Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    381
  • comments
    0
  • views
    15,619

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

1.jpg.84345cf13ca8827b5e3a5f01e6800bd5.j
Посмотрели корейский сериал «Королева Инсу (인수대비 , «Инсу-тэби», 2011-2012, 60 серий; режиссёр Ли Тэгон, сценарий Чон Хаён). На наш вкус — одна из лучших виденных нами исторических дорам (сагыков), а если брать только разряд «про политику и двор», то, пожалуй, лучшая. Но — на любителя, так что сперва сразу скажем, чем она может не понравиться.
Дорама медленная — хотя чем старше становится главная героиня, тем быстрее для неё и зрителя идёт время. Персонажи действуют неторопливо, подумавши и поколебавшись — и это нарочно: в конце, когда события начинают лететь вскачь, это очень страшно. При этом действие нигде не провисает, независимо от темпа: «пустых» серий или полусерий нет.
Зато нет и многого, привычного в корейских исторических сериалах: ни осад и штурмов, ни красивого фехтования (единственная война проходит за кадром), ни страданий простого народа, ни падений с кручи в реку, ни даже китайского посла (хотя вот корейские посольства в Китай очень даже важны). И, что ещё удивительнее, — по сути, нет любовной истории или историй. О любви говорят много — но очень хорошо видно, что это или просто слова, или очень быстро проходит. Дорама про страсть к власти — и на другое у персонажей страсти уже не остаётся.
А ещё тут туго с положительными героями — безупречных нет вообще, все, кроме уж совсем эпизодических, успевают побыть и хорошими людьми, и отменными сволочами. И вполне закономерно, что полувековой череде бедствий и подлостей, показанных в «Королеве Инсу», положил начало общепризнанно лучший чосонский король — Седжон Великий (и в немногих кадрах, где он появляется лично, он по-настоящему страшен).
2.jpg.29164ae9435f96ffb19e0442fce36c76.j

Седжон

Время действия тут в основном то же, что в «Король и я» — от смерти Седжона до смерти Ёнсан-гуна, с середины пятнадцатого века до первого десятилетия шестнадцатого. Судя по всему, сериалу очень пошло на пользу то, что эту историю Чон Хаён рассказывает уже не впервые — десятью с лишним годами раньше по её сценарию снимался «Король и дождь», пятнадцатью годами раньше — «Чан Ноксу» (а вообще Чан Хаён — это и «Кровавый дворец: война цветов», и «Синдон», и вообще одна из самых опытных сценаристок в Корее).
3.jpg.5a755baab3ecb6f617e1c4168e98d40f.j

Чон Хаён

И, наконец, что ещё может мешать просмотру— это спойлеры. Неожиданностей ждать не приходится — основные события корейский зритель знает из учебника и множества романов и фильмов, меняются только трактовки. Так что когда на экране появляется маленькая девочка, на ней сразу надписан титр: «Сон И, будущая низложенная королева Юн» и т.п.; а закадровый голос диктора поясняет происходящее — включая всякие небезынтересные историко-этнографические вещи, но и предупреждая о многих поворотах сюжета.

А теперь начинаем хвалить. Во-первых, на фоне многих других сагыков этот достаточно точен и историчен: факты не перетасовываются ради пущей увлекательности, даты не подменяются (только разве что два третьеразрядных персонажа прожили на пару лет дольше, чем на самом деле), всё по хроникам — интерес не в том даже, что именно произошло, а почему получилось именно так.
4.jpg.8b46edf65de14a9254c7bf6d374ff4f5.j
Персонажей, соответственно, очень много. Вот схема только с главными и только на первые серии…

Во-вторых, это очень красивый фильм. Костюмёры, декораторы и бутафоры постарались: всё цвета и очертания друг к другу подходят, а если вдруг не подошли — то это не случайность, а сигнал для зрителя. Можно смотреть только ради кадров «персонаж на фоне ширмы», очень частых в «дворцовых» картинах — здесь они изумительно выверены и задают и настроения, и изменения в персонаже, и изменения в обстоятельствах.
5.jpg.9565ba022021e8adf45634ea9f6d1a4e.j
И так во всём. (Разве что свет слишком ярко-электрический, но к этому быстро привыкаешь). И грим очень искусный — не только возрастной (а многих героев мы наблюдаем десятилетиями их жизни), но и по сочетанию одних лиц с другими. И музыка хорошо подобрана. И даже перевод очень неплохой, особенно во второй половине.
В-третьих, сюжет — ни один важный конец не висит, всё обоснованно и объяснимо (вплоть до явлений призраков — в каждом случае понятно, почему какому герою мерещится то, что мерещится). И отдельная радость — следить за симметрией парных сцен и реплик — когда происходит или говорится нечто вроде бы уже виденное, но совсем по-другому. Такие сцены разбросаны по всему фильму — от начала до конца, от танца князя Суяна в первой серии до танца Ёнсан-гуна в последней.
6.jpg.43c3da3d3588a2a7a3c26f10f40174ee.j
И в-четвёртых — персонажи и то, как они играются. В корейских фильмах не так уж редко и главные роли, и эпизодические исполняются равно хорошо, а не в виде «звёзд на фоне массовке». Здесь это доведено, пожалуй, до предела. Тем более, что играть приходится не столько речами (почти все персонажи непрерывно врут или повторяют присущие их положению дежурные формулы), сколько мимикой и жестами, сопровождающими эти их слова, интонациями и взглядами. (В «Король и я», с которым нам трудно не сравнивать этот сериал, так играли только двое.)

7.jpg.f09cdee8c2d2659193f158ac7c34e6cc.j8.jpg.89faa1cae3d111b2d880c9531bb8d535.j
Сериал охватывает почти всю жизнь главной героини — с четырнадцати лет до шестидесяти девяти. И разбит этот срок на четыре отрезка, между которыми «проходит пять (или там десять) лет» — впрочем, пропуски не длиннее в общей сложности, чем показанное на экране. Первый кусок, около двадцати серий — от смерти Седжона Великого до прихода к власти князя Суяна, он же король Седжо. Второй — последние годы Седжо и воспоследовавшая за этим борьба за регентство между его женой (королевой Чанхэ) и невесткой — которая в конце этой части и получает титул «королевы-матери Инсу». (Собственно, правильный перевод заглавия был бы именно «Инсу, королева-мать».) Третий — победа Инсу над свекровью и новая схватка — уже с собственной невесткой, королевой Юн, женою короля Сонджона. И последний отрезок, всего шесть серий — последний бой старой Инсу за власть с собственным внуком, королём Ёнсаном, главным чудовищем чосонской историографии, которое на свою голову она сама создала (начав задолго до его рождения).
9.jpg.8c3a190ea3d241eb34ef4d605172023a.j

И по несколько слов о персонажах.
Главная героиня — собственно, королева Инсу (будем уж звать её так, хотя больше половины сериала она ещё только добивается этого почётного величания). Инсу в юности играет Хам Ынджон (мелькавшая в небольшой, но выразительной роли в «Царе Кынчхого»), Инсу взрослую и старую — Чэ Шира (уже исполнявшая эту же роль в «Короле и дожде», а потом прославившаяся как «Железная императрица»).
10.jpg.c9f2cd0b3b45be2553bdf2a340194083.
11.jpg.30df6612495ac417c10c1a2d9cf0291c.
Её история — это, в общем, рассказ о том, как у умной и чуткой женщины воля (в данном случае воля к власти) одолевают с завидным постоянством и чувства, и ум. Две артистки, играющие Инсу, совсем не похожи друг на друга — ничем, кроме того, как они играют эту вот волю. И то, как изменилась (даже внешне) Инсу за десять лет, на которые была выброшена из политики после внезапной смерти мужа, ставшего поневоле наследником престола, — оказывается вполне убедительно. Лучшие её сцены, пожалуй, — в юности и в старости, в ожидании успеха и в предчувствии крушения.

12.thumb.jpg.7c023af4cb6f31af55271a15a0d

Князя Суяна, а потом короля Седжо, свекра героини, играет Ким Ёнхо (Баян в «Императрице Ки»). С самого начала фильма неустанно повторяется, что Суян — «самый даровитый из двух десятков сыновей Седжона Великого», и этому веришь — хотя он и не совершает лично никаких великих дел, и думают, и убивают, и умирают за него другие. Но он замечательный лицедей, умеет нравиться людям (это самый обаятельный из виденных нами четверых киношных Суянов) — и умирает, когда лишается этого дара, потому что слишком его теперь боятся. В общем, Суян в этом сериале — это вполне себе Макбет, вплоть до скрытых цитат; только Макбет, которому досталось целых две леди — жена и невестка.

13.jpg.94acbf8d8f888e6ca71ee0c97614bfd8.

Вот они обе

Его супруга, королева Чанхэ (Ким Мисук) — тоже женщина по-своему очаровательная, «жуткий характер, но золотое сердце» (как о ней говорит её многолетняя соперница Инсу). С волей у неё тоже всё в порядке, Суян её любит — и боится, как домашнюю львицу, и когда эта «простая, неграмотная женщина» оказывается во главе страны, она очень неплохо с этой ролью справляется. (Инсу её возмущённо вопрошает: «И разве хоть что-то изменилось в стране за годы вашего регентства?» — Чанхэ гордо отвечает: «Ничего, слава Небу!») И хотя бы под самый конец она находит в себе силы примириться с невесткой-соперницей — правда, в основном от усталости.

У самой Инсу примирения не получилось — но её невестка, королева Юн, это ещё более тяжёлый случай. Разница между ними — в десять лет (вполне по истории — это в «Король и я» Юн ровесница мужа, а тут она на девять лет его старше). Её в детстве играет Джин Джихи (принцесса из «Солнца в объятиях Луны» и так далее), а взрослую — Чон Хебин (которая в «Король и я» играла главную злодейку, а в «Чосонском стрелке» — барышню Чой). Внешне эти две актрисы тоже совсем не похожи, но одного и того же персонажа в развитии играют очень убедительно. Маленькая Сон И — живой, очень умный, очень толковый и очень недобрый ребёнок из крайне неблагополучной семьи; а потом ей подворачивается случай, её пригревает придворная дама, чтобы девочка достигла всего, чего сама эта дама достичь не смогла — и кончается всё хуже некуда для обеих.
14.jpg.30930afd046b1822552110b923d8b070.

Юн растёт...

15.jpg.de28582b3c4a1e7e5dd0460f96e0596b.
Юн Сон И очень рано выросла и поумнела — и выросши, у неё остаётся путь только к безумию, губительному для окружающих и самоубийственному для неё самой. При этом вся её риторика (в которую она порою сама верит) — о великой любви. И слушая её, начинаешь понимать, что Инсу (которая любить умеет только выдуманных ею персонажей — живых или мёртвых, с мёртвыми даже проще) — это ещё не худший вариант.

Мужа и сына Инсу (во взрослом возрасте), наоборот, играет один актёр — Пэк Сонхён (во «Владыке морей» он играл главного героя в юности, в «Великолепной политике» — злополучного принца Сохёна).
16.jpg.2bb9d99bef876997e197135fce94bc5c.
17.jpg.86418721e72558ca5bbe73b73de678cc.
Оба персонажа, пожалуй, ближе всего к «положительным» — оба хотят как лучше и стараются поступать по-человечески. И оба ломаются и предают тех, кого больше всего хотят спасти. Старшего это убивает сразу, младший потом ещё десять лет царствует (а правит за него Инсу) и даже умудряется перед смертью спасти-таки своего злосчастного и любимого сына. К сожалению, этот сын — Ёнсан-гун.

18.jpg.41dbe9ab39d8ac0820ffe6ef7a14e09b.
Ёнсан (в исполнении Джин Тэхёна) тут исключительно хорош — пожалуй, только Ёнсан в «Короле и шуте» мог бы сравниться, но в этих двух фильмах они очень разные. Если о талантах Суяна-Седжо мы в основном слышали, то Ёнсан-гун свои таланты показывает — и поэтический, и политический, и другие. Но прежде всего это тот же талант, что у Седжо — он великолепный лицедей. И при этом очень умный человек — за Суяна составляли планы его стратеги, Ёнсан разрабатывает и осуществляет свои замыслы сам, и очень умело. Он одолевает своих врагов одного за другим (и даже Инсу – хотя и не совсем так, как хотел бы) прежде всего за счёт двух вещей. Во-первых, он сам для себя определяет, что такое настоящая власть — это умение играть не по правилам. Во-вторых, он стремителен, он действует быстро и не тратит сил на колебания, и с этим неистовым темпом его противники ничего не могут поделать, они все – из более медленной эпохи.
19.jpg.a2f88253c86dbce6ff1dc19af1c86935.
Это не мешает Ёнсану быть действительно кровавым чудовищем — но при этом совсем иной породы, чем его предшественники. Безумен он или нет — трудно сказать, но если да — то он очень хорошо владеет своим безумием.

Если перейти к особам, не принадлежащим к королевской семье, то первое место среди них занимает, конечно, Хан Мёнхве — главный советник Седжо и Инсу, едва ли не самый умный персонаж в сериале и единственный, кого Инсу хотела бы видеть своим настоящим другом. Мёнхве появляется во всех сагыках про эти времена — в основном как злой гений или кровавый пёс Суяна (как в «Физиогномисте» или в «Возлюбленном принцессы») или как типовой злой министр (каков он в «Король и я», например). Здесь его играет Сон Пёнхо (список ролей которого в исторических сериалах неисчерпаем, даже перечислять не будем) — и его Мёнхве, конечно, много дурного делает, но в одном резко отличается от большинства других персонажей этой истории: ему не нужна власть для себя.
20.jpg.b0725b2a6f79169280a21c1b1035a35c.
Как стратег он, пожалуй, не уступает Самбону из «Шести летящих драконов» — но он никого не направляет волей, а только раскладывает: поступите так — будет вот то-то, поступите этак — получится это и это. Ну нет, иногда вдохновляет, конечно, — но только когда его очень об этом просят. Обаяние и харизма вообще не его оружие — «очень неприятный человек», как его характеризуют в самом начале, и он правда таков, и даже не старается нравиться. А вот кто действительно понравится ему — как Суян или Инсу — для тех он оказывается совершенно незаменимым помощником.
21.jpg.731bc11b38c663f17e3cf61917ada5eb.

Но не орудием: заставить его что-то делать невозможно. И если большинство героев этой истории чем дальше, тем становятся неприятнее, то этот человек – скорее, наоборот. И среди всех них он дальше всех от безумия.

22.jpg.3697b22eb7b094bf7618625dd3143fee.

Любопытно сравнить Мёнхве с его, так сказать, учеником и преемником — Ю Джаквоном. Если из Мёнхве вычесть всё человеческое — получится Джаквон. Его основной двигатель — «меня не ценят», причём никакие чины и должности не могут убедить Ю в обратном. И с момента своего появления он неустанно доказывает прежде всего себе: «я умнее их всех», и губит своим умом кучу народа, предаёт по цепочке всех кого можно, и уцелевает сам. Он переживёт всех, но, кажется, так и не получит чего хотел.

23.jpg.dca8f78d45837fa033a386b52d981892.

У Чан Ноксу, фаворитки Ёнсана, роль маленькая, но неожиданная. Это не просто злодейка, как обычно ей положено, и не «жертва обстоятельств» или «злодейка с золотым сердцем», как ей позволяют иногда. Это, кажется, единственный персонаж в сериале, который с начала и до конца — не боится, никого и ничего. Ни Инсу, ни Ёнсана, ни всего «этого прогнившего мира» — страх из неё уже давно вышибли, а умение радоваться (пусть иногда и жутким вещам) — нет. Интересная получилась девушка — и понятно, почему она Ёнсану приглянулась.

Мы уже говорили, что плохо сыгранных ролей в этом фильме нет, так что всех перечислять мы не осилим. Старый Яннён (старший брат Седжона) и воевода Ким Джонсо, неудачливый интриган князь Анпхён и болезненный князь Имён, сумевший пережить всех своих братьев; злосчастный маленький король Танджон и его девочка-жена, не уступающая прочим сильным женщинам в этой истории; «старая гвардия» головорезов Суяна; послушный двоюродный брат Инсу и её любящий отец, посол в Мин; череда разнообразных алкоголиков — от старого сановника, одного из создателей Хангыля, до матери королевы Юн; даже слуги в доме Суяна и Инсу — все незабываемы.
24.jpg.06ffae368d8e1798af1c5987b753ca83.

Инсу-невеста с отцом

25.jpg.01d409c268a9259dc59c1bb31500f8c5.

Наложницы

26.jpg.78227b0e670a7b7271ee076f32476967.

Танджон с его королевой

27.jpg.001eca987b9841e626552d898f11ddd5.

Старая гвардия

И отдельно — дворцовая обслуга, придворные дамы, фрейлины и евнухи, которых равно не считают за людей ни «добрые», ни «злые» короли, королевы и князья, но живые и со своими характерами, историями и интригами, не уступающими характерам и интригам знати. Кстати, именно тут — единственная пара настоящих друзей в этой истории: дама Пак и здешний вариант евнуха Чо.
28.jpg.5b3fbe1afd4bb075286ced83b4a1195a.

В 1916 году, после успеха «Шести летящих драконов», их авторы собирались продолжить свой чосонский цикл — чтобы за «Драконами» и «Деревом с глубокими корнями» последовала «Вода глубокого потока», как раз про короля Седжо и Мёнхве (последний должен был, понятным образом, оказаться тайным членом Мильбона). Но тут, признались сценаристы, возникла сложность: «Это трагедия, в которой нет положительных героев — а значит, зрителям будет некому сочувствовать… Такая дорама никогда не будет иметь успеха в Корее». В итоге они колебались до тех пор, пока про те же времена на другой студии не начали снимать «Великого принца», и им пришлось переключиться на совсем уж глубокую древность.
29.jpg.f6ef769b37808b1d0fd69b351fc6eaef.
30.jpg.6f0abff858dff08dc4d3e7e266856b43.
Конечно, тут без некоторого лукавства не обошлось — в тех же «Драконах» объём положительных героев был достигнут в основном за счёт персонажей вымышленных. Были и другие пути: «альтернативная история», как в «Великом принце», или перекраивание до неузнаваемости образов исторических лиц, как в «Король и я», где королева Юн вся такая добродетельно-безупречная… «Королева Инсу» отдельно любопытна, на наш взгляд, тем, что там не выбран ни один из этих путей: ни перекраивание событий, ни приукрашивание героев, ни введение хороших людей, которые при всей своей добродетели «не вошли в анналы». Но вот что в «Инсу» некому сочувствовать — мы бы никак не сказали. В какие-то моменты симпатичными оказываются все основные персонажи — а в какие-то все они бывают очень и очень неприятными. И неизменно остаются при этом вполне живыми.
31.jpg.9d81df717241885e0da1a3f7148062ee.

Via

Snow

1.jpg.03688079f9a4eda2c29e061d4808514b.j

Мы уже когда-то упоминали дзэнского монаха Рё:кана по прозвищу Дурачина (良寛大愚, 1758–1831). Он был знаменитым поэтом, каллиграфом, художником, языковедом и чудаком; странник и отшельник, он слыл человеком доверчивым, рассеянным, простодушным и, по мнению многих, святым.О нём сохранилось множество историй, в том числе воспоминания лично с ним знакомых людей (маленький сборник Кэра Ёсисигэ, знавшего Рё:кана в детстве и в юности, есть даже по-русски, в переводе Ю.Минаковой; почти все цитаты далее — оттуда).
Кэра Ёсисигэ запомнил Рё:кана, ко времени их знакомства уже пожилого человека, таким: «Он был похож на бессмертного отшельника из старинных преданий. Роста он был высокого, худой, черты лица были резкими, а глаза большими и красиво очерченными, как у феникса. В них светилась доброта к людям и строгость по отношению к себе. […] Обычно лицо учителя не выражало ни гнева, ни радости. Я никогда не слышал, чтобы он говорил быстро. Во время еды, или когда учитель вставал-садился, его движения были настолько медленными, что его можно было принять за дурачка».
2.jpg.a8965165ba9936871414bb86688f048c.j
Автопортрет Рё:кана

Познакомились они, когда Ёсисигэ был ещё маленьким — он описывает такой случай: «В детстве я жил какое-то время в монастыре Хотоин в Сандзё и занимался каллиграфией. Однажды там остановился и учитель. У меня была с собой игрушка хокоробаси [такой ванька-встанька из папье-маше], и я сказал: “Учитель! Нарисуйте мне портрет Сугавары Митидзанэ. Если вы этого не сделаете, хокоробаси ночью превратится в чудовище и нападёт на вас”. Учитель взглянул на хокоробаси и, похоже, очень испугался. Он нарисовал портрет Сугавары Митидзанэ, написал его титул и стихи, посвящённые ему. Портрет до сих пор хранится у нас дома. Когда я вырос, учитель сложил про этот случай стихи. Мне и сейчас стыдно.» Вообще очень много историй про то, как Рё:кан любил детей и с каким увлечением он играл с ними. За этим занятием его охотно изображают и на современных памятниках.
3.jpg.206d4d40a72af7e66a02b3eb741afa3a.j

4.jpg.db6ede90706d44f373829c6e741c1664.j

Рё:кан вёл очень скромный образ жизни и часто голодал — хотя за его каллиграфию многие готовы были отдать большие деньги, но он её не продавал: я монах, а не профессиональный каллиграф. Вообще он предпочитал «любительское и естественное» и, говорят, терпеть не мог каллиграфию профессиональных каллиграфов, стихи записных поэтов и еду, приготовленную мастерами поварского искусства. Сам он жил подаянием и иногда наводил ужас на знакомых своим неряшеством: так, всю полученную еду он складывал в горшок, который никогда не мыл, и этот горшок попал во многие рассказы о нём Кэра Ёсисигэ вспоминает: «Когда мастер жил на горе Кугами, он держал в углу очага горшочек с неочищенной соевой пастой. Мастер складывал туда остатки еды, а потом ел забродившую смесь, даже в жаркие летние дни, ещё предлагал попробовать гостям. Гости не могли есть это, а мастер ел спокойно, не обращая внимания на ужасный запах. Он пояснял: “Здесь могут быть насекомые, но когда я перекладываю еду в чашку, они, конечно, разбегаются. Поэтому никакого вреда не будет”».
С этим горшочком его тоже охотно изображают:
5.jpg.ec935501bbcc471fbdb1a061716ebf84.j6.jpg.b20b847111f846537f4bda63284de477.j

В то же время этот монах не отказывался от выпивки, пристрастился к табаку (хотя много лет даже своей трубки не имел, а просил затянуться у встречных) и «любил играть в го, но не любил проигрывать». А также был завзятым плясуном. Мясо и рыбу он иногда тоже ел, если его угощали; когда его укоряли за это, он отвечал: «Ну я ведь никогда не мешаю вшам и блохам есть меня по ночам — всё честно!»
Славился Рё:кан и рассеянностью: на всех своих вещах — плаще, соломенной шляпе, горшочке — надписывал: «Это правда моё», чтобы не перепутать. «Он часто забывал свои вещи в домах у друзей. Один человек посоветовал: “Запишите перечень того, что носите с собой и проверяйте каждый раз, когда уходите из гостей”. Мастер согласился с ним, написал список вещей и обязательно его перечитывал.» Один такой список сохранился — потому что Рё:кан забыл его в доме у друзей:
«1. Дары.
Шапка. Полотенце на шею. Бумажные салфетки. Веер. Деньги. Мячик. Камешки.
2. Личные вещи.
Соломенная шляпа. Штаны. Перчатки. Верхний шнур. Нижний шнур [для монашеского плаща — кэса]. Посох. Малая кэса.
3. Одежда.
Разная одежда. Промасленная бумага. Чаша для подаяний. Мешок.
Надо читать этот список каждый раз, когда ухожу, иначе будет плохо.»

7.jpg.32579f674472e8db4b627ee368802bde.j

Пользуясь невероятной доверчивостью Рё:кана, над монахом часто подшучивали, и он с этим мирился, хотя и не рад был обману. Кэра Ёсисигэ рассказывает: «Учителю однажды сказали: “Как приятно бывает подобрать деньги на дороге!”. Учитель тут же рассыпал свои деньги, подобрал их, но никакой особой радости не почувствовал. “Опять меня обманули”, — подумал он. Он несколько раз пробовал рассыпать деньги по-другому, наконец, закинул их далеко и потерял из виду. Тут он встревожился и изо всех сил стал везде их искать. Когда нашёл и вздохнул с облегчением, сказал: “Всё правда, меня не обманывали”». Вообще же к деньгам он был равнодушен: «Мне негде хранить большие суммы. Люди беспокоятся о том, что у них мало денег, а я — что их слишком много».
При жизни Рё:кан славился как каллиграф — и это его очень раздражало. Стихи его впервые были изданы уже посмертно, а прославились только в начале ХХ века (его очень ценил, например, Нацумэ Сосэки). А до того стихи Рё:кана часто служили основой для анекдотов. Есть трёхстишие Рё:кана:
«Вор всё унёс.
Оставил мне
Луну в окне.»

Кэра Ёсисигэ рассказывает по этому случаю применительно к своему наставнику ходовую байку про то, как вор ночью прокрался в хижину монаха, но ничего там не нашёл и попытался вытащить из-под спящего циновку-подстилку. Рё:кан не подал виду, что проснулся, и только повернулся, будто бы во сне, чтобы вору было удобней тянуть. Этот анекдот про разных персонажей рассказывают со времён античности — но показательно, что в Японии он закрепился именно за Рё:каном.
К 1920-м годам Рё:кан был уже знаменитой фигурой, про него писали книги, сравнивая с другим чудаковатым монахом — Иккю, и противопоставляя ему же. А в середине 1929 года Рё:кан впервые появляется и на сцене Кабуки: танцевальную пьесу «Рё:кан и нянька» (良寛と子守; текст написал сам Цубоути Сё:ё:, музыку — Токивадзу Модзибэй Третий и Токивадзу Мацууодаю: Третий, в главной роли — Морита Канъя Тринадцатый).
8.jpg.66ed084ea450e6f8838ca1969777fc8d.j
Из постановки чуть более поздней, но с теми же актёрами

Дело происходит в родном для Рё:кана краю Этиго, на окраине деревни возле изваяния бодхисаттвы Дзидзо:. Деревенские ребятишки играют под цветущими вишнями, среди них — девочка-нянька с ребёнком, привязанным на спине. Младенец плачет, она поёт ему колыбельную. Тут появляется Рё:кан, очень довольный: только что в гостях по соседству он поел и выпил, вишни цветут, дети бегают — чего ещё человеку надо? Ребята окружают монаха, болтают, кто-то спрашивает: «А где же твой горшок?» И правда — горшочка, который Рё:кан неизменно носит с собой, нет как нет! Монах страшно расстраивается, дети его утешают и, чтобы отвлечь от потери, предлагают сыграть в мяч. Он кидает мяч, танцует, забыв обо всём; потом Рё:кану завязывают глаза, чтобы поиграть с ним в жмурки. Но он неловок, никого не может поймать, детям это надоедает, и они разбегаются — только маленькой няньке жалко оставить доброго монаха, но ей надо отнести ребёнка домой. Рё:кан, не заметив, что он остался один, продолжает пытаться поймать кого-нибудь из детей — но вместо этого у него в охапке оказывается подошедший тем временем крестьянин, возвращающийся с поля. Рё:кан немного сконфужен, а крестьянин — ничуть; напротив, он спрашивает: «Не твой ли это горшок я нашёл, досточтимый?» И правда — это заветный горшочек Рё:кана! Монах снова счастлив, падает перед муживом на колени и проникновенно благодарит его.

В этой сценке мы видим почти полный набор из рассказов про простодушного Рё:кана — тут и горшок, и мячик (упоминаемый в списке про «не забыть!» и попавший на памятники) , и статуя Дзидзо:, и дети, и танец, и дружелюбный крестьянин… А девочка-нянька — это намёк на самый конец истории Рё:кана. Под старость он уже сильно болел, больше не мог жить отшельником и перебрался в дом одного из своих друзей и покровителей, который был рад его принять. Ухаживала за стариком молодая монахиня по имени Тайсин — похоже, Цубоути Сё:ё: имел в виду, что именно ею стала потом та девочка-нянька, так что опыт ухода за беспомощными у неё был большой. Рё:кан и Тайсин сильно сдружились в его последние четыре года жизни, обменивались стихами. Своё предсмертное стихотворение он ей и прочёл:
«Вот он крутится на лету —
То покажет скрытую сторону, то другую —
Так он и падает, осенний кленовый лист».

Via

Snow

Бабай

Я, кстати, в детстве сразу не поверил, что бабай - это кто-то страшный и нехороший. Потому что ясно же было, какие вкусные и приятные вещи эти бабаи делают на своей Бабаевской фабрике... (Из кого они их делают - это мне тогда в голову не приходило...)

Via

Snow

Кроме Каннон и Дзидзо: в «Собрании стародавних повестей» («Кондзяку моногатари-сю:») действуют и другие бодхисаттвы. Иногда они вполне взаимозаменимы, а порой трудятся каждый по своей специальности: Каннон на море, Дзидзо: в преддверии ада и т.д. Сегодня мы покажем несколько историй из того же свитка 17-го, откуда рассказы про Дзидзо:.
1.jpg.2f70e8b4f9916d34fb7fd7db2479b7d5.j

Бодхисаттва Коку:дзо: 虚空蔵菩薩, индийский Акашагарбха, Чрево Небес, в паре с Каннон обычно сопровождает Будду Сякамуни. Почитают его как подателя мудрости и в особенности успехов в учёбе. Его большим почитателем был Ку:кай, знаменитый монах начала IX века, он же прославленный каллиграф, поэт и писатель, знаток всяческих китайских наук. Во введении к книге «Три учения указывают и направляют» («Санго: сиики») он рассказывает, как в юности учился на чиновника и к почитанию Коку:дзо: обратился, прослышав, что бодхисаттва помогает развить хорошую память. В «Кондзяку» бодхисаттва тоже заботится о школяре – и предстаёт в необычном обличье.

17–33. Рассказ о том, как Коку:дзо: помог монаху с горы Хиэй обрести мудрость
В стародавние времена жил на горе Хиэй молодой монах. С тех пор как ушёл в монахи, решил он прилежно учиться, но сердце тянулось к забавам и шалостям, науку он забросил. Только «Сутру о Цветке Закона» принял и усвоил. Впрочем тяга к учёности у него осталась, он постоянно ходил на поклонение в храм Хо:рин, молился бодхисаттве Коку:дзо:. И всё равно вскоре отвлекался, не учился, остался монахом-невеждой.
Скорбя и печалясь о том, он как-то раз в девятом месяце побывал на поклонении в храме Хо:рин. Собрался уже в обратный путь, но встретил тамошних монахов, разговорился с ними и припозднился. Поспешил восвояси, но добрался только до западной половины столицы – а солнце уже село. Постучался к знакомым – а там хозяин уехал в деревню, в усадьбе кроме служанок никого нет.
Тогда монах пошёл дальше, думал наведаться в другой знакомый дом, и видит по пути усадьбу с китайскими воротами. В воротах стоит кто-то миловидный: юная девушка, на ней платья акомэ в несколько слоёв. Монах подошёл и говорит ей:
– Я с Горы, ходил молиться в Хо:рин, пока возвращался, стемнело. Не дадут ли мне приют в этом доме, всего на одну ночь?
Девица в ответ: погоди немного, я схожу, доложу и вернусь. И ушла в дом. Вскоре выходит, говорит: нет ничего проще, заходи скорее! Монах с почтением зашёл, проводили его в дальнее крыло дома, где горели огни.
Он осмотрелся – а там изящная ширма в четыре сяку [120 см], на полу красивые циновки, две или три. И вот, хорошенькая девица в платьях акомэ и в шароварах входит с подносом, а на нём угощенье. Монах всё съел, выпил сакэ, уже мыл руки – и вдруг в дальней стене отворилась дверь, за нею приподнялся занавес и раздался голос хозяйки:
— Кто к нам пожаловал?
Монах отвечает: я, мол, ходил с Горы в Хо:рин, молился в затворничестве, возвращался, а солнце село, вот и попросился переночевать. Госпожа говорит:
– Всякий раз, как отправишься молиться в Хо:рин, заходи потом сюда.
Прикрыла раздвижную дверь и удалилась вглубь дома. А дверь не закрылась полностью: мешает шест, на котором висит занавес.
Позже, глубокой ночью, монах вышел наружу, прокрался вдоль решётки ситоми к южной стороне дома и видит: там в решётке дыра. И если заглянуть в ту дыру, видно: в доме девушка, наверное, здешняя госпожа. Лежит возле невысокого светильника, глядит в тетрадь. Лет около двадцати, собою хороша, несравненная красавица! Одета в лёгкое узорное платье цвета астры-сион, лежит, а если встанет – волосы, наверно, будут до полу и ещё длиннее. При ней две свитские дамы, спят за занавесом. По другую сторону ещё девочка-служанка, тоже спит. Это, кажется, та самая, что монаху приносила еду. Всё убранство – как подобает, самое изящное! Ларчик с полками в два ряда расписан золотом, письменный прибор стоит, в курильнице тлеют благовония, пахнет приятно.

2.jpg.2d1e28b740536407d6a6f7398c828b2c.j
Эта и следующая гравюры – из издания «Стародавних повестей» XVIII в.

Монах загляделся на госпожу и позабыл обо всём. Какие же блага унаследовал я из прежних жизней, что именно тут заночевал и увидел её? – думает он и радуется, уже и понять не может, как жил на свете без этой любви. Все в доме угомонились, монах решил: она, наверно, тоже уснула, – и открыл ту дверь, что осталась приотворённой, тихонько вошёл и улёгся рядом с госпожой. А та и вправду спит, ничего не замечает.
Вблизи – благоухание несказанное! Разбужу её, скажу … – думает монах, но весь растерялся. Только молится будде. Распахнул её одежду, добрался было до нее – но тут она проснулась, говорит: кто здесь? Монах в ответ: этот я, такой то. А она ему:
– Я думала, ты достойный человек, приютила тебя. А ты такое творишь: противно!
Хотя монах и пытался подобраться ближе, она запахнула платья, не подпустила.
Он и досадует, и терзается хуже некуда. А всё же стыдится – вдруг люди услышат – силой её не принуждает. И тут она говорит:
– Не то чтоб я не хотела иметь с тобой дело. Муж мой умер прошлой весной, с тех пор многие меня добивались, но я думаю: не стану встречаться ни с кем, если человек неподходящий. Вот и вдовею. Причём я думаю: пусть бы и монах – лишь бы был человек достойный. Так что я тебя обижать не хочу. Но вот если бы ты выучил наизусть «Сутру о Цветке Закона»… Голос у тебя величавый. Если выучишь – тогда пусть люди думают, будто я прониклась почтением к сутре и принимаю тебя, чтобы послушать. Что скажешь?
Монах говорит:
– Хоть я и изучал «Сутру о Цветке Закона», наизусть ещё читать не умею.
Госпожа ему:
– А трудно выучить наизусть?
Монах в ответ:
– Почему же не выучить? Даже бездельник вроде меня, если возьмётся за ум, неужто не осилит?
Госпожа говорит:
– Скорей же возвращайся на Гору, выучи сутру – и тогда приходи! Я потихоньку устрою всё так, как ты хочешь, заодно и послушаю тебя.
Он согласился, оставил пылкие свои желания, и едва начало светать, простился и тайком ушёл. Госпожа ему собрала еды на утро, проводила.
Монах вернулся на Гору, всё вспоминает госпожу: как выглядела, как держалась – трудно забыть! Собрался с мыслями, решил: как можно скорее выучу сутру и пойду, увижусь с нею! Сразу же стал учить и за двадцать дней выучил наизусть. И пока учил, не забывал о госпоже, постоянно писал ей письма. А она всякий раз отвечала, присылала то полотняное платье, то сухой рис в мешке. А потому монах думал: она меня и вправду ждёт! И в сердце своём радовался без конца.
И вот, когда выучил сутру, он, как обычно, отправился молиться в Хо:рин. А на обратном пути, как в прошлый раз, зашёл в тот дом. И снова его угостили, вышли свитские дамы госпожи, завели беседу, и так настала ночь. Монах вымыл руки, сел читать сутру. Голос звучит весьма величаво, а всё же сердце – не чтением занято!
Время позднее, все, кажется, уже заснули. Тогда монах, как и в прошлый раз, отодвинул дверь, тихонько прокрался, никто его не заметил. Улёгся рядом с госпожой, она проснулась. Ждала меня! — думает он, очень рад, потянулся уже к ней – но она запахнула платья, не пускает и говорит:
– Я кое-что должна у тебя спросить. Выслушаешь ли? Как я и думала, ты выучил сутру. Этого довольно, и если мы сблизимся, станем неразлучны, пожалуй, перед людьми не будет стыдно. Для меня, если выбирать мужчину, быть с таким, как ты, вовсе не зазорно. А всё же сойтись с человеком, у кого ума хватает только читать сутру, – горько, пожалуй! То ли дело – если бы ты на самом деле стал таким учёным, каким кажешься! Тогда тебя станут приглашать творить обряды для важных господ, даже ко двору – и когда бы ты оттуда ходил ко мне, как было бы хорошо! Кто просто читает сутру, но дальше не продвинется, живёт затворником – это всё не то… Если ты тоже был бы рад так жить, если согласен со мной, то сделай, как я говорю: на три года затворись на горе, днём и ночью учись, стань учёным – и тогда приходи! Тогда я соглашусь. А иначе и под страхом смерти не поддамся! Пока будешь жить затворником на Горе, будем всё время переписываться. А если что-то будет тебе надобно – скажи, я пришлю.
Монах это слушает и понимает: а ведь и в самом деле! Думает: вот она это сказала, и теперь нехорошо будет взять её силой, немилосердно. И к тому же, если всем надобным она меня обеспечит – всё получится, как надо!
Обменялся с нею клятвами и ушёл спать. А когда рассвело, поел и вернулся на Гору.
С той поры он немедля приступил к учёбе, не ленился ни днём, ни ночью, думал: встречусь с нею! – и набрался решимости, словно бы волосы на голове его горели, всем сердцем и нутром отдался наукам, и так прошло два года [с небольшим?] – а он уже стал учёным. У него и от рождения ум был остёр, вот он так скоро и преуспел в ученье. А когда минуло три года, сделался уже выдающимся книжником. Выступил на придворных прениях и на тридцати чтениях, всякий раз побеждал, хвалили его без конца. Из тех, кто в возрасте ученическом уже стал учёным, он лучше всех! – говорили о нём на Горе.
И вот, прошло три года в разлуке. Пока монах жил затворником, госпожа ему часто писала, он во всём на неё полагался и жил безбедно и спокойно.
А когда минуло три года и он стал учёным, чтобы встретиться с нею, он, как и раньше, отправился на поклонение в Хо:рин. И на обратном пути под вечер подошёл к её дому. Зайду! – объявил, и как повелось, остался там. Сидя перед занавесом, стал рассказывать обо всём, что случилось за годы, пока он тут не был. А свитские дамы, похоже, ещё не знают про его уговор с госпожой, и она через них передаёт: ты, дескать, много раз тут бывал, но лично мы не беседовали, и это странно, пожалуй, так что в этот раз побеседуем лицом к лицу! Монах в сердце своём и смутился, и обрадовался, отвечает только:
– Да, я готов.
Ему говорят: проходи сюда! Он с радостью заходит, глядит – за занавесом изголовье госпожи, а по другую сторону занавеса – красивое соломенное сиденье и на нём круглая подушка. За ширмой горит светильник. Ещё одна дама, кажется, сидит в ногах у госпожи. Монах подошёл, уселся на подушку, а госпожа говорит:
– Как давно я не видела тебя! И вот, ты стал учёным!
А в голосе звучат и любовь, и почтение. Монах это слышит, и себя не помня, тела не чуя, говорит:
– Не так уж долго пришлось ждать… Я выступал на тридцати чтениях и на прениях во дворце, удостоился похвал.
Госпожа говорит:
– Это очень хорошо! Хочу расспросить тебя кое-о-чём, что случилось за эти годы. Я буду спрашивать, потому что ты теперь учитель Закона. Надо думать, не простой чтец сутры!
Так она сказала и стала задавать вопросы – о трудных, сомнительных местах в «Сутре о Цветке Закона» начиная со «Вступления». А монах на них на все по порядку отвечает. Она спрашивает о сложных вещах – а он отвечает правильно, по своему разумению или по словам старинных толкователей. Госпожа говорит:
– Ты стал замечательным учёным! Как же это тебе удалось всего за два или три года? Значит, ты весьма одарённый человек!
Она его хвалит, а он думает: хотя она и женщина, а так глубоко понимает пути Закона, невероятно! И так хорошо с ней беседовать запросто, можно будет и у неё поучиться!
Они беседовали, а когда настала глубокая ночь, монах тихонько придвинулся к занавесу, отвернул – госпожа лежит, ничего не говорит. Монах радуется, лёг рядом с нею. Она молвит:
– Ещё немного побудем вот так!
Взялись за руки, лежат, разговаривают, а монах, пока шёл с Горы в Хо:рин и обратно, устал, и едва распахнул ее платье, тут же заснул.
Просыпается и думает: хорош я, сплю, а ей и не сказал о своей любви! Открывает глаза, видит: лежит он в траве сусуки, тут и спал. Странно! — думает. Поднял голову, осмотрелся – незнакомая равнина, никого вокруг, лежит он совсем один. Растерялся, встревожился, испугался безмерно. Встал, смотрит – одежда его брошена тут же, рядом. Оделся, осмотрелся как следует – похоже, спал он в поле к востоку от Сагано. Странно, страннее некуда! Луна светит ярко, сейчас третий месяц, очень холодно. Дрожит он и ничего не понимает.
И не знает, куда теперь идти. Хо:рин отсюда недалеко, пока дойду, рассветёт – решил он, побежал, добрался до Умэдзу, перешёл реку Кацура, где вода всего-то по колено, в итоге кое-как добрался до храма Хо:рин. Вошёл в зал, рухнул на пол перед буддами и говорит: вот какое страшное и горестное дело с мной приключилось! Просит: помогите! И как лёг, так и заснул.

3.jpg.a9c294b9d4101ab28f36175768d5836d.j
Во сне из-за занавеса вышел монашек с недавно обритой головой, обличьем прекрасный, сел рядом с монахом и молвит:
– Что с тобой случилось этой ночью – не лисьи, не барсучьи или какие ещё звериные чары. Это я тебя морочил! Хоть ты и остёр умом, но увлекся забавами и шалостями, не учился, не стал книжником. И не знал, как с этим справиться, всякий раз приходил ко мне, просил: вразуми меня, сделай мудрым! Я всё думал: как же мне это устроить? А в сердце у тебя была тяга к женщинам, вот я и подумал: использую это, чтобы побудить стать мудрым! И заморочил тебя. Так что ты не бойся, скорее возвращайся к себе на Гору, продолжай изучать пути Закона и никогда не ленись!
Так он сказал, и монах проснулся.
Думает: значит, это бодхисаттва Коку:дзо:, чтобы помочь мне, много лет являлся в женском теле, морочил меня! И стыдно, и умилительно безмерно. Монах залился слезами, жалеет, горюет, а когда рассвело, вернулся на Гору и снова всем сердцем обратился к ученью. И стал поистине замечательным учёным.
И разве хитрость Коку:дзо: была глупой? Если заглянуть в «Сутру о Коку:дзо:», там сказано: «Когда приходит время умирать тому, кто полагается на меня, если от мук болезни глаза его уже не видят, уши не слышат, если молиться буддам он не будет – я стану этому человеку отцом, матерью, женой, ребёнком, неотлучно буду с ним рядом и буду побуждать его молиться».
Итак, этот монах был влюбчив, и бодхисаттва стал женщиной, чтобы побудить его к учёбе. Всё так, как сказано в сутре, и это драгоценно и трогательно! Монах сам обо всём этом правдиво рассказал, и так передают его рассказ.


Храм Хо:риндзи 法輪寺 в холмах Арасияма к западу от столицы, по преданию, был основан раньше самой столицы, в начале VIII в., когда в этих местах побывал бодхисаттва Гё:ки. Затем храм заново открыли ученики Кукая в первой половине IX в., сделав тамошним главным почитаемым бодхисаттву Коку:дзо:. Чтобы попасть из храма Хо:риндзи на гору Хиэй кратчайшим путём, герой рассказа должен пересечь всю столицу: войти в город на западной окраине и выйти на северо-восточной.
«Китайские ворота» – в виде башенки со сквозным проходом посередине и караульными помещениями по бокам. Акомэ – платья, надеваемые в несколько слоёв под верхнюю одежду. Девушка глядит в «тетрадь», то есть в книжку из листов, согнутых пополам и сложенных «гармошкой», а не склеенных в длинный свиток, как сутра. Выглядит это так, будто госпожа читает женскую повесть или перечитывает свой дневник (или перед нею рабочие учёные записи, но такое предположение куда менее вероятно). «Цвет астры-сион» – светло-лиловый, оттенка цветов растения сион 紫苑, Aster tataricus.
«Придворные прения» – ежегодный монашеский диспут при дворе в середине первого месяца. «Тридцать чтений» – чтения «Лотосовой сутры» (она же «Сутра о Цветке Закона») и двух примыкающих к ней сутр, распределённые по тридцати заседаниям.
Сусуки – мискант китайский, высокая трава с белыми метёлками, Miscanthus sinensis.
«Сутра о Коку:дзо:» – возможно, «Сутра о созерцании бодхисаттвы Чрева Пустоты» (觀虚空藏菩薩經, «Кан Коку:дзо: босацу-кё:», ТСД 13, № 409, цитируемое место – 678b).
______________
4.jpg.bf8a290008a5723be1436150ce673f08.j
Бодхисаттву Фугэна 普賢菩薩, он же Самантабхадра, почитают как защитника «Лотосовой сутры» и всех её почитателей. Он ездит на слоне, и слон – непременный его товарищ во всех историях и на изображениях. Самую знаменитую японскую историю о Фугэне – как он явился в обличье девицы в весёлом доме – мы уже пересказывали.

17–41. Рассказ о том, как Фугэн помог избежать беды монаху Дзё:ону
В стародавние времена на горе Хиэй при Западной пагоде жил монах по имени Дзё:он. Родом он был из края Микава. Еще юным покинул родной край, поднялся на гору Хиэй, стал монахом, принял заповеди, и после этого вслед за учителем принял и усвоил «Сутру о Цветке Закона», день и ночь читал её про себя и вслух и всю выучил наизусть. Читал очень быстро, за время, пока другие читают один свиток, он прочитывал два или три! А потому за день читал сутру тридцать или сорок раз. А ещё он принял и усвоил тайные правила Истинных слов, каждый день совершал обряды, не прерываясь. Все три вида его деяний были безупречны, все шесть корней не имели изъянов.
И вот, когда повзрослел, он решил: сейчас же уйду с этой горы, вернусь в родной край, затворюсь в храме, что построили мои предки, и в тишине сосредоточусь на заботах о будущем веке! Пустился в путь, и пришлось ему ехать верхом. Как-то раз выехал из деревни – а по дороге как раз ехал из своей усадьбы наместник края, человек по имени [пропуск]. И встретил Дзё:она.
Наместник увидел Дзё:она и согрешил: сам не спешился, а велел свитским стащить монаха с коня и избил его. Призвал Дзё:она к себе, стал стыдить:
– Ты кто такой?! В здешнем краю и знатные, и простые, и монахи, и миряне все должны повиноваться наместнику! А ты почему, когда я ехал навстречу, так неучтиво вёл себя?
Так он гневался, погнал Дзё:она впереди своего коня, доставил в усадьбу и бросил в конюшню, велел своим людям наказать его. А Дзё:он думал о том, как горьки плоды воздаяния за прежние дела, и от всего сердца читал «Сутру о Цветке Закона».
Той ночью наместник во сне увидел образ бодхисаттвы Фугэна верхом на белом слоне, запертого в конюшне. А другой бодхисаттва Фугэн, тоже верхом на белом слоне, излучает свет, стоит, обратившись к конюшне, где заточён первый Фугэн, и спрашивает: за что его так? Наместник это увидел и проснулся, весьма удивился, устрашился, среди ночи позвал людей и велел выпустить монаха.
Позвал монаха к себе, немедля усадил на чистое сиденье и спрашивает:
– Святой подвижник, что за обряд ты сотворил?
Дзё:он отвечает:
– Я никакого обряда не творил. Просто я с малых лет храню «Сутру о Цветке Закона», днём и ночью читаю её.
Наместник слышит это, дивится всё больше, сетует:
– Я мирянин, глуп и бестолков, потому и не распознал достойных деяний святого, причинил тебе муки и страдания. Прошу, прости мне этот грех!
И рассказал, что видел во сне. И той же ночью вверил монаху свою жизнь, пригласил его быть гостем в усадьбе, снабдил его дневной едой, приготовил новое платье, всё это преподнёс искренне. Жители края Микава прослышали о том и стали почитать монаха, кланяться ему.
Итак, если даже монах тяжко согрешит, нельзя его сурово наказывать! Так передают этот рассказ.


«Правила Истинных слов» – способы применения мантр, чудотворных заклятий. «Шесть корней» – пять чувств и ум. На самом деле наместник не должен был требовать, чтобы на дороге монах спешился и с поклоном пропустил его, а наоборот, должен был спешиться сам и пропустить монаха.
____________

5.jpg.5b13dd41ada6d46e616b7bbc335be25e.j

Индийская богиня Китидзё: 吉祥天, она же Лакшми, в японских буддийских преданиях появляется в основном как подательница богатства и удачи, порой её отождествляют с бодхисаттвой Каннон. В руке она держит жемчужину исполнения желаний.

17–47. Рассказ о том, как Икуэ-но Ёцунэ служил богине Китидзё: и стал богат
В стародавние времена в краю Этидзэн жил человек по имени Икуэ-но Ёцунэ. Был он мелким чиновником из края Кага. Поначалу дом его был беден, с пропитанием очень трудно. Он усердно служил богине Китидзё: и позже разбогател, всякого добра стало вдоволь.
Пока был беден, он [пропуск] и молился: о богиня Китидзё:, помоги мне, на тебя полагаюсь! И вот, [слуга приходит и] докладывает: у ворот весьма красивая женщина спрашивает хозяина дома! [пропуск] Кто бы это мог быть? – думает Ёцунэ, выглянул — а там и вправду прекрасная женщина [пропуск], а в руках у неё поднос с отварным рисом.
– Ты говорил, что голоден, так откушай!
И отдаёт ему поднос. Ёцунэ обрадовался, взял, сперва немного поел и сразу почуял, что сыт. И ещё дня два или три потом не чувствовал голода.
А потому он этот рис сохранил, понемногу ел, так прошло много дней. А когда рис кончился, Ёцунэ опять думает: что делать? И как в прошлый раз, стал молиться богине Китидзё:. И снова слуга ему доложил: хозяина опять спрашивают, какая-то женщина у ворот. Памятуя о прошлом, Ёцунэ обрадовался, сам не свой, вышел, глядит – это всё та же женщина. Она говорит:
– Я очень хочу помочь тебе, но на сей раз дам тебе вот такое письменное распоряжение.
И подаёт ему грамоту. Ёцунэ туда заглянул – а там написано: выдать три меры риса [54 л]. Взяв грамоту, Ёцунэ спрашивает:
– А куда мне с нею обращаться?
Женщина говорит:
– К северу отсюда за горным перевалом есть высокая гора. Если поднимешься на неё и позовёшь: Суда-суда! – тебе, должно быть, кое-кто отзовётся. Вот ему грамоту и предъяви!
Ёцунэ это выслушал, пошёл, куда она указала. Глядь – там и вправду высокая гора. Поднялся на вершину, и как велела богиня, позвал:
– Суда-суда!
И кто-то ему отозвался громким, страшным голосом. И явился: глядь – а это демон! С одним рогом во лбу, с одним глазом, одет в красное мирское платье. Явился, преклонил колени перед Ёцунэ. На вид ужаснее некуда!
Однако Ёцунэ помолился и говорит: вот грамота, выдай мне риса по ней. Демон отвечает: сделаю! Взял грамоту, посмотрел:
– Хоть расписка и на три меры, но я выдам тебе только одну!
И выдал одну меру [18 л] риса в мешке, Ёцунэ взял и вернулся домой.
Потом взял этого риса, истратил – а в мешке рис сам собою пополняется, сколько ни бери, не кончается! [Взял уже] и тысячу, и десять тысяч коку [1 коку = 180 л], а та единственная мера не истратилась. А потому Ёцунэ вскоре [стал богат, всего] вдоволь.
Меж тем, наместник края, человек по имени [пропуск], [вызвал к себе Ёцунэ и] говорит:
– У тебя есть такой мешок. Скорее продай его мне!
Как житель [того края], противиться воле наместника Ёцунэ не решился и отдал ему мешок.
Наместник взял, обрадовался, говорит: вот тебе плата! И дал Ёцунэ риса – сто раз по десять тысяч коку [180000000 л]. А дома у себя наместник точно так же взял из мешка [сколько-то] риса, потратил, а рис появляется снова, не кончается. Наместник думает: теперь я богаче всех! Но когда истратил сто раз по десять тысяч коку, мерка кончилась, больше не пополняется. Наместнику досадно, что не вышло по его воле, но делать нечего – вернул узелок Ёцунэ.
Тот взял, отнёс домой, и там, как раньше, взял риса – а рис не тратится! Появляется опять! Так Ёцунэ нажил бессчётное богатство, всякого добра у него стало вдоволь.
Замысел наместника – глупее некуда. Ёцунэ служил богине Китидзё: и получил от неё такой подарок. И ни с того ни с сего забрать его – как бы это удалось? Кто из людей всем сердцем служит буддам и богам, тот получает такие дары. Так передают этот рассказ.


Имя демона Суда-суда 修陀修陀 звучит как переиначенное санскритское, возможно, от Сударшана, «Красавец». Сто раз по десять тысяч коку – объём баснословный, годовое пропитание на 1 миллион человек.

Via

Snow

1.png.bd3f756448141b45818190f7fc92c823.p

Перечитывая (через много лет после прошлого раза — и на этот раз он мне ещё больше понравился) «Исландский колокол» Лакснесса, заметил две вещи.
Во-первых. В первой части этой вполне реалистической, чтобы не сказать натуралистической истории есть две фантастические вставки, где Йоун Хреггвидссон дерётся с великаншей-тролльчихой (скорее всего, во сне) и с мертвецом (скорее всего, в бреду). Так вот, сцена с тролльчихой явно перекликается соответствующим эпизодом из «Пряди о Ёкуле сыне Буи» (очень колоритная сказка, кстати!). И, между прочим, сага об отце Ёкуля, этом самом Буи, начинается и кончается рассказом о древнем колоколе — правда, не том, который у Лакснесса.
Во-вторых. «Исландский колокол», насколько я знаю, не экранизировался (хотя очень знаменитая театральная постановка была). В общем, не удивительно — для полнометражки там всего слишком много пришлось бы сокращать, а сериалы исландцы, кажется, снимают в основном комедийные или детективные. Но мне, конечно, сразу пришло в голову, как бы эту историю сняли корейцы. Персонажи совершенно в духе их исторических сериалов, особенно трое главных. Хреггвидссон — роль от и до для Чан Хёка, Снайфридур и Арнэус тоже вполне представимы (хотя корейцы наверняка вставили бы героини хоть один эпизод с переодеванием в мужское платье, но ей бы пошло). И продолжительность действия в два десятка лет, и вкус к пыткам и жестокостям при предельном целомудрии, и «великая мечта», не заканчивающаяся ничем хорошим, и соотношение политики и частной жизни героев, — вполне в духе сагыков. Вполне могу вообразить эту историю даже с перенесением действия в Чосон — ну, собирал бы Арнэус свои рукописи не за содержание, а за каллиграфию «покруче китайской», а священники превратились бы в учёных чиновников…

Via

Snow

1.jpg.e54a34d2b26e18bf7fc201f640a3c7c7.j

Ещё одна старая книжка — о театре. Немецкий режиссёр и театровед Карл Хагеман (1871-1945; его, кстати, очень уважал Мейерхольд) в начале ХХ века много ездил по Востоку, в основном перед самой Первой Мировой, и написал цикл очерков «Игры народов» о восточном театре, танцевальных и иных представлениях. У нас эти книжки перевели почти сразу: первый томик про Индию, второй — про Японию, третий — про Китай и Африку (арабскую и черную). Хагеман прекрасно разбирался в западном театре и к восточному тоже в основном подходил без обычного тогда предубеждения — и замечательно умел вычленять отличия того и другого. Книжку про Японию мы попробуем выложить хотя бы частично – там много знакомого, но присутствуют и вещи, о которых написано сравнительно мало.
2.jpg.6bfda50c2e87e0ca45528fedaca9f43b.j
Сразу предупреждаем: книги Хагемана снабжены иллюстрациями, но очень выборочными: картинки и фотографии рассеяны по всему тексту, но относятся, как правило, к одной главе, а не к тем местам, где вклеены в том. В Японии это в основном Кабуки – и их мы дадим подборкой подряд, а не на тех случайных местах, где они напечатаны.

Итак, сегодня — про действа Но:.
3.thumb.jpg.f4efabc5b10d6926745bef098a18

4.thumb.jpg.daea0dfe1a61ed92179b855de401

5.thumb.jpg.e3cdaa8db4c423760dd1a2cea769

6.thumb.jpg.47be43f25193c7f47961da9736e8

7.thumb.jpg.6a212ef5c732b16f9b256188508f

8.thumb.jpg.d9ba46a82d3742bace8d6eaf2af9

9.thumb.jpg.285be60cb6a9a12263c8fb14d23b

10.thumb.jpg.b3f7dde9080d4dbff7437ab8078

11.thumb.jpg.6f14311af628d3bf546e04258b2

12.thumb.jpg.01ef5918cc74963e3de92c18978

13.thumb.jpg.e720598fb6db85d84cef12ed9e6

14.thumb.jpg.a75b22e41cfc5d0237c8cc58057

15.thumb.jpg.4dd33d5e4aff450f2960cc69f2b

16.thumb.jpg.814cff30922a6a3c5114f10f6fd

17.thumb.jpg.785c4e2b9053c9994bd257fdfa6

18.thumb.jpg.c039c4ae9ce6abaff4bae09da5d

19.thumb.jpg.3f41992d89b1d3552561e4fb9f1

(Продолжение будет)

Via

Snow

1.jpg.390af68683aef3b28662ca1e2991f60c.j

(окончание. Начало тут)

Кроме детских картинок, были и более солидные жанры. В 1990-х Накадзима Киёси за пять лет проиллюстрировал всю «Повесть о Гэндзи», а в следующем десятилетии получил почётнейший заказ на росписи ширм в самом храме Киёмидзу — дед мог бы им гордиться… Хотя, наверное, удивился бы, увидев эти храмовые картины, выполненные в такой манере:
2.jpg.169f25f252fb1bf52d90375ec7d2f004.j

3.jpg.201af65a9ada63db101dcce246153700.j

4.jpg.cb91e3801bacd96c6f00505c42d5d850.j
Кстати, примерно тогда же, когда Накадзима Киёси рисовал картинки про принца Гэндзи и его многочисленных женщин, он развёлся с женою, оставив её с тремя детьми, сошёлся с другой женщиной и перебрался в Атами, подальше от прежней семьи. Говорят, сестра уже тогда стала укорять его, что он становится похожим на покойного отца. Но сказалось это позже…

5.jpg.397a678042dd95b00be70308b5724487.j

2. Рисующий ад

Вот тут-то и зайдёт речь о ещё одном постоянном работодателе Накадзимы Киёси. Сорок с лишним лет, с 1970 года, он рисовал обложки, иллюстрации и ежегодные календари для журнала «Ядерная культура», главного органа правительственного «Культурного фонда поощрения ядерной энергетики Японии» (Japan Atomic Energy Relations Organization, JAERO), посвящённого пропаганде «мирного атома», в том числе среди школьников.
6.jpg.ea4b7337af133a1f529939a079279284.j
Всего он оформил 500 номеров журнала — в обычном своём стиле с трогательными детьми в умилительной, хотя и небогатой провинции, которой предстоит расцвести под благотворным влиянием ядерной энергетики. После Фукусимской катастрофы 2011 года из журнала разочарованный художник ушёл — и следующие его картинки были посвящены именно этому бедствию. Но выдержаны они всё в той же милой манере:
7.jpg.cfcb8c89ffee452bb2f77b6e1c8545d8.j

8.thumb.jpg.dab65c0d4d27aec9a3de32db4d67

9.thumb.jpg.f89b09cb1a8971adb8bcd8da1a74

10.jpg.0e75803db4c91464fee235853ceccbee.
Но в то же время он начал работать над картинами совсем в ином стиле. Это были пять работ для киотоского храма Рокудо: Тинно:дзи (Року-сан), храма «Шести миров» буддизма. И тот из миров, который выбрал для себя Накадзима Киёси — это ад. Эти работы уже совсем не похожи на те, что несколькими годами раньше он выполнял для храма Киёмидзу.
11.jpg.a631e4df93086c40a23f9fb518999e9c.
Сам Киёси писал, что если в Киёмидзу он показывал «красоту сердца», то его адские картины (они потом вышли отдельным альбомом репродукций) «сделаны из гнева»: «Равновесие важно что для живописца, что для музыканта, что для писателя. Художник, который отказывается рисовать гнев — не уравновешен. Я долго изображал только хорошее, только желанное людям, и избегал того, что людям не понравится. Значит, как художник я жил во лжи». И то, что поворотной точкой оказалась для него Фукусима, где много лет воспевавшийся им мирный атом повернулся своей страшной стороной, он тоже сказал.
12.jpg.0eceda2dd007ca93978de873c4ae90f6.
Тогда же пришло и ещё одно раскаяние: «Мое прошлое вернулось ко мне. В этом аду я сам присутствую тут и там — вот здесь, и вот тут, и вон тот человек лезет на дерево в погоне за красавицей — это тоже я. Рисуя ад, я заставлял себя противостоять собственному прошлому. Мне нечего сказать, когда меня спрашивают о моём разводе, о том, не обрёк ли я своих детей переносить те же страдания, что сам перенёс в юности. Я могу только рисовать страдания, неизбежные страдания жизни, захлёстываемой страстями. Рисовать их искренне и от всего сердца, яростно рисовать тот ад, который даёт мне силы противостоять самому себе. Какой ещё ответ может дать художник?» .
13.jpg.0bbe2c7381361b0670ffa8bfeae514d2.
Тем не менее, увенчанному всеми лаврами Накадзиме Киёси сейчас, после Фукусимы, стало всё чаще доставаться от критиков — мол, к катастрофе привела, в частности, и лицемерная пропаганда JAERO и «Ядерной культуры». Наверное, и в этом есть своя правда. И всё же художник очень талантливый.
14.jpg.b9351f907ca3f3511f431e7f68a6f46c.

Via

Snow

1.jpg.a1b33633eff8a6a154fdde98d293abf2.j

1. Рисующий ветер
Есть хороший корейский сериал «Рисующий ветер» \ «Художник ветра», (в подлиннике — 바람의 화원, «Сад ветров»), про знаменитого художника XVIII века Ким Хондо, которому дали такое прозвище. Менее известно, что был (и до сих пор жив) японский художник с похожим прозвищем —風の画家, кадзэ-но гака, и интересной судьбой. Зовут его Накадзима Киёси (中島潔), и сегодня мы начнём рассказ о нём.
2.jpg.8378849c44177750d8123dd1abef9895.j
Родился он в 1943 году в Маньчжурии, в то время ещё японской, но когда он был ещё совсем маленьким, его семья вернулась на Кюсю, где отец работал на добыче угля. Рисовать Киёси учился у дедушки — тот расписывал потолки фонари в храмах и святилищах. С другой стороны, как раз тогда с лёгкой руки Тэдзуки Осаму вошли в моду японские комиксы-манга, которые юный Киёси очень любил (и посылал первые свои работы самому Тэдзуке Осаму, но ответа не дождался). Когда он был в старших классах школы, умерла от рака его мать, а через два месяца отец женился на другой женщине. Киёси (и его младшая сестра) сочли это предательством, он забросил учёбу, часами бродил по морскому берегу, бросая в воду бутылки с письмами покойной матери, а потом ушёл из дому, перебрался в Идзу, близ подножия Фудзи, и нанялся рабочим на тамошних горячих источниках. Рисовать, однако же, он продолжал так же охотно, как и в детстве.
В 1964 году, во время Токийской Олимпиады, он перебрался в столицу — искать лучшего заработка, тем более, что к тому времени он взялся оплачивать обучение сестры (тогда уже старшеклассницы, сидевшей без гроша). Работал в газетах и журналах, в основном как иллюстратор и карикатурист, помогал одному тогдашнему известному художнику манги, но в основном рисовал рекламу (в том числе мультипликационную). Ему удалось скопить денег, дать образование сестре, жениться; в 28 лет Накадзима Киёси на полгода отправился на учёбу в Париж. К середине 1970-х он ушёл из рекламного агентства, теперь он зарабатывал как иллюстратор детских книг и как художник-мулитипликатор. А в середине 1970-х стали появляться одна за другой его работы с «красавицами на ветру» — сперва это были лирические героини популярных песен, а потом уже песни начали сочинять под его рисунки. Вот тогда-то его и прозвали «художником ветра» — то ли критик Абэ Сусуми, то ли молодой певец Сада Масаси. И скоро дело дошло и до первой большой столичной выставки.
«Девушки на ветру» Накадзимы Киёси принадлежат к вполне традиционному жанру бидзинга, «портреты красавиц», только современных. Лицом большинство из них, говорят, похожи на его младшую сестру и жену. Названия очень часто тоже связаны с ветром — «Узоры ветра», «Изнанка ветра», «Слова на ветер», просто «Порыв ветра» или «Прохладный ветерок»… Вот они какие:
3.jpg.92f168b15d9351582b04481968f62f67.j

4.jpg.faf6053764cd2af4e484d30a6c8cbf39.j

5.jpg.52dbc0f05d780a548bbed46c61d9f80c.j

6.jpg.529b30493fbc6a159d9497dda8e5384c.j7.jpg.015b7b1d2c82d66f7d21af6f3160e44a.j

8.jpg.0de4a852f8189a53036aef35ef81776c.j

9.jpg.f552331b934c150659b25b14d3cd0ef2.j

10.jpg.d41d4ba8b9b7b99d0b8816107ac37e23.11.jpg.3d9c27d6e8bde04ea558f4f8c6343e99.

12.jpg.5371983bcff83c76b443af155619208b.

13.jpg.7205a653c712e7f9e9708489eaa4a7de.

Одновременно Накадзима Киёси продолжал иллюстрировать детские книжки, получил за них несколько международных премий, а одной из главных наград для него стало то, когда уже сильно пожилой (и вскоре умерший) Тэдзука Осаму на очередной выставке долго разглядывал его работы по одной и заключил: «Все они великолепны!» Эти картинки к детским книгам (в том числе и переводным — к сказкам Андерсена, например) все были трогательными, «кавайными», да ещё всячески поддерживали «любовь к родному краю», к той японской «глубинке», из которой выбирались в большие города те родители, которые и покупали соответствующие книжки своим детям.
14.jpg.36698cf7feebb259ca1812ac1576ac6b.15.jpg.c4e44f9411a8d3056cb3b2775b2a5565.

16.jpg.24ff948280ff480d0ec46123f954d5b2.

17.jpg.96e8b3129d8295c67c21731699a7e95f.

18.jpg.0d8eee746555f02c20a4ec368c087baa.

19.jpg.2efd7672a82df46e1e441c00c4e2d3a1.
Он и сам ссылался на воспоминания о своём кюсийском детстве — когда родители были слишком заняты на работе, а дети большую часть дня проводили на улице, предоставленные самим себе. Всё — мило, патриотично, правильно и признано. Награды и титулы сыпались на художника со всех сторон.
20.jpg.052a0875c412ac43206f53c3c8742896.
(Окончание следует)

Via

Snow

1.jpg.c40d8c78f9fc685f2ac69bf59680ba37.j
Про бодхисаттву Дзидзо:, заступника детей, путников и грешников в аду, мы уже писали. В «Собрании стародавних повестей» («Кондзяку моногатари-сю:») ему посвящён почти целый свиток, 17-й. Работа у Дзидзо: там – как у дежурного адвоката в участке или доктора в приёмном отделении: в преддверии ада он бегает среди толпы, отвечает то на одни мольбы, то на другие, хлопочет обо всех сразу и многих-таки спасает. А вообще ему нужно поспевать во все шесть миров: в ад, к голодным духам, зверям, людям, демонам и богам. Потому часто и изображают шестерых Дзидзо: — у одного в руках курильница, другой соединяет ладони, третий держит драгоценный камень, четвёртый – посох с кольцами, пятый – кувшин для цветов, а шестой – чётки.
Что до мира богов, то в «Кондзяку» именно в свитке про Дзидзо: есть несколько историй о жрецах «родных богов» ками: по разным причинам эти люди пренебрегают Законом Будды, а Дзидзо: им объясняет, что так нельзя.

17–5. Рассказ о том, как Дзидзо: подал весть во сне, и его выкопали из земли
В стародавние времена жил человек по имени Тайра-но Асон Такаёси, прежний правитель края Муцу. И был у него в усадьбе среди служилых один парень. Имя его неизвестно, а прозвали его То:дзи.
В своё время, когда Такаёси получил назначение в край Муцу [в 1028 г.], он этого парня отрядил гонцом для обмера полей, выслал его вперёд. Парень приехал на место, меряет поля и видит: из земли торчит [деревянный] образ бодхисаттвы Дзидзо:, высотой в один сяку [30 см]: наполовину ушёл в землю, а наполовину выглядывает. То:дзи его заметил, удивился, поскорее спешился и велел изваяние вытащить. А оно тяжёлое, будто камень, никак не вытащить! Тогда он созвал людей, велел всем вместе тащить – но так и не вытащили.

Тогда То:дзи думает: удивительное дело! И в сердце своём взмолился:
– Вот смотрю я на тебя, бодхисаттва Дзидзо:, а ты ведь не такой, чтоб нельзя было вытащить! Значит, раз ты не вылезаешь, наверняка неспроста. Ежели есть тому причина, непременно дай мне знак нынче ночью во сне!
И вернулся к себе. Той ночью он заснул – а во сне пригожий на вид монашек ему говорит:
– Это я засел в земле. Там в поле – развалины храма. Храм обрушился много лет назад, множество изваяний будд и бодхисаттв погребены под землёй. Но если выкопаешь все те изваяния, я тоже вылезу!
Так он объявил, и видя это, То:дзи проснулся.
И удивительно, и страшно! Наутро он собрал множество сильных мужей, они взяли заступы и лопаты, пошли на место, начали копать – и как было сказано во сне, нашли пятьдесят изваяний и откопали их. Тогда и бодхисаттва Дзидзо: вышел из земли.
То:дзи и местные жители все глядят на это с радостью и почтением, наскоро возвели там же молельню с соломенной крышей и поместили туда все изваяния будд и бодхисаттв.
Но образ Земного Чрева То:дзи чтил особенно и взял его с собой, когда вернулся в столицу. Досточтимый Дзюкю: из Рокухары был родичем То:дзи, и тот отправил изваяние к нему в келью. Досточтимый выслушал рассказ о том, откуда взялся этот Дзидзо:, умилился, почтил его, велел заново раскрасить и поместил у себя в келье. Утром и вечером кланялся ему и подносил дары.
Этот Дзидзо: и поныне пребывает в том храме. Так передают этот рассказ.

17–11. Рассказ о том, как в краю Суруга жрец Фудзи искал прибежища у Дзидзо:
В стародавние времена жил в краю Суруга жрец святилища [горы] Фудзи. Звали его Вакэ-но Мицутоки. Он и его жена вместе много лет усердно служили бодхисаттве Дзидзо:. Правда, будучи главою святилища, Мицутоки при встрече с монахами не спешивался. Таков старинный обычай тамошнего святилища.
Однажды в двадцать четвёртый день месяца Мицутоки вышел из дому, оседлал коня и поехал по дороге. Глядь – навстречу ему пешком идёт монах лет семнадцати или восемнадцати. Мицутоки, как всегда, спешиваться не стал, так, сидя в седле, и заговорил с монахом. А монах вдруг исчез, словно бы растаял. Мицутоки испугался, устрашился и вернулся домой.
А ночью Мицутоки во сне явился монашек, прекрасный обличьем, и говорит:
– Сегодня на дороге тебе встретился я, бодхисаттва Дзидзо:. Ты всецело доверяешься мне, но когда встречаешь других монахов, не слезаешь с коня. Любой монах – образ плодородного поля, где растят свой урожай все будды десяти сторон света. Кто подносит монахам дары, обретает неизмеримые заслуги. Да что говорить: моё тело тоже как у монаха! Отчего же ты презираешь монахов? Отныне никогда не разговаривай с монахами, сидя в седле!
Так он молвил, жрец увидел это и проснулся.
Потом Мицутоки, заливаясь слезами, покаялся во грехе, и едва лишь издалека видел монаха, не разбирая, высшего или низшего, сразу спешивался и кланялся ему. Так передают этот рассказ.


Судя по «Сказанию о пещере в горе Фудзи» («Фудзи-но хитоана со:си», начало XVII в.) и другим источникам, в тамошних обрядах важную роль играли подземные божества. Возможно, поэтому жрец и его жена из всех будд и бодхисаттв больше всего почитают Дзидзо:, чьё имя значит Земное Чрево.
Дальневосточный дорожный этикет требует, чтобы при встрече с вышестоящим всадник отъехал к обочине, спешился и пропустил встречного, отдавая подобающие поклоны. Так должен поступать любой мирянин при встрече с монахом, выражая почтение к общине Будды. Жрец не делает этого, видимо, потому что, даже и почитая Дзидзо:, не причисляет себя к буддистам (подобно служителям самых старых и крупных святилищ, таких как Исэ или Камо). Вообще сторониться монахов служителю богов положено потому, что монахи занимаются похоронами, то есть несут на себе скверну; однако, как видно из предыдущих рассказов, самая страшная скверна болезни почитателям Дзидзо: не страшна. О монахах здесь, как и во многих текстах буддийского канона, сказано, что каждый из них служит «урожайным полем» 福田, фукудэн, то есть уже только потому, что он монах (не важно, взрослый или молодой, мудрый или нет), даёт возможность окружающим снискать заслуги: почтить его, поднести дары и пр. Зримый образ этого сравнения – монашеский лоскутный плащ, расчерченный швами на клетки подобно рисовым полям или иероглифу «поле», 田.

17–19. Рассказ о том, как Дзидзо: помог вернуться к жизни монаху Дзё:сё: из храма Миидэра
В стародавние времена жил в храме Миидэра монах, звали его Дзё:сё:.
Когда ему было лет одиннадцать или двенадцать, он ещё не ушёл в монахи, как-то раз гулял с такими же детьми и для игры вырезал из дерева монаха. Назвал его бодхисаттвой Дзидзо: и поставил в старом храме возле жертвенника перед буддами. Он и другие дети играли: собирали цветы, какие были в то время года, подносили деревянному монаху, кланялись – а потом бросили это дело, убежали.
Потом мальчик принял постриг, ему дали имя Дзё:сё:. Вслед за наставником он изучил Закон, освоил подвижничество, в итоге полностью выучил все явные и тайные наставления, стал выдающимся человеком.
И вот, когда Дзё:сё: исполнилось тридцать, он занемог, день за днём выглядел всё хуже, чувствовал себя плохо, а потом болезнь усилилась и он умер. Тут явились вдруг двое грозных стражников, крепко схватили его, грубо потащили, приволокли в подножию чёрной горы. А в той горе большая тёмная яма. В яму Дзё:сё: и бросили.
При этом Дзё:сё: не то чтобы растерялся сердцем, дрогнул нутром – разве что слегка. Думает про себя: ну вот, я умер. А пока был жив, читал «Сутру о Цветке Закона», усердно служил Каннон и Дзидзо:. Пусть бы они в этот раз непременно мне помогли! Так он молится и падает в яму, летит вниз, ветер весьма свирепый – слепит глаза, трудно вытерпеть! Тогда монах ладонями закрыл глаза.
Так он в конце концов попал на судилище царя Эмма [судьи мёртвых]. Огляделся на четыре стороны – а там множество грешников терпят муки, рыдания их и крики подобны раскатам грома.
Тут появился монашек, прекрасный обличьем, и говорит Дзё:сё:
– Узнаёшь меня? Я тот Дзидзо:, кого ты для игры изваял, когда был мальчишкой. Хотя сердце твоё тогда ещё не пробудилось, ты просто баловался, но завязал со мною связь, и я тебя защищаю днём и ночью. Но ещё, дав обет великого милосердия, [я пребываю] в дурных пределах, где судят за добрые и злые дела, и кажется, забыл, в чём величие заслуг бодхисаттвы: очищать землю, устраивать страну будд… И вот, хоть я тебя и защищаю, но пока занят был другими делами, тебя вызвали сюда.
Дзё:сё: это услышал, преклонил колени, заливается слезами и кланяется. Монашек повёл Дзё:сё: к управе, заступился за него, и его отпустили. Дзё:сё: казалось, что он это видел, – и тут он вдруг вернулся к жизни.
С тех пор у Дзё:сё: ещё больше укрепились помыслы о просветлении, он ушёл из храма, стал странствовать по горам, всегда следовал по пути Будды и не уклонялся с него. Разве не таковы уловки, милости бодхисаттвы Дзидзо:? Играя, мальчишка изваял из дерева образ, назвал его Дзидзо:, и хотя не подносил ему даров по всем правилам – но Дзидзо: милует и так! И уж конечно, если кто от всего сердца изготовит образ или перепишет сутру, преподнесёт дары – заслуги он непременно обретёт!
Дзё:сё: рассказывал об этом, а кто слышал, те так и передают этот рассказ.


«…забыл, как величественны заслуги бодхисаттв, что очищают землю, устраивают страну будд» – отсылка к «Лотосовой сутре» (глава IV, «Вера и понимание»). Там бодхисаттвы каются перед Буддой за то, что слишком привыкли слушать его наставления и стали ленивы, накопление заслуг стало для них некой рутиной. В рассказе Дзидзо: теми же словами кается перед человеком. «Очищать страну Будды» здесь значит милосердными делами избавлять людей от страданий и заблуждений, делать земной мир всё больше подходящим для подвижничества. В сутре в покаянной речи бодхисаттв сказано также, что они слишком давно ведут себя как важные старцы и больше не «играют», не «развлекаются» 遊戲, югэ, с чудесами – «божественными проникновениями» 神通, синдзу:. Игра мальчика с куклой Дзидзо: в нашем рассказе названа 遊, асоби, и 戯, тавабурэ; эти знаки входят в понятие югэ.


17–25. Рассказ о том, как вернулся к жизни человек, который кормил мастера, изваявшего Дзидзо:
Это случилось в стародавние времена. В краю Инаба в уезде Такакуса в деревне Носака есть храм. Зовётся он храмом Кунитакадэра. Его построил прежний глава края, человек по имени [пропуск]-но Тиканэ.
Монах-распорядитель того храма однажды позвал ваятеля и по обету, что унаследовал из прошлого, велел изготовить образ бодхисаттвы Дзидзо:.
А тут жена монаха-распорядителя исчезла: другой мужчина сманил её. У распорядителя сердце не на месте: сам не свой, повсюду ищет её, хлопочет – да и забыл нечаянно, что заказал изваять бодхисаттву Дзидзо:. Ваятель с подручными уже прибыли в те места – а дарителю не до них, есть им нечего, голодают мастера.
И был там учитель Закона, помощник распорядителя. Он видит, что мастерам нечего есть, и по доброте сердца снабдил их едой, обиходил и ваятеля, и его подручных. Прошло много дней, образ уже вырезали, но ещё не расписали – и тут этот помощник вдруг заболел и умер. Жена и дети его плачут, горюют, да что поделать? Положили в гроб и так пока оставили, но не похоронили, а по утрам и вечерам подходили взглянуть на него. И вот, на шестой день около часа Овцы [от часа до трёх пополудни] гроб вдруг задвигался. Жена перепугалась, удивилась, подошла, открыла гроб, заглянула — а покойный-то ожил! Она обрадовалась, влила воды ему в рот.
И вскоре покойный сел и рассказывает жене и детям:

– Когда я умер, за мной сразу пришли двое огромных демонов: грозные, ужасные! Схватили меня, повели по широкой равнине, тащат – а навстречу монашек. Облик его прекрасен. Он объявляет демонам: эй, вы, демоны, отпустите учителя Закона! Я – говорит – бодхисаттва Дзидзо:! Двое демонов, как услышали это, преклонили колени и отпустили меня. Тогда монашек мне говорит: ты меня узнаёшь? Когда в храме Кунитака в краю Инаба ваяли мой образ, случилось так, что даритель забыл, что решил изваять меня. А ты стал кормить ваятелей и устроил так, что они все-таки изготовили мой образ. Ты его непременно раскрась и поднеси общине. Тот даритель его не доделает. Так что ты уж и заверши его! Так он молвил, указал мне дорогу, я вернулся домой – как мне казалось – и вот, ожил!

Жена и дети слушали, лили слёзы, умилялись и чтили Дзидзо: безмерно.
А потом монах истратил свои малые сбережения и расписал тот образ Дзидзо:. Тот бодхисаттва Дзидзо: помещён в храме Кунитака, он и поныне там.
Думается, клятва бодхисаттвы Дзидзо: превосходит все другие. Кто понимает это, пусть усердно молятся ему! Так передают этот рассказ.

17–26. Рассказ о том, как человек купил и отпустил черепаху, а Дзидзо: помог ему вернуться к жизни
В стародавние времена в краю Ооми в уезде Кога жил один простолюдин. Семья его была бедна, жить не на что. Его жена всё время нанималась к кому-нибудь на работу, ткала и тем зарабатывала на жизнь.
И вот, жена долго трудилась, соткала штуку хорошей ткани для себя и говорит мужу: много лет семья наша была бедна, жить не на что. И вот, я эту ткань соткала для нас. Недавно я слышала, что у залива Яхаси многие рыбаки продают улов. Так что возьми ткань, иди к тому заливу, купи рыбы и принеси домой. Обменяем рыбу на рис и прочее, возделаем в этом году поле в один или два тан [0,09–0,18 га], с него и будем кормиться.
Муж послушался жены, взял ткань, пошёл к заливу Яхаси, встретился с рыбаками, договорился, они пошли на лов – а рыбы не поймали. Попалась к ним в сети только одна крупная черепаха. Рыбаки уже собирались её убить, но тут бедняк её увидел, пожалел и говорит: обменяйте мне черепаху вот на эту ткань! Рыбаки обрадовались, взяли ткань, отдали ему черепаху. А бедняк выкупил черепаху и говорит:
– Черепахи живут долго. Каждый из живых дорожит своей жизнью. Хотя моя семья и бедна, я отдал ткань, чтобы помочь тебе выжить.
Сказал так черепахе и отпустил её в воды [озера Бива].
А сам вернулся домой с пустыми руками. Жена его ждёт, спрашивает: ну, что, купил рыбы? Муж отвечает: ткань я отдал и спас жизнь черепахе! Жена, слыша такое, в великом гневе стала мужа бранить, поносить и стыдить без конца.
После этого муж вскоре заболел и умер. Его отнесли к Золотому хребту и оставили там.
Три дня спустя он ожил. В ту пору наместник края Ига, человек по имени [пропуск], как раз ехал к месту службы. Он заметил ожившего человека, в сердце его пробудилось сострадание, он набрал воды, влил в рот бедняку, напоил – и поехал дальше. А дома жена о том прослышала, пришла и на себе отнесла мужа домой.
Потом муж жене рассказывает:

– Когда я умер, меня схватили стражники, потащили через широкую равнину к воротам управы. Там перед воротами двор, я гляжу — много людей, все связанные. Я про себя испугался, устрашился безмерно.
Тут появляется пригожий монашек и говорит: я бодхисаттва Дзидзо:. Этому человеку я обязан за благодеяния. Чтобы принести пользу всем живым, я у берегов края Ооми явился в теле большой черепахи. Рыбаки меня поймали, готовы были убить, но этот человек проникся состраданием, выкупил черепаху, спас ей жизнь и выпустил в озеро. А потому скорее освободите, отпустите его! Стражники это выслушали и отпустили меня.
А потом монашек мне говорит: скорее возвращайся в родной край, усердно взращивай корни блага, а от дурных дел отвратись! Указал мне дорогу, я двинулся в обратный путь, гляжу – а там девушку лет двадцати, красавицу, связали и ведут двое демонов: один впереди, другой позади.
Я её увидел и спрашиваю: ты кто? Она плачет, отвечает: я дочь главного жреца из уезда Мунаката, что в краю Тикудзэн. Вдруг разлучилась с отцом и матерью, одна попала на Тёмную дорогу, демоны повели меня! Я это слышу, стало мне её жалко, я окликнул того монашка и говорю: я-то прожил уже больше половины людского срока, мне не так много осталось. А эта девушка ещё юная, у неё многое впереди. Так что сменяй меня на неё, а её освободи! Монашек это выслушал и молвит: сердце у тебя – самое сострадательное! Чтобы ценою собственной жизни помочь другому – такое встречается редко. Так что я освобожу вас обоих! И заступился за нас перед демонами, и нас обоих отпустили. Девушка плачет, радуется, обратилась ко мне и дала крепкую клятву, на том мы и расстались, она ушла.

Так он рассказал.
А потом прошло время, бедняк думает: проведаю ту девушку, кого видел на Тёмной дороге! И отправился в Тикудзэн. И как указала она на Тёмной дороге, пришёл в уезд Мунаката, что в краю Тикудзэн, к дому главного жреца, расспросил – и точно, у жреца дочь, юная годами. Люди рассказывают: она тяжело болела, умерла было, но дня через два или три ожила. Бедняк это слышит и просит ей пересказать, что было на Тёмной дороге. Девица выслушала, вышла из дому растерянная. Бедняк на неё глядит – а она в точности такая же, какой он её видел на Тёмной дороге! Оба заливаются слезами, плачут, жалеют друг друга, говорят о том, что было на Тёмной дороге.
А потом снова дали друг другу клятву, и бедняк вернулся восвояси. У обоих пробудились помыслы о Пути, и стали они служить бодхисаттве Дзидзо:. Так передают этот рассказ.

В Мунаката находится знаменитое святилище, где почитают трёх богинь, покровительниц морского промысла и мореплавания. Возможно, вызволив черепаху, герой рассказа завязал связь не только с Дзидзо:, но и с водными божествами, почему и смог встретить на «Тёмной дороге» дочь их служителя. «Клятва», вероятно, состоит в том, чтобы встретиться снова.


2.jpg.647ce25509b5f40e64e8941e5ebe56c3.j
Тут Дзидзо: в виде покровительствуемых им детей…

Via

Snow

1.jpg.767a27c177eede377216cbf0bf784903.j

На Новый год, открывая сезон, в театре Кабуки было принято (да и по сей день принято) ставить пьесы о знаменитых мстителях братьях Сога, героях всеми любимой (и правда очень хорошей) повести, живших в конце XII века. Их накопилось множество — некоторые считают, что, например, в XVIII веке братьям Сога была посвящена добрая половина кабукинских пьес. Многие из них — очень похожи между собою или просто являются обработкой старых пьес; но зрителям требовалось разнообразие. Достигали этого разными средствами. Иногда сочиняли «продолжение» — про детей знаменитых мстителей. Иногда описывали эпизоды, «не вошедшие в канон» или обойдённые в «Повести о братьях Сога» вниманием — такова, например, имевшая бешеный успех история Сукэроку, где действует переодетый Сога Горо:, причём действие происходит во вполне современном весёлом квартале города Эдо, лишь для вида замаскированном под старинную Камакуру. А иногда в привычный сюжет вставлялись куски, вообще с основным сюжетом связанные только условно — сами же братья там могут вообще не появляться. Одну такую историю мы сегодня и перескажем.
Написал её Сакурада Дзисукэ Первый в 1783 году на основе коротенького танцевального номера из новогодней пьесы «Цветы Эдо, или Тройной танец братьев Сога » (江戸花三舛曾我, «Эдо-но хана мимасу Сога»). Через сорок с лишним лет эти сцены включили в очередную, даже более успешную новогоднюю постановку («Пересуды в саду в лучшую пору цветения вишни»), а потом начали ставить уже отдельно; при Мэйдзи за пьесой закрепилось название «Самопожертвование Осюн» (替りお俊, «Мигавари Осюн»).
Мы уже говорили о том, что такое «мигавари», причём сразу в двух значениях. В буддийских «преданиях о подмене тела» (身代伝説, мигавари дэнсэцу) это постоянный мотив — когда человеку грозит опасность или гибель, а будда, бодхисаттва или иной чудесный спаситель — точнее, его изваяние — принимает все раны и весь ущерб на себя. Одна из самых ранних пьес кукольного театра, а потом Кабуки — «Будда Амида с рассечённой грудью» — излагает как раз такую легенду. Но чаще в Кабуки «мигавари» уже не связывается с религией — это рассказы о том, как преданный (или благодарный) подданный пожертвовал за господина (или за дитя господина) собою или собственным ребёнком. Пьес на эту тему множество, некоторые мы пересказывали раньше. В нашем названии «мигавари» — как раз во втором значении.
А кто такая Осюн? Главная героиня нашей пьесы, вообще-то до того никак не связанная с братьями Сога и их временем. История несчастной любви девушки из весёлого квартала по имени Осюн и торговца Дэмбэя, заканчивающаяся их парным самоубийством, — тоже основана на действительном случае, только произошёл он в Киото через пять с лишним сотен лет после гибели братьев Сога. А на сцену попал ещё через восемьдесят — как раз когда сочинял свою пьесу Сакурада Дзисукэ. Это — частый в Кабуки приём «скрещения миров», когда в одну пьесу старались уместить мотивы и персонажей из разных популярных театральных сюжетов — даже плохо сочетаемые, зато любимые и узнаваемые зрителями. Большим мастером по этой части (уже в следующем после Сакурады Дзисукэ поколении) был Цуруя Намбоку, главный кабукинский «мастер ужасов». Кстати, самая знаменитая его пьеса-ужастик, «Страшная история о семье Ёцуя», тоже вставлена в одну из очередных обработок «Сокровищницы вассальной верности»…
Итак, что же происходит с Осюн и Дэмбэем «во времена братьев Сога»?
Осюн — красивая и добрая девушка из весёлого квартала (эдоского, вопреки всякой историчности), уже довольно известная гейша, у неё есть собственный домик, где она принимает не посетителей «по работе», а личных подруг и друзей. Сейчас её самой нет дома — в баню пошла, — а приятели её там репетируют к скорому празднику в местном святилище, поют и играют среди горшков и корзин с цветами. Тут появляется незваный гость — некто Умино Хэйдзи, доверенный воин рода Минамото и лично сёгуна Минамото-но Ёритомо. По его словам, где-то здесь скрывается беглая княжна Соно:-но-маэ, и за её поимку Хэйдзи обещает щедрую награду. Дело в том, что к княжне посватался (заочно, как положено, — он никогда её не видел) Нориёри, родной брат Ёритомо, а она его предложение отвергла, желая сохранить верность своему жениху Цунэваке, юноше из недавно разгромленного рода Тайра. Сама барышня даже не знает, жив ли её жених, но изменять ему с победителем не собирается. Ёритомо, узнав об этом, пришёл в ярость и объявил беглянку в розыск по всей стране. Приятели Осюн, несмотря на все посулы, не рвутся сотрудничать с сёгунским посланцем и потихоньку расходятся, успев по дороге предупредить о происходящем саму Осюн, которая как раз возвращается домой.
Осюн очень встревожена, и не мудрено. Она сама живёт под чужим именем, а на самом деле — не кто иная как Хитомару, дочь знаменитого воеводы Тайра-но Кагэкиё (о них обоих есть замечательное действо Но:, мы его пересказывали вот тут). Сам Кагэкиё уже умер; а дочь его в юности служила при дворе доброй девочке, той самой княжне Соно:-но-маэ. Теперь она очень переживает за свою злосчастную бывшую госпожу и хочет помочь её воссоединиться с Цунэвакой (Осюн-то знает, что тот жив!)
И тут прошлое героини сталкивается с её настоящим. Сейчас она сама любит (с полной взаимностью) воина по имени Дэмбэй, который служит, увы, даже не просто Минамото, а именно оскорблённому отвергнутому Нориёри. И ему господин велел разыскать дерзкую княжну и обезглавить её! Сам Дэмбэй (который выполняет своё поручение, притворившись купцом, что, однако, не обмануло Осюн), впрочем, не подозревает о происхождении Осюн — для него это просто девушка из весёлого дома, которую он любит и хочет при первой возможности выкупить у сводника. Осюн не желает ставить милого в такое нелепое положение — она опасается, что если её разоблачат, то и ему не поздоровится. Так что ещё накануне она устроила ему скандал, заявила о разрыве навсегда, о том, что полюбила другого, и выставила прочь. Но она знает, что Дэмбэй на самом деле её любит — и подозревает, что, в отличие от Нориёри, для него обида не окажется сильнее любви.
Она права — Дэмбэй не может поверить в то, что их отношения так по-дурацки прервались и сейчас прокрадывается в дом возлюбленной — переодетый и скрыв лицо под носатой маской демона тэнгу. Он терзается — может, это всё неправда, ничего не кончено? Или Осюн действительно ему изменила — и тогда честь требует от него зарубить её на месте? Так что он пытается с нею объясниться. «Прежде чем я отвечу, ответь мне сам, — говорит женщина. — Наш общий приятель, борец сумо Сирафудзи Гэнта, сказал мне, что ты на самом деле — никакой не торговец, а воин на службе Минамото и охотишься за головой княжны Соно:-но-маэ. Это так?» Дэмбэю неловко: «Да, так. Прости, что я столько врал тебе раньше. Но, понимаешь ли, моё задание — тайное, я не должен был спугнуть эту княжну… Впрочем, если уж даже Гэнта знает, кто я такой на самом деле, — это, наверное, провал…»
Осюн отворачивается и глухо произносит: «Тогда знаешь что — просто уходи. Уходи сейчас же!» Дэмбэй разочарован и зол: «Так кто же этот другой, которого ты нашла себе взамен меня? Уж не Умино ли Хэйдзи? Ему-то скрываться не надо, он бродит по кварталу во всём самурайском блеске! А я-то тебе ещё шёлковый наряд подарил!»— «Не надо мне твоего наряда, — кричит в ответ Осюн, которой самой тяжело даётся это представление, — вот, если хочешь, сейчас у тебя на глазах его в куски разорву!» Она распахивает платяной шкаф — и видит, что в нём, прижавшись к стенке, стоит княжна Соно:-но-маэ. Та сама разыскала свою бывшую подругу и спряталась, чтобы дождаться Хитомару и попросить у неё помощи — но сперва явились музыканты, потом Хэйдзи, потом Дэмбэй, а она так и сидит в шкафу! Осюн поспешно захлопывает дверцу и говорит Дэмбэю: «Так или иначе, не важно, кто встал между нами. Всё кончено. Хочешь, напиши письмо, что ты отказываешься меня выкупать из весёлого дома из-за моего дурного поведения — пожалуйста! Хочешь — убей на месте! В любом случае, давай всё закончим здесь и сейчас!»
Дэмбэй, однако, успел бросить взгляд в шкаф и заметить беглую княжну, так что для него многое проясняется. Однако ему жаль Осюн — что бы ни связывало ту с княжною, ничего доброго это не сулит… Так что он решает подыграть ей, пишет и вручает ей письмо, где подтверждает разрыв, и с тяжёлым сердцем уходит. Теперь надо сделать всё, чтобы о пособничестве беглянке не узнал свирепый Хэйдзи и не расправился с Осюн…
Осюн, наконец, может выпустить свою бывшую госпожу из шкафа (заодно и дарёное платье выпадает). Они плачут в объятиях друг у друга, и старшая подруга заверяет княжну, что попытается любой ценой спасти её и помочь добраться до Цунэваки — «он ведь жив!» Но тут на пороге слышатся чьи-то шаги, Соно:-но-маэ поспешно прячется обратно, а Осюн идёт открывать — не Дэмбэй ли вернулся? Нет, это борец Сирафудзи Гэнта.
2.jpg.494d7e82b42db4fb36293e3b7f98e029.j
В постановке "пересудов в саду..." 1825 года роль Гэнты исполнял знаменитый Итикава Дандзю:ро: Седьмой, он и попал на большинство гравюр к этой истории…

Осюн бросает опасливый взгляд в сторону шкафа — Гэнта улыбается: «За княжну боишься? Да я ж её сам к тебе проводил и присоветовал так спрятаться!» Осюн благодарит его и предлагает станцевать для друга; сумоист не готов отказаться. Танец очень завлекательный и соблазнительный (хотя, конечно, ничего непристойного — в Кабуки не положено!) Осюн объясняется ему в любви — притворно, но она опасается, что Дэмбэй где-то прячется и подслушивает их, уж лучше пусть он считает, что она изменила ему с Гэнтой, чем с этим жутким палачом Хэйдзи! «С Дэмбэем я порвала, вот письмо, если не веришь — я прямо ему сказала, что или он меня оставит, или лучше я умру!» Гэнта смотрит на неё со странным выражением: «Ну, лучше так лучше». Он выхватывает меч и обрушивает его на Осюн. Женщина падает, задевает горящий светильник, и тот гаснет. В темноте слышится возня и зловещие непонятные звуки.
3.jpg.a01971367dbb17e6a6f4d68794d46e01.j
На гравюре Тоёкуни Третьего Гэнта хватает Осюн и сейчас зарубит, а Дэмбэй — уже здесь, за перегородкой, но вмешаться не успеет…

Тут в дом врывается Дэмбэй с фонарём — он почуял что-то неладное. С ужасом он видит окровавленное тело на полу — и Гэнту, который протягивает ему корзинку для цветов, стоявшую на сцене с самого начала. «Вот голова княжны, которую ты разыскиваешь — доставь её в ставку и получи награду». Дэмбэй заглядывает в корзину — и видит там отрубленную голову своей возлюбленной. Он обменивается долгими взглядами с сумоистом. «То есть она всё же решила пожертвовать собою вместо этой девушки?» — словно спрашивает он. «Да, — кивает Гэнта, — она погибла, чтобы выиграть время для княжны. Ты ведь не подведёшь её?» Дэмбэй печально гладит волосы Осюн: «Да, это голова Соно:-но-маэ. Я отвезу её господину Нориёри и доложу, что его приказ выполнен».
Тут с треском опрокидывается ширма в глубине комнаты (или, в других постановках, распахивается задняя дверь) — и перед ними появляется Умино Хэйдзи. Тут-то зрители и могут вспомнить, что они не обратили внимания, куда делся сыщик, пока суетились со своими инструментами и нарядами музыканты и танцоры из первой сцены. А Хэйдзи всё это время сидел в засаде и всё слышал, если и не всё видел. «Так вот оно что, — восклицает он. — ну ладно, борец, ну ладно — весёлая девица! Но и ты, Дэмбэй, принял участие в этом заговоре? То-то порадуется князь Нориёри, узнав, что ты помогаешь беглянке, оскорбившей его, и её женишку из проклятых Тайра! Да и сама эта Осюн, похоже, была вовсе не так проста!» Со зловещим хохотом он шагает к шкафу — и падает, сражённый мечом Дэмбэя. А тот заворачивает корзинку с головой в подаренный им когда-то покойной наряд и оправляется в путь — обманывать собственного господина. А Гэнта, тяжело вздохнув, отодвигает труп сыщика и идёт к шкафу — выпустить княжну и помочь ей в поисках жениха…

А при чём тут братья Сога? А они как раз в это время готовятся к своей славной мести. Для Кабуки такое нормально…

Via

Snow

1.jpg.8f11cc589304a62cbb1bb51b7310156f.j

Во множестве корейских исторических сериалов играют в карты тучжон — скажем, в «Лице короля», «Королевском куше» (он же «Джекпот»), «Ильчжиме» и так далее. Карты такие узкие, где-то чуть больше пяди длиной и чуть меньше двух пальцев шириной, из проклеенной бумаги или кожи, без картинок, а только с письменными знаками, на рубашке нарисовано перо. Мне стало любопытно, что это за игра, когда и откуда взялась.
2.jpg.a77a478438585b604e1b04e41a623ac6.j
Вот такие — слева старинная колода, справа — современная.

Как выяснилось, годятся эти карты для нескольких игр, но самая распространённая, в общем, хорошо знакома и на Западе — по крайней мере, очень похожие на неё игры, только колода другая. Это — макао и его варианты: баккара, шмен-де-фер, наша «железка» и т.п.; более отдалённые родичи — игры в «очко», «блэкджек» и им подобные. Только вместо двойной европейской колоды используется вот эта: восемь мастей по десять карт, от единицы до девятки в каждой масти да ещё у каждой масти «предводитель» вроде козыря: у масти «люди» это «король», у масти «вороны» — «феникс», у «рыб» — дракон, у «оленей» — «тигр», у «звёзд» — «Полярная звезда» и так далее. Постепенно игра упрощалась: колоды становились в полтора-два раза меньше, очковые карты сделались взаимозаменяемы и их масти уже не учитывались (кроме «предводителей»)… В общем, игра крайне незамысловатая. Называлась она «капо» («габо») — то есть просто «девятка», по выигрышной комбинации. Японский извод этих карт — кабуфуда 株札
3.jpg.829b58d97286a9f997e18f8eeb2b03db.j
Современная колода для кабуфуда

А вот насчёт происхождения игры спорят. Чаще всего тучжон возводят к более сложным китайским карточным играм вроде мадяо, она же «бумажные тигры». Придумали её примерно одновременно с европейскими картами, веке в четырнадцатом — или, может быть, чуть раньше. Тучжон, однако, гораздо проще.
4.jpg.6e2e059c10fbb634640b1e2a075cacc3.j
Китайская колода

Но есть и иные, менее вероятные версии: одни возводят карты тучжон к древнему «гаданию на стрелах», другие, наоборот, — к европейским карточным играм, пришедшим через Китай из того самого Макао. Но все сходятся на том, что появились эта колода и игра в Корее в XVII веке, причём не раньше середины его. То есть в «Лице короля», скажем, это несомненный анахронизм, в «Ильчжиме» —допустимый, а «Королевском куше» для этого увлечения самое время… По распространённой легенде, известен даже изобретатель тучжона — и он в дорамах тоже появляется (хотя и не в этом качестве). Это Чан Хён, дядя фаворитки, а потом недолговечной королевы Чан Ок Чон. Якобы, попав в тюрьму, он упростил замысловатую китайскую игру до камерных условий и увлёк ею товарищей по заключению и тюремщиков. Сам Чан Хён там и умер, а игра вышла на свободу и широко распространилась — вскоре её пришлось запрещать, но тщетно…

5.jpg.8366d54b5a90b5f8dbaca687ffa6ef26.j

В сериале «Чан Ок Чон, или Жизнь ради любви» это персонаж незабываемый…

А это — просто по смежности: вполне европейского типа корейская колода «Мирное царствование» (플레잉 카드 ‘태평성대’다) на чосонские темы. Нарядная!
6.jpg.e5c453ffbff7b27e327045648610cd2c.j

7.jpg.649312aebaa091de495ad1b46ca1c6db.j

И ещё одна колода. Под видом простого садэбу в белом халате может скрываться кто угодно!
8.jpg.98a7f49b8ec3a3d6fe735f024b76daaf.j

Via

Snow

(Окончание. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.0d6c02b123193fa6cd09117548a35fa9.j
«После шелковых магазинов, посетили мы Кванкуба — постоянную выставку специально киотских изделий, которая в то же время служит и базаром, где все эти articles de Kyoto покупаются по цене самой сходной. Вход бесплатный. Кванкуба находится среди прекрасного городского сада, полного разных лавочек и яток, мелких ресторанчиков и чайных домов, беспритязательно ютящихся под сенью роскошно разросшихся японских кленов, гигантских криптомерий, камфарных, перечных и иных старорослых деревьев весьма значительной высоты и почтенного объема. С утра уже народу здесь пропасть; повсюду самое оживленное и веселое движение. Много красивых женщин, еще более прелестных детей. Все это снует по выставке и по аллеям сада, закусывает, пьет чай и с детски простодушным удовольствием любопытно рассматривает выставленные предметы, или толпится пред ходячими диорамами, фокусниками и рассказчиками народных сказок.
Выставка сгруппирована по отделам и помещается в нескольких деревянных бараках, соединенных проходными коридорами и галереями с главным павильоном. Я уже описывал подобные учреждения, говоря о Кванкуба в Тоокио и Киосинкване в Кообе; поэтому нет надобности повторять знакомое. […] Следует еще отметить, что в деревянных и лаковых изделиях киотские мастера, по традиции, избегают резких контуров и остроугольных форм, стараясь всегда их срезывать или округлять. Мне кажется, что во всех этих особенностях, за исключением последней, сказывается традиционное влияние Китая, от которого древний Ниппон воспринял первые плоды своей "заморской" цивилизации; что же до стремления к округленности углов и конечностей, то тут, вероятнее всего, является не менее древнее влияние Кореи. На эту мысль меня наводит то обстоятельство, что на домашней утвари корейцев, на их постройках, плетнях и вообще на всех изделиях — насколько я успел познакомиться с ними в корейских поселениях нашего Южно-Уссурийского края — замечается то же самое избегание не только остроугольных форм, но даже прямых углов и стремление всегда как можно более сгладить и округлить их.
Следует еще сказать несколько слов о киотских инкрустированных бронзах. Эти металлические инкрустации отличаются совершенно оригинальными цветами, эффект которых необычайно усиливается на темном оксидированном фоне. Тут все дело в уменьи мастеров составлять различные сплавы, посредством прибавки к металлу большего или меньшого количества другого приплава. Так, например, сплав в известной пропорции меди и антимония получает превосходный фиолетовый цвет; затем специально японский металл шаку-до, весьма искусно приготовленный из меди, серебра, золота, свинца, железа и мышьяка имеет розово-пурпурный оттенок, а другой металл шибу-еши, при общем его серебристо-сером оттенке, отсвечивает всеми цветами радуги. Кажется, можно смело сказать, что японские бронзовые мастера — единственные в свете знатоки оттенков металлов в металлических сплавах при различной толщине последних. Они этим пользуются для вкрапления в сосуды и вазы инкрустаций и для приготовления очень редких и красивых рисунков на металлических зеркалах, где каждый цветок и листик, или каждая часть костюма изображенного лица отливает тем или другим оттенком, смотря по тому, какой металл и какой толщины был употреблен на изображение.
[…] Япония стремится отпускать в Европу и Америку своих произведений как можно больше, а брать от этих стран как можно меньше, и это вполне похвально. Привыкнув находить в своей стране все предметы, необходимые для собственного потребления, японцы спрашивают у иностранных производителей только то, чего нельзя найти у себя дома; теперь же, не только в местах, открытых для иностранной торговли, но и внутри страны, как слышно, заведены и уже действуют бумаго- и шерстопрядильные мануфактуры на европейский лад, с паровыми машинами, ситцевые и суконные фабрики, образцы произведений коих уже находятся в постоянных столичных и провинциальных выставках. Мы видели в киотской Кванкуба несгораемые шкафы, стенные и карманные часы, стеариновые свечи, мыло, духи, папиросы, сигары, стеклянные изделия и хрусталь, стальные и ножевые изделия, двустволки и револьверы, даже так называемые "шведские" безопасные спички, вышедшие непосредственно из местных мастерских и сработанные исключительно японскими руками. И японцы не только не скрывают, но напротив, с гордостью заявляют, что все это делается ими для того, чтобы освободить свое отечество от коммерческого гнета Англии и вообще сделаться независимыми в торговом, как и во всех других отношениях, от Европы. Дай Бог! Не могу не пожелать им от всей души полного успеха в этом направлении, как не могу не желать его и для России... Недаром японцы говорят, что "будущность народа заключается в нем самом, как орел в скорлупе своего-де яйца". Мысль верная и красиво выраженная.
На выставке я приобрел несколько фарфоровых и костяных фигурок для своей коллекции ницков, да несколько деревянных вееров и женских зонтиков, разрисованных акварелью по шелковой материи, для подарка петербургским родным и знакомым, а также купил мимоходом маленький сборник стихотворений, из которых привожу некоторые на выдержку, в подлиннике, транскиптируя его русскими буквами и сопровождая подстрочным переводом, чтобы дать читателю некоторое понятие о японской поэзии. Чаще всего небольшие японские стихотворения носят характер или пословицы, или каламбура, заключающегося в игре слов и понятий, вследствие чего многие из них почти не поддаются переводу, или же утрачивают в нем весь свой букет, так как главное достоинство их состоит в строго определенном количестве слогов и в блеске щегольской отделки изящного языка. Тем не менее, сделаем маленькую попытку. Вот, например, стихотворение поэта Кино-Цураюки, принадлежащего блестящему периоду древней литературы:

Хито ва изо
Кокоромо ширазу
Хонозо мукашино
Кани нивой керу.


Это значит: "Когда, после долгого отсутствия, ты посетишь место своей родины, ты ощутишь там тот же самый запах цветов, который был знаком тебе еще в детстве, — лишь сердца земляков твоих не изменятся".
Должен заметить, что перевод мой не совсем буквален; но это потому, что для надлежащей передачи и пояснения сжатых выражений подлинника, русский язык требует гораздо большего количества слов.
Следующее стихотворение принадлежит знаменитой поэтессе Ононо-Комач, фрейлине киотского двора, о которой я уже упоминал однажды […]. Вот оно:

Хана но иро ва
Уцурии ни кери на
Итазура ни
Вагами йо ни хуру
Нагаме сеси мани!


"Если уж и цветы изменяются в продолжении своего цветения, то что же удивляться на себя и мне, любующейся ими!"
Следует заметить, что японские стихотворцы в своих произведениях чаще всего говорят о цветах, луне и снеге. Имя Ононо-Комач и до сих пор служит синонимом женской красоты и даровитости. Не смотря однако на свою необыкновенную красоту, она всю жизнь осталась девственницей. Существует легенда, будто один молодой повеса, даймио, влюбившийся в нее до безумия, долго добивался ее взаимности. Не веря его любви и считая ее в данном случае, не более как настойчивым побуждением фатовского тщеславия, Ононо-Комач сказала ему наконец, что согласна отдать свое сердце, если только он докажет постоянство и серьезность своего чувства на каком-нибудь испытании, которое представило бы значительные неудобства и затруднения для молодого человека, изнеженного воспитанием и образом жизни. В надежде, что не выдержав заданного искуса, даймио оставит свои домогательства, она назначила ему являться под ее окно в продолжение ста ночей сряду, оставаясь каждый раз на этом посту до рассвета. Даймио принял ее вызов, но так как время клонилось к зиме, то суровая красавица была уверена, что он не выдержит и одной ночи. Случилось однако же иначе. Девяносто восемь ночей отстоял молодой человек неотступно на указанном ему месте, и Ононо-Комач начала наконец убеждаться, что он действительно ее любит. На девяносто девятую ночь установился сильный мороз, сопровождавшийся жестокою вьюгой. Тем не менее, влюбленный даймио явился в урочное время на свой пост и в течение нескольких часов стоически переносил непогоду. Девушка наконец над ним сжалилась и чувствуя, что собственное ее сердце уже побеждено любовью, решилась прекратить в эту же ночь суровое испытание. Было за полночь, когда она отодвинула ставню своего окна и нежно позвала к себе будущего мужа. Тот не отвечал ни слова. Она повторила свой призыв, говоря, что довольно уже терпеть и ждать, что теперь она верит его любви и сама его любит и зовет согреться в своих объятиях. Опять никакого ответа,— верный своему слову даймио сидит неподвижно, подперев голову руками. Думая, что он заснул, она поспешно зажгла фонарь и вышла к нему на двор, чтобы разбудить и обрадовать его счастливым концом испытания. Она зовет его, она дотрагивается до его плеча, толкает его,— даймио падает навзничь. Девушка подносит фонарь к его лицу и с ужасом убеждается, что перед нею труп. Бедняга замерз от сильной стужи. Это так подействовало на Ононо-Комач, что она решилась никому не принадлежать более в своей жизни, а вскоре за тем целый ряд интриг и клевет заставил ее удалиться навсегда из придворной сферы.
Вот три образчика народных песен:

Иро ке наи тоте
Куни сену моно йо,
Мияре бара ни мо
Ханара саку
.
"Не унывай, что не встречаешь пока сочувствия в любимом человеке; взгляни, на стебле, полном шипов, все же расцветают розы".

Кои сезуба Тама но саказуки
Сокото Наку
Моно но аварева
Йомо сираджи.

"Не будь любви, не видели бы мы дна взаимной наши, полной сладкой отравы".

Оки но тайсен
Икари де томеро,
Томете томарану
Кои но мичи.

"И среди буйных волн можно остановить корабль, бросив якорь;— нет средств остановить течение страстной любви".

* * *
После легкого завтрака в нашей гостинице "Мару-Яма", мы поспешили на железную дорогу, чтобы отправиться в город Оцу, расположенный внутри страны, в самом сердце Ниппона, на берегу классического японского озера Бивы, которое неоднократно было воспеваемо и лирическими, и эпическими поэтами, как за красоту своего местоположения, так и потому, что берега и окрестности его полны великих исторических воспоминаний.
От Киото до Оцу около восьми английских миль, и на этом небольшом расстоянии железнодорожный поезд делает пять промежуточных остановок. Первая станция — Инари, в киотском предместьи того же имени, где находится храм, посвященный гению-покровителю рисоводства, о котором упомянуто выше. Вторая станция — Амасина, большое местечко, лежащее почти на перевале той горной цепи, что отделяет киотскую долину от котловины озера Бивы. На пути между Ямасиной и третьей станцией Отоми, влево от дороги, среди чрезвычайно живописной местности, приютилась под горою прелестная деревенька Обра. Весь склон горы над нею, сверху до низу, как бы покрыт всплошную одним ковром розового цвета.— Это все кусты дикой азалии, которая в настоящее время цветет, и цветов на ней такое множество, что кроме их на всем скате положительно ничего не видно,— ни сучьев, ни зелени. Подобной прелести я нигде еще не встречал в своей жизни. Отходя от Отоми, поезд сейчас же вступает в длинный туннель, по которому мчится ровно три минуты, и затем, мгновенно вылетая из полного мрака на яркий свет чудесного солнечного дня, вы сразу поражены внезапно раскрывшимся широким и красивым видом на озеро Бива, окаймленное со всех сторон холмами, из коих дальнейшие по ту сторону водного бассейна, почти сливаясь со светло-голубым горизонтом, являют собою силуэты отдельно стоящих конусов, точно бы маленькие Фузи-ямы. Тут следуют еще две промежуточные станции, — Баба и Исиба. По созвучию первого имени с русским словом, я пожелал узнать, что значит по-японски «баба»?— Оказалось, то же, что и по-русски: «баба» значит «старуха»…
[И далее уже встречавшиеся выше фантазии Крестовского и его кумира Эме Эмбера про родство японского языка с тюркскими и европейскими…]
Городок Исиба находится совсем в стороне, вправо от пряного нашего пути, и, чтобы зайти туда, поезд передвигается на другой путь и следует до станции Исиба задним ходом. Городок этот расположен близ верховья вытекающей из озера реки Йоды, которая однако здесь называется еще Сета-гавой, а затем, вступая в пределы округа Уджи, принимает название Уджи-гавы, и лишь по выходе из сего округа получает свое главное имя Йода-гавы, что значит Ленивая река. Городок замечателен не сам по себе, а тем, что близь него, на горе Иси (Исияма — Каменная или Гранитная гора) находится храм того же имени, посвященный богине Кваннон, построение которого относится к глубокой древности. У подножия горы пролетает Токаидо, знаменитая государственная дорога, которая переходит через реку Сета по длинному мосту, или, вернее сказать, по двум его половинам, так как, в самой середине, мост разделяется на две части маленьким островком Иси-сима, лежащим почти в самом истоке Сета-гавы. Этот мост, называемый "Длиннымu (Нагахащи или Нага-баси), составляет одну из достопримечательностей озера Бивы.
От Исиба до Оцу, предельной нашей станции, считается пять миль. Поезд все время идет в виду озера, мимо цепи домиков полусельскаго, полугородского характера, которые иногда то скучатся вместе, в тесную группу, то раздадутся в стороны, открывая между собою правильные квадраты и параллелограммы чайных плантаций. Уход за кустиками чайного деревца в здешних местах тщателен, можно сказать, до скрупулезности; грядки вытянуты в струнку, заботливо разделаны, уравнены, выполоты, в меру орошены, и каждый кустик непременно подстрижен в форме грибка, либо шарика. Местные чайные плантации считаются лучшими в Японии […] В настоящее время отпуск чая из Японии простирается ежегодно на сумму более 400,000 иен (слишком 22,000,000 франков) и главная масса его вывозится в Америку, где он особенно пришелся по вкусу потребителям.
[…] Город Оцу не велик, но он широко и привольно раскинулся со своими предместьями, садами и чайными плантациями, частию по склону горы Гией-сан, частию по прибрежной низменности. По переписи 1873 года, в нем считается без малого 18,000 жителей. Панорамой ему с северной и западной стороны служат горы, отошедшие несколько вдаль и спускающиеся в котловину пологими скатами, которые мало-помалу переходят в низменную плоскость, образуя собою берега, далеко вдающиеся в озеро несколькими узкими и длинными мысами. С юга же и востока облегают город невысокие холмы, покрытые зарослями лавра, бамбука и клена, а за ними выглядывают вершины обнаженного хребта Сигаракидан, среди которого находится самая высокая из гор, окружающих Биву,— вулкан Ибуки-яма (1,250 метров высоты), название которого значит "гора, извергающая желчь". Удивленный несколько таким необыкновенным названием, я попросил нашего переводчика объяснить, что оно собственно значит и почему именно «желчь»? Оказалось, что Ибуки-яма — это, в некотором роде, японский Ад, гнездилище всякого зла, мерзости и нечисти. В древности вся Япония была-де убеждена, что в кратере Ибуки-ямы находится спуск в подземное царство огня и мрака, населенное демонами и "ползающимиu презренными и злыми духами. Говорят, что далее, вдоль восточного берега Бивы, хребет Сигаракидан подходит к самому озеру и спускается в его воды отвесными скалистыми мысами, из коих одни венчаются суровыми пиками, другие же образуют своды естественных арок, но разглядеть все эти особенности сквозь серебристо-голубоватую воздушную дымку не представляется никакой возможности, даже и с помощью бинокля.

2.jpg.9afbb52eb79692d68e3e6a3b0fbd4153.j
В прежние времена по озеру плавало множество каботажных судов, которые украшали его гладь своими белыми как чайки парусами; но с проникновением так называемых "лучей европейской цивилизации", какие-то местные предприниматели составили компанию на акциях, обзавелись тремя пароходишками и прибрали в свои руки весь каботаж самого большего озера Японии; с тех пор все прежние суда исчезли с его поверхности, и теперь даже рыбачьих челноков на ней почти незаметно. Озеро, покоящееся, как зеркало, под лучами солнца в широко раздвинутых берегах, просто поражает своею пустынностью, столь непривычною для глаза в Японии.
На северном берегу Бивы, начиная с окрестностей Гобессио и далее, жители занимаются преимущественно разведением шелковичных червей и выделкой лаковых вещиц, сбываемых за границу через Осаку и Хиого. Весь, вывоз шелка (в виде коконов, сырца и, частию, тканей) из Японии в Европу и Америку простирается в настоящее время без малого до миллиона килограммов и из этого количества четвертая часть, как говорят, приходится на долю окрестностей Бивы. […] Самый город Оцу, кроме чайных и шелковичных плантаций, составил себе известность еще и специальною выделкой так называемых сарабанов (особые японские счеты, вроде наших), которые если и не имеют сбыта за границу, зато пользуются широким распространением по всей Японии.

3.jpg.b0cdb06b458da49a2df307149c9afcef.j
На взгорьях Гией-сана, подле нескольких синтоских миа, раскинулся среди роскошнейшего древнего сада обширный монастырь Миидера, принадлежащий монахам буддийского братства Тендэ. Но чтобы добраться туда, надо с немалым трудом преодолеть несколько крутых каменных лестниц. Еще недавно это был один из самых богатых монастырей Японии, получавший около 22,000 иен (более 120,000 франков) годового дохода; но говорят, что правительство наложило руку на львиную долю оброчных статей Миидера, посредством выкупа оных, а равно и на большую часть монастырских зданий, приспособив последние под разные нужды своей администрации и сократив ради этого до трех сот человек число монашествующей братии. Возникновение Миидера бонзы относят к IX столетию нашей эры, основывая это показание на свидетельствах не только своей монастырской хроники, но и государственной летописи. В прежнее время там жило до трёх тысяч монахов, главное назначение коих состояло в том, чтобы денно и нощно читать молитвы в главном монастырском храме Кимон, бить в большой барабан и звонить в большой колокол, и все это ради отогнания от Киото, расположенного за горою Гиейсан, дурных веяний злых духов с вулкана Ибуки-ямы. В числе монастырских достопримечательностей они первым же делом и показывают этот огромный колокол, висящий на особо построенной для него высокой колокольне. Надписи, отлитые на нем, свидетельствуют, что он существует уже около шестнадцати столетий, Затем, рассказывают бонзы о том, как их предшественники монахи в XYI веке вели в этом самом монастыре упорнейшую войну с известным покровителем св. Франциска Ксавье, диктатором империи Ода-Нобунагой.
Распростившись с бонзами, мы отправились в дженерикшах вдоль берегов озера, к знаменитой исторической сосне Карасаки.
Легенда повествует, что озеро Бива образовалось в 285 году нашей эры, в течение всего одной ночи и притом в один и тот же час, как выросла из земли гора Фузи (знаменитый вулкан Фузи-яма). Оно лежит в обширной котловине. Кряж невысоких гор, отделяющийся на севере от цепи Сиро-яма, облегает озеро двумя ветвями, в южном и юго-западном направлении, а с востока, как уже сказано, котловина обрамляется цепью Сигаракидана, и таким образом вокруг Бивы как бы смыкается кольцо гор и возвышенностей, из коих самые дальние, на северо-востоке, имеют очертания отдельно стоящих конусов.
Озеро носит название Бива по сходству его очертаний на плане с четырехструнною японскою гитарой, имеющей форму разрезанной пополам груши. Протяжение его в ширину около сорока восьми, а в длину свыше ста миль. Берега, сравнительно с другими местностями южного Ниппона, населены не густо, хотя, по свидетельству японских источников, они и усеяны "восемнадцатью сотнями деревень"; но это количество населенных мест, вероятно, надо относить не к самым берегам, а разве ко всему кену Сига, где, по переписи 1873 года, считается 738,211 жителей, и частию к другим округам, прилегающим к Биве с севера и востока. Поверхность озера лежит на сто метров ниже уровня моря, а наибольшая глубина его доходит местами до 85 метров. Озеро, между прочим, замечательно и тем, что ныне это, кажется, единственное место в мире, где еще водятся саламандры — большие и довольно безобразные тупорылые ящерицы со склизкою кожей.

4.jpg.649516aa62b0fa68ff59ea6b9bc08c00.j
По дороге к Карасаки, идущей почти все время вдоль Бивы, внимание наше привлекли к себе кучи намытой с озера дресвы, равно как и кучи озерных раковин, вроде мидий, только вчетверо больше. В каждую из куч того и другого рода непременно была воткнута палочка с билетиком, где обозначено имя владельца кучи. Оказалось, что оба материала идут частию, в переработанном виде, на удобрение полей, а частию на образование самой почвы во вновь создаваемых земельных участках. Последнее обстоятельство меня заинтересовало в особенности и мне объяснили, что местные поселяне с каждым годом отвоевывают себе у озера все новые и новые участки на мелководных прибрежных местах. Для этого они выдвигают в озеро плотно сложенную цепь больших булыжных каменьев, ограждая ею со всех сторон, за исключением сухого берега, участок, намеченный к завоеванию. Камни кладутся, смотря по глубине, грядою в два и три ряда, как в ширину, так и в высоту, и таким образом получается род стенки, к наружной стороне которой постоянно наносит с озера ил, дресву, карчи, раковины, песок и т. п. Все эти озерные отбросы, плотно прибиваясь волнами к стенке, заполняют собою мало по малу все промежутки и скважины между камнями, так что, по прошествии известного времени, огражденный участок озерного дна совершенно изолируется от остального озера: вокруг него образовалось нечто в роде весьма прочной плотины. Тогда начинается самый процесс превращения его в способную к обработке почву. Во-первых, если условия местности позволяют, то проводится к ближайшему оросительному каналу выводная канавка для скорейшего сгона с участка оставшейся на нем воды; если же этого нельзя, то остается ждать удаления ее более медленным процессом естественного выпаривания под солнечными лучами. Ускоряется удаление воды еще и тем, что на отмежеванный участок каждый день сваливают и затем разравнивают на нем кучи дресвы, водорослей и прочих органических и неорганических отбросов, ежесуточно прибиваемых с озера к берегам.— Для этого надо только хозяевам не лениться собирать их,— и вот те-то кучи с билетиками, что мы видели, и служат складами такого материала для осушения и, в то же время, удобрения почвы. Но кроме этого материала, безвозмездно доставляемого самим озером, сюда же валится все, что попадется под руку из домашних и огородных отбросов: стебли бурьяна и других сорных растений, навоз, осенние сухие листья и сучья, зола, угли и сор, рыбьи башки и внутренности, равно как и вся дохлая рыба и моллюски, выбрасываемые озером. Дохлая собака, птица или крыса попадется,— и ту сюда же. Из всего этого, в течении трех-четырех лет, образуется перегной, из которого жгучее солнце, помогая скорейшему разложению, в то же время вытягивает лишнюю влагу. Тогда, чтобы перемешать искусственный слой с лежащею под ним почвенною землею, приступают ко вскапыванью участка мотыгами, что соответствует нашему вспахиванию. Процесс мотыженья должен захватывать как можно более в глубь не только нанос, но и самую почву, и повторяется он от двух до трех раз в лето, после чего почва считается уже достаточно подготовленною для обработки ее под рисовое поле. Нам и показывали на пути подобные поля, из коих ранее отвоеванные для культуры лежат несколько выше последующих широкими, но низенькими уступами, что в данном случае зависит от известной покатости озерного дна и что всегда необходимо в видах наиболее удобного и правильного орошения, когда вода, после достаточного напоения верхнего участка, перегоняется на нижележащий и т. д.
Здесь же заметили мы на некоторых межах высокие бамбуковые шесты с небольшими флагами красного цвета, или красного с белым и т. п. Нам объяснили, что это межевые знаки для передела земли, или для разграничения владений одной сельской общины от другой.
Дорога все время идет по шоссе, которое хотя и узко, так что на нем только-только в состоянии разъехаться две дженерикши, но за то содержится великолепно, и катишься по нем без малейших толчков и колебаний, словно бы по паркету. Время от времени приходится переезжать плоские каменные мостики, переброшенные через оросительные канавы, — и эта часть оказывается тоже в величайшем порядке, какому могла бы позавидовать любая страна Европы. Все канавы заботливо вычищены и обложены камнем и дерном, так что незамученная вода струится по ним с прозрачною чистотою горного потока. Чистота, аккуратность и даже изящество отделки — это, как видно, отличительные качества всякой японской работы, будет ли то драгоценная лаковая вещица, или огородная грядка. На дороге прохожих встречается не много, но на прилегающих полях, и вблизи, и вдали,— повсюду видны группы работающих поселян обоего пола. Вглядываясь в лица всех этих встречных людей, я заметил в них одну наиболее характерную особенность,— это именно, общее их выражение спокойного довольства и веселости. А "ясное спокойствие духа", — это, по выражению народной японской мудрости,— есть идеал земного счастия. Часто ли найдете вы что-либо подобное в Европе!..

5.jpg.69dee62ae83d8f9b4120f4ead5b8ed81.j
Наконец, мы прибыли к цели нашей поездки. На самом берегу озера стоит древняя корявая сосна, широко раскинув во все стороны могучие суковатые ветви. Она покрывает собою площадку шагов около семидесяти в поперечнике, а некоторые ветви ее даже выступают за пределы площадки, простираясь над водою. Чтобы дерево не рухнуло от старости и непогоды, его со всех сторон поддерживает целая система деревянных подпорок, косых, прямых и поперечных, высоких и низких, снабженных скрепами и деревянными подушками, так что одни эти подпорки образуют под деревом, около главного ствола и вдоль всех ветвей, внутри и снаружи, довольно густую чащу лесин и балок. Площадка со стороны озера ограждена высоким гранитным цоколем циклопической кладки, чтобы предохранить почву от подмыва; с сухого же пути она обнесена деревянной оградой, в центре которой поставлено священное тори с двумя фонарями по сторонам, ведущее к маленькой синтоской миа, где встретил нас почтенный кануси (синтоский жрец) с двумя своими коскеисами (прислужниками) и сам пошел показывать нам знаменитую Карасаки, объясняя великое значение этого исторического дерева для всего государства. Оно вверено правительством заботливости и попечениям этого почтенного человека, который обязан со своими помощниками ежедневно осматривать всю Карасаки с полным вниманием, принимая немедленные меры к исправлению малейшей неисправности и к удалению всего, что могло бы так или иначе повредить ее благополучию и долгоденствию. О состоянии дерева и всех переменах в оном, органических и искусственных, кануси периодически доносит местному губернатору.
6.jpg.ba0da01be7d225afba2bf6b7774fbb68.j
Надо заметить, что местность, прилегающая к Биве и ее ближайшей окрестности,— это колыбель японской национальности. Здесь произошло первое зарождение Японии, как государства, и с тех пор вся эта местность полна великих и священных для каждого японца исторических воспоминаний. Предание, относящееся к Карасаки, говорит, что посадил ее собственноручно сам великий Динму (Санно), первый исторический микадо, основатель Японского государства, в день провозглашения себя императором всей страны Восходящего Солнца, в 667 году до Рождества Христова. Стало быть, Карасаки — ровесница самой Японии, как государства, и если считать предание достоверным, то в настоящее время этой современнице Навуходоносора и Тулла Гостилия должно быть 2,548 лет, и старше ее из исторических деревьев остается разве один Мамврийский дуб. Торжественно сажая в землю молоденький росток сосны, Цинму изрек пророчество, что пока стоит и цветет эта сосна, будет стоять и процветать Империя Восьми Великих Островов. Вот почему с тех пор и до сего дня так рачительно оберегают и поддерживают японцы существование этого дерева.
Почтенный кануси предложил нам на память сосновую шишку от этой самой Карасаки, а также ее портрет, отпечатанный на тонком листе японской бумаги, и листок с одним старинным стихотворением, где воспеваются, или, вернее сказать, перечисляются все восемь достопримечательностей озера и прилегающей к нему страны Ооми. […] Привожу это стихотворение в подлиннике и в переводе:

Наниши Ооми но
Хаккей ва:
Цуки каге кийёки
Иси-яма я.
Касу мизо комеши
Миидера но
Ири-ае цугуру
Кане но кое.
Ватару хуна бито
Махо хиките
Ябасе ни каеру
Момо чи буне.
Нами но Авазу но
Еумо харете
Хая иухи сасу
Ура-ура но
Кешики мицуцу
Ватару ни ва
Сета но Нагахаши
Нага ка разу.
Хира но такане ва
Шира юки ни.
Мада хада самуки
Ура кадзе ни,
Оцуру Кататано
Кари га не я,
Кае мо харукани
Саийо хкете
Саби шиса масару
Карасаки но
Мацу косо аме но
Ото су наре.

7.jpg.5bc18f49374f8bb3e2fc786b4c89054f.j
"Вот перечень восьми достопримечательностей в Ооми:
"Чистый свет луны на горе Иси.
"Среди вечернего тумана гудящий звон колокола во храме Миидера возвещает о наступлении сумерок.
"Тогда, плывя по озеру, в глазах у тебя множество лодок, возвращающихся под всеми парусами к пристани Ябасе.
"Уже созерцая ясное небо на стороне Авазу и любуясь отражением лучей заката на берегах озера, "Длинный мост" в Сета кажется не длинным.
"На вершине горы Хира еще белеют остатки снегов,— оттого и береговой ветер ощутительно прохладен.
"Вот, длинная вереница диких гусей спешит на ночлег к колокольне Катата, откуда издаваемые ими крики сливаются в полночь с шумом дождя под исполинскою сосною Карасаки".
В этих стихах не трудно заметить тонкое чувство изящного понимания природы и умения схватывать ее наиболее красивые стороны и характерные моменты. В общем они производят впечатление очень хорошо написанной местной картинки.
В этот день, с первым отходящим поездом, мы возвратились в Кообе, не заезжая более ни в Киото, ни в Осаку. Надо было спешить к ожидавшей нас на Кообийском рейде "Европе".»


И на этом книга Всеволода Крестовского кончается.

Via

Snow

Давно мы не писали о японских богах. А раз уж предстоит год Свиньи, то и божество будет соответствующее.
Мариси-тэн 摩利支天, санскр. Маричи, почитают и в мужском, и в женском облике. В основном об этом божестве говорится в книгах «тайного учения», например, в «Сутре заклятий бога-бодхисаттвы Мариси» 摩利支天菩薩陀羅尼經, «Мариситэн босацу дарани-кё:». Обряды, обращённые к Маричи, известны и в Китае, и в Тибете.

Мариси на гравюре Утагавы Кунисады Второго из серии «Восемь образов Будды в новом вкусе» 釈迦八相記今様写絵, «Сяка хассо:ки имаё сяэ»:
2.jpg.7200e404444fa866354a9278bed58be5.j

Это божество на все руки: спутник солнечного будды Дайнити (Вайрочаны), луч утренней зари, повелитель созвездий (иногда его отождествляют с Большой или Малой Медведицами), податель всяческой удачи. Но при этом – ослепляющий свет, повелитель наваждений, покровитель всех, кто скрывается, будь то охотники и воины в засаде, шпионы и им подобные. И он же – защитник от наваждения, опьянения, морока страстей. Изображается Мариси по-разному: с одним лицом, с тремя и больше, часто в образах разных других богов и богинь, что и подобает божеству маскировки. Но неизменно Мариси сопутствует свинья или кабан: могучий, стремительный и часто воинственный. Порой Мариси едет на колеснице, запряжённой семью кабанами, или они всемером идут плотной стаей и несут на спинах его лотосовый помост. А часто божество просто стоит или восседает на спине кабана.
3.jpg.edd7918529b6ec23697a48c70d30d7b8.j

4.jpg.caab0cb0e4a0334125627af3c9516d82.j5.jpg.5c76bd9d8bf3912bd5df00f59d1b1272.j
В руках у Мариси бывают всевозможные боевые снасти, среди них почти обязательно – лук, как и пристало лучистому божеству.
В сборнике «Манга» Хокусая Мариси вот такой: при нём лук, меч, копьё и боевой веер.
6.thumb.jpg.52bdf25ca385ae30210e16b0e453

По преданиям, почитать Мариси начал уже царевич Сё:току на рубеже VI–VII веков; в Токио в храме Токудайдзи徳大寺 хранится образ этого божества, якобы изготовленный самим царевичем.
7.jpg.892156ef65e8eda0833154ac9a440f23.j

Современный оберег из храма Токудайдзи

Из знаменитых почитателей Мариси чаще всего упоминают первого сёгуна Минамото-но Ёритомо (XII в.). Он будто бы всегда носил с собой оберег Мариси, потому и уцелел во множестве битв и покушений. Вслед за ним Мариси как воинского бога чтили многие воины и чиновники первого сёгуната в Камакуре. Знаменитый зал Мариси есть в храме Кэнниндзи 建仁寺 в Киото; храм основан как раз в камакурские времена, хотя сам зал более поздний. В XIV веке образ Мариси будто бы носил на шлеме Кусуноки Масасигэ, образцовый воин на все времена. Создавая новый сёгунат в конце XVI – начале XVII вв., Токугава Иэясу перенял от Ёритомо и обычай искать защиты у Мариси. От токугавских времён сохранилось множество изображений божества с кабаном: и свитки работы лучших живописцев, и изваяния. В храме Сэнгакудзи 泉岳寺 в Токио, где похоронены «сорок семь преданных вассалов», место их почитания охраняет Мариси.
При Токугава в большом ходу были каменные стелы с разными буддами и богами, их воздвигали многочисленные тогдашние паломничьи братства и прочие сообщества почитателей разных святынь. Вот каким Мариси выглядит на таких стелах:
8.jpg.9c3df8fc1241c1b8d9be8f31ba02f061.j
Круг обязанностей божества тогда стал ещё шире. Во-первых, Мариси почитали все, кто так или иначе, по праву или без, старался доказать себе и окружающим свою принадлежность к воинскому сословию. Во-вторых, к Мариси с молитвами обращались искатели торговой удачи: в этом качестве богиня со свиньёй появляется реже, чем Дайкоку-тэн с мышами или Эбису с рыбой, и всё же довольно часто. И в-третьих, Мариси стал наставником фокусников, бродячих лицедеев, а потом и одним из покровителей театра вообще, включая и актеров, и зрителей.

9.jpg.2c7b334ca8cc58128aeaca20561affdd.j

Свиток по образцу уже известной нам работы Хокусая

Нэцкэ со свиньями, помимо календарного значения, тоже зачастую подразумевают Мариси и её зверя:
10.jpg.8be5d9f4b99c7dbeeac4abd7c083cf38.

11.thumb.jpg.774d3c0f5e1391b4f1427972474

Из «Манга» Хокусая Мариси с кабаном попали на фронтиспис книги Ф.Ф. фон Зибольда «Nippon Archiv zur Beschreibung von Japan» 1831 г.
12.thumb.jpg.d6e7451c6bd2ed4808e2cadd07f
Здесь в европейском вкусе воспроизведены ходовые персонажи «самурайской» Японии. Зибольд предполагал, что Мариси как-то связан с римским Марсом.

В новейшие времена почитание Мариси воспринимается как часть токугавско-самурайского образа жизни, но во многих храмах обряды этому божеству справляют и сейчас. Отличить эти храмы легко: вместо льва и пса их ворота охраняют каменные кабаны.
13.jpg.cd157aaa5f1888e33f5e786adf16fcdf.

И фонтанчик для омовения соответствующий:
14.jpg.c47eea5291ec3466405131c5b937b52a.

И обереги-свинки во вполне нынешнем кавайном духе:
15.jpg.b805b7472b2f29081f06f874f9f6976b.

А вот наш старый рассказ про Вакэ-но Киёмаро:, 83 ребёнка и 300 свиней.

Via

Snow

Всех, кто здесь бывает — с Новым годом!
1.jpg.d6ee5cf5cabe5a9584356b64addebd2c.j

2.jpg.11766babd26bd12d4e03401e9f8f7221.j

3.jpg.c1ef21d369c6e2ec193be3e29d4a6f22.j

В основном это будут снежные Дарумы, благо их лепить проще всего:
4.jpg.03795d417c5cc17d07fb6ba7831f492d.j

5.jpg.cba5c12bf986000cb9f4b50b192a54bd.j

6.jpg.88afac0918762974e75660764ea0b9f9.j

7.jpg.5ff7e491c13c2e4a6d23f9627c27c88a.j

8.jpg.f595e1c33345a43e7d0dc9068459ab70.j

9.jpg.1eb0d854555f4c0c11418ee60d906ffe.j

10.jpg.f85e65ef0288dc2671559acb08a6bb74.

11.jpg.860c7001082540c277f3aace38617b09.

12.jpg.9f12f9bd311fd84032b757bb75c8dc0e.

13.jpg.af22fd37cbc49a167957561876071465.

Но не только: есть и пёсики, как у Харунобу:
14.jpg.6759ac3a16f8682b19bc1a63e70e9fd0.

15.jpg.e5a4f36aa1592be26594de47b0a8671f.

И котики (конечно, Куниёси):
16.jpg.f775abbf4cdd733fe39d17a0f9e38d56.

И зайки:
17.jpg.0159e891376350a1dc5515baab52a033.

18.jpg.f09901eba539c7b97a4a178f42c5d672.

И даже лягушки!
19.jpg.8bda28898d134bbbb25cdc558a0e41b7.

Всем хорошего года — и давайте жить дружно, как завещал тот же Куниёси!
20.jpg.804980400f3a0b71c2da525985c31a72.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.6e747c2c713d90497328b2501f5ad180.j
«У подошвы лесистых холмов Араси-ямы протекает в красивых берегах Кацура-гава, про которую один из старых местных поэтов говорит что "здесь всегда можно наслаждаться прелестью природы. Так, весной вся гора Араси покрывается вишневым цветом, а когда нежные лепестки вишни начинают опадать, покрывается ими вся река, превращаясь в одно цветочное течение. И летом славно прокатиться в лодке по реке, то и дело забираясь под сень плакучих ив, когда освежающий горный ветерок качает их длинные висячие ветви. Недурно и в ночь ранней осени, плывя по реке, среди глубокой тишины всей природы, любоваться полною луной на безоблачном небе. И даже в зимнюю пору залюбуешься посеребрившеюся от снега Араси-ямой".
На одном из ее склонов находится синтоский храм Мацуноо, в честь бога винокурения. Словно для того чтобы быть поближе к покровительству этого бога, по соседству с храмом, несколько выше в гору, расположился за бамбуковою рощей большой винокуренный завод, снабжающий своим саки все Киото.

2.jpg.b0ce83d0bf7b9c47a3ce1f4197499f69.j
Мацуноо — это японский Вакх, которому приписывается изобретение саки. Народная легенда помещает его вместе с супругой и восемью сыновьями где-то на берегу Тихого Океана и удостоверяет что как сам он, так и вся его семья не носят другой одежды кроме набедренных повязок, сплетенных из свежих дубовых листьев, и. что вся эта семья отличается длинными рыжими волосами. Это указание на цвет волос особенно замечательно, потому что во всей Японии, между коренными ее жителями решительно нет рыжеволосых; естественный цвет их волос исключительно черный,— стало быть можно думать что рыжеволосость Мацуноо как бы указывает на его пришлое извне, не-японское происхождение. Откуда же он в таком случае? Далее, та же легенда говорит что в час когда последние лучи солнца окрашивают красноватым отблеском волны Океана, семейство Мацуноо выходит на базальтовые обломки у песчаного берега и, потрясая черпаками и ковшами, начинает свою божественную пляску вокруг огромного чана наполненного саки. Богу винокурения посвящается последний день года, когда винокуры устраивают в честь его особую вакхическую процессию. […] Винокуры, подмастерья и работники, получив расчет перед Новым Годом, отправляются всею гурьбой за город, на берег реки, запастись для взаимного угощения морскими раками, горячими пирогами и свежим саки. Празднество происходит под открытым небом и начинается с жертвоприношения: все участники доверху наполняют свои чашки саки и выливают их в реку; затем наливают большой братский кубок, который обходит по очереди всех пирующих, и принимаются за еду. После закуски начинаются у них различные игры, главная цель которых выказать силу и ловкость состязующихся. Присутствующие держат пари за обе стороны. Игры состоят из бега, борьбы и т. п. Играющие, например, схватываются за руки и начинают гнуть друг друга в противоположные стороны, или тянут веревку повернувшись один к другому спиной, или же поднимают с земли веер стоя на одной правой ноге, а левую загнув назад. Наконец, утомленные, они ложатся под деревьями, и победители с наслаждением упираются ногами в спины побежденных, а остальная компания пускается в бешеный пляс. Затем все, молодые и старые, толпою возвращаются в город, но прежде этого победитель на играх признанный первым провозглашается "князем". Впереди процессии идет герольд в головном уборе из ивовых ветвей и, потрясая черпальным ковшом, возглашает глухим голосом: "станиеро!" то есть "на колени!" — крик, который всегда, бывало, раздавался при парадных выходах даймио. Знаменосец, вместо флага, несет на бамбучине огромный пук перьев, каким обыкновенно сметают пыль с потолков и, наконец, сам "князь" является в виде Силена, ведомый под руки двумя дюжинами парней. Вся его свита, а равно и сам он, полуобнажены, причем винокуры, желающие щегольнуть своею грацией или силой и красотой форм, играют веером под такт разных танцевальных "па", какими они разнообразят торжественное шествие кортежа; другие приплясывают под звуки пустых боченков, ловко вертя их на перекинутых через плечо бамбуковых палках. Не напоминает ли все это отчасти олимпийские игры и вакханалии древней Эллады?.. Эллада и Ниппон, казалось бы, что тут общего? И однако же, это жертвоприношение, эти игры и процессии, этот рыжеволосый Вакх-Мацуноо с набедренною повязкой из дубовых листьев и пляска вокруг винного чана — откуда и какими судьбами могло быть все это занесено на острова крайнего Востока, когда древняя Япония не имела ни малейшего понятия о древней Элладе? Такой вопрос мог бы поставить решительно в тупик, если бы позднейшие исследования, которыми мы обязаны одной из наших соотечественниц [Блаватской], не удостоверяли положительнейшим образом что первоначальная родина эллинских богов и, между прочим, самого Вакха, есть Индия. Как видно, это все тот же путь что и путь распространения древнего меандра, одна ветвь которого пошла на крайний Восток, другая на крайний Запад.
В северо-западном конце города находится большой синтоиский храм Китано-Тенджин, построенный в честь Сугавара-но-Мичизане, патрона школ и учащихся, но мы туда не заезжали, а поспешили к Кин-какуджи, расположенной в том же конце, но уже за городом, среди густого и великолепного парка, к которому от самого города ведет шоссе окаймленное прекрасною аллеей и ручьями. Кин-какуджи значит "Золотая Палата”. Это была дача Иосимицу, третьего сёгуна династии Асикага (1368—1394). Здание представляет собою трехэтажный павильон, в том же роде как наша гостиница "Мару-Яма", опоясанный наружными галлерейками и увенчанный на макушке золочено-бронзовою птицей Фоо, с пышно-поднятым хвостом и распущенными крыльями. Павильон стоит на прелестном озерке, имеет под собою, вместо фундамента, торчащие из воды дикие камни и массивные гранитные брусья. Отражение его в тихой глади вод, как в зеркале, производит очень красивый эффект. В окружающем его парке фантазия японских садоводов достигает полного разгула. Мы видим здесь не только деревья-карлики рядом с великанами, деревья-шары, ромбы, конусы и тумбы, деревца в виде журавлей и пагод, но находим даже целую джонку с мачтой, реями и снастями, устроенную из живых, цветущих ветвей одной и той же сосны. Но не эта виртуозная сторона садовничьего искусства привлекает к себе главное внимание посетителя, а общая картинность и несколько элегическая поэтичность всего этого укромного местечка. Тут прелесть как хорошо, и лучшей дачи невозможно бы и придумать.

3.jpg.7112fc4b14a03b04a7b6e6f9426f851f.j
Как бы в pendant к ней, на восточной окраине города, между холмами Хигаси-ямы, находится подобный же, но только двухэтажный павильон, тоже с птицей Фоо на макушке, известный под именем Гин-какуджи, то есть “Серебряной Палаты”. Он тоже выходит на красивое озерко, обставленное мшистыми глыбами дикого камня, и тоже окружен роскошным парком. Гин-какуджи был построен Йосимасом, восьмым сёгуном династии Асикага (1449—1472). Это был большой любитель изящных искусств, и когда, наконец, ему надоели и окружавшая его роскошь, и суета сует его блестящего двора, и самое управление государственными делами, он передал последние своим министрам и совету из нескольких высших даймио, а сам удалился в этот укромный уголок и стал вести полуотшельническую жизнь, наслаждаясь природой и чтением своих любимых поэтов. С этого времени династия Асикага стала клониться к падению. Пользуясь таким настроением Йосимаса, удельные князья один за другим стали провозглашать себя независимыми властителями, и один из честолюбцев покусился было даже на жизнь безобиднейшего из сёгунов.
В северной стороне, за Камо-гавой, находится синтоская миа Ками-Камо, то есть Верхний Камо, названный так в отличие от Нижнего (Сима) Камо, расположенного среди рощ и фруктовых садов в северо-восточной части города, на стрелке образуемой слиянием двух рукавов Камо-гавы. Миа Ками-Камо стоит на вершине холма того же имени (Камо-яма), и в ней незримо обитает особый ками, божественный дух Камо, которому завещана от самой родоначальницы царствующей династии, пресветлейший и лучезарнейшей богини Тенсё (солнце), особая миссия — непрестанно, из века в век, и днем и ночью бдеть над микадо, охраняя его драгоценную судьбу. Гора Камо, кроме того, знаменита еще и в летописях японской литературы. Возвышаясь над "Потоком Стрекоз" (северо-восточный приток Камо-гавы), она служила некогда дачей поэту Цжо-меи, который написал здесь свою "книгу хвалений" или од, между коими есть навеянные этим потоком и этою горой и им посвященные. Ижо-меи считается одним из лучших и возвышеннейших древних поэтов.
* * *

Весь вечер мы посветили театрам, которые и здесь, по примеру Осаки, сосредоточены все в одной улице, называемой Театральною. Она освещается громадными фонарями разнообразных форм и цветов, подвешенными к перекинутым через улицу жердям. Театральные вывески, объявления и картины в том же роде как в Токио, а, пожалуй, как и у нас на масленичных балаганах. Обязанности театральной прислуги исполняют исключительно женщины, — они тут и кассирши, и контролерши билетов, и капельдинерши, и буфетчицы, и разносчицы чая и угощений, — это специальная особенность только киотских театров. Прежде всего мы посетили театр пантомим, где весь ход действия декламируется по книжке особым чтецом, помещающимся вверху, на хорах, а актеры только рот разевают да руками размахивают, изображая соответственные чтению движения и жесты. Затем перешли мы по соседству в театр фокусников и видели очень интересное представление с вертящимися волчками и летающими бабочками. Японские фокусники обладают искусством пускать волчки таким образом, что сила их необычайно быстрого вращательного движения не прекращается очень долго, и в течение этого времени с ними проделываются разные замысловатые штуки. Так, один фокусник вертикально устанавливает у себя на носу небольшую палочку и кладет на нее другую горизонтально, удерживая их в равновесии; затем он подводит под вертящиеся волчки две карточки, на которых и переносит их на концы горизонтальной палочки, где они продолжают вертеться как ни в чем не бывало. Но это еще не так мудрено, а вот заставить волчок восходить вверх по наклонно протянутому шнуру или по лезвию подставленной ему сабли и затем пустить его вертеться, не утопая на поверхности воды в налитом доверху стакане, — это, признаюсь, такой фокус, объяснить который я не берусь, хотя все мы видели его своими глазами. При этом вода в пустой и самый обыкновенный стеклянный стакан наливалась при нас же, и никакого обмана тут не было. Мы видели, как вертящийся волчок с помощью все той же подводимой под него карты был переносим на ней на края стакана, как после этого карта осторожно вынималась из-под волчка, и он продолжал на воде свое безостановочное движение. Не менее любопытен опыт глотания сабель. Жонглер берет отточенную как бритва японскую саблю, предоставив предварительно всем желающим убедиться самолично как в ее остроте, так и в том, что в ней не заключается ничего особенного; затем он запрокидывает голову и вонзает в себя через рот клинок до половины, вводя его в область пищевода. Каким образом ухитряется он при этом не поранить себе внутренности, я уже не понимаю. Но самый изящный из фокусов, это игра с бабочками. Фокусник на глазах у публики вырезывает ножницами из вдвое сложенной бумажки двух бабочек-махаонов, сгибает несколько их крылышки и кладет обеих на свой распущенный веер, затем, подбросив их на воздух, он начинает слегка помахивать веером мелкими и частыми майками, и бабочки вдруг становятся как бы живыми. Это доходит до полной иллюзии... Они вьются и трепещутся в воздухе, игриво преследуют и перегоняют одна другую как два влюбленные мотылька, соединяются вместе и вновь разлетаются, то взовьются высоко вверх, то спустятся на веер, садятся на плечо, на подставленную ладонь жонглера и сползают, как бы отдыхая, по его указательному пальцу, то снова вспорхнут и перелетят на горшок с живыми розами, реют над ними, присаживаются на лепестки и, наконец, виясь и кружась, совсем улетают со сцены. Это необыкновенно грациозный и красивый фокус, который вполне вознаградил нас за неприятное впечатление, оставленное зрелищем глотания сабли. От фокусников провели нас в комический театр бытовых сцен и комедий, где мы нашли игру вполне реальную, естественную и веселую; музыка играла только в антрактах или в тех местах, где действо происходит без речей, но реплики актеров не сопровождались ею. За ложу мы заплатили 47 центов, а в других театрах брали с нас только за вход по одному центу с человека. Это уже просто баснословная дешевизна, и потому не мудрено, что здешние театры вечно битком набиты, и представления продолжаются в них чуть не целые сутки. Вообще театры, рестораны, все увеселительные места остаются здесь открытыми всю ночь, до рассвета.»

4.jpg.c725a0b1466009f3fac8a159b04e65cd.j

23-го мая.
Сегодня поднялись мы рано, потому что нам предстояло еще осмотреть дворец микадо, постоянную выставку (она же и базар) предметов местной промышленности, некоторые из наиболее известных магазинов шелковых и парчовых материй и, наконец, совершить поездку по железной дороге в глубь страны, к знаменитому озеру Бива.
Кинри-госе — так называется дворец микадо — находится в северо-восточной части города и занимает весьма значительное пространство. Кинри значит "недоступное место", в некотором роде святая святых, и таковым оно остается и до сих пор не только для европейцев (не запасшихся особым разрешением), но и для японцев, не принадлежащих к числу высшего чиновничества и дворянства. Кинри-госе со своей внешней, соприкасающейся с городом стороны, не представляет ничего особенного. Это просто огромный параллелограмм, простирающийся в длину на 440 и в ширину на 200 саженей, обнесенный оградой, состоящей из тесанного каменного цоколя, на котором возведен несколько покатый деревянный забор, покрытый на всем своем протяжении узенькой двускатной кровелькой из аспидно-серой трубчатой черепицы. За первой или внешней оградой открывается, отступя в глубь двора, вторая, а за второю третья, и все они совершенно одинакового устройства.

5.jpg.82e153d39669904d4af0dbecf97e6a76.j
В первой из них проделаны семь открытых проездов и семь ворот, из коих шесть покрыты навесами, а седьмые — обыкновенное тори; итого четырнадцать входов. Вторая ограда носит название "ограда девяти ворот", а третья — "ограда шести ворот". В первой находятся жилища низших придворных чинов и дворцовых служителей; во второй — жилища кунгайев или высших чинов придворной аристократии, ютящиеся под сенью громадных плакучих ив и похожие на яски токийских даймио, только значительно меньших размеров. Около них разведены садики со всеми японскими затеями. Самый дворец Го-ce или Го-одсио находится внутри "ограды шести ворот" и там же собственный или семейный сад микадо. Ворота последней ограды следуют в таком порядке: на восток выходят Солнечные и Садовые, на север — Ворота Кизаки или жен микадо, на запад — Кухонные и Чиновничьи и на юг — Полуденные. Все они напоминают собой храмовые портики с массивными, прихотливо-изогнутыми навесами, украшенными фигурной резьбой и остатками позолоты; но ни лаку, ни живописи в них не допускается. Исключение в этом отношении составляли одни лишь Полуденные ворота, которые еще в конце IX века были разрисованы знаменитым живописцем и поэтом того времени Козе Канаоко, украсившим их картинами исторического содержания. Восточные ворота, Хиногомон (собственно, ворота Солнца) — считаются парадными. Фронтон их украшен под дугообразной аркой навеса изображением солнца, окруженного знаками китайского зодиака […]
6.jpg.6fc84549ff727f72c3b2803481747016.j
Итак, вот то "недоступное место", где некогда жил микадо скромнее любого своего удельного князя... Прошел целый ряд веков и поколений, но здесь ничто не изменилось, — по крайней мере, нас уверяют, что все остается решительно на том же самом месте и в том же самом виде, как было в IX и X веках, и даже раньше. Отдельные части зданий, конечно, подновлялись, подгнившее дерево заменялось новым, чинились полы и крыши, освежалась порой окраска и штукатурка, но ни в характере, ни в плане, ни в рисунке зданий ни на йоту не было допущено отступления от первоначального образца. Даже циновки, устилающие полы, сохраняют те самые размеры и тот же узор, какие они имели в XII столетии. Итак, вступая под сень Хиногомона, мы смело можем перенестись на тысячу лет назад и вообразить себя в X веке нашей эры. Какая седая старина, какая почтенная древность!.. За "воротами Солнца" лежит большой "Почетный двор", окруженный крытой галереей, окрашенной в белый цвет с темно-красными каймами. В глубине двора, как раз против ворот, возвышается одинокое продолговатое здание под массивной широкополой кровлей. Пол его приподнят от земли фута на три и держится на бревенчатых брусках, упирающихся в гранитные плиты низкого (не более пяти вершков) фундамента. Две симметричные лесенки в пять ступеней ведут на наружную галерею этого здания, окаймленную легкими перилами. Между лесенками, несколько ближе к левой из них, растет в решетчатой оградке молодое деревцо, — кажется, вишня, и проводники наши уверяют, будто оно "само выросло" в этом месте не будучи никем посажено. Верхняя половина передней стены затянута бумажными ширмами в деревянных рамах, а нижняя совершенно открыта, и только несколько экранов с обоих боков отчасти заграждают внутренность залы. Это Сери-готен, или тронная зала, где императоры принимали визиты сёгунов и давали иногда аудиенции послам чужестранных держав. […] В 1852 году он был реставрирован, а ныне завелось в нем даже и некоторое новшество, — именно, на внутренней стене, как раз против входа повешены в овальных золоченых рамах с коронами портреты нынешнего микадо и его супруги, писанные европейской кистью. Император изображен в общегенеральском японском мундире, а микадесса — в национально-придворном костюме. Что себе думает Ка-мо, великий дух-охранитель, глядя со своей священной горы на такое нарушение тысячелетних установлений!..
Древний этикет Даири не допускал никакой бросающейся в глаза пышности во внешней обстановке жилища микадо, который всегда обязан подражать первобытной простоте своих высоких прародителей. Тем не менее, эта простота стоит очень дорого и в ней есть великая роскошь, только роскошь совершенно своеобразная. Так, например, колонны, балки, полы и перила сделаны из цельного дерева драгоценнейших сортов; на них нет ни красок, ни лаку, — все оставлено в своем естественном виде, но на этих огромных кипарисовых и кедровых балках нет ни малейшего сучка. Извольте-ка отыскать дерево, которое удовлетворяло бы такому почти невозможному условию, и тогда вы поймете, чего стоит каждая подобная балка! Кроме того, роскошь выражается в изящной чеканной работе и отделке бронзовых скоб, болтов, гаек и наконечников, коими скрепляются разные деревянные части этого здания. Тут же, поблизости, находится особое помещение, где хранились государственные реликвии, ныне перевезенные в Токио. Эти древнейшие знаки верховной власти состоят из металлического зеркала Изанами, прародительницы японской династии, меча героя Ямато, кедрового опахала, заменяющего скипетр, и древних знамен Цинму, похожих на бунчуки, с той разницей, что вместо конских хвостов на них развеваются пышные пучки длинных бумажных лент. Все эти реликвии уже более двух с половиной тысяч лет переходят от одного микадо к другому.
Затем нас привели к Когосхо, приемную даймио, которая выходит во внутренний сад. Здесь давались специально аудиенции кунгайям и удельным князьям, периодически являвшимся на поклонение микадо. Зала Когосхо по мере удаления своего в глубину делает три уступа, каждый на одну ступень выше предыдущего. На первом, ближайшем к наружной площадке, помещались при парадных аудиенциях младшие чины двора, на втором — князья второстепенного ранга, на третьем — высшие даймио и кунгайи. Выше третьего уступа находится еще одно возвышение фута в три вроде концертной эстрады. Над ним из-за высоких боковых ширм, напоминающих кулисы, опущена во всю высоту комнаты широкая зеленая штора, собранная из длинных и тоненьких бамбуковых спиц. За этою-то шторой и помещался микадо во время аудиенции, и когда он усаживался на свое место, окутанный пышными тканями широчайших одежд, штора медленно поднималась до высоты его груди, но так, что лицо "Внука Солнца" все-таки оставалось невидимым для простых смертных; сам же он мог созерцать их, как через вуаль, из-за сквозящей шторы.
После Когосхо нам было показано Ога-Кумоншио — библиотека и кабинет микадо. В этой библиотеке по словам наших путеводителей собраны были истинные сокровища древнейшей письменности Китая и Японии, частью перевезенные ныне в императорскую библиотеку в Токио. Книгохранилище Ога-Кумоншио начало создаваться еще в VII веке. […] Рукописные свитки хранятся, каждый особо, в продолговатых ящиках из соснового дерева, с плотно прилаженными крышками. Каждый такой ящик перевязан шелковым шнурком с кисточками и снабжен надписью, обозначающей название сочинения и его нумер по каталогу. Сочинения же, изданные обыкновенными книжками и брошюрами, сохраняются в папковых футлярах, заменяющих им обложку.
Затем нас провели на половину кизаки, то есть микадессы, называемую Цуне-готен. Она отделена от половины микадо стеной и выходит в прелестный сад, клумбы которого наполнены разнообразными и красивейшими цветами. Именно здесь процветала некогда знаменитая в своем роде "Академия Цветочных Игр", коей председательницей была сама кизаки, а членами — остальные двенадцать жен императора и весь высший придворный штат императрицы. В известные дни члены собирались по особому приглашению в этом саду, куда приглашались также известные поэты, писатели, ученые, а равно и сановники императора. Подавалось роскошное угощение и председательница объявляла какую-нибудь тему для словесного турнира. Сначала шли темы отвлеченные, несколько серьезные, а затем легкие, веселые. Кто, например, расскажет наиболее забавный анекдот, кто придумает наиболее замысловатую загадку, шараду, остроумную шутку или напишет экспромтом стихотворение на лирическую тему. Стихи и шарады обыкновенно писались на распущенном веере, который нарочно для этой цели делался из гладко отшлифованного кипарисового дерева, без лака. Затем художники украшали такие веера каким-нибудь легким акварельным рисунком, вроде сливовой ветви, плюща, бабочки и тому подобного, после чего они поступали в академический архив или музей. Вместе с литературными турнирами происходили тут и музыкальные состязания придворные дам и кавалеров. Кроме того, при дворе состояли струнная капелла, балетная и драматическая труппы, цирк бойцов, гимнастов и жонглеров и, наконец, особым родом потехи были еще петушьи бои, — один из древнейших и любимейших спортов Японии.

7.jpg.438137253d70de5683a78501d2580a78.j
Обстановка на половине кизаки роскошна. Там повсюду царит мягкий полусвет: нога неслышно ступает по нежнейшим мягким циновкам; парчовые и шелковые драпировки с вышитыми на них цветами, драконами и райскими птицами, местами спускаются с потолка над дверным проходом или альковом; кое-где видны фарфоровые вазы, какая-нибудь лаковая этажерка, поставец или низенький столик, но все это в очень умеренном количестве как бы нарочно для того, чтобы взгляд посетителя, не рассеиваясь по сторонам, мог сосредоточиться исключительно на одной или двух, наиболее достойных внимания изящных вещицах. […]
Тут же, поблизости, находится Нориготен — павильон, куда микадо обыкновенно приходил отдыхать после ванны. Это небольшое помещение выходит в прелестный садик и отличается своими нежными, мягкими циновками, таинственным полусветом, проникающим сюда из-за экранов и спущенных штор, и легкою, приятною прохладой, то есть всеми условиями японского комфорта для сладкого забытья и мечтательных грез. В нескольких шагах от Нориготена белеет среди цветов и зелени садика четырехугольное каменное здание ванны, облицованное снаружи блестящим цементом. Ванна приспособлена как для горячих, так и для прохладных купаний и замечательна особою системой вентиляции, устроенной внизу над самым фундаментом таким образом, чтобы ток свободного воздуха освежал во время летнего зноя все помещение, не делая сквозного ветра. У стен ванны протекает кристально чистый ручеек, вода которого, в случае надобности, наполняет ее резервуар.
Отсюда провели нас в О-нива, или главный дворцовый сад. Он невелик, в сравнении не только с сёгунскими парками в Токио, но и с некоторыми из частных токийских садов при дворцах бывших феодалов. С западной стороны О-нива примыкает к "ограде шести ворот", с восточной — к жилым покоям микадо и микадессы, а с северной и южной сторон его заполняют рощи красивых деревьев, между которыми немало фруктовых. Вся средняя и притом главная часть сада занята озерком с прихотливо извилистыми берегами, где, по обыкновению, сгруппированы все особенности и вся прелесть японской садовой культуры в виде мшистых и ноздреватых камней, крошечного островка с маленькими сосенками и нескольких причудливых мостиков, из коих один извилистый, другой иссечен из мрамора, а третий резной деревянный. Озерко местами красиво подернулось плавучею растительностью, среди которой виднеются чашечки лотоса, кувшинок и водяных лилий. В сравнении с роскошью сёгунских дворцов, все это очень скромно и содержится в довольно запущенном виде; но последнее отнюдь не вредит общему впечатлению: — напротив, эта запущенность придает саду японских властителей несколько грустную, но очень поэтическую прелесть, в особенности когда вспомнишь, сколько веков тут прожито...
Вообще, во всей обстановке дворца нет ничего яркого, поражающего, кричащего о своем великолепии. Скромность и простота — вот самые характерные стороны жилища прежних "Внуков Солнца". […] В одном из дворов находится так называемая Торикаме, бронзовая статуя (вероятно курильница) более двух аршин высоты, изображающая птицу Фоо смысле эмблемы вечного счастья. Хотя Торикаме не отличается тонкостью работы, но она замечательна как одно из древнейших произведений киотского искусства. На ней окончились все показанные нам достопримечательности Кинрогосе, и мы, распростясь с его интендантом, поехали в торговую часть города, взглянуть на магазины шелковых материй, которыми славится Киото.

8.jpg.56740cc25393192f0ae0c14dbe7728e3.j
Магазины эти находятся в центральных кварталах их тут несколько, но все они не велики, особенно в сравнении с токийскими магазинами фирмы Мицсуйя. Нас подвезли к одному из них, на углу двух улиц. Раздвижные рамы и ставни обеих передних стен его были убраны и потому вся его внутренность, как на ладони, открылась перед нами еще с улицы. Это магазин совсем японский, так сказать, старосветский, без малейшей примеси какой бы то ни было европейщины в своей обстановке. Сам хозяин и все приказчики ходят в киримонах, а мальчишки-бойи (английское bоу, в смысле нашего малый, молодец относительно прислуги, вошедшее в употребление во всех языках крайнего Востока) и совсем нагишом, по причине жаркого времени,— одно только длинное полотенце (фундути), приличия ради, перетягивало их бедра. Вдоль обеих задних стен, от пола до потолка, тянулись клетки деревянных полок, наполненные свертками разных материй. Нас встретили очень любезно и пригласили садиться, то есть опуститься на пол, покрытый безукоризненно чистыми циновками. Тотчас же явились неизбежный табакобон с кизеру и угощение чаем, причем сам хозяин, опустившись перед нами, для большего удобства, на колени, любезно заявил через переводчика, что он весь к нашим услугам и благодарит за честь, оказанную его магазину. Вслед затем, по мановению его бровей, двое расторопных банто (приказчики) быстро наложили вокруг его целую груду матерчатых свертков с разных полок, чтобы дать нам понятие об обширном и разнообразном выборе своих товаров. Каждый сверток был тщательно обернут сперва тонким клякспапиром, а затем, снаружи, непромокаемою бумагой в роде пергамента. Столы и прилавки здесь еще не привились и потому торговцы раскладывают и развертывают товар перед покупателем прямо на полу. Делом этим занялись двое банто, а сам акиндо (купец, хозяин) только нахваливал и объяснял достоинства своих товаров, но все это очень умеренно, с чувством такта и собственного достоинства. Когда он замечал, что нам понравилась та или другая вещь, это доставляло ему видимое удовольствие и на лице его отражалось чувство удовлетворения.
Здесь продаются только японские материи и притом исключительно киотского производства. Киото издавна славится своими шелковыми изделиями, между которыми парчовые камки (сая), бархаты (биродо) и крепы (ро) занимают первое место. Говорят, будто прежнее время шелкоткацким и вышивальным делом не брезговали даже высшие придворные чины и представители самой родовитой киотской аристократии. Одни занимались им из любви к искусству, другие — по нужде, так как скромное содержание из ограниченных средств микадо не восполняло их семейных потребностей, и вот их-то вкусу и аристократической деятельности многие материи обязаны своим рисункам и подбором красок. Мода в Японии несравненно более устойчива, чем в Европе, а потому та или другая особенность какой-либо материи, или ее изящный узор, пришедшийся по вкусу потребителям, надолго переживают своего изобретателя, передаваясь в семьях ткачей из поколения в поколение. Из этого, однако, вовсе еще не следует, чтобы Япония довольствовалась исключительно старыми образцами, — нет, изобретательность и вкусы ее ткачей не ослабевают, но эта изобретательность не вытесняет с рынка и материй, сотканных по старинным рисункам, если эти последние действительно хороши и изящны. Благодаря устойчивости моды, здесь нередко богатые парадные киримоны последовательно переходят по наследству от бабушек ко внучкам и правнучкам, и эти правнучки щеголяют в них по большим праздникам совершенно так же, как некогда щеголяли их прабабушки, давно уже покоящиеся на семейном кладбище.
Производство тут исключительно ручное; станок самого простейшего устройства; но тем-то и замечательны эти изделия, что вся чистота и тонкость их выделки достигаются при помощи самых простых, самых бедных средств и почти первобытных приспособлений. В каждом куске такой материи вы видите творческую руку, чувствуете, так сказать, душу ее производителя, то есть именно то, чего, при всей роскоши, материальном богатстве, технических средств, так часто не хватает европейскому машинному производству, — потому что оно машинное.
[…] Цены вообще очень умеренны: от 8-ми до 20-ти иен за кусок около 15-ти аршин. Материи, затканные золотом ценятся дороже, а именно от 20-ти до 60-ти иен; парчи же, сравнительно, очень ценны: есть куски до 200 иен и более; но принимая во внимание роскошь и замечательную искусность выделки высших сортов этого рода, нельзя не сказать, что даже и такие цены не особенно высоки,— они только соответственны затраченному труду и материалу.»

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

33. Край Мино, храм Таникумидэра 第三十三番 美濃国谷汲寺

Ёродзу ё-но
Нэгаи-о коко-ни
Осамэоку
Мидзу ва кокэ-ёри
Идзуру Таникуми


Тысяч веков
Стремления – этим местам
Доверь,
Где из-под мхов вода
Пробивается в Таникуми.

Кё:-мадэ ва
Оя-то таномиси
Оидзури-о
Нугитэ осамуру
Мино-но Таникуми


До нынешнего дня
Как на родителя, полагались
Мы на паломничье платье.
Снимем его и оставим здесь –
В краю Мино, в Таникуми.

Почитаемый: будда Якуси 薬師如来
Первооткрыватель: царевич Сё:току聖徳太子 (574–622)


1.thumb.jpg.bfc823bbb1dae70e1b4fa588aa31
Торговец золотом Оокура Нобумицу 金商人 大蔵信満

Нобумицу был родом из края Муцу. Каждый год он по торговым делам бывал в столице и всякий раз заходил паломником в Кумано. Когда он побывал там в тридцать третий раз, то вознёс молитву, чтобы на его пожертвования изготовили образ Каннон. И тогда бодхисаттва Мондзю из Нагаи, что в краю Муцу, принял образ отрока, раздобыл чудесного дерева эноки и изваял из него образ Одиннадцатиликого. Тогда Нобумицу в великой радости захватил с собой из Муцу триста рё: золота, совершил подношение возле молельни, забрал изваяние и с ним отправился домой. Но по пути в краю Мино близ имения Таруи (теперь оно зовётся Таникуми) изваяние сделалось тяжёлым, будто каменная глыба – никак не сдвинуть! Тогда Нобумицу понял: здешняя земля имеет связь с буддой! – и немедля распорядился построить на этом месте молельню. И в самом деле, чудеса здесь являются всё новые, день за днём; стало быть, здесь – тридцать третье место, где исполнились обеты.

Итак: паломничество по западным краям государь Закона Кадзан начал в пятнадцатый день третьего месяца первого года Тё:току [995 г.] в Кумано, а в первый день шестого месяца пришёл сюда в Таникуми. Путь занял семьдесят пять дней, и те паломники, кто прошли его тогда, а следом за ними и другие обрели обширные, великие заслуги. Нет такого будды, кто не был бы к нам милосерден и сострадателен, но Каннон – Великий Милосердный, Великий Сострадательный бодхисаттва, а потому можно и нужно всем сердцем довериться ему!
На этом с почтением завершаем.

-----------------------
Бодхисаттва Мондзю 文殊 (Манджушри) почитается как помощник в изучении Закона Будды, его меч рассекает тьму заблуждений. В краю Муцу на северо-востоке острова Хонсю: этого бодхисаттву особенно почитают в храме Сэйрю:дзи 清龍寺; видимо, о нём здесь и идёт речь, назван он по местности Нагаи 永井, где стоит этот храм. В Сэйрю:дзи почитают также и Каннон, равно как и в Таникуми, где главный почитаемый – будда-целитель Якуси.
Путь из Кумано в край Муцу лежит по дороге То:кайдо:, она проходит через край Мино.
«Деревом эноки» 榎 в разных текстах могут называться разные деревья с ценной древесиной, в том числе каркас китайский Celtis sinensis, он же японское «железное дерево». Один рё: – около 40 граммов золота.
Рассказы об изваяниях, которые являют знамения, где им надлежит обосноваться, во множестве встречаются в поучительных рассказах сэцува, храмовых преданиях и других источниках.
«На этом с почтением завершаем» 穴賢, анакасико, – заключительная формула во многих буддийских сочинениях.
На картинке Нобумицу в наряде паломника, но с мечом, нёс изваяние в походном коробе ои, но оно отяжелело, он упал и не может подняться, к удивлению своего спутника.
-----------------------
Что сказать об этой серии в целом? Если сравнивать её со средневековыми сборниками преданий о Каннон – «Записками о чудесах храма Хасэдэра», «Преданиями храма Кокава», 16-м свитком «Стародавних повестей» – то прежде всего она отличается большим разнообразием чудес. Здесь их полный набор, все те, что перечислены в «Лотосовой сутре». Из них очень редкие для Японии – спасение от яда и от старения; сравнительно редкие – от огня и падения с высоты. Но и самые частые, такие как спасение на водах и исцеление, здесь тоже есть. Другое отличие: в рассказах из нашей серии гораздо чаще цитируется сама «Лотосовая сутра», средневековые предания обычно без прямых цитат обходятся. А общая черта – подбор героев: это должны быть отчасти простые люди, а отчасти знаменитости. И не только святые праведники, но и поэты, военные герои и прочие, с кем читателю тоже приятно «завязать связь» – через почитание Каннон. Когда в конце XIX в. и в XX в. путеводители подчёркивают не буддийскую, а «светскую» значимость паломничества – приобщиться к родной истории, литературе и т.д. – это вполне согласуется с традицией.
Эта серия гравюр имела большой успех, и позже изданы были ещё две: по 33 храмам Восточных земель (вышла не до конца, потом была дополнена другими авторами) и по 34 храмам Титибу; всего получилось сто святых мест.
Вот здесь можно посмотреть книжку про святыни Восточных земель, правда, не цветную . А здесь серия Титибу из собрания Бостонского музея изящных искусств. Там чудес ещё больше: призраки, демоны, драконы…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.d7f56c55f8fe7cc9397747a9b92070c3.j
«От железнодорожной станции нас повезли вдоль по одной из главных продольных улиц, которая прорезывает весь город с юга на север, проходя в конце своем мимо западной стены императорского замка. В самом центре города она пересекается улицей Санджо; последняя хотя и носит название "Третьей", но считается первою, как лучшая и центральная. Как раз в месте их пересечения, на площадке возвышается шестигранный павильон в японо-китайском стиле с затейливыми портиками и двухъярусными крышами, с разными капризными выступами и уступами, лишенными, по-видимому, всякой симметрии, что не мешает, однако, этому зданию в общем своем рисунке отличаться своеобразною красотой. Это так называемый Роккакудо (шестиугольник), по которому определяется центр города. Буддизм не преминул, конечно, обратить его в священное место и устроил в нем часовню, в силу чего маковка павильона украсилась прорезным позолоченным нимбом в виде пикового туза, по ребрам которого ряд изогнутых зубцов должен изображать пламя.
От этой часовни мы повернули по Санджо направо и пересекли по крайней мере десять улиц, прежде чем доехали до Санджо-оохаси, большого моста на Камогаве, от которого, по японскому обыкновению, идет счисление местных (городских и провинциальных) расстояний. Мост построен на каменных цилиндрических сваях, установленных по три в ряд и на близком ряд от ряда расстоянии через всю ширину реки, которая в это время года обыкновенно очень мелеет, так что под серединой моста успела не только образоваться, но уже и порасти травой большая гальковая отмель. Эти каменные сваи — остаток XVI века, и нам говорили, что Санджо-оохаси представляет собой первый опыт постройки каменных мостов в Японии. На каждый ряд свай накладывался во всю ширину моста четырехгранный гранитный брус, а на ряд таких поперечных брусьев настилались продольные деревянные балки, и уже на них клалась поперечная дощатая настилка. Ряды выточенных из дерева и лакированных тумб, с головками в виде луковицы, служат соединительными звеньями для легких деревянных перил этого моста.
2.jpg.52f89649fdc3ad47aa6203eb0903604e.j

От Санджо-оохаси вскоре свернули направо, в веселый квартал Гион, к которому с восточной стороны непосредственно прилегает громадная бонзерия Ясака, смешанного культа (риобу-синто), замечательная своими садами. Мимо ее взяли мы к востоку, на холмы, а через три-четыре минуты были уже на Мару-Яме. На пути сюда указали нам видневшуюся несколько в стороне, вправо, буддийскую пятиярусную пагоду Ясака-но-тоо или "Башню Долголетия", построенную в условном стиле сооружений этого рода, о котором подробнее я говорил уже прежде. Ясака-но-тоо была сооружена еще в VI веке принцем Сетоку-Тайси, горячим приверженцем буддизма, но после постигшего ее пожара перестроена по прежнему плану в начале XVII столетия. Говорят, что с веранды ее верхнего этажа открывается один из лучших видов на Киото.
Гостиница "Мару-Яма" расположена в полугорье, на скате, и состоит из нескольких разбросанных по саду и приспособленных к европейским потребностям японских домиков. Одни из них в два и в три этажа, с верандами; другие же, маленькие, совершенно уединены и походят более на садовые беседки, чем на жилые домики. Эти последние приспособлены для жилья отдельного семейства или для одиноких постояльцев. Одна из таких беседок была занята мною, но она имела то преимущество, что соединялась с главным зданием воздушным мостиком, который избавлял меня от необходимости сходить вниз и подниматься по лестницам высоких бетонных фундаментов. Главное здание гостиницы состоит из трехъярусного павильона на возвышенной главной каменной кладке, соединенного воздушными мостиками с легкими боковыми пристройками. Этажи этого павильона идут в пропорционально суживающемся порядке, отделяясь один от другого пологими выступами черепичных кровель, которые как зонты простираются над легкими, огибающими каждый этаж, галерейками. Нижняя, более просторная, галерея служит прекрасною верандой, с покойными бамбуковыми креслами и качалками, где постояльцы могут предаваться послеобеденному кейфу. Окна столовой залы как раз выходят на эту веранду. Обстановка столовой и "нумеров" смешанная — полуевропейская, полуяпонская. Смотря по желанию, можно спать и на татами с макурой (что даже предпочитается в душные летние ночи), и на пружинной кровати со всеми ее европейскими принадлежностями, кушать с низенького таберо из фарфоровых чашек, или за длинным европейским табльдотом, и сидеть на циновке, или же на гнутых буковых стульях. Стол также по желанию: на обеденной карте вам подают список блюд европейских и японских, — выбирайте любое. Кормят весьма порядочно, десерт роскошный, персики, абрикосы, вишня, бананы и сингапурские ананасы. Английское влияние, конечно, проникло и сюда: в европейских блюдах преобладает английский характер, в сервировке и порядке стола тоже, прислуга говорит по-английски, и даже гравюры на стенах английские: одна из них изображает посещение королевой Викторией какого-то военного судна, другая — сражение при Ватерлоо, а на третьей английский солдат-кавалерист побивает французского. В действительности, как известно, гораздо чаще случалось наоборот. Мы спросили у метрдотеля, откуда у них такие гравюры? Оказалось, что сами же англичане позаботились: кто-то из инженеров, строивших дорогу и проживавших в "Мару-Яме" нарочно подарил для украшения столовой.
Осмотр киотских достопримечательностей начали мы с ближайших к "Мару-Яме", подвигаясь к югу с таким расчетом, чтоб, обогнув весь город по его внешней округе, вернуться домой с севера. Знакомство с дворцом микадо решили отложить до завтрашнего дня, чтобы не слишком уже обременять и не путать свои впечатления.
Ближайшею к нам "достопримечательностью" оказался Рэезан или «Холм душ», где, среди большого хвойного парка, расположено одно из киотских кладбищ, принадлежащее соседнему с ним буддийскому храму Кийомидзу. Этот последний возвышается из лощины между двумя горами, где основание его прячется в роскошной кудрявой зелени. Чтобы поднять его на такую высоту, потребовался громадный и обширный фундамент циклопического характера, с высоты которого вы глядите вниз как в пропасть. К подножию этого фундамента ведет широкая гранитная лестница со множеством ступеней, вдоль которой с левой стороны зеленеет по склону бамбуковая роща, а с правой пестреет цветами фруктовый монастырский сад. Продолжение той же лестницы ведет с площадки еще дальше, на самый верх, где кончается циклопический фундамент, упирающийся всем своим тылом в почву горного склона. Тут, на вершине фундамента, находится большой храм тера (буддийские тера, по их значению, можно бы сравнить с соборными храмами христианства), покрытый широкою кровлей. Описывать его внутренность я не буду, чтобы не повторяться. Главный фасад Кийомидзу смотрит на северо-восток, а с противоположной стороны, чрез раздвижные стены, вы проходите на обширную, обнесенную перилами, дощатую площадку, по обеим сторонам которой устроены сквозные бельведеры. Подставой для нее служит целое сооружение, снаружи похожее на громадную клетку, а внутри разбитое на девять ярусов сквозных галлерей, и примыкающее сзади к стене циклопического фундамента. Поэтому Кийомидзу-тера известен у европейцев более под названием "девятиэтажного храма". Весь город и его окрестности простирающиеся на запад видны с этой площадки как на ладони. Вы охватываете глазом весь этот громадный параллелограмм темно-серых крыш, разбитый своими улицами, словно гигантская шахматная доска, на правильные квадраты, над уровнем которых возвышаются лишь белые башни замка Ниджо да высокие шляпообразные кровли храмов Ниси-Хонганджи и Хигаси-Хонганджи. В особенности прелестны мягкие силуэты зеленеющих вдали гор Атого и Араси, у подошвы которых разбросаны там и сям деревеньки и старые храмы.

3.jpg.3672fa4866e0acc602291769f770cb52.j
Кийомидзу-тера принадлежит к числу самых древних храмов не только в Киото, но и в Японии. Легенда его говорит что на этом самом месте еще в VI веке стоял храм того же имени, но что в конце VIII столетия военачальник Саканоуе-Тамура-Мара, отправляясь в трудный и опасный поход против "восточных варваров", пришел сюда за напутственными молитвами, причем дал обет построить на этом же месте новый храм, если экспедиция его увенчается победой. После благополучного возвращения в Киото, он в точности исполнил свое обещание и постарался воздвигнуть такой фундамент и стены, которых не могло бы сокрушить никакое время. Говорят что нынешний храм, периодически подвергавшийся, конечно, разным реставрациям, всецело сохраняет тот первоначальный план и рисунок какой был ему дан самим Саканоуе. Доходы храма обеспечиваются отдачею внаймы принадлежащих ему лавок, где исключительно продается фарфоровая посуда, известная под названием Кийо-мидзу-яки.
Отсюда, мимо красивого кладбища Ниси-Отани, повезли нас по знаменитому Дайбуддсу и по пути указали на одинокую могилу Хидейёси Тайко-сама, которая находится на конической вершине лесистого холма, под кровом небольшой часовни. Говорят что величайший из сёгунов еще при жизни сам выбрал себе место вечного упокоения, прельстясь его меланхолической красотою, и завещав похоронить себя здесь, в виду "священного города", выразил свою волю чтобы могила его была обставлена как можно проще, безо всякой роскоши, которую он так любил при жизни и о которой еще до наших дней свидетельствуют сооруженные им дворцы и храмы. Он находил, что место избранное им для своей могилы само по себе так хорошо что никакая роскошь не могла бы сравниться с его поэтическою прелестью и потому была бы тут излишня. И действительно, великий человек был прав в своем капризе: в этом одиночестве гробницы, вознесенной на высокий, окутанный кипарисами и соснами холм, с которого развертывается вся широкая панорама "священного города", как бы распростершегося ниц пред его подножием, есть свое величие, спокойное, строгое и, вместе с тем, элегичное....

Бонзерия Дайбуддса занимает довольно обширную площадь в виде длинного параллелограмма, обнесенного невысокою, но массивною стеной из грубоотесанных снаружи гранитных глыб, между которыми есть немало монолитов от двух до трех аршин в поперечнике. Камни спаяны между собою прочным цементом, а поверх стенки идет живая изгородь из прелестных пунцовых и розовых азалий. К западному фасу этой ограды симметрично приделаны две одинаковые каменные лестницы; над левою (от зрителя) высится массивная кровля буддийских священных врат, а над правою — еще более высокое синтоское тори. Когда мы вошли внутрь ограды, первое, что остановило на себе наше внимание, это громадный буддийской колокол, установленный на гранитном цоколе. Он имеет форму древней ассирийской тиары и увенчан массивным ушком в виде двух драконовых голов, приподнятые шеи которых сливаются между собою. Орнаментация колокола состоит из четырех рубчатых поясов и рубчатых продольных борозд, образующих в пересечении с подобными же горизонтальными бороздами четыре крестообразные фигуры. В центре двух таких противолежащих фигур помещены выпуклые круглые медальоны, а в четырех параллелограммах между двумя верхними поясами насажено в четыре ряда по 36 бронзовых шариков. Высота колокола 14 шак (7 аршин), а вес его, как говорят, 20.000 пудов.

4.jpg.b088b56ce0c6463eccd9b552f4b2f9df.j
До сих пор мы все думали, что только наша Москва обладает единственным в мире Царь-колоколом; оказывается, что и в Киото есть свой Царь-колокол; и даже не один, потому что подобными же монстрами, хотя и несколько меньших размеров, обладают здесь еще два храма: Тоози, в юго-западном углу города, и Чиони, неподалеку от "Мару-Ямы". И в последнем он называется "госпожой" или "царицей-колоколом", в отличие от дайбуддского, которому присвоено почетное название "сама", то есть "господина". Кроме того, киотский колокол лет на полтораста древнее московского, так как он был отлит еще при Хидейеси Тайко-сама, в конце XVI столетия. И выходит, что "не гордись перед Киото златоглавая Москва!"...
Замечательно, что судьба обоих царь-колоколов, московского и киотского, имеет много общего. Надо сказать, что Тайко-сама воздвигнул здесь колоссальную деревянную, позолоченную статую Будды (Дайбуддсу), в 60 шак (10 сажен) высоты, и построил для нее вместилище, грандиозный храм, высота которого в 250 шак (41 2/3 сажен) далеко превосходила все постройки в Японии. Тогда же был отлит для этого храма им царь-колокол, и поставлена для него особая колокольня. При поднятии колокола, он оборвался, но не разбился; тогда приладили к колокольне новые устои и скрепы и вторично подняли колокол, при необычайно торжественной обстановке, с участием в церемонии сановников, духовенства и народа. Некоторое время он гудел во славу Дайбуддса не только на весь город, но и на всю провинцию Яма-сиро (Ямасиро, по размерам своим, самая маленькая из провинций Японии. Она включает в себе только город с его окрестностями. Границы ее проходят по трем хребтам окружающих ее гор, а на юге достигают до местечка Фусими, в пяти милях от Киото.), как вдруг случился в Киото большой пожар, от которого сгорели дотла и храм, и самая статуя Дайбуддса. Когда загорелась колокольня, царь-колокол упал с нее вторично и с тех пор для него уже не строили более отдельного здания, а ограничились тем, что подняли его на прежнем месте, внутри двора, на цоколе, и оставили в нынешнем виде, как вечный памятник величия и славы Тайко-сама. На месте сгоревшего Дайбуддса соорудили нового идола, на сей раз уже не из дерева, а из бронзы, и притом значительно меньших размеров. Он изображен в сидячем, самоуглубленном положении и помещен в особом двухъярусном храме, где перед ним всегда горит множество восковых свечей, поставляемых поклонниками.
В другой стороне двора находится главный синтоский храм, которому присвоено название "императорского", но это сооружение столь недавнего времени, что даже его дерево не успело еще утратить вид свежести.
По выходе из ограды Дайбуддса, проводники обратили наше внимание на находящийся насупротив ее курган, вершина коего украшена довольно приземистым каменным монументом, по которому вырезаны какие-то надписи. На трехступенчатом цоколе поставлен невысокий четырехгранный пьедестал, где лежит большое элипсоидальное яблоко, отчасти напоминающее несколько приплюснутую форму репы, накрытое четырехскатною каменною крышей с приподнятыми кверху краями полей и курносыми наугольниками; крыша эта увенчана низенькою цилиндрическою болванкой, на которой утверждена каменная луковица. Нам объяснили, что это знаменитая в своем роде Мими-дзука, сиречь “ухорезка”, воздвигнутая Тайко-сама [Хидэёси] после его корейской экспедиции (1586—87) в память того, что на этом месте резали пленным корейцам уши, зарытые потом в одну общую могилу, над которою и насыпан этот курган. Надпись на памятнике гласит о сем событии.

5.jpg.8bf013afbd8132da54c00bc0659b15aa.j

От Мими-дзуки два шага до Сан-джсу-сан ген доо. В буквальном переводе это значит “храм тридцати-трех ген” (ген — мера длины, равная пяти аршинам)? каковыми определяется мера его длины. Называют его также, по количеству находящихся в нем святых, "храмом 33.333-хх", "Сан-мам сан-сен сан-бяк сан-джу сан доо". (Доо, тоо, тай и дай равно выражают идею божества и вообще понятие о божественном, небесном... Это все различные произношения одного и того же слова.) Но это очень длинно, и потому в народе, как и в обыкновенном разговорном языке, употребляется исключительно первое название. Не скажи нам проводники, мы бы и не подумали что это храм. По наружному виду он скорее похож на железнодорожный товарный пакгауз. Представьте себе одноэтажный, безобразно-длинный (в пятьдесят пять сажен) деревянный сарай на низеньком бетоновом фундаменте, с приподнятою на несколько футов дощатою платформой и с самою обыкновенною черепичною крышей, вот вам и Сан-джу-сан ген доо. А между тем это одна из самых знаменитых и наиболее чтимых святынь, это в некотором роде пантеон японо-буддийскаго культа. Постройка его относится к XII столетию, и с тех пор, в течение семи веков, ничто не изменилось ни в характере его внешности, ни во внутренней обстановке. По всей длине своей храм разделен деревянною решеткой на две части; передняя предназначена для молящихся, задняя для богов. В первой по всей верхней части стены развешено множество образов писанных на шелку и бумаге, а во втором стоят во всю длину деревянные полки устроенные амфитеатром, в десять ступеней, по которым размещены 1.027 деревянных истуканов. Многие из статуй в человеческий рост и почти все позолочены, а некоторые раскрашены. Осведомись о числе статуй, мы обратились к дежурному бонзе с просьбой разрешить наше недоумение — почему же тут считается 33.333 кванона, тогда как их, очевидно, гораздо меньше?
— Счет совершенно верен, отвечал он с добродушно-хитрою усмешкой: — обратите ваше внимание на их головы, руки и колени, и вы получите разгадку.

6.jpg.698868cd7d41b3c3abb6ef37e8fcd0e8.j
Действительно, разгадка сказалась тотчас же. Дело в том что головы множества больших статуй были коронованы особого рода диадемами, составленными из двух, трех и более рядов человеческих головок, тесно посаженных одна подле другой. Кроме того, многие большие кваноны держат маленьких божков у себя на ладонях, а иные и на коленях. Каждый из этих последних, а равно и каждая из диадемных головок, олицетворяют собою отдельных духов, гениев, угодников и подвижников буддизма, и таким образом, в совокупности с большими кванонами, их набирается ровно 33.333. Надо заметить что сюда включены далеко еще не все собственно японские национальные камии, которых насчитывается 3.132, и из них 492 старших или великих. Из этих последних тут находятся только богиня Бентен, Хатчиман, бог войны, в некотором роде японский Марс, Цин-му-Тен-воо, основатель японской монархии, и еще несколько других. Головы всех больших кванонов окружены лучистыми нимбами и, кроме того, все статуи не иначе как многоручные, отчего и самый храм называется иногда в некоторых хартиях "храмом тысячеруких гениев". Каждая из их рук непременно снабжена каким-либо особым атрибутом соответствующим данному божеству. Так, например, в центре стоит позлащенный истукан Амиды о сорока шести руках, в которых находятся: человеческий череп, кропило, лотос, лилия, яйцо, яблоко, какой - то плод в виде луковицы, жезл, бич, меч, змея и т. д. Все эти предметы знаменуют собою свойства божества — зиждительные, охранительные, благие и карательные. По объяснению бонзы, череп означает что единственно только Амида (бог творец) держит в руке своей жизнь и смерть человечества, кропило — что он освящает мир водой своей благодати, отгоняя злые веяния, лотос — божественное происхождение всего сущего, лилия — красоту и чистоту творения, яйцо и яблоко — символ возрождения и плодородия, жезл — начало миродержавства, управления и охранения, остальные же атрибуты суть символы возмездия и божественной кары за грехи и нечестие. Далее, в девяти руках идут символы девяти воплощений Амиды, из них последнее в образе Сакия-муни. В остальных же руках расположены символы остальных свойств божества, как-то: истины, справедливости, прозорливости, всеведения, света, теплоты и проч. Кваноны, то есть "святейшие" или высшие, ближайшие к божеству духи, представлены, как и само божество, стоящими, или сидящими на венчике лотоса. Степенью ниже стоят бозаты, подобно кванонам сидящие (но не стоящие) на лотосе; атрибут их лотос или лилия в правой руке и головная повязка из ленты спадающей двумя концами на плечи. Назначение бозатов — предстательствовать за людей и помогать им во всех добрых начинаниях и житейских трудах. Следующую степень представляют арссаны, святые окончившие уже много тысяч лет тому назад весь круг метампсихозы. Далее — гонхены, правдивые духи еще продолжающие возрождаться в человеческом образе, и их подразделения: цизоо, футоо и пр. Тут же помещены восемнадцать роконов, главнейших или первопризванных учеников Сакья-муни, множество сеннинов, проповедников "благого закона", и еще больше миаджинов, мучеников пострадавших за исповедание буддизма. Почти каждое из этих лиц имеет свой атрибут, между которыми встречаются тигр, черепаха, козленок, журавль, дракон, рак, бамбук, ирис, каскад, рыба, весы, меч и т. д. На правом фланге переднего ряда восседает с мечом в одной и свернутым арканом в другой руке суровый Фудоо, дух огня, окруженный пламенным ореолом, а на левом — Чио-дзя, древний японский первосвященник, родом из Кореи, с типичнейшею физиономией, очень напоминающею лицо Вольтера. Одна нога его изображена в сандалии, другая же остается босою. "Так всегда ходил он при жизни", по объяснению нашего бонзы. Чио-дзя окружен своими учениками которые, благодаря ему, тоже сподобились попасть в число сеннинов.
Храм этот не только пантеон буддизма, но и замечательный музей древнего ваятельного искусства Японии; здесь, впрочем, его предел, дальше которого оно не пошло в своем развитии, да и не могло пойти, потому что требования религиозной традиции воспрещают удаляться от известных условных и строго установленных форм в изображении богов и прочих священных предметов. Ничего лучше того что собрано в этом храме и до сих пор не производит японское искусство в религиозной сфере, оно только рабски, хотя и мастерски повторяет образцы древности. Статуи, как я уже сказал, исключительно деревянные, и большинство их решительно поражает силой и тонкостью резца. Несмотря на условную многорукость этих фигур, вы ясно видите в них стремление художника приблизиться как можно более к натуре. Это стремление сказывается как в строгой пропорциональности форм и частей, так и в естественности приданных им поз и движений, равно и в том, как прочувствовано напряжение мускулов в обнаженных частях тела, а главное в экспрессивности лиц, разнообразие которых, отмеченное в каждом отдельном случае какою-либо особою и вполне вам понятною мыслью или чувством, заставляет признать за древними японскими скульпторами большие достоинства, особенно сказавшиеся в их положительном стремлении к реальности, к натуре и экспрессивности. Эту последнюю они нередко стараются даже подчеркивать, так что произведения их грешат иногда усиленною аффектацией, но это не в ущерб общему впечатлению того что именно хотят они в том или другом случае выразить. Глядя на их богов, вы сразу понимаете характер каждого.
У средних, решетчатых дверей храма поставлен столик, покрытый пеленою, и на нем луженый медный сосуд, в роде купели, наполненный освященною водой, на поверхности которой плавает маленький бамбуковый ковшичек с длинною ручкой. Благочестивые люди, приходя во храм помолиться, непременно зачерпывают себе этой воды, испивают ее с молитвой, и отлив несколько капель на ладонь, обмывают глаза и лоб. Обычай знакомый тому, кто бывал в католических странах. […]
От храма Сан-джу-ген выехали мы на дорогу, ведущую легким пологим скатом к местечку Фусими. На протяжении пяти миль, отделяющих это местечко от Киото, с обеих сторон дороги тянутся непрерывными рядами обывательские дома и лавки, так что весь путь является как бы продолжением одной из киотских улиц и составляет южное предместье столицы. Здесь находятся в непосредственном соседстве между собою два храма из числа древнейших. Это небольшой храм Инари-Яжиро, под горой того имени, и храм Тоо-Фукуджи. среди роскошной священной рощи. Первый принадлежит к синтоскому, второй буддийскому культу и замечателен тем, что строителем его был первый сегун Иоритомо Минамото, в 1200 году. В первом же обращают на себя внимание небольшие лисички и лисьи мордочки очень искусной рельефной резьбы, которыми украшены все столбы и панели этого храма.

7.jpg.b9e1ae91cb041b8417f0b99bf0ef2a20.j
В нижней части города, в улице Рокуджо, находится храм Хигаси-Хонганджи, принадлежащий одной из буддийских сект, но мы туда не заезжали и, следуя далее к западу по той же Рокуджо, вскоре остановились перед массивными священными вратами одной из самых знаменитых киотских тера и бонзерий, Нисси-Хонганджи, принадлежащей секте Син-сиу или Монтоо.
Надо заметить, что японский буддизм разделяется на восемь толков, из коих каждый имеет свой, так сказать, митропольный храм, построенный по большей части основателем того толка. В Киото имеют подобные храмы представители всех восьми буддийских сект, и Нисси-Хонганджи служит таковым для моноитов [Дзё:до-синсю]. Секта являет собою род японского протестанства и рационализма в буддизме. Учение ее, отчасти склонное к эпикурейству, направлено главнейшим образом против исключительности аскетического духа, отрицая безбрачие и доказывая, что спасаться надобно в мире, в жизни и ради жизни, то есть ради ближних, причем религиозно-созерцательному самоуглублению отводится место гораздо меньшее, чем нравственно правильным поступкам и добрым делам на пользу и просвещение человечества. Таков принцип Син-сиу. Тем не менее, первосвященник этого толка, обличенного относительно всех вопросов и дел своего религиозного сообщества абсолютною властью и пользующийся чрезвычайным уважением среди сектантов, напоминает собою не то тибетского далай-ламу, не то римского папу. Суеверные моноиты видят и чтут в нем живого Будду, и замечательно, что его кафедра передается не по достоинству преемника в избирательном порядке, а по кровной линии мужеского первородства в потомстве Синран-созо — основателя секты, так что первосвященник Син-сиу является в некотором роде наследственным монархом. Местопребывание этого своеобразного монарха всегда находится в монастыре Нисси-Хонганджи в Киото. Храм и монастырь принадлежат к числу богатейших в Японии, и хотя нынешнее правительство не церемонилось отобрать у него для своих надобностей несколько лучших зданий и часть земель, тем не менее секта моноитов все еще считается самою состоятельною и пользуется влиянием не только в обществе, но отчасти и в правительстве больше всех остальных. Братство Хигаси-Хонганджи является одним из подразделений той же секты и по своему направлению почти не отличается от Син-сиу, уступая последней разве в степени богатства и влияния.

8.jpg.a79118142c23a46c1f23298febd910f5.j
Монастырская стена переднего фасада стоит на каменном парапете, который облицовывает протекающую перед нею канаву. Вдоль последней насажен молодой бульвар. Два каменные мостика, с парой высоких бронзовых канделябров пред каждым, ведут непосредственно к двум священным вратам, увенчанным массивными высокими кровлями с очень изящною резьбой. В глубине большого продолговатого двора находятся рядом два храма одинаковой архитектуры, соединенные между собой наружною галереей. Пред ними стоит среди двора окруженная палисадником криптомерия, которой приписывают глубокую древность, о чем между прочим воочию свидетельствуют шесты и целые бревна с распорками и подушками, подставленные чтобы подпирать ее дряхлые ветви. Один храм посвящен Амиде, другой — Синран-созо, основателю секты. Первый из них был сооружен самим этим основателем еще в XII веке и возобновлен в конце XVI века Тайко-самой, который кстати построил тут же другой храм, одинаковой по наружности с первым, посвятив его памяти первоучителя Син-сиу. Внутри длина обоих храмов равняется 124, а ширина 56 футам. Клетчатые потолки поддерживаются рядами деревянных колонн без капителей; по бокам главного алтаря находятся с каждой стороны по два меньших предела; алтарная часть отделена вызолоченною сквозною решеткой с пятью двустворчатыми решетчатыми вратами, по числу алтарей; все это украшено горельефною позолоченною резьбой в стиле японского барокко, которым вообще отличаются постройки времени Тайко-самы. Вдоль по солее проходит еще одна решетка, образующая между алтарями и остальною частью храма род поперечного коридора. Внутренние стены и потолки в обоих храмах покрыты матовою позолотой и кое-где легкою живописью, среди которой, в орнаменте, очень часто встречается герб сёгунов — проскурняковый трилистник в кольце. […]
9.jpg.a9d44063297c6d497517a8afe2852b2a.j
Бонзы Ниси-Хонганджи в особенности хвалятся своим садом расположенным позади храмов, который замечателен тем что гуляя в нем решительно ниоткуда ни видишь его границ и потому он кажется очень большим, тогда как на самом деле вовсе не велик. Это происходит от искусного расположения деревьев, а главное кустарников и вьющихся растений, совершенно маскирующих стены его ограды. Растительность вообще богатейшая, густая и подобрана с большим вкусом. Сад, можно сказать, щеголяет множеством красивых редкостных растений, цветов и разнообразных деревьев, а изобилие банановых муз, аралий, различных пальм и орхидей придает ему чисто тропический характер. Здесь, среди извилистых дорожек, то и дело встречаются крутые горки, ноздреватые скалы, кристально-прозрачные родники и пруды покоящиеся в глубоких берегах и служащие натуральным акварием для разнообразных красивых рыб и земноводных. Бонза проводник уверяет нас, что вода в эти пруды проведена каналом непосредственно из озера Бивы. В саду все полно воспоминаниями о Тайко-саме: под этим деревом любил де он отдыхать во время полуденного зноя; с этого мостика любовался полною луной и ее отражением в воде; здесь обыкновенно прикармливал золотых рыбок и прожорливых крабов; эта криптометрия посажена им собственноручно, а вот на стене этого киоска эскизы двух журавлей — произведение его собственной кисти.
В центре западной части города, среди обширной четырехугольной площади, из-за рвов наполненных водой возвышаются каменные стены цитадели с наугольными башнями. Внутри этих стен находится замок построенный первоначально Ода-Набунагой в XVI веке, затем в следующем столетии перестроенный почти до основания Тайко-самой и, наконец, приспособленный в том же XVII столетии сёгуном Токугавой для помещения в нем своего наместника со всем штатом. В наше время пришлось его еще раз приспосабливать чтобы сосредоточить в нем городскую управу, губернские присутственные места и штаб киотского гарнизона. Замок носит название Ниджо-но-сиро по своему местоположению в конце улицы Ниджо (2-я линия), упирающейся в главный городской канал, переехав через который по мосту мы очутились на эспланаде и вскоре остановились пред единственными воротами цитадели, на ее восточном фронте.

10.jpg.a7ec71310e9de4786d0b16e1909d5804.

Постройка стен отличается весьма массивным характером и имеет в плане начертание несколько продлинноватого четырехугольника, к которому с западной стороны приделан род прямоугольного бастиона с двумя входящими и двумя исходящими углами. Со внутренней стороны, вдоль стен идет непрерывный бульвар из старорослых японских сосен. Замок в своем роде великолепен и всецело носит на себе печать вкуса Тайко-самы. […] В особенности хороша парадная приемная зала в 35 аршин длины, около 15 аршин ширины и 9 1/-2 аршин высоты. Ее стены, колонны и решетчато-паркетный потолок покрыты матовым золотом и украшены, в виде розеток, геральдическими трилистниками в кольце. Настенная и ширмовая живопись изображает разные деревья и цветы по матово-золотому фону. Полы под циновками покрыты драгоценным японским лаком, темно-красным и черным; рамы, перила, балясины и разные мелкие поделки тоже лаковые, с бронзовыми скобами и гайками чеканной работы, и на всем, везде и повсюду все тот же герб сёгунов.
В западной же части, но уже за городом, среди уединенной, красивой местности, в отдалении ото всякого жилья, стоит окруженный каменною стеной и как бы запрятанный в роще храм Омуро, с пятиэтажною буддийскою пагодой и тяжелыми священными вратами, из ниш которых угрожающе смотрят два небесные стража, Ниоджины, с мечами. Омуро превращен в буддийскую бонзерию, сравнительно говоря, недавно, а в прежние времена это был дворец, куда обыкновенно удалялись доживать век на полном покое те из микадо которые, тяготясь бременем своего официального положения и крайне стеснительным этикетом, предпочитали добровольно отрекаться от фиктивной императорской власти в пользу своих законных наследников. Это, между прочим, было одною из главных причин, почему на престоле Японии нередко восседали малые дети и даже младенцы. Но с тех пор как дворец "отставных микадо" обратили в обыкновенный буддийский храм, в нем не осталось следов его прежней обстановки.»

Via

Snow

1.jpg.9718528cb625d9f58eb7019f0ac1b7e0.j

Тема безумия героев в Кабуки была почти в таком же ходу, как, скажем, у елизаветинских драматургов. Персонажи могли сойти с ума от горя (как во многочисленных переделках действа Но: «Река Сумида», например, в «Безумце Хо:ккайбо:»); или от страха (как в «страшных историях»-кайданах); или от ярости (но это было чаще временное помешательство); или, наконец, притвориться безумными (как в «Трёх стратегиях Киити Хо:гэна»). От любви, особенно несчастной, тоже сходят с ума.
Одну такую историю мы уже поминали – это «Придворное зерцало Асия До:ман» 蘆屋道満大内鑑, «Асия до:ман о:ути кагами». Там действие происходит в полусказочном хэйанском средневековье. У главного придворного гадателя есть две приёмные дочери и любимый ученик — Абэ-но Ясуна. Ясуна не без оснований надеется не только унаследовать тайную гадательную книгу наставника, но и жениться на его старшей дочери — Сакаки-но-маэ. Девушка отвечает ему полной взаимностью и даже во время одного из обрядов пытается прежде времени показать Ясуне заветную книгу. Ничем хорошим такое самоуправство кончиться, разумеется, не может: книгу по ходу дела похищают злодеи и завистники, гадатель в гневе, Сакаки-но-маэ от стыда кончает с собою. А Ясуна так скорбит о ней, что сходит с ума и блуждает по весенним лугам среди жёлтых цветов, обнимая опустевшее облачение умершей.
2.jpg.cff154e6c0bc10476f4ca400b6d1bea3.j
Тоёхара Кунитика

Вот эта сцена впоследствии, в 1818 году, вошла в танцевальное представление на тему четырёх времён года, где все главные роли исполнял Оноэ Кикугоро: Третий.
Текст был переписан полностью, вся предыстория выброшена, включая самоубийство — девушка в этом изводе умирает от болезни; остался только обезумевший Ясуна, блуждающий в пышном придворном наряде по лугам под цветущими вишнями, то обнимая платье возлюбленной, то набрасывая его на себя, то грезя, что платье ожило и милая опять с ним…
Здесь (начало - с 13-й минуты) можно посмотреть этот кабукинский танец. Извините за неудобную нарезку.

3.jpg.e8e32bb8140072c167ea5036782b82d8.j

Другая похожая танцевальная пьеса была посвящена уже не аристократу Ясуне, а купчику по имени Ванъя Кю:бэй (сокращённо прозывавшемуся Ванкю:). У него был вполне реальный прообраз — Ванъя Кю:эмон, он жил в XVII веке и прославился своими чудачествами так, что его историю описал Ихара Сайкаку. Сын богатого осакского торговца, Ванкю: проводил всё время в «весёлых кварталах», где влюбился, в частности, в красавицу Мацуяму. Родительские деньги он тратил без счёта, так что под конец его заперли под домашним арестом — и вот дальше рассказывают разное. В некоторых изводах, там Ванкю: и умер. В других — отец отослал парня в Киото, где тот зачах в разлуке с милой. А в третьих Ванкю: из дома бежал, но от всех переживаний сошёл с ума, бродил в бреду по полям и берегам и в конце концов утонул или утопился. Могилу его в Осаке показывают до сих пор.
Разумеется, в Кабуки этот романтический безумец тоже попал. Самым известным стало танцевальное действо «Двое Ванкю:» (二人椀久, «Нинин Ванкю:») , поставленное ещё в 1774 году и потом возобновлявшееся, переделывавшееся и так далее. Оно похоже и на танец «Ясуна», и на истории о призраках.
Ванкю: блуждает по берегу, растрёпанный, оборванный, в накинутом на плечи женском платье — единственном, что у него осталось от милой Мацуямы. Сбивчиво он вспоминает всю свою жизнь — кутежи в весёлых домах, скандалы с родителями и свидания с любимой. Когда он вешает платье Мацуямы на ветви дерева и начинает разговаривать с ним, как с живой девушкой, появляется (из люка) призрак настоящей Мацуямы, которая за время разлуки успела умереть. В противоположность опустившемуся Ванкю:, она предстаёт во всём блеске и роскоши высокоранговой куртизанки — в парче, золотых шпильках, черепаховых гребнях...
4.jpg.a853d6f494a56f8f8382325ac507303a.j
Гравюра Утагавы Кунимасы

5.jpg.6271fa36a7d7171547e27ca35c0f75b4.j
Гравюра Тоёкуни Третьего

Ванкю: принимает её за живую и настоящую, он счастлив и пускается в радостный пляс, всё более и более стремительный и бурный (музыка там очень хороша). Перед зрителями опять проходит весь их роман: знакомство, обмен письмами, свидания… Но вот наваждение кончается, призрак исчезает, и полностью выдохшийся Ванкю: вновь остаётся один. Колокол ближайшего храма бьёт зарю, и герой, поняв, что перед ним был лишь призрак, бессильно поникает с пустым платьем в объятиях.
В 1925 году знаменитый артист Оноэ Кикугоро: Шестой создал новую постановку этого сюжета под названием «Наваждение Ванкю:» (幻椀久, «Мабороси Ванкю:») — там обе роли, и безумца (пьяного — у Ванкю: здесь не только любовная лихорадка, но и белая горячка), и призрака, играл он сам, как в вышеупомянутом «Безумце Хо:ккайбо:». Сейчас ставят обе версии, первую, с двумя актёрами, несколько чаще.
6.jpg.e789c9da8b055968f89b89a3ddec5f7b.j

Постановка 1928 г.

Но ещё раньше, чем кабукинский танец безумца, появилась кукольная пьеса «Ванкю: и будущая Мацуяма» (椀久末松山, «Ванкю: суэ-но Мацуяма», 1708, автор — Ки-но Кайон) — где как раз излагалась жизнь героя до того, как он сошёл с ума и показывалось, как он постепенно поддаётся безумию. Через двести лет Ватанабэ Катэй эту пьесу очень основательно перекроил, сократил и поставил в Кабуки (впервые — в Осаке, на родине Ванкю:) под тем же названием. Вот что там происходит.

Действие начинается у ворот весёлого квартала — но первым появляется отнюдь не Ванъя Кю:бэй, а его соперник, служилый самурай Сибата Саданосин, тоже влюблённый в красавицу Мацуяму. Он хочет выкупить её из весёлого дома и взять в наложницы, но на это требуется триста золотых (это обычная в Кабуки условно-огромная сумма, «целый миллион»). У воина таких денег, конечно, нет, и он сильно беспокоится, не перебьёт ли у него девицу какой-нибудь богатей-купчина.
Впрочем, Саданосин и сам ведёт (от своего князя) дела с торговцами, и вскоре появляются двое из них. Саданосин просит у них в долг — те сперва соглашаются, но, узнав о какой сумме идёт речь, сразу отступаются. Разгневанный воин грозится обратиться к третьему купцу — как раз к Ванъя Кю:бэю — у того может найтись и больше денег, ему дал их на сохранение княжеский откупщик податей. Торговцы отвечают: «Да пожалуйста, Ванкю: можно найти тут же, в весёлом квартале; только он едва ли что-то одолжит — деньги-то не его, а княжеские!» — «А если он будет пьян — может, и передумает?» — «Так он как раз дал зарок не пить. Ничего не выйдет!» Саданосин задумывается: «Ладно. Снимите-ка пока мне комнату в весёлом доме и всё же передайте этому Кю:бэю, что я хотел бы с ним встретиться».
Но тут мимо проходит и сам Ванкю:, торговцы указывают на него, и Саданосин очень вежливо для благородного самурая приветствует купца. Я, мол, собираюсь отметить праздник начала весны, намечается вечеринка, прошу присоединиться к нашей компании! Кю:бэй отнекивается: «Я сейчас вообще не пью!», но воин настойчив, подключаются зазывалы из весёлого дома, и Ванкю: удаётся уговорить посетить вечеринку.
Следующая сцена происходит в намеченном заведении. К Ванкю: приходит его приказчик , чтобы напомнить ему: «Вы только не напивайтесь, хозяин, вы во хмелю голову теряете; и упаси вас боги прикасаться к откупщиковым деньгам, давайте я их лучше в лавку заберу и запру на всякий случай!» Но Ванкю: не видно. Приказчик окликает девицу-подавальщицу, объясняет ей всё это — «а лучше всего, если я хозяина вообще домой заберу!» Увы, девушка подтверждает его худшие опасения: Кю:бэй давно здесь, сперва сдерживался, но потом напился и требует ещё и ещё. Врываться и мешать пьяной компании приказчик не решается. Посоветовавшись с подавальщицей, они вырабатывают план: обратиться к самой знаменитой Мацуяме, предупредить её, что пьяный Кю:бэй легко впадает в помешательство — всем будет лучше, если барышня его осторожно выпроводит…
А тем временем в главном зале заведения шумит пирушка. Кю:бэй уже крепко выпил, но головы не потерял и собирается домой: поздно уже! Саданосин, однако, убеждает его, что недостойно праздника уйти, не осушив главной, огромной чаши, в какую целый жбан сакэ влезает; или такое под силу только воину, но не купчишке? Ванкю: сперва противится, но потом всё же ведётся на подначку и на одном дыхании опорожняет чудовищную чашу. Это был его предел: теперь Кю:бэй уже почти ничего не соображает. Он кричит: «На празднике весны следует гонять бесов, разбрасывая бобы! Счастье в дом — черти вон! Эй, где бобы? Нету? Ну, у меня найдётся, чем их заменить!» Он, хохоча, распечатывает мешок с золотом, высыпает монеты в чашу, один золотой запускает в лоб Саданосину — «Ого! Попал! Черти — вон!» — а остальные начинает разбрасывать горстями вокруг себя.
7.jpg.8404907cfd0795b7b94682f2121a9216.j
Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Подавальщицы, певички и прочие девицы бросаются подбирать сокровища, но Саданосин (он-то сумел остаться трезвым) грозно отсылает их всех прочь. И тут в комнату величаво входит сама красавица Мацуяма (уже какое-то время наблюдавшая за происходящим из дверей). Явления такой звезды никто не ожидал — но она ещё больше удивляет всех (и разъяряет Саданосина), заявив, что хочет остаться с гостем наедине, и этот гость — Кю:бэй. На этом кончается первое действие.

А второе начинается в особняке семьи Ванъя. Кю:бэю приносят письмо: это княжеский откупщик предупреждает, что сегодня должен забрать доверенные купцу на хранение триста золотых. Хотя после праздника минуло уже три-четыре дня, слухи по городу ещё не разошлись. Но когда достают мешок, то убеждаются: княжеская печать на нём сломана. Нарушение страшное, даже если бы все деньги были на месте: теперь, скорее всего, лавочку Ванъя прикажут прикрыть! Мать Кю:бэя, его сестра и приказчик в ужасе.
Приказчик даёт добрый совет: «Надо обратиться к старому господину Тадзиме Сюдзэну, хозяин, он ещё с вашим батюшкой дела вёл, авось поможет!» Мать Кю:бэя, Оёси, настроена мрачнее: «Это без толку, даже если господин Тадзима будет хлопотать перед князем — мой сын всё равно окажется виноват. Лучше уж я приму вину на себя, признаюсь, что сама сломала печать втайне от Кю:бэя – а там будь что будет! Прикажут покончить с собой — ну что ж, лишь бы дело не рухнуло».
Самого Кю:бэя всё это время нет дома; наконец, он возвращается из весёлого квартала. Протрезвев, он по дороге сходил на могилу покойного отца и принёс оттуда матери цветущую ветку с примогильного дерева. Он горько кается: «Я всё погубил, разорил отцовское предприятие!» Мать его утешает, изложив свой замысел: «А ты уцелеешь, лавку не закроют, и продолжай дело вместе со своей сестрою — она женщина осторожная, слушай её впредь лучше, чем слушал меня!» И старуха вручает сыну отцовский парадный наряд, когда-то пожалованный князем главе дома Ванъя вместе с правом на торговлю. Оёси уходит помолиться на могиле мужа, намекнув, что скоро и ей суждено воссоединиться с покойным. Ванкю: растроган, но переваливать вину на мать не хочет — это он всё испортил! Пишет покаянное письмо княжескому управляющему Тадзиме: пусть тот убедит князя покарать его, Кю:бэя, но не налагать запрета на торговлю и не гневаться на женщин семьи Ванъя. Письмо он вручает сестре и посылает её к Тадзиме.
8.jpg.b868e6c7bf49b15586d86471fb528b2e.j

Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Купец мрачно ждёт новостей, и вскоре их приносит заплаканный приказчик: слух о сломленной печати уже разошёлся, лавку приказано закрыть с завтрашнего дня. «Но я же написал…» — «Беда в том, что ваша матушка успела пойти и признаться за вас, её велели схватить, лично Сибата Саданосин связал хозяйку и посадил под замок!» Тут у Ванкю:, пусть он и трезв, вновь начинает мутиться в голове. Он винит в заговоре всех окружающих, — приказчика, сестру, мать, Саданосина, они сговорились, чтобы погубить дом Ванъя! Пока Кю:бэй буйствует, на пороге появляется Мацуяма; купец сперва даже не узнаёт её, но она говорит с ним мягко и ласково, и постепенно он приходит в себя. Ванкю: продолжает сетовать на то, какой он дурак и негодяй, девушка тщетно пытается его утешить.
9.jpg.dcd134adb5d5c611aba2ba2e939e1417.j
Вот эта пара в постановках 1920 и 1937 годов

И тут служанка докладывает: хозяйка благополучно вернулась, а с нею — не кто иной как господин Тадзима Сюдзэн! Старый самурай, оказывается, успел за это время провести расследование (его долг — следить, как и где проводит время его подчинённый Саданосин!), а самопожертвование Оёси, вдовы его старого друга, окончательно его растрогало. Он доложил князю о том, что это Саданосин подстроил всё, чтобы напоить Ванкю: и добраться до княжеского золота. Негодяй схвачен, а Ванъя Кю:бэй отделался княжеским выговором, но торговлю ему разрешено продолжать. Кю:бэй, не веря своему счастью, пускается в пляс, твердя, что теперь он и капли в рот не возьмёт, и никогда, никогда больше не позволит себе безумствовать! Но голос и повадка его так дики, что и Тадзима, и старуха-мать смотрят на него с подозрением и тревогой: они понимают, что после первого толчка молодой купец может снова помешаться. А зрители уже знают: так оно и случится…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.5088cb050518354aa3a542c05f361d22.j
«22-го мая.
От Осаки до Киото считается тридцать миль (52 1/2 версты). Первая станция на железнодорожном пути — Сиута. Здесь, на обширной равнине, поселения группируются в особые, притом довольно большие деревни, тогда как в холмистых и горных местностях они разбросаны преимущественно хуторами. При каждой деревне непременно свой храм, а то и несколько. В этих местах разводится особый вид конопли, которая цветет метелкой и отличается более острым и крепким запахом, чем наша. Выводится она в грядках, и главная масса окрестных полей почти сплошь занята коноплянниками. Мы думали было уж не на опиум ли идет она, но оказалось, что исключительно на выжимку масла.

Вторая станция — Ибараки. Дорога все время идет тою же широкою равниной. Это долина реки Йоды. Далеко в левой стороне видны горы. Коноплянники сменились рисовыми полями, на которых ходят красивые белоснежные иби и тсури с белыми хохолками, не обращая ни малейшего внимания на проносящийся мимо их поезд.
Третья станция — Такацуки. Дорога близко подошла к горному кряжу, что тянется изнутри страны слева, он глинисто-песчанен и покрыт сосенками и хвойными кустарниками — можжевельником и туей. Между кряжем и дорогой, на узкой полосе земли, тянутся деревни. Поселяне там и сям пашут свои рисовые болота плугом, в который впрягается на постромках один буйвол; идут по колено в жидкой грязи. На каждом полевом участке красиво зеленеет в особом небольшом квадратике рисовая рассада нежного светло-зеленого цвета.
Четвертая станция — Ямасаки, пятая — Мукомачи и, наконец, шестая — Киото. На станции везде разбиты цветники и небольшие садики, где красуются великолепные розы и азалии, начинают румяниться персики и благоухают жасмины. Почти рядом с железною дорогой идет и шоссейная, по которой тянутся двухколесные повозки с продлинноватою платформой без боков, куда нагружены тюки каких-то товаров. Каждую такую повозку тащит один буйвол, которого в свой черед тащит за повод погонщик. На последнем переезде от Мукомачи до Киото долина опять значительно расширяется и виднеющиеся на ней селения опять приняли характер больших, густо населенных деревень. На межах встречается много сельских семейных кладбищ; в садиках почти у каждого хозяина стоит под деревом маленькая божничка с идолом святого Инари и парой его лисичек. Славный, бальзамический воздух, которым не надышишься!.. Но вот дорога пересекла три речки и врезалась в самый город. Мимо окон вагона мелькают белые дома и черные крыши, поперечные прямые улицы и каналы; поезд идет все тише и тише, и наконец мы у станции, называемой Шти-джо (Седьмая линия), по месту нахождения ее в улице, носящей то же название. Это двухэтажное кирпичное здание европейской постройки, с легкою часовою башенкой, окруженное со всех сторон крытою сквозною галереей. Здесь ожидали нас коляски, присланные по распоряжению правительства, и чиновник от местного губернатора; он и препроводил нас на Никенчайя, где находится лучшая из здешних гостиниц "Мару-Яма", принадлежащая все тому же Джютеи, который держит такие же гостиницы в Осаке и Нагасаки.


2.jpg.b2972cd6e8409812d6ea14130b826ce5.j
* * *
Киото значит “столица”. Ныне ее называют иногда Сай-кио, то есть Западною столицей, в отличие от Тоо-кио — Восточной столицы. Прежнее же название Миако, под которым все мы знавали ее в детстве из учебников географии, никогда не принадлежало ей как имя, а было лишь одним из эпитетов, столь же удобно применяемых ко всякому городу, местечку или деревне, если только в них находятся какие-либо особо чтимые предметы религиозного поклонения. “Миако” значит не более как “священное место”.
Впервые город этот сделался императорскою резиденцией в 784 году нашей эры. В древние времена почти каждый микадо выбирал себе новую резиденцию по собственному желанию, и это было тем легче что тогдашние императоры вели совершенно простую, неприхотливую жизнь, не зная ни дворской пышности, ни многочисленного чиновничества, и довольствуясь, вместо роскошных и обширных дворцов, небольшим деревянным домом, в архитектуре коего соблюдался лишь известный традиционный характер, отчасти сходный с синтоскими миа. Но и эти миа, как я уже говорил, всегда являются более или менее воспроизведением древнейшего типа прародительской хижины, стало быть, простота есть необходимейшее их условие. При таком роде жизни, совершенно понятны неоднократно упоминаемые в японских летописях факты освобождения народа от взноса податей в неурожайные годы. Тою же простотой жизни и ограниченностью потребностей императорского обихода объясняется и легкость перенесения резиденций. В VII веке, с началом сношений с Китаем, начались и заимствования от него по части культуры и государственности. Так, были приняты системы военного и гражданского управления, судебные установления и правила придворного этикета. С этого же времени усложнилась и жизнь японских императоров; для правительственных учреждений потребовалась известная устойчивость, пребывание в известном, по возможности центральном пункте; равно и придворный этикет, необходимо соединенный с пышностию, потребовал известной обстановки, простора, блеска, величия, а для этого понадобились дворцы и многочисленный штат придворных лиц, стало быть, переносить резиденцию по своей прихоти стало для императоров уже не так легко и удобно. Поэтому 50-й микадо, Камму (в VIII столетии), отменив систему подвижных резиденций, выбрал в Ямасиро, одной из внутренних провинций, небольшое местечко Хейан, и основав в нем свою постоянную резиденцию, постановил чтоб она обязательно оставалась таковою и для его преемников. “Хейан” значит “место мира” или “спокойствия”, и действительно, для прелестей спокойной и приятной жизни, среди роскошной природы и здорового климата, трудно было бы выбрать что-либо более подходящее. Но Хейан (в последствии Киото) долго еще оставался только императорскою резиденцией; значение же столицы, с приданием оной титула миако, получил он не ранее последней четверти XII века, а именно в 1185 году, когда Иоритомо Минамото, впервые получивший от микадо Готоба титул сей-и-тай сёгуна, основал свою сёгунальную резиденцию в Камакуре. До этого времени все центральные правительственные учреждения по-прежнему сосредоточивались в Осаке.
С перенесением резиденции в Хейан, правительство и склад жизни императоров приняли особый характер. Хотя сношения с Кореей начались еще с III века, но влияние их не отражалось на жизни Японии так сильно как отразились начатые в УII веке сношения с более культурным Китаем. Около полутора столетия шли одни только заимствования, но с утверждением резиденции в Киото началась самостоятельная переработка усвоенной у китайцев цивилизации. С этого времени начинается правильное ведение государственной летописи, равно как и летописей или журналов по разным отраслям правительственной, религиозной, муниципальной, культурной и промышленной жизни, составляется уголовный и гражданский кодекс, чеканится государственная монета, учреждаются определенные степени государственных чинов, званий и сословий,— вообще все функции государственной и даже общественной жизни вводятся в строго определенные, урегулированные рамки. Еще раньше этого времени в Японии уже существовали восемь министерств и должности губернаторов (кок-си), назначавшихся не более как на четыре года; теперь же было положено чтобы губернаторы ближайших к Осаке провинций представляли свои отчеты ежегодно, более дальние — через два года, а самые отдаленные через три года; для этого они были обязаны лично приезжать в столицу и вносить в казну собранные ими подати. В это же время организовалось и нечто в роде военного министерства хиобу-сио. В прежние времена обыкновенно третья часть молодых людей всей Японии составляла действующую армию, и каждый был обязан прослужить на действительной службе четыре года, после чего увольнялся домой. Теперь же постепенно стала вводиться иная практика военно-служебного дела, а именно: зажиточным землепашцам было приказано предоставлять своим молодым сыновьям возможность и время у себя дома, не удаляясь из своей округи и не отрываясь от обычных сельских занятий, научиться необходимым воинским упражнениям: фехтованию, стрельбе из лука, верховой езде и проч., с тем чтобы по первому требованию правительства они являлись на службу уже совершенно готовыми воинами. Благодаря своему островному положению, Япония смело могла считать себя обеспеченною от неприятельских нашествий извне; поэтому все ее войны, за исключением экспедиций в Корею и неудавшегося вторжения Монголов в XIII веке, носили внутренний, междоусобный характер и заключались главнейшим образом в подавлении вспыхивавших там и сям местных восстаний. В подобных случаях правительство объявляло общий или частный (по округам) призыв, и все молодые люди приписанные к призывному округу немедленно являлись под знамена, причем допускались в ряды и добровольцы из округов оставшихся почему-либо на мирном положении. Кто мог, являлся со своим оружием, а неимущих правительство снабжало таковым из арсенальных запасов. По усмирении восстания, правительство обыкновенно награждало своих военачальников раздачею им земель с правом потомственного майоратного наследования оных, и такие лица получали название рио-сю, то есть владетелей. А те из земледельцев которые, отслужив по призыву в войсках под их начальством, не желали возвратиться к прежним своим сельским занятиям, обыкновенно вступали по собственной охоте к этим рио-сю в вассальные отношения, и получая от них известное содержание натурой, составляли как бы их надворную гвардию. Рио-сю обыкновенно начинал с того что строил себе укрепленный замок, где и предавался со своими дружинниками почти исключительно военным упражнениям. С конца X столетия такие феодалы стали называться буке, то есть "военными домами" (в смысле рода), а их дружинники бу си, военными людьми или военным сословием. В то время в особенности часто бунтовали жители северо-восточных окраин, заслужившие себе репутацию "шумливых и буйных людей". В таких случаях правительство находило наиболее удобным поручать укрощение их кому-либо из буке, который и занимался этим делом с буси своего дома. Точно также, если восставала против правительства одна из фамилий буке, оно приказывало другой фамилии укрощать первую. Такая политика была для правительства особенно выгодна тем, что она ограничивала общую силу буке, не допуская их объединяться и сплачиваться между собою, что было бы для центральной власти крайне опасно, так как вся военная сила страны фактически очутилась в руках феодалов, и правительство уже не имело теперь достаточно могущества чтобы сразу и навсегда порешить с этою системой. Оставался, стало быть, путь компромиссов и интриг, целью которых было взаимное науськивание феодалов друг на друга. В XI веке из числа буке в особенности выдались два дома, Тайра и Минамото. В XII веке борьба их, о которой я уже говорил, доставила сначала непродолжительное торжество первому (а именно, в течение первой четверти второй половины XII века.), но затем уже окончательно восторжествовал последний, в лице Йоритомо, первого сёгуна.
Заимствования у Китая в особенности сильно отразились на придворной жизни. Очевидцам пышности китайского двора не нравилась прежняя простота быта и обстановки микадо, и они всячески старались подвигнуть императорскую власть к необходимым, по их мнению, реформам. В этом отношении более всех угодил им Тэнджи, 39-й микадо (в половине VII века), который, вместе со своим первым министром Каматари, постарался все преобразовать по китайским образцам, не справляясь особенно с духом своего народа. Введенный им придворный этикет отличался чрезмерною тонкостью и церемониальностью. Придворные реформаторы полагали что "внуку Солнца" неприлично самому командовать войсками и флотом или считать доходы государственной казны, что достоинство его, напротив, повелевает предоставить все эти низменные заботы доверенным лицам, а сам он должен как можно более уклоняться от взоров толпы, недостойной созерцать его божественное величество. Мало того: самая жизнь микадо, по их понятию, долженствовала быть подчиненною строгим уставам церемониала, доводящего этикет до таких мельчайших подробностей что они распространялись даже на малейшее движение "внука Солнца" и замыкали его как бы в заколдованный круг, недоступный никому кроме придворных. Конечно, тут было не без своекорыстных олигархических побуждений; но как скоро императоры согласились на такое обожествление своей личности, они тем самым обрекли себя на полное отчуждение от народа, от живой государственной жизни, обезличили себя и обратились в какой-то отвлеченный принцип. Это и было началом упадка их власти. С перенесением резиденции в Киото, вся жизнь не только дворца, но и прикосновенной к нему аристократии приняла чуждый народному характеру оттенок китайщины, в особенности во всем, что касалось пышности и этикета, а вместе с этим люди высшего класса стали предаваться всем излишествам роскоши, изнежились, избаловались в своих утонченных прихотях и привычках и совершенно забросили военные занятия и упражнения, относясь к ним с полным презрением, как к "делам варварским". Прежде, до VII века, при каждой войне пост главнокомандующего занимал непременно сам микадо или же его наследник; бывало даже что командовали и микадессы, если они сидели на престоле; в должности же помощника и советника, соответствовавшего нынешнему начальнику штаба, всегда являлся первый министр, у которого подручными были его товарищи, правившие во дни мира министерствами. Такая организация считалась тогда наилучшею, так как постоянной специально военной службы в Японии еще не было и каждый способный гражданин, в случае надобности, являлся воином. С переселением двора в Киото, все это изменилось. Родственники министра Каматари, а затем и их потомки (род Хадживара [Фудзивара]), присвоили себе как бы монополию на занятие высших придворных и административных должностей, заполняя ряды второстепенных и прочих более или менее значительных мест своими родными и приверженцами. Словом, это было то же что повторилось позднее с родом Тайра. Было даже постановлено чтобы микадо избирал себе супругу не иначе как из рода Хадживара. Придворные сановники, пропитанные духом китайской пышности, стали считать всякий труд, а тем более военное дело, ниже своего достоинства; за то они усиленно принялись "наслаждаться луной и цветами". Киото обратилось в гнездо любовных интриг и похождений; любимейшими занятиями придворных сделались стихотворство и музыка, для дам на струнных инструментах, для кавалеров на флейте. Все сочиняли стихи, нежные мадригалы, замысловатые шарады и т. п., и если при этом упали военное дело и доблести, за то развились и процвели изящные искусства, в особенности стихотворство. Часто достаточно было составить одно какое-нибудь удачное стихотвореньице чтобы приобрести себе в придворном кругу литературное имя. Таким образом, явились поэты риса, поэты бабочки, клена, журавля, луны, раковин и т. п. Стихотворство в особенности процветало среди придворных дам и бонз.
Пренебрегая военным делом и передав его исключительно в руки буке, императорское правительство не предвидело тех гибельных для него последствий которые, ко времени Йоритомо, подготовили переход действительной верховной власти, не только в военном, но и в гражданском отношении, в руки сёгунов. Итак, перенесение императорской резиденции в Киото было важнейшим по своим последствиям актом в истории Японского государства. До того времени императоры пользовались полною самодержавною властью; затем, до времени Йоритомо, власть микадо была в известной мере ограничена вмешательством олигархов из рода Хадживара; начиная же с первого сёгуна Йоритомо, микадо окончательно выпустил из рук верховную власть, продолжая считаться верховным владыкой только номинально. Преемники Готоба обратились в отвлеченный принцип, так что стало совершенно безразлично, сидит ли на месте микадо младенец или старец, добрый или злой, умный или безумец, лишь бы только был микадо, лишь бы народ знал что он есть, что он существует где-то там в Киото, в золотом дворце, за тремя таинственными, недоступными стенами, и затем сёгун мог делать решительно все что ему угодно. Если народ всегда почитал микадо как "сына богов" и "внука солнца", то и сёгуна он стал со временем считать чуть не неземным существом, каким-то полубогом, который "может все что захочет".

* * *
Киото лежит среди небольшой продолговатой долины, которая имеет пологий скат от севера к югу, где и сливается с долиной Иодагавы. Город окружен с трех сторон холмистыми кряжами гор, представляя собою как бы естественную крепость, валами которой служат эти самые горы. Поэтому и провинция, где находится Киото еще с древнейших времен получила название Яма-сиро, что значит "гора и крепость", или "крепость, состоящая из гор", С восточной стороны почти к самому городу примыкает Хигаси-яма, то есть "Восточная гора"; на северо-востоке — Курама-яма, силуэт которой напоминает спину оседланного коня, отчего произошло и самое ее название, на севере — Камо-яма, имеющая особо священное значение для города, и наконец, на западе — Атаго-яма и Араси-яма. Высота восточного кряжа не превышает 1.000 футов, западные же горы, отходя от города несколько верст, достигают до 3.000 футов. Северную, восточную и юго-восточную части города орошает река Камо (Камо-гава), протекающая вдоль подошвы холмов Хигаси-яма, а западную часть — Кацурагава, под западными холмами. Обе реки сливаются за юго-западным углом города и впадают одним устьем в Иодагаву; но кроме их, западная часть долины прорезывается в том же направлении (с севера на юг) еще двумя незначительными речками, впадающими в Камо-гаву, названия которых я не помню. Все эти водные артерии питают проточною водой пруды, каналы и оросительные канавки города и его окрестностей.
Город, заключенный в пространстве между двух названных рек, представляется на плане громадным параллелограммом, разбитым на множество совершенно правильных участков, образующихся от пересечения под прямыми углами всех городских улиц, из коих продольные идут от севера к югу, а поперечные от востока к западу. Насколько спутана и затруднительная для нового человека топография Токио, настолько же ясна и легка она здесь: надо только не сбиться со счету, и вы, даже не зная города, всегда попадете в ту улицу, куда вам надо, это тем легче, что все улицы называются здесь по порядку нумеров, от левой руки к правой, то есть продольные — от востока к западу, а поперечные — от севера к югу. Но не зная счета, легче легкого потеряешься в этом математически правильном городе, потому что большинство его улиц как две капли воды похожи одна на другую. Центральная поперечная улица Санджио, или Третья, делит весь город на две половины, северную и южную, из них первая называется Верхним, а вторая Нижним (Ками-Кио и Симо-Кио). Все без исключения улицы отлично шоссированы, освещены, кроме обязательных у каждого дома японских, еще и европейскими фонарями и снабжены с обеих сторон узкими, но глубокими дренажными канавками, выложенными внутри и снаружи гранитными брусьями. Все это содержится в замечательной чистоте и порядке, — словом, благоустройство полное, которому мог бы позавидовать не один из городов Европы. Но если однообразен и даже скучен своею геометрической правильностью киотский параллелограмм, зато его предместья, или различные части, прелестны. В особенности хороши восточные и юго-восточные части, лежащие на холмах Хигаси-ямы. Это царство садов, священных рощ и кладбищ, монастырей и храмов, загородных дворцов и киосков, уютных дач, красивых ресторанов, чайных домов и роскошных парков. Тут, сейчас же за Камо-гавой, расположены вечно украшенные флагами, цветными фонарями и гирляндами, вечно оглашаемые звуками самсинов и песнями геек, кварталы Гион и Шимабара, обладающие всеми прелестями и приманками для японцев эпикурейского направления. Тут же, за Гионом, еще выше в гору, находится и наша гостиница "Мару-Яма", лучшая в Киото.

3.jpg.2123a5202b4a284344901aaf2e8cb770.j

Долина Яма-сиро издревле славится своим мягким, здоровым климатом и, как уверяют японцы: она менее всех других мест подвержена землетрясениям и тайфунам. Здесь, в ближайших окрестностях сосредоточены, как бы образец, все виды японской агрикультуры: рис, кукуруза, пшеница и ячмень, шелковица, хлопчатник, чай, виноград, все виды фруктовых деревьев, огородных овощей и лекарственных растений. По холмам зеленеют разнообразные хвои, до кипариса включительно, клены, лавры, бамбук и каштаны. Вода в изобилии: по лощинам много студеных ключей, везде ручейки, каскадики, фонтаны, оживляющие собою тишину уютных, поэтических уголков. Кроме того, японцы уверяют, что Киото "производит много грациозных хорошеньких женщин", — именно "производит", потому что нигде будто бы не родится столько красавиц. У них есть и объяснение на это: киотянки потому-де отличаются белизной и нежностью своей кожи, а равно и свежим румянцем, что им благоприятствует Камо, особый дух, обитающий на соседней горе того же имени и специально охраняющий Киотскую долину от проникновения в нее северных ветров и морских туманов. В других местах, особенно в приморской полосе, которая подвержена постоянным "соленым" ветрам с моря и "соленым" же морским туманам, женская кожа не может быть так бела, потому что-де эти ветры и туманы исподволь разъедают ее, делают грубою и темною. Последнее в особенности является следствием "соленых солнечных ветров", дующих в ясные холодные дни при ярком солнце: образуется на лице такой загар, свести который почти нет возможности, — разве что только надолго переселиться в благодатное Киото.
В настоящее время в этой древней столице считается 331.000 жителей (по переписи 1874 года), тогда как прежде, до удаления нынешнего микадо, их было свыше четырехсот тысяч. Замечательно, что в Киото, несмотря на все благоприятные условия его климата, число жителей, хотя и медленно, но постоянно упадает, тогда как в Токио и других открытых для торговли приморских пунктах оно все растет. Кого вы почти не увидите на улицах Киото, так это новых чиновников в европейских костюмах, — в городе нет никаких административно-гражданских правительственных учреждений.

4.jpg.b333f887aa18c1ae8b2cf0428555f606.j

В прежние времена здесь процветал университет, учрежденный по китайскому образцу еще в VII столетии. Сверх изучения китайской литературы, в нем в особенности занимались астрономией, для чего при университете имелась и особая обсерватория. Астрономические таблицы, изданные киотскою обсерваторией еще в отдаленной древности пользовались большою славой и распространением по всей Японии. Впоследствии они пополнялись ежегодно издаваемыми календарями (по китайской системе), куда заносились все новые открытия и предсказания киотских астрологов. В настоящее время университет уже не существует за переводом его в Токио, где он устроен теперь по европейской системе; но во всей целости сохранилась еще Дай-кио-коодо, буддийская духовная академия при монастыре Ниси-Хонсанджи, в южной части города. По части народного просвещения, в Киото имеется ныне до семидесяти школ, в том числе специальная школа для изучения английского языка, две мужские и одна женская гимназия, ремесленное и техническое училища и школа шелководства, при которой устроен в широких размерах образцовый шелковичный питомник.»

Via

Snow

1.jpg.5e2415d86b648e4f6ee77c398394c32a.j

Мы тут наконец досмотрели очередной корейский исторический сериал, который у нас после долгого перерыва наконец-то доперевели. Это «Король и я» (왕과 나, 63 серии, 2007 год). Впечатления богатые, но противоречивые.
В таких «дворцовых дорамах» часто основой оказывается деятельность какой-то из придворных служб — лейб-медиков, поваров, фрейлин и так далее, вплоть до придворных гончаров в «Богине огня». В данном случае сериал посвящён службе дворцовых евнухов. Евнухи в корейских «дворцовых историях», особенно времён королевства Чосон (XV-XIX века) – персонажи обязательные и нередко выразительные — преданные люди соответствующего короля или принца; но экранного времени им уделяется немного. Чаще это положительные второ- и третьестепенные герои — хотя коварные злодеи и невыносимые зануды тоже иногда встречаются. Но в «Король и я» всё действие вращается вокруг палаты евнухов на протяжении полувека, и её служащие разнообразнее обычного. И деятельность их показана широко: предварительное обучение, мелкая дворцовая обслуга вроде метельщиков и садовников, боевые евнухи, евнухи-врачи, политические воротилы и прочее, и прочее.
2.jpg.ebf7d09e39cdd17afa167e59604f54e6.j
Вообще считается, что в это время, во второй половине XV века, евнухи имели при дворе куда меньше влияния, чем на сто или двести лет раньше; но в сериале это не так. Всего на дворцовой службе в ту пору состояло примерно триста-четыреста евнухов. Надо отметить, что в Корее (в отличие от Ближнего Востока) это в основном были добровольцы или полудобровольцы, а не рабы — по крайней мере, продавали их во дворец не хозяева, а собственные семьи, особенно если мальчик по природному или приобретённому увечью не обещал продолжить род. Работа была тяжёлая, но хорошо оплачиваемая. И показана она так же увлекательно, как обычно в таких корейских «профессиональных сериалах».
Действие, как уже сказано, охватывает примерно полвека — от воцарения короля Седжо (он же принц Суян) до свержения зловещего тирана Ёнсан-гуна в 1506 году. Это — вся жизнь главного героя; с самого начала она обеспечена многообещающими пророчествами, но нельзя сказать, чтобы сюжет был посвящён именно их «сбыванию». Основа истории — два любовных треугольника в двух поколениях.
Первый треугольник: жили-были два достойных молодых человека и барышня, двое из них поженились, третий с горя подался в евнухи. Оба молодых человека сделали неплохую карьеру, но после переворота Суяна оказались на разных сторонах — женатый участвует в заговоре, евнух (по фамилии Чо, его играет, и очень здорово, Чон Кван Рёль) этот заговор раскрывает и мятеж подавляет. Жене мятежника (которую тоже должны убить) удаётся бежать, по дороге она рожает, вынуждена бросить младенца (это будущий главный герой), а сама теряет память. Не навсегда, разумеется, согласно правилам жанра, но на десятилетия…
3.jpg.d9cbd2b1f79228fbef92482655952681.j
Евнух Чо

Второй треугольник: брошенное дитя подбирает, усыновляет и растит шаманка, которая состоит при школе для подготовки будущих евнухов — тамошние ученики и составляют основной круг общения главного героя. Ещё подростком он знакомится с девочкой из благородной, но разорившейся семьи, и с принцем-подростком из захудалой ветви королевского рода (его кормилицей была мать героя, родства не помнящая). И история повторяется: герой влюбляется в девочку, девочка — в принца. После некоторых политических пертурбаций обстоятельства складываются так, что бесперспективный принц занимает престол (это король Сонджон), а девушку забирает во дворец (она потом станет неудачливой королевой Юн). Соперничать с королём главный герой не смеет, но чтобы оказаться ближе к любимой, сам себя оскопляет и становится евнухом — причём даже попадает в приёмные сыновья к могущественному евнуху Чо из первого треугольника. Оба не знают, что между ними — кровь отца героя, мятежника.
4.jpg.29e5a418f507b5cf86bec328e53ef62a.j

«Второй треугольник»

Надо сказать, что изначально служба евнухов создавалась как раз потому, что это — люди без семьи, без связей, которые будут, как предполагается, жить одной преданностью государю и не лезть в политику. Это непрестанно повторяют и в дораме старшие евнухи младшим в своих воспитательных и пропагандистских речах. На самом деле всё обстоит уже совсем иначе. Евнухи имеют право жениться — должен же кто-то вести хозяйство, да и приданое не помешает. Они усыновляют детей — других евнухов, так складываются целые династии (приёмный отец самого Чо, кстати, был личным евнухом Ли Бан Вона — и характер у этого старика соответствующий).
5.jpg.4d0f41d39ed5116a8a0a9dad0d96513d.j
6.jpg.6d8e2aceafa98c1830a37efdb661e086.j
Жёны евнухов и старый евнух Ли Бан Вона

И вообще очень многое из официально заявляющегося по поводу евнухов и их предназначения опровергается той действительностью, которую мы видим в сериале. Главный герой, евнух Ким (его играет О Ман Сок, он же принц Садо в «Воине Пэк Тон Су») всю жизнь очень старается соответствовать всем лозунгам и прописям — и ничего хорошего из этого не получается.
Дальнейший сюжет мы подробно пересказывать не будем — исторические события там более или менее согласуются с действительностью, но взгляд на всё идёт именно из Палаты евнухов. В целом это исключительно мрачная история, по кровавости и густоте интриг ближе всего к «Песни Льда и Пламени» Джорджа Мартина. И выживают к её исходу (кроме тех немногих, кто по истории уж никак не мог погибнуть) всего два сколько-то заметных персонажа — правда, оба симпатичные, если бы и они сложили головы, всё получилось бы уж совсем беспросветно.
7.jpg.1b88680d7fe8ae8848dca53f6f0615c4.j

А вот основных героев представим. Главными из них формально являются члены второго треугольника — король Сонджон, королева Юн и верный евнух Ким, который Самый Главный. Но на наш взгляд, как раз с этими персонажами получилось немало проблем.
8.jpg.0f417e5e8f339d1c93c461f0e03efecb.j
То есть пока они подростки, всё хорошо (принца, кстати, играет Ю Сын Хо, а юного Кима — Чжу Мин Су), и все трое очень славные.
9.jpg.70c2ec18497234631e71a9203bd1e6e5.j
Но вот когда они становятся взрослыми, дело складывается хуже. Главный герой со своей преданной любовью, душевными терзаниями и верностью всем доступным правилам (которые, тем не менее, то и дело приходится нарушать) выглядит изрядным занудой и тугодумом, причём оба эти качества дорого обходятся и ему, и всем окружающим. Героиня (её играет Гу Хё Сон, из сагыков она замечена ещё в «Песни Содона») тоже очень старается быть правильной и добродетельной — и у неё это получается так, что совершенно ясно, почему у королевы Юн столько врагов. Что же до короля, то красавец Го Джу Вон (он ещё в «Ким Су Ро, Железном Царе» отметился), изумительно играет мелкого подлеца, одного из самых мерзких государей во всех виденных нами дорамах. Все трое актёров стараются — но полюбить их персонажей непростая задача для зрителя.

Иное дело — те герои, на фоне которых развёртывается история этого любовного треугольника. И Чон Кван Рёль, евнух Чо, тут совершенно замечателен — это, пожалуй, вообще лучшая его роль. Ему доводилось играть и негодяев (как в «Богине Огня» и «Королевском куше»), и благородных рыцарей (как в «Пэк Тон Су» или в «Цветке темницы»), а здесь он — и то, и другое, то злодей, то герой, причём до самого конца непонятно, какое из его двух лиц — подлинное, где он лицемерит, а где искренен.
10.jpg.2ae8ee2d692a5f9403a77d2d1f7d8725.
В любом случае, следить за его интригами интересно всё время — всё-таки это едва ли не самый умный персонаж в этой истории, и самый деятельный. Многие серии мы смотрели исключительно ради Кван Рёля.

Другой из старших евнухов — лекарь Ян (его играет Ким Мён Су, тот, что в «Дуэте», «Боге войны» и т.д.), с которым Чо связывает многолетняя тяжёлая дружба. Это исключительно здравомыслящий пьяница и один из самых порядочных и при этом обаятельных персонажей. Главный герой пытается учиться у обоих этих старших товарищей — и получается это у него самым безумным образом.
11.jpg.a4bb4db1eda08cbaf444cd66c4662476.
Это Ян с главным героем выпивают, и обоим невесело…
(Кстати, редкий случай: у Кима Мёнсу здесь есть танцевальная сцена — и сыграл он её замечательно. Чон Кван Рёль, впрочем, тоже в своих боевых плясках с веером очень хорош.)

Среди евнухов основного врага и соперника главного героя играет Ан Чже Мо (Ли Бан Вон в «Чон До Джоне», Джин Сон в «Царе Кынчхого» и так далее). Честолюбцы у него вообще получаются хорошо… А главную молодую злодейку, его напарницу, играет девушка, которая в «Королеве Инсу» исполняет как раз роль королевы Юн — правда, там эта королева совсем иная…
12.jpg.91a12d8667cad52c1d075e828bb1c2bb.

Злодейская пара

Кто разочаровал — так это четверо молодых евнухов, товарищей и соратников главного героя. В начале фильма, подростками, и они очень хороши, каждый выразителен и симпатичен.
13.jpg.8629c5b357d88f75f9dea996bd23ce48.

А во взрослом виде эта компания превращается в основном просто в хор, в чёткой последовательности повторяющий малосодержательные реплики… Что, наверное, должно подчёркивать ужасное одиночество героя.

Кому служат все эти евнухи? Про короля и королеву-супругу мы уже сказали и больше не хочется. Но есть ещё королева-мать, королева-бабушка… Бабушка (она играла наставницу героини в «Великой Чан Гым»\ «Жемчужине дворца») — добросердечная женщина, но характер её сложился в пору замужества за Суяном (Седжо), и это очень заметно. Мать, королева Инсу (её играет Чон Ин Хва, у которой уже была похожая роль в старых «Женщинах Дворца») — очень выразительное чудовище.
14.jpg.4fd405b12b07e5bac9e9d16f3aecd805.
Чо со старшими королевами

А наследник Сонджона, Ёнсангун, во многом вытягивает на себе последнюю треть сериала. Он и в детстве замечательный маленький вундеркинд (и пятилетний актёр играет довольно сложную роль изумительно!), и взрослый — вполне убедителен: видно, как любящие, верные и преданные ему люди, включая главного героя, превращают постепенно хорошего парня в полностью безумного тирана и людоеда.
15.jpg.6b803ceb8661ed9b1d9a3a6921f18d63.
16.jpg.03931ecc489545a3fb18350085ad2084.
А его мачеха, последняя жена Сонджона, хорошо показывает то, как во всём этом гадюшнике всё же умудряется жить — и даже выжить! — вполне хороший и порядочный человек. А вот предшественник Сонджона, молодой король Ёнджон, не выжил — но его недолгое царствование получилось очень выразительным и увлекательным (хотя и не слишком историчным).

17.jpg.6b47080f4afca986263d09da6ca8ce84.
За пределами дворца тоже много интересного. Прежде всего там мы можем видеть лучшую любовную пару этой истории — приёмную мать героя, шаманку, и мастера-кастратора. Играют их Юн Ю Сун ( исполнявшая роли, например, матери героя в «Дуэте» и Пун И в старости в «Шести летающих драконах») и Ан Киль Кан (Чхильсук из «Царицы Сондок» и т.д.). Очень получились трогательные и хорошие люди — при их, в общем-то, собачьей работе.
18.jpg.337be8a85314d28d1fbc562ef1c415af.
Родная мать главного героя и возлюбленная евнуха Чо из «первого треугольника» тоже сыграна вполне добротно, хотя и не очень интересно.
Одна из основных тем этой истории — «не обязательно быть мужчиной, чтобы быть сильным человеком». И помимо многочисленных евнухов, её представляет ещё и любовница короля — «эмансипированная женщина» Ольводон. Она, в общем, получилась хорошо и необычно (без традиционных «переодеваний в мужское платье» и т.п.), хотя можно было бы и лучше.
И многие другие персонажи сыграны хорошо — и боевой евнух То, и девица По Дыль, и стерва-жена евнуха Чо (её играет знаменитейшая корейская певица, блиставшая и в опере, и в музыкальном театре — но здесь она не поёт), и многие прочие. В общем, отличный получился бы сериал даже при несимпатичных главных героях — если бы не…
19.jpg.bca3b96793b2eae7bc48993d8f7cccb8.

Доблестный евнух То

Если бы этот сериал не снимался самым безумным образом. Сценарист там был опытный — тот же, что в «Женщинах дворца», «Мечте короля», «Веке воинов»… Но съёмки велись в спешке и с большими накладками. Актёров приходилось заменять — в том числе на роль короля Сонджона (а играй его Пак Сан Мин, тот, который Ян Бэк в «Боге войны» и принц Яннён в «Седжоне Великом», неминуемо получилась бы совсем другая история — и, наверное, лучше); замечательная актриса, игравшая старую шаманку, умерла прямо в ходе съёмок (её, правда, заменили тоже на очень хорошую)… Сериал продолжали снимать, как обычно, уже когда пошли на экране первые серии — и началась кутерьма: в зависимости от текущих рейтингов его растягивали и сжимали, после первого успеха с пятидесяти серий удлинили до шестидесяти семи, потом ужали до шестидесяти одной, потом опять нарастили до шестидесяти трёх, и всё это крайне торопливо… На содержании такой подход, конечно, сказался не в лучшую сторону — и в последней трети многие действия персонажей оказываются труднообъяснимы или вообще непонятны (ну, если не придумывать обоснований самим…) Кстати, полное впечатление, что в последних сериях одно и то же историческое лицо (главного героя!) пришлось расщепить на двух отдельных персонажей — «доброго» и «злого»… Актёрам тоже пришлось нелегко, исполнительница роли королевы Инсу (занятая, в общем-то, во всех сериях от звонка до звонка) едва не заработала нервный срыв, а её муж (в этом сериале не занятый, но тоже известный актёр на героические роли) пошёл к продюсерам и набил им обоим морды — потом пришлось извиняться… В итоге всех этих незадач следующий сериал, в котором большое место занимает палата евнухов, корейцы решились снимать только через десять лет — а до того эта тема стала считаться «дурной приметой».
В общем, однозначно присоветовать эту дораму не возьмёмся. Если кто готов начать смотреть и бросить в середине или чуть позже — неприятности с сюжетом начинаются с того момента, как сценаристы внезапно решают избавиться от злодейки Соль Ён, до того всё достаточно стройно. Если кому-то нравятся эти актёры — они почти все (кроме главного любовного треугольника) играют на своём лучшем уровне. Если интересен такой «производственный роман» и любопытно, что представляла собой изнутри та Палата евнухов, чьи служащие мелькают в стольких других дорамах — смотреть стоит несомненно. Но безупречным этот сериал никак нельзя назвать. И кончается всё, как уже говорилось, крайне мрачно.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0


  • Blog Entries

  • Blog Comments

    • Все побежали, и я побежал...
      Если в первых пяти сезонах Игра Престолов была не фэнтези сериалом, а кровавым и жестким историческим сериалом в альтернативной реальности и с небольшими вкраплениями магии, то в последних трех (за исключением двух последних серий) сезонах это обычный фэнтези сериал. Но мне финал более или менее понравился. В пятой серии постановка боев неплохая — достаточно кровавая, но в целом разве выборная монархия это такая уж хорошая форма правления? В странах с выборной монархии не было гражданских войн? Я наоборот пологаю, что при жестких или даже жестоких правителях феодалы меньше склонным к грызне, ибо они мыслят по принципу might to right. Ну впрочем, понятно что это американская идеологизация и пропаганда.
    • Новости из нашего Бедлама
      Ой-вей! Сразу вспенился анекдот "На вопрос анкеты, колебались ли вы в проведении линии партии, Рабинович ответил: колебался вместе с линией.
    • Была ли на Руси пехота?
      Или отказаться от восприятия вопроса в духе Нового времени. Собственно дружинник\рыцарь - это и пехотинец и всадник по ситуации. Развитие специализации, увеличение численности воинских контингентов, в рамках стремления к эффективности, приводит к появлению родов войск, с более узкими задачами. Для Руси, на пороге Нового времени, характерно развитие пехоты в виде пищальников, стрелков не требующих такого длительного обучения и тренировок, как лучники, и в то же время, все более эффективных на поле боя.
    • Османская миниатюра
      Хорошие фото. Только наверное, правильнее Сигетвар? Интересно, из каких манускриптов миниатюры... Не из этого ли? https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Szigetvar_1566.jpg
    • "У кого ни тех, ни тех..."
      Вредитель хуже врага.