Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,038

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
БОГАТЫЙ ГОСТЬ

БУСЛАЕВ:
Садко, здорово!
САДКО:
Ты, Василий? Здравствуй!
БУСЛАЕВ:
Ты жив и цел? Поди же, старый чёрт!
А мне наврали, будто выпал жребий
Тебе во время бури принимать
Грехи чужие и бросаться в море…
Так ты, выходит, вовсе не на дне?
САДКО:
Я был там. Я позавчера вернулся.
БУСЛАЕВ:
Как был? Где был? На море иль на дне?
САДКО:
На дне, у самого царя морского.
Когда мне выпал несчастливый жребий,
Я думал, будто спутники мои
Из зависти подделали удачу –
Ведь знаешь ты, лишь я разбогател,
Всех переспорив с золотою рыбкой,
Те стали зубы на меня точить.
Когда же я их переторговал,
Они и пуще разозлились; всё же,
Когда я переторговал Владимир,
Гордиться мною стали новгородцы:
Один, мол, наш богаче всех чужих!
И сам посадник в гости проходил,
И князь дивился на мои палаты,
Украшенные месяцем и солнцем.
Но стоило Москве меня осилить –
Все снова отвернулись от меня.
БУСЛАЕВ:
Такой у нас народ! Сперва гордятся:
Мол, наш Буслаев – первый богатырь,
А после рады и из дома выжить…
САДКО:
Я жребия на корабле послушал
И прыгнул в море. Думал, захлебнусь –
Ан нет, дышу в воде не хуже рыбы,
И всё своих товарищей ругаю,
Хотя ругаться рыбы не умеют.
БУСЛАЕВ:
Ты расскажи, брат, а потом поспорим –
Бранишься ты похлеще или я!
САДКО:
Без спора уступаю. Я тону
И вижу вдруг хрустальные палаты –
Куда до них моим или княжим!
Всё золото, да серебро, да жемчуг,
Да всякие морские водяные.
Две рыбины меня под локти взяли
И повели к царю. Я упирался,
Но где мне было нечисть одолеть!
БУСЛАЕВ:
Эх, не было меня с тобой тогда!
САДКО:
И ты б не справился.
БУСЛАЕВ:
Бьюсь об заклад!
САДКО:
Не стоит. Привели меня к царю –
Страшон, дремуч и в золотом венце,
Покрыт весь золотою чешуёю.
Увидел гусли у меня в руках,
Велел: «Играй!» Ну я и заиграл.
БУСЛАЕВ:
И правильно! Чего тебе ломаться,
Когда играешь лучше всех, Садко?
САДКО:
И заиграл… Вокруг роятся рыбы
И водяные в шапках из бобра,
И спруты шевелят осьмью ногами –
А я играю… Море взволновалось,
Весь водяной народ ползёт послушать,
Дворяне наседают на бояр,
Купцы теснят дворян, а сзади давит
Простой народ в сто тысяч плавников –
А я играю… Царь морской на хвост
Вскочил и заплясал, как вихорь яркий:
То вьётся, то нырнёт вниз головой,
Бьёт плавниками, из толпы хватает
Подводных девок в мокрых сарафанах,
То кружится с одною, то с другой –
А я играю…
БУСЛАЕВ:
Ах же ты, собака!
Так вот с чего на море началась
Такая буря!
САДКО:
Наверху – не буря,
А там, где я стоял, – кромешный ад!
Вовсю гуляют пёстрые хвосты,
Вовсю шуршат чешуи о чешуи –
Вода вскипела! Я же не могу
Остановиться: вижу, никогда
Так на земле не смог бы я сыграть!
Не я играл – как будто вся земля
Во мне играла назло водяным!
Уже достигла буря верхних волн,
И корабли захлёстывают гребни,
Ломают лодки, пробивают днища,
Идут ко дну товары, доски, люди,
А их швыряет снова вверх вода –
Так крутится поток! А я играю,
Я знаю: лучше всех тогда играл я!..
БУСЛАЕВ:
Да, верю, брат Садко! Эх, жаль меня
Там не было – сплясал бы я с русалкой!
САДКО:
Ты погоди, дойдет и до русалок…
БУСЛАЕВ:
Ого! Давай рассказывай, шишига!
САДКО:
И вдруг я вижу: за моим плечом
Стоит седой старик в крестчатых ризах,
С коротенькою серою бородкой,
И, главное, глаза-то у него,
Как здесь, на суше! Там, на дне морском,
Глаза у всех, как бусы: не мигают
И круглые, как рубленная гривна.
Он говорит: «Я Миколай Угодник.
Кончай, Садко, всю эту свистопляску –
Вон сколько кораблей вы потопили!»
А я в ответ: «И рад бы, да невмочь!
Когда ещё сыграю так, помилуй!»
«Кончай!» – сказал старик, нахмуря брови,
А у него от пляски водяных
Ни складочки на ризах не помялось;
И понял я: и впрямь пора кончать.
Рванул я струны, выломал колки –
И горло перервать, наверно, легче
Себе! Повисли золотые струны,
И сразу всё вокруг угомонилось,
И старика тотчас же след простыл.
БУСЛАЕВ:
А он, поди, и вправду был святой!
САДКО:
Да… Миколай Угодник. Царь морской
Хохочет, дочерей ко мне ведёт:
«Бери любую! – говорит, – потешил
Ты старика! Будь зятем мне, Садко».
БУСЛАЕВ:
И что же ты? Скорей давай о девках!
САДКО:
У них не ноги – склизкие хвосты,
Глаза навыкате всегда раскрыты,
А вместо рук – чёрт знает что. И тут…
И тут я, Вася, вспомнил про жену,
Про всех оставленных здесь мною женщин,
Про Новгород, про родину… про землю,
Где можно так устойчиво стоять,
А не качаться вроде снулой рыбы.
Я бросился царю морскому в ноги…
БУСЛАЕВ:
Так ты же говорил, что он без ног!
САДКО:
Ну в хвост, неважно. «Батюшка ты царь! –
Кричу ему, – пусти меня обратно!
Хочу на землю, в Новгород хочу!»
БУСЛАЕВ:
Чего ты тут не видел? Тут меня
Всем Новгородом попытались бить –
Нечестно! Ну да я им показал!
И даже старец Троицкий не смог
Меня колоколами задавить –
Пришлось ему обратно воротиться…
Нет, Новгород мне больше не по нраву.
Ну ладно, дальше, дальше говори!
САДКО:
Царь глянул на меня безвеким глазом
И усмехнулся: «Что ж, богатый гость!
Ступай обратно! За игру спасибо».
И тут же подняла меня волна
И понесла на Ладогу и Волхов –
И в Новгороде на берег швырнула.
Я встал, услышал колокольный звон,
Угоднику Миколе помолился,
Пошел к жене…
БУСЛАЕВ:
К жене? Ну, дальше ясно!
САДКО:
Она, пока я веселил царя,
В ладье пошла искать меня по морю –
И утонула от моей же бури…
БУСЛАЕВ:
Ах, чёрт его дери! Вот не везёт!
САДКО:
Я огляделся – да зачем же я
Сюда хотел? И небо не синее,
Чем море, и леса не зеленей
Подводных трав, и даже солнце – то же!
А воздух? Как он скучен, этот воздух,
В сравнении с водой! А мой чертог,
Украшенный луной, зарей и солнцем,
Ничто перед палатами царя!
БУСЛАЕВ:
Завистлив ты, купецкая душа!
САДКО:
Я не о том. Я ждал совсем другого,
Я там совсем другое представлял,
Когда во мне играла вся земля;
А здесь – не то… Но это полбеды.
Я снова натянул тугие струны,
На новые колки их намотал
И стал играть – как скверно! Ты послушай!

Играет.

БУСЛАЕВ:
По-моему, так очень хорошо!
САДКО:
Не то, брат. Никогда мне не сыграть,
Как там играл! Теперь мне всё постыло –
Я не могу подводный вспомнить лад!
Хоть в омут головой – опять на дно…
БУСЛАЕВ:
Послушай, брат Садко, ты чушь городишь.
Да, Новгород, конечно, не таков,
Как о себе трубит во все концы,
Но не на нём же свет сошелся клином?
Мне тоже здесь постыло, словно в клетке,
Но широка земля – давай поедем
По свету! Двадцать восемь удальцов
Я подобрал, и сам двадцать девятый,
Тридцатым будешь ты! Пойдём на запад,
До английских земель и до варяжских,
До римских, греческих и иудейских,
Дойдем до самого Ерусалима…
Неужто в белом свете не найдется
Местечка лучше, чем на дне морском?
САДКО:
Не знаю, Вася.
БУСЛАЕВ:
Ещё как найдется!
А там мы сможем удаль показать –
Здесь нам не развернуться, да и жалко
Крушить свой город; сокрушим Царьград!
Татар, литвинов, немцев, басурман!
А ты играть нам будешь.
САДКО:
Разве это
Игра, Василий?
БУСЛАЕВ:
Нам сойдет, Садко,
Мы не цари морские. Что же, едем?
САДКО:
Ну хорошо. Я лишь оставлю денег
На церковь для Угодника Миколы,
И пусть её поставят, знаешь где?
БУСЛАЕВ:
Где?
САДКО:
Над могилою моей жены,
Которая меня искала в море.
Потом пойдём. Ладью я сам куплю.
А если вдруг она на море станет,
То значит, снова просит царь морской
Меня к себе. И вы тогда не спорьте.
БУСЛАЕВ:
Эх, суеверный ты! А я не верю
Ни в сон, ни в чох, ни в вороновый грай.
Да ладно уж! Возьму тебя за гусли.
Пойду распоряжусь.

Уходит. Садко пробует струны.

САДКО:
Не то! Не то!!

Via

Snow
В прошлый раз, говоря об иллюстрациях Мацубары Наоко к «Стародавним повестям», мы упоминали рассказ о монахе и таинственной даме. Покажем его сегодня, перевод Марии Коляды.

Хостинг картинок yapx.ru
Государь Уда и монах Канрэн за шашками

Рассказ о том, как игрок в го Канрэн оценил игру женщины
В стародавние времена, в правление шестидесятого государя Энги [он же Дайго, правил в 897–930 гг.], два монаха, Госэй и Канрэн, были искусными игроками в облавные шашки го. Канрэн был не лишен изящества, он стал монахом при дворе государя-монаха Уды [отца Дайго], да и во дворец [государя Дайго] его тоже часто вызывали, и он развлекал государя игрою в го. Государь тоже играл весьма искусно, но Канрэн давал ему фору в два камня.
Обычно государь делал ставкой в их игре золотое изголовье, и вот когда он проиграл, Канрэн, забрав изголовье, удалился из дворца, а государь с помощью молодых горячего нрава придворных отобрал изголовье, и так раз за разом: когда монах уходил с изголовьем, те молодцы отбирали его и возвращали государю.
Однажды государь в очередной раз проиграл, и Канрэн удалился с этим изголовьем, и как и прежде его догнала толпа молодых придворных, а когда они попытались отобрать изголовье, Канрэн, вынув его из-за пазухи, выбросил в колодец Кисаки-мати, и придворные ушли ни с чем. Канрэн, приплясывая, покинул дворец.
После этого спустили в колодец человека и тот вытащил изголовье, глядь – а оно из дерева, покрытого тонким слоем золота. Стало понятно, что настоящее изголовье монах унес с собой, когда удалился из дворца. Притворившись, будто при нем настоящее, это поддельное он и выкинул. А что до настоящего, Канрэн его разбил и построил храм, который называется Мироку-дзи к востоку от храма Ниннадзи. Государь посмеялся: каков обман!
Канрэн продолжал как обычно посещать государя, и вот однажды, когда он возвращался из дворца, направляясь в Нинна-дзи от Первой линии, и проезжал Ниси-но оомия, опрятная девочка-служанка отозвала в сторону служку Канрэна. Канрэну стало любопытно, о чем это они говорят, он оглянулся, а служка догнал его возок и сказал:
– Эта девочка просила вас остановиться тут неподалеку и посетить одно место, ей велели передать, что кое-то хочет с вами поговорить.
Хотя Канрэну и показалось странным – кто бы это мог быть? – он распорядился, чтобы возок следовал за девочкой. На пересечении улиц Цутимикадо и Саэ-но оодзи обнаружился дом за кипарисовой оградой с воротами без крыши.
– Сюда, – сказала девочка, и Канрэн вылез из возка и вошел.
Он увидел крытый дранкой дом с плоской крышей и навесом-хиробисаси над верандой, а перед домом в саду – оградку из бамбука и хвороста, надлежащим образом посаженные растения, насыпанный песок. Это было маленькое и бедное, и все же изысканное жилище. Канрэн поднялся на веранду и увидел, что там висят белые бамбуковые шторки, как в Иё. Эти осенние шторки были опущены поверх летних полотняных.
У шторок стояла отполированная до блеска доска для го. На ней – превосходно выполненные чаши для камней. Рядом лежала круглая циновка. Канрэн оставался поодаль, и тогда прекрасный и нежный женский голос молвил из-за шторки:
– Пожалуйста, подойдите ближе.
Он приблизился к доске для го. Девица же сказала:
– Слышала я, что ныне никто в мире не играет в го так, как вы. И мне хотелось непременно увидеть своими глазами, насколько замечательно вы играете. Раньше мой отец решил, что я могла бы немного играть в го, и предложил мне заняться этим, учил меня, но после его смерти мне не случалось играть, и когда я случайно узнала, что вы проезжаете мимо, то позволила себе дерзость [пригласить вас сюда].
Канрэн сказал с улыбкой:
– Как интересно! И насколько же вы хороши в игре? Сколько камней форы я вам должен дать?
И он подошел к доске. Из-за шторки на веранду проникал аромат благовоний. А дамы подглядывали из-за шторки.
Канрэн тем временем взял одну из чаш с камнями для го, а вторую передал было за шторку, но дама промолвила:
– Пожалуйста, оставьте обе там.
И добавила:
– Иначе мне будет стыдно играть.
Занятно сказано! – подумал Канрэн, поставил обе чаши для камней перед собою и решил послушать, что еще скажет женщина, снял крышку с чаши, погремел камнями. Канрэн был утонченным и чутким человеком, потому и государь Уда одарил его расположением, и, должно быть, он находил происходящее странным и интересным.
Из прорези в полотняной шторке показалась прекрасной работы указка из оструганного белого дерева, высунулась сяку на два, и указала на метку на доске в девять очков:
– Пожалуйста, поставьте мой камень сначала сюда. Хотя я и должна бы попросить о форе, мы еще не знаем силы друг друга, и я не знаю, сколько камней форы попросить. Позвольте мне это выяснить, в этот раз сделав первый ход. Потом же я повинуюсь вам и, если рассудите, поставлю десять или двадцать камней.
Канрэн положил камень на метку в девять очков. Потом сыграл свой ход. Когда была очередь женщины ходить, Канрэн ставил камни, следуя за указкой, и так все его камни оказались «убиты». А «живыми» оставалось лишь несколько камней, и в конце концов, хоть и было сделано не так уж много ходов, все они оказались в окружении вражеских, и не было никакой возможности сопротивляться.
Тут Канрэн подумал: чудеса! Она, должно быть, совсем не человек, она демон или будда. Из всех, с кем я встречался, разве есть сейчас хоть один человек, который мог бы так играть? Хоть и можно сказать, что я исключительно искусен, но тут все камни потерял «убитыми»!
Так думал Канрэн в испуге и смешал камни на доске.
Пока он пребывал в задумчивости, женщина спросила чуть насмешливо:
– Ещё раз?
А Канрэн подумал: с такой, как она, лучше не разговаривать, ‒ и сбежал без оглядки, даже не обувшись в сандалии, сел в возок, уехал прочь и вернулся в Ниннадзи. Когда он посещал государя, то рассказал ему: то-то и то-то со мной приключилось. Государь тоже засомневался: кто бы это мог быть? И на следующий день послал туда человека разузнать, а в том доме не было никого. Только одна едва живая старая монахиня присматривала за домом.
– Где госпожа, что была здесь вчера? – спросил посланец, а монахиня говорит:
– Та госпожа прибыла сюда пять-шесть дней назад с востока столицы, чтобы провести дни удаления от скверны, а прошлой ночью уехала назад.
– И эта ваша гостья – кто такая? Где она живет? – спросил посланец государя.
– Откуда же мне знать? – отвечала монахиня. – Хозяин дома отбыл на Цукуси [на острове Кюсю]. Может, она его знакомая, не знаю.
Государев посланец расспросы прекратил. Когда об этом услышали во дворце [государя Дайго], тоже весьма удивились.
Люди в то время говорили: как мог бы человек, сойдясь с Канрэном, сыграть так, чтобы «убить» все его камни? Наверняка это приходило какое-то иное существо, будда или демон. Вот что подозревали. В свете передавали слухи об этом, – так передают этот рассказ.

Via

Snow
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПРОРОКИ

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликийский
ПОЛИИД, его спутник, врач
КАССАНДРА, троянская царевна, пророчица
ЭНЕЙ, троянский офицер

Действие происходит в Трое, в царском дворце, на десятый год войны

(КАССАНДРА, малозаметная, сидит в тёмном углу. Входят САРПЕДОН и ПОЛИИД)

САРПЕДОН. Ну вот, Полиид, мы и добрались до Трои, и даже вошли в неё. Осталось совсем немного.
ПОЛИИД. Это тебе немного, а мне ещё обратно идти. И за то спасибо богам, что нас не схватили греческие часовые, пока мы шли мимо шатров союзников.
САРПЕДОН. Не им с нами справиться. Жаль только, что я не видел Ахилла. Агамемнона и этого, с Итаки, видел, а Ахилла – нет.
ПОЛИИД. Может быть, оно и к лучшему.
САРПЕДОН. Пожалуй. Мне всё-таки нужно побывать и в трое. Посмотреть на неё.
ПОЛИИД. Ну, посмотреть можно было и издалека.
САРПЕДОН. Не на Трою. На Елену.
ПОЛИИД. Сарпедон, я думаю, что этого не нужно. Что нам до Елены? Ты пришёл сюда ради Ахилла, и этого вполне достаточно.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Больше в мире не осталось детей Зевса.
КАССАНДРА (из угла). Ты не увидишь её, Сарпедон. И это – счастье твоё, потому что Елена – страшнее Ахилла. Страшнее всего, даже этой войны.
САРПЕДОН. Вам – конечно, вы – люди.
КАССАНДРА. А ты – не человек?
САРПЕДОН. Я – её брат, сын Зевса.
КАССАНДРА. И не человек? Мало ли кто чей сын, важно, кто ты сам.
ПОЛИИД. Это ваш новый союзник, троянка, Сарпедон Ликийский, брат Миноса Великого, законодатель.
КАССАНДРА. Зачем он пришёл сюда? На войне нет законов. Да и вообще – есть ли?
САРПЕДОН. Кто ты?
КАССАНДРА. Дочь царя Трои Приама, Кассандра.
САРПЕДОН. Я что-то слышал о тебе. Пророчица? Или лжепророчица? Не помню.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, мне кажется, тебе не подобает разговаривать с этой женщиной. Что с того, что она царевна? Ты пришёл сюда не как царь, а как сын Зевса. Ты должен говорить с равными.
САРПЕДОН. Пожалуй. Кассандра, есть у вас в городе дети богов? Кроме Елены.
КАССАНДРА. Не знаю, как Елена, а так есть полковник Эней, сын Афродиты. Неглупый человек, хороший воин, у него большое будущее.
ПОЛИИД. Позови его, царевна. Высокородный Сарпедон будет говорить только с детьми олимпийцев.
КАССАНДРА. Я позову. Он прав, твой Сарпедон: с остальными здесь говорить не стоит, даже с царём Приамом. Они все мертвы.
ПОЛИИД. У вас мор?
КАССАНДРА. Нет, но мы обречены.
ПОЛИИД. Город хорошо укреплён.
САРПЕДОН. Оставь её, Полиид, не спорь. Она же пророчица или там лжепророчица, а значит, ей надо что-то предсказывать. Предсказать, что человек умрёт, всегда вернее, чем что он выживет.

(КАССАНДРА уходит)

Впрочем, стены Трои действительно надёжны, да ли люди, верно, неплохи – десять лет они держатся против ахейцев. А ведь у тех – Ахилл. Впрочем, у этих – Елена…
ПОЛИИД. Сарпедон, не думай о Елене. Ты же знаешь, на самом деле война идёт не из-за неё. И ты пришёл сюда – не из-за неё. Ради Елены дерутся, может быть, Менелай и Парис, но Ахилл и Сарпедон пришли сюда не за этим.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. А я за всю жизнь не видел ни одной из своих сестёр. И из братьев – только Миноса и Радаманфа, даже с Гераклом или какими-нибудь Диоскурами не встретился. Мне необходимо увидеть её, Полиид.
ПОЛИИД. Ты имеешь в виду – увидеть в ней себя? Какого-нибудь себя, как видел когда-то себя в Миносе и Радаманфе? А нужно ли это, Сарпедон? Вдруг эта Кассандра права – насчёт страха?
САРПЕДОН. Я не верю Кассандре. Не бойся, Полиид, я не передумаю. Елена не помешает мне сразиться с Ахиллом.

(Входят ЭНЕЙ и КАССАНДРА)

ЭНЕЙ. Приветствую тебя, Сарпедон, сын Зевса, царь Ликийский! С чем пожаловал в Трою? И как прошёл сюда?
САРПЕДОН. Так ты и есть сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, я Эней, сын Афродиты и гражданин Трои.
ПОЛИИД. Похоже, что последнее для него важнее.
САРПЕДОН. Такие теперь пошли люди, Полиид. Может статься, что на десятый год войны для них и в Ахилле важно только то, что он – грек. Благодарю тебя, Эней, я дошёл благополучно, мимо греческого лагеря и через Скейские ворота, если это имеет значение.
ЭНЕЙ. Теба пропустили часовые?
САРПЕДОН. Попробовали бы не пропустить!
ЭНЕЙ. Это очень хорошо, что ты не перебил их, Сарпедон Ликийский. Дело в том, что, слава богам, война кончается, и главное теперь – не помешать этому. Мирная партия берёт верх в Трое, а у данайцев отказался сражаться их главный герой, Ахилл.
КАССАНДРА. Это не поможет Трое.
ЭНЕЙ. Не слушай царевны, Сарпедон, она… понимаешь, Кассандра убеждена, что обладает пророческим даром, и поэтому время от времени говорит, что Троя погибнет. Но она – не пророк, она оскорбила когда-то Аполлона, и он отнял у неё этот дар… и разум.
ПОЛИИД. Я не уверен в этом. Аполлон умеет мстить более жестоко.
САРПЕДОН. Так что же с Ахиллом и вообще с вашей войною?
ЭНЕЙ. Война утомила обе стороны, царь. Здравомыслящие элементы в обоих лагерях уже поняли, что если она затянется ещё хотя бы ненадолго, то будет окончательно подорвана не только экономика Троады – она подорвана и так – но и Греции, оставшейся без надзора. По данным наших агентов, повсюду вспыхивают мятежи – в Фессалии, на Крите, даже в Микенах готовят переворот.
САРПЕДОН. На Крите?
ЭНЕЙ. Да, Сарпедон, там недовольны заочными указаниями царя Идоменея, который пытается управлять своей страною из-под Трои, как все эти союзники. Утверждают даже, что он незаконно занял престол, появляются какие-то тёмные личности, выдающие себя за сыновей царя Главка…
САРПЕДОН. Я говорил, Полиид, что Крит обречён. Бедная страна! Когда я жил там, при Миносе, такого невозможно было бы представить.
ПОЛИИД. Что делать, Сарпедон. Или ты хочешь вернуться туда?
САРПЕДОН. Нет, теперь это бессмысленно. Я слушаю тебя, Эней.
ЭНЕЙ. Наша партия – мы называем себя «Спасителями Дарданова Града»…
КАССАНДРА. А их противники – просто пораженцами.
ЭНЕЙ (игнорируя её замечание) …предлагает заключить мир, и скрепить его, выдав за Ахилла нашу царевну Поликсену. До сих пор мы наталкивались на упорное противодействие сил милитаризма и в Трое, и у греков, но теперь, когда между Ахиллом и Агамемноном, их героем и вождём, вспыхнули разногласия, появилась надежда на благополучный взаимовыгодный исход.
САРПЕДОН. Так ты говоришь, ты – сын Афродиты?
ЭНЕЙ. Да, а что?
САРПЕДОН. Нет, ничего, так. А как насчёт моей Сестры, что будет с нею согласно вашему плану, Спасители или как там?
ЭНЕЙ. К сожалению, это самое слабое место в нашей программе. Ещё три года назад мы предложили: заключить мир, а Елена пусть возвращается к Менелаю или остаётся с Парисом, как захочет, – не нам диктовать ей решение. Она дочь Зевса.
САРПЕДОН. Вы не так глупы, Спасители Дардана.
ЭНЕЙ. Тогда этому воспротивились греки; Агамемнон заупрямился, для него было делом чести вернуть жену своему брату, а в её решении от так же не был уверен, как и все остальные.
ПОЛИИД. А как относится к этому плану Парис?
ЭНЕЙ. Парис… заставить Париса сделать что-нибудь нетрудно. Моя мать покровительствует ему, но он уже жалеет о том выборе, который сделал когда-то с яблоком там, на Иде.
САРПЕДОН. Ты почтительный сын, Эней.
ЭНЕЙ. Нет, дело не в этом. Выбор был сделан, разумеется, правильно; не нужно было только судье принимать награды за него. Так считаю я сам; другие члены партии сомневаются и в правильности самого выбора, но не им судить богов.
САРПЕДОН. А что говорит Елена?
ЭНЕЙ. Елена… она ничего не говорит. В этом-то вся беда, царь Сарпедон, весь ужас нашего положения. Кроме Париса, ни один троянец никогда не видел Елены. Она прибыла к нам тогда, двенадцать лет назад, под покрывалом, и с тех пор не выходит из своего терема. И к себе никого не пускает, даже Приама и Гекубу. Даже Парис страшится войти туда уже много лет. Какая она, что с нею, жива ли она вообще, есть ли она вообще – никто не знает. Собственно говоря, война идёт за призрак. И это – главная опасность для миролюбивых сил в Трое и в армии Агамемнона, потому что договориться с человеком – возможно, но договориться с призраком…
САРПЕДОН. Тёмное дело, Эней. Сам-то ты как думаешь?
ЭНЕЙ. Сам я думаю, Сарпедон, царь Ликийский, что твоя сестра уже много лет назад умерла.
САРПЕДОН. Как?
ЭНЕЙ. А почему бы и нет? Дети богов тоже в подавляющем большинстве своём смертны. Она умерла, но доказать это невозможно, и проверить никто не решается. И война продолжается.
ПОЛИИД. Ну, воюют-то всё же не за Елену, полковник. Ты умный человек и понимаешь, что дело – в оловянных рудниках и Босфоре…
САРПЕДОН. Молчи!
ЭНЕЙ. Раньше я тоже так думал, чужестранец. Но после двенадцати лет в одном городе с Еленой, живой или мёртвой, – усомнился. Я твёрд только в одном: войну необходимо прекратить. Через год будет уже поздно.
САРПЕДОН. А что говорят ваши пророки? Что с Еленой?
ЭНЕЙ. Гелен отвечает, что она настолько велика, что он не может ничего предсказать. Он видит только судьбы детей человеческих, да и то не всегда.
КАССАНДРА. И неверно.
ПОЛИИД. А что скажешь о Елене ты, Кассандра?
ЭНЕЙ. Не всё ли равно, что она скажет? Сем известно её безумие, хотя, следует признать, если бы хоть Кассандра подтвердила, что Елены больше нет, это бы весьма укрепило позиции нашей партии и, быть может, помогло бы сделать решающий шаг в деле заключения мира.
КАССАНДРА. Не помогло бы, Эней. Троя обречена.
САРПЕДОН. А Елена? Ты что-нибудь знаешь о ней? Хотя бы ты?
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон, сын Зевса, я не знаю о Елене ничего. Не потому, что она дочерь божия – твою судьбу, например, мне видно очень хорошо. Нет. Просто Елена – это больше, чем дочь Зевса. Так же, как Ахилл – больше, чем сын Фетиды Морской Девы. Я могу что-то предвидеть об их судьбах, но, в сущности, вижу только судьбы тех, кто их окружает. Вижу пылающую Трою. Вижу кровь на ступенях Микенского дворца. Вижу трупы, трупы, трупы, троянские, греческие… но троянских гораздо больше. Гектор. Приам. Сарпедон Ликийский.
ЭНЕЙ. Замолчи, сумасшедшая! Ступай к себе и не компрометируй родной город в глазах союзника! Ты всё лжёшь. Мы заключим мир и спасём Трою.
КАССАНДРА. Нет. Но ты, Эней, не бойся, ты выживешь.
ЭНЕЙ. Не думаю. Дело мира требует жертв, и я готов стать одной из них. Но дело не во мне. Уходи!
КАССАНДРА. Не приказывай мне, солдат, не твоё дело командовать Кассандрой. Даже сам бог Аполлон не смог меня приневолить, куда уж тебе! Я останусь здесь.
ЭНЕЙ. Царь, не обращай на неё внимания. Её предсказания гроша ломаного не стоят. Она – не пророчица, а сумасшедшая, и если что-то и совпадает с её так называемыми «прорицаниями», то это только дело случая. Таким пророком могу быть и я.
САРПЕДОН. Я сам был когда-то пророком. Впрочем, сейчас это не важно. Отведи меня к моей сестре Елене, Эней, сын Афродиты.
ЭНЕЙ. К Елене? Я не могу.
САРПЕДОН. Я должен её видеть. Я должен войти к ней.
ЭНЕЙ. Не могу. Я не боюсь ни ран, ни смерти, ни предательства – но её я боюсь. Не ходи туда, царь.
ПОЛИИД. Правда, высокородный Сарпедон, не надо.
САРПЕДОН. Надо. Нет, я понимаю – тебе, Эней, и тебе, Полиид, это и впрямь не под силу. Я пройду сам. Где её терем?
ЭНЕЙ. Ты заблудишься в городе, Сарпедон. Я провожу тебя, но если ты захочешь войти, то войдёшь один.
САРПЕДОН. Хорошо.
ПОЛИИД. Остановись, Сарпедон. Мы не затем пришли сюда. Ты пришёл не к Елене, а к Ахиллу.
ЭНЕЙ. Что вы имеете в виду? В самом деле, царь, каковы причины, приведшие тебя в Трою? Только Елена?
КАССАНДРА. Это достаточно большая причина, Эней. Она привела сюда уже немало народу.
САРПЕДОН. Да, но дело не только в Елене. Я пришёл сразиться с Ахиллом.
ЭНЕЙ. С Ахиллом?
САРПЕДОН. Да. Я не собираюсь объяснять тебе, зачем.
ЭНЕЙ. Послушай, царь, ты опоздал. Ты пришёл в самую неподходящую минуту. Появись ты семь, пять лет назад, год назад, несколько месяцев! Но сейчас… Сейчас Ахилл не поладил с Агамемноном и отказался сражаться. И слава богам.
САРПЕДОН. Мне он не откажет.
КАССАНДРА. Откажет, Сарпедон. Ты – не около него.
ЭНЕЙ. Послушай, царь Сарпедон. Конечно, Кассандра не права, и ты, сын Зевса, достоин стоять наравне с Ахиллом и рядом с ним. Но в случае, если Ахилл примет твой вызов, один из вас погибнет, а гибель такого героя всколыхнёт оба стана, и все старания нас, сторонников мира, пойдут прахом… по крайней мере, на некоторое время. Ты силён, ты сын Зевса, но если ты убьёшь Ахилла – а я верю в это, верю в тебя, – греки поймут, что их дело на грани гибели. Может быть, они сразу пойдут на мировую, – это было бы счастьем, это удовлетворило бы всех, даже Гектора, который готов погубить хоть тысячу человек за одну пядь троянской земли, даже Приама, который стоит за престиж Илиона, а кроме того, сумеет на переговорах оставить за собой и олово, и пролив. Даже Парис, я полагаю, согласится вернуть Елену. Это греки хотят её взять, они забыли, что это значит – жить рядом с Еленой, почти все забыли… кроме Менелая, который, кстати, самый горячий сторонник мира в ахейском стане. И Елена сама решит, куда идти. Может быть, вообще куда-нибудь в Египет, этого не вычислить.
КАССАНДРА. И не предсказать.
ЭНЕЙ. Но всё это – только один вариант. Возможен и другой: после гибели Ахилла греки рассвирепеют, обезумеют, Агамемнон решит, что ему нечего терять или что он должен доказать, будто он может обойтись без Ахилла, – сейчас у него, по нашим данным, именно такое настроение, – и бросит все силы на решающий штурм. И тогда, даже если Троя устоит, – а в таком случае она может не устоять, – будет пролито слишком много крови, погибнет слишком много троянцев – и греков, конечно, тоже. Нет, Троя выдержит, раз Гектор и Сарпедон будут защищать её, – но слишком дорогой ценою.
КАССАНДРА. Как просто ты хочешь откупиться, Эней, как ты самоуверен. И Гектор, и Сарпедон, и Троя – всем один путь…
САРПЕДОН. Я понимаю, Эней, что ты стоишь перед сложным выбором. Ты думаешь, что здесь всё решит случай – отчаются греки или разъярятся. Но выбора у тебя нет – ты напрасно рассчитывал свои варианты. Я пророк, вернее, я был пророком, пока не отдал себя целиком другому делу, и я сам предрёк: Сарпедон, сын Зевса, падёт на величайшей войне от величайшего героя. Ахилл убьёт мен.
КАССАНДРА. Нет, Сарпедон. Ты ошибся.
САРПЕДОН. Я не мог ошибиться. Тогда – ещё не мог. Ладно, Эней, веди меня к Елене. Веди, это выгодно и тебе, и твоей партии – это единственное, что может изменить моё решение.
ПОЛИИД. Не ходи, Сарпедон. Она – не Ахилл.
САРПЕДОН. Она – моя сестра. Идём, Эней.

(САРПЕДОН и ЭНЕЙ выходят)

КАССАНДРА. Бедный, глупый сын Зевса. Зачем он ищет гибели? Зачем ты привёл его сюда, Полиид?
ПОЛИИД. Ты знаешь моё имя?
КАССАНДРА. Я многое знаю. Просто мне не верят.
ПОЛИИД. Нет, я тебе – верю. Я привёл его сюда потому, Кассандра, что он должен погибнуть по-настоящему после того, как прожил столько лет вроде какого-нибудь Ликомеда, только покрупнее. А он не Ликомед, он сын Зевса и брат Миноса. Он должен умереть, как герой, Кассандра, и он хочет этого. Слишком долго Сарпедон был законодателем и законохранителем; слишком долго он нёс это бремя. Я люблю его. Мне жаль его, этого сильного человека, последнего сына Зевса на нашей земле. И я знаю, что если бы он не пришёл сюда, не погиб, как герой, от руки Ахилла, и прожил бы ещё десять, двадцать, не знаю сколько лет – в их семье все крепкие и долговечные, как скалы, – эти десять, двадцать или сорок лет были бы для него мукой и казнью. А он не заслужил этого. Он хороший человек, Кассандра. Может быть, я его убиваю, но это убийство из милосердия.
КАССАНДРА. Жаль, что у меня не было и не будет своего Полиида. Впрочем, я – не скала. Так, шелестящее дерево. И шелеста никто не слушает.
ПОЛИИД. Он пришёл, чтобы сбылось пророчество, которое он произнёс, покидая Родину, – что Сарпедон погибнет от Ахилла на Троянской войне. Если он держался все эти годы, пока занимался своим Законом, то только памятью о том, что когда-то был пророком. Если он страдал – то потому, что перестал им быть, пожертвовав свой дар Закону. Это его боль и гордость, Кассандра. Ты – пророчица, ты поймёшь. Он – уже не пророк.
КАССАНДРА. Он слишком давно не пророк, Полиид. Он никогда не был пророком, а если был, то Закон, эта страшная и иногда полезная громада, задавил его дар ещё там, на Крите. И последнее прорицание, которое так дорого ему, – полуправда. Он погибнет на Троянской войне, но не от руки Ахилла. Я знаю это. Его убьёт Патрокл, Ахилловым копьём, в Ахилловом доспехе, но – всего лишь Патрокл. Впрочем, ты же тоже не веришь мне, как все они!
ПОЛИИД. Нет, Кассандра, верю, хотя дорого дал бы, чтоб не поверить. Впрочем, это не важно. Ты говоришь, он будет в доспехе Ахилла? Значит, Сарпедон не узнает его. Значит, он всё равно умрёт как бы от руки Ахилла.
КАССАНДРА. Да. Если не будет знать, что это не Ахилл.
ПОЛИИД. А кто-нибудь ещё знает, что на него выйдет Патрокл в чужих латах?
КАССАНДРА. Я знаю. И он будет знать.
ПОЛИИД. Не говори ему, Кассандра. Не говори. Пожалей его.
КАССАНДРА. Нет, добрый Полиид, скажу. Я – не из тех, кто жалеет. Меня не жалел никто. Над моим проклятым даром смеялись, мне не верили и не поверят. Так поему же я, настоящая пророчица, должна жалеть его? Его, которому верили бы – он не проклят, он не отказывал богу – но твой Сарпедон отдал Закону, отдал порядку то, что выше любого закона и порядка! Нет, я не пожалею его.
ПОЛИИД. Он сам выбрал себе бремя, Кассандра, он нёс его честно и заслужил хорошей смерти после тяжёлой жизни. Хотя я предпочёл бы для себя обратного.
КАССАНДРА. Заслужил? Он умрёт, думая, что его убил Ахилл, он прожил жизнь, уверенный, что его убьёт величайший, последний герой, – а меня прикончат, как овцу на бойне, топором, в Микенах, за то, что моё бремя, моё дело оказалось никому не нужным, – я всю жизнь, с того самого дня, когда он, солнечный брат твоего Сарпедона, ушёл в гневе, каждый час хоть на мгновение видела этот топор, эти скользкие от крови ступени в Микенском дворце, эту женщину, сестру той, единственной, которую я не видела и никогда не увижу!.. Нет, Полиид, я имею право на безжалостность.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, пусть будет так. Отведи душу. Ведь он всё равно не поверит тебе, Сарпедон, сын Зевса, бывший пророк, бывший хранитель Закона, ныне – герой.
КАССАНДРА. Да.. да… не поверит… а может быть, я и не успею ему сказать… Но ты, ты-то мне веришь, Полиид?
ПОЛИИД. Верю. К сожалению.
КАССАНДРА. Да, к сожалению для тебя. Потому что я вижу тебя насквозь, Полиид, и теперь я буду говорить не о Сарпедоне, а о тебе. Ты ведь собираешься вернуться к царю Телефу, получить от него награду за то, что погубил Сарпедона, – из лучших побуждений, конечно, но всё-таки Телефу это на руку, и его сынок с Ариадниной дочкой, думаешь ты, создадут великую державу, которая переживёт и Трою – недолго ждать! – и Микены, как пережили Троя и Микены Миносов Крит? А при Телефе и при будущем царе Еврипиле, сыне его, будет сидеть маленький советник по имени Полиид, всегда приглядывающий за наследниками престола, ничтожный лекарь Полиид, канцлер великой державы! Ведь этого ты ждёшь?
ПОЛИИД. Может быть. Почему бы и нет? Еврипил, конечно, не будет таким царём, как Минос или даже Фесей, – не то поколение, не те силы; но мне и не нужно великого царя, это слишком хлопотно. Мне нужен умный, спокойный повелитель и покровитель, умеющий слушать советы; он станет править страною, где законы уже установились, и эти законы не будут давить его, как Сарпедона. А если и будут, то до этого я не доживу.
КАССАНДРА. Нет, Полиид. Ты переживёшь своего Еврипила. Не пройдёт и года, как он, против воли отца, к горю Ариадны, вопреки рассудку придёт под Трою с жалкой горсткой пергамцев. И погибнет. От руки сына Ахилла.
ПОЛИИД. Ты лжёшь!
КАССАНДРА. Нет, Полиид, это ответ не для тебя. Так могут отмахнуться от Кассандры те, остальные, но не ты. Верить Кассандре – это тоже бремя, маленький Полиид. Твой умный, спокойный, благонамеренный наследник Пергамский придёт под Трою, сам не зная, почему, и никто не сможет объяснить этого, и выдумают самые нелепые слухи – но ты, Полиид, ты узнаешь, почему он придёт.
ПОЛИИД. Молчи, Кассандра! Я не хочу тебя слушать!
КАССАНДРА. Он придёт, Полиид, потому что всегда, с самого детства восхищался самым сильным, самым большим человеком в поле своего зрения – царём Сарпедоном, сыном Зевса. И когда Сарпедон погибнет, этот паренёк захочет погибнуть, как он. И это ему удастся. А Телеф и Ариадна с Милетом – что ж, они доживут до старости и умрут, ещё не зная, что не пройдёт и трёх лет, как на Карию, Ликию и Пергам, на три маленьких царства, так и не ставших одним великим, нахлынут варвары с Востока, и царств этих не будет больше, и не останется никого из их рода, и даже внуки их не увидят, как Пергам и Милет, особенно Милет, снова отряхнутся и встанут на ноги, и ионический стиль, который выдумал этот жалкий царёк, завоюет мир, но сами они – Ариадна, и Телеф, и даже Сарпедон, – будут уже только мифом. А может быть, просто сказкой.
ПОЛИИД. Что ж, Кассандра, что будет, то будет. Я-то этого тоже уже не увижу. Мне за шестьдесят и осталось немного. Спасибо за твой рассказ, но меня не тревожит, что там случится после моей смерти – и смерти Сарпедона. Мне даже неинтересно, попаду ли я в миф или хотя бы в сказку. Я – маленький человек, Кассандра, и слава богу! Потому что именно маленький человек имеет право сказать: «После нас хоть потоп». Наше бремя – на одно поколение: Девкалиона из меня не выйдет, и я очень этому рад.
КАССАНДРА. Ты счастливый человек, Полиид.
ПОЛИИД. Может быть, хотя я никогда об этом не задумывался. Как понимать счастье?
КАССАНДРА. Ты шарлатан, а не пророк. Это уже немало. Я завидую тебе.
ПОЛИИД. И ещё я настоящий врач, а не шарлатан, это тоже неплохо – для покоя душевного. Для совести. Ведь то, что тебе никто не верит, – не только потому больно тебе, что оскорбительно как для пророчицы. Больно и потому, что ты ведь желала им добра, предостерегала – и была бессильна. Ты не виновата, Кассандра, но совесть капризна, и она грызла тебя за это. И тогда ты убила её – потому что это было страшнее любого оскорбления, любой обиды. Страшно, как Елена.
КАССАНДРА. А ведь ты не шарлатан, Полиид…
ПОЛИИД. Только не говори, что я пророк, – тут я тебе не поверю, потому что это не так. Я просто человек, слишком слабый для того, чтобы принять на себя любой закон – Миносов или Ахиллов, я брожу по свету и помогаю людям столковаться. Иногда приходится и надувать их, но им это только на пользу.
КАССАНДРА. Ну, и ты в убытке не остаёшься.
ПОЛИИД. Конечно. Я же не герой и не пророк.

(Входит ЭНЕЙ)

КАССАНДРА. Ну как, проводил?
ЭНЕЙ. Давно. Уже и в Генштабе успел побывать.
ПОЛИИД. А где царь Сарпедон?
КАССАНДРА. Правда, где он? Мне нужно ему кое-что сказать.
ЭНЕЙ. Придётся подождать. Он сейчас бьёт греков. Я довёл его до терема, он отворил дверь и вошёл – к ней. Недолго пробыл, вернулся и направился к воротам.
ПОЛИИД. А каким он вышел?
ЭНЕЙ. Не знаю. Я не смог смотреть. Но ещё раз почувствовал: не случайно Менелай в своём стане поддерживает нас.
ПОЛИИД. У него я никогда не гостил. Я не Парис. Впрочем, говорят, этот спартанец – честный человек…
ЭНЕЙ. Что правда, то правда. Если бы не он… Это ведь и его рук или там языка дело, что Ахилл отказался сражаться. А если тот ещё хоть неделю просидит в своём шатре, то, хотя мы, конечно, и не разобьём греков, как считает Геткро, зато, по крайней мере, заставим Агамемнона пойти на мировую с нами. Ох, какого труда мне стоило сейчас уговорить Гектора не лезть немедленно в битву! Ведь, по чести говоря, только он у нас – достойный соперник Ахилла; ну, кроме Сарпедона, конечно. А Ахилл в своём шатре нам нужнее, чем Ахилл на костре.
КАССАНДРА. Выйдет, выйдет Гектор против Ахилла, оба не усидят. Гектор – единственный в городе, кто тянет на настоящего героя… уже сейчас. Жалко, что это уже не поможет.
ЭНЕЙ. Не в том дело. Время героев-одиночек прошло – к сожалению. Эта война, увы, не поединок Менелая с Парисом.
ПОЛИИД. Тут не в героизме дело. Война же идёт не за… не только за Елену, но и за рудники и черноморский рынок. Цели другие – средства другие. Что делать.
ЭНЕЙ. Просто ты не прожил, Полиид, двадцати лет в одном городе с Еленой… или хотя бы с призраком Елены.
ПОЛИИД. Я не уверен, Эней, что каждый троянец – последний солдат на форте, последний обыватель на оборонных работах, последняя медсестра в лазарете – так уж всё время чувствуют Елену. А если они чувствуют, то это уже ваша вина, вина больших людей, что вы не умеете скрывать свои чувства от них.
ЭНЕЙ. И ты бы не смог.
ПОЛИИД. Не говори, Эней, – как-никак я порядочно прожил возле Миноса, а сейчас сопровождал Сарпедона – тоже сына Зевса. Ну, он, правда, не окутан туманом, как Елена, – а в тумане все вещи кажутся больше, – но Минос был никак не меньше её, и тоже – сплошная тайна. И ничего – жил рядом, лечил, учил.
ЭНЕЙ. Может быть, оттого, что на Крите был ты сам – чужой, а здесь она – чужая, заморская. Нет, если бы не Елена, всё кончилось бы быстрее, гораздо быстрее.
КАССАНДРА. Быстрее. Но так же – пожаром. Елена нашу Трою держит не меньше Гектора.
ЭНЕЙ. Да… Вот я, сын Афродиты, так что даже Сарпедон пожелал иметь дело со мною, а не с тем же Гектором или Приамом, – а что мне с того? Будь я царём, будь я царевичем, я бы сумел пораньше свернуть всё это дело. А так – что мне в моём роде? Что в нём Трое?
КАССАНДРА. Не спеши, Эней, твоё родство тебе ещё очень пригодится. Больше, чем царская кровь – мне или Гектору.
ЭНЕЙ. Всё-таки я не понимаю – почему мать не вмешается? Ведь она – не ратница, она любовью правит, её голубь, который и у меня в гербе, – птица мира… Зачем ей всё это?
ПОЛИИД. Не пытайся понять богов, Эней, – мы пока и людей-то не очень понимаем. А зачем копьё и латы Афине, богине работы и мудрости? В войне не больше мудрости, чем любви.
ЭНЕЙ. Её сова всё-таки хищная птица.
ПОЛИИД. Не в гербах дело. Гербы – больше чтоб запутать, отвлечь от того, что за щитом. Слава богам, мне герба не положено, приходится самому себе быть гербом, это полезнее.
ЭНЕЙ. Слышите? Кричат. Сарпедон, видно, оттеснил их к самым кораблям. Может, уплывут?
ПОЛИИД. Ахилл не уплывёт. Ему этот поход увенчать нужно – хотя бы смертью. Как Сарпедону.
ЭНЕЙ. Нет, хорошо, что они не сойдутся в бою. Кто бы ни одолел – нам хуже.
КАССАНДРА. Нам – троянцам или нам – «Спасителям Дарданова града»?
ЭНЕЙ. Нам – смертным. Нам – людям Троянской войны с обеих сторон. Вот – снова ревут. Странный крик.
ПОЛИИД. Это боевой клич Сарпедона.
КАССАНДРА. И боевой клич Ахилла. Подымись на стену, Эней, взгляни, увидь то, что вижу я отсюда, своими глазами: трёхгривый шлем Ахилла над сечей, всесветный щит Ахилла среди боя, пелионское копьё Ахилла, нацеленное в Сарпедона. Удар!
ПОЛИИД. Господи…
КАССАНДРА. Ещё жив.
ЭНЕЙ. Это и впрямь клич Ахилла. Значит, он всё-таки вышел, – ох уж этот мне недотёпа Менелай! Значит, вызов Сарпедона принят, – а ведь только что, в штабе, наши агенты божились мне, что ничто, кроме смерти Патрокла, не заставит Ахилла покинуть шатёр.
ПОЛИИД. Я помню их обоих – там, на Скиросе. Вообще я думал, что Патрокл тоже отказался сражаться, вместе с Ахиллом.
ЭНЕЙ. Елена – больше Ахилла даже для него.
ПОЛИИД. Жаль, хотя мне не верится…
ЭНЕЙ. Жаль, да что делать. Значит, Сарпедон убил Патрокла.
КАССАНДРА. Да жив Патрокл, ещё как жив!
ЭНЕЙ (не слушая её). Что ж, раз Ахилл вышел в поле, там дорог каждый человек. Я иду туда – помочь, чем смогу, Сарпедону.
ПОЛИИД. Только не мешай поединку – ни тот, ни другой не простят.
КАССАНДРА. Спеши драться, миролюб!

(Эней уходит)

ПОЛИИД. За что ты с ним так?
КАССАНДРА. Я просто зла на него ещё больше, чем на других. Потому что именно он уцелеет, когда сгорит Троя, и уйдёт за море, и оснуёт новую державу, сильнее Крита, Трои и Микен вместе взятых, – он, Эней, победитель среди побеждённых, обречённый на величие среди обречённых на смерть!
ПОЛИИД. Это нелёгкий рок, Кассандра. И благодарение небу, если эта будущая держава пойдёт в него!
КАССАНДРА. Сгорит Троя, и Кассандра с рассечённым черепом скатится по мокрым и липким микенским ступеням, и тело Полиида сгниёт или обратится в пепел, а он, Эней, будет героем, а потом станет законодателем, а потом, очень нескоро, его потомок сделается богом…
ПОЛИИД. Да, нам легче. Какие все разные эти потомки богов: миролюбивый Телеф, внук Зевса, так тяготился соседством Сарпедона, сына Зевса, что спровадил его на войну…
КАССАНДРА. Его накажут совесть и сын.
ПОЛИИД. А миролюбивый Эней, внук Зевса, мчится спасать этого Сарпедона, сына Зевса, и готов умереть за него.
КАССАНДРА. Поздно. Пять минут назад, когда Эней только вышел из ворот, Патрокл уже сразил твоего Сарпедона.
ПОЛИИД. Насмерть?
КАССАНДРА. Уже не встанет. Странно, я видела это как в тумане – так всегда бывает, когда боги лично вмешиваются в события. И если бы я не знала заранее… может быть, это и правда был сам Ахилл? Как ты думаешь? Ты, Полиид! Мне не видно!
ПОЛИИД. Не знаю, Кассандра, я не провидец; но если это был Ахилл – счастье для Сарпедона.
КАССАНДРА. Я не скажу ему, кто это был.
ПОЛИИД. Да как ты могла бы сказать – ты здесь, а он там?

(Шатаясь, входит Эней с телом Сарпедона)

ЭНЕЙ. Он ещё дышит, мы отбили его. Посмотри рану, Полиид, – ты ведь, кажется, лекарь?
ПОЛИИД (смотрит). Лекарь. Сейчас я жалею об этом. Сейчас я в положении Кассандры – вижу, а помочь не могу.
САРПЕДОН (с трудом). Не надо помогать, Полиид. Это – насмерть, я знаю. Такое копьё несёт верную смерть, если метят в Сарпедона, а не в телефов.
ПОЛИИД. Я перевяжу тебя. Ты сможешь протянуть до вечера. Я дам тебе макового настоя, против боли.
САРПЕДОН. Нет, Полиид. Не стоит и не подобает. Оттягивают смерть те, по Первому Закону – им она помеха. Мне – нет, я хочу умереть по Второму.
ПОЛИИД. Зря я рассказал тебе всё это.
САРПЕДОН. Нет, не зря. Не объясни мне ты, я бы ведь всё равно пошёл, вслепую. Но тогда я умер бы, ненавидя вас с Телефом, а так – я никого не ненавижу и не виню.
ПОЛИИД. Так ты знал?
САРПЕДОН. Конечно. Это-то я угадал, тут не нужно быть пророком. Что ж, Телеф неплохой царь, пусть хранит мою страну и мой Закон. Но довольно, я не хочу больше говорить о них, некогда. Жаль только Ариадну.
ПОЛИИД. Всё будет хорошо, Сарпедон. Ариадна – умная женщина…
САРПЕДОН. Да. И ещё жаль, что я больше ничего не смогу сделать для него…
ПОЛИИД. Кого?
САРПЕДОН. Пусть они отойдут.
ЭНЕЙ. Идём, Кассандра, не будем мешать им. Это умирает человек больше нас всех.

(Эней и Кассандра отходят в сторону)

САРПЕДОН. Жаль, что я теперь ничем не сумею помочь Милету… Благодарение Отцу моему, что мы с мальчиком так и не увиделись после Крита. Передай ему мой меч… Хотя нет, он не поднимет его. Передай моё благословение…
ПОЛИИД. Передам. Может быть, его он поднимет.
САРПЕДОН. Я хочу сказать тебе, Полиид, – я тогда ошибся.
ПОЛИИД. Когда?
САРПЕДОН. Уходя с Крита. Когда пророчил. Меня убил не Ахилл.
ПОЛИИД. Откуда ты… Почему ты так решил?
САРПЕДОН. Я узнал бы Ахилла. И потом, кто-то из греков крикнул моему поединщику: «Давай, Патрокл!» Ты не знаешь, кто это такой?
ПОЛИИД. Знаю. Это тот, второй мальчик, который принёс клятву на Скиросе со своим другом.
САРПЕДОН. А! Значит, я всё-таки был прав. Они с Ахиллом – одно, и вместе они – больше, чем Ахилл, будь он одинок… как я. Ему повезло с его Милетом.
ПОЛИИД. Это опасное везение, Сарпедон. Один из них не сможет и года прожить без другого… пережить другого.
САРПЕДОН. Это – счастье.
ПОЛИИД. Только, боюсь, не для Трои.
САРПЕДОН. Они хорошо дерутся, эти троянские ребята. Меня затоптали бы там, если б не Эней и Гектор. Где они?
ПОЛИИД. Эней здесь.
САРПЕДОН. Эней! Спасибо тебе, но возвращайся на поле, иначе твоему городу не устоять сегодня. Прощай! Удачи тебе…
ЭНЕЙ. Прощай, Сарпедон, сын Зевса. Я дам конвой – отвезти тебя, похоронить на родине.
САРПЕДОН. До родины – далеко и не нужно. Отвезите в Ликию…
ЭНЕЙ. Хорошо. Прощай, я пойду к своим! (Уходит)
ПОЛИИД (шёпотом). Ты был в тереме Елены, Сарпедон?
САРПЕДОН. Да.
ПОЛИИД. Что там? Какая она? Есть ли она? Ты один это знаешь – не Парис и не Менелай, только ты.
САРПЕДОН. Знаю. Но этого я не скажу тебе, Полиид. Это умрёт со мною. Ты не должен знать, что такое Елена.
ПОЛИИД. Наверное, ты прав. Мне бы этого не понять и не снести. Я слишком маленький человек.
САРПЕДОН. Но я должен сказать тебе другое. Знаешь, я понял ещё одну вещь, Полиид, последнюю: на свете есть не два, а три Закона… Закон Миноса. И Закон Ахилла. И ещё – Закон Полиида. Прощай. Неси свою ношу – ту, что не тянет плеч.
ПОЛИИД. Сарпедон. Сарпедон, последний сын Зевса. Прости.
САРПЕДОН. Спасибо тебе…

(Полиид слушает его сердце)

ПОЛИИД. Умер. Всё. Ты здесь, Кассандра? Передай там, чтобы несли следующих раненых.
КАССАНДРА. А как же царь Телеф?
ПОЛИИД. Здесь я нужней. И мне здесь нужней.
КАССАНДРА. Вот как? А что ты будешь делать, когда сюда ворвутся ахейцы?
ПОЛИИД. Так что у них, раненых не будет, что ли?
КАССАНДРА (задумчиво). А ведь ты не погибнешь, Полиид…
ПОЛИИД. Зачем мне погибать? Мне работать надо.

Via

Snow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВТОРОЗАКОНИЕ

Действующие лица:
САРПЕДОН, царь Ликии
АРИАДНА, жена Милета, царя соседней Карии
ТЕЛЕФ, царь Пергама
ПОЛИИД, лейб-медик Телефа

Действие происходит в Малой Азии, в Ликии, в столице Сарпедона

(САРПЕДОН и АРИАДНА беседуют)

САРПЕДОН. Как хорошо, что ты приехала, Ариадна! Меня давно уже никто не навещал – никто, с кем можно было бы поговорить как человеку, а не как царю и судье. А по тебе я особенно соскучился.
АРИАДНА. Я тоже, дядя, всё хотела повидаться с тобою, да никак не складывалось – то дочки заболеют, то сын попадёт в какую-нибудь историю, он всё время оказывается под чьим-нибудь влиянием, такой мягкий, в отца, – ну, об этом мы ещё поговорим. А главное, они все – азиаты, или в лучшем случае греки; кроме Милета у нас во всей Карии нет ни одного критянина, а мне… мне нужен именно критянин, настоящий, помнящий отца и вообще…
САРПЕДОН. Понимаю, девочка. Мне тоже нелегко – особенно раньше было. Теперь привык, а первые годы было очень одиноко.
АРИАДНА. Почему же ты не приезжал к нас, в Милет? Почему ты вообще решил обосноваться в этой Ликии, а не поселился с нами?
САРПЕДОН. Много причин, Ариадна; некоторых я уже не помню. Милет должен был всё-таки стать царём, а поселись я с вами, царём оказался бы я. Может быть, без самого титула, но – царём.
АРИАДНА. Ох, дядя, а так царствует он, а правлю я. Вот уже сколько лет. Милет – добрый, чуткий, даже умный, право… и всё ещё очень красив, это я – старая усталая баба, а ему на вид больше тридцати пяти не дашь. Но править он не умеет. Милет был создан для той жизни, которую вёл на Крите, – фаворита с правом на причуды, а на большее оказался неспособен.
САРПЕДОН. Не слишком ли сильно ты выражаешься? Всё-таки ваше царство стоит, а о Милете все говорят с уважением.
АРИАДНА. Кто это – все? Мужики? Они его не видят, они не различают того, что делает он, и того, что делаю я. Всякие грамотеи и художники? Это уж конечно, это его конёк: строит и строит храмы, то Аполлону, то Артемиде, только Деду никак не возведёт нового, после того, что построили сразу как приехали сюда. Выдумал какой-то новый стиль, колонны с завитушками наверху – ничего не скажешь, красиво, эффектнее нашего прежнего, где капитель, как подушка; но ведь больше нигде так не строят, приезжие дивятся, а то и смеются, а архитекторы дерут такие деньги за все эти новации, что мне каждый раз страшно смету в руки взять. Мы же совсем не так богаты… А Милет знай твердит: когда-нибудь наш ионический стиль завоюет весь мир! И певцов содержит, тоже на нашем наречии пишут и выдумывают всякие авангардистские штучки – размер вон изобрели в три версты, гекзаметр называется, я до сих пор к нему не привыкла; а иностранцам нравится, перенимают. Да, уважают, ничего не скажешь. Один царь Телеф Пергамский чего стоит. А работать приходится мне.
САРПЕДОН. Что делать. И мне хватает хлопот. И знаешь, я думаю, если бы на нас в первые же годы здесь, а Азии, не навалилось столько забот, мы бы не выдержали. Вам повезло хотя бы с местом, где вы обосновались, – там люди как люди, такие же, как повсюду, с теми же обычаями, легко отступающими перед законом…
АРИАДНА. Как бы не так! У нас пигмеи и всякие другие национальные меньшинства. Чего только мне стоило провести закон о защите журавлей государством – и всё равно их почти не осталось, можно в Красный свиток вносить.
САРПЕДОН. Куда?
АРИАДНА. Да это ещё одна выдумка Милета: всякие редкие деревья, зверьё, птиц, которых мало в стране, записывать в Красный свиток и запрещать истреблять. Кстати, после всей этой истории сами пигмеи тоже туда попали. Большинство эмигрировало в Африку, но журавли уже всё равно наши края стороной облетают. Свиток тут не поможет. Мы, критяне, тоже туда занесены – почти никого не осталось с тех пор, как поселились.
САРПЕДОН. Да, освоиться было нелегко. Но пигмеи – это полбеды, а вот тут я столкнулся с людским обычаем, который было невероятно трудно выкорчевать и заменить Законом. Матриархат называется. Глава семьи – женщина и царица тоже – женщина.
АРИАДНА. Что ж, в некотором отношении и у нас с Милетом – матриархат.
САРПЕДОН. Не всё, что можно с Милетом, можно с Сарпедоном. Ты уж не обижайся.
АРИАДНА. Да что там, правильно.
САРПЕДОН. А главное, у вас всё-таки царская корона принадлежит мужчине, и всегда принадлежала, как положено по Законам, которые мой Отец дал Миносу, а я привёз сюда. За эти-то Законы я и боролся – больше, чем за собственную власть. Потому что и собственная власть мне была нужна ради того, чтобы укреплять эти Законы.
АРИАДНА. Но ведь укрепил?
САРПЕДОН. Да. Хорошо, прочно установилась. Народ привык, все статьи знает, выполняет, даже научился обходить, а это значит, что Закон окончательно прижился. Собственно, теперь моей Ликии уже не нужен никакой Сарпедон – всё идёт так гладко, работает так слаженно, что править смог бы и Милет. А я уже стар, Ариадна, я устал. И, как бы долго я здесь ни прожил, как бы много ни сделал, мне всё равно чуждо и нерадостно. Может быть, именно потому, что всё, что нужно, сделано. Хорошая, здоровая, богатая страна. Доходная. Культурная. Скучная.
АРИАДНА. А почему бы, дядя, тебе не вернуться на Крит? Ты нужен там!
САРПЕДОН. Нет, Ариадна.
АРИАДНА. Ты силён, кроме тебя не осталось никого, равного моему отцу. Радаманф умер, брат Главк тоже скончался совсем молодым, а вдова Радаманфа, Алкмена, которую он взял после гибели Еврисфея…
САРПЕДОН. Этот Гераклов мальчишка, Гилл, хвастался как-то в гостях у своего братца Телефа, будто это он победил Еврисфея. Мне пришлось указать ему на дверь: что, хотел бы я знать, смогли бы сделать эти Гераклиды, не помоги им Радаманф? А потом он женился на Алкмене и отдал Микены и Аргос кому-то из Пелопова рода, кажется, Атрею, а сам вернулся с нею на Крит и помогал Главку хранить Закон… Он был честный человек, мой брат Радаманф. Я рад за него – и жизнь прожил хорошую, и после смерти получил то, чего так хотел. Ради чего, боюсь, и прожил эту самую жизнь так хорошо.
АРИАДНА. Да, а когда он ушёл ТУДА, судить, Алкмена захотела править за Главка, вместо мужа.
САРПЕДОН. Она тоже была сильная женщина. Закон при ней держался.
АРИАДНА. Да, настоящая царица. Только вот Главк… Он всегда был слабенький и скоро умер, не оставив наследника, и я даже боюсь… Алкмена успела посадить на престол этого выскочку, красавчика Идоменея, но он хороший солдат и больше ничего. Дядя, он ведь всё развалит, он – такой же не царь, как Милет, да ещё столько лет уже пропадает под Троей, а Алкмены больше нет… Поезжай туда, дядя, возьми власть и спаси Крит, а то он совсем погибнет. Ты же ещё сильный, ты можешь!
САРПЕДОН. Нет, девочка. Крита уже никто не спасёт, Крит состарился, как состарился я. Между кносских колонн ещё побродят какие-нибудь цари, в храмах останутся жрецы, даже судьи ещё будут толковать законы Миноса, но Крит кончился и больше не возродится. Мы – крепкие люди, и царство Миноса было крепким – пока им правил Минос. И когда он погиб, это был ещё не конец, ещё стояло воздвигнутое им; но потом Радаманф написал мне: «Наш бедный остров покинул последний курет; Геракл увёз Критского быка, и никто из наших этого не заметил; недавно обвалился Лабиринт, и крестьяне растащили камни, чтобы огораживать свои поля. Тебе повезло, что ты уехал до этого». И он был прав.
АРИАДНА. Но не могло же всё пропасть – всё величие, и сила, и слава?
САРПЕДОН. Не пропали. Что-то поднялось на небо, к Отцу; что-то ушло под землю, с братьями; остальное подхватили Микены и Аргос, наши преемники. Жаль, что и они теперь тратят силы на эту ненужную войну. Впрочем, Елена… после Миноса и Геракла она – самое большое, чо осталось на нашей земле.
АРИАДНА. И ещё этот Ахилл?
САРПЕДОН. Да, и Ахилл. Но всё-таки он не сын Зевса, и вообще, мне кажется, его слава сильно раздута ахейской пропагандой. Тут Агамемнон знаток своего дела; и отец его был таким, писал мне Радаманф, не стеснялся никакими средствами. Впрочем, кто его знает, Ахилла…
АРИАДНА. Бог с ним, с Ахиллом, дядя, мне нет до них дела. Но Крит! Знаешь, когда ещё был жив отец, когда всё было – ну, не хорошо, но по-настоящему, я не любила его так. Неужели мы – последние?
САРПЕДОН. Да, мы последние. И вот что я хотел сказать тебе, Ариадна: если не Милет, так сын его вдруг решит, что он – законный наследник Миноса, а никакой не Идоменей, и захочет взять своё, – не пускай его на Крит. Ни за что.
АРИАДНА. Сын Милета? Что ты, дядя. Порою мне даже кажется, что этот юноша не мой сын. В нём как будто нет ни капли Миносовой крови, даже ни капли моей – это второй Милет. Он не пойдёт на Крит, даже не захочет. Корона Миноса теперь в небе, созвездие, которое называют моим именем. Ни Идоменей, ни мой сын не имеют к ней никакого отношения. Вообще-то, дядя, я приехала к тебе посоветоваться именно о сыне. Насчёт вот этого вашего обычая, как ты его назвал… матриархата. Ведь раньше, говорят, так было всюду, правили жёны, а мужья – так, в лучшем случае назывались царями, как Милет. И ругаются до сих пор по-матери, а не по-отцу…
САРПЕДОН. Да, к сожалению. Только пожалуйста, Ариадна. Не начинай этих лемносско-амазонских теорий, что нынешние мужчины выродились, а женщины – соль земли. Я встречался однажды с Пенфесилеей, и больше этого делать не собираюсь. Потому что она толковая женщина, а несёт чушь.
АРИАДНА. Ты не сердись, пожалуйста, я и сама терпеть не могу амазонок. Но что делать? Если престол Милета унаследует его сын, то после моей смерти – а я уже старею, хотя со стороны это ещё не так заметно…
САРПЕДОН. Особенно с моей стороны. Девчонка! Тоже мне, старуха нашлась!
АРИАДНА. Я устала, Сарпедон. Я нездорова, каждый год лечусь на водах у Аполлона Бранхидского. Да и вообще, дети всегда переживают родителей, а если получается наоборот… об этом лучше не думать.
САРПЕДОН. Лучше не думать. Если это возможно во время Троянской войны.
АРИАДНА. Нет, нет! Но не перебивая, дай я договорю: вот я умру, и Милет умрёт, и на престол сядет наш сын, при котором не будет своей Ариадны. Он развалит всё, что мы сделали для Карии, он не сможет справиться с хозяйством, и чем бы ни кончилась Троянская война, победитель обведёт его вокруг пальца, даже не поднимая меча, и завладеет Милетовым городом, и всей Карией, и всем…
САРПЕДОН. Если у победителя будут силы. Война идёт уже девять лет, и может затянуться ещё на столько же.
АРИАДНА. Да и без победителей, ты же понимаешь… Но мои девочки – в меня; больше того, они – в моего отца, особенно старшая. В них – кровь Миноса и та, Дедова, это – царицы по призванию. Нет, нет, дослушай! Почему бы нам не возродить в Карии ваш ликийский обычай? Пусть моя старшая правит после меня и Милета нашей страною, а ее младшие брат и сестра помогают – брат по культуре, сестра по экономике, она такая хозяйственная. А Закон, дедовский Закон, будет хранить царица.
САРПЕДОН. В этом Законе, Ариадна, записано: царю наследует старший сын его. В нём же поясняется: при случае, ежели царь не оставит мужского потомства, или же сын его находится во младенчестве, назначается опекун вдове, либо дочери, либо младенцу, вершащий все дела в государстве до появления нового отпрыска царской крови мужеского пола, или же до достижения наследником мужества. Опекун сей именуется регентом и должен быть знатным и достойным мужем. Статья 14, пункты Альфа тире Гамма.
АРИАДНА. Да, но ты же видишь, дядя, что на самом деле всё получается иначе – и Алкмена, и я, и наша соседка Омфала…
САРПЕДОН. Омфала правила варварской страною, по обычаю. На Крите регентом был Радаманф, а после его смерти и смерти Главка Идоменей предъявил свою липовую родословную и законно короновался. Царь Карии всё-таки тоже Милет, а не ты. Женщина на престоле – это противоречит Закону. Пусть царём будет твой сын, а правит твоя дочь, твоей стране будет к этому не привыкать.
АРИАДНА. А если он женится на какой-нибудь энергичной и бестолковой бабе, которая захочет сама вертеть им, оттеснит мою дочь и всё развалит? Даже если не развалит, чем мои девочки виноваты? Тем, что их братец пошёл в папашу?
САРПЕДОН. Тем, что они пошли в мать, хотя это будет не вина, а беда их. Не старайся, Ариадна, Закон есть Закон. И главное, если ты обойдёшь его с помощью обычая, то все наши труды, и труды твоего отца тоже, пойдут прахом. Уступать нельзя. Надо искать тропинку в самом законе, а не сворачивать на торный путь обычаев.
АРИАДНА. Ах, дядя, какой ты всё-таки буковед!
САРПЕДОН. Нет, я, по-моему, уже полчаса толкую тебе, что самое главное, не трогая ни одной буквы, соблюдать дух Закона, а он вечно обновляется. Это очень трудно, но устраивать реформы рано и не по плечу ни тебе, ни Милету. Ни мне. Потому что я стар. Потому что я критянин. Потому что Закон, от первой до последней буквы, – всё, что осталось мне от Крита. И тебе тоже.
АРИАДНА. Если бы это было всё, я бы, наверное, повесилась. Ладно, потом подумаем. Смотри, кто-то идёт.

(Входят царь ТЕЛЕФ, сын Геракла, и ПОЛИИД)

ТЕЛЕФ. Привет тебе, мой славный сосед!
ПОЛИИД. Привет тебе, высокородный Сарпедон, и тебе, царица Ариадна!
САРПЕДОН. Телеф? Ты выздоровел? Ты ходишь?
ТЕЛЕФ. Как видишь, Сарпедон. Здравствуй, Ариадна, у меня к тебе потом будет дело.
АРИАДНА. Добрый день, Телеф. Рада видеть тебя и охотно потолкую о твоих заботах.
САРПЕДОН. Заботы потом! Ты, кажется, избавился от главной – от своей хромоты. Ты снова ездил к Ахиллу, Телеф? Опять подлечился? И что он запросил с тебя на этот раз?
АРИАДНА. Если тогда, только за обезболивающее средство, Ахилл с Агамемноном потребовали нейтралитета, то теперь, наверное, мы видим уже союзника ахейцев?
ТЕЛЕФ. Нет, царица. Скорее я отдал бы вторую ногу, но втянуть себя в эту проклятую войну не дал бы. Война – это не для нас, маленьких здравомыслящих царей, эти времена прошли; даже мой великий отец, когда начинал войну на свой страх и риск, в одиночку, ничего хорошего не добивался. Если бы не эта злосчастная свара с Евротом, он, может быть, и теперь ещё оставался бы человеком и жил среди нас, а так он победил и через самое короткое время – стал богом. Война – это Агамемнон, стремящийся к мировому господству, это Приам, стремящийся возродить былую славу Трои, это Ахилл, который хочет доказать, будто он ни в чём не уступает моему отцу и будто он – единственный настоящий богатырь наших дней…
ПОЛИИД. Он и есть настоящий богатырь.
ТЕЛЕФ. Да, но за его богатырство, за властолюбие Агамемнона и за престиж Приама расплачиваются сотни ни в чём не повинных ахейцев, троянцев, данайцев, фригийцев и т.д. Это даже не война двух царей – это война двух союзов, которым стало тесно в мире.
САРПЕДОН. Мой брат Минос был сильнее их всех вместе взятых, но ему было достаточно того, что он это знал – и другие понимали. Он вёл войны, но иначе. Раньше судьбы мира решал поединок – например, поединок Афин и Крита, – а теперь стенка на стенку. И тогда всё выяснялось быстрее, проще и меньшей кровью. И честнее, потому что в свалке возможно то, что немыслимо в поединке.
ТЕЛЕФ. Да что вообще может решить война? Кто сильнее в данный момент? Но ведь через несколько лет, ну, через поколение, в этом решении опять усомнятся и начнут сначала. Зачем? Кому нужна эта бессмысленная гибель?
САРПЕДОН. Богатырям. Только не нужно втягивать в это остальных.
АРИАДНА. Правильно. Жаль только, что даже царёк какой-нибудь Итаки или Локриды нынче считает себя богатырём, а без свиты ему неудобно идти на войну.
ТЕЛЕФ. Мало им Олимпийских игр.
ПОЛИИД. Простите, высокородные господа, и разрешите мне, маленькому человеку и совсем не богатырю и не сыну богатыря, внести некоторую ясность. У меня есть некоторые соображения на этот счёт…
САРПЕДОН. Полиид, да не ты ли это?
ПОЛИИД. Я, высокородный Сарпедон.
ТЕЛЕФ. Знаете, друзья мои, этот «маленький человек» спас меня. Он сделал то, что оказалось не под силу Ахиллу, – вылечил мою ногу.
ПОЛИИД. Просто у Ахилла другая специальность, и владеет он ею отменно, я тому свидетель, а нога царя Телефа – вещественное доказательство.
САРПЕДОН. Ты такой же, как прежде, Полиид.
ПОЛИИД. Не знаю, не уверен.
ТЕЛЕФ. Ты помнишь, Сарпедон, десять лет назад Ахилл со своей дружиной по ошибке напал на меня – когда союзные войска шли на Трою, они сбились с пути и приняли за неё мой Пергам. Ахилл ранил меня, потом всё разъяснилось, и он заявил, что, если он нанёс мне рану острием копья, то древком может исцелить её, – такое уж волшебное копьё. Ну, сунул он древко в рану, и я отнюдь не почувствовал никакого исцеления, наоборот. Потом подходит ко мне их военврач Подалирий, даёт рецепт и говорит: «Чтобы лечение Ахилла оказалось действенным, пей каждый день этот отвар». Я стал пить и, как ты знаешь, нога действительно больше не мучила меня, боли не было, но ходить я не мог.
САРПЕДОН. И, сказать по чести, от тебя здорово несло гноем.
АРИАДНА. Дядя, полноте! Что старое поминать!
ТЕЛЕФ. Да нет, что ты, царица, правда есть правда. Так я десять лет без малого и провалялся, сынок мой вырос, жена умерла – вы помните мою жену? Она же была дочкой царя Мидаса, да простит нам Аполлон, и в детстве… ну, перенесла паралич. Но потом поправилась, вышла за меня замуж, и у мальчика моего такие золотые волосики были в детстве – мы думали, от этого. Ну, сейчас потемнели, конечно. Ну ладно, так вот пролежал я десять лет, и тут приходит ко мне мой сын Еврипил и говорит: «Там какой-то грек, бродяга, хочет тебя видеть, говорит, что он врач и что его знают Сарпедон, Ликомед Скиросский и даже отец вашего величества». Ну, думает моё величество, когда на моего отца ссылаются, ясно: какой-нибудь самозванный сын Геракла пришёл денег просить. А я же не Мидас, я человек бедный. Но, думаю, раз врач, стоит поговорить, я люблю с врачами беседовать. И вот является ко мне вот этот самый Полиид, только не такой, как сейчас, а весь оборванный и борода в пыли. Я его прежде всего в баню послал, а потом стал о своей болезни рассказывать. Он слушал-слушал, а потом говорит: «Давай, царь, я посмотрю твою ногу». Посмотрел, промыл, мазью какой-то намазал, забыл название, потом ещё месяц лечил – и вот, хожу, ни боли, ни язвы, и следа не осталось. Вот кто настоящий чудотворец, куда там Ахиллу с его копьём!
ПОЛИИД. Ахиллово копьё, царь, вообще здесь ни при чём, оно тогда только заразу с древка внесло. Подалирий – неплохой врач, без его микстуры ты не продержался бы столько времени. Но, конечно, нужны были новые средства, а я всюду побывал и знаю кое-что, о чём военные врачи Агамемнона и не слыхали. Но, в общем, это было куда легче, чем в своё время вылечить царевича Главка.
ТЕЛЕФ. Это которого ты воскресил?
ПОЛИИД. Я не бог и не чудотворец. Я просто вылечил его. Все эти легенды о воскрешении исходят не от меня, а подробнее тебе может рассказать высокородный Сарпедон, если захочет.
САРПЕДОН. Да, Телеф, после того как Полиид спас моего племянника – а тот уже одной ногою в могиле стоял – Минос решил (и вполне справедливо), что Полиид – человек мудрый и искусный, и назначил его в наставники наследнику. В те годы ещё не считалось зазорным, чтобы царский сын разбирался в медицине или гадании, умел играть на кифаре, а в случае нужды и поле вспахать, как Ясон, например. Это теперь думают, что достаточно ограничиться кифарой.
АРИАДНА. Да, у Милета, к сожалению, очень современные взгляды на воспитание наследников.
САРПЕДОН. Ну вот, а чтобы Главк прослыл ещё большим мудрецом, нужно было признать его наставника чуть ли не кудесником. Что и сделали, и такие чудеса мне нравятся больше, чем всякие оборотни и оживающие статуи. И верю я в Полиидовы чудеса больше, чем в фессалийских ведьм. Жаль, что когда я уехал с Крита, Полиид, я потерял тебя из виду. Когда я написал Радаманфу, он как-то постарался уклониться от ответа.
ПОЛИИД. Почта тогда просматривалась ещё царём Миносом. Переписка с тобою, высокородный Сарпедон, уже сама по себе была почти крамолой. Но мне не хотелось бы сейчас пересказывать историю моих странствий.
ТЕЛЕФ. Похоже, Ариадна, он не хочет говорить при нас. Любопытно!
АРИАДНА. Вероятно, какая-нибудь грязь. Я помню, чем он подрабатывал на Крите.
ПОЛИИД. Что ты, царица, ну зачем поминать эти несчастные диски! Ты же сама говоришь: кто старое помянет…
АРИАДНА. Телеф, ты упомянул, что у тебя есть дело ко мне, – пойдём, обсудим его, с разрешения дяди.
САРПЕДОН. Ступайте, секретничайте, чего уж мне. (ТЕЛЕФ и АРИАДНА выходят) Я не сразу узнал тебя, Полиид. Ты изменился. Постарел. Впрочем, я тоже уже не такой, как тридцать лет назад.
ПОЛИИД. Ты выглядишь моложе своих лет, высокородный Сарпедон. Кроме глаз, потому что глаза у тебя усталые.
САРПЕДОН. Я работал. Я делал своё дело, вводил Закон, устанавливал порядок здесь и, незаметно для Милета, в их с Ариадной царстве. Из врварской страны я создал два прочных цивилизованных государства и, несмотря ни на что, не считаю, что трудился зря.
ПОЛИИД. У тебя есть семья, дети, преемники?
САРПЕДОН. Нет. Я так и не женился. Женщины – были, но царицы не нашлось. И наследника у меня нет, хотя мне уже немного осталось. Я хотел оставить страну Милету, но Ариадна говорит…
ПОЛИИД. Я знаю, что говорит Ариадна. Я видел Милета. Это не наследник.
САРПЕДОН. О чём вы говорили?
ПОЛИИД. О перспективах ионического стиля в архитектуре. (Пауза) А ты так и не виделся с ним с тех пор?
САРПЕДОН. Нет. Сперва боялся не справиться с сердцем. Потом – боялся разочароваться. Так лучше – издали. Впрочем, Полиид, какого чёрта ты меня допрашиваешь? И какого чёрта я отвечаю тебе?
ПОЛИИД. Потому что ты видишь во мне свою молодость, царь. Потому что ты видишь во мне критянина. И совершенно напрасно. Я давно уже не живу на Крите, и я никогда не был критянином, и ты знаешь это, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Да. Конечно. Но расскажи, что было с тобою, ахеец Полиид, придворный врач Миноса и придворный врач Телефа, в промежутке между этими должностями?
ПОЛИИД. После того, как бежал Дедал, Минос ввёл очень строгие законы против чужеземцев. Многие погибли, многие покинули Крит, меня царь задерживал для завершения курса образования наследника. Минос сам уже верил, что я пророк и великий мудрец, и верил, что я сделаю таким же и его сына. Но я, как ты знаешь, совсем не пророк, и, как ты тоже знаешь, высокородный Сарпедон, для того чтобы обучить царевича хоть чему-то, следовало бы действительно быть чудотворцем. Главк был добрым и славным мальчиком, но тех способностей, которые предполагал в нём Минос, не оказалось.
САРПЕДОН. Да. Я давно это понял. Ещё до того, как он стал царём, мой племянник.
ПОЛИИД. В конце концов, когда мне стало невмоготу, я заявил, что научил его всему, что знал, но он сможет показать это только после того, как я покину Крит. Прощаясь в гавани – я привязался к мальчику, а кроме того, я прощался со своими надеждами на карьеру на Крите, – я велел ему плюнуть мне в рот: такой идиотский поступок выглядел достаточно загадочно для моей роли. Как я и надеялся, этим потом объяснили то, что наследник мгновенно забыл всю премудрость, которую якобы усвоил. Но маленький Полиид был уже далеко. Я подался в Аргос, зарабатывая предсказаниями погоды и пользованием больных, – но там жил настоящий пророк, Амфиарай, – он потом пропал без вести под Фивами, – и когда он объявил меня шарлатаном, мне пришлось уйти и оттуда. Я отправился в Афины – по дороге меня задержал большой пожар в Коринфе, на свадьбе Ясона, и я опоздал: Фесей уже ушёл на тот свет отбивать жену у Плутона, а Афинское Временное правительство Менесфея было настроено ко мне недоброжелательно. Я снова ушёл.
САРПЕДОН. Да, Фесей, он всё-таки стал моим родичем по Федре… Я думал, что дело Крита перейдёт к нему, – он составил хорошие законы для Афин и заботился об их применении и соблюдении. Это могло быть великое царство. И тут он вдруг бросил всё и пустился в эту авантюру на том свете, заранее обрекая себя на гибель. И Афины упустили своё.
ПОЛИИД. Он устал от законов. Ему захотелось беззакония, потому что Закон не принёс ему счастья.
САРПЕДОН. Понимаю… А потом?
ПОЛИИД. Потом я узнал, что Минос умер и воцарился мой воспитанник Главк; мои надежды воскресли, и я снова направился в Кносс. Мне пришлось попасть как раз на похороны Главка; и ни Алкмене, ни Идоменею не понравилось, что я понял, отчего он умер. У неё, впрочем, хватило наглости пригласить меня освидетельствовать смерть; я махнул рукою и уплыл. Это страшная женщина, высокородный Сарпедон, и я склонен верить слуху, что она не умерла, а окаменела. Она была ещё из вашего поколения – человек-гора.
САРПЕДОН. Женщина на царстве. Бедный малыш… А потом?
ПОЛИИД. Потом, царь, я узнал, что сын Алкмены освободил Фесея из подземного царства вопреки воле Миноса, а заодно услышал и об освобождении Прометея. Ты, наверное, помнишь, какой всплеск либерализма по всей земле вызвали эти события. Но я помнил, кто мать Геракла, и пошёл не к нему, а на Скирос, куда, по слухам, удалился Фесей. Там правил – да и сейчас правит – царь Ликомед, человек осторожный. Когда Фесей, амнистированный, не не реабилитированный ещё, пришёл на Скирос и попросил убежища, Ликомед убежище дал, и вскоре Фесей погиб там в несчастном случае. Они были большими друзьями.
САРПЕДОН. Ликомед сделал шаг от Закона – шаг в противоположную Фесею сторону, и оказался сильнее.
ПОЛИИД. Очень благонадёжный царь. Законопослушный.
САРПЕДОН. Не усмехайся, Полиид, – над Законом смеяться глупо, а над историей Фесея и Ликомеда – страшно.
ПОЛИИД. Я смеюсь не над ними, высокородный Сарпедон. Я был не Фесей, я был маленький человек, и я остался при скромном дворе Ликомеда. Там я познакомился с одним мальчиком, который воспитывался у него. Этот мальчик рос в тени скрижалей закона и возненавидел эти скрижали. Этот мальчик рано понял, что есть два закона: тот, который записал Минос и который в разных вариантах переписывали все правители, – который погубил Фивы, и выгнал на преступление Фесея, и убил его потом, и не дал Трое ни одного героя, и помешал стать героями многим и многим, потому что они знали, что герой есть явление ненормальное и законопротивное…
САРПЕДОН. Полиид!
ПОЛИИД. Если хочешь, я замолчу.
САРПЕДОН. Нет, говори. Говори дальше!
ПОЛИИД. И второй закон, который живёт в сердце у человека и делится на два кодекса: храбрости и честности. Это был закон Персея, и Геракла, и Мелеагра, и мало кто из них выдержал его тяжесть, ибо, видят боги, этот закон столь же тяжёл для человеческих плеч, и его не любят сторонники того, первого, потому что им очень хочется следовать этому, второму. И мальчик вместе со своим другом, которого он любил больше всех на свете, решил следовать второму закону. Ликомед помешал бы ему, но он был всего лишь царь, а мальчик уже был героем, хотя не убил ни одного чудовища. И когда началась большая война, царь Ликомед хотел не позволить мальчику – а тот уже вырос – идти на неё, потому что не видел в этом смысла; и он же требовал, чтобы друг мальчика непременно пошёл на эту войну, потому что он сватался к Елене и был связан обещанием, которое придумал лучший из молодых толкователей первого закона – некий Одиссей. Но мальчик обманул его, и ушёл на войну вместе с другом, и сражается ныне за Елену, а может быть, и не за Елену, а за самого себя и второй закон. Я уехал со Скироса вместе с ним, но на войну не пошёл, потому что это не моё дело, а пустился странствовать дальше, пока мне не удалось вылечить одного царя по имени Телеф, которого ранил копьём в ногу тот мальчик. Вот и всё, высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Его звали Ахиллом?
ПОЛИИД. Да, но мне кажется, что это не так уж важно.

(Пауза)

САРПЕДОН. Ты постарел, Полиид, и поумнел, но дерзости в тебе не убавилось.
ПОЛИИД. Что ты, высокородный Сарпедон, какая может быть дерзость у такого ничтожества, как я? Она бессмысленна, эта дерзость, за неё можно поплатиться головой. Это у больших людей дерзость называется храбростью. А я просто смотрю и запоминаю, и лечу больных, потому что это единственное, что я действительно умею.
САРПЕДОН. Ты страшный человек, Полиид.
ПОЛИИД. Нет. Страшен Ликомед, с его первым законом, и страшен Ахилл, с его вторым – а я не страшный, я просто лечу больных и зарабатываю себе на жизнь. Её уже немного осталось, высокородный Сарпедон, у нас в роду нет таких долговечных, как у тебя.
САРПЕДОН. А тебе никогда не хотелось пойти на Троянскую войну?
ПОЛИИД. Почему ты спрашиваешь это у меня, а не у себя, высокородный Сарпедон?

(Входят ТЕЛЕФ и АРИАДНА)

ТЕЛЕФ. Я-то думал, что вы говорите о хорошеньких девушках или вроде, а вы тут тоже поминаете войну? Неужели от неё никуда не деться?
ПОЛИИД. Государь, когда вы с высокородным Сарпедоном беседовали о войне, я хотел вставить несколько слов, но ты предпочёл дать мне рекомендации как врачу, за что я тебе очень благодарен.
ТЕЛЕФ. И всё-таки ты говоришь о войне? Зачем нам это? Мы – цари трёх небольших государств, нам далеко и до Трои, и до Микен, и вмешиваться в войну мы, умные люди, не станем. Сарпедон справедливо заметил, что в войне ещё что-то было, когда она сводилась к поединку, а теперь это зверство и ничего более. Я – сын Геракла, Ариадна – дочь великого Миноса, Милет, если я не ошибаюсь, возводит свою родословную к Аполлону, а о Сарпедоне нечего и говорить – и вот мы, большие и важные, сидим в стороне и смотрим, как сын мелкого негодяя Атрея грызётся с сыном мелкого жулика Лаомедонта, как они бросают в бой ни в чём неповинных людей, и те гибнут из-за престижа Микен или Трои. И боги свидетели, мы – более правы, чем они. Можно, конечно, возразить, что нам следует вмешаться и разнять их…
АРИАДНА. Да что ты, Телеф, это же невозможно!
ТЕЛЕФ. Да, во-первых, невозможно, потому что эти люди не испытывают никакого почтения к детям богов и думают, что мы ничуть не лучше их…
САРПЕДОН (насмешливо). Да и могут ненароком убить какого-нибудь сына бога.
ТЕЛЕФ (грустно). Да, во-вторых – я уже столкнулся с этими сумасшедшими и ни за что на свете не полезу больше в такую историю. Мы будем сидеть в своих мирных странах и подавать им пример. Когда они нечаянно заметят нас, то всё осознают, одумаются и прекратят эту бойню. Недаром я рассылал во время болезни жалобные письма по всем странам – я хотел, чтобы они поняли, какая ужасная вещь война.
САРПЕДОН. Кажется, в основном ты писал Приаму и Агамемнону?
ТЕЛЕФ. Конечно, ведь они заварили эту кровавую кашу!
АРИАДНА. И тебе ответили?
ТЕЛЕФ. К сожалению, нет.
АРИАДНА. Знаешь, царь Телеф, что я тебе скажу: ты во многом прав, и мне тоже страшно представить, как данайцы или троянцы врываются в мою Карию, потому что тогда мы, конечно, будем бороться, но не справимся. И я бы удивлялась, что они до сих пор не разорили твой Пергам, потому что на их месте после первых же шести-семи твоих писем с нытьём по поводу раненой ноги я бы, наверное, поступила именно так. И очень хорошо, Телеф, что твой сын – а он умный парень, честное слово, – перехватывал эти послания и сжигал их. Потому что бумагами мы войны не остановим; даже Сарпедон не остановит; а внимания к себе привлекать не следует, даже с лучшими намерениями.
ПОЛИИД. Я давно уже хотел сказать, государи и государыня, что дело даже не в том, что их могут разозлить письма, – как, может быть, для Одиссея или Диомеда, и уж во всяком случае для Гектора и Энея дело не в Елене. За Елену сражается Парис, хотя, кажется, не лучшим образом; за Елену сражаются те из бывших женихов, которые ещё любят её – а их, по-моему, не больше двух или трёх; наконец, некоторые, вроде Ахилла, сражаются просто потому, что не могут жить иначе. Но Агамемнон и Приам соперничают не за Елену, а за оловянные рудники под Троей, за проход в Мраморное море и за богатства, которые успели скопить предки Приама. Грекам нужен этот кусок земли – тучная Фригия и богатая Троада; троянцам, естественно, хочется удержать его. И, государь мой Телеф, наше счастье, что в Мидасовой золотой реке золото давно уже кончилось, иначе, боюсь, десять лет назад войска Агамемнона не повернули бы к Трое, а удовлетворились бы Пергамом.
САРПЕДОН. Все?
ПОЛИИД. Если бы Пергам был богат, как при Мидасе, – все, даже женихи, помнящие Елену.
САРПЕДОН. И Ахилл?
ПОЛИИД. Кроме Ахилла.
АРИАДНА. Ну так пусть они воюют, эти греки и троянцы, пусть грызутся, пусть уничтожат друг друга, – мы посмотрим на это, и посочувствуем, и осудим, и восхитимся каким-нибудь подвигом; но мы будем помнить, мы должны помнить, что чем дольше они дерутся, тем меньше у них сил, и тем меньше опасность для нас. И когда они перервут друг другу глотки, трое – Сарпедон, сын Зевса, Милет, сын Аполлона, и Телеф, сын Геракла, – придут на эту выжженную землю, и засеют её, и возродят, и дети их снимут богатый урожай.
САРПЕДОН. У меня нет детей. Да и твой наследник, Ариадна, плохой земледелец.
АРИАДНА. Ты заметил, дядя, я не сказала про выжженную землю одного: «и разделят». Мы с царём Телефом потолковали сейчас и решили: моя старшая дочь выйдет за его сына Еврипила, ты же знаешь его, это славный и сильный юноша. И при их детях, а наших внуках Карийско-Пергамское царство станет преемником Крита и Микен.
САРПЕДОН. А сами-то ребята согласны?
АРИАДНА. Дядя, ты мог бы вспомнить мою юность и понять, что я не стала бы неволить свою дочь. Телеф сказал мне, что и его мальчик её любит.
САРПЕДОН. Замечательно. А что будет с сыном Милета, с твоим сыном, Ариадна?
АРИАДНА. Я думаю, ему лучше всего стать жрецом. По совместительству он будет выполнять функции министра культуры. Это его призвание.
САРПЕДОН. Не уверен, что его это удовлетворит, потому что он всё-таки внук Миноса, что бы ты ни говорила, девочка. А Минос тоже мог стать просто жрецом, и я, и Радаманф… Впрочем, кто знает. На всякий случай, если он научится править, я завещаю ему сегодня мою Ликию; а до поры его опекунами будут Милет и Телеф. Если он захочет стать жрецом, вы присоедините Ликию к своей державе.
АРИАДНА. Хорошо, дядя, я рада, что ты так любишь его, сына Милета. Но, надеюсь, все эти наследства достанутся детям ещё нескоро: некоторое время мы ещё протянем.
САРПЕДОН. Вы.
АРИАДНА. Да ты, дядя, всех нас переживёшь! Ты же настоящий человек-гора!
САРПЕДОН. Не знаю, Ариадна. Едва ли. Я ухожу на войну.
ТЕЛЕФ. Как!
АРИАДНА. Ты с ума сошёл!
ПОЛИИД. Неужели?
ТЕЛЕФ. Это же преступление, как ты можешь показывать, что готов принять участие в подобной бойне?
АРИАДНА. Зачем тебе это троянское олово, у тебя богатая страна, дядя!
САРПЕДОН. Я пойду не на сторону греков. Мне не нужно троянское олово и всё остальное. Я устал. Я много лет, много десятилетий нёс бремя Закона – первого Закона, как говорит Полиид. Я отдавал ему всего себя. Я лишился из-за него брата. Я лишился из-за него любви. Я лишился – ты помнишь, Ариадна, ведь когда-то я был пророком? Я отказался и от этого дара, но от своего последнего предсказания я не откажусь – того, которое я произнёс, покидая Крит: «Я погибну на величайшей войне от великого богатыря». Я иду не для того, чтобы победить Трою или Микены. Я иду сразиться с Ахиллом. И если погибну, то я прав как пророк, а если одолею в этом поединке – прав как последователь Первого Закона. И пусть мой Отец взвесит наши души.
АРИАДНА. Он сошёл с ума!
ПОЛИИД. Едва ли.
ТЕЛЕФ. Что же делать? Его не остановить.
АРИАДНА. Не остановить, это критская порода. Дядя, я пойду с тобою.
САРПЕДОН. Нет. У тебя Милет. У тебя дети. У тебя страна и её Законы. Ты не имеешь права уйти от них. Это твоё бремя.
ТЕЛЕФ. Ну так возьми с собою хоть Полиида, вдруг тебя ранят, или ты заболеешь?
АРИАДНА. Он никогда не болел, и если его ранят, то смертельно.
ТЕЛЕФ. Да, Ахилл после меня упражнялся десять лет.
САРПЕДОН. Я готов взять Полиида, если он сам захочет пойти со мною. Пойдёшь, Полиид? Или это не твоё дело?
ПОЛИИД. Теперь это моё дело, высокородный Сарпедон. Я выйду вслед за тобой.
САРПЕДОН. Прощайте, дети мои, и несите свою ношу, пока хватает сил!
АРИАДНА. Ты вернёшься!
САРПЕДОН. Может быть.
АРИАДНА. Я провожу тебя до колесницы.

(САРПЕДОН и АРИАДНА выходят)

ТЕЛЕФ. Я не могу! Зачем ты послушал меня, Полиид! Мне не нужно это Ликийское царство, я не хочу быть убийцей Сарпедона! Верни его, забудь мои мечты об этой проклятой ликийской короне для моего сына!
ПОЛИИД. Я и не вспоминал твоих слов, царь Телеф. Я говорил свои. Не знаю, вернётся ли Сарпедон, – может статься, и вернётся; не разочаровывайся ни при каком варианте. Я – вернусь. А то поезжай к Милету, государь; твоей ноге полезны Бранхидские воды.
ТЕЛЕФ. Но!
ПОЛИИД. Успокойся. Иначе ты не снесёшь своей ноши. До свидания, царь Телеф.

(Уходит)


Via

Snow

ЧЕЛОВЕК И ЗАКОН
Драматическая повесть в трёх частях

…Если существует некий единый и истинный ЗАКОН, то мы его явно не соблюдаем. Я предпочитаю полагать, что их много.
Ал. Галанин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЗАКОН

Действующие лица:
МИНОС, сын Зевса, царь Критский
САРПЕДОН и РАДАМАНФ, его братья
АРИАДНА, дочь Миноса
ПОЛИИД, лейб-медик и воспитатель наследника Главка, ахеец

Действие происходит на Крите, в Кноссе, в царском дворце

(САРПЕДОН, РАДАМАНФ и ПОЛИИД беседуют)

САРПЕДОН. Нехорошо всё это. Совсем нехорошо.
РАДАМАНФ. Мне тоже каждый раз тяжело в этот день, брат. Я очень любил племянника Андрогея, но именно поэтому мне неприятно, что Минос потребовал за него такую варварскую виру. Четырнадцать юношей и девушек на растерзание чудовищу ¬– не так надо было почтить память бедного мальчика. А кроме того, этим мы снова и снова напоминаем миру о самом Минотавре, чем нашему Криту гордиться не приходится. Даже те, кто боится Миноса, презирают нас из-за этой истории, а Трое, в Фивах, в Аргосе, в самом Кноссе рассказывают про царицу грязные анекдоты. А ведь если бы брат не поддерживал так старательно эту память, не обставлял бы столь торжественно это людоедство, о том случае уже забыли бы.
ПОЛИИД. Не уверен. Крит силён, а о сильных всегда возникают анекдоты – не по одному поводу, так по другому.
САРПЕДОН. Заткнуть рот всему миру закон не может, отменить совершившееся – не может, или это будет уже не закон, а тирания.
ПОЛИИД. Пожалуй, да. Это большая тирания, чем четырнадцать иностранцев на съедение выродку.
РАДАМАНФ. Полиид, дорогой, не говори так громко или выбирай выражения: у стен есть уши, особенно у стен Кносского дворца.
САРПЕДОН. Но если закон – тот Закон, который записывал ты, Радаманф, который Минос, по его словам, вынес из пещеры, где он разговаривал девять лет с нашим Отцом, тот Закон, который должен быть свят и всё же нарушается ближайшим к нему человеком, – если он не может исправить старого зла, то должен хотя бы предупредить новое беззаконие.
ПОЛИИД. Закон предполагает, а человек располагает…
РАДАМАНФ (Сарпедону). Ты говоришь о мальчишке?
САРПЕДОН. Да. О Милете. И я не считаю, что эта прихоть Миноса чище, чем та, Пасифаина. Однако если он осуществит её, то останется столь же безнаказанным, сколь и царица.
ПОЛИИД. Естественно. В конце концов, он царь, и законы составляли вы сами. Ну и что? Правитель самого сильного в мире государства имеет право на причуду.
САРПЕДОН. Нет. Он имел бы на неё право, если бы был варварским вождём в беззаконной стране, но он – царь Крита. Пасифая осталась безнаказанной оттого, что в наших кодексах не нашлось для неё статьи; статья на то, что замышляет Минос, есть, и это – насилие. Закон не должен страдать из-за похоти нашего венценосного брата.
РАДАМАНФ. Сарпедон, ну зачем же кричать на весь дворец? Ты, конечно, прав…
ПОЛИИД. Осмелюсь заметить, высокородный Сарпедон, что мне кажется, будто ты беспокоишься не только за Закон, но ещё – и гораздо больше – за самого Милета.
РАДАМАНФ. Слушай, Полиид, тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь? Если ты думаешь, что заступничество наследника спасёт твой длинный язык от ножа…
САРПЕДОН. Оставь его, Радаманф, – в такое время, как сейчас, в таком кругу, как сейчас, мы должны быть откровенны. Полиид прав, но только наполовину. Да, мне очень по душе этот юноша, его лицо, тело, душа – если это любовь, тот тут я не уступлю Миносу.
РАДАМАНФ. Так что же, это в тебе просто ревность заговорила?
САРПЕДОН. Нет. Потому что во всём остальном я не собираюсь равняться на брата. Потому что я считаю, что любовь так же не оправдывает насилия, как ненависть и гнев – убийства невинного, потому что я не желаю обидеть и опозорить мальчика, который ко мне совершенно равнодушен, – что, впрочем, вполне естественно. И ещё потому – и прежде всего потому, заруби это себе на носу, Полиид! – что ни я, ни кто-либо другой не вправе преступать Закон, данный нам Отцом. А значит, мы должны отговорить Миноса.
РАДАМАНФ. Это бесполезно. Он не станет нас слушать.
САРПЕДОН. Тогда нужно пригрозить ему Законом. Ты записывал его, Радаманф, ты и защити его вместе со мною. После того как его нарушит царь, Закон расшатается.
РАДАМАНФ. Да, этого прецедента будет достаточно для всех насельников Крита. Но знаешь, Сарпедон, по-моему, не стоит. Минос крут, особенно сейчас, в годовщину гибели Андрогея. А в гневе, ты знаешь, он способен на всё.
САРПЕДОН. Так что же, справедливый Радаманф, мы должны закрыть глаза и не замечать, как тот, кто должен выполнять Закон прежде всех, плюёт на его скрижали? Допустить, чтобы и дальше царицы спали с быками, а цари насиловали юношей?
ПОЛИИД. Прошу прощения, высокородный Сарпедон, но мне хотелось бы внести уточнение – раз уж тут идёт заочный суд над государем, то позвольте и самому ничтожному свидетелю прояснить обстоятельства. О каком, собственно, насилии идёт речь? Да, Милет не испытывает ни малейшей склонности к тому, чего хочет от него Минос, и ещё менее того – к самому царю, но ему очень по душе царевна Ариадна и, вероятно, очень по душе те полцарства, которые должен получить её будущий муж. А Минос предлагает ему именно такую плату.
РАДАМАНФ. Не может быть!
САРПЕДОН. Неужели Минос дошёл до такой торговли?
ПОЛИИД. Да, и это гораздо более сильный довод, чем любое насилие; особенно если учесть, что мальчишка влюблён в царевну по уши.
САРПЕДОН. Минос знает об этом?
ПОЛИИД. Разумеется, иначе бы он не стал предлагать такую цену.
САРПЕДОН. Цену… мерзость какая! Да любит ли он его?
РАДАМАНФ. По-моему, как раз после такого посула в этом не приходится сомневаться.
САРПЕДОН. Нет, я не могу этого понять. Он знает, что юноша любит его родную дочь, и всё же…
ПОЛИИД. Это так, высокородный Сарпедон. Ничего не поделаешь – Минос настолько влюблён, что готов даже делить паренька с дочерью. Мне кажется, что это более сильная любовь, чем та, которая исходит ревностью, как пеной.
САРПЕДОН. Пожалуй, ты прав, Полиид. Он его действительно любит. Но Закон!
РАДАМАНФ. Но послушай, брат, мне самому тяжело смотреть на беззаконие, но как можем мы судить его, старшего брата? Только Отец, который любит его всё же куда больше, чем нас, имеет на это право, а раз он всё видит и не вмешивается, не нам брать это на себя.
САРПЕДОН. Я никогда не видел Отца, как и ты…
РАДАМАНФ. Опомнись, Сарпедон! Неужели ты сомневаешься… в своём происхождении?
САРПЕДОН. Нет. Просто я давно убедился, что, дав нам законы, Отец сказал этим: разбирайтесь сами по моим заветам и собственной совести. А значит, мы должны отвечать за всё.
РАДАМАНФ. Но выслушай меня, Сарпедон. Мы не бессмертны…
САРПЕДОН. Ты что, испугался казни? Ерунда! Братоубийство, убийство сына Зевса – это слишком даже для влюблённого Миноса. Если мы и попадём в опалу, то Закон стоит того.
РАДАМАНФ. Я не о том. Я уверен, что умру своей смертью…
ПОЛИИД. Я не знал, что ты пророк, высокородный Радаманф. Как врач я не могу поручиться, что ты не доживёшь до чего-нибудь худшего, – ты один из самых здоровых людей, кого я знаю. Вся ваша семья такая, за исключением, правда, моего Главка…
САРПЕДОН. Ну, об этом ты, я думаю, не слишком печалишься, Полиид. Ты ведь сделал карьеру именно на том, что вылечил его, а мужики и рыбаки на Крите уверены, что вообще воскресил из мёртвых…
ПОЛИИД. Нет, как это ни обидно, воскрешать я не умею. А может быть, это и к лучшему, как для меня, так и для вас. Умей я справляться со смертью, я стал бы почти богом и едва ли остался бы придворным лекарем и воспитателем, но, с другой стороны, Асклепий – бог, но когда он взялся воскрешать, у него вышли сильные неприятности…
РАДАМАНФ. Ради богов, тише! Нас могут услышать!
САРПЕДОН. Что ты всё время трясёшься, радаманф? Тебе же ничего не грозит.
РАДАМАНФ. Ты знаешь… ведь после смерти мы, три брата, три сына Зевса, должны будем воссесть в судилище у чёрных врат подземного царства – взвешивать грехи мёртвых. Но если кто-нибудь из нас – кроме Миноса, конечно, Собеседника Отца, – нарушит наше триединство, восстанет против старшего, то лишится судного трона, и ему придётся, как всем, напиться из белёсой сонной Леты и… он перестанет быть самим собой! Без памяти, без разума, без плоти и крови – один только дух, один туман и тень тумана! Я этого боюсь. Я не смогу.
САРПЕДОН. Трус! Ты не смеешь судить на земле, а хочешь стать судиёй на том свете?
РАДАМАНФ. Там я смогу принести больше пользы.
САРПЕДОН. Я думаю, что тебе будет только легче, если ты напьёшься летейской воды и забудешь, каким ты был. Боюсь, что это оказались бы нелёгкие воспоминания.
РАДАМАНФ. Я не могу. Бунтовать против старшего – это в глазах Отца худший грех, ты знаешь, почему. Я хочу остаться самим собою… (выходит)
САРПЕДОН (вслед). Было бы чем оставаться!
ПОЛИИД. Послушай, высокородный Сарпедон…
САРПЕДОН. Что, лекарь, что ты можешь ещё посоветовать? Накормить Миноса бромом? Я знаю все твои слова наперёд. Ты ¬– не критянин, и что тебе до критского Закона?
ПОЛИИД. Прошу прощения, пусть я и не критянин, но живу-то я на Крите, и закон имеет ко мне самое прямое отношение. Если он рухнет, меня зарежут при первом же ахейском погроме.
САРПЕДОН. Едва ли дело зайдёт так далеко.
ПОЛИИД. Как знать. Титаны тоже так говорили.
САРПЕДОН. Ты выкрутишься. Ты смел и ловок, и что тебе до Милета?
ПОЛИИД. Ты прав, высокородный Сарпедон, мне нет никакого дела до этого паренька, и мне совершенно безразлично, будет ли он спать с Миносом, с Ариадной или с кем-нибудь ещё из высокородных особ…
САРПЕДОН. Придержи свой пакостный язык, грек!
ПОЛИИД. Я договорю, а потом буду нем как рыба, если ты этого захочешь. Я хотел сказать, что мне нет дела до Милета, но есть – до половины царства. До моего питомца, наследника Критского Главка. Я спасал его от смерти не для того, чтобы смазливый мальчишка стянул у него из-под носа изрядную толику законных владений.
САРПЕДОН. Да не нужны вовсе Милету эти владения! Он не такой, не мерь по себе!
ПОЛИИД. Как знать. А кроме того, не нужны Милету – нужны Ариадне для Милета, она девочка энергичная. И не полцарства – этого ей мало, – а, пожалуй, всё царство. И как только она заполучит половину, то сразу начнёт борьбу за целостность Крита, получится гражданская война, и я не уверен, что малыш сможет удержать свою долю. Не говоря уже о бедном Полииде, который, вместо того чтобы сделаться советником двора при Главке Критском, будет лежать во рву, заколотый по приказу Ариадны или просто смытый тем же ахейским погромом. А гражданских войн без погромов не бывает, как бы ни чужды они были чистой душе вашего Милета.
САРПЕДОН. Слушай, Полиид, если ты не заткнёшься…
ПОЛИИД. Уже молчу. Я только хочу заметить, что у нас похожие цели, хотя и разные причины. Ты не хочешь отдавать Милета брату – и, наверное, прав, я тебя вполне понимаю, – а я не хочу отдавать пол-Крита Милету.
САРПЕДОН (пробуя усмехнуться). Ты так говоришь, приятель, будто Крит уже твой.
ПОЛИИД. Да боже упаси! Я никогда и не думал об этом! Я бедный, маленький греческий лекарь, иммигрант, ничтожество; я говорю только о Главке, наследнике Миноса и воспитаннике и друге этого Полиида, маленького и безобидного, которому, наследник, однако, кое-чем обязан. А их всех царских добродетелей я настойчивее всего прививаю ему – благодарность.
САРПЕДОН. Хитрая бестия! Ну так что ты хотел ещё сказать?
ПОЛИИД. Я хотел сказать одно: этому Милету нужно срочно исчезнуть.
САРПЕДОН. Ты что? Ты с ума сошёл, сукин ты сын?!
ПОЛИИД. Каждый понимает в меру своей испорченности, высокородный Сарпедон. Я имел в виду, что ему нужно покинуть Крит.
САРПЕДОН. Покинуть Крит… да, для него это, конечно, лучший выход. Да и мне, наверное, пойдёт только на пользу, если я никогда его больше не увижу. Но где он возьмёт корабль, гребцов?
ПОЛИИД. Я думаю, что их одолжит ему высокородный Сарпедон.
САРПЕДОН. Пожалуй… А Ариадна?
ПОЛИИД. В ней-то всё и дело. Надо подумать. Я могу сказать одно: когда утром эти афинские ребята подходили к Лабиринту, у одного из них в руках был меч и клубок ниток. И клубок этот, если я не ошибаюсь, из Ариадниной шкатулки для рукоделия, а парень, державший его, очень хорош собой. И силён, как бык. Надеюсь, что даже сильнее.
САРПЕДОН. Ты хочешь сказать…
ПОЛИИД. Я ничего не хочу сказать, высокородный Сарпедон, – я уже сказал всё, что мог. Но вон, легка на помине, царевна – может быть, она сообщит тебе что-нибудь интересное.
САРПЕДОН. Ступай, Полиид. Сходи в гавань и прикажи готовить корабль – на всякий случай. И… предупреди кормчего насчёт Милета. Но самому мальчику пока…
ПОЛИИД. Ни слова. Будет сделано, высокородный Сарпедон.

(Выходит, в дверях столкнувшись с АРИАДНОЙ. Ей 15 лет, и у неё хорошее настроение)

АРИАДНА. Привет, доктор. Здравствуй, дядя. Куда это он побежал, едва меня увидел? Я такая страшная, что от меня надо прятаться? Или, может быть, обо мне нужно предупреждать?
САРПЕДОН. Он пошёл по моему поручению.
АРИАДНА. Ну хорошо, если так, – впрочем, ты никогда не лжёшь. Ты самый честный человек из всех, кого я знаю, даже честнее, чем Милет. Кстати, он о тебе спрашивал.
САРПЕДОН. Что он говорил?
АРИАДНА. Ничего, просто удивился, что ты не пришёл, когда Минос устроил пир по случаю его семнадцатилетия. Боялся, что чем-то обидел тебя. Он не может, когда обижаются.
САРПЕДОН. Он ничем не мог меня обидеть.
АРИАДНА. Я так ему и сказала – кто может обидеть моего большого дядю? Он улыбнулся и ответил… ну, ладно.
САРПЕДОН. Что он ответил?
АРИАДНА. Ну… ну, он сказал, что тогда ничего страшного.
САРПЕДОН. А! Слушай, Ариадна, что это ты такая весёлая? Я уже несколько лет не видел, чтобы ты так вела себя. Особенно в этот день.
АРИАДНА. Этого дня больше не будет, дядя! Ой, я, кажется, поговорилась. Ну, ничего, всё равно все скоро узнают об этом.
САРПЕДОН. Что произошло? Клубок, меч, Лабиринт…
АРИАДНА. Да, дядя. Произошло лучшее, что могло произойти. С Крита смыт позор, Минотавра больше нет. (Выдерживает торжественную паузу)
САРПЕДОН. Ну же!
АРИАДНА. Ну, ты же вроде сам уже знаешь – я дала одному из афинян, кажется, его зовут Фесей, оружие и нитку, чтобы он тянул её за собой по лабиринту от самого входа, потом убил Минотавра и смог выбраться. Вообще-то выбираться было не обязательно, но ты же знаешь этих афинян – когда они уверены, что погибнут, то не разъяряются, как все, а вообще отказываются драться и смотрят на всё это философски. А Минотавр не философ.
САРПЕДОН. И что же?
АРИАДНА. А разве по мне не видно? Он справился! Он зарубил Минотавра, раскроил ему его бычий череп, и теперь никто – ни сами афиняне, ни спартанцы, ни троянцы не смогут упрекнуть нас: «Вы, критяне, людоеды! Вы все – чудовища, как ваш Минотавр! Ваши женщины блудят со скотом! Ваши мужчины…»
САРПЕДОН. Ладно. Хватит.
АРИАДНА. Да, я, конечно, понимаю, дядя, было бы ещё лучше, если бы этого выродка прикончил кто-нибудь из наших. Но никто не решался, все боялись или Минотавра, или отца; Милет, правда, хотел идти, но я его сама не пустила, у него бы не получилось. Этот-то афинянин богатырь, а Милет такой тонкий, и никогда ещё никого не убивал. У него рука могла дрогнуть, он бы погиб, и тогда что бы я делала? Я бы ведь себя винила.
САРПЕДОН. Да, девочка. Ты была права.
АРИАДНА. И к тому же, тогда бы отец точно приказал обыскивать всех, кто входит в Лабиринт, и никто бы не смог совладать с Минотавром – ну, Геракл, говорят, сумел бы голыми руками, да он не знает о нас – вообще надо написать Еврисфею, позвать в гости, – ну, и ты, наверное, смог бы, но за тебя я тоже боюсь. Да если бы ты сам хотел, ты бы давно уже это сделал, дядя!
САРПЕДОН. Не думаю, что Криту будет славнее без чудовищ. Такой древней и мудрой стране они необходимы. Правда, где-то ещё бегает критский бык, но ведь он священный, на него ни у кого рука не поднимется… из наших, а сам он никого не трогает, значит, его как бы и нет, и Геракла не нужно. Это, конечно, лучше, чем когда есть – Минотавр.
АРИАДНА. Как бы не как бы, а Главка всё-таки на улицу одного не пускают. И правильно. Не хочу, чтобы снова вышло, как с братом Андрогеем. Я уже стала забывать его лицо…
САРПЕДОН. Да, быки ¬ благословение и проклятие Крита… Андрогей был лучшим из наших юношей. Мы все очень любили его.
АРИАДНА. Только вот получилось-то из вашей любви как-то… Ох, что отец скажет, когда узнает про Минотавра…
САРПЕДОН. Да, не завидую я этому афинскому парню.
АРИАДНА. Да парень-то ладно, убьют так убьют, он своё дело сделал.
САРПЕДОН. Нехорошо, Ариадна. Это же из-за тебя.
АРИАДНА. Да, вообще-то жалко, конечно, если его казнят. Знаешь, дядя, он ведь, кажется, в меня влюбился… немножко.
САРПЕДОН. У него были к тому основания.
АРИАДНА. Да разве для любви нужны основания! Разве я с какими-нибудь там основаниями люблю Милета, а Милет – меня?
САРПЕДОН. А ты очень его любишь?
АРИАДНА. Как себя!
САРПЕДОН. Значит, очень. Жаль. Лучше бы ты любила того афинянина.
АРИАДНА. Почему это? Чем Милет хуже этого чудака? Он, правда, не убивал Минотавра, но это потому, что я ему не разрешила, а так, может, и убил бы. Это я на всякий случай его отговорила.
САРПЕДОН. Да нет, хорошо, что отговорила. Просто… Понимаешь, Ариадна, твой отец никогда не простит тебе, что Минотавра, его собственное чудовище, убил чужеземец. Ведь есть чудовища, преследуемые государством, и есть – охраняемые. Минос сочтёт это позором для себя.
АРИАДНА. По-моему, то, что Минотавр так долго был жив, – куда больший позор!
САРПЕДОН. Да, но твой отец, как он ни мудр, не сможет этого понять. Так же, как ты никогда не сможешь понять, почему Минотавр был так дорог ему. Так же, как я не смогу этого понять… а догадываться – не хочу.
АРИАДНА. И что ты думаешь? Ты считаешь, что теперь отец не выдаст меня за Милета? Или посадит в тюрьму за пособничество афинянам, заклятым врагам великого Крита, подлым убийцам и так далее?
САРПЕДОН. Да нет… Но лучше бы ты влюбилась в этого афинянина и уехала с ним. Тебе… тебе здесь будет очень тяжело, девочка, и чем дальше, тем тяжелее.
АРИАДНА. Да, дядя, правда, на Крите сейчас плохо. Понимаешь, отец-то меня любит, все ко мне добры, не мать… я не знаю, как это объяснить… Мне стыдно её, мне стыдно отца, и тебя, и всего Крита – все вы сделали вид, будто ничего не произошло, будто не было никакой деревянной коровы, никакой это гадости, и я даже слышала, как Радаманф, когда его спросил об этом шёпотом какой-то египетский посол, сказал: «Ну, быки, это такая уж наша критская традиция. Царевич живёт в таком же дворце, как ваш фараон»… Понимаешь, дядя, мне противно, мне стыдно!
САРПЕДОН. Да, судить ты умеешь. Это у нас семейное. Хорошо, если только это, – у внуков иногда проявляются дедовские свойства, Радаманф, возможно, проницательнее нас всех, хотя и притворяется, что неумён, ради всеобщего согласия… Впрочем, ты права. Мне тоже стыдно. Но я должен делать своё дело, я судья и обязан хранить Закон. А это тяжёлое бремя, девочка, и, скажу тебе по совести, хотя и не следовало бы этого говорить, иногда мне кажется, что Закон мог бы быть лучше. Но изменять и улучшать его будут другие – те, что выберут себе эту ношу, а она ничуть не легче. Но пока я верю в свою, я её не сброшу. Я должен Криту, и я выплачу долг, а пока что не могу бежать. Ты – можешь.
АРИАДНА. С афинянином? Не хочу. Я привыкну – теперь, когда Минотавра больше нет, мы все скорее забудем о том, что было… постараемся и забудем. Моя сестрёнка Федра уже ничего не будет знать, когда подрастёт, и будет считать, что такое бывает только на фестских дисках.
САРПЕДОН. Ты уже читаешь порнографические книжки, Ариадна?
АРИАДНА. Как все. На Крите теперь этим никого не удивишь. Только я всё равно тебе не скажу, кто мне их дал, – ты его посадишь, а я окажусь предательницей. Хотя, вообще-то, он этого заслуживает.
САРПЕДОН. Конечно, заслуживает. Кто это? Кому это кажется, что на Крите не хватает грязи?
АРИАДНА. Да он не критянин, он грек… нет, всё равно не скажу. И с афинянином я не уплыву, потому что тогда он захочет, чтобы я стала его женой, а я поклялась именем Дедушки и именем Прабабушки, что выйду замуж только за Милета, и он тоже поклялся.
САРПЕДОН. Бедные дети!
АРИАДНА. Почему? Мы сдержим клятву, вот увидишь. Пусть отец даже посадит меня в тюрьму, но ни за кого, кроме Милета, я не выйду. Да нет, он позволит нам пожениться.
САРПЕДОН. Ариадна, послушай. Ты уже взрослая. Тебе скоро шестнадцать.
АРИАДНА. Я знаю, ну и что?

(Тихонько входит ПОЛИИД и останавливается поодаль)

САРПЕДОН. Я должен предупредить тебя… насчёт Милета… твой отец…
АРИАДНА. Да нет, он вовсе не ненавидит Милета, он и меня любит, хоть и будет сердиться за клубок и меч. Он позволит нам пожениться, он обещал!
САРПЕДОН. Это-то так… Просто… Нет, не могу!
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, корабль готов.
САРПЕДОН. Что? Я не заметил, как ты вошёл.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, ты напрасно смущаешься, потому что о тех вещах, которые ты так мучительно пытаешься объяснить царевне, она уже многое знает.
САРПЕДОН. Ах вот как, голубчик, так это ты подрабатываешь распространением фестских дисков? Хорош воспитатель наследника!
ПОЛИИД. Клянусь Гермесом, Сарпедон, Главк ещё и в глаза не видел ни одного фестского диска, и я приложу все старания, чтобы и не увидел раньше времени. Я честно выполняю свои обязанности. А теперь позволь мне сказать пару слов Ариадне.
САРПЕДОН (чуть поколебавшись). Говори, но следи за своим поганым языком!
ПОЛИИД. Царевна, послушай меня. Государь действительно не против выдать тебя за Милета, но за это…
САРПЕДОН (решительно). Замолчи! Ты веришь мне, Ариадна?
АРИАДНА. Да, дядя, я знаю, что ты всегда говоришь правду.
ПОЛИИД. Хоть и судья.
САРПЕДОН (не обращая на него внимания). Так вот, девочка, я даю тебе слово, что всё, что я скажу, будет истинной правдой. За брак с тобою Минос хочет получить с Милета такую плату, какой не стоят никакие полцарства.
АРИАДНА. И я не стою?
САРПЕДОН. Не знаю, стоишь ли ты, но говорю тебе наверняка: если бы ты знала, что грозит Милету после того, как царь вас поженит, ты отказалась бы от этого брака. Ради него. Потому что для такого юноши, как Милет, – а я его неплохо знаю, – это хуже Минотавра.
АРИАДНА (пристально глядя ему в глаза). Верю. А почему ты не хочешь сказать мне прямо, в чём дело?
САРПЕДОН. Потому что Милету от этого будет хуже. И тебе тоже.
АРИАДНА. Хорошо. Так ты считаешь, что мы должны с ним расстаться?
САРПЕДОН. Милет должен покинуть Крит.
АРИАДНА. Тоже с афинянином, что ли? А я останусь тут наедине с отцовским гневом? Нет, дядя, это не то!
ПОЛИИД. Прости, высокородный Сарпедон, и позволь мне сказать пару слов – самым чистым языком, какой можно найти у педагога. Афинянин – это тот, который убил Минотавра?
АРИАДНА. А, ты уже знаешь?
ПОЛИИД. Конечно, и половина Кносса уже знает, а через час будет знать и твой отец. Ты должна уехать с этим Фесеем.
АРИАДНА. А Милет? Ни за что! Или он поедет с нами?
САРПЕДОН. Почему бы и нет?
АРИАДНА. Да Фесей убьёт его, он слишком гордый, чтобы видеть, что я люблю Милета, и всё равно помогать мне.
САРПЕДОН. По-моему, гордость – это именно когда видят, что их не любят, но всё-таки помогают. Впрочем, за афинян не поручусь, у них там всё наоборот.
ПОЛИИД. Высокородный Сарпедон, и ты, царевна! Дайте бедному греку договорить его мысль, а потом уж рассуждайте о критской гордости, афинской гордости и чем они отличаются. Милет тоже уплывёт, одновременно с вами, но на другом корабле, на корабле Сарпедона, который уже ждёт в гавани. Ты, Ариадна, уговоришь своего афинянина сделать остановку на ночь у острова Наксоса. Запомнила? Наксос!
АРИАДНА. Ну, запомнила, а дальше?
ПОЛИИД. С другой стороны Наксоса одновременно причалит Милет. Когда афиняне уснут, ты переберёшься к нему на корабль, и вы уплывёте… не, это твой дядя пусть решает – куда, у него всюду есть влиятельные друзья.
САРПЕДОН. Влиятельные-то все при этом и друзья Миноса… Отправляйтесь в Малую Азию, я рассказывал когда-то Милету о тех краях, ему нравилось… да и кормщик мой знает, какой залив там лучше.
АРИАДНА. Но почему бы нам сразу не уплыть на одном корабле?
ПОЛИИД. Чтобы твой отец, девочка, погнался за двумя зайцами сразу и не поймал ни одного.
САРПЕДОН. Грек, ты всё-таки слишком…
ПОЛИИД. Ох, молчу, молчу. Я, собственно, уже всё сказал.
АРИАДНА. Ну что же, можно. Только вот полцарства жалко…
ПОЛИИД. Государь проживёт ещё долго, да и потом Крит будет не в чужих руках. Правда, меня тревожит, что после смерти Миноса – да хранит его Громовержец! – неизбежно объявятся всякие самозванцы, Лжеандрогеи, Лжеминотавры… Ну да разберёмся. А кроме того, в Азии можно захватить хороший кусок земли для нового города, назовёте его в честь кого-нибудь из вас…
АРИАДНА. С одним-то кораблём?
САРПЕДОН. Когда вы обживётесь, я пришлю вам войска. А может, и сам приеду, помогу… хотя не знаю, пожалуй, не стоит.
АРИАДНА. Стоит, стоит! Дядя, милый, спасибо тебе! Я побегу предупрежу Милета!
ПОЛИИД. Нет, царевна, Милета предупрежу я сам. А ты пока лучше ступай к этому афинянину, договорись. (Выходит)
АРИАДНА. Ну ладно. До свиданья, дядя! (Уходит следом)
САРПЕДОН. Прощай, Ариадна! Боги вам в помощь! Не забудь помолиться этому новому, которого у нас на Крите недавно признали, – Дионису, он сильный бог! Ушли. Надеюсь, что Милет не явится прощаться со мной, – долгие проводы, лишние слёзы, да к тому же он может и опоздать. Держись, Сарпедон, защищай честь Крита и Закон Отца, и задержи немного Миноса – больше ты ничего не в состоянии сделать. Я создан для этого, я, Сарпедон, сын Зевса, страж справедливости на земле и будущий судья в Аиде. Нет, правда, потом ещё нужно будет послать Милету в Азию воинов – я обещал. Но самому лучше не ездить. Нет, ни в коем случае. Пусть они будут счастливы, а я – спокоен.

(Поспешно входят МИНОС и РАДАМАНФ)

РАДАМАНФ. Сарпедон, тревога!
МИНОС. Созывай свою дружину, брат, – вышла скверная вещь!
САРПЕДОН. Какая же?
РАДАМАНФ. Убит Минотавр!
САРПЕДОН. Ну что ж, я не вижу, что тут скверного. По-моему, это счастье для всего Крита. Минотавр компрометировал нашу страну.
МИНОС. Хватит! Так это ты, братец, вбил в голову Ариадне все эти бредни про позор Крита? Я не думал, что ты так бестолков, Сарпедон.
САРПЕДОН (переглянувшись с Радаманфом). В чём же я неправ, Минос?
МИНОС. Пойми, Минотавр был символом нашего государства – раз! Нашим оружием – два! Нашим…
САРПЕДОН (с облегчением). Постой. Символом – ладно, хотя я всё равно считаю, что от такого символа нужно было избавиться. Клеймо на рабе – тоже символ… Но оружием? Неужели ты всерьёз думал, мудрый Минос, что в случае войны Минотавр сможет и захочет защищать Крит? Его бычья голова не различала своих и чужих. Для просидевшего столько лет в Лабиринте все – чужие. Да и долго ли ьы он сражался – раз его так просто оказалось убить?
МИНОС. Ты глуп, Сарпедон! Он был залогом мира! Это мы с тобою знаем, что в бою он бесполезен, что с ним легко могут справиться три крепких солдата, но даже крестьяне в трёх стадиях от Кносса уже думают, что Минотавр едва умещается в Лабиринте, а за морем он вырастает до масштабов Тифона! Пока афиняне, аргивяне, троянцы не знали, каков он, они не посмели бы воевать с Критом. Теперь один афинянин убил его, и нам предстоит война. Разумеется, мы победим, но у нас уже одним оружием меньше – потому что у врагов одним страхом меньше.
САРПЕДОН. Справимся.
МИНОС. Конечно; но умнее будет догнать афинян, перебить их, а потом сообщить, что слух о гибели Минотавра сильно преувеличен и что, напротив, это он растерзал афинян, как всегда. Он бы одолел их и теперь, но эта проклятая девчонка дала им меч – это полбеды, один меч бессилен, как одна ненависть; но она дала им и клубок ниток, чтобы выйти из Лабиринта, – и ненависть вместе с надеждой помогла им погубить, наконец, Минотавра. Мой бык! Моя дочь!
САРПЕДОН. Где же царевна?
МИНОС. Кажется, сбежала с афинянином. Ничего, далеко они не уйдут. Собирай дружину, Сарпедон, только быстро. И снаряжай корабли.
САРПЕДОН. У меня только один корабль, царь.
МИНОС. Как? А где же второй?
САРПЕДОН. Он… у него сломан руль, царь. И борта рассохлись.
МИНОС. Сарпедон, что произошло? Ты мне лжёшь? У тебя это всё равно не получится, ты не умеешь, но в чём всё-таки дело?
РАДАМАНФ. Сарпедон, забудь о ваших счётах, теперь не до Милета! Гибнет слава Крита! Хуже – гибнет дело Крита!
МИНОС. При чём тут Милет?
САРПЕДОН. Минотавр был не славою, а…
МИНОС. При чём здесь Милет?! Отвечай, тебе говорят!

(Входит ПОЛИИД)

ПОЛИИД. О великий государь, Собеседник Громовержца, повелитель…
МИНОС. Короче! У меня нет времени!
ПОЛИИД. Случилось несчастье! Афиняне одолели Минотавра и бежали с острова!
МИНОС. Без тебя знаю, что ещё?
ПОЛИИД. Они… они увезли с собой царевну Ариадну!
МИНОС. А кто выпустил её одну? Кто позволил захватить царевну? Ты?
ПОЛИИД. Меня там не было, я находился у наследника, на уроке астрологии. Она уехала по доброй воле, устрашившись гнева Собеседника Громовержца.
МИНОС. Так. Это не пройдёт ей даром. Она втрескалась в этого новоявленного героя. Как же, победитель чудовищ! Бедный Милет, бедный мальчик, ожидал ли ты этого?
ПОЛИИД. Государь, Милет тоже покинул остров. Мы не можем гнаться за ними, так как у всех наших кораблей повреждены днища и оснастка.
МИНОС. Кем?
ПОЛИИД. Понятия не имею. А один из кораблей высокородного Сарпедона вообще исчез.
МИНОС. Исчез? Понятно. Исчез Милет. Исчез корабль высокородного Сарпедона. Догнать ни того, ни другого мы не можем, а заодно и афиняне от нас уйдут.
РАДАМАНФ. Надо срочно ремонтировать суда! Их не могли сильно вывести из строя, ещё вчера они были целы и невредимы.
ПОЛИИД. Да, ущерб невелик, вероятно, афиняне торопились.
МИНОС. Афиняне? Как бы не так. Афиняне убили моего быка, украли мою дочь – ладно, не впервые мне мстить за моих детей. Я сравняю их город с землёй, с их мерзкой красной глиной. Они – наши враги. Но есть другой враг, другой вор, другой предатель, и полагаю, что корабли продырявлены именно этим поборником закона и справедливости.
САРПЕДОН. Клянусь нашим с тобой Отцом, Минос, я не прикасался к кораблям и не приказывал их портить.
МИНОС. Да, конечно, ты бережлив, знаю. А я – не уберёг, не уберёг мальчика, и дочь не уберёг, пусть греки, но ты! Ты, мой бывший брат, ты украл у меня мою любовь – мою единственную любовь. Ты думаешь, Милет достанется тебе? Да он ненавидит тебя, Сарпедон. Он боится тебя, твоей железной души и твоей твердокаменной законности! Он знает, что ты никогда не пойдёшь ради него ни против какого параграфа, он презирает тебя. Он не твой!
САРПЕДОН. Пусть. Пусть будет так, Минос. Я не нужен ему, но и ты, видно, страшен, раз он бежал от твоего полцарства. А может быть, он прочто честен, не хочет навлекать на себя такого позора, а на тебя – гнева богов, не хочет сделать Крит посмешищем всего мира и оправданием фиванским распутникам вроде Лаия, беотийской свиньи.
МИНОС. Гнев богов, позор, насмешки – что в них сильному? Я любил его! Я люблю его!
САРПЕДОН. Раз любишь, уступи. Как я уступил.
МИНОС. Ты – ты!
САРПЕДОН. Ты принёс нам Закон, ты вводил его – выполняй же, чтоб Отец не отрёкся от тебя.
МИНОС (сдерживая себя). Отец? Ты ошибаешься, братец. Ты осудил меня по справедливости, а Отец – простил бы по милосердию. Не знакомо ли тебе такое имя – Ганимед, а? Но я – я не Отец, я всего лишь Минос, сын Зевса, Повелитель Крита, и я тебе этого не прощу никогда – Ни Милета, ни того, что ты посмел судить меня.

(Заносит над братом посох, РАДАМАНФ останавливает его)

РАДАМАНФ. Минос, на надо! Сарпедон, уходи, не дразни его! Минос, как же мы будем судить там, за гробом, убийц, если сами окажемся братоубийцами?
МИНОС. Ты прав. Но вот что, Сарпедон: если нет кораблей, бери любую шлюпку и убирайся с Крита к чёртовой матери, или я запру тебя в Лабиринте – чтоб не пустовал. Беги! На этот раз я отпущу тебя, и ты можешь считать себя правым, но всё, что произошло, дойдёт до сведения Отца, и дойдёт в таких словах, в каких я пожелаю. И ты умрёшь, как все, и нахлебаешься из Леты, а третьим судьёй пусть будет мирмидонский Эак. Радаманф, отправляйся к нему и передай, что мы предлагаем разделить с нами престол у врат Аида.
РАДАМАНФ. Я готов; но прошу тебя, не выходи из себя, не трогай брата.
МИНОС. Он мне не брат!
РАДАМАНФ (показывает глазами на Полиида). Но как объяснить подданным всё, что случилось?
МИНОС. Им ничего не нужно объяснять. Обойдутся. А если нет…
ПОЛИИД. Нет, о Собеседник Громовержца, могут поплзти слухи и дойти до наших врагов, да и до друзей Крита, что не лучше. Но, пожалуй, завтра же стоит объявить, что Сарпедон со своим мальчишкой задумали свершить переворот и отдать остров в руки Афин, а самим сесть наместниками.
МИНОС. Дельно!
САРПЕДОН. Ну, Полиид, ну, умница!
ПОЛИИД. Я стараюсь на благо Крита, Сарпедон, и за то, чтобы не было подозрений, будто с законом не всё обстоит чисто – твоим Законом!
МИНОС. Верно. Итак, вас разоблачили – ну, хотя бы тот же Полиид и разоблачил, – но вы бежали за море, страшась суда, царя и божьей кары. И если кто-нибудь из критян увидит Сарпедона, ему не возбраняется поразить бунтовщика на месте.
РАДАМАНФ. К счастью, это не так-то просто.
МИНОС. Ты ещё здесь, брат? Ты должен уже плыть к Эаку.
РАДАМАНФ. Не на чем. Сейчас пойду к Дедалу насчёт судоремонта.
САРПЕДОН. Минос, а что делать критянину, который увидит Милета?
МИНОС. Что захочет. Я отрекаюсь от него. Из сердца вон.
САРПЕДОН. Ах, брат, брат, ведь ты больше никого в жизни не сможешь полюбить, и это большое счастье для них. Но знаешь, я скажу тебе на прощанье одну вещь: ты – Собеседник Громовержца, повелитель Крита и величайший царь нашего времени, а я бедный изгнанник, которого любой может пронзить копьём и получить за это награду от Собеседника Громовержца. Но я переживу тебя, Минос, и буду убит великим богатырём на величайшей войне, а ты – ты задолго до этого погибнешь от девичьей руки. И если ты мне не веришь, спроси Полиида – он немного пророк и должен знать об этом.
МИНОС. Что он говорит, Полиид? Это правда?
ПОЛИИД. О великий царь, мне трудно ответить на этот вопрос так прямо…
МИНОС. Тогда не отвечай! Я не нуждаюсь в оракулах. Поживём – увидим. А теперь, Сарпедон, убирайся, если хочешь пережить хотя бы не меня, а сегодняшний день. Прочь!
САРПЕДОН. Поживём – увидим, и я увижу больше. Прощай, Радаманф! Я ухожу. Я буду вводить и хранить наши Законы, братья, но не здесь. Здесь слишком много Полиидов и ещё один Минос – для Законов это чересчур. Прощайте все!

(Сарпедон уходит)


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сегодня будет ещё несколько серий Мацубары Наоко.
Из серии танцев разных народов:
Хостинг картинок yapx.ru
Индийский танец

Хостинг картинок yapx.ru
Индонезийский

Хостинг картинок yapx.ru
Китайский

Хостинг картинок yapx.ru
Персидский

Хостинг картинок yapx.ru
Корейский

Хостинг картинок yapx.ru
Японский

Хостинг картинок yapx.ru
Тоже по-своему похоже на танец – борьба дзюдо:
И еще листы про разные работы и умения:

Хостинг картинок yapx.ru
Ныряльщики

Хостинг картинок yapx.ru
Кровельщики

Хостинг картинок yapx.ru
Ткач

Хостинг картинок yapx.ru
Играет Рави Шанкар

Хостинг картинок yapx.ru
Хиппи из Нантакета

Хостинг картинок yapx.ru
Просто тётушка

Хостинг картинок yapx.ru
Поздравляют!

Хостинг картинок yapx.ru
Есть у Мацубары и книга вот таких гравюр со стихами

Из иллюстраций к японской классике:
Хостинг картинок yapx.ru
«Платье из перьев» («Хагоромо»)

Хостинг картинок yapx.ru
«Повесть о старике Такэтори»: старик находит чудо-дитя в стволе бамбука

Хостинг картинок yapx.ru
Девочка выросла и стала красавицей
Потом к ней сватались разные женихи и даже сам государь…

Хостинг картинок yapx.ru
…а потом прилетели небожители и забрали её на небо.

Ещё есть у Мацубары очень хорошие картинки к повести Акутагавы Рюноскэ про Ду Цзы-чуня:
Хостинг картинок yapx.ru
Герой встречает мудреца

И наконец, иллюстрации к «Собранию стародавних повестей»:

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так выглядит эта книга

Хостинг картинок yapx.ru
История про демона на воротах Судзакумон, любителя музыки

Хостинг картинок yapx.ru
Индийский рассказ про зайца, который сжёг сам себя как подношение будде

Хостинг картинок yapx.ru
К рассказам о воинах

Хостинг картинок yapx.ru
К истории о храме Додзёдзи и о девушке, которая обезумела от любви и превратилась в змею

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё одно чудесное дитя

Хостинг картинок yapx.ru
История о чудесной собаке, принесшей хозяйке шёлковые нити для ткачества

Хостинг картинок yapx.ru
О таинственное даме, что обыграла в шашки го знаменитого мастера-монаха

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё один автопортрет Мацубары Наоко.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В послевоенные годы движение «творческой гравюры» постепенно размывается. С одной стороны, часто мастера этого направления уже не работают над гравюрой от начала до конца, а передают ее на каком-то этапе коллегам – резчику или печатнику, хотя и контролируют процесс. С другой стороны, в противоположном лагере, в «новой гравюре», появляется всё больше авторского, экспериментального, даже если выпускают ее мастерские традиционного образца с положенным разделением труда. Многих знаменитых художников трудно отнести к одному из двух направлений (таковы, например, братья Ёсида, о ком мы много рассказывали). Из знаменитых мастеров, всё-таки числящихся за «творческой гравюрой» почти про каждого можно сказать, что он запомнился какой-то одной манерой и связанной с нею темой. Скажем, Каваками Сумио 川上澄生 (1895–1972) – это лубочные картинки про встречи японцев с европейцами в старинные времена:
Хостинг картинок yapx.ru

Токурики Томикитиро 徳力富吉郎 (1902–2000) – яркие японские праздники и знаменитые виды:
Хостинг картинок yapx.ru

Ватанабэ Садао (1913–1996) – это сцены из Библии в резких цветах поздней гравюры укиё-э, тут неудивительно, что все они – в одном стиле, как иллюстрации к одной книге:
Хостинг картинок yapx.ru

А Мунаката Сико: (1903–1975) – боги и будды с характерными округлыми чертами лица, тоже как картинки из большой воображаемой книги про религии Востока:
Хостинг картинок yapx.ru

Именно узнаваемая манера стала залогом успеха.
На этом рассказ о «творческой гравюре» можно бы и закончить. Но про одного мастера мы всё-таки не можем промолчать. Не так уж много в японской гравюре вообще было и есть художниц. Одна из них – Мацубара Наоко 松原直子 (р. 1937), ученица Мунакаты. Она сделала несколько больших серий – иллюстраций к книгам и просто альбомов, в том числе у неё есть листы к нашим любимым «Стародавним повестям». Их мы покажем, но начнём сегодня не с них.
Если говорить об узнаваемом, то Мацубара – это прежде всего деревья.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
…над водой и на ветру…


Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
…или целые леса…

Хостинг картинок yapx.ru
…или вот – то, что называется словом мацубара, мы не знаем, как это правильно перевести. Не сосновый бор, а равнина или холмы, поросшие такими невысокими соснами.
Есть у неё виды её родного города Киото:

Хостинг картинок yapx.ru
Ближе к пейзажным гравюрам, как вот этот вид Хигасияма,

Хостинг картинок yapx.ru
Или фрагментарные, как Фусими

Хостинг картинок yapx.ru
Или Киёмидзу


Хостинг картинок yapx.ru
Храмы японские

Хостинг картинок yapx.ru
И западные.
Еще одна из её манер – это виды городов или интерьеров, плотно-плотно набитые всем, чему там полагается быть:

Хостинг картинок yapx.ru
Японский базар

Хостинг картинок yapx.ru
Американская улица (в Америке Мацубара Наоко и училась, и преподавала, особенно много у неё листов про Бостон и Нантакет)

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё одна тамошняя улица

Хостинг картинок yapx.ru
И причал

Хостинг картинок yapx.ru
И все-все-все на одном листе!

Хостинг картинок yapx.ru
Есть сооружения, особенно подходящие для такого обзора, например, киотоский храм Сандзю:сангэндо: с тысячей изваяний Каннон.

Хостинг картинок yapx.ru
Или это царство плетельщиков.
Другая её серия – про руки, с отсылками почти ко всем манерам, какие были испробованы в «творческой гравюре» от начала XX века до его середины:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такая игра в веревочку, кто попробует переснять – наверно, увидит другой вид Фудзи или вообще что-то своё.
А есть у Мацубары Наоко работы из бумаги без печати, зато в объёме, вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Автопортрет:
Хостинг картинок yapx.ru

На её сайте много других работ по сериям. И еще одна хорошая подборка – вот тут.
В следующий раз авось покажем её иллюстрации к разным книгам.

Via

Snow
Рада сообщить тем, кто ещё не видел: в сети теперь выложены "Дело земли", "Дело воды" и "Дело огня", очень хорошие повести про Японию в жанре исторического фэнтези. Первая из них как раз про Хэйан, про воинов, оммё:дзи и других вполне узнаваемых тогдашних деятелей.
А в «Стародавних повестях» мастера искусств – это не только гадатели, врачи, поэты и музыканты. Есть и другие искусники. Вот две истории про них, перевод Марии Коляды.


Рассказ о том, как Принц Кая сделал куклу и поставил на рисовом поле
В стародавние времена жил человек по имени принц Кая [794‒871]. Он был сыном государя [Камму]. Вещи, что он мастерил, были выполнены с исключительным искусством. Есть храм, называемый Кё:гоку-дзи. Принц основал этот храм. А рисовые поля на берегу реки [Камо] перед ним стали владениями храма.
Однажды в поднебесной случился засушливый год, и все болтали: поля погорели повсюду! А храмовые поля орошались водой из реки Камо, и когда бы река обмелела, поля бы стали, словно пустошь, а ростки риса все пожухли.
Тогда принц Кая, чтобы этого избежать, сделал изваяние дитяти в четыре сяку [120 см] ростом, будто бы отрок стоит и держит двумя руками чашу. Его поставили в поле, а сосуд в руках у отрока был устроен так, что когда люди наливали туда воду, она выливалась через край и окатывала лицо дитяти, и люди, чтобы посмотреть на это, зачерпывали воды, чтобы налить ее в тот сосуд и поглядеть, как вода льётся через край и отрок умывается. Все шире расходились слухи об этой забаве, и люди в столице собирались целыми толпами, наливали в чашу воду, и не было конца разговорам об этом развлечении.
А поле тем временем само собой этой водой обильно орошалось. Тогда отрока убирали. Когда же вода высыхала, отрока снова ставили в поле. И тогда снова собиралось множество народу, лили воду в чашу, и поле снова орошалось. Поэтому то поле сохранилось и совсем не погорело.
Это было придумано замечательно. И изваяние принц изготовил с исключительным мастерством, и поступок его был изящен, люди его хвалили, – так передают этот рассказ.


Хостинг картинок yapx.ru
Вот как изобразил принца и его изобретение Кикути Ё:сай.


Рассказ о том, как состязались Кудара-но Каванари и Хида-но Такуми
В стародавние времена жил придворный художник по имени Кудара-но Каванари [782-853]. Никто в мире не мог бы сравниться с ним. Это он установил камни у Павильона Водопадов [в молельне Сага-ин]. […]
Однажды от Каванари сбежал мальчишка-слуга. Каванари искал его повсюду, но найти не смог, и тогда он обратился к слуге какой-то знатной семьи:
– Сбежал мальчик, что служит у меня с давних пор. Не мог бы ты найти его и поймать?
Слуга отвечал:
– Запросто, если бы я знал мальчика в лицо. А я не знаю – как же я смогу его схватить?
– И вправду, – сказал Каванари, вытащил из-за пазухи клочок бумаги, сделал набросок лица мальчишки и передал слуге:
– Поймай мальчика, который выглядит примерно так. На востоке и на западе есть рынки, людные места. Пойди и поспрашивай где-нибудь там.
Слуга взял рисунок и отправился на рынок.
Хотя там и собралось множество людей, похожего ребенка не было. Прошло некоторое время, и тут слуга смотрит: не он ли? – появился похожий мальчик. Лицо точь-в-точь как на том рисунке. Он! – и схватил мальчишку, и привел его к Каванари. Тот мальчик, – обрадовался Каванари, увидав их. Прослышавшие об этом люди говорили: удивительно!
А еще в то время жил человек по имени Хида-но Такуми. Он был плотником, когда переносили столицу [в 794 году]. Никто в мире не мог с ним сравниться. Этот плотник работал над Бураку-ин [в государевом дворце], поэтому он наверняка был прекрасным мастером.
Однажды этот Такуми и Каванари стали состязаться в искусстве. Хида-но Такуми сказал Каванари:
– У себя дома я построил беседку, четыре стены, кэн в ширину и кэн в длину [1 кэн здесь – 1,81 м]. Пожалуйте взглянуть. Я подумал, не изволите ли вы украсить стены картинами.
Такуми с Каванари хоть и соперничали, но были друзьями и, случалось, подшучивали друг над другом, так что Каванари согласился и пришел к Хида-но Такуми домой.
Там он увидел маленькую, поистине изящную беседку. В каждой из четырех стен была открытая дверь. Хида-но Такуми вошел в беседку и пригласил Каванари: взгляните, что внутри. Каванари поднялся на веранду, и когда хотел войти через южную дверь, та с треском захлопнулась. Он удивился и повернулся, чтобы пройти через западную дверь. Но и та дверь захлопнулась. А южная открылась. Но когда он хотел войти через северную дверь, она захлопнулась, а на западе – открылась. Когда же Каванари хотел пройти через восточную дверь, она закрылась, а открылась дверь на севере.
Так он кружил возле здания, снова и снова пытаясь войти, но не мог, потому что двери открывались и закрывались. В унынии спустился он с веранды. А Хида-но Такуми от души посмеялся. Каванари обиделся и отправился домой.
Несколько дней спустя Каванари послал к Хида-но Такуми: пожалуй, мол, ко мне домой, есть кое-что, что тебе стоит увидеть. Хида-но Такуми решил, что Каванари непременно собирается его одурачить, и не пошел, но тот продолжал плотника снова и снова упорно звать, и потому Такуми пришел к Каванари, и там ему предложено было пройти внутрь. Плотник послушался и открыл дверь на галерею, – а там лежит почерневшее, вздувшееся, зловонное тело крупного человека. Зловоние ударило в нос. Не помня себя, плотник, увидев такое, завопил и, потрясенный, убежал. Каванари же был внутри, услышал этот крик и от души посмеялся.
Испуганный Хида-но Такуми стоял во дворе, а Каванари показался в дверях и говорит:
– А, вот ты где. Входи же!
Плотник боязливо подошел, и тут увидел, что мертвое тело, оказывается, было нарисовано на раздвижных дверях-сёдзи. Так Каванари отплатил за шутку в беседке.
Таково было искусство этих двоих. Истории о них рассказывали повсюду, и люди их хвалили, ‒ так передают этот рассказ.


Я с трудом представляю себе хэйанский рисунок, по которому можно опознать человека, но вот, получается, такие были. Если кто видел - напишите, пожалуйста: где?
А фокус с дверьми на самом деле не такой уж и смешной: в тех же «Стародавних повестях» есть рассказ из китайской жизни (в свитке 9-м), где точно так же устроено одно сооружение в аду: ворота с четырёх сторон, когда к одним подходишь, они закрываются, а остальные открываются.

Via

Snow
Рассказ из серии "Письма посторонних", 1985 г.

БЕГСТВО ОТ ИСКУССТВА

Падуя, торговый дом
«Гаттини и Ко»,
Досточтимому мессиру
Джироламо Гаттини

Дорогой и многоуважаемый дядюшка!
Приношу вам всяческие извинения за долгое своё молчание. Вряд ли вы пожелаете, однако, выслушать их; вы скажете: «Какая там занятость, недосуг и прочее! Пока у Франческо, благодаря моей протекции, есть кусок хлеба, он и не думает обо мне; видимо, он снова вылетел со службы, раз вспомнил о своём дядюшке!». И вы, сударь, в одно и то же время окажетесь и правы, и неправы.
Действительно, не далее как две недели назад я лишился места секретаря при синьоре Тассо, равно как и самого синьора Тассо; до вас, верно, уже дошли слухи о его несчастии. Но кто виною в моих постоянных неудачах? Не вы ли, многоуважаемый дядюшка, толкнули меня на скользкую и тернистую тропу, когда не пожелали взять меня к себе приказчиком и заявили: «Франческо, с твоей тонкой душевной организацией ты будешь скверным купцом; обратись к искусствам, и я окажу тебе посильную помощь, ибо большинство величайших гениев наших дней – мои должники и не откажут мне в услуге!».
Я был юн и не понимал, что гении, обременённые долгами, – не лучшие покровители или хозяева. И вот вы с рекомендательным письмом направили меня к синьору Челлини; не стоит напоминать, сколько хлопот принесла вам необходимость спасать меня от обвинения в соучастии в преступлениях этого безумца. Чему это научило меня? – шлифовке ювелирных изделий; чему это научило вас? – увы, ничему. Вы написали новое письмо и вручили меня маэстро Веронезе. Едва я научился растирать краски, как мой патрон едва не попал на костёр; он выкрутился, но вбил себе в свою светлую голову, что донёс на него инквизиции я, и выгнал меня, как собаку. Самое ужасное, что я даже не выполнил свой христианский долг, – его обвинения были совершенно беспочвенны. В третий раз я написал вам, и вы сказали: «Пресвятая Дева Мария, будь проклят этот Франческо со своими крамольниками и еретиками!». Как будто это я сам напрашивался к уголовникам и гениям! Я всегда хотел быть добросовестным конторским служащим, ибо будущее за ними, как вы сами не раз повторяли. Но едва я заикнулся об этом, как вы воскликнули: «Ну, раз у тебя хороший почерк, ступай-ка ты секретарём к синьору Тассо – он-то уж точно не убийца и благочестивейший человек!». Это действительно оказалось так; но на мне, видимо, лежало проклятие.
Сначала я вовсе не думал, что синьор Тассо – сумасшедший; после Челлини он произвёл на меня очень благоприятное впечатление. Кроме того, не может возникнуть никаких сомнений в его таланте – его светлость герцог Альфонсо очень его ценил, а принцесса Леонора даже ставила наравне с Ариосто, что, по моему мнению, всё же диктовалось некоторым пристрастием и необъективностью. Г-н государственный секретарь Монтекатино, впрочем, был низкого мнения о достоинствах синьора Тассо, но он человек практичный и с дурным вкусом. Увы, это-то и погубило и меня, и хозяина!
Надо вам сказать, что синьор Тассо имел один, простительный для поэта, недостаток – он честолюбив. Не удовлетворённый похвалами герцога и принцессы, отрывки из поэмы он тайно посылал Медичи в Милан, дабы насладиться и их восхищением. Переписку вёл я – это входило в мои обязанности, а все гении отличаются отвратительным почерком. И вот, надписав уже конверт, я переписывал очередные строфы, предназначенные для Медичи, когда ко мне тихо подошёл г-н госсекретарь со словами:
– Ну-ка, покажи, что ты там пишешь… ба, в Милан!
– Вы знаете этот отрывок, – сказал я, но синьор Монтекатино перечитал его и, нахмурясь, произнёс:
– Молодой человек, я надеюсь, что вы выполняете эту грязную миссию не по своей воле, но будучи введённым в заблуждение.
– Не понимаю, ваше превосходительство, – робко возразил я.
– Ваше счастье, – сказал он. – Здесь описывается, как Ринальдо пребывает в праздности и беззаботности в садах Армиды. Но Тассо сам заявлял, что Ринальдо – не кто иной, как герцог. Не задерживаясь на том, что ни для кого не секрет, что Армида – это графиня Санвитале собственной персоной (сей нечистоплотный намёк лучше обойти молчанием), я вынужден сообщить его светлости, какие сведения о нашей обороноспособности Тассо под видом поэмы сообщает нашим заклятым врагам и извечным недругам. Мой вам совет – оставить вашу службу, тем более что я не сомневаюсь в том, что ваш патрон будет вынужден к тому же в самом непродолжительном времени.
И, унеся послание с собою, он оставил меня в величайшей растерянности.
Увы! Дальнейшее оказалось именно таким, какого я и опасался. Документ предъявили герцогу; он вызвал синьора Тассо; выслушав обвинение, тот весь задрожал и воскликнул:
– Но Ринальдо есть фигура аллегорическая!
– Это мы поняли, – усмехнулся г-н государственный секретарь.
– Я не имел в виду под Ринальдо его светлость!
– Ах, не имели? – поднял брови герцог, не менее честолюбивый, чем поэт. – В таком случае я вас не задерживаю!
Тут-то рассудок несчастного и помутился.
Он бросился со шпагой на синьора Монтекатино, одновременно признался в любви принцессе Леоноре и начал плясать, напевая свои строфы с припевом «Вот и ты, вот и я, вот и милая моя» после каждой октавы.
Но не подумайте, дорогой дядюшка, что я снова прошу вас о протекции: больше ваши гениальные должники меня не интересуют, увольте! Меня принял на службу один очень почтенный человек, граф, называющий себя Белломаре, путешествующий по всему миру для собственного удовольствия. Меня он подобрал по дороге из Азии и поручил мне переписку своей рукописи под не вполне понятным названием «Опричнина как историческое явление, или Параллели между проскрипциями Суллы и Джанно-Базилио». Граф умнейший человек, положил мне хорошее жалование, обещал долгую жизнь и посулил, что если он останется доволен моей работой, то откроет мне секрет философского камня. Быть может, и он безумец, таков уж дух нашей эпохи; но он хотя бы – человек науки, а не искусства, что всё же представляется мне более надёжным. Во всяком случае, это состоятельный, щедрый и независимый господин, питающий отвращение к насилию и ценящий своё здоровье.
Прощайте, дорогой и многоуважаемый дядюшка, передайте поклон от меня вашей досточтимой супруге и прелестной дочери, а также доктору Альбини и синьоре Астуччи. Быть может, я смогу достать ей то лекарство от желудочных колик, которого она не может найти, при содействии г-на графа.
Остаюсь преданным вам
Франческо Гаттини

По дороге из Феррары в Париж,
12 ноября 1580 г. от Р.Х.

Via

Snow
В прошлый раз зашла речь о том, чего больше в искусстве Тёмного и Светлого начал: природных способностей или выучки. Вот два рассказа отчасти об этом, перевод Марии Коляды.

Рассказ о том, как Камо-но Тадаюки стал наставлять на Пути своего сына Ясунори
В стародавние времена жил знаток Темного и Светлого начал по имени Камо-но Тадаюки. Он не осрамился бы и перед теми, кто следовал этому пути в старину, да и в его время не было ему равных. К этому безупречному человеку обращались и по государственным делам, и по личным.
Однажды [в 920-х гг.] этого Тадаюки попросили провести обряд очищения от скверны и он отправился в то место, где нужно было этот обряд провести. А сын его Ясунори, в то время мальчик лет десяти, ужасно скучал по отцу, когда тот уезжал, и потому Тадаюки позволил ребенку сесть в возок и отправиться с ним. Когда они приехали к оскверненному месту, Тадаюки стал проводить обряд очищения, а ребенок был неподалеку. Когда обряд закончили, оскверненный человек отправился домой.
Тадаюки с ребенком тоже собрались возвращаться, и в возке ребенок окликнул отца. Тадаюки спросил, что, мол, такое? А ребенок говорит:
- Когда я наблюдал за местом очищения, появилось два или три десятка нелюдей, внушающих страх, но обликом похожих на людей, они расселись в ряд и съели подношения, а потом сели в те лодки, возки и на тех лошадей, что ты сделал и поставил для них, и разъехались кто куда. Кто это был, отец?
Тадаюки, услышав такое, подумал: «На этом Пути я стал человеком выдающимся. Но когда я был так мал, как этот ребенок я не видел демонов и богов. Лишь научившись множеству вещей, я понемногу сам стал их видеть. А это дитя сам видит богов и демонов – значит, он точно станет непревзойденным мастером. Даже никому из мастеров века богов он не уступит». Так думал Тадаюки, и когда они вернулись домой, стал учить сына всему, что знал о Пути Темного и Светлого начал, передал ему все свои знания без остатка и вкладывал в обучение всю свою душу.
Поэтому Ясунори, не обманув надежд родителя, стал безупречным мастером, к нему обращались и по государственным делам, и по личным, и не было в нем никакого изъяна. Потому его потомки процветают и поныне, их не превзойти на Пути Тёмного и Светлого начал. И вне этого рода не было знаменитых людей, что занимались бы составлением календаря. А они и по сей день безупречны, ‒ так передают этот рассказ.


«Коней» для богов, демонов, духов предков делали из огурца или баклажана, в которые втыкались сухие стебли батата, а лодки мастерили из соломы. Эта практика сохранилась до нынешних времен – в качестве одной из традиций празднования Обон.


Рассказ о том, как Абэ-но Сэймэй учился Пути у Тадаюки
В стародавние времена жил знаток Тёмного и Светлого начал, астроном Абэ-но Сэймэй [921-1005]. Он был безупречным человеком, не осрамился бы и перед мастерами старины. Когда он был ребенком, то учился у знатока Темного и Светлого начал Камо-но Тадаюки, днем и ночью постигал Путь, и не было в сердце его ни капли сомнений.
Когда Сэймэй был юн, он сопровождал своего учителя, Тадаюки, в ночной поездке в Симоватари, шел следом за возком. Тадаюки в возке крепко уснул, Сэймэй смотрит – а навстречу возку движутся демоны, страшные неописуемо. Сэймэй, увидев такое, изумился, побежал к возку, стал будить Тадаюки. Тут Тадаюки проснулся в изумлении, увидел приближающихся демонов и тотчас же сотворил скрывающие чары, надежно спрятав себя и своих людей, и они спокойно демонов миновали.
После этого Тадаюки очень привязался к Сэймэю, учил его Пути, словно переливал воду из одного сосуда в другой. Поэтому, когда потом Сэймэй служил на этом Пути, и обращались к нему и по государственным делам и по личным, он был совершенно безупречен.
Когда Тадаюки почил, дом этого Сэймэя был к северу от Цутимикадо и к востоку от Ниси-но То:ин [в столице], и вот когда Сэймэй жил в этом доме, пришел к нему старый монах. С собою он привел двух детей лет десяти с небольшим на вид. Сэймэй, увидев их, спросил:
– Откуда ты ко мне пожаловал, монах?
Монах ответил:
– Я из края Харима. Я хотел бы научиться искусству Темного и Светлого начал. Я узнал, что ныне вы, господин, на этом Пути безупречны, я подумал, не научите ли вы немножко и меня, вот и пришел к вам.
А Сэймэй думает: определенно этот монах – малый, искушенный на Пути. Значит, он пришел испытать меня. Как досадно должно будет для него так опростоволоситься со своим испытанием? Проучу-ка я немного этого монаха! Двое детей, сопровождающие монаха, – его духи-прислужники. Если они духи, то пускай сейчас же исчезнут! Так помолился про себя Сэймэй, сотворил знаки, спрятав руки в рукава, и тихонько прочел заклинание.
Потом Сэймэй ответил монаху:
– Конечно, я согласен. Но сегодня у меня нет времени. Пожалуйста, возвращайтесь скорее домой, а потом пожалуйте ко мне, когда выдастся благоприятный день. Я вас научу всему, чему могу научить.
– Благодарю за честь, - сказал монах, и ушел, кланяясь, потирая руки и прикладывая их ко лбу.
Но пройдя тё: или два [≈100 или 200 м] этот монах явился обратно. Сэймэй смотрит – а тот ходит по разным местам, даже на площадку для возков заглянул. Все обошел, а потом предстал перед Сэймэем и говорит:
– Два ребенка-служки, что были вместе со мной, вдруг исчезли. Пожалуйста, верните их мне, господин!
Сэймэй ответил:
– Как чудно говорит почтенный монах! Зачем бы мне забирать детей из чужой свиты?
Монах совсем растерялся:
– Мой господин, ваша правда. Но все же, прошу, отпустите их.
Тут Сэймэй говорит:
– Ну, хорошо. Мне не понравилось, что почтенный монах имел наглость прийти сюда с духами-прислужниками, чтобы устроить мне испытание. Таким образом испытывайте кого-нибудь другого. Что до меня, Сэймэя, – это лишнее.
Так он сказал, спрятал руки в рукава, прочитал заклинание, и чуть погодя с улицы прибежали те два ребенка и появились перед монахом.
Тогда монах сказал:
– Я узнал, что вы, господин, поистине безупречны, вот и решил вас испытать, потому и пришел сюда. Сделать так, чтобы тебе подчинялись духи-прислужники, просто. Но спрятать их от человека, кому они подчиняются, ‒ для меня немыслимо. Поразительно! Теперь смиренно признаю себя вашим учеником, господин.
И он написал своё имя на деревянной табличке и вручил Сэймэю.
Ещё однажды Сэймэй посетил дом общинного старейшины Кантё: из Хиросавы , чтобы побеседовать с ним, молодые вельможи и монахи в разговоре с ним спросили:
– Вам же подчиняются духи-прислужники? Так вы и человека могли бы вдруг убить?
Сэймэй сказал:
– То, о чем вы говорите, сложный вопрос для следующих Пути.
И продолжал:
– Я не убиваю легко. Но если я приложу немного усилий, у меня непременно получится убить. Какую-нибудь букашку убить для меня будет пустяком, но я не знаю, как ее оживить, а значит, совершу грех, и смысла в подобном нет.
А в это время из сада к пруду шли пять или шесть жаб, и вот, вельможи стали просить: убейте, мол, одну, попробуйте! Сэймэй ответил:
- Грешники вы, господа, но раз уж просите – я попробую.
Он сорвал травинку, прочитал заклинание и бросил ее в жаб, и когда эта травинка упала на жабу, то раздавила ее так, что жаба стала совсем плоской и умерла. Монахи, увидев это, побледнели, устрашившись.
Говорят, что этому Сэймэю, когда у него дома не было слуг, прислуживали духи, решетчатые ставни там открывались и закрывались без человеческой руки. И ворота будто бы открывались, когда никто их не открывал. Такого рода удивительных вещей много бывало, так передавали этот рассказ.
Потомки Сэймэя и по сей день безупречно служат государю. И тот дом на улице Цутимикадо наследуется из поколения в поколение. До недавнего времени эти потомки слышали голоса духов-прислужников.
Сэймэй был не просто человеком, – так передают этот рассказ.


«Деревянная табличка» здесь – 名符, мё:бу, дощечка с именем, которая свидетельствует о том, что человек стал учеником у мастера. которому ее отдал, либо о том, что человек признает себя подчиненным получателя.

Via

Snow

В 1945 году девять художников из «Общества японской творческой гравюры» выпустили серию «Воспоминания о Токио» 東京回顧圖會, «То:кё: кайко дзуэ», – пятнадцать работ, отчасти взятые из довоенной серии «Видов нового Токио», отчасти новых.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот обложка этого альбома, вместо Lost написано Last, якобы опечатка. В альбоме были подписи на английском, для оккупационных властей, и японский вводный текст – про дворцы и улицы, храмы и мосты, разрушенные бомбардировками, про желание сохранить память о городе, которого больше нет. Столицу отстроят заново, но это будет уже другой Токио, а нам хочется запомнить его таким: городом, где во дворце пребывал государь, ещё не отрекшийся от своей божественной сущности, где ощущался дух преобразований Мэйдзи и память 2600 лет японской истории… Вместе с тем, художники называют свою работу «первым изданием возрождающейся Японии», в общем, программа получилась вполне идеологической, подписана она «авторами и издателями», написал же её, вероятно, Онти Ко:сиро:. А сами работы – скорее, в духе довоенных пейзажных гравюр «творческого» направления, местами экспериментальных, местами ироничных.

Первые восемь листов – авторские повторы работ 1929 года (за исключением Хирацуки Унъити – его работы повторил Маэда Масао).

Хостинг картинок yapx.ru
1. Онти Ко:сиро:. Мост Нидзю:баси (ведёт к императорскому дворцу). Повтор гравюры 1929 года.

Хостинг картинок yapx.ru
2. Онти Ко:сиро:. Токийский вокзал.

Хостинг картинок yapx.ru
3. Онти Ко:сиро:. Зоопарк Уэно.

Хостинг картинок yapx.ru
4. Хирацука Унъити. Дворец Акасака.

Хостинг картинок yapx.ru
5. Хирацука Унъити. Мост Сукиябаси.

Хостинг картинок yapx.ru
6. Маэкава Сэмпан. Фабричный квартал Фукагава.

Хостинг картинок yapx.ru
7. Маэкава Сэмпан. Ночь в Синдзюку.

Хостинг картинок yapx.ru
8. Каваками Сумио. Ночь на Гиндзе.


Следующие работы новые, сделаны специально для серии 1945 г.:

Хостинг картинок yapx.ru
9. Каваками Сумио. Ворота Кудан.

Хостинг картинок yapx.ru
10. Ямагути Гэн 山口源 (1896–1976). Храм Дзодзодзи.

Хостинг картинок yapx.ru
11. Ямагути Гэн. Святилище Мэйдзи.

Хостинг картинок yapx.ru
12. Адзэти Умэтаро: 畦地梅太郎 (1902–1999). Кладбище Сэнгакудзи.

Хостинг картинок yapx.ru
13. Маэда Масао 前田政雄 (или 前田正夫, 1904–1974). Красные ворота. Токийский университет.

Хостинг картинок yapx.ru
14. Сайто: Киёси. Храм Асакуса Каннон.

Хостинг картинок yapx.ru
15. Сэкино Дзюнъитиро:. Мост Бэнкэйбаси.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Оказов о себе обычно говорил, что рисовать не умеет. Но у него в юности, во времена «Общих тетрадей», был псевдоним для рисунков (или схем, не знаю, как назвать). Рисовали Королевичи-Кряковские с расчётом, чтобы к каждой картинке требовалась пояснения на абзац, по размеру не меньше самой картинки. Такой уж у них был творческий метод. Покажу сегодня одну из их работ: картинки и подписи.

Хостинг картинок yapx.ru
Пьеса Шекспира, представленная в этом альбоме М. и М. Королевичами-Кряковскими, называется «Гамлет, принц датский». Дания – это такая северная страна; Гамлет говорил, что она хуже всякой тюрьмы, – это потому, что ему там плохо жилось, хоть он был и принц. Дело в том, что отец его, король, умер при невыясненных обстоятельствах, но царствовать после этого стал не он, Гамлет (хоть ему и хотелось), а его дядя, королевский брат; и для верности этот дядя даже женился на королеве, Гамлетовой матери, а Гамлету это тоже было обидно за отца. Наконец, всё узналось. Покойный король сам явился Гамлету в виде призрака и рассказал ему, что на самом деле брат его и убил, вливши яд ему в ухо, а теперь Гамлет должен за это отомстить. Гамлет был в ужасе (он рвал на себе волосы), друг его Горацио испугался (он с книжкой), а третий с ними офицер даже закрыл лицо руками.

Хостинг картинок yapx.ru
Гамлету совсем не хотелось мстить: он был характера мрачного, но спокойного. А теперь пришлось менять все привычки и все отношения. Например, он был влюблён в придворную девицу по имени Офелия, а у неё был отец, главный дядин министр, и брат Лаэрт, очень глупый удалец. Теперь Гамлету уже было нельзя водиться с ними. Чтобы это было не очень странно, он решил притвориться сумасшедшим и сказал Офелии: «Прочь отсюда и ступай в монастырь». В монастырь – это значит, в такое место, где никого не видят и только молятся богу; придворная девушка этому очень удивилась. Она рассказала об этом отцу и брату. Брат Лаэрт (он с усами) очень рассердился и стал кричать, что ужо он покажет Гамлету; а отец (на нём написано его имя: «Полоний») подумал и начал догадываться, что Гамлет не сошёл с ума, а только притворяется.

Хостинг картинок yapx.ru
Чтобы оттянуть месть и сперва хорошенько во всём увериться, Гамлет придумал сделать вот что. Он пригласил во дворец бродячих актёров и научил их разыграть пьесу как раз о том, как хорошего короля убил его злой брат, а потом женился на его вдове и сам стал королём. (Про принца в пьесе не говорилось ничего.) На этом рисунке актёры как раз и показывают это убийство. Король-дядя с королевой, Полонием и Офелией смотрят на них, а принц Гамлет следит, что они на это скажут. Следил он не зря: король-дядя, видимо, был не совсем уж злодей, в нём заговорила совесть, он встал и вышел вон. Все забеспокоились, а Гамлет понял, что теперь уж не миновать ему мстить.

Хостинг картинок yapx.ru
Королева очень огорчилась, позвала к себе Гамлета и стала его бранить за то, что он так огорчил своего доброго дядю. А Гамлет в ответ стал бранить её ещё суровее за то, что она забыла его отца и вышла за дядю. Он даже сказал: «О женщины! Ничтожество вам имя! Как! Башмаков ещё не износила, в которых шла за гробом мужа, вся в слезах…» – но это было в другой раз. Впрочем, королева всё равно испугалась и позвала на помощь. А за занавеской у неё был спрятан старый полоний, чтобы всё подслушивать. Он зашевелился, Гамлет решил, что это прячется король, и сразу заколол его сквозь занавеску: убить, защищаясь, ему было легче, чем убить, нападая. Потом, увидев, что это вовсе не король, он пожалел, но было поздно. Убивая, он крикнул: «Как – мышь? Мертва, мертва, держу червонец!». Поэтому внизу нарисованы две мышки.

Хостинг картинок yapx.ru
Полония похоронили и повесили на стенку его портрет в чёрном трауре. Дети его от неожиданности пришли в отчаяние. Офелии и так уже было нехорошо оттого, что Гамлет будто бы её разлюбил; теперь она и вовсе сошла с ума – не притворно, как Гамлет, а по-настоящему. Она рвала цветы, показывала их королю с королевой и пела странные песни, а брат её Лаэрт рвал на себе волосы и опять кричал, что вот ужо он покажет Гамлету за то, что тот убил его отца и издевается над его сестрой. Король этим воспользовался и стал уговаривать Лаэрта подраться с Гамлетом на дуэли и убить его отравленной шпагой. Это потому, что король уже сильно беспокоился, как бы Гамлет не убил его сам. Но пока они сговаривались, случилось большое несчастье: Офелия, за которой некому было присмотреть, в сумасшедшем виде упала в реку и утонула.

Хостинг картинок yapx.ru
Это страшная сцена на кладбище. Два весёлых могильщика копают могилу для Офелии и перешучиваются насчёт покойников, которые при жизни все были разные, а как умрут, становятся совсем одинаковыми: одни кости. Тут лежит и череп одного такого покойника; Гамлет только что сказал над ним: «Бедный Иорик!» – а теперь говорит над гробом Офелии, что любил её так, как сорок тысяч братьев любить не могут. Но Лаэрт ему всё равно не верит и, размахивая руками, вызывает его на поединок. Гамлет соглашается: во-первых, он сам хорошо дерётся, а во-вторых, ему и умереть не страшно. Где-то в промежутке он уже успел сказать «Быть или не быть? Вот в чём вопрос!» – это значило, что жить и умирать одинаково неприятно.

Хостинг картинок yapx.ru
Наконец, наступает развязка. Гамлет и Лаэрт дерутся на шпагах, а на них смотрят король с королевой, двое придворных и друг Горацио (с книжечкой, выпавшей из рук). К сожалению, король перестраховался: он не только отравил ядом шпагу Лаэрта, но отравил ещё и кубок с вином, чтобы для верности тоже поднести его Гамлету. Ничего из этого не получилось. Королева, которая была не в курсе дела, сама выпила из кубка и стала умирать; а гамлет с Лаэртом в драке нечаянно обменялись шпагами, и заколот отравленною шпагою оказался Лаэрт. Умирая, он успел сказать Гамлету, какой против него был заговор, и как сам он, Лаэрт, тоже рыл яму, да сам в неё и упал. Тот-то Гамлет в ярости набросится на короля и наконец-то его убьёт, а потом сам умрёт от яду. А Гораций объяснит всё это воину в шлеме, который уже показался на пороге. Зовут его Фортинбрас, и он будет следующим королём.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот и всё. Четверо главных с предыдущей картинки уже погибли. Перед нами опять кладбище, солнышко светит, принц Гамлет, Лаэрт и король лежат в сырой земле, а весёлый могильщик копает четвёртую могилу – видимо, для королевы. Над Лаэртом стоит красивый крест, над королём вбит осиновый кол – так ему, злодею, и надо! – а над Гамлетом поставлена Соломонова звезда. Почему, – этого мы не знаем; может быть, потому что он был (говорят) очень умный. Мы спрашивали художников М. и М. Королевичей-Кряковских, что они хотели этим сказать, но они поулыбались и промолчали.

Via

Snow
И снова про пополнения на наших сайтах. Теперь «Собрание стародавних повестей», откуда мы показывали уже много рассказов, выложено здесь в почти полном виде: примерно четыре пятых в переводах, остальное в пересказах.
Сегодня покажу рассказ из серии про японских гадателей и предсказателей судьбы. Перевод Марии Коляды.


Рассказ о том, как монах То:сё: предсказал обрушение ворот Судзаку-мон
В стародавние времена жил монах по имени То:сё:. Он будто бы мог, взглянув на лицо человека, услышав его голос, узнав его повадки, предсказать срок его жизни, рассказать о том, будет он беден или богат, сообщить, высокие или низкие займет должности и ранги. В таких предсказаниях он никогда не ошибался, потому люди в столице, монахи и миряне, мужчины и женщины, постоянно собирались в доме у этого То:сё:, и не было им числа.
Однажды То:сё: шел по делам, и проходил перед воротами Судзаку-мон. Множество людей отдыхали под этими воротами, мужчины и женщины, старики и дети, и смотрит То:сё: – а все эти люди под воротами, если судить по лицам, должны умереть прямо сейчас. Как же это? – подумал он, остановился и присмотрелся, и снова нагадал то же самое.
То:сё: стал над этим раздумывать: отчего может случиться так, что все эти люди умрут прямо сейчас? Если б появился какой-нибудь злодей и попытался всех поубивать – убил бы только некоторых, все сразу так не умрут. Странно! И тут он понял: а если эти ворота сейчас обвалятся? Людей раздавит и все они будут мертвы! – и То:сё: направился к людям под воротами:
– Берегитесь! Эти ворота обвалятся и раздавят вас, вы все умрете. Скорее уходите!
Так он кричал громким голосом, и люди под воротами, услышав его, растерялись и разбежались в разные стороны.
То:сё: тоже отошел подальше; ветер не дул, не было и землетрясения, и ворота ничуть не были покосившимися, но вдруг они обрушились в мгновение ока. А люди, из-под них убежавшие, остались живы. Те же немногие, кто заупрямился и промедлил с бегством, были раздавлены насмерть. Когда позднее То:сё: при встрече рассказывал об этом случае, люди думали, что То:сё: гадает поразительно, и были в восхищении.
А дом То:сё: располагался у Первой линии, и вот однажды весенней ночью, когда шел небольшой дождь, кто-то проходил по улице перед домом, играя на флейте. То:сё:, заслышав это, подозвал своего ученика-монаха и сказал:
- Я не знаю, что за человек идет там, играя на флейте, но по звуку слышу, что жить ему осталось всего ничего. Хочу ему сказать об этом.
Но тут дождь пошел сильнее, и человек, игравший на флейте, быстро прошел мимо, поэтому поговорить с ним не удалось.
Когда взошло солнце, дождь прекратился. А под вечер То:сё: услышал, что вчерашний флейтист снова идет мимо, играя на флейте. И сказал:
– Похоже, что этот прохожий, играющий на флейте, - тот самый вчерашний человек. Удивительно!
Ученик спросил:
– Похоже на то. Что делать?
– Пойди позови этого флейтиста, - велел То:сё:, и ученик побежал за прохожим, позвал и привел домой.
Оказалось, это молодой мужчина. На вид какой-то служилый. То:сё: пригласил его к себе, усадил и рассказал:
– Вот почему я вас позвал сюда. Когда прошлой ночью вы проходили мимо, играя на флейте, я, услышав ее звук, предсказал, что ваша жизнь закончится этим утром, и подумал, что нужно об этом вам сказать, но тут дождь полил сильнее, и вы быстро прошли мимо, поэтому не получилось поговорить с вами и рассказать о том, и я очень жалел, что так вышло. А сегодня вечером я услышал в звуках вашей флейты, что жизнь ваша продлится еще немало. Какой обряд вы сотворили вчерашней ночью?
Служилый отвечает:
- Вчера ночью никому я молений не возносил. Но к востоку отсюда есть место, называется Кавасаки, там собрались люди славословить бодхисаттву Фугэна, они читали гатхи [стихи из буддийских книг], а я всю ночь подыгрывал им на флейте.
То:сё:, услышав это, подумал: несомненно, он продолжает жить потому, что игрой на флейте сопровождал славословия бодхисаттве Фугэну, сделал благое дело, завязал связь с бодхисаттвой, и это благое дело уничтожило все его грехи. Монах был глубоко тронут; залившись слезами, он поклонился мужчине. И обрадованный служилый выразил монаху свое почтение и отправился домой.
Это произошло не так давно. Такие прекрасные гадатели встречались совсем недавно, – так передают этот рассказ.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

В пейзажной гравюре Сэкино Дзюнъитиро:, как и в портретах, по-новому разрабатывает старинные темы. Поддерживает он, конечно, и традицию городских пейзажей, которые сделали «творческую гравюру» узнаваемой и знаменитой.

Хостинг картинок yapx.ru

Но есть у него, например, серия по станциям дороги То:кайдо:. Не так уж часто художники XX века возвращались к этой любимой теме мастеров укиё-э. Вся серия выложена тут, а мы покажем только несколько листов:

Хостинг картинок yapx.ru
11. Хаконэ

Хостинг картинок yapx.ru
28. Фукурои. Годовые кольца

Хостинг картинок yapx.ru
29. Мицукэ. Каменная набережная. Как и у старых пейзажистов, естественный рисунок дерева задействован, чтобы передать движение воды.

Хостинг картинок yapx.ru
35. Ёсида. Ивы у дома.

Хостинг картинок yapx.ru
46. Сёно. Дождик.

Хостинг картинок yapx.ru
Таким, тоже мокрым от дождя, Сэкино видит Киото.

Хостинг картинок yapx.ru
А в Наре, наоборот, солнечно.

Хостинг картинок yapx.ru
Китайский храм в Нагасаки.
Вообще крыши – черепичные, железные, соломенные, под дождём и под снегом – у Сэкино любимый мотив.

Хостинг картинок yapx.ru
Юносима

Хостинг картинок yapx.ru
Горная деревня

Хостинг картинок yapx.ru
Крыши и море

Хостинг картинок yapx.ru
Фукусима

Хостинг картинок yapx.ru
Фусими

Хостинг картинок yapx.ru
Крыши Киото

Хостинг картинок yapx.ru
А это уже – крыши Флоренции

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такой монохромный Париж

Хостинг картинок yapx.ru
Вид на Нью-Йорк с кладбища

Хостинг картинок yapx.ru
И снова японский пейзаж, шестеро Дзидзо в траве.

Via

Snow

Теперь по стране Мэйану есть новый сайт, надеюсь, он будет работать лучше, чем старый. А здесь выложу кое-что из стихов, которые Оказов сочинял к своим ролевым играм: примерно такие песни пели в старом Мэйане сказители на боярских пирах.

Тингонский торг

Возле павших стволов Тингона, близ дымящихся серых стен
Встали трое, сложив оружье, в погребальном чаду костров,
Волей Клятвенного Владыки огражденные от измен –
И сказал Корабельный Мастер, отирая ладонью кровь:

«О Карруна, вождь наррагаи, долг получен тобой сполна –
Долг коварного Сумаоро уплатил Побережный край,
Древней кровью насытив воды вместо жертвенного вина,
Этот берег взрыхлен железом. Забирай его и прощай!
Я, Юралли ли Тингонарра, Первый Мастер земли Тингон,
Говорю тебе в час прилива от Семидесяти Шести:
Пусть пребудут на Побережье власть твоя и людской закон,
Нам же дай добраться до ладей, в море тихое отпусти.
Мы даем тебе полный выкуп перламутром и серебром –
Тем, что ты бы добыл едва ли из пучины зеленых вод.
Долг уплачен, и мы в расчете. Так воздай за добро добром –
Отпусти на пенное поле бывший здешний Древний народ».

И ответил ему Карруна, повелитель Пяти племен:
«Да, уплачено Побережьем за железо мое сполна.
Принимаю под наше знамя эти стены и весь Тингон.
Но за жизни моих дибульцев недостойна твоя цена.
Вот налево и вот направо – погребальный струится чад:
Это бревна от ваших яблонь, это плоть от моих людей.
Я здесь отдал Брани и Смерти домочадцев своих и чад,
Ты же хочешь в море на ладьях увезти своих, чародей!
Дабы не было долгой мести, не лежала меж нами кровь,
Уплати дорогую виру – не ракушками, не зерном:
Ладить ладьи на побережье научи моих мастеров,
Чтобы плавать зеленым морем, чтобы пенным ходить путем.
Будь свидетелем мне Воитель и Владычица здешних вод:
Не задумываю погони, не таю измены в груди.
Научи – и отпущен будет беспрепятственно твой народ,
Промолчи – и своим молчаньем сам на смерть своих осуди!»

Рассмеялся ли Тингонарра: «Лишь теперь и поверил я,
Что и впрямь назваться Тингоном вправе северный наррагай!
Я отдам тебе наше знанье, и да будет твоя ладья
Самой легкой на этих водах. Но ответный обет мне дай:
Не оставь наших мертвых птицам, не ввергай в огонь их тела,
Дай сокрыть их в морской пещере под серебряною скалой,
Чтобы их укрыла навеки под охраной своей скала,
Чтобы к ним приходило море, отпевал немолчный прибой.
И пока их не видит солнце, не касается луч луны,
Человечья рука не тронет, не заденет звериный мех –
Будут властвовать наррагаи Побережьем этой страны,
Будут ладьи твои на водах и быстрей, и счастливей всех.
Если ж ты мне не дашь обета либо будет нарушен он
Ныне, завтра, через столетье – на защиту своих детей
Встанет Море превыше кручи и укроет землю Тингон,
Ваши ладьи, поля и стены, скот, сокровища и людей!»

И ответил грозный Карруна: «Я воздам тебе эту честь –
Пусть Владычица и Владыка днесь услышат верный обет –
Если люди покой нарушат древленей, оставшихся здесь,
Да придут сюда соль и влага на десятки и сотни лет!»

И, услышавши эти клятвы, Гаяланни отверз уста:
«Я свидетельствую пред Морем, Небом, Гибелью и Огнем –
Вами были даны обеты и отныне да станет так,
Как условились вы в Тингоне этим скорбным и славным днем,
И да будут тому порукой этот берег и вся страна,
И да будут они залогом вашей клятвы в глазах богов –
Дабы твердым осталось слово и приязненною волна,
И незыблемыми обводы обретенных днесь берегов!»

И в пару к нему - песенка сказительницы. "Древлени" и тут и там - древний приморский народ, в Мэйане примерно соответствует эльфам из других игровых миров. "Дибульцы" - общее название племён родом с гор Дибулы, "наррагаи" - один из дибульских человеческих родов.

Белый берег, серая стена,
Злое море, пенная волна,
Мертвый древлень берег сторожит,
И вода меж ребрами бежит.

Был боярин и боярский род,
Были право, сила и почет,
Были доблесть, мудрость и закон, —
Пелись песни о земле Тингон.

Белый берег, серая стена,
Злая доля, шалая война,
Стал боярин заговор плести —
Чаял воду донести в горсти.

Что прошло, не будет никогда,
Между пальцев вытекла вода,
Пал боярин, не поднялся он —
Смолкли песни о земле Тингон.

Белый берег, серая стена,
А на гуслях порвана струна,
А боярич вышел не в отца —
Сказ прервался, не нашел певца.

Старый замок словно опален,
Белым пеплом кроется Тингон,
Десять лет как выдохся пожар,
Нет в Тингоне более бояр.

Белый берег, серая стена —
Никому я больше не нужна.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
История и культура Японии. Вып. 13. М.: ВШЭ, 2021. https://id.hse.ru/novelty/444414429.html
Наконец-то вышел из печати новый сборник японоведов, он посвящается юбилею А.Н. Мещерякова. Из переводов сюда вошли: традиционное продолжение записок Эннина о путешествии в Китай (IX век), цикл стихотворений принцессы-жрицы Сэнси на темы из буддийских книг (XI век), японские версии истории роковой китайской красавицы Ян-гуйфэй (XII в.), рассказы о мастерах своего дела из «Бесед о делах старины» (XIII век), «Разговоры вполголоса» Синкэя о поэтическом искусстве (XV век), а ещё пьеса театра Кабуки «Сибараку», отрывок из книги Дзиппэнся Икку «На своих двоих по тракту То:кайдо:», «Айнские тетради» Могами Токунаи, размышления Айдзу Яити о современной каллиграфии. Статьи – про корейских авторов, писавших о Японии в XV веке, «Чудесное искусство кота» (боевое, между прочим!), кварталы любви у Сайкаку, незаконные переходы застав в эпоху Эдо, эдоские библиотеки, «творческую гравюру», японские песни тоталитарных времён, «бумажный театр» камисибай, «Лекции по аморальному воспитанию Мисимы Юкио и еще про многое другое.

Высший уровень мастерства: «Когда-то в соседнем селе жил-был кот. Он целыми днями только и делал, что спал, словно у него совсем не было энергии. Он выглядел, как игрушечный, изготовленный из дерева. Никто из людей никогда не видел, чтобы он ловил мышей. Однако там, где гулял этот кот, не было ни единой мыши. Стоило перенести его в другое место, и там тоже пропадали мыши» (перевод А.М. Горбылёва).

Хостинг картинок yapx.ru
Мещеряков А.Н. Остаться японцем. Янагита Кунио и его команда. М.: Лингвистика, 2020.
Книга о жизни и трудах одного из самых знаменитых японских учёных XX века, о том, как складывалась японская этнология, и в целом – о том, как задачи и возможности науки понимались в Японии, чем тамошний взгляд на это дело отличался от нашего отечественного и от западного.
И вот ещё переиздания книг А.Н. Мещерякова:

Хостинг картинок yapx.ru
Мещеряков А.Н. Страна Япония: жить японцем. СПб.: Петербургское востоковедение, 2020.

Хостинг картинок yapx.ru
Мещеряков А.Н. Страна Япония: быть японцем. СПб.: Петербургское востоковедение, 2020.
В эти два тома вошли, кроме двух исследований («Стать японцем. Топография тела и его приключения» и «Быть японцем» – про японский тоталитаризм) переводы эдоских конфуцианцев Кайбары Экикэна и Нисикавы Дзё:кэна, а из XX века – «Рассказы на ладони» Кавабаты Ясунари.
«Стать…», «Быть…» и «Остаться…» – большая трилогия по новой и новейшей Японии, и на самом деле она не только об этом. Ещё – о том, кому принадлежит человек, раз уж не себе самому: семье, начальству, народу, государству… И до какой степени может выбирать, кому и чему принадлежать.

Что же до кварталов любви, то теперь есть русский перевод вот этой знаменитой книги:

Хостинг картинок yapx.ru
Ихара Сайкаку. Любовные похождения одинокого мужчины / Пер. с японского И.В. Мельниковой. СПб.: Гиперион, 2020.
Она местами очень смешная, а местами грустная, приключения головокружительные, герои при этом совершенно живые – как и бывает у Сайкаку.

А ещё хочу похвалиться одной японской книжкой. Спасибо друзьям – добыли её для меня из Японии при всех нынешних сложностях. Это «Пробуждение сердца», сборник поучительных рассказов Камо-но Тёмэя (XIII век). Я таких изданий раньше не видела: оно двуцветное, часть комментария вписана между строк красным шрифтом:

Хостинг картинок yapx.ru
И красным же вверху, в основном комментарии, даны условные подзаголовки, если рассказ длинный. Очень удобно оказалось!

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Покажем ещё несколько опытов Сэкино с традиционными жанрами. Начало было тут.
Театральная гравюра в Японии, и традиционная, и новая, по большей части относится к миру театра Кабуки. Гораздо меньше в гравюре сцен из театра Но, хотя в этой области и были свои мастера, такие как Цукиока Ко:гё. И еще меньше – театра кукол, Бунраку, причем внимание художников, таких как Сайто: Киёси, привлекают в основном куклы, сами по себе или в спектакле. А у Сэкино есть несколько листов, где показаны актёры кукольного театра и ведомые ими актёры-куклы.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Кукольный мастер

Хостинг картинок yapx.ru
Старый кукольный театр

Другая на время забытая, но потом возрождённая тема японской гравюры – борцы сумо. У Сэкино они вроде бы и традиционные, и в то же время виден новый, из XX века взгляд на это странное действо: то ли состязания, то ли обряд, то ли нечто сродни театру.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Вдвойне традиционный лист: борец в рамке под веер

А если вернуться к портретам, то особенно много у Сэкино листов с его детьми. Семейство у него появляется и на картинах, и на офортах тоже. Сыновья тоже работали в области искусства, правда, уже совсем не традиционного. Про их семью есть целый сайт: http://www.sekinoworld.com/
Мы покажем только несколько примеров, здесь Сэкино разрабатывает разные техники и манеры японской «авторской гравюры».


Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Этот же портрет в другой печати:

Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

В прошлый раз речь зашла о том, как можно отказаться от предложения послужить в загробном суде. Вот истории об этом, в японские "Стародавние повести" попали из китайских "Записок о загробном воздаянии"

Рассказ о том, как в Китае Ма Цзя-юнь из Вэйцзюня побывал на Тёмной дороге и вернулся к жизни

В стародавние времена в Китае при династии [Тан] жил человек из семейства Ма из Вэйцзюня по имени Цзя-юнь.
В первом месяце шестого года Чжэнь-гуань [632 г.] он сидел дома, вечером вышел за ворота и вдруг видит: у ворот под деревом стоят какие-то двое, каждый держит в поводу коня. Цзя-юнь их увидел и спрашивает: вы кто? А они отвечают: мы посланцы Дунхай-гуна, прибыли сопроводить человека из семейства Ма. Цзя-юнь смолоду был широко образован и рассудителен, в том краю его имя было известно. К нему постоянно прибывали посланцы двора, на всех четырёх сторонах света он бывал почётным гостем. Многие просили о встрече с ним. Но сейчас он услышал имя и удивился, говорит посланцам:
– У меня нет коня.
А посланцы отвечают:
– Коня мы предоставим, вот конь для вас, господин Ма!
Тогда Цзя-юнь будто бы прямо под деревом сел в седло и уехал. А тем временем он вдруг там же, под деревом, упал и умер. И попал в некое судебное учреждение, вошёл в большие ворота. А у ворот несколько десятков мужчин и женщин, стояли, как просители.
И была там одна госпожа, она с Цзя-юнем давно была знакома. Она рассказала:
– Прежде я была подругой главнокомандующего Чжана. Мы с вами часто виделись. Но главнокомандующий без причины убил меня. Я подаю прошения в Небесное ведомство вот уже три года. Но Ван Владыка Неба защищал моего господина, и потому моим прошениям хода не давали. И всё же сегодня я изложила судье своё дело, и господина наконец-то вызовут сюда! Давно пора ему явиться! Но я думала, меня одну погубили безвинно. А вы, господин Ма, как здесь очутились?
Так Цзя-юнь узнал, что эта женщина, госпожа Цуй, была убита. Он смотрит вокруг, слушает – и понимает, что сам он тоже умер. Посланцы его ввели в ворота, сообщили, что доставили его. Но их начальник ещё почивал и Цзя-юня не стал допрашивать. Тогда его отвели к некому надзирателю Хо и велели сидеть там.
Цзя-юнь поглядел на надзирателя – а это не кто иной, как Хо Чжан, главный секретарь временной управы Ичжоу. Он увидел Цзя-юня, сел рядом и говорит:
– Нашему ведомству не хватает писца. Дунхай-гун прослышал, что ты даровит и учён, вот и вызвал тебя, чтобы назначить на эту должность.
Цзя-юнь говорит:
– Дом мой беден, жене и детям будет не на что жить. А потому – не заступитесь ли вы за меня, чтобы меня отпустили? Я был бы счастлив, если бы вышло так!
– Тогда, – отвечает Хо Чжан, – сам объясни, что учёность твоя поверхностна, а разумение ничтожно. Я это подтвержу.
Тут кто-то пришёл и объявляет: господин судья проснулся! И Цзя-юня повели к нему. Глядь – там в присутствии восседает человек. На вид полный, невысокий, лицо чёрное. Он велел Цзя-юню подойти ближе и говорит:
– Я слышал о твоём даровании и учёности, хочу назначить тебя писцом. Согласен?
Цзя-юнь поклонился и говорит:
– Это великое счастье. Но я всего лишь деревенщина с дальних окраин, тружусь в поле, понемногу постигаю будущую жизнь. Для службы писца я не подойду.
Господин ему:
– Ты знаком с Хо Чжаном?
– Да, все мои дела Хо Чжану известны, – отвечает Цзя-юнь.
Тогда господин отправил посланца, позвал Хо Чжана, спросил его о дарованиях и учёности Цзя-юня, тот ответил:
– Когда был жив, я знал, что Цзя-юнь разбирается в книгах, но не видел, чтобы он сам что-то писал.
Господин говорит:
– Раз так, кто же подошёл бы нам на должность писца?
Хо Чжан ему:
– Есть человек по имени Чэнь Цзы-лян, он писать умеет хорошо.
Тогда господин велел: отпустите Ма, верните его домой. А сюда доставьте Цзы-ляна! Цзя-юнь откланялся и вышел.
Хо Чжан, расставаясь с ним, сказал:
– Прошу, передай от меня Гоу в моей усадьбе: когда я был жив, я велел тебе продать моего коня и ради меня построить пагоду. А ты коня продал, а деньги присвоил. Скорее построй пагоду, как я тебе велел! Этот Гоу из моего дома – мой старший сын.
Цзя-юнь спрашивает:
– Я недавно видел жену Чжан Гун-цзиня. Она говорила о Ване Владыке Неба. Кто это?
– Ван, земляк Гун-цзиня, – отвечает Хо Чжан. – Он соблюдал пять заповедей, а потому после смерти стал Небесным Владыкой, постоянно защищает Гун-цзиня. Вот и сейчас того отпустили, но, похоже, больше не отпустят.
Он договорил, и они расстались. Хо Чжан отрядил посланца проводить Цзя-юня. Посланец его вывел к небольшой тропинке, показал, куда идти дальше, чтобы попасть домой. Цзя-юнь ожил, отправился в дом Хо Чжана и передал все его слова, что слышал на Тёмной дороге.
В седьмом месяце того же года человек из Мяньчжоу по прозванью Чэнь, а по имени Цзы-лян внезапно умер. Но наутро очнулся и рассказал:
– Меня представили Дунхай-гуну, он хотел было меня назначить писцом, но я отказался, заявил, что не разбираюсь в словесности, и он со мной распрощался.
Потом был ещё уроженец края У, тоже Чэнь Цзы-лян. Он скончался, а потом умер и Гун-цзинь.
Оба они умерли, а позже Цзя-юнь с попутчиками как-то шёл по дороге и вдруг увидел посланца из той судейской управы. Цзя-юнь побледнел, испугался безмерно. И пустился бежать. Через какое-то время остановился, попутчики спрашивают: что с вами? А он отвечает:
– Это посланец Дунхай-гуна, я его видел раньше.
И ещё сказал:
– Он направляется в Ичжоу чтобы вызвать тамошнего жителя. А ещё он мне сказал: Чэнь Цзы-лян всячески жалуется на тебя. Хо Чжан замолвил за тебя словечко – и его за это бранили и винили. Как же ты отвертелся? Отпустили тебя потому, что ты спас кому-то жизнь.
А до того Цзя-юнь побывал в Шу. Тамошние жители как раз спустили воду из пруда и вытаскивали рыбу. Цзя-юнь в тех краях кого-то обучал письму и получил в награду несколько десятков отрезов шёлка. За этот шёлк он выкупил прудовых рыб и отпустил их. Вот о чём говорил посланец.
В середине годов Чжэнь-гуань Сын Неба, пребывая в Девятиярусном дворце, прослышал об этом деле и тотчас поручил помощнику главы канцелярии Цэн Вэнь-бэню разузнать о деле. Вэнь-бэнь всё подробно записал и представил доклад государю. Цзя-юнь стал потом наставником в Государственном училище, на этой должности и умер. Так передают этот рассказ.


Рассказ о том, как придворный врачеватель Сунь Хуэй-пу по ошибке попал на Тёмную дорогу и вернулся

В стародавние времена в Китае при династии [Тан] жил человек по имени Хуэй-пу, придворный врачеватель. Он был родом из Цзичжоу. В тринадцатом году Чжэнь-гуань [639 г.] он сопровождал императора в Девятиярусный дворец и поселился в долине Саньшань в домике по соседству с Великим учителем Вэем.
Как-то раз ночью, в час Свиньи [с 21 до 23 часов] Хуэй-пу услышал, как из-за ворот кто-то зовёт его: эй, врачеватель Сунь! Хуэй-пу выглянул: неужто сосед, Великий учитель, прислал за мной? Тотчас вышел – а там двое. Говорят: судья вызывает тебя. Скорее в путь! Хуэй-пу отвечает: не могу же я идти пешком! А посланцы ему: ежели так, поезжай верхом! Хуэй-пу вывел своего коня, сел в седло, поехал с этими двоими. Глядь – небо и земля светлы, как днём, солнце ярко светит. Сообразив это, Хуэй-пу испугался, но ничего не сказал.
Посланцы с ним направились к выезду из северной долины, потом на северо-восток от государева дворца, проехали шесть или семь ри, добрались до долины Мусу. Глядь – вдалеке ещё двое, везут человека по имени Хань Фэн-фан. И говорят провожатым Хуэй-пу: вы ошиблись! Вот он, мы его взяли. А вы своего отпустите! Тогда посланцы отпустили Хуэй-пу, бросили и исчезли. Хуэй-пу поехал обратно, куда дорога выведет, а дорога обычная, ничего особенного. Доехал до дому, спешился, вошёл. Привязал коня, хотел было зайти в спальню – а в проходе спит служанка. Хуэй-пу её окликнул – не отвечает. Он через неё перешагнул, вошёл и видит: там сам он спит вместе с женой. Хотел к своему телу подойти – но приблизиться не смог.
Тогда он отошёл к южной стене. Громким голосом позвал жену – не откликается. В доме очень яркий свет, Хуэй-пу взглянул в угол – там паутина и в ней две мухи: одна большая, другая поменьше. Взглянул на балку – там лежат лекарства. И нет ничего, что не было бы ярко освещено. Только вот к постели подойти нельзя.
Тогда он подумал: я умер. И очень испугался. Увы! Больше не смогу быть вместе с женой! – опечалился он. Отошёл опять к южной стене и там заснул.
Прошло много времени. Он вдруг проснулся: у себя в постели, вокруг темно, ничего не видно. И рядом спит жена. Хуэй-пу разбудил её и всё рассказал. Жена выслушала, зажгла огонь – а муж весь в поту. Поднялся, посмотрел в том углу, где была паутина, – её нет. Осмотрел коня – и конь тоже в поту. А Хань Фэн-фан той ночью внезапно умер.
Позже, в семнадцатом году Чжэнь-гуань [643 г.], Хуэй-пу по государеву приказу отправился в Ци-чжоу лечить заболевшего Циского вана Ю. На обратном пути доехал до станции Сяои к востоку от Лочжоу и вдруг явился некто и спрашивает:
– Вы Сунь Хуэй-пу?
– Да, это я. А вы почему спрашиваете?
– Я демон. У меня приказ от Великого учителя Вэя, он указал на вас.
Хуэй-пу взял грамоту, читает подпись: «Вэй Чжэн, Чжэн-гун». Удивился, говорит:
– Чжэн-гун ещё жив. Как же он меня вызывает этой грамотой?
– Чжэн-гун уже умер, – отвечает демон. – Теперь он стал главным надзирателем-регистратором Солнечной столицы. Вот и послал меня за вами.
Тогда Хуэй-пу демона усадил, угостил. Демон был очень рад, стал благодарить. Хуэй-пу его просит:
– Я по государеву приказу ездил в Цичжоу, ещё не вернулся. Чжэн-гун не может вызвать меня. Пусть бы он подождал, пока я вернусь в столицу, отчитаюсь – а уж потом приму его приказ. Что скажешь?
Демон разрешил. Днём этот демон ехал вместе с ним, ночью вместе с ним располагался на ночлег. Так они доехали до Вэньсяня, и демон сказал:
– Я отправлюсь туда, где смогу миновать заставу. Подожду, пока ты отчитаешься, а потом увидимся. Не ешь острой пищи!
И Хуэй-пу заверил, что последует его словам.
А сам вернулся в столицу, отчитался государю, расспросил о Чжэн-гуне – а тот уже скончался. Если сопоставить, то день его кончины был как раз накануне того, как Хуэй-пу приехал на станцию Сяои. Хуэй-пу вспомнил – всё так. И понял, что сам он непременно умрёт. Оставил наказы домашним, пригласил монахов, попросил их прочесть сутры, изготовил образ Будды, переписал свитки сутр. Так прошло шесть или семь дней, к Хуэй-пу ночью во сне явился демон и вызвал его. Забрал Хуэй-пу, поднялся с ним на высокую гору. На вершине горы огромный дворец, они туда вошли, а во дворце толпа народа, увидела Хуэй-пу и говорит:
– Этот человек взрастил корни блага! Его не надо здесь оставлять, надо отпустить! И тотчас его выставили, спустили с горы, как ему казалось, – и он проснулся.
Тогда Хуэй-пу думает: я взрастил корни блага и в этот раз смог избежать смерти! Обрадовался безмерно. Потом он беспечально прожил ещё долго. Так передают этот рассказ.


Великий учитель Вэй, он же Вэй Чжэн 580‒643), историк и государственный деятель, был канцлером при танском государе Тай-цзуне.


Via

Snow

На сайте https://www.okazov.com/ выложены две очень старые пьесы: "Последние аргонавты" и вот эта, про Амфитриона.


АМФИТРИОН: 15 ЛЕТ СПУСТЯ

Фарс в 1 действии

Если боги начнут обманывать,
то кем люди смогут клясться?
Ахикар Премудрый

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
АМФИТРИОН БЕЗЗЕМЕЛЬНЫЙ, отец Геракла,
бывший царь, ныне приживальщик царя Креонта Фиванского
АЛКМЕНА, его жена, мать Геракла
ИФИКЛ, их сын, брат Геракла
СОСИЙ, их раб
ЗЕВС ГРОМОВЕРЖЕЦ, главный бог

Действие происходит в Фивах, близ царского дворца, через 15 лет после рождения Геракла

(АМФИТРИОН и СОСИЙ сидят на завалинке царского дворца в Фивах)

АМФИТРИОН. Сосий!
СОСИЙ. Чего?
АМФИТРИОН. Мне плохо, Сосий.
СОСИЙ. Опять? Что-то ты, барин, приуныл последнее время. А чего вам горевать? Сыты, обуты, царь Креонт велит лакеям вам кланяться, а на трибунах сажает за два человека от себя. Ну, а царица так и вовсе ласкова: вон, пряников недавно прислала.
АМФИТРИОН. Пряников! Как мальчишке! А я уже не мальчишка, Сосий, мне пятьдесят скоро. А никто этого не замечает.
СОСИЙ. Супруга твоя замечает.
АМФИТРИОН. Ну, ты полегче, раб! Супруга… Из-за Алкмены я даже царицыных пряников не попробовал: накричала, отобрала и сынку своему скормила, Гераклу…
СОСИЙ. Да ведь он, чай, и твой сын, барин, или уж вовсе забыл?
АМФИТРИОН. Рад бы забыть, не так обидно было бы… Мальчишка! Уверен, что он сын Зевса, вот и позволяет себе невесть что, брата Ификла дразнит, меня в грош не ставит, даже царю Креонту дерзит! А ну как Креонт рассердится, у него тоже нервы не железные…
СОСИЙ (убеждённо). Железные. Он настоящий царь.
АМФИТРИОН (обиженно). Ну что ты вечно, Сосий! Ну, пусть я не настоящий, пусть Амфитрион Безземельный, пусть неудачник, но ты-то помнишь, как тогда мне сам Креонт поклонился, пятнадцать лет назад…
СОСИЙ. Ну, повспоминай, повспоминай, авось легче станет, как всегда.
АМФИТРИОН. Как сейчас помню: стала меня Алкмена попрекать, что, мол, не муж ей достался, а какой-то никудышник, Креонтов нахлебник. «А я, – говорит, – хоть куда, из меня бы такая царица вышла – будь у тебя корона, я бы половиною Греции вертела!»
СОСИЙ. Половиной не половиной, а вертела бы, тогда у неё пороху хватало, злая была. Теперь-то – вряд ли, тоже, вроде тебя, воспоминанием живёт да о сынке хлопочет; некогда ей было бы вертеть.
АМФИТРИОН. Да потому и хлопочет, что вбила себе в голову, будто её Геракл из грязи в князи, весь мир завоюет, Аргос, Трою, Персию победит, какого-нибудь Пора Индийского со слона скинет и станет повелителем мира… Как же, сын Зевса!
СОСИЙ. Лучше бы она, как тогда собиралась, торговлю открыла. На аттической соли и беотийских свиньях хороший капитал нажить можно; дал бы ты мне вольную, барин, я бы побыстрей вашего Геракла в люди вышел. У меня Гермесов склад души, и гадалка тоже говорит: вон, мол, Сосий, какой у тебя бугор Меркурия!
АМФИТРИОН. То-то и оно: ворюга и есть.
СОСИЙ. А ты не обижай меня, барин, не то ведь сбегу, кто меня ловить-то станет? Ты, что ли?
АМФИТРИОН. Геракла пошлю. Хоть шерсти клок.
СОСИЙ (примирительно). Да ладно, ладно, небойсь, барин, я с тобою останусь до самой смерти, ежели сам не отпустишь. А уж в завещании ты бы мне вольную, давно ведь прошу – неохота у Геракла служить, он мне за какую-нибудь нечищеную сандалию все кости переломает…
АМФИТРИОН. Типун тебе на язык! Завещание…
СОСИЙ (мудро). Что же, все мы смертны…
АМФИТРИОН. Но мы-то с тобою ведь были бессмертными!
СОСИЙ. День да ночь.
АМФИТРИОН. Ночь и полтора дня, ты всё путаешь. Как довела меня тогда Алкмена, стал я замышлять, как бы ей показать, кто я такой… ну и себе тоже, что не такой уж никудышник. И надумал я притвориться Зевсом Громовержцем – помнишь, Сосий?
СОСИЙ. Помню, помню, ты давай рассказывай себе, а я всё помню.
АМФИТРИОН. Купил я у индуса-фокусника бенгальского огня, весь в долги влез, ты себе Гермесов жезл со змеями вырезал – цел он ещё?
СОСИЙ. Цел, чай, не бенгальские огни, а хорошей работе чего пропадать. Я хотел его послать на выставку народного творчества, да ведь за богохульство сочтут…
АМФИТРИОН. И говорю ей: уезжаю, мол, Алкмена, в гости к афинскому царю…
СОСИЙ. А барыня и отвечает: знаю, мол, к какому ты царю ездишь, у меня вон вся юбка перешитая, а у этой твоей… у царя, мол, новая, то ни месяц, щеголяет на праздниках…
АМФИТРИОН. И уехали мы с тобою, всё равно, прочь, а к ночи переоделись, я пурпурный плащ одолжил, ты к шапке крылышки голубиные приладил, у меня огни, у тебя жезл, возвращаемся вечером, стучимся. Алкмена-то: «Кто такие?» А я и соображаю: назовись я Зевсом, она бы раскусила, что дело нечисто, говорю: «Я, Амфитрион, твой муж». – «Какой муж, ты ж к своей такой-сякой подался!» Тут я бенгальским огоньком и пыхнул, а ты жезлом в ставень барабанишь и твердишь: «Не постигай тайны богов, женщина, а то хуже будет, как тогда с Семелою!» Ну, она и открыла, сразу решила: Зевс с Гермесом пожаловали, а что с лица на мужа да раба похожи, так это чтобы не спалить божьим величием. Впустила, постелила, и никогда она со мною такой не была, как в ту ночь, да и в день – ставни не открывали…
СОСИЙ. Тебе-то хорошо, а меня даже накормить не хотели – мол, нет у нас нектара да амброзии, а нашими, мол, грубыми харчами ты, Гермес, побрезгуешь! Ясно, говорю, побрезгую, вы мне винца из царских погребов принесите, а я уж позабочусь, чтобы никто вас никогда не обокрал – я всем ворам начальник! И такого вина они притащили, что я даже, первый раз, свою пропорцию не соблюл… или соблёл?
АМФИТРИОН. А потом, как уж кончились у меня все силы, я бенгальским огнём ещё пыхнул и удалился с тобою, а к вечеру возвращаюсь, уже как обычно, без мантий и прочего: «Отворяй, жена, я у царя Афинского загостился, по тебе стосковался!» Ну, она туда-сюда, ты, мол, только что был, – и так громко, чтобы все слышали. Я выясняю отношения, даже поорал – Зевсова привычка – и порешили, что это Громовержец в моём облике явился, а в твоём Гермес. А как на меня смотрели, когда я выходил от неё в божеском виде! Звёздный час мой был, Сосий!
СОСИЙ. Да знаю, только чего-то ты невесело нынче рассказываешь, прежде красивей говорил.
АМФИТРИОН. Прежде… теперь меня всё это уже не утешает. Как близнецы-то родились, я сразу почувствовал: может что-нибудь не то выйти.
СОСИЙ. А хорошие они тогда были, толстые, похожие. Я им живого ужа притащил – поиграться.
АМФИТРИОН. С твоего-то ужа всё и началось! Геракл придушил его, а тут уж все и объявили – Зевсов сын, во младенчестве змея победил! И пошло, и пошло… А я всё сидел и в кулак смеялся: никто не знает, что Зевсов-то сын – такой же мой, как и второй, Ификл!.. Пятнадцать лет в кулак смеялся!
СОСИЙ. Что ж теперь не смеёшься?
АМФИТРИОН. Надоело! Никто, кроме нас с тобою, об этом не знает, и хоть и побольше уважают, а всё-таки анекдоты рассказывают…
СОСИЙ. То ли ещё будет! Всякие Плавты да Мольеры комедии писать пойдут. На века прославишься!
АМФИТРИОН. Не та это слава!
СОСИЙ. Да послушай, разве Алкмена-то с тобою с тех пор не ласковее стала?
АМФИТРИОН. А что мне с того радости? Обнимает меня, а сама, небось, воображает: Зевса обнимает! И Геракл её охальничает, чуть наследника не покалечил, брата изводит…
СОСИЙ. Ну, Ификл-то парень спокойный, ему на насмешки плевать. Наоборот – брат Геракла, как-никак почёт! Да и тебя после этой истории Креонт ни за что не прогонит – ты и Фивы прославил. Нет, хорошо мы тогда придумали!
АМФИТРИОН (уязвлённо). Мы?
СОСИЙ. Ну, ты, ты, барин, мне не жалко.
АМФИТРИОН. А мне жалко. Себя жалко. Надоело в кулак смеяться. Не смешно. И внимания на меня уже не обращают… должного, по крайней мере. А я всё-таки отец Геракла! Знаешь, Сосий, я решил: открою всю эту историю, пусть знают: это от меня такой молодец уродился!
СОСИЙ. Не надо, барин. Ни к чему.
АМФИТРИОН. К чему! Поймут, что и мы не лыком шиты!
СОСИЙ. Ещё за кощунство притянут…
АМФИТРИОН. Не притянут! До сих пор Зевс мне ничего не сделал – значит, не в обиде! Расскажу, точно!
СОСИЙ. Воля твоя, барин, да попомни мои слова: ничего хорошего из этого не выйдет… Вон, барыня идёт.

(Входит АЛКМЕНА, статная и внушительная дама средних лет)

АЛКМЕНА. Амфитрион!
АМФИТРИОН (надменно). Что, женщина?
АЛКМЕНА. А чего это ты так заговорил?
АМФИТРИОН. А ты что, не женщина, что ли?
АЛКМЕНА. Я больше, я царица!
АМФИТРИОН. Такая же царица, как я царь.
АЛКМЕНА. Меня Зевс любил! Я сына родила для великой миссии. Он двенадцать подвигов совершит, Тиресий-прорицатель сказал, а может, и больше!
АМФИТРИОН. Ах, Зевс! Неверностью хвастаешься, между прочим. Дёгтем бы тебе ворота вымазать.
АЛКМЕНА. Ворот-то у нас своих нет. Ну ладно, ладно. Я-то хоть с Зевсом, а ты до того по каким девкам бегал?
АМФИТРИОН (привычным тоном). Не было этого! Ничего такого не было!
АЛКМЕНА. Да все говорят, что афинский царевич, Фесей-то, не своего отца сын и на тебя похож.
АМФИТРИОН. Ну, когда это было… да и мало ли на кого он похож! Хороший, кстати, мальчишка, многообещающий. И вообще, что можно мужчине, того нельзя тебе.
АЛКМЕНА (примирительно). Ты что, не выспался, Амфитрион? Или напился? Чего буянишь-то? Я ж не в обиду тебе, ты правда имел это самое, моральное право развлечься. Я же не попрекаю тебя.
АМФИТРИОН. То-то!
АЛКМЕНА. Вообще-то я к тебе по делу пришла: у Геракла опять неприятности. Помнишь, ты к нему учителя пригласил, Лина, музыке учиться?
АМФИТРИОН. Ещё бы не помнить! Отличный педагог, лауреат конкурса «Золотой Мидас». И вообще, музыка способствует возвышению души и укрощению страстей.
АЛКМЕНА. Если бы! Незадача получилась, Амфитрион: он на уроке сказал мальчику что-то, фальшивишь, мол, медведь тебе на ухо наступил, ну, а ты ведь знаешь, какой он у меня вспыльчивый, весь в отца: схватил кифару и ненароком проломил Лину голову…
АМФИТРИОН. Только этого не хватало!
АЛКМЕНА. Царь Креонт очень сердится, говорит, назначит следствие… Ты бы потолковал с ним. Объясни всё как есть: сын Зевса, холерический темперамент, в состоянии аффекта… ну, ты лучше такие слова знаешь, а то бы я сама поговорила. Нажимай на то, что он – сын Зевса.
АМФИТРИОН. А ты уверена?
АЛКМЕНА. Да ты что? Я сама помню, как он искрами сыпал. Да и любить так больше никто не умеет… ну, тут человек, не будем при нём.
СОСИЙ. Я не человек, я раб и ничего не слышу.
АМФИТРИОН. Да ведь это я тогда был!
АЛКМЕНА. Ты?
АМФИТРИОН. Я, конечно! Пошутил. Искры-то – от бенгальского огня, как у фокусников. И лицо моё, а Гермесом я Сосия нарядил. Неужто ты до сих пор не догадывалась? Любовница божья! Да Зевсу больно ты нужна, у него своя Гера есть и ещё дюжина незарегистрированных.
АЛКМЕНА. Раб, что это он говорит?
СОСИЙ. Я ничего не знаю, барыня, я человек маленький, всё как есть забыл.
АМФИТРИОН. Да ты вглядись в меня! Хочешь, я лицо сделаю, как тогда, словно громы мечу: ууу!
АЛКМЕНА. А ведь похож!
АМФИТРИОН. Так что и Геракл, и Ификл – мои дети, одинаково! И если Геракла выпорют, от него не убудет. За такое сажают уже в его возрасте.
АЛКМЕНА (решительно). Ну ладно, пошутили и хватит.
АМФИТРИОН. При чём тут шутки? Я тебе правду сказал, пятнадцать лет молчал, а теперь – правду. Ну смотри: ууу!
АЛКМЕНА. Похож… словно видел его тогда…
АМФИТРИОН. Ещё кровать под нами сломалась, ты еле успела починить к моему второму пришествию.
АЛКМЕНА (настороженно). Откуда ты знаешь?
АМФИТРИОН. Я же говорю, откуда!
АЛКМЕНА. Ну, Амфитрион… ну… (другим тоном) Знаешь, ты болен. Ты чушь несёшь. Все знают, ко мне сам Зевс спускался. Сходи к Асклепию-доктору, у тебя, наверное, бред, простыл… Сходи, побереги своё здоровье, ладно? А то ещё, неровен час, помрёшь…
АМФИТРИОН. А ты что, не рада будешь?
АЛКМЕНА (почти ласково). Дурак ты, Амфитрион. Ступай к доктору, а уж с Креонтом я сама потолкую. И не заводи никаких разговоров, пока Асклепий тебя не осмотрит. Да, и шарф обязательно надень. Сосий, проследи за ним! (Выходит)

АМФИТРИОН. Вот те на! Не верит.
СОСИЙ. Ещё бы. Тут ведь Зевс – полдела; она ведь признаться не хочет, что в тебе ошибалась столько времени. Уймись ты, барин, не переубедишь никого. А Алкмена тебя всё-таки любит.
АМФИТРИОН. Любит! Любил волк кобылу… Вон Ификл идёт, надо ему всё рассказать, он больше всех намучался от этого «сына Зевса».
СОСИЙ. Ох, барин, барин, добрый барин…

(Входит ИФИКЛ, бледный полноватый юноша с сентиментальным взором и блокнотом)

АМФИТРИОН. Здравствуй, сынок.
ИФИКЛ. А, батюшка? Добрый день…
АМФИТРИОН. Что это ты с табличками с утра бегаешь? Всё уроки?
ИФИКЛ (смущённо). Да нет, это я так…
АМФИТРИОН (строго). Ну-ка, покажи. Ты ведь в меня, напишешь ещё что-нибудь, потом не расхлебаешь… Меня вот тоже из Аргоса почему попросили – я ходил, рисовал пейзажи и ненароком зарисовал какой-то микенский стратегический объект, показал рисунок учителю, а он и передал… ну, ладно.
ИФИКЛ. Я ничего не рисовал, батюшка.
АМФИТРИОН. Вижу, вижу… да это стихи! «Звёздочка»… «любимица Киприды»… гм! «Дочь Амфиона-рукотворца»… это ещё кто такая? И при чём тут Амфион, он уже двести лет как помер.
ИФИКЛ. Ну, она дочь младшего архитектора, а царь Амфион первый воздвиг нашу фиванскую городскую стену, только он пением заставлял камни сами собой ложиться, а её отец говорит, что теперь без раствора никакая стена не удержится. Нашу, говорит, нынешнюю, ввосьмером сломать можно, если постараться. Но дело не в нём, а в том, что она – лучшая девушка в Греции!
АМФИТРИОН. Лучшая-то лучшая, но – младший архитектор… ты всё-таки царский сын, тебе на царевне жениться надо.
ИФИКЛ. Но я-то люблю не царевну, и она меня тоже… да и какая царевна за меня пойдёт?
АМФИТРИОН (печально). Ну, сейчас таких царей, как я, хватает, и всё больше с дочками. А ты и на настоящей царевне жениться сможешь, с приданым – года через три, конечно, тебе нужно завершить образование. Это Геракл пока может дурака валять и с преподавателями драться, но скоро выяснится, что и ты недаром старался. Ты его ещё за пояс заткнёшь. Драться в наше время – не самое главное, надо ещё и голову на плечах иметь.
ИФИКЛ. Ну, он всё-таки сын Зевса… ему учиться необязательно.
АМФИТРИОН. То есть как это – необязательно? Сила есть – ума не надо, что ли? Да к тому же, по секрету скажу, никакой он не сын Зевса, ты ему не верь.
ИФИКЛ. Почему не верить? Он тогда драться полезет, да ведь и все говорят, что тогда к матушке Зевс… ну, ты извини, что я об этом говорю…
АМФИТРИОН. Да уж на каждом углу анекдоты травят, бард какой-то песенку сочинил: Креонт, порядочный человек, посадил его, уважил гостя, а год назад – амнистия в честь юбилея основания города, певуна этого и след простыл, где-то ещё сплетничает под кифару… Но тебе я скажу: это не Зевс тогда приходил к твоей матери, это я Зевсом переоделся.
ИФИКЛ. А зачем?
АМФИТРИОН. Ну, чтобы доказать… чтобы ей ясно стало, что и Амфитрион Безземельный не лаптем щи хлебает, я – потомок Персея!
ИФИКЛ. Я… я, конечно, не сомневаюсь, что ты говоришь правду, но – все…
АМФИТРИОН. Все! Вот Сосий со мною был Гермесом, он подтвердит! Ну, ему-то скажи, раб, как дело было, для Ификла-то это важно!
СОСИЙ. Ну, правду говорит твой отец, барич. Он, переодетый. И оба вы с Гераклом – его дети, кровные.
ИФИКЛ. Господи, вот напасть…
АМФИТРИОН. Как это – напасть? Ты пойми, ты же ничем не хуже Геракла, а когда я всем расскажу, и все это поймут! Услышат – посмотрят, а посмотрят – увидят!
ИФИКЛ. Ох, батюшка, не говори ты никому, если можно.
АМФИТРИОН. Почему же? Это ж тебе на руку, дурачок, отыграешься за все его дразнилки – как там ребята сейчас дразнят… «И в мать, и в отца, а не вышло молодца», что ли?
ИФИКЛ. Не рассказывай, отец! И так, когда в прошлом году царевич Полиник распустил слух, будто нас с Гераклом в колыбели подменили, и настоящий Геракл – это я, меня чуть не заставили на Немейского льва охотиться. А теперь… ну, я же правда послабее Геракла, и не такой отчаянный, и стихи пишу… А если окажется, что мы равны, значит, это не потому он лучше, что сын Зевса, а потому что я такой недотёпа, и мне надо будет с ним на равных состязаться… а я не умею и не хочу. Да и девушка та тогда за Геракла вышла бы… он ей нравится, но она боится, что он сын Зевса и для неё – слишком большой человек, попрекать будет; я ее уж никогда не попрекну – ну и что, что дочка младшего архитектора? Сам Аполлон, когда в Трое стены клал, говорил: всякий труд почётен. Но Геракл-то этого не поймёт, он думает, это только для богов и божьих детей всякий почётен… да и всё равно пока ничего не наработал, а – самый первый в любой компании. Мне всё равно до него не дотянуть, отец, не заставляй меня, я же не выдержу! Ну пожалуйста, промолчи!
АМФИТРИОН. Ладно, подумаю. Ступай, мой мальчик. Только… ты с этой девочкой пока стишками обходись. У меня на свадьбу денег нет, если срочно придётся грех покрывать.
ИФИКЛ. Ну что ты, батюшка! Она же – как звёздочка!
АМФИТРИОН. Знаем мы эти звёздочки… глядь – и павшая, и жалобы… Ты поосторожнее! Кстати, возьми с собою Сосия, я рассказывать пока не стану, но Сосий тебе хоть свой Гермесов жезл покажет – что не вру я.
ИФИКЛ. Да я же верю…
СОСИЙ. Пошли, барич, пошли – жезл я тогда славный смастерил…

(ИФИКЛ и СОСИЙ уходят)

АМФИТРИОН (один). Ну вот… никто верить не хочет. Алкмене невыгодно, Ификлу, оказывается, тоже, все хотят быть матерью или братом Геракла, а мне отцом Геракла, выходит, нельзя! Вот она, кара-то господня! Ох, Зевс Громовержец, прости ты меня!

(Гром. Появляется ЗЕВС с молниями в руке)

ЗЕВС. Да за что же тебя прощать, Амфитрион? Ни в чём ты не виноват. Подумаешь, маскарад! Я сам кем только не оборачивался, и быком, и лебедем…
АМФИТРИОН. Ох, боже мой! Но ведь что можно Зевсу, того нельзя Амфитриону…
ЗЕВС. Как сказать; Зевсу ещё меньше можно, чем тебе, даже чем быку. Ты думаешь, у меня жизнь там, на Олимпе, такая уж сладкая? Работы много, времени не хватает, супружница моя скандалит…
АМФИТРИОН. Гера? Да не может быть, она такая величественная!
ЗЕВС. Это у вас в храме она величественная – бревно бревном. На Олимпе, хоть, конечно, и не в пример красивее, розан, так сказать, да колючий… хуже твоей. Твоя о тебе хоть заботится.
АМФИТРИОН. Да Алкмена меня в грош не ставит, видит бог!
ЗЕВС. Вижу, вижу; но заботится, потому что – свой; а моя не обо мне, а только о престиже моём печётся: где это, мол, видано – зверьми оборачиваться! Никакой уважающий себя бог так не сделает! Как египтянин, ведёшь себя! И т.д., и т.п. Да ещё, кстати, и этой историей с твоей Алкменою попрекает – уже вовсе ни за что ни про что.
АМФИТРИОН. Виноват, господи, виноват, не подумал, прости меня! Так хотелось хоть денёк побыть богом… или хотя бы уважаемым человеком.
ЗЕВС. Да чем ты недоволен, кто тебя не уважает? Жена да Геракл этот твой? Велика беда! Меня вон так уважают со всех сторон, что тошно становится. Как с кувшином на голове хожу – чтоб достоинство своё не уронить. Того нельзя, этого нельзя, к прабабке твоей золотым дождём сошёл – неприлично, Прометея на цепи держу – и простил давно, и отпустил бы, да опять-таки – не пристало миловать. А он полезный малый, кабы он вам, людям, огня не дал, как бы вы нам жертвы приносили? Это я тогда не сообразил, а теперь жалею, да поздно. А жертвы – это так здорово, хоть понюхать мясца, а то всё нектар да нектар… нет, вам, людям, лучше живётся.
АМФИТРИОН. Что ты, Зевс! Мы же все под богом ходим…
ЗЕВС. И мы на Олимпе под кем-нибудь ходим, только не знаем, под кем. А бессмертие наше – тоже палка о двух концах: сами-то не умрём, золотые молодильные яблоки и прочее, а вот найдётся какой-нибудь Тифон или наплодятся Гиганты – и тут держи ухо востро, не то… от естественной-то смерти мы застрахованы, да жизнь-то больно у нас сверхъестественная.
АМФИТРИОН. Да, тяжело вам на Олимпе. И всё-таки – такой почёт, такая власть, сила, мудрость…
ЗЕВС (присаживаясь рядом на завалинку). Ох, Амфитрион, скажу тебе по совести – мы как-никак едины в двух лицах в каком-то смысле: какая там мудрость! Ты взгляни, что на земле творится! И за всё я в ответе.
АМФИТРИОН. А я и рад бы быть в ответе – вот, Геракла, хулигана, хотел своим признать! – а никто даже мысленно с меня не спрашивает! Безответный я человек!
ЗЕВС. Не ценишь ты своей безответственности! Я бы на твоём месте жил да радовался… И жена у тебя хорошая, теперь за нею ещё и Гера следит, глаз не спускает – больше не изменит.
АМФИТРИОН. Ну, господи, у тебя-то жена куда лучше – такая… великолепная! Величава, выступает, словно пава!
ЗЕВС. И голос, как у павлина, – уши вянут! Послушай, Амфитрион, мне пришла в голову одна мысль… Ты своей жизнью недоволен, мне завидуешь, я – своей, тебе завидую… махнёмся, а?
АМФИТРИОН. Да что ты, Громовержец! Да я ни за что… я и не помышлял!
ЗЕВС. Тьфу ты пропасть, да не испытываю я тебя. Надоело всё на Олимпе! Ну, давай? Ну, я приказываю!
АМФИТРИОН (по стойке смирно). Слушаюсь.
ЗЕВС (хлопает его по плечу). Вот и славно. Ну, вот моя порфира, вот молнии… да бери, бери, не бойся, не обожжёшься – ты же уже я! А вот инструкции, на всякий случай. Досье на всех олимпийцев и титанов – на Олимпе, в моём кабинете, четвёртый и пятый ящики – держи ключи. Аполлона остерегайся – бунтарь и хитрец. Посейдон – дурак, станет шуметь – не бойся, не в море. Арес – буян, имеет роман с Афродитой и боится, что вскроется. Геката… сам увидишь. Гера любит, чтобы… (шепчет на ухо), понял?
АМФИТРИОН. Д-да…
ЗЕВС. Ну, всё, давай мне свой плащ и привет! Только молниями не слишком швыряйся, их мало выпускают, производство на ремонте – оставь НЗ. Прощай, Зевс!
АМФИТРИОН. Прощай, госпо… Амфитрион!

(ЗЕВС удаляется)

АМФИТРИОН (один). Вот те на… Не было ни гроша, да вдруг алтын! Нектар, амброзия, молодильные яблоки… (Смотрится в карманное зеркальце) И нимбик! (щупает голову) настоящий! Вот вам и недотёпа! Вот вам и неудачник! А греметь могу? (Смотрит в инструкцию, трясёт молнией. Гром) Смотри-ка, выходит! И Гера там, и даже этот… Ганимед – тьфу ты, что в голову лезет! Ну, да что нельзя Амфитриону, то можно Зевсу, а в случае чего – быком обернусь! Кто это? Сосий? Надо сматываться. Стоп, что это я, ведь я же бог! Дай-ка проверю себя. Эй, раб!
СОСИЙ (входит). Чего?
АМФИТРИОН (дрожа от наглости). Ну-ка, скажи, кто я такой?
СОСИЙ. Известно кто – главный бог, Зевс-Громовержец.
АМФИТРИОН (так же). А не… а не твой барин?
СОСИЙ. Нет, господи. Первым делом на тебе нимб, и молнии вот, настоящие; а потом, моего барина минуту назад… того.
АМФИТРИОН. Как это – того?
СОСИЙ. Ну, пошёл он с сыном сво… тво… Алкмениным, Гераклом, беседовать, начал нотацию читать, тот его ненароком кулаком и – того. Приказал долго жить мой барин, только и успел произнести: «Какой артист умирает!» Я теперь – вольный, по завещанию.
АМФИТРИОН. Вот те раз… А завещания-то, раб, твой хозяин не написал.
СОСИЙ. Как это не написал?
АМФИТРИОН. Просто – не думал, что так скоро умрёт. Гераклов ты теперь.
СОСИЙ. Да… говорил я ему, не доведут до добра эти откровенности – ни его, ни меня.
АМФИТРИОН. Ты смышлёный малый, Сосий. У тебя, кажется, ещё цел твой Гермесов жезл?
СОСИЙ. Вот он, как раз Ификлу показывал, а что?
АМФИТРИОН. Поедем со мною – будешь Гермесом.
СОСИЙ. А как же настоящий Гермес?
АМФИТРИОН. Ну, будет два Гермеса, место горячее, работы на обоих хватит. Идёт?
СОСИЙ. Я от работы не бегаю. Всё лучше, чем у Геракла.
АМФИТРИОН. Только ты, Сосий, запомни: Геракл – мой сын.
СОСИЙ. Твой, господи?!
АМФИТРИОН. Мой, мой. Пусть его Гера потреплет, расшевелит, а то прохулиганит до старости, так никаких двенадцати подвигов и не совершит. Ну, поехали!

(Смотрит в инструкцию, свистит в два пальца. С неба спускается огромный деревянный орёл. Оба залезают на него, АМФИТРИОН по инструкции нажимает на рычаг, и орёл уносит их вверх.)

4.11.86


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Сэкино Дзюнъитиро: 関野準一郎 (1914-1988) у нас уже появлялся в рассказе про Онти Ко:сиро:. Это художник следующего поколения, хотя печататься начал еще до войны. Гравюру освоил самоучкой в родной префектуре Аомори, получил напутствие от своего знаменитого земляка, мастера «творческой гравюры» Мунакаты Сико: 棟方志功 (1903–1975), потом учился и офорту, и литографии, и японской гравюре на дереве. В Токио перебрался в 1939 году, познакомился с Онти Ко:сиро: и вскоре стал его ближайшим учеником. Нарушая главный принцип «творческой гравюры» – что мастер свои работы печатает сам – Сэкино печатал некоторые гравюры Онти и Маэкавы Сэмпана. А кроме того – иллюстрировал книги, по-прежнему работал в разных видах западной гравюры. Во время ездил по стране с театральными бригадами, которые выступали перед рабочими оборонных заводов. Тогда он познакомился и подружился со многими актёрами, и театральная тема станет для него одной из главных.
Сэкино продолжил традицию портрета, которую начал Онти. Вот несколько его самых знаменитых работ:

Хостинг картинок yapx.ru
Актёр Накамура Китиэмон (1886-1954)

Хостинг картинок yapx.ru
Художник Мунаката Сико:

Хостинг картинок yapx.ru
Еще один портрет Онти Ко:сиро:

Хостинг картинок yapx.ru
Писатель Сига Наоя (1883–1971)

Хостинг картинок yapx.ru
Писатель Кавабата Ясунари (1899–1972). Очень странный портрет, но правда похож, судя по некоторым фотографиям.

Хостинг картинок yapx.ru
Поэт Хинацу Коноскэ (1890–1971)
Исторические портреты Сэкино тоже делал. Вот такой у него Лафкадио Хёрн (1850–1904):
Хостинг картинок yapx.ru

В 1958 г. Сэкино побывал в США, а с 1963 г. стал там преподавать. Потом объездил весь мир, уже будучи знаменитым мастером.
Есть у него портреты людей из разных стран:
Хостинг картинок yapx.ru

Мексиканка:
Хостинг картинок yapx.ru

Вообще Сэкино соединил портрет в западном понимании с несколькими жанрами японской гравюры, и всякий раз получалось интересно. Есть у него, например, несколько листов с красавицами – таких, где главнее не лицо, а костюм, идея расцветки для ткани. Но и они сделаны совсем на новый лад.
Вот такая у него красавица-айну:
Хостинг картинок yapx.ru

А эта – с Окинавы:
Хостинг картинок yapx.ru

Красавица-японка вроде бы традиционного типа:
Хостинг картинок yapx.ru

А эта крестьянка с японского севера – уже в другой манере:
Хостинг картинок yapx.ru

И вот такой выразительный европейско-американский портрет:
Хостинг картинок yapx.ru

А нам особенно нравится эта девочка с куклой:
Хостинг картинок yapx.ru

В следующий раз продолжим про другие жанры у Сэкино.

Via

Snow
Ещё одна история из китайской части "Стародавних повестей" про приключения на том свете, герои отчасти те же, что в прошлый раз, взят рассказ опять-таки из китайского сборника "Минбао-цзи".
Такое впечатление, что посмертный суд находится в постоянном кадровом кризисе, хороших чиновников не хватает. Но есть решение: взять на работу живого человека на полставки.


Рассказ о том, как в Китае Лю Чжи-гань побывал на Тёмной дороге и вернулся
В стародавние времена в Китае в Хэдуне жил человек по имени Лю Чжи-гань. В начале годов Чжэнь-гуань [в 620-х гг.] он стал начальником уезда Чанцзюй [в Синчжоу]. И вот, Чжи-гань внезапно умер. На другой день он ожил и сам рассказал вот что.

Меня вдруг привели к Тёмному суду, к большой управе. Посланец меня туда ввёл, представил царю. Царь на меня поглядел и говорит:
– У меня сейчас свободна одна должность. Вот почему я тебя вызвал. Хочу эту должность поручить тебе.
Я отвечаю:
– У меня престарелые родители. Кроме того, у меня [достаточно] благих дел, мне еще не положено умереть. Почему же я вдруг должен скончаться?
Царь говорит:
– Если разобраться, всё в самом деле так, как ты говоришь. Ты и вправду ещё не должен умереть. Но тебе и не надо прямо сейчас умирать. Станешь временным служащим судейской палаты. А в списки тебя не внесут.
Я послушался и принял должность.
Тогда меня повели оттуда в присутствие. А там пятеро делопроизводителей. Вместе со мной стало шестеро. Я осмотрелся в помещении – оно длинное, в нём три комнаты, в каждой помост со столом. И все служащие очень заняты, хлопочут.
В западном конце один отдел пустой, делопроизводителя нет. Посланцы меня туда и отвели, усадили. Служители принесли грамоты и учётные книги, подали мне. Положили на стол, а сами отошли, встали внизу. Я спрашиваю: почему так? Тогда служитель с недовольным видом приблизился. Я тут же стал вникать в дела: написано по-людски.
Меж тем, служащим подали вино и еду. Все регистраторы пошли отведать. Я двинулся было за ними, а они мне говорят: ты пока ещё на временной службе, тебе этой пищи нельзя! Я послушался и есть не стал.
Настал вечер, служитель проводил меня, мне казалось, что я вернулся домой, – и тут я очнулся.


Потом, когда настал вечер, пришёл служитель, проводил Чжи-ганя на службу. А когда рассвело, отвёл домой. И так каждый день. По ночам Чжи-гань регистрировал дела на Тёмной дороге, а днём трудился в уездной управе. Так прошёл год с лишним. И вот, однажды, когда Чжи-гань был на Тёмной дороге, он вышел в уборную – и к западу от палаты увидел женщину. Лет сорока, лицом прекрасна, сложением хороша, одета нарядно, похоже, благородная особа. Стоит и слёзы льёт. Чжи-гань её увидел, спросил: кто вы? А она отвечает:
– Я, ничтожная, – жена управляющего ведомством кладовых в Синчжоу. Меня схватили и привели сюда. Разлучили с мужем и детьми, потому я и страдаю, и горюю.
Чжи-гань спросил у служителей. Те отвечают:
– У судьи она записана, вот её и доставили на допрос, схватили и привели. Она должна свидетельствовать по делу мужа, вот в чём причина.
Чжи-гань это выслушал и спросил у женщины:
– Знаете ли вы, кто я? Я начальник уезда Чанцзюй. К вам есть вопросы, затем вас и вызвали. Причина в том, что вы – свидетельница по делу вашего мужа. Не пытайтесь вытребовать сюда его самого. Если супруг ваш, управляющий кладовыми, тоже умрёт, вам от того пользы не будет.
– В самом деле, – говорит женщина, – я не стану просит вызвать сюда моего мужа. Но я боюсь, что судья меня накажет.
– Если не притянете к суду мужа, – отвечает Чжи-гань, – вас не накажут, не бойтесь.
Женщина его выслушала и ушла.
А потом Чжи-гань, как только вернулся в свой уезд, сразу спросил управляющего кладовыми насчёт его супруги: не больна ли? Управляющий отвечает: моя жена ещё молода, не болеет! Чжи-гань рассказал, где видел её, описал, как она была одета и как выглядела. И посоветовал управляющему взрастить корни блага для неё [то есть совершить добрые дела, а заслуги передать ей]. Управляющий выслушал, поспешил домой и видит: жена сидит за ткацким станком, совсем не больна. Тогда управляющий решил, что рассказу Чжи-ганя верить вовсе незачем. Однако через десять с лишним дней жена его вдруг заболела и умерла. Тут-то управляющий и испугался, устрашился и стал растить для неё корни блага.
Позже два чиновника отслужили свой срок в Синчжоу, собрались ехать в столицу на отбор [на новые должности]. Спрашивают у Чжи-ганя:
– Ты служишь регистратором на Тёмной дороге. Мы пройдём отбор? Какие должности получим?
Он, будучи в Тёмном ведомстве, спросил младшего писаря насчёт имён и прозваний этих двоих. Писарь говорит:
– Имена в книгах, а книги опечатаны, хранятся в каменном ларце. Я отвечу через два-три дня.
Подошёл срок, и писарь явился с ответом, подробно рассказал, какие должности значатся за этими именами в наступающем году. Чжи-гань выслушал, вернулся в Синчжоу, сообщил тем двоим. Они поехали в столицу, явились на отбор. Глава Ведомства чинов сообщил им их новые должности, совсем не такие, о каких они слышали [от Чжи-ганя]. Двое сослуживцев, как узнали о том, передали Чжи-ганю. Он опять спросил у писаря, писарь снова сверился с книгами, говорит: всё точно так, как я докладывал, ошибки нет! И вот, те двое, пройдя отбор, приходят к воротам [императорской канцелярии] и там говорят с ответственным лицом. Ведомство чинов, оказывается, назначения пересмотрело, и в итоге утвердило их на те самые должности, о которых докладывал писарь! Кто слышал, были тронуты и все уверовали.
Чжи-гань всякий раз сверялся с Тёмными книгами, смотрел там имена родных и знакомых: кто в какой месяц и день умрёт. И всех их побуждал творить добрые дела. Так он сумел спасти многих людей.
На Тёмной дороге Чжи-гань прослужил временным регистратором три года. Но вот, явился служитель и сообщает:
– Управляющий Ли из финансового ведомства Лунчжоу уже получил назначение, он сменит вас. Вы больше не регистратор!
Чжи-гань вернулся в Синчжоу и доложил наместнику Ли. Наместник, Ли Да-фэн, послал человека в Лунчжоу разузнать – а там управляющий Ли уже скончался. Гонец спросил, в какой день тот умер, – точно тогда, когда Чжи-ганю о нём сообщил служитель.
И с тех пор Чжи-гань не ходил на Тёмную дорогу. Позже наместник его отправил в столицу – доставить туда узников. И вот, на границе с Фэнчжоу четверо узников бежали. Всё потому, что боялись Чжи-ганя. Он пытался их схватить, выследить – но прошло много дней, а он так и не преуспел. Ночью Чжи-гань остановился на постоялом дворе, и вдруг к нему явился служитель с Тёмной дороги, давно ему знакомый. И сообщил:
– Ты получишь своих узников. Один погибнет, а трое – в горах к югу отсюда в западной долине.
И Чжи-гань наконец нашёл четверых узников. Они решили: нам не спастись! И стали сопротивляться. Чжи-гань сражался и одного убил. Всё случилось так, как сказал тот служитель.
Чжи-гань потом получил повышение, стал помощником наместника в Цычжоу. Лю Хэн, глава ведомства государевых трапез, рассказывал о том. Будучи наместником Цычжоу, он встречался с Чжи-ганем и подробно расспрашивал его. А цензор Пэй Тун-цзе тоже говорил: если сопоставить рассказы нескольких разных людей, всё так и было. Так передают этот рассказ.


А в Японии аналогичный случай был с Оно-но Такамурой, он тоже совмещал службу на том и на этом свете.

Via

Snow
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТРОЯ

(Троя, дворец царя Приама, голый и пустой – всё продано, чтобы вооружиться. Старый ПРИАМ и его дочь КАССАНДРА сидят, сгорбившись, на разных концах длинной лавки)

ПРИАМ. Кассандра, ты спишь?
КАССАНДРА. Нет, отец. Я разучилась спать. Сны…
ПРИАМ. Какое сегодня число, Кассандра? Я забыл.
КАССАНДРА. Двадцать первый день до падения Трои.
ПРИАМ. Не надо так, Кассандра.
КАССАНДРА (яростно). А как надо, отец? Как? Что нужно, чтобы ты, чтобы все вы наконец поняли – Троя обречена? Что в Трое не осталось героев, не осталось ни одного не раненного солдата, что Палладий похищен греками, что всему приходит конец, – что нужно, чтобы вы хоть теперь поверили этому?
ПРИАМ. Нужно, чтобы Кассандра молчала. Я отлично всё понимаю, но, когда ты начинаешь метаться и пророчествовать, начинаю сомневаться в этом.
КАССАНДРА. Ты никогда мне не верил. Вы все – никогда не верили.
ПРИАМ. Я дважды поверил тебе, Кассандра, и ты это знаешь. Первый раз – когда ты сказала, что твой новорожденный братик погубит Трою, и я поверил, и я велел бросить его в лесу на растерзание зверям, моего сына, моего Париса!
КАССАНДРА. Если бы они и впрямь растерзали его!
ПРИАМ. Его сохранили боги, и через семнадцать лет он вернулся к нам, и назвался Александром; и когда ты сказала, что это – мой Парис, я во второй раз поверил тебе. Я бы не посмел не поверить – после этих лет в зубах у совести…
КАССАНДРА. Как он хитёр, этот бог Аполлон, как он умеет мстить! Верят мне или нет – это одинаково губит всех…
ПРИАМ. Бедная моя.
КАССАНДРА. Скажи, отец, ты очень ненавидишь меня?.. я же знаю, ненавидишь, из-за Париса, из-за того первого раза, когда поверил!
ПРИАМ. Нет. Может быть, раньше, а теперь – нет. Париса не воскресить ни ненавистью, ни любовью. Он умер, и Трое приходит конец.
КАССАНДРА. Да при чём тут Парис? Гибель Гектора – вот она была гибелью Трои, и многие поняли это – все, кроме тебя. Почему ты не любил его?
ПРИАМ. Любил. Но он был большой и сильный, мой старший сын Гектор, и сила его была земная. А Парис… это был дух Трои, на нём была благодать божия.
КАССАНДРА. Благодать? Это было проклятие Трои!
ПРИАМ. Ты ведь не потому ненавидишь его, Кассандра, что из-за похищения Елены началась война. Ты ненавидишь его за то, что Елена – дочь Зевса, а у тебя нет детей от Аполлона. Ты ненавидишь его за то, что на нём – благодать божия, а ты отказалась от благодати.
КАССАНДРА. Ты лжёшь! Я ненавижу его за свой город! За Гектора! За Троила! За тебя и за меня, за всех, кого убила и убьёт ещё его «благодать»!
ПРИАМ. И за то, что ты не можешь ничего изменить. И я не могу.
КАССАНДРА. А ты пробовал изменить? Тогда, десять лет назад, ты посмел отказаться от Елены? У тебя хватило мужества позаботиться хотя бы о том, чтобы её похититель по-настоящему дрался за неё? У тебя хватило ума хотя бы запереть его под домашним арестом, когда наконец начались мирные переговоры, а он ни с того ни с сего начал говорить, что наконец совершит свой главный подвиг и убьёт Ахилла? Нет, ты позволил этому случиться.
ПРИАМ. Ты же лучше меня знаешь, девочка, что это ничего не изменило бы.
КАССАНДРА. Я – да; я – Кассандра; я обречена на предвиденье, и Аполлон отнял у меня право на надежду. Но я всё-таки кричу, я пытаюсь что-то спасти, хотя и знаю, что – тщетно. А ты? У тебя не отнимали веры, ты можешь надеяться, ты должен надеяться, что всё можно поправить, ты же царь!
ПРИАМ. Наверное, я плохой царь, Кассандра. Гектор был бы лучше. Он ведь тоже знал, что «будет некогда день, и погибнет священная Троя», но боролся. И все боролись. Потому что, наверное, если бы мы выдали тогда Париса и Елену, Троя всё равно погибла бы, но уже не была священной.
КАССАНДРА. А ведь гибель Трои – это не Парис, Елена или Ахилл с Агамемноном. Это ты. Приам.
ПРИАМ. Да. Я слишком поздно понял, что быть священным – это не главное. Для всех, кроме Париса. Моя беда в том, что я его отец. Его, а не Гектора. Его, а не Трои.
КАССАНДРА. Бедный город!
ПРИАМ. Всё оттого, что я поверил и выбросил его тогда на съедение зверям. Оттого, что я всю жизнь чувствовал свою вину перед ним.
КАССАНДРА. Ах, какой совестливый царь Приам! А перед Троей ты вины не чувствуешь?
ПРИАМ. И перед Троей. Перед всеми. Даже перед Ахиллом. Даже перед тобой, Кассандра. И это не меньшее проклятие, чем твоё.
КАССАНДРА. Да, Приам, на мне нет вины. На мне нет ничьей крови. И ты не посмеешь сказать, слабый, трусливый, преступный царь, что это я отняла у тебя надежду и надежду на надежду! Не посмеешь, потому что это не так!
ПРИАМ. Ну, зачем же мне это говорить. (Пауза)
КАССАНДРА. Ах, если бы я была лжепророчицей! Если бы я умела обнадёживать!
ПРИАМ. Ты слишком многого хочешь, Кассандра. Такого счастливого дара даже Аполлон тебе не предлагал. Так ты говоришь, двадцать один день?
КАССАНДРА. Да.
ПРИАМ. Странно. Вполне понятно, естественно, правдоподобно – а не верится, что через три недели Трои уже не будет.
КАССАНДРА. Тебе хорошо, ты этого не переживёшь.

(Входит ГАНИМЕД; он одет в доспехи и вообще выглядит на два-три года старше, чем на Олимпе)

ГАНИМЕД. Привет вам! Не ты ли, достойный старец, будешь троянским царём Приамом?
ПРИАМ. Да, это я, хотя скорее – был, чем – буду, и едва ли достойный. А ты кто, юноша? Я не встречал тебя раньше. Ты нездешний.
КАССАНДРА (пристально глядя на Ганимеда). Более чем нездешний, и всё же здешний.
ПРИАМ. Ты ведь не из Трои, я не видел тебя здесь.
КАССАНДРА. Он из Трои, Приам, только давно не был дома. К счастью для него.
ГАНИМЕД. Ты ошибаешься, царевна, и я не могу понять твоих слов.
КАССАНДРА. Понял же, что я – царевна, а ведь не слишком похожа.
ПРИАМ. Не мешай, Кассандра, ведь это человек оттуда, снаружи. Кто ты?
ГАНИМЕД. Я – Еврипил, сын Телефа Пергамского. Я пришёл помочь вам и отомстить за рану, которую нанёс Ахилл моему отцу.
ПРИАМ. Ты опоздал, мальчик. Ахилл мёртв, и Троя тоже скоро будет мертва.
ГАНИМЕД. Как знать! Не надо отчаиваться раньше времени, царь.
ПРИАМ. Как ты смог проникнуть сюда, ведь город блокирован греками?
ГАНИМЕД. Настоящему богатырю с хорошей, хоть и небольшой дружиною это нетрудно.
КАССАНДРА. А, настоящему…
ПРИАМ. Но послушай, Еврипил, ведь твой отец, кажется, ещё в самом начале войны заключил с греками пакт о ненападении.
ГАНИМЕД. Я никакого договора не заключал. Да для потомка Геракла и не важен договор с потомками Тантала. И вообще, ведь вам приходится плохо, что же я, буду смотреть из своего Пергама и не помогу? Мне вас жалко.
КАССАНДРА. Какой сердобольный молодой человек! Или – не человек?
ГАНИМЕД. Я не понимаю, что ты имеешь в виду, царевна.
КАССАНДРА. Да понимаешь…
ПРИАМ. Замолчи, Кассандра, этот юноша пришёл сюда с лучшими намерениями, и я благодарен ему, вся Троя благодарна. Но, не обижайся, Еврипил, – ты не сможешь помочь Трое. Никто не сможет.
ГАНИМЕД. Ты оттого пал духом, Приам, что не помогли амазонки, и Мемнон, и прочие варвары?
ПРИАМ. Хуже, троянцы не помогли. Святыни не помогли.
ГАНИМЕД. Но я попробую. Вдруг получится. Я сильнее, чем ты думаешь, царь.
КАССАНДРА. Он говорит правду, отец. Он сильнее, чем ты думаешь.
ПРИАМ. Боги отступились от Трои. Вчера убили моего сына Париса, человека, судившего богов. Даже Афродита, верно, отказалась от нас.
ГАНИМЕД. Но разве у вас нет своего, троянского бога? Как Дионис в Фивах, Паллада в Афинах, Арес в Аргосе?
ПРИАМ. Наверное, нет. Посейдон с Аполлоном когда-то побывали здесь, и даже, по преданию, возводили стены Трои, но давно забыли о нас.
КАССАНДРА. Аполлон – он-то не забыл.
ПРИАМ. Да и вообще эта легенда о стенах, наверное, не более чем легенда. В детстве я видел, как эту стену одолел Геракл, а скоро её сокрушат другие.
ГАНИМЕД. Но Геракл был богом, а среди осаждающих богов нет.
ПРИАМ. На эту стену уже и богов не нужно. Она вся сложена заново в начале моего царствования.
ГАНИМЕД. А из троянцев никто не становился богом?
КАССАНДРА. Он говорит о Ганимеде, отец.
ПРИАМ. Ганимед? Да, я слышал о нём. Говорят, его унёс на небо орёл, а потом Зевс взял мальчика к себе виночерпием, а моему прадеду подарил в возмещение золотую виноградную лозу, охранительницу города. Эта священная вира и сейчас ещё лежит у нас в сокровищнице – больше там, кажется, ничего нет.
ГАНИМЕД. А почему она не в храме Ганимеда?
ПРИАМ. У нас нет такого храма.
ГАНИМЕД. Как же так?
ПРИАМ. Он всё-таки не бог, не настоящий бог, а людям ставить храмы грешно.
ГАНИМЕД. Но хоть памятник ему у вас есть?
ПРИАМ. Был, но во время осады Трои Гераклом мой отец велел перековать его на оружие.
КАССАНДРА. Мы собирались поставить новый, Га… Еврипил, но тут началась война. Многие троянцы очень чтут Ганимеда. А некоторые считают его выдумкой, говорят, что на первых страницах учебника истории всё слишком недостоверно и сказочно. Я сама раньше сомневалась.
ГАНИМЕД (внимательно глядя на неё). А теперь…
КАССАНДРА (не опуская глаз). А теперь – нет.
ГАНИМЕД. Слушай, Приам, я, собственно, пришёл сюда не для богословских бесед. Я хочу сразиться с Ахилловым сыном, и если боги помогут мне, я разгромлю греков и освобожу Трою.
ПРИАМ. Боюсь, что это невозможно.
ГАНИМЕД. Ты сомневаешься во мне, царь?
ПРИАМ. Я старый человек, мне можно.
ГАНИМЕД. Это оскорбительно!
ПРИАМ. Извини, я не хотел тебя обидеть. Я верю, что ты настоящий герой. Жаль, что тебе довелось родиться так поздно. Поздно. Поздно.
ГАНИМЕД. Я сражусь за Трою, царь, но мне нужно божье благословение.
ПРИАМ. В Трое не осталось богов, они покинули город.
ГАНИМЕД. Но в Трое, говоришь ты, осталась золотая лоза. Отдай её мне, царь, и я спасу твой город. А потом увезу её к себе в Пергам. Ну как, согласен?
КАССАНДРА. Ответь ему, отец, – я не смею подсказывать. Первый раз не смею. (Пауза)
ПРИАМ. Хорошо, Еврипил. Будь по-твоему. Я принесу её.
КАССАНДРА. Отец! (ПРИАМ выходит) Зачем ты издеваешься над ним, Ганимед?
ГАНИМЕД. Ты узнала меня, царевна? Разве ты когда-нибудь видела меня – особенно таким, каким я явился сейчас?
КАССАНДРА. Живым – нет, но я пророчица. Это дар от Аполлона, может быть, ты слышал.
ГАНИМЕД. Да, слышал. Мне очень жаль тебя, Кассандра. Всех вас жаль. И себя.
КАССАНДРА. А себя-то ты за что жалеешь, любимец богов? У вас там хорошо, ни войны, ни ненависти, ни врагов – настоящих врагов.
ГАНИМЕД. Это как сказать – каждый сам себе первый враг. Но мне жаль Трою и жаль, что троянцы забыли меня.
КАССАНДРА. Тебя немножко помнят – по учебнику. Больше-то не по чему.
ГАНИМЕД. Да, как царя Дардана или ещё кого-нибудь из древней истории. Но я думаю, что даже корону или кольцо царя Дардана твой отец не отдал бы первому попавшемуся союзнику. А лозу Ганимеда – отдаёт.
КАССАНДРА. Он видит, что Еврипил – последний попавшийся ему союзник, а союзник ли ему Ганимед – этого он не знает.
ГАНИМЕД. Так вы, троянцы, считаете, что пергамский союзник дороже стоит? Что можно продать Ганимеда и купить на выручку Еврипила, и это будет хорошая сделка?
КАССАНДРА. Нам ни Арес, ни Афродита не помогли, Аполлон убил Ахилла, но нам же на погибель. Что сможет сделать этот небесный мальчик? Не обижайся, маленький бог, но Троя погибнет, этого не миновать.
ГАНИМЕД. Теперь – да. Но не только Троя, и троянцы тоже. Все троянцы. Даже очень давно покинувшие её.

(Входит Приам)

ПРИАМ. Вот, царевич Еврипил, то, что ты попросил у нас. Это последнее, что осталось в Трое, – да поможет оно тебе.
ГАНИМЕД. Так вот она какая, эта золотая лоза! Вира за Ганимеда… И ты отдаёшь её мне, Приам? Ты не жалеешь?
ПРИАМ. Нет.
ГАНИМЕД. Тогда пусть она постоит здесь в углу, я вернусь за нею. Всё равно в битве у меня руки будут заняты. Я пойду сражаться с сыном Ахилла.
ПРИАМ. Я могу попросить тебя об одной вещи, Еврипил?
ГАНИМЕД. Да, царь?
ПРИАМ. Оставь сына Ахилла – он никто, он убьёт ещё разве что Приама. Если сможешь, убей человека по имени Филоктет, лучника.
КАССАНДРА. Отец, отец…
ГАНИМЕД. Кто этот Филоктет? Я не помню слухов о его подвигах.
ПРИАМ. Он выстрелил один раз за всю войну. Он убил Париса, моего сына, живого собеседника богов… ну, ты не поймёшь, не важно. Просто – постарайся. А если не удастся – бог с ним. В конце концов, не он виноват.
КАССАНДРА. А кто же?
ПРИАМ. Мы.
ГАНИМЕД. Ну, это вы сами разбирайтесь. Прощай, царь Приам. Я постараюсь отомстить человеку, которого ты так ненавидишь, что отдал за него Ганимедову лозу. Прощай, царевна!

(Выходит. КАССАНДРА смотрит на лозу, стоящую в углу)

КАССАНДРА. Зачем ты отдал её, Приам? Это же последняя святыня Трои.
ПРИАМ. Трое она больше не поможет. У нас было два героя и две святыни. Чудотворная статуя Афины, Палладий, хранила Гектора, но Гектор погиб, и Палладий пропал. Лоза хранила Париса, этого нового Ганимеда, но не сберегла, – так значит, в Трое она больше никого не спасёт. Пусть поможет уцелеть хоть этому мальчику.
КАССАНДРА. Поможет отомстить за твоего Париса?
ПРИАМ. Поможет выжить. Он не доберётся до шатра Филоктета, тот больше не выходит на бой – это, как Парис, человек одного выстрела. Но, может быть, этот пергамский мальчик уцелеет.
КАССАНДРА. А ты не боишься, что Ганимед разгневается?
ПРИАМ. Нет. Вряд ли боги гневаются на людей, что бы об этом ни говорили жрецы.
КАССАНДРА. Ну, я знаю, что это не так.
ПРИАМ. Ну, может быть, лично на кого-нибудь они и могут гневаться, как могут любить, но если гнев падёт на старого плохого царя, это не страшно. А на Трою он не падёт, потому что это для нас Троянская война – гибель, и беда, и горе, и всё, что ты знаешь сама, для нас и для греков – для людей. А для них, олимпийцев, это просто мероприятие на земле, одно из многих и, быть может, даже полезное с их точки зрения. На Олимпе не могут понять, что в Трое десять лет никто не смеётся и не поёт, то гибель одного человека – грека или троянца, всё равно, – может быть для кого-то столь же страшна, как новый потоп, или Тифон, или что-нибудь ещё. Они – боги, и когда Троя загорится, как ты всё время пророчишь, для них этот огонь будет не ярче пастушеского костра на Иде. Они хранят олимпийское спокойствие.
КАССАНДРА. Не все. Ганимед был троянцем. Ганимед хотел помочь Трое. А когда он понял, что мы почти забыли, где его родина, он решил сам погибнуть с нами – как троянец.
ПРИАМ. Я ничего не понимаю, Кассандра, с богами ты разбирайся сама. Посмотри, пожалуйста, что там на поле боя с этим мальчиком из Пергама, – ты же ясновидящая, Гектор, помнится, называл тебя «наш троянский перископ».
КАССАНДРА. Он, этот юноша, который называет себя Еврипилом, во главе странной маленькой дружины из богатырей, смутных, как тучи, – я не вижу их лиц, – вышел из ворот и бросился на греков. Он расталкивает врагов, его богатыри рубят направо и налево, прочищая дорогу к шатру Филоктета, но их мечи проходят сквозь плечи и головы данайцев, не нанося ран. Сам он сбил с ног Аянта Локрийского – но не убил и не убьёт, я ещё встречусь с этим Аянтом через три недели! – рвётся вперёд, все расступаются перед ним…
ПРИАМ. Я же сразу понял, что он настоящий герой. И они это поняли.
КАССАНДРА. Да, но среди них некоторые тоже считают себя героями. Вот Неоптолем, Ахиллов сын, четверть отцовской силы и ни грана отцовского благородства, бросается на него с Ахилловым копьём, приказывая своим мирмидонянам ударить одновременно сзади. Вот он занёс копьё – а у того уже выбит меч, – вот ударил!..
ПРИАМ. Бедное дитя. И ему лоза не помогла.
КАССАНДРА. Нет, Приам, смотри, смотри! Огромный орёл спускается с неба и, скогтив юношу, поднимается ввысь, так что копьё даже не коснулось его; всё выше, выше – и крылья у орла огненные. А туманные богатыри качаются и тают, и вот их уже нет, а юноша вознёсся! Вот оно, последнее троянское чудо! И я счастлива, Приам, что не ожидала этого!
ПРИАМ. Последнее чудо… ну что ж, хорошо, что в конце учебника троянской истории будет ещё один Ганимед.
КАССАНДРА (мрачно). Нет, отец, не будет. Следующий учебник будет издан уже греками, и такие чудеса из него вычеркнут. Всё-таки Ганимед – это наш, троянский бог. Троя кончится не чудом, а пожаром.
ПРИАМ. Всё равно, хорошо, что золотая лоза спасла всё-таки этого нашего гостя. (Смотрит в угол) Постой, Кассандра, но где же она?
КАССАНДРА. Ведь если я скажу тебе: «У Ганимеда на Олимпе», ты мне всё равно не поверишь, царь?

24. 10. 1986 г.

Via

Snow
ИСПЫТАНИЕ РОДИНЫ

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
ЗЕВС ГРОМОВЕРЖЕЦ, главный олимпийский бог, председатель Совета Двенадцати
ГЕРМЕС, его сын, бог на все руки
ГАНИМЕД, фаворит Зевса, троянский подросток, которого тот некогда похитил и сделал своим виночерпием на Олимпе
ПРИАМ, старый царь Трои
КАССАНДРА, его дочь, пророчица, которой никто не верит

Действие происходит на горе Олимпе, резиденции богов, и в городе Трое, столице Приама, в последний месяц Троянской войны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОЛИМП

(Олимп, божья гора. На выступе её, свесив ноги в облако, сидит с невесёлым видом ГАНИМЕД – сейчас он выглядит лет на 13–14. Торопливо входит ГЕРМЕС с жезлом подмышкой, озирается и подходит к мальчику)

ГЕРМЕС. Слушай, Ганимед, где ты пропадаешь? Я с ног сбился, Зевс беспокоится, куда ты подевался, не случилось ли чего – как тогда с Фаэтоном? Или правда случилось? Что-то ты зарёванный.
ГАНИМЕД. Я не зарёванный. Но я ходил смотреть на Трою.
ГЕРМЕС. Нашёл на что любоваться! Это Арес, что ли, тебя зазвал? Ну и напрасно. Ничего там нет хорошего, а в твоём возрасте лучше вообще об этом не думать.
ГАНИМЕД. Я не могу не думать, Гермес. Это всё-таки моя родина.
ГЕРМЕС. Знаешь, Ганимед, нам, богам, лучше не помнить, где мы родились. Я уже забыл. А то плохо справлялся бы со своими обязанностями.
ГАНИМЕД. Но у меня же нет таких обязанностей.
ГЕРМЕС. Ну, у всех есть. Задумаешься о Трое и расплескаешь какой-нибудь громокипящий кубок. А когда нектар проливается на землю, получается скверно: вот с Танталом, например, была история…
ГАНИМЕД. Да бог с ним, с кубком! Меня же устроили тогда официантом только чтобы Гера не злилась.
ГЕРМЕС. Н-да… Мой отец, конечно, мудр, но все его беды – и, к сожалению, не только его, – из-за того, что он недооценивает проницательность своей супруги. Ну да бог с ними, с обязанностями, мне тоже больше нравится сидеть этаким отдыхающим Гермесом; но смотреть на Троянскую войну – скверный отдых.
ГАНИМЕД. Совсем не отдых. Мне страшно жалко Трою. Слушай, Гермес, скажи мне: ну неужели нельзя было обойтись без этой проклятой войны? Ну кому она нужна?
ГЕРМЕС. А я и не заметил, как ты вырос, Ганимед, – вон уже политикой интересуешься, а на вид всё такой же, как когда тебя орёл принёс.
ГАНИМЕД. Я не политикой, я Троей. Зачем вообще нужно всё это?
ГЕРМЕС. Как бы тебе объяснить… Понимаешь, приятель, людей развелось слишком много, и на земле стало тесно и голодно – это называется демографический кризис. И когда Мать-Земля подала на Олимп жалобу, что ей тяжело, нельзя было не принять мер. Посейдон вообще хотел потоп устроить и всех смыть, хорошо, Афина заступилась. Ну, вот тогда Арес и предложил на Совете Двенадцати: устроить большую войну. Всё-таки меньше народу погибнет. И большинством голосов его предложение утвердили. Это правда было необходимо, паренёк, даже Дионис и Деметра не спорили, а они людей больше всех любят, но и про кризис тоже лучше всех понимают, так что при голосовании воздержались.
ГАНИМЕД. Ну, может, это и так, не знаю… Но почему именно Троя?
ГЕРМЕС. Потому что она самая сильная после упадка Крита. Ни против какой другой страны столько народу не пошло бы, вон на Фивы в своё время еле семеро набралось; и ни один город столько не продержался бы. Хотя, скажу тебе по секрету, я тоже считаю, что война затянулась. Даже людям она надоела, они чуть не заключили мир, да Аполлон помешал, заставил этого Париса Троянского застрелить во время мирных переговоров Ахилла. Очень он твоих троянцев любит, ещё с тех пор, как стены Илиона возводил на пару с Посейдоном. Ну, правда, сам дядюшка именно поэтому твой город терпеть не может, – не из-за того, что работать пришлось, а потому, что работать наравне с младшим. Он же вообще очень гордый, и на строительство это его сослали за какую-то там политическую историю – не поладили они с Зевсом.
ГАНИМЕД. А что случилось? Из-за чего?
ГЕРМЕС. Не знаю и знать не хочу. Это всё быльём поросло. Посейдон давно с Зевсом помирился, а с тех пор как родились Диоскуры, мореходы и конники, вообще с ним душа в душу живёт. Может, если б не он, война бы уже кончилась. А впрочем, какого лешего я тебе всё это рассказываю? Проболтаешься ещё Зевсу, мне же и влетит, а я ведь о нашем олимпийском престиже забочусь. Ничего хорошего из этой войны не выходит. Пора наступить победному концу.
ГАНИМЕД. А кто победит?
ГЕРМЕС. Вроде запланировано, что данайцы спалят Трою, а сами на обратном пути попадут в шторм – Посейдон обижался, что он никак не может лично поучаствовать в этом мероприятии.
ГАНИМЕД. Ну какое же это мероприятие – война, как ты можешь так!..
ГЕРМЕС. Для нас, богов, – мероприятие, ну, а для тех, внизу, понятно, нет. Но ведь нужно.
ГАНИМЕД. А почему именно Троя должна быть разрушена? Я не хочу! Это мой город!
ГЕРМЕС. Ну-ну, паренёк, перестань. Позволил же Дионис Эпигонам разорить Фивы, потому что так было необходимо, а это его родина.
ГАНИМЕД (упрямо). А вот Аполлон за свои Дельфы горой стоит.
ГЕРМЕС. Так это не его родина, а его удел, он там подвиги совершал; а Делос этот, где он родился, никому даром не нужен. Ты ведь вроде никаких подвигов в Трое не успел совершить?
ГАНИМЕД. Ну, я же маленький был. А что, из-за этого выбрали Трою? Если бы я что-нибудь там совершил, её тоже объявили бы заповедником, как Дельфы?
ГЕРМЕС. Да нет, вряд ли.
ГАНИМЕД. Что – вряд ли? Я же понимаю, её выбрали не потому просто, что сильная, мало ли сильных. Просто Афина не разрешила трогать свой город, Посейдон ¬– Коринф, Зевс – Крит, а я что, я не член Совета Двенадцати и никогда не буду, даже Геракл не стал, выходит, мою страну можно разорять? Это же неправильно!
ГЕРМЕС. Да вообще правильно разорять трудно. Ты думаешь, мне всё это по вкусу? Да по всему миру торговля захирела из-за этой войны, а ругают кого, Совет Двенадцати? Дудки, лично меня, покровителя торговли. А что я могу сделать? У меня и без войны хлопот полно, бегаю, высунув язык… Кроме меня да Гелиоса все где-нибудь могут присесть и дух перевести, а мы как белка в колесе. Но – нужно, раз Совет так решил.
ГАНИМЕД. Какое мне дело, как там Совет решил! Всё равно, если Зевс захочет кончить войну и чтобы греков разбили, так и получится. Я заставлю его, или уйду обратно, бог с ним, с бессмертием. Мне же в Трое молятся, наверно, об избавлении, а я ничего не делаю – стыдно!

(Входит озабоченный ЗЕВС, увидев Ганимеда, бросается к нему)

ЗЕВС. Ганимед, мальчик мой, наконец-то нашёлся! Я всё на Олимпе обшарил, Геба, Ирида, Гермес вон с ног сбились, а ты прячешься! Ты что, обиделся на меня? Или Гера опять что-нибудь выкинула? Я только что от неё, еле жив. Старая стерва! Ну, да ладно, что она тебе такого наговорила?
ГАНИМЕД. Ничего она мне не говорила, стану я её слушать. Зевс, у меня к тебе просьба, обещай, что исполнишь!
ЗЕВС. Конечно, обе… нет, мой мальчик, не обещаю наобум, скажи, в чём дело. Если только это возможно – всё сделаю.
ГАНИМЕД. Пусть троянцы немедленно разобьют греков и кончат войну!
(Пауза)
ЗЕВС. Так, Ганимед, любопытно… и ты туда же. Ну-ка, посмотри мне в глаза!
ГЕРМЕС. Отец, осторожней, вспомни, что вышло с Семелой.
ЗЕВС. Ничего, он бессмертный. Ну, Ганимед, скажи честно: это всё Аполлон тебя надоумил? Ещё бы, у него в Трое свои дела, бабы какие-то, и вообще – чтобы мне назло. Ведь он просто ради того, чтобы мне досадить, Ганимед, понимаешь? Все эти его разговоры о гуманности – чушь, не слишком-то он гуманен, вон что с Ниобеей сделал и с остальными… Он всегда против меня был, мальчишка, щенок рыжий, наследником себя вообразил! Не будет у меня наследников, не нуждаюсь! Гордец, это он потому, что тогда на заседании по демографическим вопросам его проект насчёт чумы отклонили. Всё время воду мутит, агитирует, а теперь и вовсе с младенцем связался!
ГАНИМЕД. Я не младенец, Зевс. И никакого дела я с Аполлоном не имел и иметь не желаю. Он ни тебя не любит, ни людей, а я – люблю. И из всех людей больше всего троянцев, и не хочу, чтобы их перебили. Они в меня верят.
ЗЕВС. Насчет Аполлона – правильно, ребятам с ним вообще не стоит иметь дело – вон, Гиацинт, Кипарис… девчонка та, Дафна. Ты добрый мальчик, Ганимед, и это очень хорошо, я совсем не сержусь, если ты говоришь честно, но не притворяйся, будто ты сам додумался насчет этой просьбы.
ГАНИМЕД. Нет, сам.
ЗЕВС. А не Афродита ли это подстроила? Всё-таки у тебя здесь, на Олимпе, её мальчишка – единственный сверстник, хотя, кстати, я ещё раз замечу, что мне эта ваша дружба очень не по душе. Этот Эрот слишком много себе позволяет. А Афродита – самая коварная богиня, пустила слух – ты знаешь, Гермес? – что-де родилась из крови Урана и морской пены, в тётки мне набивается. Ну а если и так, то разве смогла бы она то, что смог я? Теперь вот с войною вмешивается в чужое дело – чёрт знает что, тайная титанида в сердце Олимпа! Из-за того, что этот самый Парис её королевой красоты признал, все планы срывает… Ох уж эти бабы!
ГЕРМЕС. Ну, отец, ведь после того, как её ранил тот грек, Диомед, она больше не лезет в войну.
ЗЕВС. Не лезет? Да я только что от Геры, и ты знаешь, что моя жёнушка говорит? Что её, Афродитиными, стараниями в греческих тылах началось бог весть что, жёны мужей забыли, Еленина сестра, жена их вождя, открыто живёт с любовником, жены критского царя, мессенского, этолийского – все кроме одной, с какого-то крохотного островка, и та только потому своему Одиссею не изменяет, что кроме Геры за нею Афина следит. Ну вот Гера и заявила: «Я, мол, как женщина и хранительница домашнего очага, протестую против этой войны, ибо она сеет безнравственность!» Хранительница! Сама присматривать должна, не знает она этой Афродиты, что ли!
ГАНИМЕД. Ни при чём тут никакая Афродита. Это мой город!
ЗЕВС. Твой? Неужели, мой мальчик, ты ещё помнишь эту жалкую Трою – ты, после стольких лет на Олимпе, со мною!
ГАНИМЕД. Плохо помню, но всё равно – там я родился и там на меня надеются.
ЗЕВС. Ах, бедняга! Да там о тебе и думать забыли, стыдятся тебя, ханжи несчастные. Ни одной жертвы не принесли за столько лет, вообще никак не поймут, что ты – бог.
ГАНИМЕД. Ну, они когда тебе жертву приносят, знают, что она и мне тоже. Они всё понимают, Зевс! Они знают, что ты меня любишь, и я тебя, а значит – чего же стыдиться? Даже гордятся, наверное, мною, а я ничего для них не сделал…
ЗЕВС. Гордятся? Я не хотел говорить тебе об этом, Ганимед, но, видно, придётся рассказать, как они тебя любят, гордятся и ценят высокие чувства. Когда я унёс тебя, они подали жалобу в Совет Двенадцати. И за что, ты думаешь? За то, что я похитил тебя? За то хотя бы, что подрываю их мораль? Нет – за то, что я не выплатил Трое компенсации за их гражданина. Потребовали платы, как за раба.
ГАНИМЕД. Неправда! Ты придумал это, я же ничего не знал, не слышал о таком!
ЗЕВС. Правда, голубчик. Продали тебя твои троянцы. Взяли за лучшего своего парня золотую лозу, которой Дионис в детстве играл, Гефестовой работы, и письменно от тебя отказались.
ГАНИМЕД. Нет! Где это они отказались? Где – письменно?
ЗЕВС. Да валяется где-то в архиве эта табличка, сам уже не помню, где, – зачем она нам? Это троянцам она понадобилась, чтобы оправдаться перед соседями, что не уберегли самого лучшего, что у них только было. Ну, и хороший урожай я им пообещал, сам дожди лил семь лет и с Деметрой договорился. А теперь они и думать об этом забыли – какой Ганимед, что за Ганимед? Не стоят они того, чтобы ты из-за них расстраивался.
ГАНИМЕД. Всё равно мне их жалко. Да и не забыли они ничего. Это ты просто так говоришь.
ЗЕВС. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил просто так? Не грусти. Раз идёт война, кто-то должен погибать, и троянцы не лучше других.
ГАНИМЕД. Значит, никому не нужно погибать ни на каких войнах!
ЗЕВС. Ганимед, ты ещё ничего в этом не понимаешь. Когда ты подрастёшь, я объясню тебе, зачем потребовалась Троянская война.
ГАНИМЕД. Да я знаю, Матери-Земле стало тяжело людей носить.
ЗЕВС. Вот именно. Им уже не хватало жизненного пространства, пищи, всего; Земле тяжко, а мы просто не успевали за всеми уследить, иначе разве допустили бы все эти досадные случаи с Танталом, Иксионом, Сизифом? Кстати, это и Сизифов труд – что на земле тесно стало, пока Смерть не работала, а с ним дурака валяла. Война нужна была для самих людей, с Олимпа это хорошо видно.
ГАНИМЕД. Слушай, Зевс, ты, может быть, и прав, но знаешь, пока насчёт жизненного пространства и остального решает Совет Олимпийцев – это ещё ладно; но ведь пройдёт время, и люди сами научатся говорить об этом…
ГЕРМЕС. Правильно! А ты старше, чем я думал, Ганимед!
ЗЕВС. А ты чего кричишь? «Правильно!» Может, и правильно, но пока мы – хозяева мира, а не люди. И от тебя, Гермес, я этого не ожидал. Неужели ты тоже заделался пацифистом? Или Аполлон сманил, и теперь ты сторонник Трои?
ГЕРМЕС. Не в этом дело, отец; ты знаешь, как раз с Аполлоном у нас старые счёты – ещё с моего детства. Но войну правда пора кончать.
ЗЕВС. Почему это? Десять лет не пора было, а теперь вдруг припёрло? Сразу нельзя, потерпи, постепенно свернём. Ахилла уже убили, Гектора, Париса, союзников у Трои не осталось – года через три всё кончится само собой, больше Трое не продержаться.
ГЕРМЕС. Три года – слишком много, отец.
ГАНИМЕД. Сколько ещё народу погибнет!
ЗЕВС. Все – мои!
ГЕРМЕС. Отец, ты поручал мне учитывать количество жертв – план почти выполнен. Больше нельзя откладывать. Ганимед прав, людей тоже жалко – я с ними больше имел дела, чем ты, спускался с Олимпа не только ради того, чтобы переспать с какой-нибудь царевной…
ЗЕВС. Слушай, Гермес, ну зачем ты так… при нём? Я же не любил их, Ганимед, я же это только чтобы на земле богатыри не перевелись, ты же понимаешь.
ГАНИМЕД. Всё понимаю, Зевс, – это Гера пусть ревнует, а я даже не настоящий бог, что уж со мной считаться?
ЗЕВС. Ну, не обижайся, ну, я не могу, когда ты так… Ну, вот обещаю тебе, что больше этого не будет…
ГАНИМЕД. Гере ты сколько раз обещал? Ты же такой великий, ты любишь разнообразие! Ладно, чего уж там…
ЗЕВС. Вот и нет! Слышишь, Ганимед, водами Стикса клянусь тебе…
ГАНИМЕД. Не надо.
ЗЕВС. Нет, клянусь, что больше не сойду ни к одной женщине – ну, разве что разок, если уж совершенно необходимо будет, чтобы родился Александр Македонский. Но кроме этого – никогда! Ты мне веришь? Посмотри в глаза!
ГАНИМЕД. Верю, Зевс, верю. Я же всё понимаю.
ЗЕВС. Ну, давай мириться, а?
ГАНИМЕД. Конечно. Только, прошу тебя, отдай мне Трою. Кончи войну.
ЗЕВС. Ну, мальчик мой, я очень тебя люблю, но Троя – это же уже другое дело, не семейное, это уже политика. Не могу же я уступить Аполлону, наглецу!
ГАНИМЕД. Ну так уступи мне.
ГЕРМЕС. Отец, уступи обстоятельствам. Взгляни правде в лицо. У Аполлона и Афродиты всё больше сторонников, вот и Гера к ним присоединилась; ещё немного – и Дионис нарушит свой нейтралитет и примкнёт к их партии, а когда это двое соединятся, это будет страшнее, чем восстание Гигантов.
ЗЕВС. Не могут они соединиться, Дионис и Аполлон. Ещё у Ницше будет написано, что они всегда по разные стороны. Дионис вообще не воин, а утешитель, его дело начнётся после победы, когда им с Деметрой нужно будет восстанавливать хозяйство.
ГЕРМЕС. Да пойми, отец, нечего будет восстанавливать! Когда тебе в последний раз принесли приличную жертву? Кроме Ахилловых пленников на похоронах Патрокла, но это же не то!
ЗЕВС. Это вообще не жертва. Я, слава Мойрам, не людоед.
ГЕРМЕС. Ну так зачем же требовать всё новых человеческих жертв? Зачем нужно, чтобы люди относились к тебе, как ты – к Кроносу тогда?
ЗЕВС. Хватит, Гермес. Я не желаю говорить на эту тему, ясно?
ГЕРМЕС. Выслушай, отец. В мире происходит невесть что. На земле война, на Олимпе зреет заговор, в Аиде – забастовка.
ЗЕВС. Что?
ГЕРМЕС. То, чего следовало ожидать. Когда мертвецов зарывают в братские могилы и сжигают на братских кострах, некогда класть им монетку под язык для уплаты перевозчику Харону. Он отказался работать. Ты понимаешь, что это может значить?
ЗЕВС. Понимаю… Это и впрямь хуже Гигантов.
ГЕРМЕС. Да, маленькие боги и духи ропщут. Нефела-туча, которую ты посадил в Трое в образе Елены, пока та прячется в Египте, тоже готова забастовать. Она говорила мне: «Мы, тучки небесные – вечные странницы, мы изменчивы, а я уже десять с лишним лет сижу тут взаперти, как дура; даже у Афаманта я не жила столько времени, а ведь у нас были дети, Фрикс и Гелла. А тут Париса, и того убили. Я улечу, хватит с меня такой работы – то Иксион, то Троя». А если из Трои исчезнет Елена, тем более, если обе стороны узнают, в чём было дело… Хорошо, что Ахилла уже нет, иначе бы я ни за что не поручился. Поверь мне, Зевс, подумай хорошенько, и ты поймёшь: войну надо прекратить. Через год может оказаться поздно.
ЗЕВС. Гермес, Гермес, быть тебе отныне ещё и богом красноречия! (Серьёзно) Пожалуй, ты прав, надо поторопиться. С Троей будет покончено ещё в этом году.
ГАНИМЕД. Зевс, я прошу тебя! Я же никогда тебя ни о чём не просил, неужели ты не можешь отдать мне мой город? Неужели тебе настолько наплевать на меня? Тогда я уйду в Трою, там меня, наверное, ценят больше! И пускай я погибну с ними, со своими, если ты отказываешься от меня!
ЗЕВС. Ганимед, прекрати истерику! Говорю тебе – троянцы тогда тебя продали и, если бы могли, продали бы и сейчас. Но будь по-твоему. Сходи, посмотри на них, поговори с ними – только, конечно, не вздумай соваться в битву, это не для тебя; испытай своих троянцев, и, если они стоят того, – пусть побеждают, я помогу. Но лучше бы тебе не лезть в эту историю. Ничего хорошего в Трое сейчас не найти.
ГАНИМЕД. Там моя родина. Спасибо тебе, Зевс!

(Торопливо выходит)

ГЕРМЕС. Слушай, Зевс, а если с ним там что-нибудь случится?
ЗЕВС. Не беспокойся, сынок, и не считай меня бессердечным старым дураком. Я дам мальчику охрану из Нефелиных братьев, облачных богатырей. Его даже не оцарапают. Никто не посмеет причинить ему боль.
ГЕРМЕС. Есть раны больнее, чем от меча, отец. Жаль, что ты никогда этого не поймёшь.

Via

Snow
Покажем сегодня ещё двоих мастеров, чьи работы вошли в серию видов нового Токио.
Сува Канэнори 諏訪兼紀 (1897–1932) первые свои гравюры напечатал уже в шестнадцать лет. Учился в Токио, дружил с Хирацукой Унъити, много работал в рекламе, с начала 1920-х сам преподавал – и умер ещё до войны, раньше всех своих товарищей по «творческой гравюре».
Так уж вышло, что Сува и его ученик Фукадзава из токийских видов делали самые знаменитые.

Хостинг картинок yapx.ru
Здание парламента

Хостинг картинок yapx.ru
Асакуса

Хостинг картинок yapx.ru
Сакурада

Хостинг картинок yapx.ru
Хибия
Кроме пейзажей Сува печатал ещё замечательные миниатюры, вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru

Фукадзава Сакуити 深沢索一 (1896–1947) учился у Сувы, много работал в журнальной и книжной графике. Вот его токийские виды:

Хостинг картинок yapx.ru
Цукидзи

Хостинг картинок yapx.ru
Синдзюку

Хостинг картинок yapx.ru
Сакасита

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Киёсу

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Янаги
А вот другие его работы: близко к манере учителя, и всё-таки своё:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Из книжки стихов:
Хостинг картинок yapx.ru

И вот такой неожиданно традиционный пейзаж:
Хостинг картинок yapx.ru

На самом деле в серии токийских видов участвовал ещё один мастер,
Каваками Сумио, но про него мы уже когда-то рассказывали.

Via

Snow
Среди рассказов о Китае в «Стародавних повестях» есть немало историй про приключения на посмертном суде. Взяты они в основном из книги «Записки о загробном воздаянии» (冥報記,«Минбао-цзи») китайского писателя VII века Тан Линя. Но, как всегда, японские рассказчики передают китайские истории, немного переиначивая.

Рассказ о том, как в Китае Суй Жэнь-цянь пожелал узнать о Тёмной дороге
В стародавние времена в Китае во времена Суй [581—618 гг.] жил человек по имени Суй Жэнь-цянь. С детства он изучал конфуцианские каноны, а в духов не верил. Всегда хотел проверить, есть духи или их нет, ходил к духовидцам, учился у них. Больше десяти лет вникал в это учение, но духов увидеть так и не смог.
Как-то раз Жэнь-цянь по пути из дому на службу в уездную управу увидел человека: похож на важного сановника, в шапке, в красном одеянии, едет на хорошем коне. Человек незнакомый, с ним свита в пятьдесят молодцов. Он увидел Жэнь-цяня, но ничего не сказал.
И так они встречались десятки раз на протяжении десяти лет.
И вот, однажды при встрече тот человек придержал коня, подозвал к себе Жэнь-цяня и говорит:
– Я вас часто вижу и проникся к вам уважением. Хотел бы с вами подружиться.
Жэнь-цянь ему поклонился и спрашивает: кто вы? А тот отвечает:
– Я дух. Прозванье моё Чэн , а имя Цзин. Прежде я жил в Хуннуне, во времена Западной Цзинь [265–316] был помощником начальника округа. А сейчас служу в стране варваров ху в должности помощника начальника приказа. 
Жэнь-цянь снова спрашивает:
– А что это за страна? Как зовут правителя?
Цзин отвечает:
– Все земли к северу от Хуанхэ – это наша страна Ху. Всё, что к северо-западу от столичного города Луфаня [в Шаньси]. Там одни лишь пески да камни. А правителя зовут Лин-ван, он же Чжао У. Ныне вся наша страна подчиняется горе Тайшань. А на Тайшань каждый месяц собираются все знаменитые духи и боги. Вот почему я часто проезжаю здесь и каждый раз встречаю вас.
Жэнь говорит:
– У людей и духов разные пути. Как же я мог бы с вами подружиться?
А Цзин ему:
– Вам не нужно меня бояться и сторониться. Я людям приношу удачу. Вот почему: если человеку грозит беда извне, мы её отвращаем, помогаем избежать стороннего вреда. Но с той судьбой, что наследуется от прежних деяний, с карами за великие грехи мы ничего поделать не можем.
Жэнь-цянь думает: да о таком можно только мечтать!
И осторожно согласился. Тогда Цзин оставил ему одного из своих свитских, велел: будь всегда с Жэнь-цянем и обо всём, что случится, его предупреждай! А сам уехал. Свитский стал сопровождать Жэнь-цяня, как покорный слуга, неотлучно следовал за ним и предупреждал обо всём, что должно случиться и о чём Жэнь-цянь сам не знал.
И вот, в начале годов Да-е Жэнь-цяня пригласил к себе человек по имени Цэнь Чжи-сян, руководивший тогда в Ханьдане. У него был сын по имени Вэнь-бэнь, ещё не надевший шапку взрослого. Отец попросил Жэнь-цяня, чтобы тот обучил юношу словесности. И Жэнь-цянь с Вэнь-бэнем стали учителем и учеником, ни в чём не мыслили розно.
Поэтому Жэнь-цянь сказал Вэнь-бэню:
– Я знаком с духом по прозванью Чэн, помощником начальника приказа. Он мне является, мы разговариваем, он велел никому не пересказывать его речей, но мы с тобой друг другу доверяем как учитель и ученик, и я не мог тебе этого не сообщить. По его словам, у духов есть своя пища, но насытиться ею они не могут, а потому постоянно страдают от голода. Но если один только раз отведают человеческой еды, они потом сыты целый год. На самом деле многие духи имеют обыкновение воровать съестное у людей. Но этот дух – знатный, степенный, он еду не ворует. Предложил мне: давайте дружить, вы меня будете угощать.
Всё это Жэнь-цянь рассказал Вэнь-бэню. Тот выслушал и решил: а поднесу-ка и я угощенье этому духу! Всё подготовил, состряпал изысканные кушанья. Тут Жэнь-цянь говорит:
– Духи никогда не заходят в людские жилища. Надо вне дома, у воды, растянуть полог, устроить сиденья и там подать напитки и еду.
Вэнь-бэнь последовал его словам, всё так и устроил. Тогда Жэнь-цянь увидел: прибыл Цзин с ещё двумя гостями, уселись. А ещё с ними было больше сотни свитских верховых. Вэнь-бэнь поклонился в ту сторону, где стояли сиденья для гостей, извинился, что угощенье скромное, попросил: отведайте! И Жэнь-цянь, зная помыслы Цзина, от его имени принёс извинения за хлопоты. А когда Вэнь-бэнь ещё только готовился к этой трапезе, Жэнь-цянь ему прислал несколько листков листового золота. Вень-бэнь спросил: что это? А Жэнь-цянь ответил:
– У духов другие вещи, чем у людей, но золото и шёлк у них вполне в ходу, вот зачем я тебе прислал золото. Но на самом деле годятся и заменители, но обязательно настоящие. Можно олово покрасить в золотой цвет, вот и будет золото, а из бумаги сделать шёлк, духам как раз подойдёт.
Тогда Вэнь-бэнь по его наставлениям изготовил подарки. И вот, Цзин откушал, потом велел своим свитским тоже сесть и поесть. Вэнь-бэнь ему преподнёс золотых монет и шёлковых ниток. Тут Цзин весьма обрадовался, стал смущённо благодарить: разве смогу я забыть такое?! Рассмеялся и исчез.
Потом прошло несколько лет. Жэнь-цянь заболел, тяжко страдал, долго не вставал с постели: так прошли дни и месяцы. Он спросил у своего слуги-духа: что это за болезнь? А дух не знал, спросил у начальства, у помощника начальника приказа. Тот говорит:
– Такой болезни, как у Жэнь-цяня, во всей стране никто не знает. В будущем месяце духи соберутся на горе Тайшань, я их расспрошу, разузнаю подробно и тогда отвечу.
Настал следующий месяц, помощник начальника приказа сам явился к Жэнь-цяню и говорит ему:
– Вот что я узнал. Ваш земляк из Чжао теперь на горе Тайшань возглавил канцелярию. В его ведомстве не хватает человека, он продвигает вас на эту должность. Вызывает вас, чтобы вы готовили бумаги и делали выписки из книг. Вот почему вы болеете. Чтобы там стать писцом, вам непременно придётся умереть.
Жэнь-цянь спрашивает:
– А есть ли способ этого избежать?
– Вам отмерен срок в шестьдесят лет, – говорит Цзин. – А сейчас вам пошел четвертый десяток. Значит, глава канцелярии Чжао неправ, что силой пытается вас заполучить. Я хочу попросить за вас. Как я слышал, этот Чжао говорил: мы-де со старшим братцем Суем учились вместе, глубоко обязаны друг другу, я теперь по счастью стал главой канцелярии, мне нужен человек на свободную должность писца. Управа сейчас отбирает людей, так уж я договорюсь насчёт старшего братца Суя – то есть насчёт вас. Но тогда вы не проживете должного срока, непременно умрёте. А когда умрёте и встретитесь с ним, это ещё не значит, что вы непременно получите должность. А вы, конечно, не хотите терять тридцать лет жизни, боитесь умереть. Однако если приказ выйдет, отменить его будет уже нельзя. Тут уж не сомневайтесь!
Жэнь-цянь это выслушал, испугался, недуг его стал ещё тяжелее. Цзин говорит:
– Глава канцелярии Чжао непременно вызовет вас. Если вы всё ещё хотите видеть духов, поскорее повидайтесь с ним. Отправляйтесь к восточным святилищам горы Тайшань, переберётесь через небольшую горную гряду, за нею будет долина. Это и есть тамошняя столица. Придёте туда и сами увидите.
Жэнь Цзянь выслушал это и рассказал Вэнь-бэню.
Через несколько дней Цзин явился снова и говорит Жэнь-цяню:
– Вэнь-бэнь может выступить ходатаем за вас. Но, боюсь, он ничего не добьётся. Тогда надо будет поскорее изготовить образ Будды. Тогда приказ о вашем назначении сам собой исчезнет.
Жэнь-цянь снова сообщил об услышанном Вэнь-бэню. Тот выслушал и за три тысячи монет заказал нарисовать образ Будды на западной стене храмового зала. Картину нарисовали, потом опять явился Цзин, сообщил: вас отпустили! Жэнь-цянь хоть и услышал это, в сердце своём всё ещё сомневался. Спросил у Цзина:
– В законе Будды говорится о причинах и плодах в трёх веках [– прошлом, настоящем и будущем]. Это правда?
– Правда, – ответил Цзин.
– Но если это правда, люди после смерти должны рождаться на всех шести путях. Почему же все они становятся духами? Вот и Чжао У, Лин-ван стал духом, и вы…
Цзин на это возразил:
– Вот в вашем округе сколько живёт семей?
– Больше десяти тысяч, – ответил Жэнь-цянь.
– А сколько человек сидят в тюрьме?
– Обычно меньше двух десятков.
– А сколько человек из всех этих семей имеют пятый ранг?
– Ни одного.
– А сколько у вас чиновников девятого ранга и выше?
– Десять человек, – ответил Жэнь-цянь.
– Вот и на шести путях точно так же. Из десяти тысяч не найдётся и одного, кто родился бы на небесном пути. Это как чиновники пятого ранга в вашем уезде. На человеческий путь попадает десять человек из десяти тысяч, как в вашем уезде – в чиновники девятого ранга и выше. В подземные темницы – несколько десятков, как у вас в тюрьму. На самом деле духов и животных больше всего, как в вашем уезде податного народа. И на пути духов тоже есть различия: установлено, кто господа, а кто слуги. Их число особенно велико.
– А духи умирают? – спросил Жэнь-цянь.
– Умирают, – ответил Цзин.
– А после смерти на какой путь они попадают?
– Неизвестно. Точно так же, как люди не знают, что будет после смерти.
Жэнь-цянь снова спросил:
– А от даосских обрядов, жертвоприношений есть толк или нет?
Цзин ответил:
– Даосский Небесный владыка правит всеми шестью путями. Это и называется Небесным ведомством. Государь Яньло-ван подобен человеческому Сыну Неба. Князь горы Тайшань, фуцзюнь, подобен его главному министру. А мы подобны народу его страны, жителям всех областей. Допустим, кто-то в мире людей молится о счастье, приносит жертвы. Когда жертва принята [Небесным ведомством], государю Яньло приходит указание: в такой-то месяц и день получено прошение от Такого-то. Реши дело по справедливости, не допускай поблажек и перегибов! Яньло-ван с почтением принимает указание и даёт делу ход. Точно так же, как когда человек получает приказ от государя. Когда молятся не по справедливости, на избавление от бед рассчитывать нельзя. И когда по справедливости, наказание за грех неизбежно. Но разве это значит, что от обрядов нет пользы?
Жэнь-цянь спросил:
– А как насчет буддийских благих дел?
Цзин сказал:
– Будда – великий святой мудрец. Он письменных решений не рассылает. Кто творит благие дела, того почитают боги небесные и земные, много помогают ему. Если человек сотворил много блага, даже если насчёт него есть решение, ему не смогут дать ход. Это то, чего я не понимаю. И причин этого не знаю.
Договорил и исчез. А через день или два Жэнь-цянь уже встал с постели, болезнь его прошла.
Позже, в шестнадцатом году Чжэнь-гуань [642], в восьмой день девятого месяца Вэнь-бэнь, тогда уже помощник главы императорской канцелярии, был призван во дворец, ждал у ворот Сюань-у вместе со старшим братом [Тан Линя], служившим в казначействе, а ещё с ними были Ма Чжоу, помощник главы цензората, и Вэй Кунь , главный императорский секретарь. Тогда-то Вэнь-бэнь сам им всё это рассказал, а кто слышал, те так и передают этот рассказ.


«Варвары ху» – сюнну и народы, сменившие их на северных и северо-западных рубежах Китая. Цэнь Вэнь-бэнь действует ещё в нескольких рассказах Тан Линя как знаток всего, что связано с «духами». В рассказе соединяются два взгляда на воздаяние: буддийский и добуддийский, связанный с почитанием священной горы Тайшань и верой в то, что срок жизни человека и его посмертная судьба зависят от его поступков; учёт добрых и злых дел ведётся на Тайшань, а наказания и награды назначаются Небом или же богом Тайшань по поручению Небесного Владыки. Такая картина мироустройства соотносится с даосизмом; в Японии бога горы Тайшань 太山府君, Тайдзан-фукун, как владыку судеб почитали в основном приверженцы Пути Тёмного и Светлого начал, Оммё:до:.
Картина шести путей перерождения здесь несколько иная, чем в других рассказах «Стародайних повестей»: «духи» здесь явно не отождествляются ни с «голодными духами», ни с демонами-асурами, у них особый «путь». Всеми путями управляет Небесный владыка, путём духов – Яньло-ван, а бог горы Тайшань выступает его помощником.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0