Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    724
  • comment
    1
  • views
    57,675

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Карабыков А.В. Грёза Ренессанса: Язык Адама в европейской культуре XV–XVII веков. СПб.: Издательский дом РХГА, 2022. — 215 с.

Разработки к этой книге несколько лет печатались в журналах, а теперь вот она вышла целиком. Говорится в ней про то, как разные учёные и философы представляли себе Ursprache – древнейший язык – и как пытались получить к нему доступ. Отчасти книга о том же, о чём «Поиски совершенного языка» Умберто Эко, но герои в ней другие и сам подход другой, больше не про сам изначальный язык и пути его применения, а про способы до него добраться: обосновать, что он уже доступен людям, или найти, если недоступен, или получить как откровение, или создать заново.

Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса" 1989 г.

ПОСЛЕДНИЙ ПОВОРОТ

Сидя у окна в сомнительном свете медленно увядающего тёплого дня и наблюдая наступление сумерек, человек краем глаза следит за двором, образующим нечто вроде простреливающегося пространства с арочным проёмом с противоположной стороны, перед его окнами (и, четырьмя этажами ниже, подъездом), которое вскоре должен будет пересечь его гость. Человек, которого мы условно назовём доктором В., ожидает с нетерпением, выдающим непривычность для него такого рода занятия – и такой уверенности в неотвратимости встречи.
Доктор собирается мстить, что кажется анахронизмом, если не отбросить ассоциации с веками и культурами «ока за око» и не вспомнить, насколько утончилось это искусство, доводимое порою до уровня индивидуально-психологического обряда, за последние полтораста (или около того) лет.
Ожидаемый гость был (доктор смеётся над невольным мысленным каламбуром) его хозяином и немым господином слишком долго; этот человек знал тайны доктора (который ещё не был доктором) до единой; он держал его в страхе разоблачения, не опускаясь до прямого шантажа, с давних пор его первой сигареты и онанизма; он не позволял В. жениться, не желая ни с кем делить его секретов, – и тот покорился; он сдерживал напор доктора в делах и науке, отводя от необходимого риска и подбрасывая соперникам своего подопечного неведомый им (не доктору!) до поры до времени козырь – и В. отступал, прежде чем те успевали заметить и разыграть эту карту; он жил страхом доктора В. – и не исключено, что вообще только за счёт этого страха.
Теперь В. свободен: невидимое, тщательно подшитое (по порядку номеров) и аккуратно сброшюрованное досье его тайных преступлений, больших и малых, не опасно уже ему, ибо он нашёл способ, при помощи которого смог сделать это досье (или заверенную копию с него) собственным оружием. Он стал писать (а некоторые журналисты печатать – такой уж у них – или у времени – вкус) рассказы и очерки об этих преступлениях. В. писал от первого лица и этим наиболее верным способом отводил какие-либо подозрения от автора, т.е. от себя: желающий считаться умным читатель не станет думать, что автор столь глупо и покаянно автобиографичен; умный читатель питает патологические пристрастие к так называемому лирическому герою ещё со времён «Апокалипсиса». Расчленённые на слова, вогнанные в строки, замкнутые в недолговечные страницы, пережёванные читательскими умами (или хотя бы глазами), грязные или жуткие воспоминания переставали пугать; ныне читатель просто не позволит объявить доктора В. виновным во всём им описанном (и, тем самым, себя самого – в том, что мысленно попался на удочку). Каждая из этих саморазоблачительных новелл обрушивалась на голову безмолвного шантажиста; каждая страница вырывала у него из рук кусок или клочок тайны и делала её всеобщим достоянием; минимальный гарнир вымысла, вроде сожительства с самкой койота, превращал в такой же вымысел (для мира, но не для двоих, знающих правду) и всё остальное.
Доктор прижал своего слабеющего соперника к канату; оставалось добить его новейшими методами психологии – В. ещё некоторое время не решался на это, но вчера тот сам позвонил ему и попросил о свидании сегодня, на квартире у доктора, в десять часов вечера – и уже по одному тону этой просьбы доктор смог восстановить картину будущего визита, явки с повинной, унижения, покаяния, признания своей ошибочной нерасторопности и губительной сдержанности.
В. зажигает настольную лампу, так как сумерки уже достаточно сгустились для того, чтобы он мог потешить себя этим издевательским маяком в окне. Свет заставляет его руку машинально потянуться к книжной полке (условный рефлекс читателя, ещё не окончательно обратившегося в писателя) и вытащить какой-то томик наугад; это стихи; это Киплинг; это баллада «Мировая с медведем» – старый обезображенный охотник, слепой и нищий, демонстрирует за гроши свои рубцы и шрамы новому поколению охотников и рассказывает об их, рубцов, происхождении… Стихотворение знакомо доктору, но внимательно он читает его почему-то впервые. Охотник преследовал медведя несколько дней – и настиг, и прицелился почти в упор, – но в этот миг медведь поднялся на задние лапы, как человек, как шатающийся старик с плаксивыми глазками, умоляюще прижавший лапы к груди, и охотника на мгновение оцепенила жалость, чувство родства, если не единства со зверем – мгновение, когда он был готов (про себя) заключить эту «мировую с медведем; мгновение, которого зверю оказалось достаточно, чтобы лишить человеческого облика самого человека. Безлицый нищий предупреждает преемников; предостерегает; просит; те смеются; отшвырнувший книгу доктор не смеётся.
Это знакомо ему. Он знал и знает многих людей, напоминающих в соответствующей ситуации медведя на задних лапах. Ему известно, что такое «мгновение мировой», – и он с ужасом чувствует, что в силу своего слишком размягчённого и покорного в результате стольких лет страха характера, он и сегодня может поддаться на такую же, примитивнейшую, в общем-то, уловку. Унижение бывшего господина, унижение того, чьё присутствие чувствовалось за оцепенелой, как под дулом, спиною столько лет, – слабость сильного может распустить волю и спровоцировать внезапное (или уже не внезапное?) милосердие; доктор и без Киплинга знает, насколько губительным может оно оказаться сегодня и какие повлечёт за собою последствия…
Если, думает В., нервно глядя на циферблат (всего восьмой час, осталось ещё больше двух с половиной), если я не сумею уничтожить его – (не физически, но как личность) – сегодня и на минуту упущу инициативу, передам ему ход, то прежнее оружие возвратится к врагу на новом уже витке спирали развития. Я больше не смогу остановиться, думает доктор, если снова придётся сосуществовать с ним в одном мире: я привык писать эти новеллы, привык, как алкоголик к водке, как наркоман к морфию. И если он, ради которого, нет, из-за которого писалась первая строка первого рассказа, будет прощён или пощажён, мне не остановить больше эту свою эксгибиционистскую машину, я буду вынужден вновь и вновь совершать что-то, что доставляло бы материал для рассказов, для читателя, для… и я чувствую, знаю, что не устою сегодня, что прощу его – гордо, как победитель, возвращающий побеждённому шпагу и поворачивающийся к нему спиною. До того – продержусь, продержусь, пока не встретимся; но и бежать от него сегодня – трусость, которой тот питается.
В эту минуту звонит телефон, к великому облегчению В., который совершенно уверен, что это не ТОТ. Действительно, ему звонят как врачу, вызывают в один из домов, где он считается семейным доктором. Время есть, хотя и не так уж много. Он тушит лампу, невольно отодвигает носком ботинка книгу под кресло и выходит из дому, попросив привратницу, чтобы, если к нему кто-нибудь придёт в его отсутствие, та предложила подождать. Женщина кивает, и доктор шагает к автобусной остановке; больной живёт сравнительно недалеко, можно бы дойти и пешком, но В. заставляет себя спешить. Расспросы, осмотр, рецепты, назначение режима, на часах возле постели – без двадцати десять. В. получает деньги, надеясь, что привратница запамятовала его просьбу, тут же раздражается на себя за это и нарочно снова не идёт пешком, а останавливается, ожидая автобуса.
Автобус долго не появляется (сколько – В. не знает, так как забыл дома часы, но явно больше десяти-пятнадцати минут), наконец подъезжает, и В. движется к дому с прежней надеждою; сходит, минует свой двор (за его окном нет света), привратница охотно сообщает, что его никто не спрашивал, – может быть, ТОТ в последнюю минуту испугался? В. спокойно поднимается на лифте до своего четвёртого этажа (он не знает, что часы в комнате больного спешат), ровно в десять видит табличку с номером своей квартиры и почему-то стучит, прежде чем, раздосадованно махнув рукою, вытащить ключ. Доктор отпирает дверь и входит в квартиру; она пуста, и он не сразу понимает, что в этот момент в дверь вошло двое.
Две недели спустя в журнале появляется новый рассказ В., основанный на происшествии, известном из газет: реконструирован образ изобретательного и жестокого преступника; через восемнадцать дней полиция застигает его в гавани на месте преступления возле окровавленного тела восьмилетней девочки; через ещё какой-то, для В. уже неуловимый промежуток времени, предстоит суд, но главное, что мучает доктора, – это необходимость находиться в одиночной, с точки зрения полиции и охраны, камере вместе со своим давним недругом, которого он пощадил в тот вечер.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодняшний рассказ из "Пробуждения сердца" интересен не столько сюжетом, сколько рассуждениями Тё:мэя.

О том, как мать одного воина в гневе на сына внезапно умерла. О том, как внезапно умер распорядитель храма Хо:сё:дзи. Даже в последнем веке не надо принижать себя
В наши дни жил один воин. Сам он в жизни продвинулся, а мать его была из простых. И прежде-то его сыновняя любовь была несильной, а тут он стал даже стыдиться её, почитал только старшую супругу отца, а с родной матерью не виделся, как обычно дети с родителями. И всё же та женщина была его настоящей матерью, и он для неё обустроил что-то, что на вид сошло бы за имение.
Мать получила этот уголок, отправилась туда, сидела там у горячих источников. Отцова супруга сказала: нехорошо! И переписала грамоты, передала имение другим людям.
Местные жители прослышали о том, всполошились, рассказали той самой матери, она не поверила: будь так, мне же должны были сообщить? Неслыханное дело А между тем отцова жена поручила дело тамошнему управляющему. Он с грамотой от госпожи пришел, прочитал её матери, та была настолько потрясена, что ни слова не сказала. Он видел, что женщина застыла в изумлении и что-то с ней неладно, испугался, потормошил её – а она словно бы лишилась речи. И как сидела, так и испустила дух. Должно быть, случилось так потому, что в тот час у неё вскипели злые помыслы.
А воин, видимо, после того как на мать из-за него обрушилась такая беда, вскоре умер. Имя его известно, но дело недавнее, так что записывать его не буду.
Опять-таки в наши дни, когда от удара молнии загорелась девятиярусная пагода храма Хо:сё:дзи, тамошний распорядитель, видя это, не вынес горя, слёг и в тот же день скончался; всюду все об этом знают. У него, должно быть, при виде того, как гибнет Закон, пробудились сильные помыслы о просветлении. Стало быть, и в наш век сердца пробуждаются вот так: к злу или ко благу.
Как же у тех, кто стремится обрести Путь Будды, может в сердце возникнуть презрение к последнему веку?
Мало того. Мужчины и женщины из-за любимых жертвуют жизнью, ради славы и превосходства над другими надрывают нутро – разве подобные дела не процветают и в последнем веке? Все видели примеры: собираются люди, кого зовут игроками, садятся за «двойные шестёрки», и как слышно, ночами не спят, целыми днями не встают, по семь или восемь дней ни получаса не отдыхают; всё это время тело страдает, сердце разрывается, не с чем сравнить! Но, если у них хватает сил отсечь помыслы о пище, питье и превосходстве над другими, стало быть, есть способ, каким сердца воспитываются сами по себе! И глаза не слепнут, и спина не затекает… А в пределе, кажется, решимость у игрока бывает такой, как у царевича Щедрейшего, когда тот отдал камень исполнения желаний.
Если же говорить о накоплении заслуг и явлении непостижимых чудес, то среди лицедеев, что выступают на полевых плясках и обезьяньих игрищах, есть такие, кого зовут мечниками, катанатама: они нарочно ставят на кон свою жизнь. На виду у зрителей трое лицедеев берут шесть мечей. Самый искусный стоит в середине; один перед ним, ещё один позади, каждый из этих двоих держит три меча и спереди назад быстро их кидает – наперегонки с напарником – а тот, кто стоит в середине, ловит мечи, летящие от переднего, и перебрасывает назад, а мечи, летящие от заднего, кидает вперёд. Всего он управляется одновременно с шестью мечами: не подумаешь, что такое проделывает обычный человек! Когда другие рассказывают, невозможно поверить.
Но это тоже не непостижимо. Всё дело в старательном накоплении опыта. Если ради заслуг они так же станут упражняться и у них пробудятся помыслы об отважном движении вперёд, то в нынешнем теле смогут обрести и созерцание-самадхи, наяву увидеть и будд, и бодхисаттв. У лицедеев усилия бесполезны, хотя они и входят в сердце, но глядя с точки зрения корней блага, это обычная леность.
Но разве милосердный обет будды Амиды пренебрегает хоть кем-то? Грешникам, свершившим пять тягчайших грехов, тем, кого отвергли все будды, он поклялся помочь, а потому и в старину, и ныне имеющие мудрость и не имеющие мудрости, почтенные и презренные, монахи и миряне, старики и молодые, мужчины и женщины, все без различия возрождаются в Чистой земле. Такими примерами полнится слух, их немало перед глазами. Но слыша, мы не верим, видя, не чтим, просто отвергаем: это, мол, не наша доля в последнем веке. Или говорим о благах, унаследованных из прежних жизней, или называем это кознями небесных демонов… Ни в примеры подвижников, ни в силу обета будды мы сами не верим и у других пробуждаем отступнические помыслы – сколь горько это сердцу! А если подумаем: может быть, всё-таки примеры эти ценны и почтенны? – то как раз и определим воздаяние за дела прежних жизней; что до «счастья, которое трудно обрести», то как же нам быть? богам и буддам мы молимся так, словно бы входили в огонь или в воду, суетимся, день и ночь бегаем-ищем. И при этом, должно быть, лишь глубже опьяняемся, очаровываемся неведением, теряем правильные мысли.


История воина и его матери – пример того, как в воинской среде в эпоху Камакура (а возможно, и раньше) старшая женщина могла распоряжаться семейным имуществом, в том числе и отменять решения мужчины.
Храм Хо:сё:дзи основал государь Сиракава в 1077 г., разрушительный пожар в этом храме случился в 15-й день пятого месяца 1208 г., об этом упоминают дневники придворных той поры и другие источники.
«Игроки» здесь – 奕打, бакутиути, играют они в азартную игру сугороку («двойные шестёрки»), похожую на нарды. Царевич Щедрейший 大施太子 Тайсэ-тайси, – Будда в одной из прежних жизней, он отдал нищему чудесный камень исполнения желаний; точно так же и игрок готов расстаться с самым ценным ради игры.
«Полевые пляски» 田楽, дэнгаку, и «обезьяньи игрища» 猿楽, саругаку, – два вида зрелищных искусств, позже они дадут начало японскому театру, но в эпоху Камакура эти зрелища ближе к нынешнему цирку, в том числе и тот номер жонглёров с мечами, который описан у Тё:мэя. Мастерство жонглёров Тё:мэй называет «накоплением опыта», используя то же слово 功, которое обычно переводится как «заслуги» в буддийском смысле. «Отвага» 勇猛, ю:мё:, «движение вперёд» 精進, сё:дзин, «созерцание-самадхи» 三昧, саммай, – ступени совершенствования бодхисаттвы.

Via

Snow

Раньше мы около весеннего равноденствия отмечали новый год по календарю нашего игрового мира. Сегодня по такому случаю выложу песни Оказова к одной из игр, шла она в середине 2000-х.

Хутор в стороне от дороги,
Добираться только по грязи.
Женщина стоит на пороге,
Женщина глазеет на князя.

А на нем зеленая свита,
А на нем бобровая шапка,
А за ним оружная свита —
Под дождем ей мокро и зябко.

А очаг дымит, как приманка,
Там тепло, и сытость, и нега.
«Принимай гостей, хуторянка —
Государь твой ищет ночлега».

Ночевала свита в амбаре,
Ночевала лошадь в конюшне —
И во всем была государю
Женщина верна и послушна.

А наутро дождик унялся,
Попросохла грязь понемногу.
Светлый князь полдня собирался,
Но-таки собрался в дорогу.

Неохотно слез он с лежанки,
Веселее сел на кобылу,
Шапку подарил хуторянке,
Чтобы та его не забыла.

В шапку сыпанул серебришка,
Чтоб его добром помянули,
Да велел: «Родится парнишка —
Назовешь его Гаямулли».



В глуши миджирской, где вечно тихо,
Весною — грязно, зимой — мороз,
Дождалось срока лихое лихо:
Родился мальчик, потом подрос.

В столице трубы ревут и плачут,
На тракте бубны звенят, смеясь.
Нам объяснили, что это значит:
Теперь в Миджире, мол, новый князь.

Мать повздыхала, но сшила знамя,
Проезжий барин дал серебра —
Друзья-соседи, решай, кто с нами
Пойдет в столицу — видать, пора!

В Миджире явно меня не ждали,
Едва пробился на княжий двор —
Мол, значит, здравствуй, браток Гайдалли,
К тебе приехал живой укор.

Сперва мне братец не шибко верил,
Как мать сказала, кто мой отец,
Все подтвердилось, когда измерил
Мое признанье Владыкин жрец.

А доброхотов у князя много —
Шумят, толпятся и все дела.
Один торопит меня в дорогу,
Другой стреляет из-за угла.

Мне предлагали: «Купите яду!»
Я не купился и не купил.
За две недели три раза кряду
На поединки я выходил.

Заморский барин явился снова,
Сказал: всё это, мол, мне урок.
Без рати княжич — конь без подковы,
Но войско будет, дай только срок.

Возможно, это опять подстава,
Возможно, это напрасный труд.
Не то чтоб сильно манила слава,
Но не взбунтуюсь — как есть убьют.



На березе возле баллуской границы,
Там, где город Билликен невдалеке,
Толковали две веселые синицы
Об увиденном намедни на реке.
Говорила та синица, что из Баллу:
«Я сегодня услыхала поутру
Конский топот, крик людской да звон металла,
Шорох стягов на ветру.

Там король собрал большую рать,
Ведь король терпеть не может лжи,
И теперь задумал покарать
Ваш мятежный Миджир.

Отвечает ей синица из Миджира:
«Это мы еще посмотрим, кто кого!
Я летела мимо княжеского пира —
Пили там не за Кайдила твоего.
Там и красные заморские вояки,
И бояре из-под княжеской руки,
Черномазые лихие забияки
И раскосые стрелки.

А меж ними князь, и сыт, и пьян,
На его усах бараний жир,
Говорит: не сломит весь Мэйан
Мой зеленый Миджир!».

Только свистнула тут первая синица:
«Знать, готовится немалая резня.
Только нам-то что до этого, сестрица?
Пусть воюют без тебя и без меня.
Пусть становится мятежник в оборону,
А король ее пытается прорвать —
Да ведь мы с тобой синицы, не вороны,
Нам-то там не пировать…

Полетим-ка прочь: видать, пора,
Перед нами весь широкий мир,
Никому он не сулит добра,
Злополучный Миджир».



Прекрасен храм над тихим водоемом,
Прекрасен зеленеющий залив,
Но мир вокруг не замкнут окоемом,
Не тих, а лют, не гладок, а бурлив.
В палатах досточтимого Гадарри
Струится шелк и блещет серебро —
Но нет на свете неразумней твари,
Чем та, что верит в правду и добро.

В который раз смятение в Миджире,
В который раз пошел на брата брат,
И оба и не думают о мире,
А Предстоятель дважды виноват.
Теперь, когда разноплеменной ратью
От суши стольный город отсечен,
Не может жрец произнести проклятье,
Но и благословить не может он.

Один, гордец, из грязи лезет в князи,
Другой родню втоптать желает в грязь —
Дрожит Миджир от княжьих безобразий,
Но в этом будет обвинен не князь,
Не царь и не король, не неприятель,
Не эта рать и не другая рать,
А старый полукровка-Предстоятель,
Ведь он обязан был заране знать.

Молчит вода в серебряном сосуде,
Стекает в воду масляная нить,
И мечутся там кони, копья, люди,
И жрец не волен их остановить.
И мякнут кости, словно у ребенка,
Рука дрожит, туманятся глаза,
И пробивает масляную пленку
Соленая бессильная слеза.



Возвращаюсь с огорода домой — а в дому сидит боярский гонец:
Говорит, что ополчился король, чтоб Миджирца приструнить наконец.
Мол, в Миджире оказался не князь, а мятежник, самозванец и вор —
Так берись же за копье, помолясь, и к боярину на ратный, мол, двор.

А я что же? Я готов, предан господину.
На его сижу земле, нагоняю жир…
Ну, а коль пришла война, — мне-то все едино:
За боярином пойду воевать Миджир.

Попрощался честь по чести с женой, из чулана взял копье да топор,
И пошли мы на Миджирца войной, потому как он мятежник и вор.
До Миджира ходу — месяц почти, сам боярин впереди, на коне,
Ну, а нам, конечно, пёхом идти, при оружье да с мешком на спине.

Вот, пришли мы в тот Миджир, солнышком пожарены,
А у речки там шумит лагерь в три версты.
Государь король Кайдил встретил сам боярина
И поехал расставлять дальние посты.

А наутро слышу: трубы трубят, нам велят оружно в поле идти,
И за конницею ставят назад: нам миджирцев и не видно почти.
Говорят, миджирский набольший жрец хлопотал, пытался всех помирить,
Но мятежный самозванец-подлец со жрецом не пожелал говорить.

Тут забили в барабан, стрелы засвистели,
Но до нас не дострелить: больно далеко.
Вот и конные полки сталью загремели
И в атаку понеслись храбро и легко.

Тут и нам велели копья склонить и за конными пуститься трусцой,
Ох, умеют меи пыли пустить — не увидишь, кто тут свой, кто чужой.
Только стала эта пыль оседать: видно, вышло что-то скверное там —
Развернулась наша конница вспять и обратно поскакала. По нам.

Вижу, надо утекать: дело, знать, хреновое,
Да споткнулся и упал, встать не стало сил.
Королевский конный мей тяжкою подковою
По колену мне попал, чудом не убил.

Как очнулся я — кругом темнота, а вокруг меня одни мертвецы.
Ну, пополз и схоронился в кустах, по дороге чуть не отдал концы.
Подобрал меня миджирский солдат — дай-то Семеро ему всяких благ! —
Подлечил меня, чтоб после продать. Нет уж, думаю я, как бы не так!

Я нашел себе костыль и ушел из плена,
Через год пришел домой: злой, хромой, в сердцах.
А в дому меня ждала пущая измена:
Там жена моя как раз вышла за гонца.

Ну, винить ее за это нельзя: ей сказали, что убит я в бою.
А куда, мол, вдовой бабе земля? И с землей жену отдали мою.
Ну, у них я две недели пожил, на подольше оставаться не стал,
К тому времени король наш Кайдил за законного Миджирца признал.

И пошел я с костылем рачьею походочкой,
И уж как я бедовал — тошно говорить!
Лучше, добрый человек, угости-ка водочкой,
Да во славу Семерых дай мне закурить.



В городе Миджире чайки закружили,
В гавани суда застыли —
Лишь одно уходит за море к свободе,
К Винге-острову уходит.

И подавая добрый знак,
И развевая влажный стяг
Ветра подули, на юг подули.
И видят женщины в порту,
Как молча замер на борту
Князь Гаямулли.

Воины у трона встали в оборону,
Опасаяся урона.
Змийские пайраны, медные тараны,
К нам приплыли утром рано.

У них узорные борта,
И каждый воин стоит ста,
И стяг со змием, державным змием.
И молвил князь: «Я ухожу.
Людей зазря не положу —
Неровня мы им».

В море без препоны вышел побежденный,
Только вьется флаг зеленый.
Нет за ним погони, только ветер стонет,
Только солнце в тучах тонет.

И ветру словно бы в ответ
Закатный в небе гаснет свет —
Зарю задули, почти задули.
И не видать уже во тьме,
Как молча замер на корме
Князь Гаямулли.


Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен сборник "Каинова печаль" 1988 г. Большая часть его вошла потом в "Избранное" 1991 г., но кое-чего там нет. Например, вот этого стихотворения:

КОНЕЦ МАЛЮТЫ

1
Стучат кони копытами
Дорогами прибитыми,
Стоят бойцы плечом к плечу,
И каждый равен по мечу,
Да за конями чалыми,
Что прядают ушами,
Стоят стрельцы с пищалями
И бердышами.
Будет рать
Город брать.
Стяги, по ветру трепясь,
Осеняют царский гнев:
Над российским войском – Спас,
Над немецким градом – лев;
В нашем стяге – царь и Бог,
Вражий стяг – конец дорог;
Время беззакония
Нонеча в Ливонии.

2
А перед городом,
Перед посадом,
Ростом короток,
Чёрен взглядом,
Волос короток и сед,
В каждом пальце сорок бед –
Ночью спьяну не увидь –
Григорий Лукьянович.
Не на чёрном скакуне –
На коне
На игреневом,
И поверх плеча
Епанча
Бьёт сиренево.
Сапоги красны, как рожа,
Пояс, трёх быков дороже,
И совсем ещё не стар,
И под веками пожар,
И привешен у седла
Пёсий череп и метла –
Булыжник, но в миллион каратов –
Царский друг Малюта Скуратов.

3
Беден был или богат –
Хроники не говорят:
Может, рекрут – бритый лоб,
Поп-расстрига иль холоп,
Но шальная голова –
Полюбил его Иван.
Царь гонца за ним послал,
Видеть Гришку пожелал,
Тот усмешкой рот скривил,
Муху ногтем раздавил,
Топнул пяткой о порог
И пошёл в царёв острог.
«Так устроен Божий мир:
Этот – жри, а тот – корми,
Этот – шей, а тот – носи,
Этот – вешай, тот – виси,
Этой – бей, а тот – кричи:
Вот она, всему причина.
Я не баба, а мужчина.
Я согласен – в палачи».
...Только потная ладонь
Клещи сунула в огонь
И на коже нож остро
Врезал царское тавро,
И в один истошный вопль
Вышли сотни сильных воль –
Начал Гришка силу набирать,
Начал Гришка слишком много знать.
У Григория в ноже
Много тайного уже:
Ни одно не проглядел
Он из царских слов и дел:
Мужик, не мальчишка,
Григорий, не Гришка –
Ты его, как пана, вичь:
Григорий Лукьянович!

4
Поднимались головы,
Развевались чубы.
...Скатывались головы,
Запекались губы.
То – на пир,
То – в острог,
Царь – банкир,
Ты – игрок.
Золота навесят пуд,
Аксамитом обовьют
Иль в свою же завернут
Кожу наизнанку.
Выпал всем пиковый туз,
Выпал всем на царский вкус:
Если вниз – на дыбе груз,
Если вверх – то пьянка.
...Закружилась голова,
Одна и другая.
...Покатилась голова,
Глазами моргая.
Веки выворочены,
Души выморочены.
Двое в казни плещут козни –
Столичный да сельский:
Царь Иван Васильич Грозный
И Скуратов-Бельский.
Царь, душой железной звеня,
Без Малюты не мог и дня:
«Ведь спокойно живёт, сволота,
Хоть ещё грешнее меня!»
...И дожил бы он лет до ставнями
Средь железа и средь огня,
Да надумалось рудой
Перед Богом смыть вину –
И, уже не молодой,
Он поехал – на войну.

5
Растворяются ворота –
Копья изготовь;
Перестройсь вполоборота,
На зубах меча и дрота
Запекайся, кровь!
Ружья бухают и пушки –
Бухай, бог с тобой!
Это детские игрушки,
А ещё не бой.
Вот когда конём к коню,
Вот когда щитом к щиту –
Разговеться дайте тут
Человечьему огню!
Ростом короток Малюта,
Но рукою твёрд:
Он умеет драться люто,
Он в сраженьи – чёрт!
Прелесть есть – чтоб не по телу,
А по шишакам –
Чтоб под палицей хрустело,
Волю дай рукам,
Сдвинув шапку на затылок,
Изломивши бровь –
Ан у немцев-то из жилок
Тоже – та же кровь!
Ан ты только станешь злее,
Коли враг – с мечом,
Ан солдатом веселее,
Нежли палачом!
Пусть сопит катюга тучный –
Ан я не таков:
Ан ливонцев бить сподручней,
Нежли русаков!

6
Только вдруг из медного жерла
Гаубица гром произвела,
Чёрное горячее ядро
Плюнула в Малютино бедро.
И свалился под копыта
Тысячи коней,
И, прильнув к земле изрытой,
Пермешался с ней…
Если начали подковами
Кони по телу стучать,
То объятьями медовыми
Не залечит епанча…
И не заметил никто,
Как он на землю упал,
И воевода раз столицей
Конницу сверху прогнал,
И когда ливонский город
Сдался, голову склонив,
Воевода въехал гордо,
Про Малюту позабыв,
Под ворот
Тяжкий свод.

7
В небе коршун плывёт,
С моря ветер дует,
Варакушка поёт,
Кукушка кукует,
Чьи-то дни считает,
Чьи - сама не знает.
Опустился вечер,
Лёгок и беспечен,
Чёрен и крылат –
На обломки лат,
На осколки щитов,
На куски черепов,
На изрубленную груду
Люду.
И дубина смерда
Между ног у князя –
Все в единой грязи
Покорились смерти:
Тут ливонец, там русак –
Все на чёртовых весах,
И попробуй установить,
Где Григорий Лукьянович.
В бурой пыли
Мордою зарылся;
Вышел из земли –
В землю воротился.
Грех залил ли ты рудой,
Григорий Лукьянович?
Знать, в аду тебе гнездо
Для царя Ивана вить.

8
А царь в Москве Библию читает,
А царь ещё ничего не знает.


Via

Snow

БАЛЛАДА О ТРЁХ ЖЁНАХ

Жил купец в славном городе Багдаде
В изобилье и всяческом довольстве:
И в руках серебро не иссякало,
И амбары наполнены до крыши.
Три жены в его доме хлопотали,
Но и те уживалися в согласье –
А ведь это диковинное счастье!
Но не вечен покой на этом свете –
Любопытство трёх женщин одолело.
Говорят они мужу: расскажи, мол,
Как достиг ты подобного богатства?
Им Керим возразил, нахмуря брови:
«Разве мало для вас моей приязни,
Разве терпите в чём-то недостаток,
Коль хотите узнать, чего не надо
Знать ни вам, ни кому-либо другому?»
Но, ступи на дорогу любопытства,
Три жены в один голос закричали:
«Нет, клянёмся мы Именем Господним,
Что уйдём и потребуем развода,
Если дольше от нас таиться будешь!»
Покачав головой, Керим ответил:
«Что ж! Открою источник вашей жажде,
Но, боюсь, пожалеете вы вскоре,
Ибо скверно на дне моей криницы,
И не надо бы вспоминать, что было,» –
Так заметил Керим, вздохнув уныло.
«Жил я в юности только что не нищим –
И на хлеб не всегда мне доставало;
Но зато я имел в те годы друга –
Мы его прозывали Жёлтой Шапкой,
А о подлинном имени смолчу я.
Был он честен, богат, добросердечен,
Помогал мне, как только было можно,
И деньгами, и дружеским советом…
Никого я достойнее не ведал –
И однако, его жестоко предал!» –
«О супруг! – прервала его Зулейка, –
Вижу я, что рассказ твой будет долог,
А начало его уже плохое –
Может, лучше былого не тревожить?»
Но на это Гульнара и Зульфара
Головами упрямо закачали,
А Керим произнёс в ответ сурово:
«Вы спросили – теперь извольте слушать
И тоску мою разделить со мною», –
И продолжил, поникнув головою:
«Как-то раз, проигравшись крупно в кости,
Задолжал я, но чаял отыграться
И пошёл, чтоб занять у Жёлтой Шапки.
Друг послушал и дал мне на расплату,
Но добавил: «На отыгрыш не дам я,
Потому что игра тебя погубит».
Слово за слово, мы с ним побранились,
И шайтан подтолкнул меня под руку –
Я ударил его кинжалом в сердце,
Закопал его труп в надёжном месте,
И добро его захватил с собою,
А потом уж предался покаянью…
Ах, я бросил игру, открыл торговлю,
Я избавился от кровавых денег,
И мечеть я построил в искупленье,
И всегда оделял обильно нищих –
Но не спится спокойно мне доселе –
Коли вспомню о том кровавом деле».
Три жены побледнели, помолчали,
Вдруг Зульфара промолвила, поднявшись:
«Я любила, Керим, тебя доныне,
Но теперь в твоём доме не останусь –
Ты мне стал отвратителен и страшен!» –
И, рыдая, покинула покои.
А Зулейка воскликнула в печали:
«Горе мне, о Керим! Тебя покинуть
И детей я не в силах – я люблю вас!
Но отныне казнюсь за любопытство:
Суждено мне теперь нести всё время
Твоей совести тягостное бремя».
А Гульнара ни слова не сказала,
Только вышла поспешно и вернулась,
Приведя за собой судейских стражей:
Те схватили и мужа, и трёх женщин,
И свезли на судейское подворье:
«О судья, двадцать лет тому минуло,
Как убил этот грешник и ограбил
Человека, что звался Жёлтой Шапкой, –
И отсюда пошло его богатство.
Покарай его, а меня не трогай».
Не успел ей судья сказать ни слова,
Как Зулейка упала на колени
И вскричала: «Не верь её навету,
Это я Шапку Жёлтую убила,
И ограбила, и дала Кериму
Злое золото – он же и не ведал
Ни о чём. Отпусти его на волю,
Я же смертную заслужила долю!»
Как послушал судья, так топнул об пол,
Покрасневши от гнева: «Что за бредни?!
Или все вы смеётесь надо мною?
Это я прозывался Жёлтой Шапкой,
И Керим – друг мне верный и старинный,
И ни в чём он подобном не замешан,
А богатство пришло ему в наследство,
Он же лишь преумножил эти средства!»
Тут Керим отвечал с поклоном другу:
«Не сердись и не гневайся напрасно:
Не хотел я смеяться над тобою,
А желал испытать трёх этих женщин.
И Зулейка со мною согласилась
Разделить и несчастье, и бесчестье;
А вторая, вине моей поверив,
Отреклась от меня и удалилась;
А последняя – предала из страха.
Пусть со мною останется Зулейка –
За троих я люблю её отныне;
Пусть Зульфара уходит, как хотела, –
Я даю ей развод и знать не знаю;
Ну, а что до Гульнары-клеветницы –
Ты, судья, разберёшься по закону,
Я же пальцем поганую не трону».

Так окончилось дело у Керима,
Так обрёл он любовь, и честь, и веру;
Но иные довольствоваться благом
Не желают, корней его взыскуя,
А иные, любовью не насытясь,
Всё пытают: «За что меня ты любишь?»
Все стремятся ладью свою направить
Вверх по рекам до самого истока –
И на мель неизменно попадают,
И теряют любовь, покой, достаток –
Всё, чем мир наш приятен нам и сладок.


Via

Snow
КАИНОВА ПЕЧАЛЬ

(из одноимённого сборника 1988 г.)

1
Что мать с отцом оставят нам в наследство?
Соху, да пряжу, да овечий гурт,
Да память, что они вкусили средство,
Открывшее им правду и абсурд.

На детях ‒ грех до сотого колена,
Для них ‒ отцовский труд, усердный пот,
Покуда кто-то дальний, сокровенный,
Нас, обречённых аду, не спасёт.

Да, сколько ни скреби сохою глину
И сколько в муках ни рожай детей,
Не воротиться в райскую долину,
Где кущи, птицы, яблони и змей.

2
«Ты звал меня? Я пред тобою». ‒
«Не вижу». ‒ «Вот же, меж ветвей!
Ты удручён своей судьбою?
К тебе приполз на помощь змей».

«Мне не нужна твоя наука
Добра и зла!» ‒ «И не сулю.
Так что ж тебя терзает?» ‒ «Скука!» ‒
«А ты сказал хоть раз: люблю?»

«За что любить отца? За то ли
Проклятье, что закрыло рай
Для нас, лишив достойной доли?»
«И не полюбишь, так и знай.»

«А мать? Она меня вскормила
Себе в утеху ‒ чтобы грех
Свой искупить, а мне не мило
Такое искупленье!» ‒ (Смех)

«И сёстры, глупые, как тёлки, ‒
Плодят детей да ткут холсты!» ‒
«Любить не нужно ни по долгу,
Ни ради детской суеты;

Недостижимое ‒ прекрасно,
Запретное ‒ желанно нам,
Чистейшее ‒ влечёт…» ‒ «Неясно
Ты говоришь! ‒ «Не по словам

Ты сам поймёшь, какой любови
Достойно сердце ‒ сам Господь
Его возлюбит... Суть не в слове,
Забудь слова ‒ но помни плоть!» ‒
«О чём ты, змий?» ‒ «Об алой крови,
Которой не преобороть!»

3
К небу ‒— дым… Ты господа восславил
Тучною овцой на алтаре ‒
Как красна твоя десница, Авель!
Взгляд за дымом тянется горе…

Долу ‒ дым от хлеба и от масла:
Неугоден Господу мой дар.
Пламя вспыхнуло и вновь погасло ‒
Но в груди зажёгся яркий шар.

Мой пастух с кровавыми руками,
Брат мой, свет мой, звонкая свирель!
Кровь ‒ из горла агнчего ‒ на камень,
Ночь, и одинокая постель…

Так прервись хотя бы на мгновенье,
Слушай, брат: мы все ‒ ещё родня,
Нет пока греха кровосмешенья…
Авель, Авель, полюби меня!

Чистоту соедини с моею
Мукою, с томлением моим -
Мы совьёмся, смутные, как змеи,
И расплавимся, но не сгорим…

Прочь? Убей же ‒ но не отвращайся,
Не гони ‒ и сам не уходи,
Не уйдёшь! Не кайся, не прощайся ‒
Нож ‒ в моей руке ‒ в твоей груди!

Вот и всё. Омыт росою красной,
Над тобой, один, у алтаря…
Где же день, неотвратимо ясный,
Что же медлит алая заря?

4
Ещё совсем немного правил
Здесь, на земле ‒ и потому
Не спрашивай, где брат мой Авель, ‒
Оставь, не сторож я ему!

Ты видел сам с небес, как было,
Зачем же спрашивать меня?
Пускай моя рука убила
Овцу ‒ для Твоего огня!

Что хлеб, и тук, и мясо? Высшей
Тебя почтил я жертвой, Царь, ‒
Не злаком, не руном, не пищей;
Я брата бросил на алтарь!

Что мне изгнанье? Дом Адама
Без Авеля не нужен мне.
Печать любви, проклятье срама
Я принесу другой стране.

Но, как пылающее Врем,
Клеймо ‒ перстом острей ножа:
«Отныне, Каин, ты и семя
Твоё ‒ для братьев сторожа!»

И я в миражную пустыню
Бегу ‒ похоронить свой род;
Но там встаёт за дымкой синей
Земля, зовущаяся Нод…

5
«Призрак ли передо мною
Или тень моя стоит?» ‒
«Каин, не ищи покоя
Дале ‒ дом тебе открыт». ‒

«Кто ты, девушка, откуда?
Неизвестная сестра?..» -
«Не сестрой ‒ женою буду.
Сядь у моего костра».

«Подожди, ответь мне, кто ты?
Знаешь ли, кто я такой?» ‒
«Знаю. Вот мои ворота,
А за ними ‒ твой покой». ‒

«Нет покоя — проклят, брошен,
Совесть душу мне палит!» ‒
«Ты мной вымолен, ты ‒ прошен
Мною, гость. Я ‒ дочь Лилит».

«Дочь Адама?» ‒ «Не от Евы». ‒
«Для кого же?» - «Для тебя». ‒
«Нет мне радости от девы». ‒
«Так продолжи род, скорбя».

«Бог ли, змий послал тебя мне?» ‒
«Всё равно». ‒ «Уйди, спалю
Чёрным пламенем!» ‒ «На камне
Пламя гаснет...» ‒ «О, куда мне
Скрыться!» ‒ «Любишь ли?» ‒ «Люблю!..»

6
Старость сытая с верной женою,
Внуки вьются, ласкаясь, у ног.
Не шалаш, не тростник надо мною,
А тяжёлый, богатый чертог:

Сын построил, другой изукрасил
И резьбою, и медью мой кров.
Слышу жирное чмоканье масел
И мычание дойных коров.

Вижу плуг на полях: медный лемех
Заменяет былую соху.
Всё залечит когда-нибудь Время,
А проклятье ‒ препона греху:

Мои дети ‒ друг другу охрана,
Каждый ‒ сторож для братьев своих;
И в душе моей высохла рана,
И огонь ‒ не угас, но затих…

Что ж мне сон среди ночи представил,
Что стонал я в объятьях жены?» ‒
‒ Ты твердил только «Авель» да «Авель» ‒
Ночью все мы тебе не нужны.

Via

Snow
О том, как Сё:бон и Эйтё: покинули гору Хиэй и поселились в Южной столице
В недавнюю пору в городе Нара жили два знатока учения: Сё:бон, введённый во храм, и Эйтё:, общинный глава. Вначале они долго жили на горе Хиэй, оба учились там. В те годы много было молодых людей с равной решимостью, трудно и ценно было бы их превзойти: так эти двое решили, а потому договорились меж собой и ушли с горы Хиэй, отправились в Нару.
Когда достигли склона Нары, издалека увидели: возле храма Ко:фукудзи сидит множество людей, удивительно шумно. А возле храма То:дайдзи людей мало, он кажется заброшенным. Тогда Сё:бон, будучи изначально человеком прямых помыслов, в сердце своём подумал: там, где людей много, очень трудно будет исполнить мой замысел. Надо идти к храму То:дайдзи! И сказал своему товарищу:
– Плохо будет, если мы поселимся вместе. Ты иди в храм Ко:фукудзи, а я и раньше уже немного изучал книги школы Санрон, так что пойду в То:дайдзи.
И от этого места двое монахов разошлись каждый своей дорогой.
Ни один из двоих не уступал другому в знаниях, но Эйтё: питал честолюбивые помыслы, сразу с дороги явился в Ко:фукудзи и тотчас продвинулся там, стал общинным главой. А Сё:бон не имел такого успеха, и однажды ночью, когда луна светила ярко, размышляя над своим положением, сложил:

Мукаси миси
Цуки-но кагэ-ни мо
Нитару кана
Варэ-то томо-ни я
Яма-о идэкэн


На тот, что мы когда-то
С тобою видели, похож
Лунный свет!
Ведь ты вместе со мной
Ушёл с горы!

Сё:бон стал весьма знаменит как учёный, но с людьми ладил плохо: когда брал на время у кого-то надобные сутры и трактаты, то вырезал особенно важные места, а потом склеивал края, будто так и было, и в таком виде возвращал книги. А вырезанные отрывки складывал в небольшой китайский сундучок. Вот такое вредительское было у него сердце, и потому, хотя и был учёным, никаких чудес он не являл. И в здешнем мире должности не получил, а в итоге лишился обоих глаз, и в последний час его видны были разные приметы того, что грехи его велики. Он вымолвил: «Там – Або:», – и скончался. Каково бы ни было усердие учёного, если сердце честолюбиво, вот чем это кончается.
А общинный глава Эйтё: постоянно затворялся в святилище Касуга, боги на его молитвы откликались снова и снова, во сне ему являлся облик божества – часто, но только со спины, а в лицо монах его не видел. Эйтё: удивлялся, ибо не этого он хотел, и когда молился с особенною верой, божество ему во сне молвило:
– Тебе, должно быть, досадно. Но на самом деле ты нам не противен, просто ты с нами ни разу не говорил о делах будущего века, вот мы и не можем с тобой увидеться лицом к лицу.
Следуя способностям тех, кто живёт в последнем веке, они временно являются как боги, но на самом деле движет ими решимость обратить живые существа, переправить их на тот берег. Должно быть, поэтому, если мы молимся только о делах здешнего мира, богам это не по сердцу.


Хостинг картинок yapx.ru
Бог Касуга закрывается рукавом. Подробнее про эту пьесу театра Но: было тут.

Монах Эйтё 永朝 (или 永超, 1014–1095) носит высокое звание общинного главы 僧都, со:дзу; монах Сё:бон 聖梵 (даты жизни неизвестны) обозначен как «введённый во храм»入寺, ню:дзи, – по «тайному» посвящению (предыдущая ступень перед «учителем таинств», адзяри). В городе Нара в каждом храме изучали наставления всех шести тамошних школ, но в Ко:фукудзи особенно процветала школа Хоссо:, а в То:дайдзи – школа Санрон.
Сё:бон складывает вырезки из книг в 唐櫃, карахицу, – сундук на ножках. Подборки подобных «вырезок», киригами, сохранились от XII–XIII вв., правда, чаще нужные отрывки из текстов переписывали на отдельные листы, а не вырезали. Або: здесь – видимо, ад Беспросветный, худшая из «подземных темниц».
Касуга, родовое святилище семьи Фудзивара в городе Нара, было близко связано с храмом Ко:фукудзи, который основан был как родовой храм этой же семьи.

Via

Snow

Начало тут.

6
Татьяна Алексеевна была в полной растерянности. Накануне муж явился вечером с разбитой физиономией, вероятно, очередной раз впутавшись в какую-то нелепую переделку, и начал что-то невнятно объяснять. Когда выяснилось, что невнятность эта отчасти объясняется сломанными зубами, всю ночь не дававшими спать, Татьяна Алексеевна утром отправила его к стоматологу, хотя сам Крюков так и рвался сперва явиться к своему шефу, этому жулику Дмитрий Степанычу. Когда он не вернулся к вечеру, Татьяна поняла, что могло произойти что-то действительно серьёзное. Накануне она сочла мужний лепет о рэкетирах за отговорку – вполне естественную для кооператора при всех гуляющих слухах, – но теперь заподозрила, что это могла быть и правда.
Всеми силами она принялась дозваниваться Дмитрию Степановичу, и тот, довольно долго покрутив и похитрив, наконец признался, что произошло именно то, чего она опасалась. И этот кретин не нашёл ничего лучшего, чем отправить откупаться того же Николая, будто не понимал, что это за человек!
– Если с ним что-нибудь случится, – твёрдо заявила женщина, – я так и скажу, что виноваты в этом вы и, в сущности, являетесь пособником. В милицию хоть заявили?
Д.С. заюлил уже совершенно неподобающе; выяснилось, что в милицию он не только не сообщал, но и всячески стремится этого избежать, ничего страшного ведь ещё не произошло, деньги – да бог с ними, отдаст и всё в порядке, а толковать про соучастие – это уже, извините, просто нелепо!
По особой импульсивности последней фразы Татьяне пришло в голову, что за этим может крыться что-то большее. Она прождала всю ночь, решив наутро сама подать в розыск.
Утром раздался какой-то телефонный звонок, но ничего не было слышно: подышали в трубку, потрещало на линии и всё. Татьяна Алексеевна немедленно начала прорываться на телефонный узел, чтобы выяснить, откуда её беспокоили, но наткнулась на решительный отказ; сделала заявление в милицию, пока не упоминая своих подозрений насчёт Д.С., но назвав, разумеется, его фамилию.
Через пару часов незнакомый голос сообщил ей по телефону, что муж её лежит пьяный в доме номер 24 по … улице – почти в самом центре, и не желает ни с кем говорить, так что пусть она приходит хоть с милицией и забирает его, потому что он тут всем уже осточертел; последнее Татьяна, в общем, вполне могла понять. Но на большее рассудительности уже не хватило: в милицию она только сообщила факт, и то достаточно осторожно, чтобы не бросили розыск, а к дому № 24 отправилась отдельно, на собственный страх и риск.
Дом был серый, заброшенный, явно предназначенный на снос. Она обошла несколько подъездов – все двери оказались заперты или даже распахнуты, но квартиры пусты. Наконец, на шестом этаже она обнаружила пуговицу мужа – и тут уже в ей окончательно возобладало стремление к самостоятельности и принятии всех решений на себя: вместо того чтобы ждать милицию и предъявить ей несомненную улику, женщина толкнулась в одну дверь, другую – третья распахнулась. Войдя в тёмную квартиру, Татьяна Алексеевна насторожилась, услышав странные хныкающие звуки.
«Всё-таки пьян, – заключила она, – и лежи пластом у каких-нибудь бомжей. Кооперативных денег, разумеется, и след простыл, но хоть живой… а если он связан?» Не долго думая, она распахнула дверь в соседнюю комнату – и тут входная за её спинойю шумно захлопнулась (видимо, от сквозняка). Женщина даже не обернулась и решительно шагнула вперёд, сжимая на всякий случай в руке какую-то хилую планку, подобранную в прихожей.
Вместо ожидаемой смежной заброшенной комнаты перед нею распахнулся огромный, средневековый какой-то зал с готическими колоннами; больше всего это напоминало изображения трапезной в женских монастырях – длинный стол, а за ним десяток женщин, некоторые из которых плакали, другие – утешали. Но самым неожиданным оказалось даже не то, что одеты они были вполне современно, – все выглядели на одно лицо, и лицо это было её – Татьяниным!
– Добро пожаловать, – промолвила одна из утешавших.
– Что это такое? – растерянно спросила женщина.
– Да ты же знаешь, муж у нас где-то здесь, – ответила из-за стола третья Татьяна. – Только вот забрели мы куда-то не туда, а выйти не можем.
Настоящая (во всяком случае, пока ещё уверенная в своей подлинности) Татьяна Алексеевна опустилась на стул – жёсткий, с прямой высокой спинкой, чудовищно неудобный.
– Почему не можем? – нахмурилась она уже упрямо.
– такой уж это дом. Вообще-то сюда бегут, когда другие опостылеют, ну а мы, как видишь, – случайно.
– ты что? – грозно крикнула на двойницу Татьяна-1. – Ты что, хочешь сказать, что Коля сбежал от меня, потому что я ему опостылела?
– да брось, – отмахнулась утешительница, – скорее всего, он тоже случайно сюда забрёл, из-за этих денег. Куда же он без меня денется?
– Хотя правда, если всё припомнить, можно от меня и сбежать…
– Слишком я его давила, как и все.
– Да нет, я же, наоборот, поддерживала Колю, знаю же, какой он слабый.
– Вот это-то, может, ему и надоело…
Татьяна-1 недоумённо слушала этот диалог одинаковых голосов и почувствовала, что у неё кружится голова.
– А поесть всё равно надо, – заметила какая-то из женщин и полезла в совершенно неуместный в готическом зале, но, как выяснилось, невероятно вместительный холодильник.

7
– Так, – протянул Леонид, пряча пистолет в карман, но готовый выхватить его в любую минуту. – Значит, ты – это я?
– Выходит, так, – угрюмо откликнулся второй Леонид.
– А может, мы просто оба чокнулись?
– Едва ли. Хотя хрен его знает, вдруг действительно какое-нибудь раздвоение личности…
– Хорошо, если не растроение – я всё за пушку держусь: а то ещё кто-нибудь подойдёт и с перепугу начнёт пальбу.
– Ну, если это тоже будешь ты или я, так не с перепугу – уж трусом-то ты меня не назовёшь.
– Ещё бы, – криво ухмыльнулся рэкетир.
– Слушай, а выпить чего-нибудь у тебя нет?
– Ты ж видишь, я с тем же багажом, что и ты.
– Значит, и курева мало?
– Поровну, авось не поссоримся.
Леонид-2 был всё-таки настроен миролюбиво.
Но в этот момент оба вздрогнули: вдали послышался странный звук, и по киновоспоминаниям Леонид сообразил, что это конский топот. Действительно, на опушке леса показался всадник – судя по одежде, высоким сапогам и ружью за плечами, не двойник; впрочем, различив его лицо, они снова были разочарованы.
– Эй, приятель, ты кто? – окликнул всадника Леонид-2.
– Человек, – огрызнулся тот.
– Видим, что не мент, а здешний?
– Все мы тут здешние. И менты, между прочим, тоже.
– Постой-постой, какие менты? – недоверчиво перебил его первый Леонид.
– Авось увидишь, – ухмыльнулся всадник.
– Но они – тоже такие же, как мы?
– Других тут и нет, кроме одного старикана, но тот вообще вроде психа и ни при чём.
– Так что ж ты несёшь, падла, если тут менты – как мы, выходит, и мы – такие же, как… – неприветливо спросил, приподнимаясь, Леонид.
– Брось, – отмахнулся конный, но этим же движением передвинул винтовку за плечом. – Здесь и трактористы имеются вроде – есть-то всё-таки хочется…
– И тоже?
– Тоже, – всадник выглядел не менее хмуро.
– Выпить у тебя не найдётся, друг? – неожиданно поинтересовался Леонид-2; конный подозрительно взглянул на собеседников:
– С какой это радости?
– За встречу, – пожал плечами рэкетир. Тот задумался:
– Ну, в общем-то, конечно, повод… – и, вытащив из седельной сумки бутылку, спешился и предупредил: – Придётся из горла. Зараза, слава богу, тут у всех одна…
– Шути полегче!
– Шучу, только ты учти: все ведь перемрём, если один захворает. И не уверяй, что это ты настоящий, а мы все – какие-нибудь там зеркальные отражения, так что с тобою, мол, из-за нас ничего не стрясётся.
– Ладно, – махнул рукою Леонид-2, – поехали.
Некоторое время посидели мирно и почти ублаготворённо.
– Слушай, – неожиданно спросил Леонид, – а этот… Дмитрий Степаныч, он тоже тут есть?
– Конечно, куда он денется. Здесь все есть, как в Греции. Только тут он помещик.
– Чего?
– Помещик. Эксплуататор. Понятно? И бодрый парень. А все места телохранителей, между прочим, уже заняты, так что – опоздали вы.
– Погоди, – нахмурился Леонид, – а с чего ты взял, что меня интересуют эти самые телохранители? То есть ясно, интересуют, но не места же их, – наниматься к нему я не собираюсь.
Спешившийся присвистнул:
– Вот те на! Да мы же тут, при всём при том, то есть при разделении труда, все хотим на прежних местах остаться – был ты телохранителем, и теперь хочешь. Я ж тебя насквозь вижу – как себя.
– И тут он тоже устраивает такие номера?.. ну, чтобы вроде свои же его грабили?
– Окосел, – с грустью констатировал Леонид-2. – А на кого ему это валить, с кого деньги всю жизнь потом тянуть? С нас, что ли? Так и мы его знаем.
– Вот сукин сын, – с горечью заметил хозяин бутылки, зашвырнув опустевшую тару в кусты, – значит, и правда… Половины пользы лишились.
– Половины? – задумчиво повторил первый Леонид. – Это как сказать. Что, телохранителей у него больше, чем… ну, остальных?
– Цыц, – буркнул спешившийся. – Усёк ты верно, только учти – я сам телохранитель Дмитрий Степаныча. Ну, доносить не буду, ты ж новенький, а впредь помалкивай.
– Что, падла? Ты ж – я, а когда я сукой был? – вскочил было Леонид-2, но первый остановил его:
– Новенький, говоришь? А ты? Ты тут, что ли, был до того, как я в эту треклятую квартиру зашёл?
– Хрен его знает, – озадаченно наморщился телохранитель. – По смыслу – нет, а кажется, что да… Хотя вот сам в первый раз задумался: ведь тут вроде и баб нет – а если только сейчас в первый раз, значит, раньше меня точно здесь не было… Ничего не понимаю.
– Верно, нет, – не менее озабоченно подтвердил второй Леонид. – Это что же, как в тюрьме, самообслуживанием заниматься? Или…
– А ну без или! – рявкнул Леонид-1, кинув руку в карман. – ты ж меня знаешь!
– Знаем, – кивнул третий, тот, который приехал верхом, – успокойся. В общем, тюрьма не тюрьма, а надо отсюда сматываться – ничего другого не остаётся.
– Ишь, опытный! Ты ж не сидел!
– не в опыте дело – и сидели бы, здесь придётся всё равно как-то по-другому изворачиваться. Пошли, ту дверь попробуем.
И они направились к выходу из своего нежданного мира; сквозь стеклянную (или с виду стеклянную) дверь отлично просматривалась вся лестница, но пробиться не удалось. Только раз все трое замерли: на этаж поднималась какая-то женщина.
– Постой, – шепнул рэкетир, – снаружи-то, наверно, отпереть можно. Ложись!
– Да оттуда же всё равно ничего не видно.
– Ложись, говорю, почём ты знаешь!
Трое укрылись за нижней панелью, но совершенно напрасно: женщина подёргала ручку, но дверь не открывалась, и Татьяна двинулась к соседней, прислушалась, вошла…
– Чёрт возьми! – высказал общее настроение Леонид-1 (впрочем, он выразился колоритнее).

8
Настоящий Крюков и Крюков из ларька, мирно беседуя (хотя первый ещё немного нервничал), приблизились к своему дому. Крюков, отвечавший по телефону, открыл им: он был уже в курсе – сообщил Крюков-лейтенант.
– В общем, всё не так уж скверно, – заметил он, накрывая (впрочем, довольно неумело) на стол. – Люди мы неплохие, друг друга знаем, никого больше нам и не нужно…
– А Таня? – с дрожью в голосе спросил первый Николай Егорович.
– Это конечно, – вздохнул ларёчник, – ну да придётся привыкать. Честно говоря, появись она в этом городе, тут получилась бы, – он хихикнул, – не советская власть, а натуральная монархия. Матриархальная. Ничего, справимся – выйти-то всё равно нельзя: дверь не пробьёшь. Будем жить, как жили.
– Лучше бы получше… – вздохнул в свою очередь хозяин квартиры.
– Лучше, но мы-то не изменились. А впрочем, это само по себе неплохо. В сущности, ведь этого мы и хотели всю жизнь – чтобы все стали такими, как мы, а не гоняли как бобиков.
– О, да ты заговорил, как двадцать лет назад! – усмехнулся Крюков-1.
– Ну так воспоминания есть воспоминания, – кивнул тот. – Главное ¬ научиться помнить только самих себя. А остальных… ну, как маму, как вообще покойников, не знаю… А то свихнёмся.
– По-моему, мы и так свихнулись, – предположил первый Николай Егорович.
– Если и так, то – все одинаково, а тогда это не имеет значения. Поживём этаким однородным обществом.
– Если получится.
– Привыкнем.
– Постой, а когда мы состаримся и работать не сможем – все одновременно? – встревожился Крюков-1. – Мы же с голоду…
– Кажется, здесь времени вроде бы и нет, – неуверенно отозвался киоскёр. – Всё время один и тот же день, то есть каждый следующий – тот же. Так что если это и не вечная молодость… – невольно он грустно рассмеялся, – то вечная зрелость. Тоже неплохо.
– И что же мы, втроём здесь поселимся? – спросил вдруг озабоченно первый Николай Егорович. – То есть можно, конечно, но…
– Пустых домов, я по окнам заметил, много, – возразил Крюков из ларька, – куда больше, чем нас (кстати, интересно, а сколько нас всего в городе?) К тому же и деньги у тебя есть – снимешь в случае чего квартиру.
– Ах да, деньги, – кооператор пощупал портфель. – Но они же не мои. Дмитрий Степанович отберёт. Если не эти…
– Ну, насчёт этих можно не беспокоиться, – покачал головой хозяин квартиры. – Какие из нас рэкетиры? Да и Д.С. отнесётся с пониманием – он ведь тут тоже такой же…
В этот момент в дверь постучали.
– Войдите, – откликнулись все трое хором, но на пороге появился не четвёртый, а небольшого роста спокойный, улыбчивый старичок.
– Добрый вечер, – приподнял он шляпу. – Дождь пошёл, а я без зонтика. Можно у вас тут посидеть?
– Пожалуйста, – несмело проговорил Крюков-з, – Но… вы, извините, кто?
– А, не обращайте внимания, – улыбнулся старичок. – Я здесь живу – в доме.
– В этом?
– Нет, в Большом. Мне можно ходить всюду, через любые двери. Я же сюда не по ошибке попал и не потому, что мне нужны были такие же, как я. Я-то этот Дом и обнаружил. Просто надоело среди других бродить. Загляну в какую-нибудь квартиру, разложу пасьянс – для этого двойников не нужно, а я очень люблю. Обычно-то в своих квартирах живу, но иногда выйду прогуляться в город, или в поле, или ещё куда-нибудь – вот и сегодня так, да под дождик попал. Вы уж не обессудьте.
Устроившись за журнальным столиком, он вытащил из футляра две потрёпанные колоды карт и действительно начал раскладывать какой-то сложный пасьянс.
– И… только вы так можете? – нерешительно поинтересовался Николай Егорович.
– В общем, да, – не глядя на него, сказал старик, прищурившись на четвёртый ряд карт. – В общем, да. Остальные приживаются, в одиночку не умеют, а с соседями поссорились бы, был уже случай. Вот, в квартире напротив живут эти… ну, от которых вы прятались. А зачем вам с ними знакомство возобновлять? Правда?
– Да, – дрогнувшим голосом согласился киоскёр, – конечно. Но… выйти-то отсюда, из Дома, вообще – можно?
– Иногда можно, – равнодушно отозвался старичок, – иногда нет. Кому как. Сперва привыкнуть надо, а то потрясение большое, конечно, – будете считать себя сумасшедшим, а ведь это неприятно. А если даже сами не будете – то другие станут. Ничего, приживётесь. Тут хорошо. Делать можно, что сумеете, а еды всегда одинаково, ну, и всего прочего. Вы люди солидные, это молодые часто бесятся подолгу – без женщин там или наоборот, но потом и они обычно приспосабливаются.
– То есть как? – брезгливо осведомился третий Крюков.
– А по-разному, – умиротворяюще ответил Домовладелец. – Кто как умеет. Некоторые – дерутся, но вы-то не станете, верно? Тут ведь и правда хоть всю жизнь живи, никогда ничего с вами не случится, пока дом не снесут, а если хоть один вдруг умрёт – не своей, в смысле, смертью, своей тут не бывает, – то и все остальные… тоже. Так что лучше жить дружно, не так ли?
– Всё-таки, – неуверенно произнёс Николай Егорович, – хотелось бы выйти…
– Не очень вам и хочется, – тем же безмятежным голосом продолжал пасьянщик. – Это же почти то же самое получится – выйдет-то, допустим, вроде как один, а остальные просто исчезнут. Ну, некоторые считают, честно скажу, что они в этом одном соединятся, но я как-то не замечал – просто пропадали. Кто поупрямее, тех даже другие стерегут, чтобы не выбрались.
Воцарилось молчание.
– Послушайте, – несмело начал хозяин квартиры, – вот вы сказали: «Пока дом не снесут…» А потом?
– А об этом, – тут старичок выпрямился, – думать не надо. Незачем об этом думать. Ничего хорошего от таких мыслей не бывает. Вы уж мне, старожилу, поверьте. Кстати, – он смешал карты, – и дождик кончился. Будьте здоровы.

9
– А вот об этом, – строго промолвил старичок, отрываясь от пасьянса, который он раскладывал на алтаре монастырской церкви (будучи человеком неверующим, как и все присутствующие), – думать не надо. Незачем. Ничего хорошего от таких мыслей не бывает. И когда это случится – тоже никому не известно.
– Если я смогу выбраться отсюда, – твёрдо заявила Татьяна Алексеевна, – то узнаю в городе и скажу.
Старичок улыбнулся:
– Что вы, девушки, – пробовали. Одни не вернулись – а других я и сам не пустил обратно, потому что кому же приятно знать, кога конец света настанет. Да и совместиться в одну, не говоря уже о том, чтоб одна-то вышла, а остальные все сгинули, – женщинам даже труднее. Особенно таким вот, как вы, с характером.
– Верно, – согласилась другая Татьяна, – зачем? Так проще.
– Ничего себе проще! Мы же опостылеем друг другу до смерти, возненавидим друг друга!
– Совершенно необязательно. Не ненавидели же раньше.
– Так одной это проще!
– А разве нас когда-нибудь была на самом-то деле одна?
– А разве сейчас мы разные?
– Ты не видишь? Раз спорим, значит, разные.
– Так ведь и прежде я сама с собою спорила!
– Потише, пожалуйста, – вежливо попросил старичок, – я вот последние два ряда кончу и уйду, тогда шумите на здоровье. Я ведь просто новеньких проведать зашёл.
Татьяны вышли в обнесённый глухими серыми стенами из крупноотёсанных камней двор и начали вполголоса совещаться. Когда Домовладелец покончил со своим пасьянсом, на паперти его встретила дружная шеренга.
– Послушайте, – сказали женщины хором, – выпустите нас. Ничего дурного мы вам не сделаем, да и всё равно никто не поверит. Дом ваш я не стану просить снести, у меня всё-таки муж здесь, да и другие – которые не хотят. А нас – отпустите. Там я, хоть сама с собою и спорила, но за всю жизнь до самоубийства, как видите, не дошла. А здесь, вы сами признались, такой риск – куда больше.
Старичок подозрительно поглядел на них:
– Дальше?
– И мужа – тоже.
Домовладелец рассмеялся чуть дребезжащим смехом:
– Да он сам не хочет.
– Ложь! Куда он без меня?
– К себе, – серьёзно сказал старик. – Ему всегда этого хотелось. Не верите – покажу, сквозь стену. Я же вижу, что вы задумали: двоим там, снаружи, поверят, не помешались же, мол, оба сразу. Так отсюда никто компаниями не выходил. Приходили иногда, чтобы найти подходящую компанию, а уходить – нет, ни разу. Кто ушёл – поодиночке. И я им, честно говоря, не завидую.
– Покажи, – строго потребовали Татьяны, и Домовладелец с неудовольствием заметил, что их стало вроде бы меньше.
– ну что ж. Сквозь стену – пожалуйста, только потом не расстраивайтесь, я не виноват.

10
Леонид толкнул своего первого из новых (если можно так выразиться) знакомых в бок:
– Вот он.
Они лежали в расщелине одной из скал, постелив на камень и мох плащи; отсюда открывался прекрасный обзор. Внизу, в долине, медленно двигался в окружении ещё нескольких вооружённых всадников их двойник в довольно нарядном, модном платье (хотя тоже был непривычен к здешней моде) – но для них этот человек оставался бывшим шефом, тем Дмитрием Степановичем, из-за которого они угодили в этот идиотский переплёт.
– Он самый, – Леонид-2 вытащил пистолет.
– Вообще-то, – неуверенно произнёс первый, – правильно, что издалека. Конечно, в упор вернее бы…
– Да ты этих-то сволочей видишь?
– ну, подловить наедине – не фокус, сам знаешь. Войти в кабинет, или как тут это называется, а потом прикинуться им…
– Стой! – схватил его за руку напарник. – Ты соображаешь, что говоришь? А так им прикинется кто-нибудь из этих…
– Так их много, – ухмыльнулся Леонид, – перегрызутся. А отсюда, я хотел сказать, и легче – понимаешь, лица-то не различить… здесь я в лицо не смог бы…
– Понимаю, – хмуро откликнулся Леонид-2, бросив на него недвусмысленный ненавидящий взгляд, и снова прицелился.
– Погодите! – раздался у них за плечами пронзительный голос: какой-то старикашка карабкался по скалам, – не стреляйте! Вы не понимаете, что можете натворить!
– бей, – проворчал Леонид-2, – свидетеля уберём потом – пока он ещё долезет. Этого-то и в упор – не страшно.
Бывший рэкетир выстрелил, промахнулся; кони внизу заволновались, испуганные эхом, всадники натянули поводья, озираясь в поисках опасности. Он выстрелил второй раз и камнем покатился со скалы вниз, к нескольким обвисшим в сёдлах трупам, постепенно растворяющимся в воздухе, как и его напарник, как растворился и он сам прежде, чем рухнул на траву…

Вместо заключения: сводка
Гражданка Крюкова Т.А., 14 октября обнаружена на улице в невменяемом состоянии; в течение четырёх месяцев находилась на лечении в психиатрической клинике. В настоящее время состояние значительно улучшилось, выписана с остаточными явлениями амнезии.
О местонахождении пропавшего без вести гражданина Крюкова Н.Е. до сих пор ничего не известно. Объявлен всесоюзный розыск. Не исключена возможность, что гражданин Крюков Н.Е. стал жертвой преступления, совершённого из низменных (корыстных) побуждений.
Леонид С., опасный рецидивист; находится во всесоюзном розыске. Приметы: 27-30 лет, рост 179 см, лицо овальное, нос прямой, волосы светлые; может носить усы. Возможно, вооружён. Всех видевших просьба немедленно сообщить в органы МВД.
Об исчезновении оперативной группы Уголовного розыска // три фамилии//, направленной в район дома № 24 по… ул., новых сведений не поступало. Следствие ведётся, результатов пока не дало.
Гражданин Юрьев Д.С., в связи с тем, что сведения о его неправомерных действиях (заявительница – Крюкова Т.А., ныне утверждающая, что не может ничего утверждать об этом вследствие перенесённой болезни с частичной утратой памяти) не подтвердилась, продолжает свою деятельность (к-в «Плутон» //адрес//).
Дом № 24 по … ул. Сносу не подлежит как ценный памятник архитектуры XIX в. Реставрация намечена на начало предстоящей пятилетки.


Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса" 1989 г.

ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ

1
– Вы не просто неудачник, Крюков, – грустно и назидательно сказал председатель Дмитрий Степанович. – Вы тотальный неудачник. Если у обыкновенных бутерброд падает маслом вниз, то у вас он при этом падает ещё и прямо на брюки. И, что ещё хуже, не всегда на свои.
Крюков вздохнул и пощупал кровоподтёк на скуле.
– Я старался… – уныло ответил он, понимая, что это не ответ.
– Вы и на службе старались, – вздохнул в свою очередь Дмитрий Степанович, – с таким же успехом. Ну и продолжали бы там – на кой ляд вас потянуло в кооператив?
– Мне нужны были деньги, – честно и неоригинально признался Николай Егорович.
– А я-то думал, что вы сделали это ради поддержки перестроечных идей, – ядовито улыбнулся шеф. – И пожалуйста – недели не проработали, а уже ограбление. Ну, хорошо, дневная выручка – бог с ней. Но они же требуют ещё? Не говоря обо всём, что переломали в ларьке.
– Десять тысяч, – скорбно кивнул Крюков.
– И где вы собираетесь их взять? – поинтересовался Д.С. – У вас они есть?
– Нет, – безнадёжно опустил голову его собеседник.
– Что же прикажете делать?
– Может, заявить в милицию? – робко предположил Крюков.
– Вы сидите сейчас передо мною, а не перед зеркалом, поэтому и строите подобные проекты. Вас что, не предупредили?
– Предупредили, – мрачно подтвердил неудачник. – Прикончат меня и разгромят всех.
– По крайней мере последнее мне совершенно не улыбается, – серьёзно заявил шеф. – Ладно. Когда срок?
– Сегодня в восемь вечера.
– Очаровательно. Могли бы позвонить и вчера – хотя бы.
– Вчера я лежал, – возразил Николай Егорович. – И почти не мог говорить. У меня уже только тридцать зубов, утром рвал корни.
– Если такое с вами ещё повторится, – проворчал Д.С., отпирая сейф, – то вам придётся рвать когти – по крайней мере, от нас. Сидите дома и клейте кошельки с голыми бабами. Только не вздумайте начать прямо сейчас, потому что прямо сейчас вы возьмёте эти проклятые десять тысяч… нет, хватит восьми, больше, скажете, нет, а мы-де от вас отреклись, – и ступайте куда вас звали. Но вот если вы сбежите теперь, то ваша мечта о встрече с погонниками сбудется, это я вам обещаю. Представляю, как вы будете рады! Марш! И позвоните мне вечером. Сразу после. Если, как всегда, не найдёте двушки для автомата – не стесняйтесь, попросите у прохожих. В добрый час. Если можно так выразиться!
Крюков поднял серые мутные глаза:
– Послушайте, Дмитрий Степанович… Вам самому никогда не били морду?
– Били, – честно признал в свою очередь председатель. – И не раз. Но давно. И только мне, а не из-за меня. Время дорого, ступайте, ступайте!
– До свидания, – уныло отказался от попыток к сопротивлению Крюков и вышел, прижимая к себе портфель с деньгами, каких он и в руках не держал никогда прежде. На лестнице открыл, полюбовался, потом поспешно защёлкнул, озираясь, замки и открыл парадную дверь. Теперь уж всё равно.

2
Он явился на указанное место за целых полчаса. Это был двор большого серого дома с облупленными и тоже уже серыми колоннами по фасаду. Ни в одном окне не горел свет, висела табличка об аварийном состоянии. Обняв портфель, Николай Егорович присел на лавочку и стал ждать, но чем дольше он ждал, тем медленнее тянулось время и тем противнее становилось на душе. Крюков очень боялся физической боли, прекрасно понимал, что недостача двух тысяч чревата для него куда большими неприятностями, чем даже гнев Дмитрия Степановича. Почему он всегда так боялся начальства? Да что там начальства – всех. Даже Тани боялся, а ведь ему предстоит возвращаться к ней и передать об изменении своего и так не блестящего положения в кооперативе. Сомнительно, что её это порадует. Впрочем, если предстоит возвращаться, то это ещё полбеды. А могут и убить. Засунуть на чердак этой развалины, и кто, когда найдёт то, что останется от Николая Егоровича Крюкова? Ведь только он сам и, понятно, рэкетиры знают, куда нужно ему было явиться. Дмитрий Степанович – и тот знать не пожелал, корыстная личность, чёрствый, бессердечный торгаш. Хотя и Д.С. тоже по-своему прав. А Таня вообще с ума сойдёт, надо будет ей тоже позвонить. То есть – покойники не звонят…
Прошло всего пятнадцать минут, на колени упало два жёлтых грязных листа с чахлого деревца. Плюнуть бы на всё, подумал Крюков, сбежать бы на край света. Деньги есть – ну и что, что чужие? Так ведь всё равно найдут. С Дмитрия Степановича станется заявить, что он присвоил не только выкуп, но и вчерашнюю выручку, разгром ларька подстроил и глаз себе тоже подбил сам, как злостный членовредитель, растратчик и вор. Нет, бежать некуда.
Ещё целых двенадцать минут. И очень холодно. Николай Егорович поднялся и, отряхнув пальто, зашёл погреться в парадное, хотя и там было не жарко, так что пришлось подняться ещё площадкой выше – чтобы из окна видеть, когда появится этот тип.
Тип появился за семь минут до срока, руки в карманах, вокруг шеи обмотано длинное бежевое кашне. Экий громила. Оглядывается, и вид его не предвещает ничего хорошего. Двух тысяч не хватает. Ну, всё равно пора – от судьбы не уйдёшь. Крюков зажмурился, сосчитал до десяти, сделал шаг на ступеньку вниз, но невольно, не успев даже сообразить, что делает, повернулся и взлетел птицей на пролёт выше. «Я идиот, – подумалось ему, – всё делаю не так, будет только хуже». Выглянув в узкое и мутное окно, он заметил, что малый в кашне и плаще уже нервничает, озирается, смотрит на часы; потом проклятый бандюга, как по компасу, направился именно к тому парадному, где скрылся Крюков, уже топочущий на шестой, верхний этаж.
«Ах да, – успел он подумать, – я же один мог оставить следы по этой слякоти. Как он уверен, что тут нет никого, – наверное, у меня такой вид, ничего удивительного, хотя паникёры тоже бывают опасны, а тот уже вошёл в парадное и неспешно поднимается.»
Отпрянув от окна, Крюков стал шарить глазами в поисках выхода на крышу, как в кино. Люка никакого, естественно, не было, и он прижался спиной к двери в какую-то квартиру.
«Странно, – мелькнуло у него в голове, – стеклянная, густо побеленная дверь, а не разбита, хотя никто здесь не живёт», ¬ и, пошатнувшись, спиною едва не упал в распахнувшийся проём. Вскочив, он угадал, что шаги услышавшего шум преследователя участились, и поспешно захлопнул дверь. Лязгнул замок. Как перед уходом на службу, Николай Егорович автоматически подёргал ручку – заперто. «Я в западне, – сообразил Крюков, вытирая пот, – тут-то они, остальные, и поджидают меня».
Присев на корточки, он прислушался – в квартире было совершенно тихо. Тихо и темно – только с лестницы почему-то падал свет (странно, со двора вроде не было видно, чтобы электричество хоть где-то горело, а на бегу он ничего не заметил). Переведя взгляд на дверь, он с ужасом обнаружил, что она вовсе не побеленная, как ему показалось, – совершенно прозрачна. На лестнице – свет. И рослый парень в плаще уже стоит на площадке, озираясь – они встретились глазами, и Крюков заранее почувствовал резкую боль в животе.
Но преследователь словно не увидел его, подёргал ручку ближайшей к себе двери – заперта, потом двинулся к той, за которой сжался в комок Николай Егорович, – и тут замок не поддался. Пожав плечами и прислушавшись, рэкетир толкнул третью из четырёх на площадке дверей ¬ она отворилась бесшумно (или, скорее, Крюков просто не мог услышать скрипа), и тот фонариком осветил внутренность квартиры или там прихожей. Потом – тут Крюкову стало совсем нехорошо, – вытащил из кармана какую-то огнестрельную штуку и осторожно шагнул в темноту…

3
Придя в себя, Николай Егорович обнаружил, что сидит на прежнем месте в чужом пустом доме. Темно, лишь с пустой лестничной площадки падает слабый свет, при котором можно различить стрелки часов – почти девять. И полная тишина. Крюков встал на ноги и механически нащупал на стене выключатель. «Глупо, – подумал он, – выдам себя светом, раз дверь прозрачная, – а впрочем, наверное, не зажигается», – но выключатель щёлкнул, и исправно вспыхнуло электричество.
Квартира вовсе не была пустой. Наоборот, прихожая, в которой он стоял, загромождена всякой рухлядью, виден проход в комнату; выключив свет, Крюков шагнул в этот проём, захлопнул за собой дверь и робко спросил:
– Есть здесь кто-нибудь? – судя по прихожей, дом нежилой, но, может, тут ночуют какие-нибудь бомжи, и он угодил из огня да в полымя…
Никто не ответил. Нащупав на стене другой выключатель, Крюков снова, уже менее осторожно, зажёг свет. В осторожности, впрочем, и не было смысла – окон комната не имела. Зато стояли пыльный обшарпанный шкаф, диван, совершенно потускневшее зеркало. На подзеркальнике пришипился телефон, но, как и следовало ожидать (пожалуй, в первый раз обнаружилось именно то, чего следовало ожидать), он был отключён.
Крюков присел на диван – завыли пружины, взвилась пыль. Можно было немного передохнуть и прийти в себя. А что, интересно, он станет делать потом? В сущности, имеет смысл заночевать здесь – едва ли преследователь станет караулить его до утра. Правда, Таня забеспокоится уже совсем… Он прикрыл глаза и попробовал разобраться в ситуации. Дом старый. Может найтись чёрный ход… Но сперва стоит немного отдохнуть. Вообще квартира вполне в порядке; даже телефонный аппарат не унесли, а всё остальное, с точки зрения выселенных хозяев, очевидно, того и не стоило. А ведь уехали они совсем недавно, раз ещё есть свет. И вода, как обнаружилось в уборной.
Облегчившись, Крюков почувствовал себя лучше и на цыпочках вернулся в прихожую, попытавшись (площадка пуста) отпереть замок и выглянуть. Но запор был неизвестной системы и не поддавался. Возвратившись в комнату, Николай Егорович поколебался: от всех волнений его клонило в сон, и в то же время он чувствовал себя возбуждённым; заночевать или рискнуть поискать чёрный ход? Он решил рискнуть – и преуспел: иногда случается. Более того, замка здесь вообще не было, только задвижка, и то открытая изнутри (вот был бы номер, если б тот парень заметил свет сквозь стекло и вошёл отсюда, поймав его, как зверя в ловушку!) Впрочем, не исключено, что и сейчас рэкетир поджидает на чёрной лестнице.
Очень осторожно, стараясь (на сей раз тщетно) не скрипнуть, Николай Егорович толкнул грязную доску и выглянул наружу. Парня на чёрной лестнице вроде не было. Да и вообще никакой лестницы не было. Был город – выход прямо на улицу (с шестого этажа). Совершенно непонятно, на какую улицу, но явно или часы наврали, или он провалялся без сознания полсуток: свет лился с утреннего, почти дневного хмурого неба.

4
Леонид поджидал клиента во дворе с большой осмотрительностью: этот кооператор, конечно, жуткий трус, но именно с такого станется навести мусоров. Однако тот как в воду канул, и Леонид уже с досадливым удовольствием представил, как, получив деньги, даст этому непунктуальному человеку под дых. Терпеть он не мог таких слизняков – богатеньких слизняков, которые скупятся даже нанять телохранителей. Между прочим, зря – Леонид сам побывал в телохранителях у одного деятеля; собственно говоря, и сейчас находится у него – ну, не на службе, разумеется, но на подхвате, так сказать. Но то – солидный человек… – Леонид усмехнулся, – только больно уж скрытный. И не так умён, как кажется. Бывают случаи, когда умная физиономия скрывает под собою известную ограниченность, а глупая, вроде его, Леонидовой (хоть он, в общем, и хорош собой, все бабы говорят) – много что даёт, если пользоваться ею умеючи.
Но в разгар этих неуместных размышлений в тёмном окне лестницы одного подъезда что-то мелькнуло – похоже, не фуражка… Да, от скамейки, на которой он сейчас и сидит, тянутся чёткие следы именно к этому парадняку. Если засада, то глупая. Но скорее всего, струсил клиент – да, разумеется, это его физиономия показалась в окошке. Леонид выплюнул окурок и шагнул к подъезду.
Лестница освещена – странно: или он просто этого не помнил, или электричество вырубили не во всех подъездах, или менты уже совершенные идиоты, если, желая поймать его на эту слюнявую наживку, оставили свет. Он осторожно вошёл, сделал несколько почти беззвучных шагов – и тут же вверх дробно застучали чьи-то тупые каблуки. Побежка трусливая – точно, этот тип. Правда, ловушка может быть наверху, а он заманивает – тогда этот парень не такой уж слабак, как показалось.
Опустив руку в карман, Леонид начал неторопливо подниматься следом. Через два этажа от него – на шестом, выходит, – послышался шум и хлопнула дверь. Ах да, тут же многие квартиры должны быть просто нараспашку – даже не опечатаны. Спрятался, значит. Хорошо, что у Леонида неплохой слух, – сразу определил, где именно. Если всё-таки не засада.
Он поднялся на верхний этаж, толкнулся в ту из побелённых дверей, которая, показалось ему, хлопнула, – заперта, и другая – тоже. Третья подалась под рукою, но именно это и подозрительно… На всякий случай вытащив волын и фонарик, он осторожно шагнул в темноту квартиры. Тихо. Леонид бесшумно прикрыл за собой дверь – не совсем, чтобы замок не защёлкнулся, – и кошачьим шагом продвинулся по передней, обшаривая её (тоже риск, но всё же) лучом фонарика. Никого. Только в глубине – ещё один проём, завешенный истёртой вьетнамской шторкой из бамбуковых палочек. Они чертовски шумят, эти проклятые штуки. Но на всякий случай, выключив фонарь и прикинув на глазок расстояние до неё, Леонид стремительно прыгнул сквозь бамбуковый дождик. Уж этажом-то он ошибиться не мог, следовательно, двадцать пять – тридцать шансов, что этот тип здесь… может, и менты тоже, но кто не рискует…
За шторкой не обнаружилось ни бледного кооператора, ни засады; даже комнаты никакой, к чёртовой матери, не оказалось. За нею простиралось широкое, поросшее кустарником и освещённое жарким, совсем летним солнцем поле, окаймлённое где-то у горизонта скалами и рощей. «Кажется, я спятил», – подумал Леонид; моргнул – видение не исчезло.
Он отошёл назад, продравшись сквозь вьетнамские гнилые струйки, чтобы вернуться опять на лестницу, – но с яростью обнаружил, что дверь, оставленная им приоткрытой, заперта. Замка не видно вообще, но открыть невозможно. Он стукнул (в высшей степени неосторожно) рукоятью пистолета по стеклу – странно, совершенно прозрачному, вся лестничная клетка как на ладони, – но стекло, видно, вставили бронебойное. Или вообще это не стекло. Или вообще всё это – не это. Сон. Фантастика.
Повернувшись, он возвратился обратно в поле; пахло свежим жарким воздухом и какими-то цветами, кашкой, что ли. Над головою пролетела птица. Это не стереоэкран на всю стену, раз я могу ходить по нему. Или забрёл на хату такой шишки, что у него какая-нибудь японская электроника и голография, по которой можно ходить? Подпольный дворец? Безо всякого пола, трава. Леонид опустился на эту траву и обхватил голову руками. Чушь. Бред. Он накурился какой-то дряни – перед работой, что с ним происходит? Впрочем, может статься, это лучшее, что может происходить.
Он поднял голову и замер: вдалеке, ближе к лесу, двигался человек. И в руке у этого человека явно был пистолет. Леонид прищурился и снял свой с предохранителя.

5
Неуверенными шагами Николай Егорович шёл по пустому городу. Совершенно пустынному, хотя и полузнакомому – может быть, он ему уже снился? Или просто врут часы, сейчас не десятый утра, а гораздо раньше – в самом деле, не пролежал же он в чужой квартире полсуток?
Заметив телефонную будку, Крюков нащупал в кармане четыре (для страховки припас) монеты и набрал прежде всего «100». Знакомый женский голос ответил: «Девять часов. Четыре минуты», – с ударением на «четыре», как и обычно. Словно в подтверждение, мимо прокатился автомобиль. «Надо позвонить Тане, она там с ума сходит» – в который раз подумал Крюков и набрал домашний телефон (помнит, но и во сне такое бывает). Совершенно неожиданно мужской голос сказал:
– Слушаю.
Крюков даже растерялся: кто может там быть? Позвала родственников? Вызвала милицию? – но автоматически проговорил:
– Алло, Татьяну Алексеевну можно?
– Её нет дома, – ответил голос, и послышались короткие гудки.
Николай Егорович пошарил по карманам в поисках сигарет, но так как вообще-то он курить бросил, то с собою их не оказалось – вполне естественно. В отличие от мужского голоса. И это не милиция и не невероятные родственники, о которых, кроме Таниной матери, он ничего и не знал. Хуже того, голос подозрительно знакомый – где-то он его слышал… неужели рэкетир?
Стеклянная дверца будки задребезжала – прокатил грузовик. Что-то мало машин для такого времени. Или это окраина? Но чего? Нет, раз телефон Танин – значит, город всё-таки тот же самый. Хотя почему бы в другом городе не оказаться такому же номеру с такой же, то есть, конечно, совсем другой, Татьяной Алексеевной? Впрочем, не исключено, что всё-таки это сон. Истратив третью двушку, Крюков позвонил Дмитрию Степановичу. Долго никто не подходил, потом отозвались:
– Алло! – интонации Дмитрий Степановичевы, но голос… Не просто не похож – почти такой же, как отвечал от Тани. Или даже совсем такой же… Не тот номер, что ли, автоматически набрал?
– Дмитрий Степанович?
– Кто говорит?
– Это Крюков. Произошла какая-то нелепость. Я не знаю, где я нахожусь…
– Пьян? Или оглушили? Что молчите, перечислять все нелепости, которые с вами могут произойти, – суток не хватит, сами знаете.
Нет, точно, не его голос, но стиль – тот же.
– Я заблудился…
– О господи! – вздохнул Дмитрий Степанович.
– Я неизвестно где… то есть в городе, но не знаю, где…
– Так, – отозвался голос. – И где восемь штук, тоже не знаешь?
– Сейчас, одну секунду, – Крюков торопливо расстегнул портфель, заглянул, – нет, деньги при мне, всё в порядке.
– Правда? – вот это уже не похоже на Д.С.
– Конечно, при мне.
– Я имею в виду – правда всё в порядке?
– Да нет, я же говорю, что заблудился! Какое сегодня число?
– То же самое, – спокойно ответил голос. – И мне кажется, что действительно у тебя в первый раз всё в порядке. Возьми такси, поезжай домой или лучше сперва ко мне, и подумай. Деньги, разумеется, вернёшь. И не бойся – никто тебя не тронет.
Собеседник положил трубку, но теперь было ясно, что это не Дмитрий Степанович, – тот бы никогда так не говорил… Может быть, Д.С. попался на каких-нибудь махинациях? У него сидят люди из ОБХСС? И на него Дмитрий Степанович, естественно, всё и собирается свалить, зная, что Крюков нипочём не выпутается из самой примитивной интриги. Дудки! Сидеть, так за дело, а он ничего не совершал. Без монеты Николай Егорович набрал «02».
– Отделение слушает, – тот же голос…
– Извините, я заблудился…
– ФИО?
– Что?
– Фамилия ваша? – с нетерпеливой надеждой переспросил милиционер.
– Крюков, Николай Егорович.
– А… понятно. Где вы находитесь?
– В том-то и дело, что понятия не имею!
– Успокойтесь, Николай Егорович. Опишите место, откуда звоните.
– Улица, названия не вижу. Дом 54. Телефонная будка. Напротив –¬ магазин «Колбаса», ещё «Аптека». Солнце… – гордый своей проницательностью Крюков выглянул из будки, – в конце улицы, значит, она идёт с востока или юго-востока в… (тьфу-ты, забыл, как это направление называется – тоже мне, астроном-любитель нашёлся!) – в противоположную сторону.
– Понятно. Не волнуйтесь. Мы представляем этот район. Оставайтесь на месте, придёт машина. А если сможете, просто подойдите к постовому. Всё в порядке.
Отбой. Что это все они заладили – «в порядке, в порядке», как с маленьким или с психом. Как? А может, он и впрямь спятил. И всегда был маленьким. Вот сейчас он зайдёт в магазин и спросит, где находится, – незачем было и в милицию звонить. Конечно, незачем. Странно, что там не рассердились. И голос… тот же самый. Нет, ждать он не будет. Пойдёт в «Колбасу». Потом можно правда взять такси и отправиться домой – хотя милиция уж точно разозлится, не застав; да ещё эти дела шефа… Впрочем, шефовы неприятности он сам и выдумал. Псих, ясно.
Крюков направился к магазину – что-то в нём знакомое, очень знакомое; невольно завернув за угол, он остолбенел – перед ним стоял его собственный ларёк, причём безо всяких следов вчерашнего разгрома… ай да Д.С.! Конечно, теперь ясно, что это за магазин, – каждый день его видел, только за угол, где вывеска, не заворачивал. Пунктуальность или, как говаривала порой в раздражении Таня, «от сих до сих». И спросить лучше в ларьке, хотя, собственно, уже и не о чем. Но там, видимо, вместо него сидит Саша, самый здоровый, его наверняка на всякий случай туда посадили. Стоит подойти – пусть даже обматерит, зато наконец-то свой человек, живой, не по телефону…
– А здесь все свои, – ответил всё тот же голос из окошка ларька. – Здесь чужих нет, Николай Егорович.
Крюков стоял, не в состоянии шелохнуться: из киоска к нему обращался никто иной, как Н.Е. Крюков, он сам, собственной персоной.
– Здесь никого больше и нет, – кивнул Крюков-2, – только мы. Весь город – мы. Или, если угодно, – вы. Или я. Заходите, уместимся.
– Подожди, но как же так?
– Как это получилось – понятия не имею. Но в этом городе лишь мы и живём, или такие же, как мы, вплоть до фамилий. Только заниматься приходится разным – кому лечить, кому на заводе работать… Видишь, грязь какая на улице? Дворники – тоже наши. И машин мало как раз потому, что все мы – ты – всегда за руль садиться боялись. А в общем-то, это идеальный вариант. Я же всегда мечтал, чтобы жить с обычными, предсказуемыми, пусть и не очень удачливыми, но понимающими и не гордыми людьми – такими же, как я.
– Но это я… наверное, это я мечтал…
– Никакой разницы, Николай Егорович – или всё-таки Коля?
– Д-да… пожалуй… это и к лучшему… – (а может быть, я всё-таки сошёл с ума?)
С воем и мигалкой прикатила милицейская машина, и из неё вышел ещё один Крюков, только в форме.
– Ничего, привыкнете, – сказал этот Крюков-3 – лейтенант.


Via

Snow
О том, как досточтимый Синкайбо: исчез без следа
В наши дни живёт отшельник по имени Синкайбо:. Он не имеет постоянного пристанища, странствует, полагаясь на облака и ветер. Кажется, по мирскому счёту он – потомок господина Ханадзоно. Он – сын министра Ясимы, прежде носил имя Мунэтика и был наместником края Ава.
Неизвестно, какие помыслы он имел в прошлом, но когда дом Тайра погиб, мир на глазах переменился, стал для него ничтожен, и сердце его пробудилось, он встретился с давно уже ушедшим от мира отшельником по имени Буссё:бо: и стал служить ему. Они затворились на горе Ко:я и там подвижничали много лет.
А потом отшельник Дайбуцу отправился в Китай, и Синкайбо:, связанный с ним общей судьбой, поехал вместе с ним. В тех краях он пробыл несколько лет, и способ его подвижничества был необычен. Он совсем не жалел тела и жизни. Однажды он предался сосредоточению сидя под деревьями: вместе с ещё тремя подвижниками ушёл далеко в горы, и там они даже не стали плести себе изголовья из трав, всецело вверили тела свои росе и ветру, подвижничали сорок или пятьдесят дней, двое из четверых не выдержали, бросили это дело и ушли, но Синкайбо: остался.
Потом он вернулся в нашу страну, жить в окрестностях столицы ему сделалось немило, и кажется, он всё время проводил в таких местах, как Эйсука, Акуро, Цукару или Цубо-но Исибуми. У Синкайбо: было несколько сестёр; та, что поселилась в келье Риэмбо: при храме Тэнно:дзи, в прошлом, кажется, известна была как госпожа Хатидзё: из свиты государыни Кэнрэймон-ин. Отшельник же странствовал по горам и лесам, следов его нельзя было найти. Порой вести о нём доходили, но в последнее время никто не сообщал, что видел его лично, где он и что с ним, неизвестно.
Однажды он по пути зашёл по старой памяти поговорить с сестрою; два или три года перед тем о нём уже никто не вспоминал, а тут явился страшный человек, каких свет не видел. Мальчишки толпой шли за ним, смеялись и поносили его: сумасшедший!
Госпожа-монахиня оглядела его – а это словно бы и не человек: истощённый, почерневший монах, бумажное платье грязно и изорвано в клочья, поверх него конопляный плащ из лоскутов, собранных там и сям, едва держится на плече, на голове шляпа из коры с обломанными краями. Госпожа подумала: удивительно! кто же это такой? – а это Синкайбо:, о ком она годами не имела известий.
У госпожи при виде брата в глазах потемнело, стало ей его жаль, больно безмерно. Сначала ей показалось, что с ним – таким – она не сможет говорить, но он скинул ветхие лохмотья, переоделся, и брат с сестрой спокойно побеседовали обо всём, что случилось за эти годы.
– Ты теперь состарился. Прошла пора твоих всегдашних странствий. Тебе нужно где-то осесть и предаться молитвам! – настойчиво убеждала сестра, и решили так: Синкайбо: в Ямадзаки построит хижину, вместе с одним младшим монашком поселится там, и этот монашек будет сообщать сестре о делах брата.
Наставник и монашек прожили там много дней и месяцев, и однажды проведать Синкайбо: зашёл отшельник из Хирокавы, что в краю Кавати. Наставник увиделся с ним, они беседовали всю ночь, и монашек издали слышал слова Синкайбо:
– А я не считаю, что надо непременно усердствовать ради будущего века. Временами это мешает. Бродить, как раньше я бродил, блуждать, не зная, куда идёшь, – только такая жизнь, думаю я, совсем не пятнает сердца…
Странно! – подумал монашек, но сразу не решил, что делать, прошёл мимо, а через четыре или пять дней после той ночи Синкайбо исчез неведомо куда.
Монашек был человек с сердцем, очень опечалился и в слезах отправился на поиски, но нигде Синкайбо: не нашёл. Той ночью наставник упомянул, что отправится в край Тамба, я же слышал обрывок разговора! – вспомнил он, полный решимости, стал искать там и нашёл в месте, что зовётся Анау.
Отшельник с удивлённым видом спросил:
– Ты как здесь очутился?
Монашек ответил:
– Не я ли день за днём старался служить вам, как подобает! Вот и захотел узнать, что с вами! – так он говорил с глубоким чувством.
– Решимость твоя редкостна и трогательна, – отозвался Синкайбо:, – но так дело не пойдёт.
И наотрез отказался оставить монашка при себе. Тот ничего не мог поделать, вернулся восвояси. Куда он делся потом, неизвестно.
Сколь достойный пример в нынешнем веке! Когда слышишь о таком, понимаешь, как глупо твоё собственное сердце, и хоть сравняться с таким подвижником трудно, но надо к этому стремиться.

Тут один человек сказал:
– Подобное подвижничество – не наша доля. У одних тело слабо, подвержено недугам, у других мало одежды и еды, и сердце от этого приходит в смятение. То ли дело – устроить тело как следует, успокоить сердце и мирно молиться, памятуя о будде!
Всё это говорится лишь потому, что решимость мелка, помыслы о пути скудны. Если истинные помыслы не пробудились, трудно следовать Закону Будды. Жизнь-росинка тает легко. Помышляя об одном, не надо думать о посторонних делах. Если хоть на полчаса ощутишь страх – надо отбросить это, как ядовитую змею, отвратиться от тела, как от источника страстей. Так, решительно отбросив нынешнее тело ради Пути Будды, надо думать о том, как обрести то тело, которое больше не вернётся в этот мир. Недуги приходят, смерть близится – неужто об этом теле стоит жалеть? Оно – основа дурных деяний. Оно – хранилище нечистоты. А предстоит ему в итоге стать землёй у дороги. Зачем же им дорожить? И как бы там ни было, одежда и еда – воздаяние, получаемое в этой жизни. Они зависят от небесной судьбы. Болезни тоже приходят как наследие прежних жизней, их лечат, но не обязательно они уходят. Мы видим, как чахнет богатый человек: когда процветал, надевал много слоёв одежды принимал лекарства, завешивал свои покои занавесами, всячески обихаживал своё тело, при ветре и жаре всегда тревожился, божество-сердце его никогда не было спокойно. И вот, этот же человек обеднел: тело мучают голод и холод, лекарств не достать, всевозможные бедствия одно за другим рушатся на него. Будь всё по-старому, если бы внезапно заболел, он бы умер; но теперь, когда тело брошено, болезни тоже уходят вслед за ним: как раз потому, наверное, что через тело мы получаем наследство прежних жизней, а судьба имеет свои пределы. И конечно, сила будд не ничтожна – какой недуг с ней сразится? А если есть их чудесный отклик, то и тело делается сильным.
Вообще же, хоть и отвратишься от него, оно умирает. Хоть и жалеешь его, сохранить это тело не сможешь. По счастью встретился с Законом Будды, услышал о пути, что ведёт к непременному возрождению, – и всё же заботишься о временном теле, проводишь весь свой срок, опутанный пятью желаниями. Разве не напрасно?
Когда мы приходим к тем вратам, где нас побуждают к ученью, слышишь о милосердном обете Амиды и его деяниях ради нашего возрождения, то всё это кажется простым. Но, если хорошенько подумать, с безначальных времён мы снова и снова рождались и умирали в круговороте, и родиться в пределах Великой колесницы, с благими корнями, в стране радостной, счастливой и беспорочной, должно быть очень трудно – если сердце не пробудится и если никто не поможет! При этом обычай нынешнего века – лишь иногда с рассеянными помыслами повторять молитву и рассчитывать, что в последний час удастся вознести истинную молитву, трудную для постижения. Мы не понимаем, что ближние наши, обретшие возрождение, унаследовали благо из прежних жизней и имели внутренние заслуги, считаем, что нам самим будет легко. До чего же глупо! Вот если подумать: грешнику, виновному в пяти тягчайших злодеяниях, за одну молитву, за то, что он один раз произнесёт имя, обеспечена помощь будды. Кажется: почему бы и нам на это не надеяться? Однако кто творит худшие злодеяния, тот способен на это из-за того, что сердце его уже сейчас отважно, а значит, когда одумается, он тоже будет сильным. Ведь чтобы обрести свидетельство в единый миг, когда жизни приходит конец, – для этого нужна сила! А у таких, как мы, сердца изначально слабы, никчёмны, мы даже на тяжкие грехи не способны. И на истинное раскаяние тоже не способны, а потому и расцвести сердце наше не может. Мы глупы, безумны, темны, тупы, с нами иметь дело – всё равно что резать грязь.
Кто хочет, чтобы сердце его пробудилось до самой глубины и в этот раз он непременно продвинулся к возрождению, тот быстро отвращается от славы и корысти, отбрасывает тело и жизнь, истово трудится: вот к чему нужно постоянно стремиться. Если пловец даст отдых рукам, он утонет и погибнет. Кто бросился в огонь, если не истратит все силы, ничего не получит. И возрождение в краю Высшей Радости тоже таково. Нужно всем сердцем стараться, трудиться и ни в коем случае не лениться.
Если привязанность к миру ещё не исчерпана, нужно спокойно обдумать и разобрать состояние этого тела. Обычно это тело есть – и его нет, и к тому же оно – не та вещь, что остаётся надолго. И не такая вещь, что рождается-превращается вдруг. Во сне, в потоке рождений и смертей причины-связи сами собой согласуются и на время являют облик, в котором нам воздаётся за дела, – только и всего. Можно сказать, что тело подобно жилищу странника, снятому на одну ночь. К чему тут можно привязаться? А раз так, то «облик – не хозяин навсегда, дух – не дом навсегда», – так сказано.
Это тело – вот такое никчёмное, и всё же, смотря по тому, мудро или глупо наше сердце, тело может становиться нам и врагом, и мудрым другом. Как сказано в сутре, «у человека за один день бывает 800 миллионов 4 тысячи мыслей, и ни одну из них нельзя назвать безгрешным деянием». И за год, за два таких нет, и за всю жизнь таких тоже нет. С безначальных времён они накапливаются, и конца им опять-таки нет. Эти грехи, как тень, следуют за телом, и даже те, кто родился на высшем небе без мысли и без безмыслия, не отдаляются от них, и когда воздаяние исчерпается, неизбежно с этими грехами отправятся снова на три знакомые дурные дороги.
Грехи эти называют глубокими – почему? Потому что каждый дорожит своим телом. Тело – корень и исток грехов, враг для сердца, но, однажды родившись, тело и сердце истово любят друг друга. Потом, когда жизнь исчерпается, тотчас тело бросят в горах, оно понапрасну станет пищей для зверей и птиц, сердце же одно отправится на Тёмную дорогу и будет тогда досадовать и каяться: что же я, думаю о теле, а оно со мной не осталось до конца! Совершив всевозможные грехи, с какой горечью смотрю я на них!.. Но что тогда со всем этим поделаешь?
В «Смешанных сутрах агамы» приводится такое сравнение: у человека в доме был слуга. Всё, что он делал, господину было по сердцу, ни в чём он не плошал. Хозяин и слуга всецело полагались друг на друга, хозяин слугу с утра до вечера жалел и опекал. Чего бы тот ни пожелал, начиная с одежды и еды, вплоть до пустых увеселений и шуток – всё ему разрешалось. Будто бы он и не был слугой: ни в чём его сердце не знало отказа. И при этом слуга много лет, как враг, строил козни, служа хозяину, и понимал ли он решимость хозяина? В итоге слуга выбрал время, внезапно убил хозяина и исчез. Слуга этот – наше тело. Хозяин – наше сердце. По глупости сердца мы не понимаем, что тело наш враг, теряем благо, унаследованное из прошлых жизней, попадаем в дурные пределы.

В древние времена почитаемый Маудгальяяна шёл по широкому полю, а там страшный на вид демон бил молотом по белым иссохшим костям. Маудгальяяна удивился и спросил, а демон ответил:
– Это тело моей прежней жизни. Пока я был жив, я получил это тело, и потому, желая вещей, жалея вещей, совершил множество грехов, и теперь получил тело голодного духа. Страдая, я злюсь и досадую на это тело, вот и прихожу сюда всякий раз и бью его.
Выслушав, Маудгальяяна пошёл дальше, а в другом месте несказанно прекрасный небожитель явился и осыпал цветами мёртвое тело. Маудгальяяна снова спросил, и небожитель ответил:
– Это как раз моё прежнее тело. В этом теле я накопил заслуги, и поэтому теперь возродился на небе, получаю всевозможные радости, и чтобы воздать за это, прихожу сюда и подношу ему дары.

Итак, всецело досадовать на тело не нужно. Смотря по тому, следует ли оно благу или злу, оно может стать великим мудрым другом. Общинный старейшина Какутё: из молельни Тосоцу обрёл свидетельство, созерцая лунный круг. В записи его обета говорится: «Даже если получу чудесное тело из багряного золота, поклонюсь прежним своим костям в жёлтой земле». Воистину, для людей, кто помышляет о Пути, это тело само по себе – не то, что следует чтить и чему радоваться. Они понимают основы, не щадят тела и жизни ради Пути Будды, и даже если не совершают покаяния ни на уровне основы, ни на уровне дел, даже если не исчерпывают до конца трудных деяний на шести переправах, всё равно обретают заслуги, ведущие к переправе.


Отшельник Синкайбо: в миру носил имя Тайра-но Мунэтика 平宗親, даты жизни неизвестны. Его приёмным отцом был министр Ясима 八島の大臣, он же Тайра-но Мунэмори 平宗盛, один из сыновей Киёмори (см. выше рассказ 2–6); сестрой Мунэтики и тёткой Синкайбо: была государыня Кэнрэймон-ин建礼門院, супруга государя Такакуры, о которой говорится ниже. Мунэтика в юные годы числился наместником края Ава 阿波 (когда родичами Тайра, в том числе невзрослыми, были заняты все руководящие должности), принял монашество около 1185 г., когда род Тайра потерпел поражение в междоусобной войне с родом Минамото. Родная семья Мунэтики состояла в родстве с Минамото. Об отшельнике Буссё:бо: 仏性坊 ничего не известно. На горе Ко:я находились главные храмы школы Сингон и селились подвижники «таинств»; там разрабатывали и «тайную» версию амидаистского учения.
Отшельник Дайбуцу 大仏 – Тё:гэн 重源 (1121–1206), прозвище получил за то, что собирал средства на восстановление храмов города Нара, сожжённых войсками Тайра в пору междоусобицы, и в частности, на починку знаменитой статуи Большого будды, Дайбуцу. В Китае Тёгэн побывал несколько раз; вероятно, Синкай сопровождал его в 1199 г. «Связанный общей судьбой» – таёри-ни цукитэ, имевший причины подвижничать вместе с ним. «Изголовье из трав» – поэтический образ временного пристанища (восходит к «Исэ-моногатари», 83). О каких местах странствий Синкайбо: идёт речь (Эйсука, Акуро, Цукару), не ясно, но они упоминаются и в историях других странствующих монахов XII–XIII в., в том числе поэта Сайгё:; возможно, как и Цубо-но исибуми, эти названия отсылают к дальнему северо-востоку острова Хонсю:.
«Облик – не хозяин навсегда…» – цитата из «Сутры о человеколюбивых государях» («Нинно:-кё:», TСД 8, № 245, 830b). Источник следующей цитаты («У человека за один день…») неизвестен. Сравнение тела и сердца с господином и слугой восходит к 5-му разделу «Смешанных сутр агамы» («Дзо: агон-кё:»).
Рассказ о встрече Маудгальяяны (ученика Будды) с демоном и небожителем восходит к «Сутре притч государя Ашоки, проповеданных Чтимым богами» (天尊説阿育王譬喩經, «Тэнсон сэцу Аикуо: хию-кё:», ТСД 50, № 2044), входит также «Хяку иннэнсю:», «Хэйдзи-моногатари» и в пьесу «Ямамба».
Какутё: 覚超 (960–1034) – наставник школы Тэндай, ученик Гэнсина; цитируется его сочинение «Госо:кайсин-сики»五相戒身私記.

Via

Snow

Из сборника "Маска для Януса", 1989 г.

СДЕЛКА

Возвращаясь с работы, Алеев с неудовольствием обнаружил, что лифт не работает. Это было обычно, но неприятно: он устал. Поднявшись к себе на шестой этаж, он порядком запыхался – словно что-то его торопило; только поворачивая ключ в двери, он сообразил, в чём дело: со двора было видно, что в окне теплится свет. «Может быть, вернулась Светлана», – подумалось Алееву, но её плаща на вешалке не оказалось. Решив, что сам забыл погасить электричество утром, и мысленно обругав себя, Алеев вошёл в комнату и застыл на пороге: в кресле напротив его стола сидел совершенно незнакомый молодой человек лет тридцати. Джинсы, чёрная водолазка под серым пиджаком, довольно приятное интеллигентное лицо, рядом с креслом – чёрный «дипломат».
– Добрый вечер, Иван Александрович, – сказал молодой человек, вежливо приподнимаясь.
– Добрый вечер, – автоматически отозвался Алеев. – Прошу прощения, как вы сюда попали?
Похоже, что молодой человек несколько смутился:
– Вы забыли утром запереть дверь, – неуверенно произнёс он.
Алеев твёрдо помнил, что дверь он запирал; незваный гость казался всё более подозрительным.
– Не волнуйтесь, я не грабитель, – успокоил его незнакомец. – Разве я похож на вора?
– Да чёрт его знает, какой сейчас вор пошёл, – пожал плечами Алеев, соображая, справится ли он в случае чего с этим парнем, впрочем, действительно не очень напоминающим вора.
Его слова почему-то очень развеселили молодого человека, он широко улыбнулся:
– Пожалуй, но всё-таки я не вор, так что не стоит беспокоиться.
– А, вы от Светланы, – поморщился Алеев, – у неё же остался ключ.
– К сожалению, нет, Иван Александрович, – покачал головою гость. – Я, так сказать, торговый агент. Вроде прежних старьёвщиков – хожу по квартирам, продаю, покупаю…
– Кооператор?
– Не совсем, скорее, от централизованной организации.
– И чем же вы торгуете?
– А, всякой всячиной, – махнул рукою посетитель. – Но вы, наверное, голодны – извините.
– Да, вообще-то я хочу есть, – ухватился за повод отделаться от незваного пришельца Алеев и внезапно обнаружил, что есть ему совершенно не хочется. Взглянув на часы (19.09), он убедился, что обедал уже давно…
– Садитесь, садитесь, пожалуйста, – если желаете – покушайте, но думаю, что не так уж хотите.
– Вы довольно навязчивы, – нахмурился Алеев, – Что вас, собственно, интересует? Какую всякую всячину вы собираетесь предложить – или купить?
Молодой человек замялся:
– Дело в том, что скупку мы производим достаточно специализированно. Я, собственно, хотел предложить вам продать душу.
«Шутник? Псих? Вербовщик?» – быстро предположил про себя Иван Александрович, но вслух только спросил:
– Что вы имеете в виду?
– Да то и имею, буквально, товарищ Алеев. И я совсем не шутник, это моя работа.
– То есть хотите сказать, что вы дьявол?
– Что вы, куда мне до него, я только агент. Но ведомство то самое.
– Вы что, из ор…
– Помилуйте, как мне надоели эти читатели современных журналов, – поморщился в свою очередь посетитель. – К кому ни сунься, все про ЧК или там КГБ. Да нет, я из ада, вот и всё. Покупаю души. Живые, естественно. Оплата по договорённости.
– А документы у вас есть? – подозрительно посмотрел на помешанного шутника хозяин.
– Когда Посланник Господень Мохаммед пришёл проповедовать одному народу, – назидательно заметил молодой человек, – там к нему тоже приставали: соверши чудо! Он, между прочим, ответил: «Вот вы, грешные твари, вот небо над вами, и оно на вас не падает – разве это не чудо?» Но, если угодно, могу показать какие-нибудь фокусы…
Он взглянул на стол, и там появилась дымящаяся чашка кофе, а другая возникла у него же в руке.
«Гипноз?» – предположил Алеев, но подсел к столу и отхлебнул. Кофе был крепкий и вкусный.
– Хорошо ещё, что не приняли меня за отравителя, – засмеялся молодой человек. – Ещё что-нибудь?
– Ладно, верю, – махнул рукою Алеев. – Пусть – чёртов агент, почему бы и нет? Но если уж заключать сделку, то честно предупреждаю: учтите, что я не крещён, не обрезан и так далее, да и вообще порядочный грешник, так что покупать мою душу, может быть, и не стоит.
– Вероисповедание меня не интересует, – отмахнулся в ответ агент. – Думаете, Фауст был до поры до времени таким уж праведником? Сделка – акт свободного волеизъявления с вашей стороны. Объяснять её необходимость или, наоборот, обходимость не входит в мои обязанности. Назовите цену, скажите «да» или «нет». Никаких, разумеется, кровавых расписок, – он похлопал рукою по «дипломату», – со мною магнитофон, всё фиксируется. Условия и факт сделки не подлежат оглашению с обеих сторон.
– Занятно, – улыбнулся Алеев, потягивая кофе, – я мог бы подумать, что вы – шантажист и собираетесь пугать меня разоблачениями, как человека, опутанного предрассудками.
– Вы же понимаете, что это не так, – пожал плечами гость. – Я же даже не спрашиваю, верите ли Вы в Бога или Дьявола вообще. Любое, самое подозрительное начальство сочло бы нашу беседу за невинный розыгрыш. Но ваше о ней всё равно не узнает, за это я уже поручился. Итак?
– А что вы можете предложить?
– Ну, прежде всего, бутерброд, – засмеялся молодой человек. – В оплату он не входит, угощение за счёт фирмы, к кофе – в самый раз.
И действительно, Алеев обнаружил у себя в левой руке довольно толстый бутерброд с сыром.
– А что касается цены – всё, кроме невозможного. Я не вправе изменять личные чувства третьих лиц радикально – например, извините, сделать так, чтобы ваша жена снова полюбила вас, хотя просто вернуть её сюда – пара пустяков. Не могу дать вам право и возможность во мгновение ока взорвать земной шар – сами понимаете, сокращение рынка, да и это самое… преступление против человечности. Не в состоянии, естественно, сделать вас Богом или Дьяволом; ещё несколько оговорок, а прочее – к вашим услугам. Власть, хоть императорская. Богатство, хоть рокфеллерское. Красота, сила, слава. Устранение неугодных вам лиц, – но не советовал бы, совесть замучит. Знания – человеческие. Образ мыслей. В какой-то мере – тоже, понятно, ограниченной, – вера, в самом широком смысле. Любые личные качества, и т.д.
– Хотел бы я знать, что предпочитают чаще всего? – полюбопытствовал хозяин.
– Не могу сказать – это будет подсказкой, по крайней мере сможет оказаться; запрещено уставом фирмы. Выбирайте сами. Да, кстати, чуть не забыл – сами понимаете, бессмертие в счёт не идёт. Здоровье, неуязвимость – это пожалуйста, но бессмертие – при подобной сделке абсурд.
– Пожалуй, вы правы. И сколько времени на размышление?
– Времени мало. Правы те, кто утверждает, будто уже наступила апокалиптическая пора, о которой сказано, что «времени больше не будет». Будьте добры ответить прямо сейчас. Да или нет, а если «да» – то чего изволите?
Иван Александрович задумался:
– Почему бы и нет, в самом-то деле? Не такой уж я праведник. Я задам вам три вопроса, вы искренне ответите на них, и по рукам.
– Браво! – воскликнул молодой человек. – Вроде Фауста, выбрали знание. Очень приятно, я так и думал. Прошу! Ничего неучтивого вы ведь себе не позволите – сделка должна быть чистой, иначе она теряет смысл.
Он закинул ногу на ногу и откинулся в кресле. Да, симпатичное лицо, живое, смуглое, совсем не демоническое. Может, вольнонаёмный? Да и терять вроде как нечего – в конце концов он, Алеев, материалист и не слишком верит… Даже если это всё-таки сумасшедший экстрасенс, то всё равно интересно, что он скажет.
– Итак, первый вопрос, – торжественно объявил Иван Александрович, – а может быть, заодно и второй будет. На кой чёрт… то есть зачем вы вообще покупаете души?
Гость прищурился, улыбка исчезла с его лица, уступив место искреннему уважению.
– Великолепно! – воскликнул он. – И оригинально.
– Садизм? Вербовка собственного воинства? Закон природы, так сказать, психическая потребность? – нетерпеливо переспросил Алеев.
– Так, это я даже не засчитываю за вопросы – просто предположения. Но даже подтверждение какого-нибудь из них было бы засчитано за мой ответ, учтите. Впрочем, вы понимаете, что лгать я вам не стану, –¬ не то вылечу со службы… хотя не исключено, что, сказав правду, тоже вылечу… Итак, первая, расширительно говоря, христианская гипотеза – абсолютно неверна. Мы – точнее, наше руководство, о себе и не говорю, – никоим образом не находим удовольствия в чьих-то вечных муках. Забавно, что многие ваши предшественники были абсолютно убеждены в обратном, однако охотно торговались. Второе, столь же условно зороастрийское – тоже неверно. Хотя, кстати, более последовательно: христианам всегда трудно было решить, кто же будет обрабатывать грешников в аду после Страшного Суда и гибели чертей, хотя человечество давно могло бы убедиться, что вполне способно на самообслуживание. Третье… В какой-то мере истинно. Библию вы, конечно, читали, но в ней о Дьяволе действительно мало и невнятно. Разрешите напомнить вам Коран. За что, собственно, Сатана был низвергнут с неба? По сведениями весьма компетентной личности, Пророка Мохаммеда: когда господь сотворил Адама, то по вышней воле все ангелы, кроме Сатаны, или Иблиса, поклонились тому. Только Иблис выдвинул два возражения. Первое – чисто формально: человек-де создан из земли, а он, ангел – из высшей стихии, огня. Второе – гораздо более благочестивое и гораздо более опасное, мусульманские идеологи были очень рады узнать, из чьих уст оно исходило: твари, сказал Иблис, подобает поклоняться лишь Творцу, но не другой твари. Очень праведно, по-моему, – недаром на земле было столько сектантов, разделяющих подобное мнение. Как бы то ни было, Господь рек: «За противоречие воле Моей низвергаю тебя в ад и даю власть до срока». Так записано в Коране и Сунне. В целом – верно, хотя и слегка аллегорично; но аллегория удобная и даёт возможность конкретного ответа на ваш вопрос. В раю, как известно, гораздо лучше, чем у нас или у вас; Сатане, естественно, хочется туда вернуться, но при этом не потерять лицо. Вся наша деятельность, включая и торг за души, – своего рода система тестирования: мой патрон ищет человека, которому он мог бы поклониться, как Богу. Пока никто этого испытания не выдержал. Большинство – мы берём данный тест – просят чего-либо из перечисленного мною в начале нашей беседы, в чём нуждается человек, но никак не Бог. Некоторые, вроде Кэтлин О’Шэй и иных святых, просят за других – но бог вообще ничего не просит у Сатаны, так что и они не в счёт. Затем – философы и гордецы, убеждённые, что они-то и есть тот самый сверхчеловек, тем более, что охотно доказывают, будто они не творение Божие, а продукт эволюции или что-нибудь вроде. Эти стоят гораздо дороже остальных; более того, их совершенно не пугают адские муки, в которые они не верят или презирают. Но, как ни крути, и эти невольно сознают над собою нечто высшее – долг, идею, философию, природу и т.д. и т.п., в общем, суррогаты Высшей Инстанции. Они зачастую полагают себя выше любого, существующего или несуществующего, по их вере, дьявола, но непроизвольно ставят себя ниже чего-то ещё. Это тоже не тот, кого мы ищем, не та тварь, что сравнилась с Творцом. Александр Македонский, римский кесарь, Иисус Христос или Будда – всё равно они чем-то да ограничены, и притом сверху – даже даосы или последователи Кришны – имеют цель, каковой у Бога, скажу вам по секрету, нет и быть не может. Вот целые армии служащих Сатаны и скитаются по свету в поисках человека богоравного, не ограниченного ни Богом, ни миром, ни самим собою и своими идеями хотя бы с собственной точки зрения и самоощущения. Увы, пока – тщетно! Мы не имеем права терять надежду, потому что Сатана не теряет её; но это последнее, честно говоря, – единственная причина первого. Так что и у самого Дьявола есть то, что вы назвали «психической потребностью», а это, между прочим, едва ли не единственное, что ограничивает его самого. Я ответил на ваш вопрос?
– Да, – медленно произнёс Алеев, – пожалуй, да. Очень интересно, игра стоит свеч. Хорошо, я задам второй: что есть Истина? –¬ он лукаво сощурился.
Молодой человек (?) покачал головой:
– Протестую. Вопрос тождествен вопросу «Что есть Бог», то есть предполагает или ложь – против условий нашей сделки, – или попытку описания… упрощённо говоря, бесконечности конечным конечному. Ни я не смогу ответить, ни вы не сумеете понять. Не засчитывается.
– Да, Иисус Назареянин, если он существовал, был прав – жаль, что он не сказал своему судье того же, что вы мне.
– Думаю, на Пилата это не произвело бы впечатления – в конце концов, в отличие от вас, это был военный чиновник, а не философ. Не понял бы такой формулировки так же, как не понял молчания Иисуса. Заметьте, я не утверждаю, что Иисус это знал или вообще, как вы выразились, существовал, – я принимаю смоделированную вами ситуацию.
– И провоцируете вопрос – нехорошо! – укоризненно заметил Иван Александрович.
– Замеченная провоцируемым (но, между прочим, в данном случае не провокатором) провокация не является таковой, – немедленно откликнулся агент.
– Вы софист!
– Благодарю, мне это уже говорили. Работа такая. Но время дорого, я жду вопроса.
– Хорошо, однако на вопрос полегче извольте ответить, не снисходя до уровня моего понимания: в чём смысл жизни?
Пришелец помедлил; «Ага, попался!» – злорадно подумал Алеев.
– Жизни вообще или вашей? Это две разные вещи.
– Но один вопрос.
– Пожалуйста, хотя это не совсем по правилам. Смысл существования чего-либо (или кого-либо) – в том, что без этого объекта мир оказался бы иным, чем он есть. Этого достаточно, вы сами объявили меня софистом; к тому же это правда. Смысл же вашего существования... – тут молодой служащий задумался, – Вашего прошедшего существования – в этой нашей встрече, вашего будущего – в её результатах. Я сказал. – Он скрестил руки на груди
– Нельзя признать, чтобы очень уж внятно… ну да я вам причинил некоторое затруднение, чем и готов удовлетвориться.
– А ещё некоторые считают садистами – НАС…, – как бы про себя не без ехидства заметил агент.
Алеев почувствовал, что изрядно устал, хотя прежде утомление вроде бы улетучилось; ему было не по себе, и в то же время его начинало наполнять какое-то безразличие. Собственно, можно спросить, вернётся ли когда-нибудь Светлана… нет, слишком мелко, недостойно предыдущего; ну, или, скажем, будет ли война?..
– Прогнозами не занимаюсь, – откликнулся на его мысли гость. – Пророчества – не в моей компетенции. Кстати, если вы считаете это предлогом для расторжения сделки, то не забывайте, что две трети вашей души уже проданы, а расчленённые души… немногим это по вкусу; я не возражаю, но некоторые даже сходят с ума, а мне не хотелось бы, чтобы остаток ваших дней отравила подобная неприятность.
Тон его показался Ивану Александровичу почти угрожающим, но раздражения не возникло – хотелось только поскорее покончить со всем этим. Хотя бы шуткой.
– Хорошо, третий и последний: почему, раз вы не пророк, решили, что я буду честно молчать, согласно договору, об этой нашей сделке, а не сделаю её достоянием гласности?
Посланец Дьявола снял ногу с другой и потянулся:
– Во-первых, вы честный человек; во-вторых, вам никто не поверит, в лучшем случае сочтут за художественный вымысел; наконец – говорю по опыту – разглашения подобных сделок ещё ни разу в истории не повлияли сколько-нибудь серьёзно на заключение последующих, а иногда даже повышали шансы найти то, что нам нужно, из-за роста потребностей каждого нового клиента. Ответ исчерпывающий?
– Признаю, – устало махнул рукою Алеев, – ваша взяла. Кофе не предлагаю – у вас там, кажется, нет продовольственной проблемы…
– Как сказать, – пожал плечами агент, выключая магнитофон в чемоданчике, – то, что вы пили и ели, – тоже синтетика, только получше вашей. Я оставил бы вам некоторый запас, но это может потом показаться неприятным – я исчезну, а утром вам придёт в голову, будто вы продали собственную душу за несколько килограмм кофе и мяса. Мне не хотелось бы, чтобы вы хоть на минуту так нехорошо о себе подумали. Прощайте!
Он не исчез, а направился, вполне по-человечески, к дверям, но на пороге вдруг обернулся:
– Надеюсь, главное для вас вы поняли, Иван Александрович? Ад – это вовсе не то, чем его обычно считают. Это большое исследовательское учреждение (там и стихиями, по поводу первого возражения Иблиса Господу, занимаются, а не только психологией, социологией и тому подобным), но никаких грешных душ там, разумеется, не содержат. Куда их все деть и что с ними делать? Впрочем, я превысил свои полномочия, хотя это так же ничего не изменит в работе, как и ваше предполагаемое нарушение тайны сделки. Тем более, что СЕЙЧАС я уже не обязан был говорить вам правду и ничего кроме правды. Будьте здоровы!
Он открыл замок пальцем и захлопнул дверь; послышался шум лифта.
«Интересно, он ли его починил или за это время приходил электрик?» – лениво подумал Алеев, взглянув на часы. Семь часов девять минут вечера – ровно столько же, сколько показывали стрелки в момент его возвращения с работы.
«А кофе, – успел подумать Иван Александрович, зевая, – хоть и вкусный, но действительно не натуральный – спать-то как хочется… Завтра можно будет считать всё это сном… или перепечатать и послать в «Науку и религию» в виде художественного рассказа…


Via

Snow

Иногда в «Пробуждении сердца» Тё:мэй пускается в длинные рассуждения и к основному рассказу добавляет другие истории: пересказывает их или просто упоминает, если они хорошо известны.

7–4 (79). О том, как дама из Камо хранила четыре знака: «Природа будды всегда пребывает [в нас]» – и возродилась в Чистой земле
В недавнюю пору жила женщина: она слагала песни и прозывалась «дамой из Камо». Так случилось, что она стала знаменита. Она доводилась внучкой Камо-но Хо:кэн, служила в свите канцлера Нидзё:. Потом она стала монахиней, имя её было Мё:.
Она глубоко помышляла о Пути, но ни в чём особенно не усердствовала. Только весь век повторяла четыре слова: «Природа будды пребывает всегда» – когда стояла или сидела, вставала или ложилась – и в конце жизни, как и хотела, достигла возрождения в Чистой земле. Так можно прочитать в предании о ней.
Слова эти – самая сердцевина «Сутры о нирване», они воистину верны, однако, кажется, далеки от того, чтобы побуждать к возрождению в краю Высшей Радости. И всё же, следуя привычке, усвоенной в прошлых жизнях, и обращая заслуги, та женщина достигла цели, а низким глупцам незачем спорить об этом.

Вот ещё одно предание. В старину в краю Янчжоу говорили: кто услышит слова «пребывает вечно», тот никогда не сойдёт на дурные пути. Некий мирянин усомнился в этих словах и возразил:
– «Сутру о нирване» слышали все и каждый, но кто совершил тяжкие грехи, тому трудно избежать последствий. Нечего и говорить о людях, чьего слуха достигли всего два слова! Нельзя этого принять!
Потом жизнь этого мирянина подошла к концу, и когда его призвали на суд царя Эмма, царские слуги ему этого не забыли:
– Ты клеветал на Великую колесницу и должен быть сейчас же брошен в подземное узилище! – так они постановили.
Мирянин услышал это и сказал:
– Если я повинен во грехе клеветы, то причина – в сутре. Но раз так, то, получается, благая сила тех её двух слов ничего не стоит?
Тут в пустоте засиял свет, и из сияния раздался голос. Он прочёл:
– Есть вера или нет – всякий, кто услышит слова «пребывает вечно», не низойдёт в дурные миры, а немедля возродится в стране, откуда нет возврата!
Слуги царя Эмма выслушали это с верой и почтением и отпустили грешника – так рассказывают.

Итак, и «Сутра о Цветке Закона», и «Сутра о Нирване», верят в них или нет, чудесны, как чудесен Закон, и когда их слова улавливает слух, когда их произносят уста – не важно, имеет человек мудрость или не имеет, – всех нас эти деяния ведут к Чистой земле. Так, даже если не различаешь именно сандала, всё равно благоуханием пропитаешься глубоко, даже если не знаешь свойств клинка, не может быть, чтобы ты не смог что-то им разрезать.
И ещё во многих преданиях, наших и китайских, если люди – даже те, чьё подвижничество скудно, – истово и всецело обращают заслуги, то все их желания исполняются. Кто-то наводит мост, строит дорогу, правит лодкой, раздаёт милостыню ¬– со всяким, кто с радостью следует за Буддой, бывает так.
Ведь любые дела живых существ – начиная с уловления слухом, побуждения сердца, накопления заслуг и вплоть до обретения свидетельства – все основаны на привычках, унаследованных из прежних жизней, ибо не всем мило одно и то же. Так Васумитра сходилась с мужчинами, царевич Джета любил выпить, Субхути-Небожитель любил наряжаться, а бхикшу Амогхараджа имел редкостно неприглядный вид. Казалось, все они отвернулись от заповедей и уставов, но почитаемого Шакьямуни это не печалило – нужно это понять!
Таковы же правила обращения и у будды Амиды. Известно: он дал великие и широкие клятвы-обеты и призвал всех живых постепенно двигаться к нему – с тем наследием прежних жизней, с теми привязанностями и с той решимостью, у кого какие есть. Это ведь он устроил в краю Высшей Радости девять уровней, и начиная с мудрых подвижников, накопивших заслуги, и вплоть до грешников, свершивших десять злодеяний и пять тягчайших грехов, Амида никого не отвергает. Поставив во главу всему молитву и чтение сутр, он принимает любые дела, даже пустые игры и шутки, если только люди обращают заслуги от них на возрождение.
А сейчас, когда подвижники нашего века ссорятся между собой из-за того, кто как подвижничает, чья мудрость глубока или мелка, часто они собственные пристрастия распространяют на всех, отворачиваются от сути учения Будды, отдаляются от сердцевины деяний, ведущих к западной стороне, пытаются среди этих деяний навести единообразие, проводят границы среди того, на что всем следовало бы равно надеяться и чем дорожить сообща. Думаю, нет в том пользы для глупых сердец!
Вообще обычай глупцов таков, что им даже собственное сердце не по сердцу. Что уж и говорить о сердцах других! Вот они и судят только по себе, о себе радеют – а должны бы, пока не явился за ними смертоносный демон непостоянства, усердствовать в делах, ведущих прочь из этого мира! А они проводят время с теми, кто погряз в бесполезных сомнениях, любят досужие споры, и думается, это нехорошо.

История «дамы из Камо» 賀茂の女, Камо-но онна, восходит к сочинению Ооэ-но Масафусы «Продолжение преданий нашей страны о возрождении» («Дзоку Хонтё: о:дзё:дэн», начало XII в., рассказ 41), где монашеское имя женщины – Эммё: 縁妙. На это «предание» и ссылается Тё:мэй. Камо-но Хо:кэн, он же Ясунори 賀茂保憲 (917–977) известен как знаток Тёмного и Светлого начал, о нём у нас были рассказы тут и тут. Канцлер Нидзё: – Фудзивара-но Норимити 藤原教通 (996–1075), канцлер при государе Госандзё в 1068–1076 гг.
Слова «природа будды пребывает [в нас] всегда» 常住仏性, дзё:дзю: буссё:, – краткий вывод из двух строк «Сутры о нирване»: «Во всех живых существах есть природа будды. Татхагата [= будда] пребывает вечно и не меняется» 一切衆生悉有佛性。如來常住無有變易. Выражение «привычка, приобретённая в прошлых жизнях» 宿習, сюкудзю, можно понять двояко: 1) женщина в прошлых жизнях накопила достаточно заслуг, и теперь, ничего особенного не делая, обратила те заслуги к возрождению; 2) завязав в прошлых жизнях связь с «Сутрой о нирване», женщина поддерживала эту связь и в нынешней жизни, то есть накапливала заслуги и обращала их к той же цели возрождения; я считаю более подходящим второе толкование.
Янчжоу – современная провинция Цзянсу. На посмертном суде мирянин указывает на «парадокс клеветника» (вариант широко известного «парадокса лжеца»): я ведь слышал те самые слова, силу которых отрицал (а иначе мне нечего было бы отрицать), значит, если меня накажут за непочтение к сутре, то её сила в моём случае не подействует, то есть я не «клеветал», а говорил правду? Слова, звучащие из пустоты, отсылают к другим строкам той же «Сутры о нирване»: «…или услышат голос, произносящий два слова: “пребывает вечно”; если единожды он достигнет их слуха, то они тотчас возродятся наверху небес» 或聞常住二字音聲。若一經耳即生天上.
Ниже Тё:мэй вспоминает имена современников Будды, известных по многим преданиям: все они грешники, но известно, что их деяния обернулись не злом, а благом для них самих и их ближних. Красота куртизанкаи Васумитры 和須蜜多 (Васюмитта) привела многих влюблённых мужчин на Путь Будды. Царевич Джета 祇陀太子 (Гида-тайси) отдал свой сад Будде и его общине, в честь него называется в Японии знаменитый храм Гион 祇園. Субхути по прозвищу Небожитель 天須菩提 (Тэн-Сюбодай), сын богатых родителей, носил роскошные одеяния даже после принятия монашества, что не мешало ему быть одним из лучших учеников Будды, – как и Амогхарадже 面王 (Мэнно:), который, наоборот, одевался в лохмотья и не стеснялся этого.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Оказов И. (Гаспаров В.М.), Королевич-Кряковские М. и М. Художественный салон «Общей тетради». – М.: OOO «Буки Веди», 2022 г.- 80 стр.

У нас вышла ещё одна книжка, необычная: в ней собраны рисунки (схемы или как их назвать) из «Общей тетради» и подписи к ним. Примерно в том же духе, что «Гамлет», но на разные темы – от Древней Греции до Японии. Книга целиком выложена на сайт Оказова.

Выглядит это примерно так:

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Рождество Зевесово
Чудо Матери Богов о ладье

Этот выпуск альманаха выходит к празднику великой Матери Богов. Ее звали Рея, а иные говорят: Кибела, она была в венце в виде зубчатой стены, ездила на львиной колеснице, а сама была большая и добрая. Богов она народила своему очень злому мужу по имени Сатурн: он боялся, что дети его убьют, и поэтому каждого новорожденного хватал и проглатывал, даже не жуя. Матери Богов стало их жалко, и самого младшего, по имени Зевс, она от него спрятала, а Сатурну вместо него дала проглотить камень; тот и не заметил. Это и нарисовано на первой картинке: маленький Зевс держится за Реину юбку и очень рад, что остался жив, а в руке у него пучок молний, которыми он потом убьет-таки Сатурна. Когда Сатурна убили, а неразжеванные боги вышли из него и стали править сами, то они сказали Матери Богов большое спасибо и отпустили ее на заслуженный отдых в страну Фригию. Там стояла ее большая статуя. Однажды эту статую повезли за море на корабле в город Рим, чтобы Рим от этого побеждал во всех войнах. Но у самого берега корабль встал на мель. А в Риме тогда жила одна девушка по имени Клавдия; она носила прическу более модную, чем все, поэтому о ней говорили, будто она плохо ведет себя, а она была совсем не виновата. Она вышла на берег и сказала: «Если я невинна, то пусть я сдвину корабль с мели!» – накинула на корабль свой пояс и вправду сдвинула его с мели и привела в Рим. Это ее пожалела добрая Мать Богов. Это чудо и нарисовано на второй картинке.

Хостинг картинок yapx.ru
Соловей
Соловей – это тот длинный треугольничек, который поместился на прямой линии, изображающей ветку дерева, в верхней части рисунка. А пониже этой ветки изображены три человеческие фигуры – одна из треугольников, другая из квадратов, а третья из кругов. Это три японца, и все три очень знаменитые. Дело в том, что здесь изображена поучительная притча из японской средней истории. Левого японца звали Нобунага, а что он сделал великого, я не помню. Среднего звали Хидэёси, и он одержал много великих побед. А правого звали Иэясу Токугава, и он основал династию, которая правила Японией триста пятьдесят лет: дело его, стало быть, оказалось самое прочное. Так вот, однажды этим трем друзьям захотелось послушать соловья, а соловей молчал. Тогда Нобунага сказал: «Если соловей не хочет петь, я его убиваю». Хидэёси сказал: «А я его заставляю петь». Иэясу сказал: «А я жду». Что сказал сам соловей, осталось неизвестным. Из всего этого следует, что если уметь ждать, то всегда дождешься, а если торопить события, то получится что-нибудь не то или вовсе ничего не получится. Потому-то на рисунке Иэясу такой довольный и круглый, а двое других один другого угловатее. Чтобы это получилось выразительнее, наши братья Королевич-Кряковские, Михаил и Мисаил, рисовали эту картинку вместе: один делал округлое, другой угловатое. От этого, может быть, рисунок и получился не таким стилистически единым, как привык видеть наш читатель.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Тем временем прошла ежегодная большая конференция японоведов, ее теперь выкладывают вот тут: https://www.youtube.com/user/SutepanRodin. На этом канале у Степана Родина есть ещё много всякого интересного.
А на конференции среди прочего я на докладе Дианы Кикнадзе увидела ту картинку, что в начале этого поста (она из «Жизнеописания Хо:нэна»): к лодке с монахами приближается лодочка с весёлыми девицами. Такой мотив много где встречается, в том числе и у Тё:мэя в «Пробуждении сердца».

О том как дева веселья возле пристани в Муро пропела песню и завязала связь с досточтимым
В недавнюю пору жил человек по прозвищу Странник – Младший военачальник. По делам он был в краю Харима и на ночь остановился у пристани, что зовётся Муро; луна в ясном небе была прекрасна, и девы веселья наперебой пели песни. Как жалок их вид! – глядел странник, и тут одна из лодок с девицами подошла к его лодке, и его лодочник крикнул девице:
– Нет! Это лодка почтенного монаха! Хочешь смутить его помыслы?
– Я вижу, – ответила девица. – Ну и что? Что за предрассудки!
Ударила в барабанчик и запела:

Кураки-ёри
Кураки мити-ни дзо
Иринубэки
Харука-ни тэрасэ
Яма-но ха-но цуки


Из тьмы выходя,
Во тьму погружаясь, блуждаю
Зыбкими тропами.
Освети же мне путь, далекая
Луна над горной вершиной!

Повторила песню два или три раза, а потом сказала:
– В этом грешном теле я, должно быть, получаю положенное воздаяние. Но неужто вся жизнь в этом мире для меня пройдёт, как во сне? Непременно спасите меня! Всем сердцем я завязываю связь с вами!
И отплыла прочь.
¬– Нежданно это было так трогательно, я прослезился, – так странник потом рассказывал.


Хостинг картинок yapx.ru

Другую похожую историю мы в своё время рассказывали, а самый известный извод этого сюжета – пьеса театра Но: «Эгути».

В рассказе у Тё:мэя Странник – младший военачальник 少将聖, Сё:сё:-хидзири, – сын Минамото-но Масанобу 源雅信 (он же Масадзанэ, 920–993), в миру носил имя Токинобу 時叙 (даты жизни неизвестны). Песня, которую поёт девица, принадлежит знаменитой поэтессе Идзуми-сикибу 和泉式部 (конец X в. – начало XI в.), приведён перевод. Т.Л. Соколовой-Делюсиной). По преданию, песня сложена для того, чтобы «завязать связь» со знаменитым отшельником Сё:ку: и представляет собой переложение слов из главы VII «Лотосовой сутры» («Сравнение с призрачным городом») о странствии живого существа «из мрака во мрак» в кругу перерождений.

Via

Snow
Из "Избранного" 1987 г.

ВПЕРЕДИ
Когда я иду по улице, длинной, как язык удавленника, и серые заборы строятся с обеих сторон – почётный караул, но он поставлен не для меня – этот человек идёт впереди. Впрочем, сказать, что это человек или по крайней мере вполне человек, я не могу – больше всего он похож на заблудившуюся тень. Однако она не ищет хозяина, а идёт уверенно и твёрдо, оставляя беззвучные следы моих башмаков на влажной пыли. Он среднего роста и, как правило, широк в плечах; но фигуру его различить трудно, потому что весь он спрятан в серое, почти чёрное пальто шинельного покроя; две блестящие пуговицы на хлястике напоминают две вифлеемские звезды, и когда я вижу их, мне приходит в голову странная мысль, будто снова родился Христос или даже два. Я иду по серым улицам за этим человеком, и машины, велосипедисты, прохожие не мешают нам; я следую за ним по пятам, как наёмный телохранитель (или, быть может, убийца?), но мне неприемлемой представляется всякая мысль о плате – это странствие вдоль заборов само есть расплата – за то, что я совершил или написал.
Не думайте, что это не тяготит меня, – я хотел отстать от него, замедляя шаги, но его беззвучные ноги тоже замедляли свой часовой ход. Однажды, когда он, как обычно, шёл на двадцать шагов впереди меня, я свернул в переулок. Дома таращились жёлтыми окнами и чёрными занавешенными глазницами из-за заборов, под подошвами таял снег и за заборами кричали кошки. Его не было, и я почувствовал на миг облегчение, точнее сказать, лёгкость, какой не чувствовал никогда (говорят, нечто подобное бывает у эпилептиков. Хуже всего то, что я совершенно здоров). Но тут же странное беспокойство, худшее, чем когда-либо, подступило и начало швырять ссохшееся ядрышко моего мозга по огромной гулкой скорлупе опустевшего черепа; я бы не выдержал этого и трёх минут более. Мимо зашторенного за забором красной занавесью окна я взглянул вперёд. Он снова твёрдым, беззвучным шагом шёл впереди, с двумя блестящими, как глаза, пуговицами на хлястике.
Я не боюсь этого пути вдоль заборов, и не верьте, если я сказал, что самое страшное было – без него. Но когда он остановится и обернётся – всё кончится.

Via

Snow

Начало тут.
Итак, Дзо:га ушёл с горы Хиэй и поселился в То:номинэ, стал отшельником. Его историю мы дальше проследим по «Стародавним повестям», а потом добавим кое-то из других рассказов о нём.

…Трижды семь дней он от всего сердца трижды в день каялся во грехах, и во сне ему явились два великих учителя, Нань-юэ и Тянь-тай, и молвили:
– Хорошо! Сын Будды растит корни блага! – такой он увидел сон.
С этих пор он ещё усерднее подвижничал, не ленился.
(Эти китайские наставники – основатели школы Тяньтай, чью традицию в Японии продолжает Тэндай. Дзо:га из школы Тэндай ушёл, но великие учителя прошлого на него не гневаются.)

Хостинг картинок yapx.ru
(Кто-то из наставников беседует с Дзо:га в его хижине)

Между тем, в свете разошлась о Дзо:га громкая слава как о достойном отшельнике, и государь Рэйдзэй-ин призвал его, чтобы сделать своим монахом-хранителем. Дзога явился на зов, наговорил всяческих безумных вещей и сбежал. И так он всякий раз творил одни только безумства, и постепенно его перестали почитать.

Хостинг картинок yapx.ru
(От государя пришли уговаривать: пожалуйте ко двору!)

А когда ему было больше восьмидесяти лет, он, не страдая телом, свободный от всяких тревог, за десять с лишним дней понял, когда придёт его смертный срок, собрал учеников и объявил им:
– Я много лет хотел кое-что сделать, и сейчас исполню это. Теперь мне скоро предстоит покинуть этот мир и возродиться в краю Высшей Радости. И я очень рад!
Так он сказал, дал собравшимся ученикам наставления, устроил с ними прения, обсудил основы толкований.


Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га проповедует)

А когда приблизился час возрождения, стал с учениками слагать песни. Вот его собственная песня:

Мидзуха сасу
Ясоти амари-но
Ои-но нами
Курагэ-но коцу-ни
Аиникэру кана


Дожил до мягких зубов:
Восемьдесят с лишним лет!
Волны-морщины,
Костяк, как у медузы, –
Всё это я застал!



В свитке картинок к этому эпизоду нет, но в «Стародавних повестях», как и в «Пробуждении сердца», сказано, что перед смертью Дзо:га вспомнил о двух вещах, который в жизни никогда не делал, но хотел попробовать. Во-первых, сыграть в шашки го; во-вторых, станцевать «танец бабочек». Оба эти желания он исполнил, для танца вместо костюма с крыльями взял конский подседельник. А потом спокойно скончался и возродился в Чистой земле.

Вот ещё эпизод из «Пробуждения сердца»:

Хостинг картинок yapx.ru

Когда его учитель, общинный старейшина Дзиэ (он же Рё:гэн), отправился благодарить государя за новое назначение, Дзо:га затесался в первые ряды свитских: вместо меча сунул за пояс сушёного лосося, сел верхом на тощую корову, сказал: поскачу передовым! Ехал, смешно вертясь, и из зрителей не было никого, кто бы не удивился и не испугался. А он пропел:
– Тягостны слава и выгода! Только нищий им радуется!
И отъехал прочь. Общинный старейшина тоже не был обычным человеком, и когда Дзо:га сказал «поскачу передовым», на слух общинного старейшины это прозвучало иначе: «О горе! Мой учитель сойдёт на дурной путь!». Сидя в возке, учитель ответил:
– Это тоже ради пользы всех живых.



И ещё несколько картинок из той же книги:

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га беседует с богом святилища То:номинэ и узнаёт, что в прошлом тот жил в Индии, звался Вималакирти и был собеседником самого Будды)

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га проповедует, а с неба падают цветы)

Хостинг картинок yapx.ru
(Паломники на пути в То:номинэ)

И фрагменты покрупнее:

Хостинг картинок yapx.ru
(Бог святилища То:номинэ)

Хостинг картинок yapx.ru
(Типажи монахов)

Хостинг картинок yapx.ru
(Типажи слушателей проповеди).


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
«Записки о деяниях досточтимого Дзо:га с картинками» 増賀上人行業記絵巻, «Дзо:га-сё:нин гё:гё:ки-эмаки», в двух свитках. Дзо:га 増賀 (917–1003) – подвижник «Лотосовой сутры», ученик Рё:гэна 良源 (он же Дзиэ 慈恵, 912–985), 18-го главы школы Тэндай. Рассказы о Дзо:га есть в нескольких сборниках, в том числе и у Тё:мэя в «Пробуждении сердца» (1–5), в «Стародавних повестях» (12–33), а самый ранний рассказ, скорее всего, – в «Записках о могуществе Лотосовой сутры» (法華験記, «Хоккэ гэнки», XI в., № 82). Свиток с картинками на основе этих рассказов создан намного позже, в 1727 г. Текст принадлежит, как считается, коллективу авторов во главе с самим канцлером Коноэ Иэхиро (1667–1736), а рисунки – знаменитому мастеру Кано: Эйно: 狩野永納 (1631–1697) и/или его продолжателям.
Версия из «Записок о чудесах» опубликована по-русски ещё в 1984 г. в переводе А.Н. Мещерякова, вот она. А мы покажем версию из «Стародавних повестей».

Рассказ об отшельнике Дзо:га из Тономинэ
В стародавние времена жил человек по имени Дзо:га, отшельник из То:номинэ. По мирскому счёту происходил он из рода Татибана, из столицы.

Хостинг картинок yapx.ru
(Мальчик родился, а у ворот уже кормилица)

Вскоре после того как он родился отец и мать по каким-то делам отправились в восточные края, навьючили на лошадь что-то вроде носилок и в них усадили кормилицу с младенцем. Она должна была там сидеть и оберегать дитя в пути.

Хостинг картинок yapx.ru

И вот, пока кормилица с ним ехала верхом, она задремала и выронила дитя. Проехала больше десяти тё: (почти 11 км), и только тогда проснулась, смотрит, где ребёнок – а ребёнка нет! Она поняла: дитя упало! А где упало, не знает, сказать не может. Всполошилась, запечалилась, сообщила родителям мальчика. Отец и мать услыхали, стали в голос рыдать и сетовать: наш сын наверняка на дороге попался под копыта коням и волам, под ноги людям. Едва ли он остался жив! И всё же надо найти его мёртвое тело! И в слезах вернулись, стали искать, прошли десять с лишним тё: – а там прямо по среди дороги лежит их мальчик, смотрит в небо и улыбается. Оглядели его – грязью не замаран, водой не замочен, ран на нём нет. Родители обрадовались, схватили его на руки, думают: чудо! И поехали дальше.

Хостинг картинок yapx.ru

Той ночью во сне мать увидела: над дорожной грязью изукрашенный помост, на нём чудесного цвета покров, а на нём её ребенок. И четверо отроков с причёсками в два узла (мидзура), собою прекрасные, стоят по четырём углам помоста и читают вслух: «Дитя рождено из уст Будды, вот почему мы защищаем его». Тут она и проснулась.
С тех пор родители поняли, что ребёнок их – не обычный человек, стали ещё больше дорожить им и заботиться о нём. Когда мальчику шёл четвёртый год, он обратился к отцу и матери:
– Я хочу подняться на гору Хиэй, освоить «Сутру о Цветке Закона», изучить Закон!
И больше ничего не говорил. Родители это услышали, удивились, испугались: как же он, такой маленький, может говорить о таких делах! Быть может, им владел дух или бог и вещал его устами? – подозревали они и страшились. Мать во сне увидела, будто взяла ребёнка на руки, стала сама кормить молоком – и вдруг он вырос, обратился в монаха лет тридцати, и в руках его была сутра. А рядом – почтенного вида монах-отшельник, говорит отцу и матери мальчика: вы не удивляйтесь, не бойтесь и не сомневайтесь! У этого мальчика есть наследие прежних жизней, причины, чтобы стать отшельником! Так он молвил, и мать проснулась. С этих пор родители поняли: наш сын должен стать отшельником! – и возрадовались.

Хостинг картинок yapx.ru

Когда мальчику было десять лет, он наконец-то поднялся на гору Хиэй, поступил в ученики к главе школы Тэндай, великому общинному старейшине Дзиэ из Ёкавы, стал монахом, и ему дали имя Дзо:га. Он принял и освоил «Сутру о Цветке Закона», изучил явные и тайные книги Закона, помыслы его были широки, мудрость глубока, и стал он замечательным учеником, учитель, глава школы, уже не мог с ним расстаться.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Так они и жили, а в промежутках между уроками Дзо:га непременно каждый день читал одну часть «Сутры о Цветке Закона», трижды в день, не пропуская ни дня, каялся во грехах.
И вот, пробудились у него крепкие помыслы о Пути, он навсегда отбросил мирскую славу и корысть, всеми мыслями обратился лишь к просветлению в будущем веке. И тут прошли слухи, какой он замечательный школяр, [кто-то] хотел призвать его ко двору, но ему это было совсем не по нраву, он не пошёл, а сам думал: уйду с этой горы, отправлюсь в то место, что зовётся То:номинэ, там затворюсь и в тишине стану подвижничать, молиться о будущем веке! Стал отпрашиваться у учителя, главы школы, – а тот его не отпустил. Другие ученики тоже усердно отговаривали его, он горевал – и стал вести себя как безумный.

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га пытается отпроситься у матери и у наставника)

В ту пору на горе Хиэй было место, куда сносили подношения монахам. Все посылали младших монашков их разбирать, а Дзога сам взял дочерна грязный ящик, пришёл к тому месту и набрал подношений. Все, кто там разбирал дары, увидев его, говорили: этот человек – замечательный школяр, самому ему забирать подношения – странно!
Отрядили человека ему в помощь, а Дзога говорит: возьму вот только это! Тогда ему сказали: делай, как хочешь, раз так – бери это. И отдали, Дзога дары забрал, в келью к себе не понёс, а на дороге, где ходят нищие (?), сел рядом с ними, сломал ветку дерева, сделал палочки для еды, и сам поел, и нищих угостил. Люди его видели, решили: это неспроста, он рехнулся! – и стали презирать и сторониться его.

Хостинг картинок yapx.ru
(Здесь Дзо:га не еду раздаёт, а одежду, причём и собственную тоже)

Дзо:га всегда стал вести себя так, и другие школяры с ним не водились, и учителю, главе школы, о нём докладывали. Глава же школы сказал: если он стал таким, то что же теперь с ним делать? – Дзо:га это услышал и подумал: кажется, выйдет по-моему!

Хостинг картинок yapx.ru
(Добился своего: наставник его выгнал)

И ушёл с горы Хиэй, отправился в То:номинэ, затворился там и в тишине стал читать «Сутру о Цветке Закона» и возглашать молитву, памятуя о будде Амиде. Сказал: наверху сильны демонские козни! – и построил келью в селении у подножия горы, окружил её изгородью из прутьев и поселился там.


Продолжение следует, а пока – ещё несколько кадров из первого свитка крупным планом:

Хостинг картинок yapx.ru
Кормилица

Хостинг картинок yapx.ru
Ребёнка нашли!

Хостинг картинок yapx.ru
Челядинцы семейства Татибана

Хостинг картинок yapx.ru
Уточки на реке Камо

Хостинг картинок yapx.ru
Нищие

Хостинг картинок yapx.ru
Досточтимый наставник.

Via

Snow
Из сборника "Пробуждение сердца" Камо-но Тё:мэя

Разговор нищих
Один досточтимый куда-то шёл, и в дороге его попутчиками оказались трое нищих, они разговаривали меж собой, и досточтимый услышал, как один нищий сказал:
– Хорошо живёт счастливчик Ооми! Меньше трёх лет назад он примкнул к общине – а ему уже разрешили носить колокольчик. Редкая удача!
Другой нищий отозвался:
– У этого человека плоды воздаяния особенные! Нечистыми устами о таком говорить нельзя.
Слушая их, я понял, сколь ничтожными выглядят собственные мои дела на взгляд будд и бодхисаттв. С жалостью и стыдом я осознал это, – так рассказывал тот досточтимый.
А другой человек направлялся в деревню и по пути остановился на ночлег в бедном домике. Присмотрелся к хозяину – а тому, должно быть, уже за восемьдесят, голова словно снегом убелена, кожа почернела, пошла морщинами, веки обвисли, рот беззубый, спина согнулась пополам, ни встать, ни сесть без сильной боли. Путник подумал с жалостью: не нынче так завтра… И стал уговаривать его:
– Ты стар, как знать, сколько тебе осталось жить? Если уже и ходить не сможешь, трудно тебе будет добраться до людей. Лучше уйди из дому сейчас, возглашай молитву, в храме тебе будет спокойнее. Так ты и радости в будущем веке себе обеспечишь, и в нынешнем тебе станет легче.
Старик ответил:
– Воистину, пора! Но мне ещё предстоит получить одну должность, я, хоть и одряхлел, до сих пор её добиваюсь изо всех оставшихся сил. Старик на три года старше меня сейчас выше меня по должности. Вот ужо он помрёт, должность непременно достанется мне, я её дождусь!
Можно вообразить, как он служил бы! Привязанный к своей службе, он всё надеялся: ну, сейчас, сейчас… И это большой грех, жаль его.
В самом деле, послушаешь таких людей – они кажутся глупцами, но если подумать хорошенько, надежды этого мира и у высших, и у низших, идут одним путём. Должности и чины, о которых мы привыкли думать как о замечательных, если поставить их рядом с теми, что выше их, ничем не отличаются от надежд того старика. Нечего и говорить о положении индийского царя, китайского императора или сановника в сравнении с ними.
Ещё один человек рассказывал:
– В годы Дзисё: (1177–1181), когда в мире шла смута и много людей погибло, до меня дошёл слух, что наши захватили в плен врагов и гонят на казнь. Я посмотрел – на вид то были знатные люди, но даже тех, кто выглядел родовитными особами, гнали безжалостно, грубо. Никакой разницы с демонами, каких рисуют на картинах ада. О горе! Неужто это всё наяву?! – думал я, так жалко было глядеть; на дороге попадались колючки, и пленные шагали осторожно, чтобы не наступить на них. Кто-то из видевших это залился слезами и сказал: если бы я дожил до такого дня, если бы меня сейчас вели на казнь – неужели и я бы старался не наступить на колючку? Так жалок был их вид и так горько было смотреть на них!
А разве это не по-человечески? Нам пришлось жить в последнем веке, когда срок жизни короток, а плоды воздаяния никчёмны; хоть и довелось нам родиться в мире людей, но – в промежутке, когда один будда давно ушёл, а другой ещё не явился, когда мрак глубок, а страх крепнущих раздоров велик. Жеребёнок скачет мимо, быстро пронесётся; овца, куда бы ни шла, шагает на убой; мы не знаем, когда придёт наш последний день – сегодня, завтра ли; какие же могут быть иные помыслы? Вставая и садясь, страдаем в путах страстей. Спим или бодрствуем – меч непостоянства внезапно отсекает нашу жизнь. Как можно не страшиться? И при этом мы думаем о теле, чей предел – понапрасну рассыпаться пеплом, печалимся о почёте и презрении, чей срок – как у росы, мучаем сердце, ищем славы и выгоды. Надо думать, мы тоже таковы, как те люди, что обходили колючки.
Вот подёнки: утром они рождаются, вечером умирают, таков их обычай, но они непременно каждая дорожит своим телом. А если послушать о четверых небесных государях, для которых и жизнь на небе коротка, то в их мире наши пятьдесят лет – как один день или одна ночь. Долгожители нашей страны, по их небесным меркам, должно быть, живут один день и одну ночь. Что уж и говорить о более высоких небесах: там наша жизнь равнялась бы всего одному часу. А значит, разве где-то нас отличали бы от подёнок?
И о многом можно сказать так же: этот мир так или иначе таков. Только говорится: во сне – что есть и чего нет? И что есть, того нет, и чего нет, того нет. Для того, кто блуждает, – где «да», а где «нет»? Нет ни да, ни нет. Это замечательно верно.
А потому когда знаменитый монах из храма Миидэра по имени Дзэннин получил звание Печать Закона, он на чьё-то поздравление ответил:
– Есть места, подобные царским престолам, на шести небесах мира желаний и четырёх небесах мира созерцаний. Чин в этой малой стране, в окраинной земле – разве может он радовать?.
Он был умный человек и обладал мудростью.
Вообще обычай глупцов – даже в мелких, ничтожных делах не понимать своей доли. Поэтому и нищие ищут славы. Люди проходят мимо своей доли, к замечательным, достойным делам не стремятся. Подобно тому как народ не стремится в царские палаты. Если теперь хорошо обдумать это, то ничего удивительного, что люди смутного последнего века не стремятся к Высшей Радости. Облик той страны, радости её жителей – чему и как их можно уподобить в нашей доле? Все они не соразмерны ни помыслам нашим, ни словам.
А раз так, то даже если кто-то слышит о Милосердном обете Амиды, у кого пробуждается вера и в сердце есть хоть немного надежды, то это – дело не одного только нынешнего века, а итог усилий многих веков, многих жизней, и так или иначе, надо думать, этому человеку удастся достичь цели.


«Колокольчик» здесь – 宝鐸, хо:тяку или хо:таку, предмет храмового обихода; в общине нищих им обозначался какой-то статус, какой именно – неизвестно. Эпизод с пленными относится ко временам междоусобной войны родов Тайра и Минамото; знатные люди сражались на обеих сторонах, с большей вероятностью речь идёт о пленных воинах Тайра, но возможно, и о Минамото.
Жеребёнок как образ быстролётного времени встречается в книге «Чжуан-цзы» (гл. XXII, «Знание странствовало на Севере»); слова об овце отсылают к «Сутре о нирване» (ТСД 12, № 375, 837b). «Иные помыслы» здесь – любые кроме помыслов об освобождении.
Дзэннин 禅仁 (1062–1139) был наставником государей Сиракавы, Тобы и многих знатных особ начала XII в. Своё положение он сопоставляет с величием богов на небесах: шесть из этих уровней неба относятся к миру желаний, а четыре – к миру, где желаний уже нет, а доступен он только созерцанию.

Via

Snow
Начало здесь.

4
Вы спрашиваете, зачем я это сделала? Ну, понятно, не для того, чтобы Шерков из окна выбросился. Конечно, выбросился, а как же иначе. Я же вижу, что вы сами об этом думали. Но вы человек умный, поэтому я вам скажу начистоту: и не для того, чтобы Шеркова в лоно семьи, так сказать, возвратить. Овечку блудную. Для этого я письма красть не стала бы. Нет, мне Светку жаль, нечего и говорить. Подруги всё-таки были. Да, конечно, теперь давно уже не подруги. Она нынче на меня готова всех собак вешать. Я честно скажу: Сашку Шеркова я любила. И если б могла тогда, не отдала бы Светке, ни за что не отдала бы. Ничем она не лучше меня, на самом-то деле. Но я уж тогда свою судьбу знала: не будет мне в жизни счастья, и Сашке со мною не будет. Ну, вы знаете, как у меня потом пошло, – в общем, слава богу, что тогда не заупрямилась. Уступила. Да ему Светлана-то нравилась по-настоящему, а я так была, сбоку припёку. Она тоже хороша была, да, а я… у нас в семье вся красота на Альку ушла, на братца моего. Он говорит, вы сейчас решили, что он Шеркова убил, – да не морочьте вы парня, видите же, он не мог бы. Не такой он человек.
Отдала я Шеркова и затосковала, но виду не показывала. Светка-то небось и теперь не знает, что я его все эти пятнадцать лет любила по-прежнему. А может, уже и по-другому. И он не знал. А мне что мешаться. Один раз, давно уже, не сдержалась: позвала их к себе, я тогда только что за Лихутина вышла, за алкаша; ничего, поздравил вслух и посочувствовал глазами. Лихутина-то он прежде меня распознал, это в женщинах он ничего не понимает, а в мужиках… Ведь Арнольд-то и не пил тогда всерьёз, а тот понял. Чутьё! Недаром у него эти последние очерки, про пьяниц-то, так хорошо пошли. Ладно, живу и живу, судьбу свою ломаю, а она меня. В гости к Светке, дуре, хожу. На Шеркова смотрю, душу себе мотаю. У меня все статьи его лежат, очерки – всё. Ну вот. Вроде – всё не то чтобы хорошо, но как положено. Как ему положено и как мне. И тут узнаю про то, что он с этой Инной сошёлся и она его сманить хочет. Я-то её помню. Ну, вы знаете, у неё с Алькою роман был. Только он вам, небось, наговорил на неё… Он думает, она себе всё это выдумала, всю жизнь свою, романов начиталась. Так я вам скажу: нет. Хоть режьте, нет. Она правда такая была, только этого Алька не понимал и никогда не поймёт. Играл-то он сам… артист! А я смотрела и… ну, не любовалась, любоваться таким трудно, это сумасшествие было, иначе не скажешь; но поражалась. Мне бы такую душу, как девчонке этой, мне бы пороху столько, разве бы я так жизнь прожила? Разве бы я за таким, как Алька, пустилась? За другим, за настоящим…
Ладно, хватит. Ну, у Альки это прошло, он уж и забывать стал, а я всё помню: и как она ему письма писала, и как руку себе резала, чтоб доказать ему что-то, и как он у неё денег стащил – ну, вернул, этого вы ему в вину не ставьте, всё честно вышло; только вот она так отнестись не смогла – отравиться попробовала. Откачали. Больше не слыхала о ней до самого того раза, а как Светка рассказала ¬– жутко мне стало. И решила я: не отдам. Светке – отдала, было дело; и жили они хорошо все эти годы, обоим хорошо; а этой – не отдам, погубит она его, спалит. Я её по письмам одним как облупленную знала. Алька читал, да я потом тайком сама перечитывала. Зачем? А, не понимаете, так и объяснять не стоит.
И вот Светка плачет, а я думаю: не отдам! И слышать больше ничего не слышу, и не чувствую. Светке – можно, Светка – так, скороварка, стиральная машина с печатной пополам. А эта – нет. Вот я и решила письма передать: одно – просто, как другие, а другое – последнее её. Не чтоб очернить, нет – это бы не помогло; чтоб испугался Шерков, одумался. Передала, возвращаюсь и думаю: спасла я тебя, Саша, второй раз спасла. Сперва от своей судьбы проклятой, теперь – от этой… И в голове перечитываю письма эти – я же их наизусть запомнила. Раз, другой – и третий начинаю: «Александр!»… И тут поняла – осела даже: там же даты нет, он не знает, кому письмо-то! Зовут-то их с Алькой одинаково! Перебрала дальше – всё. Я Шеркова, совесть его, знаю, и знаю – на свой счёт примет. А такое письмо на свой счёт принять – это для него… ну, сами знаете теперь, что. Это с Альки – как с гуся вода. И сижу я, понимаю: встать нужно, а я не могу. Дотянулась до телефона, звоню Светке – с первых слов поняла, что ничего ей не растолкую. Да и поздно, его дома уже не было.
Тут врывается Алька, кричит: «Где письма!» Вы же понимаете, я бы не сказала, я молчать умею. Но подумалось: может, догонит, найдёт, объяснит – спасёт Сашку. Всё рассказала, беги, говорю, может, разыщешь дома, или у Инны, или он в «Ингури» пошёл – я знала, куда он по воскресеньям ходит. Убежал он, а я сижу, думаю. Не волнуюсь даже, успеет или не успеет: сразу, как дверь за Алькой хлопнула, поняла – не успеет. Думаю: выдержит Шерков или нет? Но себя не ругаю. И, скажу вам откровенно, становится мне тогда всё легче и легче. Вроде как месть какая-то. Первый раз в жизни отомстила. Всем. И Шеркову, и Светке, и Инне этой… Инне за что? Не понимаете, не надо. За силу её, вот за что. И так зло мне стало, весело… и всё равно думаю: успел бы, застал бы, но чтобы в последнюю минуту. А в первом часу ночи вдруг поняла: вот сейчас. Почувствовала. Вы проверяйте, конечно, но я-то знаю: в полпервого он бросился. Прошёл к ней в комнату, не нашёл её и решил: погубил. И бросился.
Вот и всё. Теперь – всё равно. Постойте, постойте, вы меня корить погодите, и пугать не надо, пуганые. Нет у вас на меня статьи: нет такой в ваших законах, нет. Ну, в ваших… людских, что ли. Нет, в бога я не верю. Во что верю? Не знаю. В судьбу. А может, и ни во что. Без толку это – верить. Сами видели.

5
Нет, я вам сразу скажу: я человек посторонний. Лично я товарища Шеркова не знал, хотя читал, конечно, читал. Хорошо, убедительно умел подать. Нет, я просто живу напротив. Не напротив Шеркова, нет, я его, повторяю, не знал – вы записали? – напротив вот этой, гражданки Архиповой. Я, это самое, свидетель.
У меня бессонница, и я раньше трёх не засыпаю. А гражданка Архипова – я вообще раньше не знал, как её фамилия, – вот она ложится рано, часов в двенадцать. У меня окна напротив, так что всё видно. Нет, упаси боже, я не подсматриваю, просто – окна напротив. Ну откуда я знаю, когда сосед её сверху ложится, – да что вы, право, меня допрашиваете, я говорю, я тут ни при чём. Просто хочу помочь вам установить истину. Я человек беспристрастный и люблю справедливость. Я с двенадцати лет её люблю, как задумываться стал над нашей жизнью. Вот уж полвека за справедливость и борюсь, и много пострадал, да. И вот я пришёл, чтобы вы не допустили, этой самой, роковой ошибки, потому как больше-то никто тогда ничего не видел, шёл дождь, и все по домам сидели. Ну, в воскресенье. А я видал: к гражданке Архиповой какой-то молодой человек заходил. Самой-то её не было, она ещё третьего дня уехала куда-то. Да ничего я не слежу, мне просто заметилось. Соседи, как-никак. Ну вот, этот молодой человек часов этак в десять у неё свет зажигает и по комнате ходит, а её, Архиповой, нет. Ну, толком я ничего не видел, а только он на столе у неё шарил и ещё по комнате ходил, вне, это самое, поля зрения. Окно открыл. Потом свет погасил и ушёл – я видел, как он дом обогнул и к остановке направился.
Ну-ка, ну-ка, покажите. Да-да, этот самый молодой человек. Нет, не знаю. Я раньше в другой квартире жил, этот же дом, но окна на улицу. Нет, никто не падал из окошка, вы слушайте. Где-то уже перед полуночью подъезжает машина, из неё вылезает этот самый, покойный, и становится под окнами, и вверх смотрит. Прямо на окно гражданки Архиповой. Я-то его случайно увидел, а там полюбопытствовал. И вот уходит он за угол к парадному, и нет его, а потом вижу: вернулся. И ходит покойный так, будто вроде хочется ему крикнуть, а боится. И тут вижу: подходит он к трубе, водосточной, видели у нас, и лезет по ней. Ну, думаю, вор. Хочу ноль-два звонить, а телефон у нас спаренный, так соседи, видно, говорили – среди ночи-то! Вообще это безобразие: вот, к примеру, надо пожарников вызвать, или скорую, или вот милицию – а занято. Так и погибнуть можно ни за что ни про что. Я уже писал заявление, только их все под сукно кладут и говорят, что телефонов не хватает. Вы запишите.
Ах, да. Ну, я иду к окну, чтобы проследить за ним и, если что, крикнуть, разбудить народ. Дождь уже перестал. Вижу, он с трубы на карниз переступил, и так ловко идёт к окну – ну, к открытому, Архиповой. Вот, думаю, ловкий мошенник, и кричу: «Стой!» Тут он вдруг дёрнул головой и… но не упал, а быстрее только пошёл. Опытный. Я потом в некрологе, в газете его прочёл, что он скалолаз был. Я всегда читаю некрологи. Приятно, что хоть и умрёшь, а о тебе столько хорошего напишут, сколько за всю жизнь не слышал. Некоторых это и раздражает, но меня – нет. Ну вот, а у самого окна он возьми да оступись. Камень-то мокрый, дождь, я вам говорю, только что прошёл. И сорвался – даже не вскрикнул. Я высунулся, смотрю – лежит. И вижу я – мёртвый. Почему уверен? Я, товарищ, воевал, я долгую жизнь прожил и на мёртвых насмотрелся побольше вашего. И не встречал, чтобы с четвёртого этажа падали на асфальт и только сознание теряли. Он ведь и не крикнул, и не шевельнулся. Ну, я думаю: надо бы в скорую позвонить, а телефон занят. Вот сижу у аппарата и соображаю: зачем мне свидетелем по какому-то жулику идти? Я человек старый, по судам мне ходить тяжело, а тут справедливость сама восторжествовала. Но всё-таки, это самое, помочь надо, нельзя же, чтобы на дворе лежал, утром-то детям в школу. И тут – не поверите – уснул. Я же снотворное перед тем выпил, у меня бессонница, я вам говорил. Так с трубкой в руке и заснул, а утром уже нашли. Я и думаю: ну, раз умер, зачем мне принимать участие? Ещё, это самое, скомпрометирую гражданку Архипову. А потом услыхал, что говорят, будто вы подозреваете кого-то, думаю: «Верно, того молодого человека; надо помочь и способствовать справедливости». Вот я и пришёл. Но я человек посторонний, вы запишите.

Александр!
Я давно поняла, что значу для тебя гораздо меньше, чем ты для меня, что для тебя всё это только игра. Я не верила, что та женщина для тебя важнее, но Татьяна сказала мне, а она – честная и несчастная, и очень тебя любит. Я верю ей. Но я бы всё равно не отступилась, нет, я дралась бы за тебя до последнего – ты знаешь; если бы ты того стоил. Я боролась бы за тебя, будь ты просто слабым человеком, или убийцей, или кем-нибудь ещё; но за вора, меня обокравшего, я драться не могу. Когда я узнала, какой ты, когда ты даже не счёл нужным скрывать это от меня, – я поняла, какова и я в твоих глазах. Может быть, хорошо, что я увидела всё это сейчас; может быть, потом было бы поздно, всё равно: все наши вершины позади, и я не хочу тебе мешать. После того дня, когда мне всё стало ясно, мне не нужен даже ты. Мне не нужна я сама. Я не пишу тебе: «Прощай» – тебе не за что прощать меня; я не пишу «как я тебя прощаю», потому что такие, как ты, в прощении не нуждаются. Всё кончено. Не беспокойся, ты меня больше не увидишь, я не склонна изображать привидение, тем более что их не бывает. А жаль. Может быть, тебе это пошло бы на пользу. Ладно. Будь счастлив, если можешь, и не вспоминай обо мне.
Инна

Via

Snow
Из "Избранного" 1987 г.

НЕССОВ ПЛАЩ
1
Нет, не стану лгать, этот день не был худшим днём в моей жизни. Тяжёлый, страшный, неприятный – да, но худшим был другой, и о нём я рассказывать не собираюсь. Это не значит, что я не любила Шеркова. Всё дело в том, что подразумевать под словом «любить». Если можно любить больше или меньше, по нескольку раз, – то, если угодно, я любила его. Я так не считаю. Я думаю, было бы лучше, если бы и он так не считал. Хотя я очень хорошо к нему относилась и очень уважала его – а покажите мне человека, который не уважал бы Шеркова! – и действительно хотела стать его женою. Я ведь долго не знала, что он женат, и когда мне сказали об этом, немного удивилась. Не похож он был на женатого человека – не то чтобы неухожен, или шалопай, или что-нибудь такое – просто не похож. Наверное, он подумал, будто я возмущена, он стал так оправдываться, говорил, что разведётся, – а меня всё это не очень опечалило. Боюсь, что Шерков решил тогда, что я хитрю, и я нарочно напросилась к нему в гости. Ну, супруга его, Светлана Сергеевна, очень порядочная женщина, и заботится о нём, и любит. Правда, сразу видно, что она не понимает – то есть не понимала – кто такой Шерков. Муж – и всё. А Шерков действительно был великим человеком. Сейчас больше нет таких журналистов. Не просто – божьей милостью, но умеющих обращаться с этой божьей милостью и растить её. Он говорил, будто я тоже имею большие способности, – может быть, я ему верю, но обращаться с ними я не умею. Как он правил мои рукописи! На них страшно было потом посмотреть – сразу чувствуешь своё ничтожество и бездарность. Но всё равно, я уверена, что он не из-за этого сошёлся со мною. Да в городе он вообще не заметил бы меня. Но ведь он ещё и альпинист, тоже божьей милостью – а тут я многим могу утереть нос. Мало кто верит, что я хожу по горам только четыре года – после того дня, который правда был худшим. Я не могла тогда жить здесь и, выйдя из больницы, сперва уехала к бабушкиной сестре в деревню, а потом стала тренироваться. В горах было легче. И когда я снова смогла вернуться в этот город, и писать, и всё, – я должна была, когда становилось совсем плохо, подниматься туда. Там, наверху, мы с Шерковым и познакомились. Но вот что я вам скажу: насчёт спасения жизни всё это выдумки – ничего такого не было. Это они всё из альпинистских рассказов содрали. Нет, бывает, конечно, и довольно часто, но Шерков меня не спасал, и я его тоже. Просто – пришлись друг другу. Мне с ним было лучше, чем с остальными, и ему тоже. Если это любовь, ну что ж, как хотите.
Вообще-то святым он не был, характер скверный – немножко деспот, вспыльчивый и вообще. Но я тоже не овечка, так что нам было в самый раз. Особенно сначала, потому что потом он начал вести себя как-то – ну, недостойно, что ли. Не меня недостойно, а себя. Слишком уж старался. ТОТ так себя никогда не вёл. Ну, правда, когда речь заходила о работе, тут Шерков был царь и бог. Без снисхождений. Таким он мне больше нравился, я старалась почаще говорить с ним на эти темы, а он злился, потому что, боюсь, как журналист я его разочаровала. Иначе бы он не воспользовался моим материалом – кстати, я его ничуть не виню, у него получилось куда лучше; а у тех, кто сам мог сделать хорошо, он никогда не брал ни строчки. Сначала я тогда обиделась, а потом поняла, что он прав. И поняла, что если я и в самом деле выйду за него замуж, то это будет очень неплохо для всех, а не только для меня.
Ну ладно, про тот день, который вас интересует, – понедельник, восьмое сентября. В субботу утром я уехала за город – надо было встретиться с одним жалобщиком, который прислал любопытное письмо, а рядом там живёт Нинка, и я у неё осталась. И зря осталась, потому что она всё говорила о старом, о том, что было перед тем, худшим днём; я наорала на неё и решила уехать, но разревелась и заночевала. Шеркову-то я ещё накануне звонила, чтобы предупредить, – мы договаривались в воскресенье куда-нибудь пойти, но не застала и передала через эту самую… Светлану Сергеевну, что меня в выходные, наверное, не будет в городе. Она ядовитейше пожелала мне приятного отдыха и явно была рада. Ну вот, в понедельник мне на службу к часу, так что в шесть я сошла с поезда, а в начале восьмого подошла к дому. Нет, милиции ещё не было, никто ничего не знал.
Вахтёрша говорит: к вам вечером приезжал тот ваш сотрудник, очень встревожился, что не застал, кричал, что вы должны быть дома, а он – видеть вас. Потом ушёл, мол. Ну, думаю я, или Шеркову не передали, или он решил, что я уже вернулась, – я ведь так сперва и собиралась, к вечеру в воскресенье. Но обычно он с вахтёршами не препирается, так что, подумала я, что-то он в моей рукописи нашёл. У него лежит несколько моих очерков, он обещал к этому воскресенью прочесть. Интересно, думаю я, что там такое обнаружилось? Но тут же меня с этих мыслей сбила эта самая вахтёрша, и после этого я уже плохо помню, что было дальше. Она сказала: «А ещё приходил молодой человек, белокурый такой, высокий, одет по-модному, я сказала, что вас нет дома, а он говорит: у меня есть ключ, я занесу ей пакет, – и поднялся к вам. Я не знала, мол, пускать ли, он что-то задержался, как выходил, я даже посмотрела, не унёс ли чего, но вроде нет». Ну, дальше я уже не слушала, и лицо у меня, наверное, стало нехорошее, так что она даже замолчала. «Когда?» – спрашиваю. «А тогда же примерно, вчера вечером. Может, не нужно пускать было? Я уж после сама подумала, и второго не пустила. Кто их знает, какие у них ключи-то». Я и сама себе сказать не могу, нужно было или не нужно. Он с того дня не показывался, даже когда я вышла из больницы и написала, чтобы письма вернул. «Зачем?» – думаю. И тут мне в голову мысль приходит, нелепая, конечно: а вдруг он мимо вахтёрши потом ещё раз прошёл и сейчас у меня сидит? Пройти-то там вполне можно: когда работала предыдущая, Шерков всегда старался проскользнуть мимо неё – больно уж любила рассуждать. Глупо, да. Тот не знал вообще, что я… Но всё равно, тогда думаю – наверное, сидит сейчас у меня. Что у него ключ есть, я не удивилась, – заказал, наверное, второй, перед тем как мой вернуть. И вот бегу мимо вахтёрши, а она мне вслед пялится, потому что, говорю вам, лицо у меня, наверное, было соответствующее.
И в лифте думаю: не нажать ли «стоп», не позвонить ли кому, чтоб не одной к нему входить? А кому звонить, Шеркову, что ли? И тут подумалось: а может, Шерков тоже прошёл? И они встретились? Ну, говорю себе, Инка, ты комбинируешь – недаром Шерков тебя всё время за такие штуки в работе ругал. Нет там, скорее всего, никого. Да и вообще, может, не Алекс вовсе это заходил, хотя больше некому. А если и заходил вчера, то давно ушёл. И вот отпираю я дверь – и то, что она заперта, уже как-то успокаивает, – и захожу, а сама, чтоб не трястись, ещё с лифта как деревянная. На вешалке ничего чужого нет, дверь в комнату закрыта, я минут пять постояла, потом открываю дверь, открываю глаза – пусто, только окно открыто и беспорядок. Ну, думаю, ветер. Опять запереть забыла. И очень мне эти мысли понравились. Если, говорю себе, о шпингалете думаешь, значит, всё-таки прошло ТО. Значит, нечего и вспоминать. И надо разводить Шеркова с его благоверной, выходить замуж, работать и мирно жить. Но всё равно в голове одно: зачем он заходил? Тут под окном, во внутреннем дворе, заорала какая-то баба, потом я узнала, что дворничиха; но тогда не обратила внимания. Зачем, думаю, он мог приходить? И тут вижу, на столе записка, едва снова не одеревенела. Укусила себя за руку, подхожу, читаю: «Держи своего журналиста, ему Татьяна мною в нос ткнула. У него – письмо твоё, я его искал, не поймал, не верь ему, успокой и будь благополучна. Привет, Алекс.» Я ничего не поняла, только ещё раз подумала: хорошо, наверное, что они на лестнице или в парадном не столкнулись.
И вот, с запиской, я подошла закрыть раму и посмотрела вниз. А там, прямо под окном, лежит в зелёном плаще на асфальтовом внутреннем дворе Александр Евгеньевич Шерков, и по тому, как лежит, понимаю: упал сверху. По-альпинистски кончил, а что кончил, уже ясно, потому что кругом толпа, и близко никто не подходит. Ну, я решила сбежать к нему, даже про записку забыла, всё в руке держу, и тут снова вижу: в сторонке, среди любопытных, стоит Алекс в красной куртке, совершенно не изменился, и так внимательно на Шеркова смотрит. И тут я поняла: встретились-таки, и поняла, почему окно открыто, и заорала. А во двор как раз въезжает машина с мигалкой.

2
Он умер. Господи, Саша умер. Я знала, чем это кончится, не знала только, когда и как. Не знаю я, как это вышло. Я ничего не знаю. Я не могла догадаться, что этот парень – Татьянин брат… ведь это он убил его? Как – ещё неизвестно? Кто же ещё? Или вы думаете, что он сам – из окна? Ведь та женщина из подъезда говорит, этот парень тогда там был? Ну и что, что не видела, как вошёл? Это он, я знаю, это он.
Или вы думаете, что это я убила Сашу?
Нет, я вам сейчас всё расскажу – они из-за этой сучки подрались, из-за Инки, которую Саша в горах нашёл и жизнь ей спас. Как в книжке. Я не хотела пускать его в горы, в тот раз особенно. Он совсем чужой вернулся, говорит как прежде, а я вижу: лжёт. Я ждала, пока сам скажет, – сказал. Сперва привёл её к нам – смазливая такая девчонка, современная, ничего не скажешь, лет этак двадцать пять, может, больше – ну, он-то думал, ей еле двадцать, он никогда ничего в этом не понимал, мой Саша, Саша! Нахально входит, а он: «Света, познакомься, это Инна. Сделай нам чаю, пожалуйста, и вообще», – а сам достаёт вино; он никогда не пил, я сразу всё поняла. Потом я им подаю, как горничная, чай, а они сидят на диване и болтают о каких-то там пиках и об очерках. Только я сажусь, Саша начинает рассказывать мне, какая эта девчонка талантливая, а она и бровью не ведёт, слушает и облизывается. Ну, потом я что-то сказала, и тут эта девчонка, в свою очередь, начала мне объяснять, какой Саша гениальный, будто я сама не знаю. Кажется, я что-то всё-таки ответила не так, потому что он закричал и тарелку смахнул. Ну, я осколки подобрала, а эта всё сидит на диване и рукой не шевельнёт, только один осколочек туфелькой ко мне пододвинула. Потом ещё наутро с Сашей говорили. Как я её ненавижу, если б вы знали! Я же чувствовала, я сразу поняла, что она погубит Сашу!
Или вы думаете, что это я его убила?!
Ну да, я ничего не понимаю в его горных страстях и не люблю их, потому что всегда боялась, что с ним что-нибудь случится. И очерки его я, наверное, хвалила мало, то есть много, но не так, как ему хотелось, – я видела же, что они хорошие, но ведь ему надо, чтоб сказали, почему хорошие, он такое значение этому придавал – не ради похвалы, а чтобы запомнить и ещё чтобы сохранить на потом. Ну не знаю я, почему они были хорошие. Да плевала я на эти очерки. Он бы уже книгу написал, и не одну, если бы не эта его газета. Роман бы написал, как Трифонов. Я же его всё равно не за писанье любила. Я – за него самого. В писанье я ничего не понимаю, если и понимаю, то сказать не могу, как та собака. Но когда он усадил меня перепечатывать очерки этой Инны, я сперва отказалась, а потом говорю: ладно – больно интересно стало, что она такое могла написать. Не знаю, по-моему, очень плохо и претенциозно. И по-каменному как-то, без души. Почему они Саше нравились? Да нет, не они ему нравились, а она. Я тогда бросила печатать и говорю: больше не буду, у меня другая работа лежит, а эта сама напечатает. Ну, думаю, сейчас закричит, – нет. Сел и сам начал тюкать. Так жалко его стало – ведь он печатает, как все писатели, которые сами-то от руки пишут. Но я, грешным делом, так зла была на них обоих, что дала ему клопов давить ещё два часа, приготовила обед, потом говорю: «Мне машинка нужна». Он молчит и тюкает, а лицо у него странное. Я повторяю: срочная работа. Он не реагирует. Тогда я говорю: ладно, давай обедать. Едим молча, я что-то пытаюсь рассказывать, а Саша не слушает. Потом вдруг кладёт вилку и говорит: «Знаешь, Света, ты извини, но мы с Инной хотим пожениться». Я чуть не поперхнулась: «Как, говорю, пожениться? Ты же женат, насколько я знаю?» – «Ну, говорит, ты поймёшь, нам, наверное, придётся развестись». И главное, так спокойно, спокойно говорит, совсем не как обычно, так что я сижу и ничего ответить не могу, только реву. И он сидит, молчит и глазами катает. Ну, потом всё-таки покричали, легче стало, он хлопнул дверью и на два дня сгинул. Вернулся, о прежнем речи не заводит и сразу садится за стол. Я не мешаю – он не может, когда ему мешают. Потом всё-таки подхожу и вижу: он её писанину правит. Едва сдержалась. Вечером он опять: «У неё такая трудная жизнь была, она ничего не говорит, но я же вижу, что ей очень тяжело, а у неё талант». Я отвечаю: «И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы пятнадцать лет перечёркивать? Ведь хорошо же жили, Саша! А этих, с талантами, мало ли бегает! И жизнь – какая у неё ещё жизнь, что ты говоришь?» Ну, как-то свели на нет, потом он опять уехал. И тут я позвонила Татьяне и позвала её, чтобы поплакаться. Господи, как я сейчас об этом… не позови я её, не расскажи, он бы туда и не поехал, и не подрался, и не… Но ведь я не знала! Или вы думаете, что это я его убила?
С Танькой-то Либавко я ещё девчонкой дружила, и Саша тоже; если честно, мы в него тогда обе влюбились, ну, ссоры были, обиды, ревность всякая, потом Саша сам всё решил, и она поняла, что так ему лучше. Она ведь добрая, Танька-то, и меня очень любит. Она бы никогда – так, как эта… А ведь ей тоже было тяжело тогда, я помню. Вообще вот у неё правда жизнь не сложилась. Вышла тогда вскоре замуж, развелась через полтора года, потом снова вышла, а он в автокатастрофу попал, долго умирал, год, наверное. Но не озлобилась на жизнь, ничего, всё такая же добрая, чуткая осталась, простая. Простота-то хуже воровства вышла, но я же не знала.
Рассказываю ей всё как есть, сама реву, а она слушает, губами жуёт, потом спрашивает: «А красивая?» Я говорю, какая, а она всё снова спрашивает, потом как усмехнётся: «Да это же Алькина девчонка». – «Какая Алькина?» – я не поняла тогда. «Да братишки моего, Альки, – тоже Инна, тоже длинная, тощая, тоже волосы такие, глаза, как рассказываешь, – ой, Свет, страшная она, не пускай её к Сашке!» И рассказала – всё, что знала о ней. Альку-то, братишку её, я ещё мальчишкой помню, от горшка три вершка, беленький такой был, весёлый, смешной. Не знала я тогда, подумать не могла… Ну вот он-то с этой Инной и сошёлся года три или четыре назад, а может, пять – он бабником вырос отчаянным… и вообще – отчаянным. Ну, Танька говорит, любовь у них была сверхбурная, как в Достоевском, особенно с её стороны. Ну, Алька-то, говорит, был спокойнее, но я-то теперь понимаю: он вида не показывал. В общем, на чём-то они не поладили, она тогда говорить не хотела, Алька её не слишком гладко вышел. То ли он украл у неё чего-то, то ли она так решила, деньги он, одним словом, вернул, а сам решил с этим кончать. Он ещё мальчонкой – волевой был. Ну, уехал, а она, Инна-то эта, наглоталась какой-то гадости и едва не загнулась, еле откачали. И вроде донос какой-то на него написала, клевету какую-то – не знаю, в общем, Танька сказала, он её с тех пор видеть не хотел, а теперь уж женился, или вот-вот женится. Но, главное, я поняла – не девчонка, а пума какая-то или пантера истеричная. Саше с такой нельзя дело иметь, говорю, уж ладно я, но она ведь и его загубит. Да, Татьяна кивает, нельзя. Что ж делать, спрашиваю? А она: а Саша-то знает про всё это? Нет, говорю, точно не знает, она ему ничего не говорит, а он всё про то, какая она чистая и как ей трудно жилось. Танька вдруг как засмеётся: «Вот это сочетаньице! Ну ладно, вот что, Свет, я знаю, что делать. Тебе-то он не поверит, если расскажешь ему про неё…» «Может, говорю, ты скажешь?» – «Нет, тоже не поверит. Но давай я у Альки доказательство возьму – парочку её писем к нему, сразу видно будет, что за чистая». Ну, мне как-то неловко стало, нехорошо. Если б я тогда отказалась! Но Танька уговорила, и вот притаскивает эти письма: «Подсунь, мол, ему, он сразу поймёт, что к чему. Выразительные, говорит, письма». Ну, мне даже как-то не понравилось, что она чужие письма читала; я-то в них и не заглянула, решила: хорошо даже, что она прочла, – мне читать не надо. Хотела отдать ему, да всё не выходило – неудобно. Он ведь такой честный, Саша, как декабрист какой-нибудь. Ну, я и придумала: подложила в рукопись этой Инны, будто она сама там забыла. И будто ещё это она не тогда, а только что кому-то другому писала, без конвертов.
Ну вот. Подложила я их между страниц в конце, как бомбу, и жду, когда он придёт. В это время звонит Инна собственной персоной и любезно этак: «Я, мол, с Александром Евгеньевичем в выходные встретиться не смогу». – «Слава богу, – отвечаю, так недипломатично. – Приятно отдохнуть!» Ну, он приезжает, но за рукопись в тот вечер, в пятницу, не брался, а потом читал подряд – я-то ближе к концу положила. А в воскресенье выходит из своей комнаты, и я по лицу вижу: прочёл. Только не успела я ничего сказать – «Вот, видишь теперь…» – и всё такое, а он уже в пальто, и на улицу, и помчался. Я всю ночь ждала, думала, нашёл он её и объяснился. Мучилась. А тут прибегает Алька, я его не узнала даже, такой уже взрослый, и злой, орёт, требует письма, я испугалась, одно отдала, а второго нету. Он облаял меня, мальчишка этот, и умчался, а я уже еле жива: ну как встретятся. Ну, у неё, значит, и встретились… Но я же не знала! Танька говорила, он уже и забыл эту Инну! Я же не могла думать… Или вы думаете, что это я… что это я его…

3
Да что вы, с ума все посходили, что ли? На хрена мне было убивать вашего журналиста? Я его и знать-то не знаю. Нет, нет, вы не придирайтесь, я его видел когда-то, когда в школе учился и моя сестрица с ним хороводилась, – но когда это было, десять лет я его в глаза не видел. Татьяна не слишком хотела, чтобы он у нас потом бывал, – сама ходила к ним, и один раз его с женою к нам звала, чтоб Арнольдом похвастать – это первый муж её был; но потом я его ни разу не видал. Читать? Что-то читал, но мне такие статьи ни к чему, это не для меня. Не знаю, чего все кричали: «лучший очеркист да лучший очеркист!» Сейчас такого не нужно. И что он разбился, я не жалею, потому что я тут ни при чём. Слышите? Господи, бред какой-то.
Ну и что, что я гонялся за ним тогда? Ещё бы мне не гоняться! Но убивать-то мне его зачем? Ладно, бог с ним, расскажу, только вот что: я сейчас собираюсь расписаться с одной девушкой, так что чтобы, пожалуйста, она об этом не знала. Я потому и полез в эту историю – чтобы не знала, чтобы без скандалов. Она тоже гордая.
У этого Шеркова были письма. Нет, не мои, одной девушки. А зачем фамилия? Ну хорошо, хорошо, чтобы всё было ясно: Архипова Инна, отчества не помню и не знаю, лет ей как мне – двадцать пять, наверное. Вот её письма и попали к Шеркову. Как при чём тут я? Письма-то были ко мне! Ну да, у нас была любовь, ну, у неё любовь, а у меня так, вроде; но она красиво любила, как в кино, так уж и я ей тогда подыграл. Этот Шерков, небось, роман мог бы написать по таким письмам. Ладно. Ну что вам ещё? Ну да, не были расписаны, она сама не хотела, а я и не собирался, только раз предложил, я-то знал, что на таких не женятся. Что – на таких? Да нет, не была, что вы там пишете – просто характер у неё не тот. Ну, вот вы бы женились на леди Гамлет? Ну, всё равно, на этакой? Это была не девчонка, а вулкан; всё ей до края надо было. Да, скажу я вам по чести, это была не нормальная любовь – она сочиняла её, как пьесу, для острых ощущений. Ну, и я был щенок, дурак, подыгрывал, не зная, чем кончится. Всё было как по писанному – я тогда даже из оркестра ушёл. До сих пор зло берёт – больше я такой банды не найду. Кабы не она, я сейчас был бы знаменитым, как… ну, не знаю, как кто. А нынче – так, лабух где придётся. Нет, она, конечно, не одна виновата, я сам много наколбасил. Заразила она меня… да нет, что вы, ей-богу! Азартом своим заразила, романной жизнью, страстями этими треклятыми. Не знаю, сейчас поверить трудно – ну, мальчишкой был. Письма – это тоже чтобы как в романах, будто телефона нет. Она потом, кажется, тоже журналисткой стала. Ей бы сценарии писать, по Достоевскому; нет, своего воображения хватит, но тогда она такое напишет…
Ну вот. Как это сказать. В общем, вышло у нас дело, я хотел ей подыграть, чтобы тоже как в классике, этаким нежным зверем. В общем, я у неё позаимствовал денег и спустил – вон как в Карамазовых показывают. Ну, дальше, слава богу, пошло не по Карамазовым, посадить не посадили. Деньги-то я вернул, она до этого и не думала на меня. А тут сразу придумала себе разочарование – раз, два, письмо мне, знать, мол, вора не желаю, трам-тарарам, и чтоб я тебя больше не видела. Ну, там и другое было, вы письмо-то нашли? Ну и не буду пересказывать. Одним словом, увидела она, как это там пишут, моё подлинное лицо. Чёрта с два… ладно, ладно, в общем, никакое не подлинное – я с нею подлинным-то и не бывал, на фиг ей моё подлинное, оно к роли не подходит, которую она мне выдумала. Короче, отравилась она, таблетками. Не до смерти, конечно, чтобы такая до смерти травилась, дудки! Ну вот и всё, больше мы с ней не виделись. Она написала потом ещё записку, и баста. Мне её видеть было без кайфа. Сыт.
Так что зажил я по-хорошему, не как в книжке, а как в жизни, ну, правда, работаю не там и не так, но – сам виноват. Встретил вот недавно девушку, всё хорошо, надумал уже семью наладить. Тут мне сестра чего-то и говорит: твоя Инна со Светланиным мужем крутит. Пускай, отвечаю я, мне-то что? Потом думаю: чтоб не возвращаться, выкину-ка я эти письма от греха подальше, спущу в это, удобство раздельное, а то попадут ещё в руки к Ленке – это вот та девушка. Почему раньше не уничтожил? Смеяться будете: жалко стало глупости своей, больно уж было всё… эдак. Думал, на старости лет почитаю с удовольствием. Дудки! Лезу в стол, достаю письма, перечитываю и рву. Гляжу – двух нет. Одно так, средненькое, а другое вот это, последнее, когда она травиться решила. Туда-сюда, всё облазил – нет. Ну, куда могли деться? Хорошо, если сейчас я найду или Татьяна – а ну как уже Ленка, когда убираться, скажем, будет? Ищу снова – пропали, без следа! Ну, кто о них знал – Татьяна, больше некому. Я ей их все читал, ей – забавно было, а мне плевать. Ну что там непорядочно – прошло это, понимаете? И вообще, всё это была игра, пусть и азартная. Ну, я её спрашиваю – говорит: «Не знаю», а я вижу, крутит. Припёр её, проговорилась, потом призналась: так и так, дала Светлане показать мужу, чтоб его от Инны отвадить. Она Светлану-то Шеркову очень любит, понятно, что не хочет, чтоб Инна у неё мужа свела. И Шеркову тоже, ясно, добра желает. Ну, я помчался к Шеркову – его нет, а супружница его рыжая, толщиной с баобаб, дрожит, одно отдаёт, а другое, мол, он увёз. Ну, думаю, небось потащил ей показывать, Инне; только этого мне и не хватало. Да нет, что там стыдно стало, не с чего; но просто вы не представляете, что она может выкинуть, если фортуна ей сюжетик подбросит. Сочиняет она себе жизнь – так чтоб мою-то больше не трогала! Лечу к ней – её нету; ну, у меня ключ оставался, начеркал ей записку; кабы не записка эта идиотская, остался бы ни при чём. Ну, да. Ну, искал. Ладно, готов отвечать. Но вы же убийство мне шьёте! Зачем мне убивать? Ну, позвонил туда, сюда, узнал, в какой ресторан ходит этот Шерков, полетел туда – не нашёл; да я его уже и помнил-то плохо, так что спросил – опять вышло как с запиской. Потом, уже утром, снова к Инне рванул – глядь, он лежит под окном, а кругом уже толпа. Да я и не знал, что это он самый лежит, – лица-то у него, считай, не было.
Что – неубедительно? Ну скажите на милость, зачем мне его убивать? И как я мог с ним вместе у неё дома оказаться? Вы меня на пушку не берите, я тут ни в чём не виноват. Я же не боюсь, я знаю, что отпустите, только вот… как бы, чтобы Ленка-то не узнала? Если суд, и я свидетелем, а? Да ну вас, почём я знаю, кого судить?

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

История и культура Японии. Вып. 14 / под науч. ред. Н. Н. Трубниковой, М. С. Коляды; сост. и отв. ред. А. Н. Мещеряков. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2022.

Очень заметно, что этот наш японоведческий том готовился в год большого мора. Здесь есть статьи и про нынешнюю эпидемию, и большое исследование Анны Дулиной о моровых божествах, и «Свиток о хворях» («Ямаи-но со:си») в переводе и с комментариями Дианы Кикнадзе. Но не всё так мрачно. Другие переводы – продолжение «Разговоров вполголоса» Синкэя (о поэтах и поэзии, Е.М. Дьяконова), «Стародавние повести» (рассказы о сновидениях, М.В. Бабкова), «Беседы о делах старины» (истории про святилища, М.С. Коляда), наставления Такэда Нобусигэ (В.Ю. Климов). Статьи – о том, как решалась судьба Ихара Сайкаку (считать его классиком японской литературы или нет, И.В. Мельникова); об одном из первых переводов японских романов на западные языки (это «Хототогису» Токутоми Рока, М.В. Торопыгина); о переписке Кавабаты Ясунари и Мисимы Юкио (С.А. Родин). Ещё – об Ооэ-но Масафусе и его книге про подвижников Чистой земли (А.А. Петрова); о читательских заметках на полях книг в эпоху Эдо (В.С. Фирсова); о попытках реформировать японскую армию в те же времена (Ю.М. Хитрова, С.С. Наумов). И конечно, не пустует раздел «Россия и Япония»: тут статьи о нескольких русских проектах по части установления отношений с Японией, о православной общине в Японии и на Сахалине, о том, что писал про Японию журнал «Мурзилка» с 1920-х годов и до наших дней… В этот раз в книге много совсем новых авторов, что радует.
Традиционные цитаты – из статьи про привычки эдоских читателей: стихи дзаппай 雑排.

Кадзэ но китэ ёму кэндай но хон
Ветер пришел в комнату и переворачивает страницы книги на подставке.

Такусан ни буси но ханатиру Тайхэйки
Как много воинов погибает, будто опадающие цветы, на страницах «Тайхэйки»!

Сё:то нокоси асуно танэмаку гунсё-ёми
Немного оставить недочитанными на завтра военные повести

Сёмоцудана кодзин но цумэдзасики
Книжная полка — это комната, в которой собрались ожидающие аудиенции мудрецы прошлого.

Кокоро хироку суру сё ни има о сэмэрарэ
Когда любишь книги, комната становится тесной, а душа широкой.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

В «Беседах о делах старины» («Кодзидан», начало XIII в.) есть вот такой рассказ (5–24, перевод М.С. Коляды):

В Драконьей пещере [храма] Муро:дзи был дом царя драконов Дзэнтацу. Сначала этот царь драконов обитал в пруду Сарусава-икэ. В старину в том пруду утопилась придворная дама, и тогда царь драконов ушел оттуда и поселился на горе Ко:дзэн (к югу от горы Касуга). А там простолюдины бросили покойника. Царь драконов снова ушел прочь и поселился в Муро:. А там творил чудеса общинный глава Кэнкё:, учитель общинного главы Сю:эна. В былые годы досточтимый Ниттай хотел увидеть облик Царя драконов. Он вошел в ту Драконью пещеру, и на три или четыре тё: было темно, а дальше – место под голубым небом, а там – дворец. Встал досточтимый у опор его с южной стороны. Смотрит: висит драгоценный занавес, из-за него блещет свет, и в миг, когда подул ветер и занавес этот драгоценный приподнял, досточтимый через просвет смог мельком заглянуть внутрь. А там на письменном столе из драгоценного камня покоится часть «Лотосовой сутры». Чуть погодя появился кто-то похожий на человека и спросил:
– Кто пожаловал?
Досточтимый ответил:
– Это я, Ниттай, пришел, чтобы увидеть Ваш облик.
Царь драконов молвил:
– Здесь ты не сможешь увидеть мой истинный облик. Выйди из пещеры, от ее входа пройди три тё: [300 м], там и встретимся лицом к лицу.
Досточтимый прежней дорогой вышел из пещеры. В условленном месте из земли появился – до пояса – мирянин в парадном одеяниях. Только досточтитмый его увидел, как он исчез. Ниттай на этом месте построил святилище, поставил там изваяние царя драконов. Оно стоит, говорят, и поныне. Во время молений о дожде перед этим святилищем читают сутры. Когда бог отвечает, над Драконьей пещерой появляются черные тучи. И вскоре небо покрывается облаками, куда ни глянь, и идет дождь, так говорят.


Святое место Муро: 室生 недалеко от Нары, по преданиям, открыл подвижник Эн-но гё:дзя ещё в начале VIII в. История о даме, утопившейся в пруду Сарусава из-за любви к государю, есть в «Ямато-моногатари» (150); раз дракон в Муро: происходит из того пруда, значит, имеет связь с первой японской столицей. Когда в конце того же столетия Камму (тот государь, кто перенесёт столицу из Нара в Хэйан) был ещё принцем, его удалось чудом исцелить от недуга при посредничестве божества-дракона, и в Муро: решено было воздвигнуть храм. Взялся за это монах из нарского храма Ко:фукудзи по имени Кэнкё: (賢憬, 714–793), а завершил дело его ученик Сю:эн (修円, 771–834/835). Об истории тех мест рассказано в «Краткой записи преданий храма Муро:» 室生寺略縁起, «Муро:дзи рякуэнги».

Хостинг картинок yapx.ru
От хэйанских времён в Муро:дзи сохранилось вот это изваяние Каннон Одиннадцатиликого (сейчас оно хранится в Токийском национальном музее).

Божество, чтимое в Муро:, величают царём драконов, а имя его пишут немного по-разному: Дзэнтацу善達龍王, Дзэннё 善女龍王, Дзэннё же, но с другим знаком善如龍王. Изображают его и в мужском, и в женском облике. О монахе по имени Ниттай кроме истории с драконом ничего не известно; другие рассказы о чудесах Муро: сообщают, что в драконовы пещеры входил монах Нинкай 仁 海 (951–1046), знаменитый чудотворец, особенно искусный в вызывании дождя. В окрестностях Муро: божество в облике дракона являлось потом и другим монахам, например, Кэйэну 慶圓 (1143–1223), как сказано в «Буддийских записях годов Гэнко:».
А в городе Хэйан был свой прекрасный пруд – в саду Синсэн-эн 神泉苑; там дракона Дзэннё видели тоже. Об этом говорится в «Собрании стародавних повестей» (14–41).

Рассказ о том, как великий учитель Ко:бо: провёл обряд по «Сутрам о вызывании дождя» и дождь пошёл
Теперь уж это старина. При государе [Таком-то] в поднебесной случилась засуха, всё подчистую сгорело и высохло, государь скорбел о том. От министров до простого народа не было никого, кто не горевал.
Тогда жил человек по имени Ко:бо:, великий учитель. Он был в ту пору главой общины, государь его призвал и повелел: делай что хочешь, но прекрати эту засуху, заставь дождь пролиться, спаси нас всех! Великий учитель говорит: среди моих обрядов есть обряд вызывания дождя. Государь ему: так скорее устрой этот обряд! И по слову великого учителя в саду Синсэн устроили обряд по «Сутрам о вызывании дождя».
Обряд длился семь дней, и вот, на жертвеннике с правой стороны появилась змея длиной в пять сяку [1,5 м]. Если приглядеться, она несла на голове золотую змейку длиной в пять сун [15 см]. Немного погодя змея подползла ближе, ещё ближе, а потом скрылась в пруду.
Двадцать монахов сидели в ряд, но из них только четверо знаменитых наставников видели этих змей. И конечно, сам общинный глава. Он глядел на змей, а один из знаменитых монахов спросил его:
– Что означает явление этих змей?
Общинный глава отвечает:
– Разве ты не понимаешь? В Индии есть озеро, что зовётся Анаватапта. Царица драконов по имени Благодетельница, живущая в том озере, прибыла в наш пруд. И явилась она, чтобы показать: наш обряд вызовет чудо!
Так он предсказал, и вдруг всё потемнело, с северо-запада набежали чёрные тучи, хлынул дождь повсюду в поднебесной. Так засуха прекратилась.
С тех пор, если в поднебесной наступает засуха, люди, переняв обычай великого учителя, справляют тот обряд, проводят его в саду Синсэн. И непременно проливается дождь. И тогда учителей таинств награждают, это тоже установленный обычай. Он не прервался и в наши дни – так передают этот рассказ.


Хостинг картинок yapx.ru
Из «Деяний великого учителя Ко:бо:» (弘法大師行状記, «Кобо-дайси гё:дзё:ки», 1877 год).
Ко:бо:-дайси 弘法大師, он же Ку:кай 空海 (774–835), с драконами, японскими и китайскими, имел дело несколько раз. «Сутры о вызывании дождя» 請雨経, «Сё:у-кё:», описывают обряд вызывания богов-драконов, повелителей дождя, в том числе того дракона, который, по преданиям, являлся в обличье огромной кобры и своим капюшоном укрывал Будду в сезон дождей. Озеро Анаватапта 阿耨達池, яп. Анокудацу, Несогреваемое, по буддийским преданиям, находится к северу от Гималаев, из него будто бы берут начало реки Инд, Ганг, Амударья и Хуанхэ. Из этого озера, стало быть, и происходит Дзэннё.

Хостинг картинок yapx.ru
Сохранился вот такой план сада Синсэн со схемой, как проводится обряд по «Сутре вызывания дождя: 神泉苑請雨経法道場図, «Синсэн-эн сё:укё: хо:до:дзё-дзу», XIII в.; здесь его можно рассмотреть подробнее.

По преданию, от Дзэннё Ку:кай получил некие особые наставления; на них будто бы основаны «Записки об освящении дыханием Неба и Земли» (天地麗気記, «Тэнти рэйки-ки», конец XIII в. – начало XIV в.) – книга, где изложен один из изводов учения о японских богах ками с буддийской точки зрения. Правда, по другой версии, божество в саду Синсэн беседовало об этих таинствах не с Ку:каем, а с государем Дайго (прав. 897–930).

Хостинг картинок yapx.ru
Самое известное изображение Дзэннё принадлежит Хасэгава Тохаку 長谷川等伯 (1539–1610). Здесь у божества в одной руке меч, а в другой – камень исполнения желаний.

Via

Snow

Раздел "Всякий сброд" из "Общей тетради" № 18 (ноябрь 1984)


ГОРЫ

Вонзились в небо через тучи
Больные зубы жёстких гор,
И солнца луч на льдистой круче
Зажёг костёр.

Покрыты склоны серым лесом,
Как шерстью свалянной – бока;
Неслышен под его навесом
Щелчок курка.

И вдруг раскатом выстрел грянет,
И больше не успеть вдохнуть –
Как будто молот Амирани
Ударил в грудь.


ЛИТВА

Где сосны выпростали корни
Из-под сыпучего песка,
Где небо бледное просторней
И где рубежная река
Ползёт, откосы подмывая,
До серого морского края
(А в море плещется заря
В осколках ясных янтаря –
Руинах терема Юраты) –
Там, дивной песнею жива,
Доныне теплится Литва,
И можешь слышать в вечера ты,
Как, исполняя тайный долг,
О прошлом плачет ратный волк.


ХАЛДЕЙ

Это я от Тигра до Евфрата
Борозды сохою проложил;
Это я воздвиг зиккураты
И на их вершинах служил.
Это я разрушал твердыни – пеший
И на быстрых осях колесниц;
Это я записал «Гильгамеша»
На мягкой глине таблиц.
Это я создавал Вавилоны
И золотых идолов капищ;
Это я составил законы,
Которые взял Хаммурапи.
Не боясь ни трудов, ни возмездия,
Я стрелял в Ниневии львов;
Это я нарекал созвездия –
Это я – прочнее веков.


«ЕДУЩИЙ В ВИХРЕ»

Ветер ниц деревья клонит,
Ветер чешет ветви-кудри
Гребнем частым, зубом острым;
Этот ветер кто-то гонит –
Кто-то сильный, древний, мудрый,
Кто-то бешеный и пёстрый,
Обуздавший злые бури,
Оседлавший эти вихри,
Мчится с кликами в лазури,
Дождевою плетью хлещет…
Ветры рвутся, словно тигры,
Ветры бьются без надежды –
Шпорит ураганы Вещий
В чёрно-радужной одежде
И уносится к востоку,
Путь свой градом отмечая…
Кроме града, всё как прежде,
Да и град послушен року,
Тая, в реки убегая,
В море без конца и края…


ДОЛГОЖДАННЫЙ ПОКОЙ

Напасти стерло как рукой,
Но самому себе я странен –
Благополучный россиянин,
Я наконец обрел покой.

Там, за неведомой рекой,
Где хрупкий воздух многогранен,
С коня страстей упал я, ранен…
Где я теперь? Кто я такой?

Лежу недвижим и спокоен,
Не всадник, не трубач, не воин,
Свое бесстрастие храня –

Но слышу, как в далеком звоне
Над розовым туманом кони
Летят к восходу – без меня.


Via

Snow

Начнём, как уж повелось, с поучительной истории. Это будет рассказ 38-й «Собрания примечательных рассказов из нынешних и прежних времён» Татибана-но Нарисуэ (古今著聞集, «Кокон тё:мондзю:», 1254 г.)

Во времена государя Сага во время великого морового поветрия в поднебесной обочины дорог полны были мёртвыми. Из-за этого государь сам изволил переписать золотыми знаками «Сутру сердца», а великому учителю Ко:бо: велел преподнести её общине. Чудесные силы той сутры я не в силах описать словами.
Внутреннюю запись к ней составил великий учитель. В ней говорится:
«Весной девятого года Ко:нин (818 г.) в поднебесной был великий мор. Тогда государь сам окунул кончик кисти в жёлтое золото, взял в руки лист синей бумаги, переписал «Сутру сердца праджня-парамиты» – один свиток. Я же, опираясь на своды правил для чтения, составил школьное толкование к этой сутре. Не дожидаясь слов связующих обетов, разливается она, преграждая путь тем, кого несёт круговорот рождений; ночь сменяется сиянием солнца – ясно оно, ясно! Это не те заслуги, какие бывают у нас, глупцов, от соблюдения заповедей; это – святая сила веры Золотого колеса! Но пусть люди приходят к храмам Будды, пусть читают этот «Тайный ключ»! В старину и я был среди тех, кто внимал проповеди Закона на Орлиной горе, изблизи слышал её глубокие слова. Неужто не проникну я в их значения?!»
Тогдашняя сутра и эта запись до сих пор хранятся в Сага в храме Дайкакудзи.


Хостинг картинок yapx.ru
Государь Сага.

Хостинг картинок yapx.ru
И его «Сутра сердца».
Считается, что в храме Дайкакудзи и в наши дни хранится именно та сутра, которую переписал государь. Храм был устроен во дворце Сага в 876 году, и позже в нём жило несколько отрекшихся государей, принявших монашество, – в том числе и в XIII в., во времена Нарисуэ.
«Запись», которую Нарисуэ приводит в рассказе, помещена также в конце сочинения Ко:бо:-дайси (Ку:кая) «Тайный ключ к Сутре-сердца праджня-парамиты» (般若心経秘鍵, «Хання сингё: хикэн»). Расхождения есть, например, в изданиях Ку:кая сказано «Путь люди приходят к святилищам богов…», а не к храмам. Но что здесь значат слова «Золотое колесо», «Золотой круг», конрин? Кажется, это некое величание самой сутры или всего буддийского канона. А почему именно такое?
Есть среди мандал, обрядовых буддийских картин, вот такая: «Мандала единого знака Золотого колеса» (一字金輪曼荼羅, «Итидзи конрин мандара»); «единый знак» здесь – борон (санскритский bhrūṃ). Обряд, связанный с этой мандалой, служит для избавления от болезней и прочих бедствий и умножения всевозможных благ. Мандала изображает в одном лице и сам знак, и вселенского будду Вайрочану, и земного Будду Шакьямуни, и святого правителя – чакравартина, того, кто вращает колесо Закона (таким правителем стал бы Шакьямуни, если бы не выбрал для себя путь будд). Восседает он на спинах восьми львов, на голове его «венец пяти будд». А окружают его «семь царских сокровищ»: собственно золотое колесо Закона, а также конь, слон, камень исполнения желаний в навершии стяга, супруга, казначей, полководец (здесь он в обличье многоглавого демона). Восьмая в их кругу – Око будд, Матерь будд 仏眼仏母, Буцугэн Буцумо, Буддхалочана), воплощение мудрости всех будд.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот эта мандала – из музея Метрополитен, довольно поздняя, эпохи Эдо.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот такая же мандала XII века из музея Нара.

Хостинг картинок yapx.ru
Крупнее – её верхняя часть.

Хостинг картинок yapx.ru
И нижняя часть.
Мандала особенно наглядно показывает единство «закона государева и Закона Будды». Может быть, «Золотое колесо» у Ку:кая отсылает в том числе и к этому единству.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0