось в респираторе, без которого и в центре мало кто решался выйти на улицу. Копоть, перегар, выхлопные газы миллионов машин и ещё какие-то странные, почти осязаемые, но неизвестно откуда исходящие запахи, о которых предпочитали молчать, давно уже уничтожили всякую растительность и всё более одолевали воздухоочистительные установки.
Кэр поднялся разбитым и неотдохнувшим; кроме физического недомогания, он ощущал и сильное душевное волнение. Накануне по одностороннему телефону он позвонил Элле «в последний раз» – на квартиру Дейлена, где она жила уже два месяца. Односторонний телефон был неким заменителем писем прежних веков, то есть единственной возможностью сообщить что-либо важное без опасения, что тебя перебьют; выдумавший его загрёб на этой идее кучу денег. Кэр рассказал о единственной сохранившейся у него картине Дейлена, написанной им в молодости и стилизованной под старину, вплоть до масляных красок и холста. Сюжет картины был символический, то есть соответствовал теперешней моде на Дейлена: вымершее давным-давно насекомое на зелёном холме, который по ближайшем рассмотрении оказывался то ли пузырём в прозрачной пластмассе, то ли языком самого художника. Эта, сохранившаяся ещё со студенческих лет, лет их дружбы с Дейленом, картина была, фактически, единственным ценным предметом в мастерской. Кэр мог бы продать её и этим поправить свои дела, но ему было стыдно, стыдно за собственные произведения.
Этот стыд и беспокойство можно было перебить только работой; взяв электропэнтер, он принялся продолжать свою огромную, занимающую половину мастерской, последнюю композицию. Увлечься удалось; он, как и каждый день, создавал никому не нужные чудовищные миры и, как художник-магометанин, разрушал сам, не в силах вдохнуть в них жизнь. Иногда его даже тянуло к прежним, неподвижным масляным картинам а ля прошлое тысячелетие; но он знал, что такие эксперименты возможны лишь для Дейленова гения.
Наконец ему показалось, что некое чёрное животное с четырьмя копытами и длинным хвостом, выглядит правдоподобнее остального; уничтожив всё, кроме него, Кэр принялся отделывать этот образ. Он ещё не успел вспомнить, в какой книге или в каком сне предстало оно ему, как раздался сигнал двери и на экран спроецировалась фигура выходящей из машины гостьи. Это была Элла. Он поспешно надавил на дверные кнопки, дверь распахнулась, и она вошла, снимая респиратор.
«Не стоит, – сказал Кэр, – здесь дышится не легче». – «С вами нигде легко не дышится», – резко ответила она. Впервые за два месяца услышав её голос, Кэр вздрогнул. Ну конечно же, она пришла, чтобы вновь посмеяться над ним; так повелось уже много лет. «Тебе пора бы забыть, что я любила тебя», – сказала ему как-то Элла в приступе судорожного гуманизма. Он понимал, что она права, их прежняя связь порою и ему самому уже казалась чем-то мифическим, без этих воспоминаний было бы легче. В то время у него хватило бы ещё денег на уничтожение этой части памяти; но он не решился лишить её удовольствия дразнить его этим прошлым. «Мазохист», – пожала она плечами.
«Ты вчера закатил прямо-таки истерику, – брезгливо сказала Элла. – Вообще только трусы пользуются односторонним телефоном». Она редко прибегала к этому средству, ибо мало кому из её знакомых, кроме Дейлена, когда-либо удавалось перебить её. «А я правда боюсь тебя, – криво улыбнулся Кэр. – Я боялся, вдруг тебя расстроит эта картина… хотя я до сих пор не могу поверить, что Дейлен умер».
Элла посмотрела на него презрительно: «Ты – единственный человек, кому эта смерть могла бы быть приятна. Ведь ты завидовал ему, завидовал всю жизнь. Даже когда Дейлен подвергся гонениям, ты завидовал его страданьям – ведь страдать для тебя наслаждение. Кстати, и со мною ты сошёлся только ради этого». – Мне кажется, – сказал Кэр, – что тогда мне было очень хорошо. В самом деле, хорошо». – «Ты был глупым нищим мальчишкой, как сейчас, только моложе, – ответила Элла. – И только моя юная глупость сделала возможным всё это. О господи, ведь Дейлен уже тогда звал меня. Впрочем, в те годы никто не считал его великим. Подумать только, я считала, что вы почти равны». – «Так тогда и было, пожалуй, – сказал Кэр. – Но он смог выйти в настоящие мастера, а мне не удалось». – «Чушь! Ты и не мог стать мастером. Ты грубый ремесленник, и ты умеешь только копировать чужие произведения. Вот это – она указала на чёрное животное, – вот эта тварь – разве она создана тобою? Разве ты придал ей хотя бы какую-то индивидуальность? Лошадь из старого зоологического атласа».
Кэр вспомнил, где он видел изображение лошади, но не раскрыл рта.
«Ну, где картина Дейлена? – спросила резко Элла. – Давай её мне, и не считай, что совершаешь благодеяние, не изрезав её на куски. Ты ведь настоящий, классический, с головы до ног завистник, преклоняющийся перед теми, кому завидует. Ты не посмел бы продать или уничтожить картину Дей…»
Страшный грохот словно сам собою разбросал их в разные углы мастерской; придя в себя, Кэр увидел над головою – нет, не потолок и не небо, а густые клубы дыма и отсветы синего пламени. «Авария на фабрике, – успел подумать он, нащупывая на лице маску (она была цела). – Где Элла?»
Шатаясь, он добрёл до Эллы, полусидевшей под обломками его композиции, и с ужасом увидел, что её респиратор разорван и разбит, и она, задыхаясь и кашляя, хрипела: «Убийца!.. То не просто завистник… ты умеешь мстить…» Кэр хотел сказать, что не он устроил взрыв, на секунду её подозрения показались ему даже смешными, но тотчас он забыл об этом и, сорвав респиратор с лица, натянул его на неё.
«Это не фабрика, – подумал он, чувствуя, как лёгкие наполняются сладким тошнотворным газом. – Это здесь, на окраине, решили испытать то оружие, будь оно проклято, которым уже три года экспериментировали над городом, – господи, спаси нас от войны! А впрочем, лишь бы она выжила, лишь бы ей хватило фильтров до аварийной… нет, санитарной команды…»
Кэр потерял сознание, и нашли его уже мёртвым, а Элла выжила и даже сумела доказать свои права на чудом уцелевшую картину Дейлена.

«Узнай же, – рек Победоносный Ананде, – что художником Кэром и на протяжении многих тысяч калп возрождался богатым и удачливым человеком, любящим лошадей. Элла же возрождалась за свою жестокость и суетность конокрадом».
И Ананда преклонился пред Победоносным и молвил: «О Татхагата, поведай нам, какие грехи совершил в минувших жизнях художник Кэр, что родился бесталанным, но стремящимся к искусству, был несчастлив в любви и погиб от злого угара, и за какую заслугу женщина Элла родилась гордой, удачливой и богатою, и благодаря Кэру все эти качества преумножила?»
И рек Победоносный: «Вспомни, что видел ты сегодня утром».
И Ананда и все присутствующие преклонились пред мудростью Победоносного, и возликовали, и иные достигли духовных плодов от Первого до Четвёртого, а иные достигли архатства, иные же стали пребывать в состоянии анагаминов.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В собрании музея Метрополитен есть вот такой прекрасный свиток: «Сутра о Каннон с картинками» 観音経絵巻, «Каннонкё:-эмаки», принадлежит он кисти Сугавара-но Мицусигэ 菅原光重. Это глава XXV из «Лотосовой сутры» – о бодхисаттве Каннон, Внимающем Звукам, он же Авалокитешвара; часто эту главу называют самостоятельной «Сутрой о Каннон». Свиток создан в XIII веке на основе китайской печатной книги 1208 года, которая сама воспроизводила более ранний рукописный свиток. Насколько точно японские мастера следовали образцу, непонятно; люди в основном в китайских нарядах, но пейзажи вокруг сделаны скорее в японской манере. Вообще текст сутры проиллюстрирован гораздо подробнее, чем обычно в японских рукописях. Здесь показаны и чудеса Внимающего Звукам, и разные его обличья.

Хостинг картинок yapx.ru
Начало свитка

Хостинг картинок yapx.ru
Будда и его слушатели на Орлиной горе

Хостинг картинок yapx.ru
Каннон спасает своего почитателя из ада, обращая жаркое пламя в прохладную воду…

Хостинг картинок yapx.ru
…оберегает путников на суше и на море, защищает от демонов…

Хостинг картинок yapx.ru
…от разбойников…

Хостинг картинок yapx.ru
…и от преследованья властей…

Хостинг картинок yapx.ru
…от всевозможных врагов и гонителей…

Хостинг картинок yapx.ru
…помогает женщине благополучно родить детей…

Хостинг картинок yapx.ru
…а подвижнику – обрести учителя и постичь Закон Будды.

Хостинг картинок yapx.ru
Каннон является в облике монаха, или в сиянии бодхисаттвы, или в мирском обличье…

Хостинг картинок yapx.ru
…применяя всевозможные уловки, предстаёт мужчиной или женщиной, человеком или божеством…

Хостинг картинок yapx.ru
…или грозным защитником Закона, или правителем…

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
…или мирянином-домохозяином, или странником, смотря по тому, кто какого учителя готов выслушать.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Малым ребёнком или грозным демоном – применяясь к нуждам и склонностям разных людей.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
И всюду, выручая из всевозможных бед, одновременно ведёт к пробуждению сердца, к Закону Будды. Обратим внимание: на последней картине путники движутся не в том направлении, куда разворачивается свиток, а в противоположном: «возвращаются».

Хостинг картинок yapx.ru
И снова – Орлиная гора и драгоценная пагода на ней.

Все картинки можно рассмотреть в высоком разрешении можно рассмотреть вот тут.

Via

Snow
При таком благочестии, каким отличалась мать семейства, неудивительно, что и сёстры Гэнсина тоже стали подвижницами. И про них известно чуть больше, чем про других хэйанских монахинь (женщины в буддийской общине в эту пору обычно остаются в тени). Покажем сегодня истории о старшей сестре, по монашескому имени Гансай 願西. Она родилась, видимо, в конце 930-х годов, а умерла в 1000-х; на рубеже веков, во времена Фудзивара-ни Митинаги и Мурасаки Сикибу, была старухой, но еще вполне деятельной. Самый ранний рассказ о ней появляется в «Записках о чудесах Сутры о Цветке Закона в великой стране Японии» («Дай Нихон-коку Хоккэ гэнки», далее «Хоккэ гэнки») в 1040-х годах, о самом Гэнсине там тоже есть история; все герои этой книги – хранители «Лотосовой сутры».

Монахиня Гансай
Монахиня Гансай – старшая сестра общинного главы Гэнсина из молельни Рёгон-ин. С тех пор как пришла к Закону Будды, читала «Сутру о Цветке Закона» про себя и вслух, и к тому же понимала глубокие основы сутры. Сердце монахини было мягко, она не отступала от правильного-истинного, всегда хранила заповеди и уставы, глубоко сокрушалась о прежних грехах своих [из-за которых родилась женщиной]. Хотя и получила женское тело, её можно и нужно назвать настоящим мужем веры! «Сутру о Цветке Закона» она прочла – около десяти тысяч раз, а сколько заслуг набрала молитвой, памятованием о будде Амиде – невозможно подсчитать. Часто к ней приходили те, кто видел странные сны. Птицы слетали с гор, собирали плоды и в клювах приносили ей. Лисицы прибегали с полей, приносили ей колосья. И уж конечно – как же людям было не искать у неё прибежища? Зная, что все они хотят завязать связь [с сутрой], Гансай ничьих помыслов не отвергала. Одеждой лишь прикрывала тело, едой лишь поддерживала жизнь, а что оставалось сверх того, то она повсюду раздавала бедным, никакой корысти для себя не желала. Фугэн приходил защищать её, Каннон возлагал ладонь ей на голову. Такие чудеса случались часто, постоянно. В последний миг ее жизни глаза ее видели ясный свет, уши слышали чудесный Закон, она соединила ладони, приветствуя будду, испустила дух и ушла в нирвану. Это было в середине годов Канко: (1004–1012).


А вот рассказ о ней же из «Собрания стародавних повестей»

Рассказ о том, как монахиня Гансай хранила «Сутру о Цветке Закона», и та не сгорела в огне
В стародавние времена жила одна монахиня. Звали её Гансай, она доводилась младшей сестрой общинному главе Гэнсину из Ёкавы.
…В свете её почитали безмерно. Сутра, ею хранимая, являла чудеса: кто страдал от недугов, тем она посылала сутру для защиты, и не было случая, чтобы кому-то из них не явилось чудо.
Меж тем в храме Ямасина-дэра жил человек по имени Дзюрэн, распорядитель обрядов. Его жена тяжко страдала от зловредного духа, месяцами мучилась от болей. Хотя и устраивали всевозможные моления, чуда всё не было. Тогда прослышали, что сутра, которую много лет читала госпожа-монахиня, творит чудеса, и послали за такой сутрой. Получили, положили в ларец и поставили в изголовье больной. И силой сутры та излечилась от недуга. Сутру чтила безмерно, на время оставила у себя в изголовье.
Однажды в полночь в доме начался пожар. Люди всполошились, сначала стали выносить другое добро, а про сутру забыли. Все постройки сгорели дотла. Наутро все в доме опечалились, что не вытащили сутру из огня, но ничего уже не поделаешь!
А на другой день люди собрались на пожарище собирать гвозди и прочее, что из металла, глядь – на месте жилых покоев какая-то кучка. Удивились, раскопали пепел и видят: ларец, где лежала сутра, сгорел, а восемь свитков сутры целы! Ничуть не повреждены! Люди из селения о том прослышали, сбежались, наперебой стали кланяться. Весть передали в храм Ямасина, собралось множество монахов, поклонились сутре и почтили ей.
А потом устрашились и поскорее отослали сутру обратно к монахине. В самом деле, удивительное дело, внушает трепет!
Думается, монахиня не была обычным человеком! Так говорили все. Исключительно достойная, святая подвижница! Так передают этот рассказ.


Дзюрэн 寿蓮 (ум. 978) ведал порядком проведения обрядов в храме Кофукудзи. Хотя это и монашеская должность, в рассказе у Дзюрэна есть жена – возможно, та, на ком он был женат ещё в миру, но может быть, он и не расстался с нею, став монахом, то есть нарушал общинный устав.

Via

Snow
Рассказ 1983 года.

СТАРЫЙ БУРАТИНО

Когда я был ещё маленький, мне подарили игрушечного мишку: новенького, жёлтого, мохнатого, с умными стеклянными глазками. Я полюбил его, как живого, – да для меня он и был живым. Как-то, когда у нас в гостях был дедушка, я выволок мишку и сказал деду:
– Он вырастет в большого медведя, я тоже буду большим, и все будут завидовать, что у меня такой сильный друг!
Мама засмеялась:
– Куклы не растут, милый!
А дедушка очень серьёзно посмотрел поверх очков и очень серьёзно сказал:
– Да, куклы не растут. Они старятся.
Тогда я не понял его. Потом, много лет спустя, я нашёл в кладовке моего старого, без одного глаза мишку. И мне пришла в голову такая история.

Буратино состарился. Уже пятьдесят лет он был директором кукольного театра, руки и ноги его уже плохо гнулись; поэтому он давно не выходил на сцену. Сидя в своём кабинете за ужином около горящего очага, он ужинал бараньей похлёбкой с чесноком – с молодости у него остались вкусы, которые он теперь про себя считал плебейскими, но которым не мог изменить.
Он вспоминал свою последнюю роль, которую он сыграл в героической комедии специально для папы Карло. Тот уже умирал, и Буратино хотелось сделать напоследок что-нибудь приятное единственному человеку, которого он действительно любил. Они играли перед пустым залом, и только папа Карло в первом ряду, закутанный в шарф и плед, хлопал им слабеющими ладонями. Потом он уже не хлопал, а дремал, опершись подбородком на свою палку, и никто на сцене не заметил, как он тихо умер. От него осталась только старая шарманка, стоявшая теперь в углу кабинета и непременно трогавшая посетителей, особенно Пьеро.
Что касается Пьеро, то Буратино сразу понял, что тот незаменим. Публике давно уже приелись и фарсы типа «33 подзатыльников», и героические комедии типа «Побеждённого Карабаса». Публика требовала нового жанра, и таким жанром оказалась сентиментальная мелодрама – Буратино сразу разгадал это. Ну, а кто же лучше и дешевле напишет такую вещь, чем Пьеро? И конечно, тот не отказался. Он дал шесть пьес в сезон, трогательных и добрых, но они всё более становились все на одно лицо. Наконец, к Буратино пришла некая важная персона и весьма недвусмысленно намекнула на это. Буратино сразу понял, что нужно предпринять, и через несколько дней Мальвина бежала от него с одним из Арлекинов.
Сердце Пьеро было разбито. Он излил свои чувства в пьесе, снискавшей неслыханный успех и огромные сборы. Рыцарственный Артемон потребовал отпуска за свой счёт, порываясь разыскать Мальвину, но Буратино решительно отказал ему, так как где можно было найти билетёра на смену посреди сезона? Но пудель потолковал с проклятым Говорящим Сверчком и бежал. Больше Буратино его не видел; билетёром пришлось посадить байковую собачку с пуговицами вместо глаз: она была набитой дурой, но свои обязанности выполняла исправно.
Гнев Буратино был безграничен; и конечно же, он обрушился на Говорящего Сверчка. Не в силах одолеть его логикой, директор кукольного театра под страхом смерти выгнал его и замазал все щели. Но до сих пор воспоминание о споре с этим крохотным мудрым существом приводило его в раздражение.
Отодвинув пустую тарелку, Буратино откинулся на спинку стула, глядя на огонь в очаге и перебирая цепочку висящего у него на животе золотого ключика. Ужин привёл его в благодушное настроение. Бедняга Пьеро! Сколько лет уже он живёт одиноко в ветхой мансарде и пишет печальные стихи о давней любви. Стихов никто не печатал, и Пьеро еле перебивался изо дня на день. Надо взять какой-нибудь его стишок в ближайший концерт, но, разумеется, ни в коем случае не переплатить: лирика уже надоела публике, снова вернулись времена «Подзатыльников». У публики плохой вкус, но, увы, ему приходится угождать, иначе вылетишь в трубу. Нужно послать Пьеро заказ, пусть получит деньги к Новому году; да, ещё написать открытку Тортилле…
Что такое? Кажется, он задремал? Да, расчувствовался, а после делового дня и сытного ужина клонит в сон. Лень писать Тортилле, да и не стоит: он очень благодарен старушке, но теперь она, честно сказать, пригодна только на гребёнки. Ох, этот Новый год и без того отнимает столько сил и времени, а ему, честно говоря, давно пора на покой – старость не радость! Но театр оставить некому – ни одной деловой куклы!
Буратино взял со старой шарманки в углу последнее письмо Мальвины; вот кто мог бы держать их в ежовых рукавицах! Да, надо вызвать её; сколько уже не виделись! Наверное, у неё давно уже вылезли её голубые волосы, но он же не на сцену её зовёт, а сидеть в дирекции можно и в парике. Он снова положил письмо обратно, и прикосновение к старой шарманке вдруг растрогало его. Он вспомнил папу Карло, свою молодость, бурную и отчаянную, борьбу с Карабасом и его партией, советы Говорящего Сверчка, чёрт бы его побрал!.. Буратино вспомнился огонь и котелок с похлёбкой, нарисованный на холсте; на минуту ему показалось, что этих пятидесяти лет не было, что он всё ещё живёт в каморке под лестницей, скоро придёт добрый папа Карло и даст ему луковку… Буратино подошёл к очагу, но старые ноги рассохлись, он споткнулся и упал прямо в пламя. Огонь был настоящий, не нарисованный, а силы – уже не те; всё стало ему безразлично…
Поутру в очаге нашли только кучку пепла да золотой ключик на серебряной цепочке.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттву по имени Мё:он 妙音菩薩, он же Гадгадасвара, мы уже не раз упоминали (например, тут), а сегодня расскажем о нём подробнее. Он появляется в «Лотосовой сутре» в главе XXIV, названной по его имени. Сначала он пребывает в запредельно далёком мире, что зовётся Величественно Украшенный Чистыми Лучами. Там есть свой будда; бодхисаттва Мёон просит у него разрешения отправиться в мир Саха (то есть в наш мир), где проповедует Будда Сякамуни (Шакьмуни), поклониться ему, повидать его учеников (бодхисаттву Мондзю, он же Манджушри, и других). Учитель-будда предостерегает Мё:она, чтобы тот не смотрел с презрением на мир Саха, где всё и мельче, и теснее, и грязнее, чем в привычном Мё:ону мире, а кроме того, всё «неровно», «изрыто» (есть горы и долины, тогда как в мире Чистых Лучей земля идеально ровная). Бодхисаттва обещает учитывать всё это и, получив благословение, является на Орлиную гору к Сякамуни. Появление гостя из дальних мест предвещают цветы лотоса: они вдруг во множестве расцветают на горе. Мондзю спрашивает, что это за цветы, и Будда объясняет: это знак того, что скоро здесь появится бодхисаттва Чудесный Звук.
Мё:он передает приветы от своего будды здешнему Просветлённому и сидящему рядом с ним древнему будде Многочисленных Сокровищ, преподносит в дар Сякамуни драгоценное ожерелье, расспрашивает о здоровье и о том, легко ли ему обращать живые существа к Закону. Потом один из учеников спрашивает Будду о делах, заслугах и чудесных силах Мё:она. Просветлённый рассказывает, как в прошлом этот подвижник подносил дары тогдашнему будде (по имени Царь Раскатов Грома), исполнял для него всевозможную музыку. За это благое дело он стал теперь бодхисаттвой и может являться в различных телах: богов, небесных воевод, праведного царя, старца, горожанина, сановника, брахмана, монаха, а также монахини, горожанки, жены сановника, девочки, мальчика, дракона, птицы гаруды, демона – и других, всего тридцать четыре обличья. Мё:он может спасти грешников из ада, из миров голодных духов и животных, «или же, превратившись в женщину, проповедует эту Сутру в заднем дворце царя». Он проповедует «Лотосовую сутру» всем существам, «следуя особенностям тех, кого должен спасти, он появляется в подходящем облике. Тем же, кого должен спасти с помощью исчезновения, [он] показывает [свое] исчезновение» (здесь и выше перевод А.Н. Игнатовича). Сосредоточение этого бодхисаттвы называется «выявлением тел всех форм», оно приносит всем живым неисчислимые блага. Пока Будда говорит, бодхисаттвы мира Саха тоже обретают это сосредоточение, а потом Мё:он возвращается к себе и рассказывает своему будде о том, что видел.
Описание бодхисаттвы в сутре очень похоже на то, как в следующей, XXV главе, описан другой бодхисаттва – Каннон, Внимающий Звукам (даже обличий почти одинаковое число, Каннон их имеет тридцать три). Можно было бы ожидать, что Мё:он и Каннон в традиции почитания «Лотосовой сутры» будут выступать парой, но в Японии этого не произошло. Вообще изображений Мё:она очень немного, отдельных сочинений о нём мы не знаем. Но несколько мест из главы о нём оказались для японских буддистов особенно важными.
Прежде всего, это слова о «задних покоях царского дворца». С Чудесным Звуком в женском обличье сравнивали государевых жён и наложниц. Например, Ёсисигэ-но Ясутанэ говорит так о принцессе Сонси, рано умершей наложнице государя Энъю. В некоторых версиях «Повести о доме Тайра» о государыне Кэнрэймон-ин, дочери Тайра-но Киёмори, говорится: «Уж не была ли она бодхисаттвой Мё:он в превращённом теле»? О Чудесном Звуке вспоминают и тогда, когда рассказывают истории несчастной любви: женщина рано умирает, а ее супруг или возлюбленный, горюя о ней, обращается к Закону Будды; это и значит «спасти человека своим исчезновением».
Кроме того, порой Мё:он отождествляется с бодхисаттвой Мондзю как покровитель тех, кто странствует в дальние края в поисках учителя. А ещё – как провожатый для тех, кому предстоит покинуть здешний мир и отправиться в иные края; именно в таком качестве Мё:он упомянут в недавней нашей истории про монаха Гэнсина.
И конечно, странно было бы, если бы Чудесный Звук не покровительствовал музыкантам. В этой роли его в Японии отождествляют иногда с богиней Бэндзайтэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Именно это обличье божества-бодхисаттвы показано на знаменитом свитке XIV в. из Британского музея. Для Бэндзайтэн мужское обличье редко, и чаще его называют Мё:онтэн, «божество Чудесного Звука». Обратим внимание, что на корпусе лютни изображены горы – тот самый «неровный» мир, куда приходит Мё:он, чтобы помочь спасению живых существ.

Хостинг картинок yapx.ru
А сам бодхисаттва сидит на горе среди вод, как подобает Бэндзайтэн как божеству воды.

Via

Snow
Эта история – из «Собрания стародавних повестей». Там Гэнсин, знаменитый книжник, преданный подвижник «Лотосовой сутры» и будды Амиды, действует в нескольких рассказах. Среди прочего там есть его подробное жизнеописание: от рождения до смерти, включая годы ученичества, службы при дворе, работы над собственными книгами. И вот как описано главное событие жизни Гэнсина – уход в Чистую землю.

Рассказ об общинном главе Гэнсине из Ёкавы
…Под старость Гэнсин тяжело заболел, шли дни, но он всё читал «Сутру о Цветке Закона», неустанно возглашал имя будды [Амиды]. В ту пору старик-монах из соседней кельи увидел во сне: монах с золотистой кожей сходит с неба, обращается к общинному главе и сердечно с ним беседует, а общинный глава ему отвечает, не вставая с ложа. Старик рассказал об этом сновидении.
А еще один человек видел во сне, как вокруг общинного главы расцвели сотни, тысячи, десятки тысяч цветов лотоса. Кто-то спросил, глядя на эти цветы: что это за лотосы? А с неба голос отвечал: эти лотосы явил бодхисаттва Мё:он, Чудесный Звук. Общинный глава должен отправиться на Запад!
Когда настал его последний час, Гэнсин собрал выдающихся ученых монахов своей молельни и отшельников, сказал им:
– Эта жизнь моя скоро кончится. Если кто из вас сомневается насчет каких-то мест из книг Закона, давайте разберем их толкования!
И тогда люди стали спрашивать о главном смысле книг Закона, и в их сердцах не осталось сомнений. А другие скорбели об общинном главе, вместе проливали слезы, горевали безмерно.
Потом, когда все они ушли, Гэнсин велел остаться только Кё:ю:, учителю таинств , и тихонько сказал ему:
– Много лет я взращивал корни блага и все их хочу обратить к Высшей Радости, чтобы возродиться на третьей ступени высшего уровня возрождения. Только что явились двое небесных отроков и молвили: «Мы – посланцы Мироку с неба Тосоцу. Ты, отшельник, всю жизнь хранил Цветок Закона, глубоко постиг основы Единой колесницы. За эти заслуги ты возродишься на небе Тосоцу. Мы пришли проводить тебя туда!». А я ответил небесным отрокам: безграничное благо выросло из тех корней, если я могу родиться на небе Тосоцу, поклониться милосердному почитаемому [Мироку]! Но я много лет желал родиться в мире Высшей Радости, поклониться будде Амиде. А потому – молю, о милосердный почитаемый, соедини свои силы с моими, проводи меня в мир Высшей Радости! В мире Высшей Радости я стану чтить тебя, о Мироку! А вы, отроки небесные, скорее вернитесь и передайте это милосердному почитаемому! Так я ответил, и отроки ушли восвояси.
Учитель таинств Кё:ю: слушал с безмерным почтением и скорбью. А общинный глава еще сказал:
– В последнее время несколько раз являлся Внимающий Звукам.
Кёю залился слезами и отвечал:
– Без сомнения, ты возродишься в краю Высшей Радости!
Потом общинный глава скончался. В тот час в небе сгустились багряные облака, раздались звуки музыки. Благоухание наполнило келью. Это было в первый год Каннин [1017 г.] в десятый день шестого месяца, от часа Быка до часа Тигра [с часа до пяти пополуночи]. Лет Гэнсину было семьдесят шесть. Воистину, удивительно! Так передают этот рассказ.


Предсмертная беседа Гэнсина с книжниками и отшельниками имеет прообраз – последние наставления Будды перед нирваной. А вот эпизод «выбора рая» для японских жизнеописаний необычен. Здесь сталкиваются два разных понимания того, каким бывает благое посмертие для почитателя «Лотосовой сутры». По одной из них, хранитель сутры возрождается на небе Тосоцу (Тушита) близ будущего будды Мироку (Майтрейи), чтобы в должный срок вместе с ним вернуться в мир людей. Известно, что о такой участи для себя и своих ближних людей молился современник Гэнсина – «канцлер Мидо», он же Фудзивара-но Митинага, главная фигура при дворе на рубеже X–XI веков. По другой традиции, подвижник сутры уходит в Чистую землю Амиды. Из самой «Лотосовой сутры» можно вывести оба этих толкования; рассказы сэцува обычно следуют либо одному, либо другому. Но Гэнсин здесь может сам сделать выбор.
«Третья ступень высшего уровня возрождения» – не высшая из возможных: в сутрах о Чистой земле различается три уровня возрождения, по три ступени на каждом, и Гэнсин, несмотря на все свои заслуги, надеется только на начальную ступень высшего уровня. О том, как он чтил будущего будду Мироку, в «Стародавних повестях» есть отдельный рассказ (где Гэнсин собирает пожертвования, чтобы восстановить заброшенный храм Мироку). Бодхисаттва по имени Чудесный Звук появляется в «Лотосовой сутре», о нём мы, авось, скоро расскажем отдельно; «на Запад» – то есть в край Высшей Радости, в Чистую землю Амиды. Кто такой монах Кё:ю: 慶祐, непонятно: возможно, имеется в виду Кё:дзо: 慶祚 (955‒1019) из храма Миидэра, друг Гэнсина, но в других рассказах он чаще играет иную роль: не сидит подле смертного одра, а наоборот, чудесным образом узнаёт о кончине друга, будучи далеко от него.

Via

Snow
В КАЗАРМЕ

ГАЙ:
Чего-то грустен наш центурион –
Сидит, бормочет, даже не бранится…
МУЦИЙ:
Чего уж веселиться! Я и сам
Готов молиться, чтобы поскорее
Нам выбраться из чёртовой дыры,
Которую зовут Ерусалимом.
Да разве это жизнь? И пыль, и вонь,
Жара, и эти грязные евреи
С их тарабарским языком, и всё –
Да, занесло нас, Гай, куда не надо.
Ты помнишь, как мы бились? Галл на галла
Ложился под ударами меча,
Британцы удирали со всех ног –
А нынче сторожим жидов вонючих
И охраняем лобные места.
ГАЙ:
Так боги захотели – значит, надо.
МУЦИЙ:
Все боги позабыли этот край,
Лишь черти здешние еще остались.
Ей-богу, я бы в сотне стал последним,
Охотно отдал все мои награды,
Когда бы нас отсюда отпустили
Куда-нибудь, где настоящий бой,
Где можно настоящую добычу
Урвать, а не вонючие лохмотья
Казненных.
ГАЙ:
Жалко, что ушёл Варавва, –
Обычай хорошо, а польза лучше.
Ручаюсь, мы о нем ещё услышим,
Он отомстит за то, что прокуратор
Его гулять на волю отпустил.
МУЦИЙ:
Мне будет по душе его ловить –
Он хоть чего-то стоит как противник.
Постой, сюда идет центурион.
Входит Лонгин.
ЛОНГИН:
Ну как, ребята, вроде всё спокойно?
ГАЙ:
Всё тихо. Только я вот говорю –
Варавва скоро нам себя покажет,
Как только снова шайку соберёт.
ЛОНГИН:
Да, верно, отпустили не того.
МУЦИЙ:
Конечно, не того – что мог нам сделать
Помешанный философ-самоучка?
Разрушил бы их храм – и слава богу,
Да и разрушить вряд ли бы сумел
С такою горсткою вонючих трусов!
ЛОНГИН:
Кто знает, может быть, уже недолго
Стоять осталось храму иудеев –
Его еще разрушит Иисус.
МУЦИЙ:
Ну, если и разрушит кто, так мы
Со скуки, а не тронутый покойник.
ЛОНГИН:
Я многое слыхал о нём. Ты помнишь,
Как солнце скрылось на три долгих часа,
Когда его распяли?
ГАЙ:
Это Митра
За что-нибудь прогневался на нас –
А может, не на нас, а на евреев,
Но очищаться все равно пришлось.
ЛОНГИН:
А солнце будто бы о нем скорбело.
МУЦИЙ:
О том, который «иудейский царь»?
Не может быть. Когда б по каждом мертвом
Задумало светило затмеваться,
То на земле была б сплошная ночь.
Какое солнцу дело до еврея?
Уж лучше бы жалело нас за то,
Что мы стоим и стережем их трупы
И слушаем их варварский язык,
Когда они с крестов ругают власти.
ЛОНГИН:
Он не ругал. Он крикнул только раз,
И то, по-моему, молился богу.
МУЦИЙ:
Ну за него отплакала та баба,
Которая вопила под крестом,
Покуда я её не оттащил,
Да паренек – тот, правда, плакал молча.
ЛОНГИН:
Я эту женщину пустил обратно –
Пусть плачет мать, от слёз бывает легче.
ГАЙ:
Да ты вообще себя так странно вел –
Зачем-то вылил половину фляги
Ему на губку…
МУЦИЙ:
Он-то не привык,
Как мы в походах к уксусной воде,
Так и скривился. Настоящий «царь» –
Ему и на кресте подай вина!
ЛОНГИН:
Он всё-таки спасибо мне сказал.
ГАЙ:
И платье дал со своего плеча?
А вот меня обманывают кости
Почти полгода мне не достается
Ни тряпочки казненных, ни гроша!
МУЦИЙ:
А ты зачем добил его копьем?
ЛОНГИН:
Он мучился… И юноша просил,
Чтобы ему полегче умереть.
ГАЙ:
Он мучился! Подумаешь, Загрей!
А где, скажи, мое второе ухо?
Его отсек какой-то негодяй
Из своры «иудейского царя».
ЛОНГИН:
Но Иисус же сам его унял.
ГАЙ:
Унять унял, а уха не вернешь.
МУЦИЙ:
Отращивай-ка волосы длиннее.
ГАЙ:
То волосы, а то – живое тело!
И после, главное, когда его,
Который был с мечом, хотели взять,
Он закричал: «Я знать его не знаю!»
И я не я, и лошадь не моя!
ЛОНГИН:
Да, этот от учителя отрекся.
А после, только прокричал петух,
Упал на землю и лежал полдня.
МУЦИЙ:
Чудной народ! Все поголовно трусы.
ЛОНГИН:
Тот шёл на смерть, не труся. Честно шёл.
МУЦИЙ:
Подумаешь, какой герой нашелся!
ЛОНГИН:
А он ведь мог бы и обороняться.
ГАЙ:
Клянусь последним ухом, это мог!
ЛОНГИН:
Он говорил, что умирал за нас.
И знаешь, я ему почти поверил,
Такие были у него глаза.
МУЦИЙ:
За нас?! Да это мы костьми ложимся
За них, за их спокойствие! Парфян
Кто от границ их прогонял? А галлов?
За нас? Нет я б его не добивал,
И дал помучиться еще мерзавцу!
ЛОНГИН:
Не надо, Муций. Ты его не видел
Когда он на меня смотрел с креста.
МУЦИЙ:
Я сторожил соседнего – и тот
Уж так глядел и так меня честил,
Что я его помучил, как умел!
Вот твари!
ЛОНГИН:
Муций, замолчи! Ведь ты
Ещё не знаешь, что случилось нынче!
ГАЙ:
А что могло случиться? Или нам
Позволили отсюда убираться,
И ты поэтому так добр, Лонгин?
ЛОНГИН:
Нет. Кстати, где тот негодяй, который
Нам выдал Иисуса поцелуем?
ГАЙ:
Иуда? Удавился на осине,
И я его свидетельствовал смерть.
ЛОНГИН:
И он, выходит, тоже что-то понял.
Вы знаете, когда его распяли,
Он так смотрел… Ведь он нас не винил
Ни в чём.
МУЦИЙ:
А в чем нас, собственно, винить?
Мы только исполнители приказа.
Да и какое он имеет право
Кого-нибудь еще винить – с креста?
ЛОНГИН:
Он нас жалел. Представь себе, жалел.
ГАЙ:
За что? У нас и впрямь собачья служба,
Но не ему жалеть легионеров.
Мы как-то обойдёмся без него.
ЛОНГИН:
А вот себя, похоже, не жалел –
Он чувствовал… да как бы вам сказать…
Он чувствовал, что должен умереть.
ГАЙ:
Ну что же – осознал свою вину,
И очень хорошо.
ЛОНГИН:
Он невиновен.
ГАЙ:
Ну, это уж не нам с тобой решать.
ЛОНГИН:
Я не могу уснуть с тех самых пор:
И лягу, и глаза закрою плотно –
А он стоит, стоит передо мной
И говорит: «Центурион, тебе
Простится грех твой, ибо сам не ведал
Ты, что творишь». Так ласково сказал…
МУЦИЙ:
Черт побери, и сны же у тебя!
ЛОНГИН:
Поверь мне, Муций, я не спал все ночи.
ГАЙ:
Да у тебя, похоже, лихорадка.
Со мной так было в первый год войны,
Когда я первого врага убил,
Он всё мне снился. А пустили кровь –
И полегчало. А потом забылось.
Сходи сегодня к лекарю, Лонгин.
ЛОНГИН:
Таких болезней лекаря не лечат.
А он – он исцелился без врачей.
МУЦИЙ:
Кто?
ЛОНГИН:
Иисус. Да, я же не сказал:
Сегодня гроб его нашли пустым,
И стража говорит, что он вознёсся.
А женщины там ангела видали.
МУЦИЙ:
Ну, стражникам теперь придется туго!
Наверно, дали выкупить его
Для похорон, да тут-то и попались.
ГАЙ:
А что за ангел был, центурион?
ЛОНГИН:
Он женщинам сказал, что Иисус
Воскрес из мертвых и вознёсся в небо,
К отцу, что он, выходит, божий сын.
А мне уже давно казалось – он
Не просто человек, а что-то больше.
МУЦИЙ:
Да просто нынче у евреев праздник,
Вот с пьяных глаз они и увидали
И ангела, и остальное – вот!
ЛОНГИН:
Я тоже видел ангела. Он белый.
ГАЙ:
Скорее это белая горячка.
Сходи к врачу, Лонгин, ты заболел.
ЛОНГИН:
Ты помнишь, Гай, чтоб я болел без раны?
Нет, в самом деле, он не человек.
Мне страшно – уж не бога ль мы распяли?
МУЦИЙ:
Да ты сошёл с ума! Какого бога?
ЛОНГИН:
Неведомого. Помнишь, тот алтарь?
ГАЙ:
Да, Муций, помолчи – быть может, правда,
Он бог – как Александр, Осирис, Август…
Теперь попробуй разберись в богах!
Им скоро станет тесно на Олимпе.
МУЦИЙ:
Бог – дал себя распять? Не верю, Гай!
ГАЙ:
Осирис тоже умер и воскрес.
ЛОНГИН:
Я видел ангела. Я виноват,
Но я прощён. И этот новый бог –
Он выше и Осириса, и Марса.
Я в это верю. Муций, не мешай.
Я ухожу искать учеников
Его оставшихся, и мне простится
Всё, что я сделал, все мои грехи,
И все грехи моих покойных предков,
И нам откроет рай свои врата.
Я ухожу. Кто спросит – «неизвестно
Куда». На поиски. На горний свет (уходит).
МУЦИЙ:
Да он действительно сошел с ума!
ГАЙ:
Наверное. Но вера – дело сердца.

Via

Snow

Токийский храм Сибамата Тайсякутэн 柴又帝釈天, он же Дайкё:дзи 題経寺, знаменит на редкость тонкой работой резчиков по дереву. Кроме обычных резных украшений в нём есть десять рельефов на темы «Лотосовой сутры». Созданы они в 1920-х – 1930-х гг., их общее название – 法華経説話彫刻, «Хоккэкё: сэцува тё:коку».

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так выглядит здание, на котором эти «резные наставления» расположены. Интересно, что здесь слово сэцува, «поучительный рассказ», применяется не к словесности, а к изобразительному искусству. Но суть та же самая: резчик-рассказчик на свой лад воспроизводит эпизод из сутры, добавляя от себя те подробности, какие ему по душе.
Названия глав и цитату из сутры мы даём в переводе А.Н. Игнатовича.

Хостинг картинок yapx.ru
1. «Поклонение пагоде» 塔供養図, То:куё:-дзу (глава I, «Вступление»).
Монахи и миряне, люди, боги и бодхисаттвы приветствуют Будду. А рядом играет целый оркестр.

Хостинг картинок yapx.ru
2. «Три повозки и горящий дом» 三車火宅図, Сандзя катаку-дзу (глава III, «Сравнение»).
Отец пытается выманить непослушных детей из горящего дома, говоря, что приготовил для них новую забаву: повозки, запряжённые оленем и козликом. А на самом деле у ворот ждёт повозка, запряжённая быком, и на ней все уедут в безопасное место. Так и Будда прежде применял «уловку», давал такие наставления, какие людям понятнее и ближе, и только теперь, в «Лотосовой сутре», открывает им своё учение как оно есть.

Хостинг картинок yapx.ru
3. «Один дождь орошает всех» 一雨等潤図, «Итиу до:дзюн-дзу» (глава V, «Сравнение с целебными травами»).
Подобно тому как один и тот же дождь проливается на все растения, от огромных деревьев до малых трав, и они зеленеют и расцветают, учение Будды помогает всем, от умудрённых подвижников до самых простых людей.

Хостинг картинок yapx.ru
4. «Подвижничество учителей Закона» 法師修行図, «Хо:си сюгё:дзу» (глава XXVIII, «Воодушевление бодхисаттвы Всеобъемлющая Мудрость»).
Бодхисаттва Фугэн верхом на слоне, а с ним и другие бодхисаттвы, и боги являются на помощь всем тем, кто трудится ради «Лотосовой сутры».

Хостинг картинок yapx.ru
5. «Будда Многочисленных сокровищ является из пагоды» 多宝塔出現図, Тахо: то:сюцукэндзу (глава XI, «Видение Драгоценной Ступы»).
Древний будда Прабхутаратна (будда Многочисленных Сокровищ) является из своей пагоды, чтобы подтвердить: Будда Шакьямуни не в нынешней своей жизни достиг просветления, а был буддой всегда.

Хостинг картинок yapx.ru
6. «Тысячелетнее служение» 千載給仕図, Сэнсай кю:дзидзу (глава XII, «Девадатта»). Люди каждый по-своему служат сутре: читают её, переписывают, собирают хворост или носят воду для монахов…

Хостинг картинок yapx.ru
7. «Дева-дракон становится буддой» 竜女成仏図, Рю:нё дзё:буцудзу (глава XII, «Девадатта»). И каждый может стать буддой – даже дитя, женщина, даже не человек.

Хостинг картинок yapx.ru
8. «Недуги тотчас исчезают» 病即消滅図, Бё: соку сё:мэцудзу (глава XXIII, «Прежние деяния Бодхисаттвы [по имени] Царь Врачевания»). Сутра защищает тех, кто предан ей, от болезней и иных земных бедствий, и от более тяжких недугов: неведения и страстей.

Хостинг картинок yapx.ru
9. «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий принимает страдания» 常不軽菩薩受難図, Дзё:фукё: босацу дзюнан; иное название – «Заслуги Лотосовой сутры» 法華経功徳図, Хоккэкё: кудокудзу (глава XX, «Бодхисаттва Никогда Не Презирающий»). Подвижников сутры могут презирать, гнать, бранить, но они продолжают делать своё дело, но даже когда приходится убегать, говорят своим обидчикам: «Я глубоко почитаю вас и не могу относиться [к вам] с презрением. Почему? [Потому что] вы все будете следовать Пути бодхисаттвы и станете буддами!».

Хостинг картинок yapx.ru10. «Защита учителей Закона» 法師守護図, Хо:си сюгодзу (глава XXVI, «Дхарани»). Уже знакомые нам десять дев (они вверху, над облаками) и другие боги и демоны приходят, чтобы взять подвижника сутры под свою защиту.
Над серией картин работали разные резчики, и очень любопытно, как они здесь задействуют своё мастерство в изображении волн, растений, зверей, всего того, чем по традиции украшают деревянные храмы.


Via

Snow
Гэнсин, он же Эсин (942–1017) – один из самых знаменитых японских монахов всех времён. Он не был главой в своей школе Тэндай и не основал новой школы, но первым в Японии составил большой трактат о будде Амиде и Чистой земле – «Собрание сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.); по преданиям, эту книгу оценили даже в Китае. Кроме Чистой земли в ней говорится и о других путях перерождения начиная с ада, «подземных темниц», и поэтому её сравнивают с «Божественной комедией». За Гэнсином числятся ещё труды о молитвенном сосредоточении на образе Амиды, о распорядке обрядов и прочих дел в амидаистской общине, об учении «Лотосовой сутры» и других. Среди этих сочинений несколько подложных, составленных явно уже в XIII веке или позже; из японских монахов у Гэнсина самый большой корпус сомнительных текстов. Сохранилось несколько жизнеописаний Гэнсина, их составляли и его ученики, и собратья по школе, и книжники-миряне – Ооэ-но Сукэкуни и гораздо более известный Ооэ-но Масафуса (1041–1111). В сборниках поучительных рассказов тоже много историй о Гэнсине, и интересны они тем, что он чаще появляется не в роли мудреца, учителя, а в роли, скажем так, театрального ваки – ученика, странника, человека, задающего вопросы. Таков он и у Камо-но Тёмэя в «Пробуждении сердца». Покажем сегодня две истории оттуда.

Хостинг картинок yapx.ru
Портретов Гэнсина есть несколько, все поздние; нам особенно нравится вот этот.

Итак, Гэнсин-Эсин, единственный сын родовитой, но небогатой семьи (сестёр у него было много, а братьев не было), с юных лет учился в школе Тэндай и к середине 950-х годов уже достиг первых успехов.


Как общинный глава Эсин последовал замыслу матери и удалился от мира
У общинного главы Эсина на руках была старая немощная мать.
Решимость его была крепка, но дела складывались так, что он о матери не заботился так, как хотел бы, не бывал у неё; и вот, его позвали руководить обрядом у кого-то знатного, он получил много подношений, обрадовался, тотчас привёз это всё к матери и вручил ей.
А мать еле-еле сводила концы с концами. Он думал: как она обрадуется! А она, увидев подношения, вдруг отвернулась и горько заплакала. Сын не понял, подумал: это ты от избытка радости? Медлил, а мать сказала:
– Имея сына-монаха, я много лет жила, надеясь, что он будет мне подмогой в будущей жизни. Так нет, пришлось мне увидеть его дела, что ведут в ад! И во сне мне такое не снилось!
И не договорила, всё плакала.
Общинный глава это услышал, и сердце его пробудилось, он удалился от мира. Редкостное сердце было у его матери!


Выбор здесь – между карьерой служилого монаха (которая, по словам матери, ведёт в ад, если главным оказывается стремление к славе и выгоде). Эта история стала потом весьма популярна: например, её воспроизводит «Книга с картинками об общинном главе Эсине» («Эсин со:дзу эмаки»), предположительно, XVI в.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот тут книгу можно посмотреть полностью:
Матери Гэнсина приписывают такую песню:

Ноти-но ё-о
Ватасу хаси-то дзо
Омоиси ни
Ёватару со: то
Нару дзо канасики


К будущей жизни
Ты станешь мостом, –
Думала я.
А ты стал монахом ради наживы:
Как горько!

Точно перевести сложно, песня строится на словах ватасу/ватару, «переводить» на другой берег, из нынешней жизни в будущую, – и «переходить», «проживать жизнь», ёватару – «зарабатывать на жизнь», «наживаться». В общем, по словам матушки, сын движется не туда, куда надо, хотя, казалось бы, его обряды в любом случае дают заслуги по закону воздаяния. Мудзю Итиэн ещё в конце XIII века писал, что Гэнсин в зрелые годы превыше прочих слов ценил два: «слава» и «выгода», ибо именно они привели его в молодости на Путь Будды.

Во втором рассказе Гэнсин встречается с монахом-странником по имени Ку:я (903–972), проповедником учения о Чистой земле. Гэнсина повествователь величает «общинным главой», как принято: по самому высокому из званий, каких достиг человек за всю жизнь, не важно, имел ли он уже это звание в ту пору, о которой идёт речь.


Как общинный глава Эсин побывал у святого Ку:я
Общинный глава Эсин давно уже решил: надо мне увидеть святого Ку:я. И пришел к нему. А тот стар, величествен, не выглядит обычным человеком.
И так величав был его вид, что Эсин заговорил о делах будущей жизни:
– Я всеми помыслами стремлюсь в край Высшей Радости [= в Чистую землю Амиды]. Смогу ли я возродиться там?
Так он спросил, а Ку:я ответил:
– Я не мудр. Как я могу судить о таком? Но я слышал, что говорили мудрые, и если мерить их мерками – то почему бы тебе не возродиться? Вот в чем причина. Человек упражняется в шести созерцаниях, хочет утвердиться в высшем мире: на нижних ступенях – [созерцание] вражды, страданий, помех, на верхних – покоя, благости, отрешенности. Так он верит, нижних ступеней с отвращением избегает, верхние ценит и стремится к ним. Силой такого созерцания он постепенно продвигается вверх, достигает уровня, где нет ни мысли, ни безмыслия [то есть высшего из небес] . И идущий к Западу тоже таков. Даже без мудрости и без подвижнических заслуг, если отвратится от грязных земель и всеми помыслами устремится к Чистой земле – отчего бы ему там не возродиться?
Общинный глава выслушал это, подумал: воистину, он прав как никто! Залился слезами, соединил ладони, ища прибежища [у святого].
Эсин составил «Собрание сведений о возрождении», где, помня об этом разговоре, на первое место поставил отвращение к грязным землям и стремление к Чистой земле.


Хостинг картинок yapx.ru
Странник Ку:я. Статуя из храма Рокухарамицу в Хэйане (Киото).
Здесь главная книга Гэнсин оказывается итогом и его собственных книжных изысканий, и подвижнических трудов Ку:я, традиции книжников и странников в ней смыкаются.


Via

Snow
СМЕРТЬ АВРААМА

АВРААМ:
Я умираю. Где ты, Исаак?
ИСААК:
Я здесь.
АВРААМ:
Пожалуйста, подай воды –
Я слепну и уже не вижу кружки.
ИСААК:
И не увидишь, и не ощутишь
Прохладного её прикосновенья
К твоим жестоким, высохшим губам.
АВРААМ:
О чём ты говоришь? Я пить хочу!
ИСААК:
Ты хочешь жить – а всё же умираешь,
И прежде чем луна зажжется в небе,
Ты перестанешь Авраамом быть –
Так, старый, рваный кожаный мешок,
Наполненный истертыми костями
И загнивающим холодным мясом.
АВРААМ:
Как можешь ты такое говорить!
Я твой отец, не забывай об этом!
ИСААК:
Отец? Какой же, к дьяволу, отец,
Который тащит сына к алтарю
(Тогда еще единственного сына)
Сжимая нож дрожащею рукою
И сунув в рот мальчишке ком тряпья,
Чтобы не мог он ни кричать, ни плакать,
Чтоб не мешал тебе творить молитву
И слезы чтоб бесшумные текли.
Но разве мог я этими слезами
Залить уже пылающий огонь?
АВРААМ:
Ты знаешь ведь, что это божья воля.
ИСААК:
Да, божья воля… Ты был рад исполнить
Её, не усомнился ни на миг,
Как усомнился бы любой другой:
Что эта воля – демонские козни,
Что бог не может пожелать такого, –
Нет, ты спешил, боялся опоздать
И огорчить небесного владыку.
АВРААМ:
Молчи! Кощунствуешь ты, Исаак!
ИСААК:
А разве это было не кощунство –
Поверить, что и впрямь желает бог,
Бог справедливости, оплот невинных,
Ужасной смерти сына твоего,
Ещё не согрешившего ни разу
В ту пору, сына, данного тебе
Тремя крылатыми послами неба?
АВРААМ:
Бог дал, бог взял – не нам о том судить.
ИСААК:
Да ты был не судьёй, а палачом.
Ну да, ты просто выполнял приказ,
Не думая о смысле, не смущаясь
Невиданной жестокостью его.
АВРААМ:
Дай мне воды! Воды! Я задыхаюсь!
ИСААК:
Я тоже задыхался – грязный кляп
Заткнул мне рот, а тяжкий горький дым
Который поднимался к небесам,
Мне пробирался в горло через ноздри;
Трещали сухо жаркие поленья,
А ты – ты, отвернувшись, нож точил,
И скрип ножа о придорожный камень
Врезался в уши сыну твоему
И ледяной иглою проникал
Сквозь всё веревкой спутанное тело.
Нет, не проси воды! Умри от жажды –
Пришла пора отмщенья моего.
АВРААМ:
Дай мне воды, и я тебе скажу
Об этом всё, что никому ещё
Не открывал, грех моего ума,
Грех сердца моего! Дай мне воды!
ИСААК:
Нет, говори, я слушаю тебя.
АВРААМ:
Я знал, что бог не даст мне совершить
Такое дело: я точил свой нож
И вглядывался в синий небосвод,
И ожидал, что ангел прилетит
И скажет то, что ты потом услышал.
Глаза слезились, ангел не летел,
И я точил дрожащею руками
Свой нож, точил, точил как можно дольше,
Не на точило глядя – в небеса,
Откуда должен был явиться ангел.
ИСААК:
А если б он не прилетел – убил бы?
АВРААМ:
Да, Исаак, убил бы. Никогда
Я не посмел бы дерзостно перечить
Небесной воле. Но пойми, пойми,
Что я переживал, когда точил
Свой нож, глядел в пустынный небосвод
И ждал – минуту, восемь, десять двадцать…
ИСААК:
А он всё не летел, а нож скрипел,
Ты прижимал его что было силы,
Но не хотел признаться сам себе,
Что хочешь этот нож переломить –
Ещё бы! Как греховны эти мысли
Для верного господнего раба!
АВРААМ:
Молчи! Молчи! Ты губишь сам себя!
Эй! Сара, где ты? Сара, подойди!

(Входит Сарра)

САРРА:
Я здесь. Чего ты хочешь Авраам?
АВРААМ:
Воды.
ИСААК:
Не смей!
САРРА:
Возьми, попей из кружки.
Нащупал ручку? Пей же на здоровье.
АВРААМ:
Какое уж здоровье перед смертью.
ИСААК:
Мать, ты забыла, как он поступал
С тобою, ты забыла фараона,
Которому он продавал тебя,
И как он говорил Авимелеху:
«Нет, это не жена, а лишь сестра»?
Опомнись! Как ты можешь? Где твоё
Достоинство? И ты его целуешь?!
САРРА:
Да, я целую. Я его люблю,
Моя любовь, как старое вино,
Столетнее вино – и с каждым годом
Она все крепче.
ИСААК:
Хорошо… А я?
Ты знаешь, что я чувствовал тогда,
На алтаре, пока он нож точил?
САРРА:
Конечно, знаю. Только вы ушли,
Как я уже почуяла дурное
И стала ждать, а вы не возвращались,
И только на холме клубился дым,
И тут я вспомнила, что вы не взяли
Для жертвы ни теленка, ни овцы…
А в это время к вашему холму
По небу ангел пролетел – и сердце
В груди оборвалось: я поняла,
Что ищет бог невиданную жертву,
Что сын единственный уже убит,
А муж мне стал ужасен. А потом –
Я понимаю, что нехорошо
Так было думать в страшную минуту,
Но что поделать? Я подумала,
Что вновь Агарь вернётся и придётся
Мне мужа с ней по-прежнему делить…
И в это время дым взметнулся вверх,
Как будто пламя что-то пожирало –
А дальше я не помню ничего,
Пока вы не пришли.
ИСААК:
И ты прощаешь
Ему такое? Ты его прощаешь?!
САРРА:
Он умирает. Ты еще живой.
И я живая. И ему сейчас
Больней и тяжелей, чем нам с тобою.
Что? Ты спросил о чем-то, Авраам?
АВРААМ:
Прости меня. Прости меня за всё!
САРРА:
Конечно, я простила. Исаак!
Скажи отцу, что ты его прощаешь.
ИСААК:
Но, мать…
САРРА:
Не скажешь – я тебе не мать!
ИСААК:
Прощай, отец. И я тебя прощаю.
Ну что, довольна?
САРРА:
Тише говори –
Его тревожит даже громкий голос.
АВРААМ:
Прощайте, милые мои. Идите.
Я умираю и в последний раз
Хочу поговорить сегодня с Богом.
Ступайте все. Я буду умирать.

Via

Snow

Покажем еще один свиток с бодхисаттвой Фугэном и десятью девами-ракшаси XIV века. Предыдущие рассказы об этой разновидности свитков тут, тут и тут.
Сегодняшний свиток необычен тем, что бодхисаттва движется в другую сторону, чем обычно, к правому (для нас) краю свитка. Подробно его можно рассмотреть здесь, на сайте национального музея Нара.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттва Фугэн, заступник всех, кто чтит «Лотосовую сутру".

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттвы Якуо: (правее слона, то есть по левую руку Фугэна) и Юсэ.

Хостинг картинок yapx.ru
Бог Бисямон-тэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Бог Дзикоку-тэн.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по левую руку Фугэна: Дзиё:раку с ожерельем, Ко:тай с курильницей, Кэси, кажется, с чудесным камнем исполнения желаний; внизу бодхисаттва Якуо: с горшочком целительного снадобья.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по правую руку от Фугэна, вверху: Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки в мужской шапке, с многоконечным жезлом и трезубцем, Кокуси в венце с золотой птицей и с одноконечным жезлом в руке, Рамба с восемью свитками сутры в ларце.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы по правую руку от Фугэна, внизу: Бирамба с зеркалом, Муэнсоку с кувшином, Кёси (у нее монашеская причёска, волосы частично выбриты) и с корзиной цветов, Тахоцу со светлыми волосами, в руке одноконечный жезл.


Via

Snow
Что буддийским монахам надо блюсти безбрачие и целомудрие, в Японии, конечно, знали, но не особенно строго этому правилу следовали. Но вот что рассказывает про это Тё:мэй.

О том, как досточтимый из окрестностей горы Коя обзавелся женой
В окрестностях горы Коя много лет подвижничал отшельник. Родом он был из края Исэ, так случилось, что перебрался в эти края. Он был не просто добродетельным подвижником: люди искали у него прибежища [то есть просили наставлений], а потому он вовсе не был беден, у него было много учеников.
Когда состарился, он призвал к себе самого доверенного ученика и сказал:
– Хочу кое-что поведать тебе, день за днём всё собираюсь, но страшусь, ибо в сердце своём стыжусь этого. Смотри же, не отвергай того, что услышишь!
– Что бы это ни было, как я могу отвергнуть твои слова? – отвечал ученик. – Я от тебя не отвернусь и готов сейчас же выслушать!
Тогда учитель сказал:
– Не пристало так себя вести мне, прожившему жизнь среди таких надёжных людей [как ты], но чем старше я становлюсь, тем тоскливее мне жить. Я решил, что так не годится: заведу себе какую-нибудь женщину, проводить с нею ночи. Нехорошо, если она будет слишком молодая. Найди потихоньку какую-нибудь разумную взрослую женщину и передай ей моё предложение. Земное своё достояние я тогда оставлю ей. Сам ты станешь хозяином в этой келье, будешь заниматься молитвами для прихожан и прочим, а я с женой поселюсь в дальней хижине, ты нам двоим будешь приносить еду – и довольно. Вот что я задумал и стыжусь в сердце своём, так что даже с тобой трудно мне будет видеться. И уж конечно, никто из посторонних не должен знать! Смерть моя близка, так уж прошу: сделай это для меня, пока я жив. Если только не откажешься – исполнишь давний мой замысел!
Ученик удивился, не знал, что и думать, но ответил:
– Я издавна хотел, чтобы ты вот так без утайки рассказал мне, что у тебя на сердце! Постараюсь найти поскорее!
Обошёл ближнюю и дальнюю округу, всюду расспрашивал – и прослышал, что есть вдова примерно сорока лет. Тотчас поговорил с нею, горячо убеждал, и она согласилась, дело сладилось. Никто у неё не бывал, и сам учитель никуда не ходил, так и стали жить. Хотя и смущался, ученик рад был бы ещё повидаться с учителем, но дал слово – и не навещал его. Минуло шесть лет, и вот, та женщина в слезах пришла в келью и сказала:
– Нынче вечером он скончался.
Ученик испугался, пошёл посмотреть – и увидел: наставник его в зале будды-хранителя сидит, держась за пятицветные нити, привязанные к руке будды, опирается на подлокотник, ладони сложены, как в молитве, ничуть не изменился, на шее висят чётки, а сам как живой, будто просто уснул. На алтаре красиво расставлена утварь для обряда, а в колокольчик вложен листок бумаги.
В глубоком горе ученик стал расспрашивать, как всё случилось, и женщина рассказала:
– Много лет мы жили тут, но не как обычные супруги. Ночью стелили постели рядом, и когда я и муж просыпались, он мне подробно объяснял, что рождения и смерти отвратительны, что надо стремиться в Чистую землю, а нехороших слов не говорил; каждый день он трижды справлял обряд Амиды, а в промежутках сам возглашал молитву, памятуя о будде, и меня побуждал. Вначале, когда мы пробыли вместе два или три месяца, он сказал: «Должно быть, тебе тоскливо вести такую необычную жизнь. Но даже если так, не беспокойся. Даже если неприятно, так завязывать связь – правильно. Никому не рассказывай, как мы живём. И если мы с тобой станем друг друга считать за мудрых друзей, если до будущего века я смогу спокойно побуждать тебя молиться, это и будет то, чего я желаю». Так он сказал, а я ответила: вам вовсе не о чем беспокоиться. Я видела, как умер человек, с кем я прожила много лет, и разве не забочусь я сама о будущем веке? Я тоже не хочу в этом текучем мире блуждать снова и снова, мне он отвратителен, я ни на один лишний день не хочу тут оставаться; неужто не видно, что моё исконное желание таково, и вы думаете, что я обычная женщина? Это же совсем не так! Я живу с вами и радуюсь: вот, пусть никто о том не знает, но вы для меня – замечательный мудрый друг! Так я сказала, а муж ответил: это очень хорошо... Он заранее знал, что нынче уйдёт, и в самом конце велел мне: не сообщай никому. И я ответила: да, и не позвала вас.
Вот что рассказала та женщина.

О том, как в дом Акиёси, наместника края Мимасака, пришёл монах
В [столичный] дом Акиёси, наместника края Мимасака, пришёл молодой монах и стал весьма достойно читать сутру. Хозяин услышал, спросил:
– Кто ты и зачем явился?
Монах приблизился и сказал:
– Прошу подаяния. На самом деле обычно я не хожу за милостыней от дома к дому. Я из храма в Нисияме, мне нужно кое-о-чём поговорить с вами наедине.
Случай в самом деле необычный, так что господин его подробно расспросил.
– То, о чём я собираюсь говорить, весьма странно, и всё же… Я вступил в связь с одной юной дамой, всё шло своим чередом, и нежданно оказалось, что она в тягости, в этом месяце подойдёт срок. Во всём виноват только я и понимаю это, нам с ней надо где-то затвориться, я лишь хочу, чтобы она выжила! Но у меня совсем нет никаких средств… Быть может, вы сжалитесь?
Вот уж воистину небывалое дело! – подумал наместник и сначала не поверил, но потом пожалел монаха: если всё обернулось так…
– Нет ничего проще! – сказал он.
Оделил монаха разными припасами и велел одному из своих людей отнести их, куда тот скажет. Монах воскликнул:
– Я всячески вам обязан, весьма! Но лучше я сам отнесу, не хочу, чтобы узнали, где мы живём, – взял поклажу и ушёл.
Хозяин удивился ещё больше и послал своего человека проследить за ним. Тот пошёл, стараясь не попадаться монаху на глаза. А монах направился далеко в холмы Китаяма, в глубокую лощину, куда не заходят люди. Вошёл в бедную хижину, скинул ношу и сказал сам себе:
– Ох, тяжело! Но Три Сокровища мне помогают: еды хватит на время [летнего] затворничества!
Вымыл ноги и сел отдыхать. Посланец прислушивался: удивительное дело!
Настал вечер, и коль скоро посланцу не было велено вернуться в тот же день, он остался ждать, спрятавшись в тени под деревьями. А ночью раздался голос: он в темноте читал «Сутру о Цветке Закона», так величаво, что посланец не мог сдержать слёз.
Когда рассвело, он вернулся в усадьбу и всё рассказал хозяину. Тот встревожился:
– Вот! Так мне и показалось, что он не обычный человек!
Отправил ему ещё припасов и велел передать: «Случайно я узнал, что ты готовишься к летнему затворничеству. Если так, то вчера ты взял мало! Посылаю ещё. И если что-то будет нужно, непременно сообщи!» Но монах всё читал сутру, ничего не ответил. Тогда посланец не стал ждать, оставил всё перед хижиной и ушёл восвояси.
Через несколько дней наместник сказал: я всё-таки беспокоюсь о том монахе, – и послал проведать его. Но в хижине уже никого не было Те припасы, что монах взял в первый раз, тоже исчезли, а те, что посланец принёс на другой день, так и лежали перед входом, кто-то их раскидал: похоже, их уже поели звери, поклевали птицы.
Кто воистину помышляет о Пути, тот вот так скрывает свои достоинства, выставляет себя виноватым, страшится, что его станут почитать. Если человек бежал от мира, но хочет, чтобы о нём говорили: вот замечательный уход! Достойное подвижничество! – это гораздо хуже любых поисков мирской славы. Вот почему в одной из сутр сказано: «Кто ищет славы, уйдя от мира, тот подобен человеку, который кровью смывает кровь». Прежняя кровь, быть может, и смоется, неизвестно. А новая кровь замарает ещё больше. Разве не глупо?


Фудзивара-но Акиёси (1107–1139) приходился молочным братом государю Тобе, был назначен наместником края Мимасака в 1132 г. Больше знаменит его сын, монах Кэнсин (1131–1192), в 1190 г. ставший 61-м главой школы Тэндай. «Летнее затворничество», анго, – время самого строгого подвижничества, длится 90 дней (начиная с 15-го дня четвертого месяца и до 15-го дня седьмого месяца).

Via

Snow

ЗАГОВОР

КАСКА (один):
Ну что же. Третья стража. Скоро он
Придет сюда, один или с охраной.
Письмо уже, наверно, у него.
Он арестует их, и нет ни Брута,
Ни Кассия, ни Цинны – я один
Останусь, сразу вставши выше всех.
Во многом виноват Гай Юлий Цезарь,
Но лишь одним ни разу не грешил –
Неблагодарностью. Какой Мамурра
Сравниться может с Каской, мудрым Каской,
Который Цезаря от смерти спас?
А гладиаторы? Уже, должно быть,
Его предупредили. Прорицатель
Ему наполнил вновь об Идах марта.
Но главное – письмо, мое письмо!
А если перехватят? Ведь немало
Республиканцев – мне ль того не знать!
Нет, не должны. Письмо в его руках,
Он приведёт отряд преторианцев,
И всё закончится. Я попрошу
Не говорить народу обо мне –
Я не хочу предателем прослыть;
Меня сам Цезарь отблагодарит.
И бедности – конец, и страху тоже!
И Каска – первый в Риме человек
(Второй, конечно, но и то неплохо).
Сейчас читает он мое посланье.
Но что же нету никого? Неужто
Они узнали? Или он успел
Всех взять немедленно? Нет, не похоже.
Не может быть, чтобы они раскрыли
Мой замысел… Но если это так,
То я живу последние минуты:
Кто не боится Цезаря убить,
Не побоится и меня зарезать
Тем более. Но вот и Брут, и Кассий.

(Входят Брут и Кассий)

КАССИЙ:
Привет, мой Каска! Ты здесь раньше всех?
КАСКА:
Ну, слава всем богам, что вы пришли,
А я уже боялся – не решитесь.
БРУТ:
Плохого же ты мнения о нас.
КАССИЙ:
Нам упустить последний шанс нельзя –
И так довольно предзнаменований,
Которые его остановить
Способны.
БРУТ:
Цезаря не остановишь.
Когда б он даже знал, на что идёт,
То всё-таки пришел бы. Видят боги,
Сегодня кончатся его пути.
Так всё должно случиться, не иначе.
КАССИЙ:
Быть может, и иначе – он умен,
Умнее нас, он может все узнать.
БРУТ:
Нет. Он появится, хотя бы даже
И знал, что ожидает здесь его.
Я знаю Цезаря не так, как вы, –
Он вырастил меня. И против рока
Он не пойдёт. А роком буду я.
Быть может, даже точно, мы погибнем,
Нам не поднять из гроба мертвеца –
Республику. Но час тирана пробил,
И он об этом знает лучше нас.
КАССИЙ:
Как? Знает? Неужели кто-то предал?
КАСКА:
Не может быть! Никто не мог предать!
КАССИЙ:
Увы, на этом свете все возможно.
Возможно, что Республика ещё
Поднимется, когда придет конец
Тирану, а ведь изо всех тиранов
Наш Цезарь обаятельнее всех.
Быть может, нет, и все мы здесь погибнем –
Лишь надо ухватить за чуб Удачу,
Пока она не пробежала мимо.

БРУТ:
Но предсказания!
КАССИЙ:
Они меня
Волнуют больше, чем всё остальное:
В руках Удачи – хитрые весы,
И может статься, предзнаменованья
Уравновесятся раскрытием
Всего, что мы задумали. Однако
Надежда – факел наш. Поймаем Случай
А если не удастся – что ж, тогда
Умрем, как славные тираноборцы.
Не так ли, Брут?
БРУТ:
Мы всё равно погибнем.
Мы все обречены. Наш срок прошёл.
Сегодня рухнет Цезарь, завтра мы,
На нашем пепле расцветут другие,
Но мы уже за три шага от смерти.
А Цезарю один остался шаг,
И этот шаг он сделает. Он должен.
Он знает, что обязан умереть,
Что время Цезаря уйдёт сегодня,
А очень скоро после – время Брута,
И Кассия, и Каски. Слишком поздно
Искать спасения ему и нам.
КАССИЙ:
Надеяться не поздно никогда.
Всегда, когда уже взвился топор
Над плахою, когда остался палец
От ног твоих до пропасти Тарпейской –
Всегда надежда здесь. Крылатый Случай
Зацепит чашки медленных весов
И вознесёт тянувшуюся вниз.
А может статься, и наоборот –
Среди пиров, среди побед и славы
Тебе парфяне голову отрубят,
Среди величия и высшей власти
В тебя вонзится этот вот кинжал.
Мы стали на неровную дорогу,
Но, если повезёт, мы победим,
Воспрянет вновь Республика, и Марка
Все будут чтить, как чтут былого Брута.
Надейтесь и бодритесь! С нами… Случай!
БРУТ:
Гораздо больше, Кассий, – с нами Рок.
Всё могут боги, но и сам Юпитер
Не сможет нити Паркам оборвать
И вновь связать – а Цезарева нить
Должна порваться именно сегодня.
Я твердо знаю – десять лет ещё,
И поколенье Цезаря и Брута,
Антония и Кассия погибнет.
Кто нам наследник, знают только боги,
Но мы должны достойное наследство
Оставить им. И пусть они узнают,
Что Юлий Цезарь твердо шел на смерть,
Что так же Брут пойдёт в урочный час,
Не уклоняясь от своей судьбы.

(Вбегает Цинна)

ЦИННА:
Тревога! Надо отступать! Беда!
КАССИЙ:
Что? Что случилось, говори скорее!
ЦИННА:
Не знаю сам. Какой-то человек
На улице диктатору вручил
Какой-то сверток и поклялся, будто
В нем Цезаря погибель и спасенье.
КАССИЙ:
Проклятье! Кто-то предал! Кто-то предал!
БРУТ:
И что же? Цезарь пожелал вернуться?
ЦИННА:
Нет, он сказал: «Отложим это дело,
Сегодня нам важнее Рим спасти».
БРУТ:
Ну что ж, возможно, что он знает всё.
КАССИЙ:
Провал, я так и знал. Мы все погибли!
ЦИННА:
Он приближается! Нам нужно, Кассий,
Скорее броситься к его ногам.
И о прощении молить – быть может,
Он нас помилует. Что ж вы стоите?
Ведь будет поздно через полчаса!
БРУТ:
Я полагаю, он идет сюда.
И без оружья, не усилив стражу.
КАССИЙ:
Да, он идет один и без оружья.
БРУТ:
Иначе поступить ему нельзя.
Он знает: от судьбы не убежишь,
Её не свяжешь, не казнишь – а примешь.
КАССИЙ:
Мы спасены! Исполним, что решили.
Удача с нами! А потом, быть может,
Победа и Республика, как прежде,
Где консулы не подставные пешки
И где сенат, как двести лет назад,
Хозяин Рима, всей страны хозяин,
Да что там – мира! Цинна, тёзка твой
Обязан будет написать об этом –
Как новые Гармодии явились
Спасать свою страну от тирании!
ЦИННА:
Но если все же…
КАССИЙ:
Нет, за нас Фортуна!
Хотя ведь ей достаточно мгновенья,
Чтоб изменить и правым, и неправым…
БРУТ:
Не сомневайся, Кассий, он придёт.
Не знаю, возродится ли былое
И точно ли, как двести лет назад,
А не как сорок лет, но он придёт.
Взгляни сюда, на статую Помпея.
Он, некогда могучий триумвир,
Хотел бежать, когда его разбили,
Хотел спасаться от своей судьбы –
Но чей-то нож нашел его в Египте.
Так неужель ты думаешь, что Цезарь,
Который и храбрее, и мудрее,
Не понял это предзнаменованье –
Что от судьбы не скрыться, что её
Не обмануть? Не бойся, он придёт.

(Зала наполняется заговорщиками)

ЗАГОВОРЩИКИ:
Он близится… Он скоро будет здесь…
С минуты на минуту надо ждать…
Он без охраны… Ликторов оставил.
Настало время… Мы казним тирана!..
Сегодня Рим вновь обретёт свободу!..
КАСКА:
Я первым нанесу ему удар!
КАССИЙ:
Ну что же, ты явился раньше всех –
Лови же эту честь! А вы, вы все,
Запомнили задуманный сценарий?
Прошение… тревога… и кинжал!
Сегодня снова с нами наши боги,
А завтра и Свобода будет с нами!
КАСКА:
Не грех бы и Антония убрать…
КАССИЙ:
Всему свой срок! Дойдем и до него.
Но что с тобою, Брут? Ты усомнился?
Ты испугался? Что с тобой? Опомнись!
БРУТ:
Нет. Я ударю, как и все ударят.
Я твёрд, как прежде. Мы его убьём.
Но вы, вы все, прислушайтесь – никто
Шагов своей судьбы не слышит? Нет?
КАСКА:
И впрямь шаги…
КАССИЙ:
Да, впрямь шаги судьбы:
Судьбы отечества – идёт диктатор.


Via

Snow

Относится к XIV веку, хранился в собрании храма Тё:дзэндзи 長善寺 в краю Ава, что на острове Сикоку.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот тут на сайте Национального музея города Нара его можно разглядеть подробнее.
Свиток необычен тем, что на нём присутствует сам Будда. Просветлённого сопровождают четверо бодхисаттв.

Хостинг картинок yapx.ru
Рядом с Буддой Якуо и Юсэ – те же двое, что и на других свитках с девами.

Хостинг картинок yapx.ru
Чуть ниже Фугэн, обычный предводитель десяти дев, но он тут не один: в пару к нему выехал Мондзю (Манджушри) верхом на льве.
Насколько можно разглядеть, боги-хранители стран света тут тоже есть, причём не двое, как на прошлых свитках, а все четверо: двое в самом верху и двое на земле.

Хостинг картинок yapx.ru
Хранитель и дева.

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё девы, все в китайских нарядах.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё девы.
Композиция свитка гораздо более равновесная, чем в тех случаях, что мы показывали раньше. Вся толпа не шествует по свитку, а уже остановилась и приветствует Будду. И все улыбаются.

Хостинг картинок yapx.ru
Даже слон и лев!


Via

Snow
Вот еще рассказ Камо-но Тёмэя, по-своему грустный.

О том, как Сукэкуни любил цветы и стал бабочкой, а Косэн из храма Рокухара любил мандариновое дерево
Один человек прибыл на Восьмеричные чтения [«Лотосовой сутры»] в храм Эндзюдзи, ему пришлось долго ждать назначенного часа, и он на время расположился в усадьбе по соседству. Какое-то время пробыл там, осмотрелся – а при доме был небольшой сад, несказанно красиво высажены в ряд деревья, в верхней части сада устроен домик, подведена вода. И цветы разных оттенков, сколько их только есть, поглядишь – словно парча расстелена. И над ними кружатся всевозможные бабочки, сколько их – не сосчитать!
Гость подумал: редкостный вид! И нарочно позвал хозяина в сад, стал расспрашивать. А хозяин отвечал:
– Всё это неспроста. Всё посажено с умыслом. Я – сын учёного, известного под именем [Ооэ-но] Сукэкуни. Отец мой при жизни глубоко ценил цветы, любовался ими всякий раз, когда только мог. И помыслы свои выразил в стихах: «Видел я больше шести десятков земель, но до сих пор не сыт. В иной жизни я точно стану тем, кто любит цветы». Я сомневался: быть может, после смерти в новом рождении привязанность эта у него прошла сама собой? Но один человек во сне увидел, что отец мой стал бабочкой, и рассказал мне. Я понимаю, что грехи отца глубоки, но [думаю]: раз так, что, если и он кружится где-то среди них? – в саду, что посажен по его замыслу. И если он привязан к цветам, если по-прежнему не сыт ими – быть может, он каждое утро прилетает сюда собирать с них нектар?
А монах Ко:сэн, живший в храме Рокухара, много лет глубоко помышлял о Пути, но он любил мандариновое дерево, и за такую сердечную привязанность стал змеёй и поселился под тем деревом. Подробнее об этом говорится в предании [а именно, в "Стародавних повестях"].
Люди редко понимают такое. Вообще за каждый миг, когда нами владеет слепая привязанность, мы получаем по одной жизни в дурном теле, тут сомневаться не приходится. Воистину, это страшнее самого страшного.


Ооэ-но Сукэкуни 大江佐国 (середина XI в.?), служил главой службы Дворцового хозяйства 掃部頭, камон-но ками, известен как поэт, писал стихи на китайском; составил жизнеописание знаменитого монаха Гэнсина, о ком, авось, рассказ будет в следующий раз. «Шестьдесят с лишним земель» – все края Японии (66 провинций). Оба храма находятся в ближних окрестностях столицы. "Восьмеричные чтения" были самым частым в Японии способом чтения "Лотосовой сутры": они занимали четыре дня, каждый день по два заседания утром и вечером; на каждом заседании один из знатоков сутры читал один из восьми ее свитков, а потом отвечал на вопросы. Для монаха Ко:сэна всё кончилось хорошо: собратья по храму переписали ради него всё ту же "Лотосовую сутру", и он потом одному из них явился во сне и сообщил, что избавлен теперь от змеиной судьбы и уходит в Чистую землю.

Via

Snow

ЛУК ГЕРАКЛА

Иола одна. Входит Гилл.

ГИЛЛ:
Иола! Он вознёсся! Он вознёсся!
Когда себя убила Деянира,
Он понял, что всегда её любил,
Одну её, чего б не говорили
Об этом сплетники.
ИОЛА:
Любил? Ну что ж.
Она была сестрою Мелеагра.
В ней было что-то от него. Когда
Она меня позвать к себе велела,
Я испугалась: так ее лицо
Ужасно побледнело, исказилось,
И я подумала: «Совсем старуха!»
ГИЛЛ:
Ей было только сорок с небольшим.
ИОЛА:
Пусть, но почувствовала и она
Себя старухой в этот миг, когда
Меня увидела. Я понимаю,
Геракл прельстился славой Мелеагра.
ГИЛЛ:
Он стоил трех десятков Мелеагров!
ИОЛА:
…Но не было в ней этой красоты,
Которая так нравится мужчинам,
А только это – верное оружье
Для женщины, а не кентавров плащ.
ГИЛЛ:
Ты не должна винить её, Иола.
ИОЛА:
А я и не виню. Она права,
И, если бы я только захотела,
Геракл покинул бы её и вас,
Уехал бы в Эхалию со мною
И покорился так же, как Омфале.
ГИЛЛ:
Но он служил у этого злодея,
Он Еврисфею присягнул, и клятву
Свою бы не нарушил ни за что.
Мы, Гераклиды, – мы другое дело,
И мне не успокоиться, пока
Не раскрою я череп Еврисфею.
ИОЛА:
Герой! Сразишься с дряхлым стариком?
ГИЛЛ:
Я этим принесу свободу роду.
ИОЛА:
Что мне до этого?
ГИЛЛ:
Отец тебя
Мне в жены завещал. Лишь минет траур.
Как на тебе женюсь я.
ИОЛА:
Неужели?
Так я пошла в наследство Гераклидам?
Ну как же! Портил-то добро Геракл!
ГИЛЛ:
Он мне сказал, что ты еще невинна.
ИОЛА:
Невинна? Разумеется, он мог
Насилье надо мною совершить
Вблизи от трупа моего отца
И братьев – но не смог. Я не хотела.
ГИЛЛ:
И мой отец послушался тебя?
ИОЛА:
Конечно. Всё же он меня любил,
Хотя в скитаниях по дальним странам
Сам варваром сумел почти что стать.
ГИЛЛ:
Иола, ты о боге говоришь!
Он в пламени вознёсся на Олимп.
ИОЛА:
Все мёртвые возносятся куда-то.
ГИЛЛ:
Он жив был! Он горел в огне живой!
ИОЛА:
Так он не умер от отравы Несса?
ГИЛЛ:
Нет, он велел соорудить костер,
Встал на него и крикнул: «Зажигайте!»
ИОЛА:
Так, значит, всё же он боялся мук,
Раз смерть страданью предпочел? А жаль.
Ведь Деянира мстила за Эврита,
За моего отца, за братьев – ей
Оружие вручила Немезида.
ГИЛЛ:
Что это значит?
ИОЛА:
О, когда бы он
Подольше мучился, тогда, быть может,
И искупил бы все свои убийства,
Всю пролитую кровь – и кровь отца!
Ты спас его? Ты запалил костер?
ГИЛЛ:
Не я. Не мог я сжечь отца живым.
ИОЛА:
Так Иолай, Гераклов верный пёс?
ГИЛЛ:
Не он.
ИОЛА:
Так кто же?
ГИЛЛ:
Некий Филоктет,
Сын местного убогого князька.
Ему отец и завещал свой лук.
ИОЛА:
А я считала, что у вас в округе
Нет ненависти к твоему отцу –
Такой, как там, на родине моей.
И всё ж он захотел его убить.
ГИЛЛ:
Отец просил об этом.
ИОЛА:
Он просил!
У нас он не просил, а силой брал
Что захотел, а смерти взять не смог!
Пусть этот Филоктет придет сюда!
ГИЛЛ:
Зачем?
ИОЛА:
Затем, что я тебя прошу.
ГИЛЛ:
Ну хорошо, я позову его (уходит).
ИОЛА:
Лук! Лук, который чтили наши предки,
Эхалией боготворимый лук,
Лук Аполлона, девы Артемиды
Эврита, моего отца, и братьев!
Лишь этот лук – божественность Геракла,
Лишь этот лук – могущество Геракла,
Лишь этот лук – бесстрашие Геракла!
И вот теперь он сам ко мне идёт…
Гераклов лук и стрелы! Только их
И нужно получить мне, чтобы выжечь
Все это волчье логово.

(Входит Филоктет)

ФИЛОКТЕТ:
Вы звали
Меня, царевна?
ИОЛА:
Подойди сюда.
Так вот какой ты будешь, Филоктет!
Совсем ещё молоденький – моложе
Чем я сама! Ну, сколько тебе лет?
ФИЛОКТЕТ:
На Посидонии шестнадцать минет.
ИОЛА:
И ты поджёг костер Геракла? Правда?
ФИЛОКТЕТ:
Да.
ИОЛА:
Ты хотел Геракла погубить –
За что его ты так возненавидел?
Он брата твоего убил, отца?
ФИЛОКТЕТ:
Да нет же! Я его впервые видел,
Хотя, конечно, слышал много слухов.
Но там, на груде бревен и поленьев,
Когда о смерти он молил, таким
Беспомощным он, бедным показался,
Что я не мог Гераклу отказать.
ИОЛА:
Ты захотел прославиться на этом?
ФИЛОКТЕТ:
Да что вы! Для чего мне эта слава?
Я просто пожалел его, и всё.
Как я иначе мог ему помочь?
ИОЛА:
Нет, мальчик, слава – это… это слава!
Лук у тебя? Ну тот, Гераклов лук?
ФИЛОКТЕТ:
Да я не ради лука!
ИОЛА:
Где он? Где он?
ФИЛОКТЕТ:
Там, у меня. А что? Хороший лук.
ИОЛА:
Ты с этим луком покоришь Элладу,
Ты перебьёшь всех родичей Геракла,
Ты покоришь Афины, Фивы, Аргос!
ФИЛОКТЕТ:
Зачем же? Я не воин, я охотник.
ИОЛА:
Ты станешь князем, как Геракл, царём,
Как Еврисфей или Фесей Афинский,
Перед тобой склонятся все! Весь мир!
Лишь Гилла, Иолая и других
Убей.
ФИЛОКТЕТ:
Убить? Они ко мне добры.
ИОЛА:
Зато к другим жестоки, как Ликург.
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу влезать в чужое дело.
ИОЛА:
А хочешь ты меня поцеловать?
ФИЛОКТЕТ:
Вас?
ИОЛА:
Да, меня! Я разве не красива?
И разве не меня любил Геракл?
ФИЛОКТЕТ:
Да, вы красивы, вы красивей Коры,
Но я? Зачем вам я? Я вас не знаю,
А потому и не могу любить.
ИОЛА:
Да разве нужно что-то знать, дурашка?
Все это делается очень просто… (жест)
ФИЛОКТЕТ:
Зачем вы это?
ИОЛА:
Разве это тело
Тебе не нравится? Иди сюда!..
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу! Конечно, я женюсь
Когда-нибудь на ком-нибудь – как скажет
Отец, ну а сейчас – я не хочу!
ИОЛА:
Но мы с тобой в Эхалию уедем,
Ты будешь там царём, а этот лук
Нас охранит от всех завоеваний.
Мы будем счастливы с тобой, мой мальчик.
ФИЛОКТЕТ:
Нет, я не стану убивать людей
Лишь потому, что вы красивы.
ИОЛА:
Тряпка!
Трус! Евнух! То, что нравилось Гераклу,
Тебе не нравится? Я не по вкусу?
ФИЛОКТЕТ:
Вас сыну завещал он своему.
ИОЛА:
Твой лук сильней всех Гераклидов вместе!
ФИЛОКТЕТ:
Я не хочу. Я мирный человек.
И перестаньте говорить об этом,
Пожалуйста.
ИОЛА:
Да ты…

(Входит Гилл)

Ну что же, Гилл,
Жених мой, я твоя! Как пожелал,
Твой доблестный, божественный отец.
ГИЛЛ:
Так ты признала то, что он вознёсся?
ИОЛА:
Мне было откровение! Я всем
Об этом расскажу, мой милый Гилл!
ГИЛЛ:
Да, расскажи – народу это надо.
ИОЛА (тихо):
Как жаль, что Нессов плащ всего один.
ФИЛОКТЕТ:
Ну, я пойду. Прощайте.
ИОЛА:
Погоди!
Нет, уходи! Ступай к отцу и маме!
Но помни: будет день, настанет час,
Когда поймешь ты, что это такое,
Что это – красота! И ты забудешь
Все свои клятвы и пойдешь на смерть
Из-за красавицы! Пусть я не знаю,
Кто это будет, но так это будет!
ФИЛОКТЕТ:
Не знаю. Ну, прощайте (уходит).
ГИЛЛ:
До свиданья. (Иоле):
Ты плачешь? Почему? Мы справим свадьбу,
А после Еврисфея разгромим
И будешь ты царицею аргивян.
ИОЛА:
Да, так и будет… Если не иначе.


Via

Snow

О девах-ракшаси, спутницах бодхисаттвы Фугэна, защитницах всех тех, кто предан «Лотосовой сутре», мы начали разговор в прошлый раз. Сегодня покажем еще один свиток с ними – из Национального музея искусства Азии Симтсоновского института. Подробно этот свиток можно рассмотреть тут. Он тоже датируется XIII веком, но девы здесь в старинных китайских нарядах.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Фугэн – спокойный и печальный.

Хостинг картинок yapx.ru
Слон в необычном повороте, словно оглядывается на ходу.

Хостинг картинок yapx.ru
На голове у слона украшение вот с такими тремя фигурами.

Хостинг картинок yapx.ru
Внизу грозные боги Бисямон и Дзикоку, а с ними милосердные бодхисаттвы Якуо и Юсэ, действующие лица той же 26-й главы «Лотосовой сутры», где появляются и десять дев. Между ними здесь изображён отрок, насчет него мы не уверены, кто это.
Хостинг картинок yapx.ru

По правилам десять дев изображаются так:
1. у Рамбы в руках меч и сутра,
2. у Бирамбы зеркало или музыкальные тарелочки,
3. у Кёси корзина цветов,
4. у Кэси цветы или камень исполнения желаний,
5. у Кокуси знамя,
6. у Тахоцу руки подняты в танце,
7. у Муэнсоку кувшин с водой,
8. у Дзиё:раку ожерелье,
9. у Ко:тай жезл-ваджра (одноконечный) или курильница,
10. у Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки многоконечный жезл и трезубец.

Если свиток следует этим правилам, то вот кто есть кто:

Хостинг картинок yapx.ru
1. Рамба с ящичком, в нём восемь свитков сутры

Хостинг картинок yapx.ru
2. Бирамба с зеркалом

Хостинг картинок yapx.ru
3. Кёси с чашей, полной цветов

Хостинг картинок yapx.ru
4. Кэси с цветами на длинных стеблях

Хостинг картинок yapx.ru
5. Кокуси с древком (само знамя мы не разглядели)

Хостинг картинок yapx.ru
6. Тахоцу вроде бы с пустыми руками

Хостинг картинок yapx.ru
7. Муэнсоку с мечом и кувшинчиком

Хостинг картинок yapx.ru
8. Дзиё:раку с ожерельем

Хостинг картинок yapx.ru
9. Ко:тай с курильницей на длинной ручке

Хостинг картинок yapx.ru
10. Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки с жезлом-ваджрой

Все девы между собой похожи, как сёстры, и всё-таки разные.
Вот такая получается расстановка фигур на свитке:
Хостинг картинок yapx.ru

В следующий раз попробуем показать другие свитки с теми же демоницами.


Via

Snow
В "Лотосовой сутре" девы-ракшаси появляются как защитницы всех тех, кто предан Закону Будды. Но обычно про ракшаси рассказывают, что они коварны и злы. Вот как в этой истории в "Стародавних повестях": взята она из записок знаменитого китайского паломника в Индию Сюань-цзана и, как всегда, немного переиначена.

Рассказ о том, как Симхала и с ним пятьсот торговцев попали в страну демониц
В стародавние времена в Индии жил человек по имени Симхала. Вместе с пятью сотнями торговцев он сел на корабль и вышел в южное море, отправился за товарами. Вдруг налетел сильный ветер, корабль стрелой понесся на юг. И примчался к большому острову. Хоть страна и незнакомая, мореходы сумели подойти к берегу, в смятении кое-как высадились.
Немного погодя к ним вышло десять красивых женщин: поют песню, идут к морю. Торговцы было уже опечалились, что их занесло неведомо куда, а тут увидали столько красавиц – и в сердцах у них вдруг проснулась любовная страсть, стали звать женщин: идите к нам! Красотки осторожно подошли. Чем ближе, тем краше – хороши безмерно! Симхала, а за ним и все пятьсот торговцев говорят женщинам:
– Мы поехали за товаром, вышли в море, вдруг попали в сильную бурю, приплыли в неведомый мир. Горевали нестерпимо, но тут увидели ваши лица – и позабыли все печали. Отведите же нас к себе и накормите! Корабль наш весь разбит, сразу отплыть восвояси мы не сможем.
А женщины им:
– Мы сделаем всё, что прикажете!
Поманили торговцев за собою, те и пошли. Женщины шагают впереди, показывают дорогу.
Пришли к усадьбе. Глядь – а там длинная и высокая ограда, за нею большой двор, ворота красивые. Женщины ввели гостей в усадьбу, а ворота тотчас закрыли на засов. Торговцы вошли и видят: много домиков, небольших, на расстоянии один от другого. И ни единого мужчины, одни только женщины. Торговцы их всех разобрали между собой, каждый себе нашёл жену и поселился у неё. Каждый свою полюбил безмерно, а она его, ни на полчаса ни могли расстаться.
Так шли дни, женщины днём подолгу спали, и во сне лица их, хоть и красивые, делались весьма неприятными. Симхала думает: странно, не понимаю! И когда женщины днём заснули, потихоньку встал, пошёл осмотреть усадьбу – особенно те закоулки, куда его за эти дни ещё не водили. И нашёл одно укромное место, прежде его не видел. Огорожено прочным забором, ворота заперты на крепкий засов. Симхала влез на забор, заглянул внутрь – а там множество людей. Одни мёртвые, другие живы: кто стонет, а кто рыдает. И много костей, белых обглоданных или красных, с мясом.
Симхала окликнул одного узника, тот подошёл. Симхала спрашивает: кто вы и что с вами? А тот отвечает:
– Мы из Южной Индии. По торговым делам вышли в море, нас унесло ветром, прибило к этой стране. Мы встретили красивых женщин, забыли о возвращении, поселились тут, а видели только женщин. Хоть и любили мы их безмерно, а они нас, но как только подошёл новый торговый корабль, женщины прежних мужей заперли тут, перерезали нам сухожилия на ногах, каждый день приходят и одного из нас сжирают. Вы тоже здесь окажетесь, когда снова придёт корабль, и будет с вами то же, что и с нами. Бегите! Эти женщины – демоницы ракшаси. Они по три часа спят днём. Вот в это время и сбегите! Они не заметят. Двор, где мы заперты, с четырёх сторон укреплён железом. У нас перерезаны сухожилия, мы сбежать не сможем. Увы! Скорее же бегите!
Рассказывает и рыдает, а Симхала думает: неспроста мне тут что-то казалось странным! Вернулся в свой домик, и пока женщины спали, рассказал пяти сотням торговцев всё, что узнал.
Потом Симхала поспешил к берегу, все торговцы следом за ним тоже вышли к морю. Делать нечего – обратились в сторону дальнего мира Поталаки, сердца их пробудились, все в один голос стали молиться Авалокитешваре. Голоса их звучали громко, молились они истово, и тут из моря явился белый конь, прискакал по воде и лёг перед торговцами. Не иначе, это милость Авалокитешвары! – думают торговцы, все забрались на коня. А конь тогда встал и помчался через море.
Женщины-ракшаси проснулись – а торговцев нет, ни одного. Думают: сбежали! – все пустились в погоню, выбежали из усадьбы, глядь – пять сотен торговцев все на одном коне уезжают по морю! Женщины это увидели, обернулись демоницами-ракшаси ростом в один дзё: [3 м], стали прыгать на пять или шесть дзё:, кричать и вопить. Один из торговцев вспомнил, как прекрасна была его жена, не удержался и упал в море. И тут же ракшаси нырнули под воду, вытащили его и сожрали.
Конь прискакал к берегам Южной Индии, лёг, все торговцы спустились на землю. А потом конь исчез, будто растаял. Симхала думает: это всё лишь по милости Авалокитешвары! Зарыдал и поклонился, а потом все торговцы вернулись по домам. Но никому не рассказывали, что с ними случилось.
Через два года демоница, бывшая женой Симхалы, явилась туда, где он спал один. На вид – ещё краше прежнего. Подошла и говорит:
– Должно быть, связаны мы с тобой клятвой из прежних жизней, раз стали мужем и женой, я всецело полагалась на тебя. А ты меня бросил, сбежал – почему? В нашем краю живёт шайка демонов-якшей, они иногда приходят, ловят и пожирают людей. Потому мы и построили усадьбу с высокой крепкой оградой. Когда вы всей толпой вышли на берег, якши услышали ваши крики, разозлились и вышли посмотреть, кто шумит, а вы решили, будто это мы демоницы. Но это вовсе не так! С тех пор как ты уехал восвояси, я глубоко тосковала, горевала. А ты не скучал обо мне?
И плачет без конца. Кто не знал всего с самого начала, непременно бы ей поверил!
Но Симхала в великом гневе выхватил меч, хотел её зарубить – и она в досаде ушла из его дома. Пошла в царский дворец. Говорит царю: Симхала уже много лет мой муж. И вот, бросил меня, не живёт со мной. К кому же мне обратиться? О государь, рассуди по правде!
Она говорит, а люди во дворце все выглянули, смотрят – красавица несравненная! Не было таких, у кого при виде её не вспыхнула бы страсть.
Царь её слушает, а сам тайком поглядывает: воистину, красота несравненная! Если сравнить с любимой царской женой – та подобна глине, а эта драгоценной жемчужине. Никчёмный же дурак этот Симхала, раз не хочет с нею жить! – думает царь. Вызвал Симхалу, допросил, а тот отвечает:
– Это демоница, они убивают людей. Не надо было её вообще пускать во дворец. Скорее гоните её вон! – и ушёл.
Царь выслушал, но не поверил, страсть охватила его сердце до глубины, ночью он велел через заднюю дверь привести к нему в покои эту женщину. Приблизился, глядит – в самом деле, вблизи женщина ещё краше! Обнял её, а потом из-за любовной страсти забыл дела правления, три дня не выходил из своих покоев.
Тут Симхала пришёл опять во дворец и говорит:
– Случится худшая на свете беда! Это демоница в обличье человека. Надо скорее её изничтожить!
Но никто к его словам не прислушался. Так прошло три дня. И вот, утром женщина вышла из царских покоев, встала на крыльце. Люди смотрят – вид страшный: и взор не прежний, и губы в крови. Осмотрелась немного – и со стрехи дворца взлетела, будто птица, скрылась в облаках. Люди пришли к царю с докладами, а царя не слышно и не видно.
Тут люди удивились, устрашились, подходят ближе, глядь – за занавесом всё залито кровью, царя не видно. Заглянули за занавес – а там остались только волосы, красные от крови. Тут все во дворце всполошились, засуетились безмерно. Сановники и чиновники собрались, рыдают, сетуют – но ничего поделать не могут.
Тогда на престол взошёл наследник. Вызвал Симхалу, стал расспрашивать. Симхала отвечает:
– А ведь я говорил, что её надо поскорее уничтожить! Но я знаю, где страна этих ракшас. Дайте мне приказ, я туда отправлюсь и покараю их!
Царь отдал приказ:
– Немедленно отправляйся и покарай их! Даю тебе столько воинов, сколько скажешь.
– Мне нужно десять тысяч лучников и десять тысяч мечников, – говорит Симхала. – И сто быстроходных кораблей. Сядем на них и поплывём. Я поеду с ними.
– Да будет так!
И вскоре они пустились в путь. Симхала и с ним двадцать тысяч воинов подошли к острову ракшаси. И как раньше, он высадился на берег с десятком человек, будто бы с торговцами. Сели отдыхать. Опять вышли десять женщин, поют песню, подходят, заговорили с гостями. И как в прошлый раз, те пошли за женщинами. А по их следам двинулось двадцатитысячное войско.
Воины подошли, ворвались в усадьбу, стали по женщинам стрелять и рубить мечами. Поначалу те оставались в обличье красавиц, притворялись, будто обижены, но Симхала громко кричал, бегал среди воинов, и демоницы больше не смогли скрывать свой облик. В итоге предстали в телах ракшаси, разинули огромные рты – и тут воины одним срубили головы мечами, другим отрубили руки и ноги, третьим вспороли животы, ни одна демоница не уцелела. Если какая из них улетала, в неё стреляли из луков. Так ни одной не осталось в живых. А жилища их подожгли и спалили дотла. Страна их опустела, а потом царю обо всём доложили, и он эту страну отдал Симхале.
Тогда Симхала как царь повёл с собой двадцать тысяч воинов, они заселили ту страну. И зажили веселее, чем в прежних своих домах. Потомки Симхалы и ныне правят в той стране, а ракшаси исчезли навсегда. Вот почему ту страну называют страной Симхалы. Так передают этот рассказ.


Здесь приведено одно из объяснений названия страны, Симхалы, Шри Ланки, она же Львиная страна. Имя Симхала пишется 僧迦羅, Со:кара. В "Стародавних повестях", как и у Сюань-цзана, даётся и другое объяснение, почему страна называется Симхала, но та история совсем грустная: про то, как лев похитил царевну, у них родился сын, потом этот сын убил льва-отца и в награду получил не дедушкино царство, как надеялся, а отдалённый остров (потому что отцеубийство - великий грех).
Здесь моряки молятся Авалокитешваре (Каннон), обратившись лицами к югу, к счастливому острову Поталаке 補陀落, Фудараку, Чистой земле этого бодхисаттвы. А страну демонов-ракшас на японских географических картах рисовали ещё очень долго: видимо, считали, что это другой остров, населённый теми же существами. Вот тут мы пересказывали историю по то, как в страну ракшас занесло японского рыбака, а спасся он благодаря помощи Каннон.


Via

Snow

Вышел из печати сборник: Оказов И. (Гаспаров В.М.) Домыслы. Псевдоисторические рассказы. 1986–1992 годы. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.– 448 стр. Его можно скачать в формате pdf или fb2, или читать на сайте Ильи Оказова.
Хостинг картинок yapx.ru
Кто предпочитает читать бумажную книгу - тем я с удовольствием ее подарю, сейчас или вместе со следующей книгой пьес (та сейчас в работе, мы надеемся выпустить ее в июне).
Многие рассказы из сборника тут уже были. А вот этого еще не было:

ВЕНЦЕНОСНЫЙ ЖЕНОНЕНАВИСТНИК

Его превосходительству,
Начальнику штаба союзных войск,
Г-ну герцогу Лауэнбургскому


Ваше превосходительство!
Вам пишет человек, которого Вы не помните, – свитский офицер, один из адьютантов покойного Густава-Адольфа Великого. Но не отбрасывайте это письмо, хотя я и знаю, как Вы, г-н начальник штаба, заняты теперь переговорами. Но я знаю и то, что Вы убили короля; знаю, что Вы гордитесь своим коварством, спасшим, по Вашему мнению, армию и королевство. И ещё кое-что я знаю, о чём хотел бы уведомить Ваше превосходительство: это связано с тем пажом короля, Лейбельфингом, тело которого нашли после Лютценской битвы и, обнаружив, что паж был девушкой, распустили грязные слухи о короле. Прочтите это письмо; я пишу только Вам, ибо, быть может, Вы и впрямь спасли отечество, предав государя и веру. Но я много лет был доверенным лицом покойного короля; можете расстрелять меня, но не позорьте память Густава-Адольфа сплетнями о его разврате, ибо король ненавидел женщин!
– Ах, друг мой, – не раз говаривал мне государь, – если бы ты знал, как мне надоели эти походы!
– Но, Ваше Величество, – отвечал я, – ведь всеми признано, что Вы – величайший из полководцев нашего времени; Вы создали для Швеции столь гибкую и непобедимую армию, Вы окружили шведскими землями всё Балтийское море, а теперь, когда Вы примирились с Московией, заручились поддержкой короля Людовика, разгромили австрийцев, все мы видим в Вас опору и защиту христианства; и я верю, государь, что увижу Ваше венчание императорской короной.
– Когда-то, Нильс, – сказал король, – эта корона заменила бы мне путеводную звезду. Но честолюбие ушло вместе с молодостью: я воюю и побеждаю уже только по привычке, и то не моей, а вашей. Я уже не мальчик, Нильс, я хотел бы отдохнуть.
– Ваше Величество, Вы в самом расцвете лет и сил; Вас равно боготворят солдаты, рыцари и дамы, а такое сочетание редкостно.
– Дамы! – покраснев, вскричал король Густав. – Дамы – это моё проклятие, проклятие всех мужчин; ты воюешь, чтобы удостоиться славы и внимания своей фрёкен Эльзы, а я – напротив, я бежал на войну, чтобы не видеть этих фрёкен, фрау, герцогинь и принцесс. Нильс, ты знаешь, как любил покойный государь мою мать; ты знаешь и то, какая чушь все эти слухи о том, что она опоила его отравою. Но, Нильс, она отравила ему тридцать лет жизни своим обожанием и ревностью. Все они считают, что оказывают нам благодеяние, приковывая к себе этими узами; так считает и королева Мария, от которой я бегаю по всей Балтике и Прибалтике. Но спорю, многим эти узы сладки; когда же они начинают тяготить, наши дорогие дамы готовят новые, награждая нас детьми. О, они хитры! Если считается вполне обычным, когда человек изменяет жене (по большинству – с другой или с другими женщинами, а иногда, как я, – с почтенной богиней Викторией, которая и вовсе не может вызвать нареканий, на горе королеве Марии), то быть равнодушным к собственным детям – это непростительно, чудовищно и так далее. Моя Кристина – умница-девчушка, но я видел её за всю жизнь в общей сложности три месяца; и с каждой новой встречей нахожу в ней всё больше материнского – женского. Поверь, я делаю всё, что могу, она образованна, как архиепископский бастард, и уверяет, что терпеть не может мальчишек, но я знаю, что это ненадолго. И вот я скитаюсь по чужим странам, большинство из которых мне ни к чему, избегаю празднеств, ночую в палатке, – но и в палатку мои новоявленные вассалы подсылают мне благороднейших девиц, дабы я, Густав Великий, осчастливил их… тьфу!
И в самом деле, Ваше Превосходительство, король всегда гнал этих настырных поклонниц, а иногда поручал их моему попечению; некоторые оставались довольны, а потом хвастали, что король удостоил их своей высочайшей милости.
Однажды при такой беседе присутствовал полковник граф фон Шёнинг – человек весёлый, образованный и широких взглядов, что и ценил в нём государь.
– Послушайте, Ваше Величество, – сказал он, – у каждого барона, как говорят в моих краях, своя фантазия: быть женоненавистником оригинально и не так уж предосудительно, по крайней мере в наше время. Но ведь нельзя жить одной войною, политикой и дружбой; я знаю нескольких офицеров, которые терпеть не могут женщин, но пользуются услугами своих миньонов, – как Александр, Цезарь и Генрих Валуа.
– Это грязно! – отрубил король.
– Это просто непривычно для шведов, – возразил Шёнинг. – Не обязательно же устраивать настоящий Содом; но любите кого-нибудь хоть платонически, и к Вам перестанут приставать титулованные сводники.
– Бросьте, полковник, – устало сказал государь. – Я не желаю разговаривать на эту тему. Если вы можете оградить меня от дам, не марая мою честь, я буду вам признателен; для любви же я слишком устал.
– Постараюсь удовлетворить Ваше желание, – сказал Шёнинг, – хотя это в высшей степени непросто.
И он отправился к Минне фон Рехтенбаум, прелестнейшей девице. А король продолжал воевать, побеждать, проклинать женщин и наживать врагов, к которым принадлежите и Вы, Ваше Превосходительство, – но всё так же устало. Однако Шёнинг не раз при встрече со мною обещал:
– Сделаю всё, что могу, капитан, чтобы помочь королю Густаву. Ведь он уморит себя, если не влюбится, не так ли?
И, вспоминая лицо короля, я невольно соглашался с ним.
Вскоре по протекции того же Шёнинга к королю был приставлен новый паж, Густ Лейбельфинг, прелестный стройный мальчик лет шестнадцати, белокурый и синеглазый, – впрочем, Вам ли его не помнить. Шёнинг поручился за него, и король радушно принял паренька. Все мы полюбили Густа, а государь вскоре стал почти что старшим другом ему – как был он почти что сверстным другом мне.
– Славный мальчишка, Нильс! – говаривал он мне, когда паж не мог его слышать. – Сорвиголова в бою и истый христианин на молитве, удалец, каких мало, а скромен, как девчонка… впрочем, у девчонок это напускное, а он даже стесняется купаться со всеми и краснеет от первого ругательства, что не мешает ему самому при офицерах честить солдат на все корки; и чем старательнее бранится, тем краснее становится.
– Это идёт ему, – улыбался полковник Шёнинг, если присутствовал при нашем разговоре. – Мальчик красив, как картинка… этакий Адонис в шведском мундире.
– Прежде всего важна красота души, – отвечал король задумчиво. – Бог смотрит только на неё. Фон Лауэнбург смазлив, как актёр, но развратен, как козёл (это слова государя), и при всём его уме я терпеть его не могу. К тому же он и воюет с отвращением – война за веру и отечество отнимает у него время, необходимое для амуров.
Вы, не сомневаюсь, помните, как Его Величество был возмущён Вашей связью с той славонкой (кажется, её звали Коринной); даже я не вполне понимал его пуризм (так выражался полковник Шёнинг) – на войну не возьмёшь жену, а убеждения государя в этой области Вы отнюдь не обязаны были разделять. Но Ваша супруга приходилась ему кузиной, и потому-то он так разгневался, когда славонка бросила ему в лицо:
– Любовь выше брака и чести! Что мне за дело до другой?
– Убирайся к отцу! – рявкнул король. – Чтоб ноги твоей в лагере не было!
– Отец всё равно убьёт меня, – пожала плечами девица. – Убей лучше ты, благородный рыцарь.
– В Швецию её! – крикнул государь. – В исправительный дом, пока не очистится от греха любодеяния!
– Ну, – возразила с усмешкой Ваша фаворитка, кивнув на Густа, – и ты, король, знаешь толк в этих делах. (Теперь эту фразу вспоминают все – увы!)
– Взять нахалку! – сказал государь брезгливо. – Что за грязь!
Я приблизился к ней, но она отскочила.
– Ну, король, и у тебя же не шведский снег в жилах! – повторила она, снова кивнув на пажа.
– Нет! – крикнул покрасневший Лейбельфинг совсем детским голосом. Та усмехнулась:
– Ладно, сестрица, помолись за мою душеньку! – и прежде, чем я схватил её, она перерезала себе горло. Паж вскрикнул и бросился в шатёр.
– Неужели и он считает, что смерть женщины печальнее смертей мужчин, которые он видит каждый день? – поднял брови государь. – Пусть эту падаль уберут, а ты, Нильс, успокой мальчика.
Я пошёл в шатёр; Густ, лёжа ничком на ковре, весь дрожал. Желая ободрить паренька, я положил руку ему на плечо, но он вырвался и, вскинув на меня испуганные, но сухие глаза, заявил:
– Оставьте меня, пожалуйста, капитан. Я сейчас.
И правда, скоро он как ни в чём не бывало гарцевал на коне, пока Его Величество имел с Вами беседу, которая, боюсь, приблизила его конец. Но тогда я ни в чём не заподозрил ни Вас, ни пажа.
– Ну как, – спросил меня однажды Шёнинг, – не правда ли, я доказал, что даже такой женоненавистник, как король Густав, способен влюбиться, и это пошло ему на пользу, не так ли?
– Полковник, – ответил я. – Нельзя не согласиться, что после появления пажа Его Величество стал бодрее, веселее и стряхнул часть своей усталости. И всё же я повторю то, что когда-то сказал он: миньоны и всё в этом роде – грязь и грех.
Шёнинг рассмеялся.
– Ах, капитан, я не думал, что вы так наивны! Конечно же, грязь и грех; но поверьте, я и не думал создавать королю подобную репутацию. Неужели вы не догадались, что Лейбельфинг – девушка? И девушка очаровательная, умная, смелая, – такой и должна быть любовница великого короля.
– Клянусь, что он этого не знает! – воскликнул я. – Он любит её, да, но его любовницей она не стала!
– Ещё станет, – снова улыбнулся Шёнинг. – Только, ради Бога, не раскрывайте ему до поры до времени этого маленького секрета, а то наш венценосный женоненавистник, желая быть последовательным, прогонит её, и обоим будет плохо. Пусть король привыкнет к пажу настолько, чтобы эта его привязанность осилила предубеждение, и всё получится само собою.
– Вы мудрец, полковник! – воскликнул я.
– Ну-ну, не стоит. Но эту историю я поручаю вашим заботам, капитан, – мне пора исчезнуть отсюда.
– Почему? – изумился я.
– Интриги! – пожал плечами граф. – Я не люблю неприятностей, а они близки. Берегите короля, друг мой, – зреет заговор.
– Какой? Почему вы скрывали это?!
– Пусть история идёт своим чередом, – отмахнулся Шёнинг, – я не желаю больше вмешиваться в её ход. Берегите короля, крепите его любовь и следите за генералами. А лучше всего, если Его Величество передаст командование другому, скажем, господину фон Лауэнбургу, и уедет с этой девушкой куда-нибудь отдохнуть, как уезжаю я.
– Вы покидаете нас в минуту опасности?
– Увы! Мне здесь наскучило. Быть может, друг мой, мы ещё встретимся: принцесса Кристина подаёт большие надежды, и я ещё навещу Стокгольм. Прощайте, капитан, и не трудитесь искать меня.
Граф пожал мне руку и удалился; на следующий день его уже не было в лагере – он исчез неизвестно куда.
Я подхожу к самой тяжёлой части этой истории, и мне легче оттого, что часть её Вам и без меня известна. После слов Шёнинга я удвоил бдительность, но совершенно неожиданно для меня удвоил её и король.
– Ко мне, – сказал он наутро, – приходил один человек. Его имя не имеет значения. (Слышавший это дежурный офицер распустил впоследствии слух, будто этот таинственный гость был сам Валленштейн, и выдумка пришлась всем по вкусу. Я же не сомневаюсь, что король имел в виду того же Шёнинга.) Я предупреждён о заговоре против меня и нимало не удивлён подобным предупреждением. Все устали, все хотят домой, и всем надоела война. Говорят, что среди ближайшего моего окружения находится убийца. Нет ли у тебя каких-либо подозрений, Нильс?
Я развёл руками. Вас, Ваше Превосходительство, я не решился заподозрить, хотя и помнил как Ваше стремление на родину, так и гибель Вашей любовницы, но это, казалось мне, недостаточное основание для обвинений.
– Говорят, – продолжал Густав-Адольф, – что этот человек пользуется моим доверием. Но все, кому я доверяю, искренни со мною, и в этой их искренности я не могу сомневаться. Ты знаешь, что нет для меня ничего дороже честности. Только один из моих… друзей скрывает что-то от меня – я вижу это и давно жду ответа, но он молчит. Если этот человек (и он пристально поглядел на пажа, проверявшего его кольчугу) признается мне, я прощу его – пусть уезжает прочь. Если же он будет хитрить и дальше, то пускай пеняет на себя – я буду считать его не просто предателем, а трусливой и подлой бабой!
Всё это время я следил за Лейбельфингом. В какой-то момент он уже открыл рот, но после заключительных слов короля бледность его сменилась вспыхнувшим румянцем, и он опрометью выбежал из шатра, вскочил на коня и умчался прочь. Движением руки король остановил дежурного офицера, готового пуститься в погоню.
– Он не стоит того, – процедил государь. И вдруг, повернувшись ко мне, крикнул: – Нильс! Неужели все, кроме тебя, меня ненавидят?!
Я не считал, что паж замешан в заговоре, но (думал я) кто может понять женскую душу? Быть может, она была не только орудием Шёнинга, эта особа, но и орудием заговорщиков, и скрывала свои замыслы столь же искусно, сколь и свой пол? Только так я мог объяснить себе её бегство.
Вам лучше знать, как смогли Вы опутать короля своим коварством; Вы сами помните, как каялись ему накануне Лютценской битвы в своём кощунстве, разврате и «сомнениях». Король поверил Вам, сказав: «За честность и искренность я прощаю вас, герцог, раскаянье смывает грехи, а правда всегда лучше лжи». Когда он говорил это, я неожиданно увидел в толпе офицеров лицо бежавшего пажа, и этого лица мне не забыть.
Ночь перед битвою король не спал; сидя в своём шатре, он беседовал со мною:
– Даже подлец Лауэнбург признался мне в своих гнусностях, – задумчиво произнёс государь. – Как мы ошибаемся в людях! Этот развратник и трус (я передаю слова Густава-Адольфа) нашёл в себе смелость открыть мне свою грязную душу, хотя я-то презирал его всю жизнь и лишил той девицы. А юноша, которому я доверял, намеревался убить меня, а когда понял, что я догадываюсь об этом, – бежал. А ведь я так любил этого мальчика за смелость!.. и не только за смелость.
В эту минуту полог шатра распахнулся, и герой нашей беседы, вбежав, упал в ноги Его Величеству. Лицо короля просветлело, но он не успел произнести ни слова – Лейбельфинг воскликнул:
– Государь! Вы говорили, что я скрываю от Вас тайну, – я открою и её, и другую. Да, я не Густ Лейбельфинг, Ваш паж, – я девушка, двоюродная сестра носящего это имя, я бежала в его платье на войну с помощью господина Шёнинга из любви к Вам! Но я знаю того, кто хочет убить Вас завтра, во время сражения, – это герцог Лауэн…
Но король уже вскочил; он почернел – в таком гневе я видел его лишь раз, в таком, осмелюсь сказать, состоянии никогда.
– И здесь они! – крикнул он срывающимся голосом. – Эти бабы обложили меня, как волка, и едва не поймали!
– Ваше Величество, – воскликнул я, – кем бы ни была эта девушка, прислушайтесь к ее словам – она знает убийцу!
– Да пропади вы все пропадом! – выкрикнул король. Это были последние слова, которые я слышал из его уст. Он выскочил из шатра, как раненый зверь, взвился на коня и умчался, чтобы вновь появиться лишь в утро битвы – своей последней битвы.
Я не видел, как Вы направили в гуще схватки пистолет в спину Густава-Адольфа Великого, но я знаю, чья пуля свалила его, знаю и то, чья сабля прикончила Густль Лейбельфинг. Вы добились перемирия, Ваше Превосходительство, быть может (я не знаю) Вы и впрямь окончите эту войну, договоритесь и с королевой, и с проклятыми папистами, но не гордитесь своей хитростью – король знал, что будет убит при Лютцене и знал, кем он будет убит. Я не сужу Вас – я, обречённый на расстрел простой капитан, Вас, начальника штаба; я только говорю: не гордитесь, ибо он знал!

Бывший адъютант
покойного Густава-Адольфа,
Короля Швеции и надежды
протестантов всей Европы,
капитан
Нильс Ларсен


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттву Фугэна (普賢, он же Всеобъемлющая Мудрость, Самантабхадра) почитают в Японии как защитника всех, кто читает, переписывает и хранит «Лотосовую сутру», старается жить, следуя её учению. Сутра эта в Японии ещё в древности стала одной из самых известных и всюду чтимых; разных изображений, связанных с нею, существует великое множество. Когда-то (ровно девять лет назад!) мы уже рассказывали о них (тут и тут), в том числе и о картинах с бодхисаттвой Фугэном и его спутниками. Сегодня покажем покрупнее одно из таких изображений.

Хостинг картинок yapx.ru
Свиток XIII века, хранится в Национальном музее города Нара. На сайте музея его можно рассмотреть подробно: https://www.narahaku.go.jp/english/collection/824-0.html

Фугэн, как ему положено, едет верхом на белом слоне. Его изображение соответствует 28-й главе «Лотосовой сутры» и «Сутре о Всеобъемлющей Мудрости», которая служит послесловием к «Лотосовой».

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттва Фугэн. Казалось бы, отрешённое спокойное лицо - но взгляд виден, и это острый взгляд!

Окружают бодхисаттву персонажи из другой главы, 26-й, она называется «Дхарани».
Вверху двое богов в облике грозных воевод. Это Бисямон-тэн (昆沙門天, Вайшравана), хранитель Севера, и Дзикокутэн (持国天, Дхритараштра), хранитель Востока. Под ними – двое бодхисаттв: Якуо: (薬王, Царь Врачевания, Бхайшаджьяраджа) и Ю:сэ (勇施, Мужественный Дарующий, Прадханашура); оба они знамениты тем, что не щадили своей жизни ради Закона Будды, являя тем самым высшую щедрость.

Хостинг картинок yapx.ru
Дзикокутэн и Ю:сэ.

Хостинг картинок yapx.ru
Бисямонтэн и Якуо:.
Эти четверо – два бога и два бодхисаттвы – появляются в 26-й главе сутры и произносят четыре заклятия-дхарани, чтобы оградить почитателей этой книги от людской вражды и хулы, от злых демонов и от всяческих бед.

Хостинг картинок yapx.ru
Слон крупным планом. Здесь он грозный; как и положено слону Фугэна, имеет шесть бивней. Хоботом держит нераскрывшийся цветок лотоса, а на голове украшение в виде «тройного образа»: Будды с двумя бодхисаттвами.
Слева и справа от слона – десять дев-ракшаси 十羅刹女, дзю: расэцунё. Здесь они в японских придворных платьях и с распущенными волосами; на других похожих свитках девы могут быть одеты и причёсаны в китайском стиле эпохи Тан.

Хостинг картинок yapx.ru
Например, вот так (этот свиток мы, авось, покажем в следующий раз).

На грозных демониц девы совсем не похожи, хотя, когда ракшаси подступаются к людям, чтобы испытать их или сбить с пути, они как раз и принимают обличье прекрасных женщин (об этом была история в «Собрании стародавних повестей», её мы, авось, ещё покажем). Но в сутре ракшаси, а вместе с ними «мать демонов» и её дети, обещают оберегать тех, кто хранит сутру, и мешать тем, кто пытается помешать им. «Пусть лучше беды падут на наши головы, чем что-то будет мучить Учителей Дхармы! Им не принесут вреда ни якши, ни ракшасы, ни голодные духи, <ни другие зловредные существа>, ни лихорадка, длящаяся один день, два дня, три дня, четыре дня и до семи дней, ни постоянная лихорадка. Пусть ничто злое, какой бы облик оно ни принимало – мужчины или женщины, мальчика или девочки, — не явится к ним даже во сне» (перевод А.Н. Игнатовича). Демоницы клянутся, что у обидчика «голова разделится на семь частей», и наказание он получит такое же суровое, как Девадатта, внесший раздор в общину, или как убийца собственных родителей. Будда в ответ обещает девам, матери демонов и её детям безмерное счастье.
На свитке из храма Тё:дзэндзи Матери демонов нет, здесь Фугэна сопровождают только десять дев. Вот их имена; у каждой демоницы есть «исконная основа», хондзи, а именно, кто-то из бодхисаттв или будд, чьим воплощением её считают (в этом демоницы похожи на японских богов и богинь).

1) Рамба (藍婆, Ламба) – бодхисаттва Дзё:гё: (上行, Высшие Деяния, Вишишта-чаритра, один из тех древних бодхисаттв, которые в 15-й главе сутры появляются из-под земли и подтверждают, что Шакьямуни был Буддой всегда);
2) Бирамба (毘藍婆, Виламба) – бодхисаттва Мухэнгё: (無辺行, Безграничные Деяния, Ананта-чаритра, ещё один явившийся из-под земли);
3) Кё:си (曲齒, Кривые Зубы, Кутаданти) – бодхисаттва Дзё:гё: (浄行, Чистые Деяния, Вишуддха-чаритра, третий явившийся из-под земли);
4) Кэси (華齒, Цветочные Зубы, Пушпаданти) – бодхисаттва Анрю:гё: (, Деяния, Устанавливающие Покой, Супратиштхита-чаритра, четвёртый явившийся из-под земли);
5) Кокуси (黑齒, Чёрные зубы, Макутаданти) – сам Будда Сяка (釈迦, Шакьямуни);
6) Тахоцу (多髮, Многоволосая, Кешини) – бодхисаттва Фугэн;
7) Муэнсоку (無厭足, Ненасытная, Ачала) – бодхисаттва Мондзю (文殊, Манджушри);
8) Дзиё:раку (持瓔珞, Носящая ожерелье, Маладхари – бодхисаттва Кандзэон, или Каннон (観世音, Авалокитешвара);
9) Ко:тай (皐帝, Кунти) – бодхисаттва Мироку, будущий будда (弥勒, Майтрейя);
10) Дацу-иссай-сюдзё:-сё:ки (奪一切衆生精氣, Похищающая Жизненный Дух У Всех Живых Существ, Сарвасаттводжахари) – древний будда Тахо: (多宝, Многочисленные Сокровища, Прабхутаратна, является в 11-й главе сутры и тоже подтверждает, что Шакьямуни был Буддой всегда).

Хостинг картинок yapx.ru
На этом свитке девы, насколько мы поняли, изображены немного не так, как указано в иконографических руководствах. Поэтому кто из них кто, мы расписать не беремся.

Хостинг картинок yapx.ru
Девы держат в руках жезлы-ваджры, курильницы, чаши с цветами и прочие предметы обрядовой утвари.

Хостинг картинок yapx.ru
А у одной из дев на руках ребеночек. И все вместе они похожи на свиту японской знатной особы, например, государя-монаха.
В следующий раз попробуем разобрать другой свиток, где десять ракшаси представлены с их более традиционными атрибутами.

Via

Snow
Камо-но Тё:мэй (1155–1216) знаменит прежде всего «Записками из кельи» («Хо:дзё:ки»), небольшой книгой о страшных годах междоусобной войны и о радостях отшельничества. Есть у него и другое, более длинное сочинение, «Записки без названия» («Мумё:сё:») – о стихах и стихотворцах, поэтических состязаниях, о том, как научиться понимать и самому сочинять «японские песни» вака. Обе книги есть в замечательных русских переводах: первая – Н.И. Конрада, вторая – М.В. Торопыгиной. А ещё Тё:мэй составил сборник поучительных рассказов под заглавием «Пробуждение сердца» («Хоссинсю:», 1214–1215 гг.). По меркам таких собраний книжка невелика, всего 102 истории – зато с предисловием, заключением и с авторскими пояснениями почти к каждому рассказу. Я сейчас пробую их переводить.

Хостинг картинок yapx.ru
Камо-но Тё:мэй на гравюре Кикути Ё:сая.

Если сравнивать со «Стародавними повестями», пишет Тё:мэй заметно сложнее, иногда – почти как дзэнский наставник До:гэн, задействует все, какие есть, средства японской грамматики для передачи буддийских парадоксов. И – спасибо ему! – много объясняет, даёт определения некоторым понятиям, которые у других авторов проскальзывают как общеизвестные (точно так же в книге о стихах Тё:мэй разбирает понятия поэтической теории).

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот печатного издания «Хоссинсю:» 1670 г.

Герои «Пробуждения сердца» – люди трёх разных эпох: хэйанской славной старины, недавнего мятежного века и «наших дней», снова мирных. Среди них и служилые монахи из больших храмов, и отшельники, и миряне, и мужчины, и женщины, и знатные, и простолюдины. И конечно, «ценители прекрасного» – сукимоно, не знаю, как лучше их назвать по-русски: «эстеты», люди, ценящие вкус жизни, уж какой бы она ни была многообразной или скудной, благостной или ужасной. И не важно, чему посвящено время всех этих людей – державной службе, обрядам, молитвам, домашним хлопотам, изучению книг, сочинению стихов, – всё равно их дни и годы проходят словно бы в полусне. Самое, пожалуй, для меня интересное тут в том, что не только грехи, не только обычная житейская суета, но и праведные дела легко превращаются в рутину, а значит, убаюкивают. Выходов из этого состояния два: или уж в настоящие, вещие сны, или к пробуждению. Проснуться можно случайно или собственным усилием, иногда человеку могут помочь будды или другие люди; рассказы Тё:мэя – и о том, каким бывает пробуждение, и о том, как эту ясность ума-сердца потом удержать.


О старике по прозвищу Гораздо из края Ооми
В недавнюю пору в краю Ооми жил старый нищий. Вставал он или садился, видел что-то или слышал – обо всём он говорил только: «Гораздо!» Жители того края прозвали его: старик Гораздо. Особых заслуг он не имел, но много лет странствовал по округе, все его знали, и где он ни появлялся, люди жалели его.
Однажды некий странник из края Ямато увидел во сне, что этот старик непременно возродится в Чистой земле. Он отправился на поиски, чтобы завязать связь со старцем, нашёл его и на время поселился у него в хижине. И каждую ночь прислушивался: не творит ли старец какого-то обряда? А тот вроде бы ничего не делал.
Странник спрашивал: какому обряду ты следуешь? Старик отвечал, что никакому. Странник снова спросил:
– Я видел во сне, что ты воистину возродишься в раю, нарочно затем и пошёл искать тебя, так что не таись от меня!
Тогда старик ответил:
– На самом деле у меня есть один обряд. Это когда я приговариваю: «Гораздо!». Когда голоден, я думаю о мучениях голодных духов и говорю: им-то гораздо хуже! В мороз и в жару думаю о холодных и горячих адских темницах – и то же самое. Каждый раз, как встречаюсь с каким-то страданием, всё больше страшусь, как бы не сойти на дурные пути. А когда перепадает что-то вкусное, воображаю себе небесную сладкую росу – и не задерживаюсь на том. Если вижу чудные краски, слышу превосходные голоса, ощущаю приятные запахи, говорю себе: ну, и много ли их тут? А там, в Чистой земле Высшей Радости, какую вещь ни возьми – всё гораздо лучше! И не привязываюсь к радостям здешнего мира.
Странник это выслушал, залился слезами, поклонился, соединив ладони, и ушёл.
Пусть даже старик и не созерцал величия Чистой земли, он размышлял об основе каждой вещи, это и было его подвижничеством ради возрождения.


«Гораздо», здесь – маситэ («намного», «тем более» и т.д.). «Завязать связь», кэтиэн, – приобщиться к заслугам святого человека (или будды, божества и т.д.) и тем самым улучшить собственную участь. «Созерцать величие Чистой земли» подвижник мог бы, следуя её описаниям из сутр о Чистой земле, китайских толкований к ним или японского «Собрания сведений о возрождении» («О:дзё:ё:сю:», 985 г.) – трактата, который Тё:мэй не раз цитирует в других рассказах. В этом же трактате дано подробное описание дурных путей перерождения, в том числе «подземных темниц» – адов, где царит или страшный жар, или такой же страшный холод.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0