Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,031

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

На сайте Ильи Оказова теперь есть сборник "Домыслы" 1986 г. целиком.

ЧЕЛОВЕК И СТЕНА

31 января 1985 года я листал книгу, изданную в 1899 году, носящую название: «Знаменитые авантюристы XVIII столетия» и снабжённую клинописной дарственной надписью, значение которой мне постичь не дано. Наскучив бенгальским блеском Казановы, пленительной низостью Калиостро и таинственной мудростью графа Сен-Жермена, я обратился к последнему персонажу этой книги, лишённой автора, – единственному персонажу, который был действительно несчастен и способен вызвать сострадание, а не сочувствие. История и имя его менее широко, но всё же достаточно известны – это барон Фридрих фон Тренк, великий узник. Поэтому, назвав имя, историю его я до определённого момента очерчу возможно лаконичнее.
Фридрих фон Тренк, офицер армии Фридриха Великого и брат «неистового мадьяра», прославившегося своими зверствами на весь этот век инквизиции и пугачёвщины, был обвинён в связи с сестрой прусского короля и нарушении воинской дисциплины, посажен на гауптвахту, бежал, был пойман, бежал за границу, снова пойман, посажен в крепость – и далее десять или двадцать лет его жизни есть неудавшиеся на разных этапах попытки к бегству. Он рыл подкопы, пробивал стены, оборонялся выломанными кирпичами и собственными кандалами от взвода тюремной стражи (физическая сила этого богатыря вошла в легенды) и служил источником для «Графа Монте-Кристо». Собственная неловкость, предательство сообщников или просто бдительность охраны сокрушили все десятки его побегов; скажу сразу, что ни разу он не бежал из крепости успешно.
Наконец, на пятнадцатый год заключения он вызвал коменданта и сказал:
– Осмотрите мою камеру.
Камера была безупречным каменным мешком
– Клянусь, – сказал Тренк, – что завтра в полдень я буду стоять на гребне крепостной стены.
Ему не поверили, однако охрану усилили. В полдень он стоял в разорванных цепях на стене и своим громовым голосом провозгласил:
– Я не бегу, хотя ваши ружья и кони бессильны. Сообщите лишь королю о том, что вы видели сегодня.
С этими словами он спрыгнул обратно в тюремный двор и пошёл под замок. Через несколько недель пришёл высочайший указ о помиловании, подписанный поражённым государем. Послужив ещё немного в армии, выйдя в отставку, женившись и удалившись в своё венгерское поместье, Тренк ещё двадцать пять лет занимался разведением токайских виноградников, а в 1790 году неожиданно для всех отправился в революционный Париж и, с трудом миновав все препятствия и границы, у первой же парижской заставы был схвачен.
– Фамилия?
– Фон Тренк.
– Дворянин?
– Да.
– Подданство?
– Прусское.
– Цель приезда?
Ответа на этот вопрос от заведомого шпиона ждать не стали; он был гильотинирован.

Как во всех биографиях авантюристов, в истории Тренка много неясного. Его роман с принцессой я оставляю любителям иного жанра; его освобождение можно объяснить чудом (как и абсолютно всё – например, факт моего или вашего существования в данную минуту), теорией вероятности или (что я предпочёл) опытом «бегуна» и благородством Фридриха Великого, оспаривать которое я предоставляю ЕГО биографам. Более естественного занятия, чем виноградарство, я для венгерского помещика не вижу. Загадка в другом: зачем он поехал в Париж?
Отвергнем «жажду авантюры» как лишком широкое и ничего, в общем, не объясняющее объяснение. Отвергнем затем и «дух революционного протеста», ибо в Тренке его не было никогда; к тому же заметим, что подлинный авантюрист взбунтовал бы Венгрию и был бы казнён королём или императором, ехать в Париж для этого было не обязательно. Мой друг Д. Сильвер, специалист по истории Иуды Искариота, предположил в Тренке-революционере желание предать и погибнуть от руки «своих». Но это нимало не снимает вопрос: почему верноподданный немецкий дворянин и патриот, однажды, правда, встретившийся с Франклином, не давший ему резкую отповедь и вернувшийся к виноторговле, отказавшийся от единственного своего успешного побега во имя монаршей милости, счёл «своими» французских купцов и ремесленников?
Вот мой домысел: осенью 1789 года, в дождь и ветер, когда фон Тренк сидел в своём замке за бокалом токайского, к нему попросился переночевать некий французский дворянин. Я вижу его тщедушным, робким и дальновидным (полной противоположностью Тренка), уже в первые, ещё не кровавые дни революции бегущего к своим, предположим, русским друзьям. Быть может, он был иным; быть может, это был сам Сен-Жермен (который, впрочем, к тому времени уже умер); быть может, его и не было вовсе, – повторяю, это лишь домысел. Тренк сажает его за стол; угощает; расспрашивает. Француз рассказывает седому герою о том немногом, что он успел увидеть. Из этого немногого великий узник воспринимает одно: взятие Бастилии.
Вспомним, что Тренк – сын страны, где замков в ту пору было больше, чем в самой Кастилии; что его покойный государь и кумир носил прозвание, впоследствии присвоенное американским генералом Джексоном; что годы и годы он сидел в стенах крепости-тюрьмы; что на крепостной стене он пережил то, что принято называть «звёздным часом». Ныне, этой ненастной осенью, Фридрих Великий давно был мёртв; его наследник и тёзка, как мы знаем из истории и из жизни советника фон Гёте, пошёл на Париж, но образцовые прусские солдаты сказали государю: «Слишком скверная погода для войны», он ответил: «Да, пожалуй» и повернул назад; а стены главной тюрьмы Европы (для Тренка, конечно, – главной после той, в которой исходил яростью он сам) пали.
И вот Фридрих фон Тренк, проводив французского дворянина, садится на коня и едет на запад, где удар гильотины довершает легенду о человеке и стене.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Как и многие другие художники, примкнувшие к движению «творческой гравюры», Хэмми Такаси 逸見享 (1895–1944) учился западной живописи. Гравюрной технике он выучился сам, пробовал по-разному соединять приёмы японской и европейской графики. Хэмми много работал как иллюстратор поэтических сборников и сам писал стихи.
Вот работы Хэмми из серии видов нового Токио:

Хостинг картинок yapx.ru
Дорога к святилищу Мэйдзи

Хостинг картинок yapx.ru
Ботанический сад

Хостинг картинок yapx.ru
Мицукэ

Хостинг картинок yapx.ru
Парк Хонго Мотомати

Пейзажи у Хэмми иногда выглядят совсем не по-японски:
Хостинг картинок yapx.ru

А иногда – ближе к «новой гравюре»:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Нам очень нравится вот этот вид озера Бива, почти традиционный:
Хостинг картинок yapx.ru

Картинки имперских времён тоже есть:
Хостинг картинок yapx.ru

И еще есть вот такие миниатюры:
Хостинг картинок yapx.ru
«Достали меня!..»

Страница из календаря «Общества творческой гравюры»:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

В "Стародавних повестях" в историях про Китай не раз говорится, что у тамошних государей слишком много наложниц, на всех не хватает времени, иные так и проживают весь век во дворце, ни разу не увидев императора. Но вот рассказ на ту же тему, где всё кончается хорошо.

Рассказ о том, как в Китае У Чжао-сяо увидел стихи на бегущей воде и влюбился в ту, что их сочинила
В стародавние времена в Китае жил человек по имени У Чжао-сяо. Сердцем он был рассудителен.
Кода был молод, он однажды гулял по берегу речки, что вытекала из дворца, смотрел, как вода несёт опавшие листья, выловил один красный лист хурмы, глядь – а на нём написаны стихи. Чжао-сяо смотрит – а почерк женский. Кто же та, что их сочинила? – задумался он, и хотя не знал её, вообразил, какая она чувствительная, изящная дама, влюбился безмерно.
В итоге он, влюблённый, не придумал, что делать, сочинил ответные стихи, записал на листе хурмы, прошёл вдоль той речки выше по течению и бросил лист в воду, и течение его понесло во дворец. А Чжао-сяо, томясь от любви, всякий раз доставал то стихотворение на листе хурмы, читал и плакал.
Так прошли годы. А во дворце взаперти понапрасну старилось много наложниц. Государь с ними не виделся, повелел: они здесь впустую проводят годы, дожидаясь моей милости. Их очень жалко! Лучше я некоторых из них отошлю обратно к родителям, пусть выйдут замуж! И отослал нескольких наложниц по домам.
Среди них была одна наложница, собою красавица. Она вернулась домой, и её родители решили принять в зятья Чжао-сяо, выдать дочку за него. Но Чжао-сяо любил лишь ту сочинительницу стихов, что писала на листе хурмы, не знал, кто она, но о встречах с другими женщинами даже не помышлял. А тут его родители настояли, и он противу сердца женился, стал зятем той семьи. Муж видел, как томится его жена и мучился от этой тоски, но потом стал забывать ту, что написала стихи на листе хурмы. И тогда жена сказала ему:
– Кто та, о которой ты вспоминал с таким сильным чувством? Не таись от меня, расскажи!
Чжао-сяо отвечает:
– Как-то раз я гулял за дворцовой стеной у берега речки, по воде плыли опавшие листья, я взял один и вижу – это красный лист хурмы, а на нём женским почерком написаны стихи. Я их прочёл, а потом стал думать: вот бы встретиться с той, чьей рукой они написаны! Но не знал, кто она, и разузнать не мог, встретиться с нею было нельзя – и до сих пор я не забыл ей. Но с тех пор, как сблизился с тобою, утешился, сам того не ожидая.
Жена выслушала его и говорит:
– А какие были стихи? И сочинил ли ты ответ?
Чжао-сяо отвечает:
– Вот какие. Я решил, их сложила дама из дворца, а потому пошёл выше по реке, сложил ответ и бросил в воду, думал – вдруг попадётся ей на глаза?
Так он ответил, а жена, слушая его, залилась слезами, поняла, что клятва любви – нешуточное дело! Говорит мужу:
– Те стихи сочинила я. И ответ я потом нашла, он до сих пор у меня.
Достала листок, муж глядит – это его почерк. И он тоже понял, что не мелка клятва между ними, заплакал, и любовь их стала ещё крепче.
Жена говорит:
– Вот как я сложила те стихи. Я по государеву велению прибыла во дворец, но государя не видела, понапрасну проводила дни и месяцы, тосковала, и, гуляя у реки, сочинила стихотворение, записала на листе хурмы и бросила в воду. А потом снова пошла на берег, вижу – листок застрял между камней. Достала его, глядь – а это тоже лист хурмы и на нём стихи. Я подумала: неужто кто-то прочёл мои строки и сложил ответ? Я оставила лист у себя…
Муж слушал её и едва мог выдержать – так был тронут.
Стало быть, клятва между супругами наследуется из прежних жизней, вот они и полюбили друг друга. Так передают этот рассказ.

Via

Snow
На сайте Ильи Оказова появился раздел "Домыслы", по машинописному сборнику 1986 г. Это небольшие рассказы, покажу здесь один из них.

КОРОЛЕВСКАЯ ТЮРЬМА В СЕВИЛЬЕ
Дон Мигель? Я сразу узнал вас по вашей руке – вы же потеряли вторую в славной битве при Лепанто, не так ли? Очень рад вас видеть, хотя и в высшей степени нелепо, что два столь благородных человека встретились здесь, в долговой тюрьме. Страшная вещь – деньги, они хуже всех волшебников и великанов, они захватили мир; может быть, с ними-то и следует воевать – впрочем, у меня их никогда не водилось. Я ещё не представился – идальго Дон Кихот из Ла-Манчи, по документам – Алонсо Кехана, но я свыкся с первым именем, я уже несколько лет живу под ним… я рыцарь, да, сударь, рыцарь, а это мой оруженосец Санчо. Санчо! Поклонись же сеньору, невежа ты этакий, хоть он и здесь, но это же дон Мигель де Сервантес Сааведра, автор «Галатеи»! Простите, сударь, он почти ничего не читал, это отнимает у него слишком много сил. Даже я теперь мало читаю… Ну, как – почему же? Раньше, в молодости и потом, я читал очень много, сеньор, преимущественно рыцарские романы. Я понимаю, в наше время это не слишком уважаемое чтение, куда более популярны пасторали и пьесы по двенадцать штук в томе… простите, ради Бога, я и не собирался намекать на ваши сочинения, право же, нимало! Но что, кроме рыцарских романов, так очищает и укрепляет душу, где ещё остались люди благородные и деятельные? Дон Тристан из Леониса честно сражался на поединках с сарацинским рыцарем Паламидо, и, видит Бог, это более правый путь к обращению язычников, чем те погромы и гонения на них, которые мы видим теперь! Что? Почему – тише? Ах да! Но поверьте, я и в мыслях не имел оскорблять Его Католическое Величество и Святую Церковь, я и подумать такого не дерзну! Но и дон Филипп, и даже наше духовенство, несмотря на все старания и радения, не в силах охватить милосердием своим всех несчастных… Санчо, пожалуйста, не чавкай так громко! Какой, право, гадостью нас тут кормят! Простите, сударь!
Так о чём бишь я? Да-да, вот мне и показалось, что такое положение можем ещё поправить, помогая Государю и Церкви, мы – потомки благороднейших рыцарей Иберии, люди честные и готовые на любой подвиг для того, чтобы помочь людям. Я сделал себе шлем, правда, без забрала, из цирюльничьего тазика, разыскал дедовское копьё и вместе с моим верным Санчо пустился в странствие. Иногда, сеньор, мне в самом деле удавалось кому-нибудь помочь, чаще нас прогоняли в шею и обидчики, и обиженные, всегда над нами смеялись, как смеялись мои домочадцы над романами об Амадисе Галльском и Эспландиане… Но знаете что, дон Мигель? Это хорошо, что они смеялись. Вы, наверное, сами замечали, что, когда человек смеётся, он становится добрее. А ведь это самый трудный и лучший из подвигов – сделать кого-нибудь добрее, хоть ненадолго! Вот и вы улыбаетесь старому чудаку, который сидит в Королевской тюрьме в грязи и сырости. Какая уж доброта, если столько народу засажено сюда совершенно случайно, по небрежности судей, как вы, да? Но ведь это не так уж плохо, если на свете на самом деле меньше преступников, чем числится в полицейских ведомостях. Надо мною смеются и здесь, хотя вообще здесь редко смеются, куда реже, чем на воле. Приходится придумывать для них совсем уж нелепые истории из собственной жизни – например, как я будто бы принял ветряную мельницу за великана, как порубил мечом марионеточных сарацинов… Ведь если бы я порубил настоящих мавров, эта история была бы куда более грустной… и обычной.
Так вот, дон Мигель, зачем, собственно, я отрываю вас от завтрака: я читал ваши вещи, и я знаю, что вы хороший писатель. Пусть вы и не написали ещё ни одной действительно хорошей книги, но вы же, правда, сумеете, вы настоящий писатель! Я уже стар, и даже если я выйду отсюда, то мне недолго осталось помогать людям и рассказывать смешные истории о запоздалом благородном странствующем рыцаре. Напишите обо мне книгу, и многие прочитают её, и посмеются, и задумаются о том, что цели этого нескладного рыцаря не так уж смешны и глупы… Ну, что значит «нет настроения» писать? Ну, хотите, начало я вам продиктую, а дальше само пойдёт. Мы придумаем много смешного и благородного, больше, чем было на самом деле; я расскажу вам то, чего ещё никому не рассказывал, – о девушке из Тобосо, которую любил и люблю… А если начнёт выходить слишком лирически, нам поможет и подскажет что-нибудь Санчо. Ведь, хотя это и высокопарно звучит, вы, да я, да Санчо – это и есть Испания, и пусть её запомнят по нам, а не по кострам инквизиции. Хорошо? Договорились? Ну, так давайте сейчас же и начнём. Например, так: «В некоем селе Ла-Манчи не так давно жил-был один из тех идальго…»
Да, я хотел попросить ещё об одной вещи, дон Мигель: когда я умру, а вы будете продолжать эту книгу без меня, – я ведь очень болен, хотя рыцарям положено умирать только от боевых ран, а у меня язва желудка, – то, очень прошу, пусть последним словом в ней будет «добрый». Ведь, собственно говоря, ради этого мы и пишем. То есть вы – я плохо вижу при этом освещении. Итак: «…один из тех идальго, чьё имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке…»

Via

Snow
Зимние пейзажи в японской гравюре – тема постоянная. Но при этом довольно редко кто-то по заснеженным долинам и горным склонам ездит на санях. Покажем сегодня несколько исключений. В прошлый раз речь шла о Маэкава Сэмпане, и у него есть вот такой пейзаж:

Хостинг картинок yapx.ru

А Кацухира Токуси 勝平得之 (1904-1971) выпустил целую серию про разные виды санок:

Хостинг картинок yapx.ru
Для перевозки риса и прочих грузов

Хостинг картинок yapx.ru
Саночный рикша

Хостинг картинок yapx.ru
Конные сани

Хостинг картинок yapx.ru
Маршрутные сани доставляют гостей на горячие источники

Хостинг картинок yapx.ru
Санки для катанья с горы: с ветерком!

Кацухира известен в основном работами на темы старого японского быта в такой вот несколько лубочной манере. Критики писали о нём как о мастере-самоучке из деревенской семьи; начинал он как резчик игрушек, а ещё (нечастый случай даже для «авторской гравюры») сам умел изготовлять для неё бумагу.
Вот ещё несколько сцен из жизни его родной префектуры Акита на севере острова Хонсю:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
В марте в северном краю весна только начинается. Лист из календаря Общества творческой гравюры.

А вот эти санки – работа не чья-нибудь, а Ёсида Хироси:
Хостинг картинок yapx.ru

И эти, как ни странно, тоже его:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
Покажем ещё одну историю из "Стародавних повестей" про дальние страны.

Рассказ о том, как в Китае два царства грозили друг другу войной
В стародавние времена в Китае было два царства. Одно называлось [Таким-то], а другое [Сяким-то].
Эти два царства не ладили, без конца угрожали друг другу. Каждое хотело напасть и победить, но у обоих было много войск, ни одно не побеждало и не уступало, так прошло много лет. И вот, в царстве [Таком-то] умер царь. У него был наследник, но ещё малолетний, вести войска на соседнее царство не мог.
Тогда воины в его царстве все решили: чем оставаться в этом царстве и понапрасну лишиться жизни – лучше поступим иначе, переметнемся к соседнему царству! Пока здесь был государь, под его крылом мы прятались, нас не разбивали. Сейчас есть царевич, но он ещё мал, ничего по сути не знает. Если не переметнёмся, нас убьют, сомнений нет! Чем ждать его приказа и слушаться, лучше уйдём и обратимся против него. Окажемся сейчас хоть ненамного впереди прочих – получим награду! Так они говорили, и многие, опасаясь, как бы их не победили, не посрамили, ушли в соседнее царство, а здесь людей не осталось. Да и те, кто хотел сражаться, колебались. Когда соседний царь нападёт, склоним головы, сдадимся! – так они думали, и настрой их был виден.
Царь соседнего царства, прослышав о том, молвил:
– Чем идти на то царство, я просто вызову к себе их царевича, пошлю за ним, уклониться он не сможет!
И отправил гонца, передал: я слышал, в вашем царстве есть царевич. Пусть скорее прибудет ко мне и покорится мне! И тогда я позволю ему править в его царстве. А если не приедет – снесу ему голову!
Кто остался в этом царстве, слыша такое, испугались, устрашились, министры и придворные говорят царевичу:
– Господин, если хотите править царством, вам надо для начала сберечь вашу жизнь. Если лишитесь жизни – что пользы вам будет от царского сана? Допустим, вы решите остаться здесь: я же, дескать, царевич этого царства! Но наше царство слабо, тысяча наших воинов не сравнятся с одним их воином. Они – разделочная доска, а мы – рыба на ней, мы не сможем отбиться, если они нападут. Поэтому скорее поезжайте во вражеское царство: и сами уцелеете, и страной будете управлять. Вот всё, что вам остаётся!
Так они его убеждали, а царевич им:
– Кто знает стыд, того считают человеком. Сохранить жизнь, говорите? Нет таких, кто в итоге не умер бы. Кун-цзы был мудр – и умер. Разбойник Чжи был отважен – и умер. Так что люди смертны, в итоге никуда от этого пути не деться. Остаться в живых и позволить им топтать могилу моего отца – чего ради? Я ни за кем не последую, буду ждать дня смерти, а от царского сана откажусь.
Но не похоже было, чтобы он решил покориться.
Министры и придворные слушают его и думают: если мерить по годам, наш царевич едва вышел из пелёнок. А помыслов у него – на великое царство! Мы много лет служим при дворе, стараемся, не ленимся, как нам казалось, но сегодня оказались не под стать нашему молодому господину. Господин никуда не едет, вот так не жалеет своей жизни. Так неужто мы станем жалеть себя?! А другие со страху растерялись.
И вот, царевич вызвал к себе вражьего гонца, велел одному воину взять меч для обезглавливания и говорит гонцу:
– Надо было бы на месте срубить тебе голову, но если ты умрёшь – кто передаст мой ответ вашему царю? Так что живи и смотри!
Взял соломы, соорудил из неё подобие человека, дал ему имя царя той страны. Назвал и своё имя, объявил: я, царевич этого царства, срубаю голову вражьему царю! – и срубил голову соломенному чучелу. А что до гонца – вызвал своего военачальника, велел ему сделать вид, будто он готов обезглавить гонца, а потом выгнал гонца вон.
Гонец вернулся в своё царство, всё это рассказал. Царь выслушал и в великом гневе поднял несметное войско, выступил в поход, перешёл границу соседнего царства и снова послал за царевичем.
Царевич это услышал, но ни единого воина подымать не стал. И виду не подал, что боится, только передал гонцам ответ: скоро выступаю.
Тогда те министры и придворные, что раньше уговаривали его покориться, говорят: так тому и быть! И все переметнулись к вражьему царю. Или остались и готовились вместе с царевичем лишиться жизни, молились, глядя в небо.
Царевич, собираясь в путь, взял с собой две скамьи на высоких ножках, бутылку, тушечницу, тушь и кисть. Велел нести всё это двум отрокам, причёсанным ещё по-детски. Прибыл на место, там поставили одну скамью, и царевич уселся на неё, свесив ноги. Перед ним поставили вторую скамью, на одной скамье поставили бутылку, а на другой тушечницу, и в тушечнице растёрли тушь. Тут огромное вражье войско, глядя на это, стало стучать по щитам, хохотать безмерно. Царь думает: это он решил покориться мне, собирается написать грамоту и мне вручить. Вот зачем он приготовил тушечницу, тушь и кисть. И ещё думает: если бы собрался защищаться, он бы всего этого не доставал. Посмотрю, что он будет делать, а уж там снесу ему голову. Смотрит – а царевич велел растереть тушь, окунул кисть и провёл черту по горлышку бутылки.
Потом отложил кисть, вытащил меч, приставил к горлышку бутылки, обратился к вражескому царю и говорит:
– Все твои воины, сколько их там у тебя, не стоят одного моего меча. Ты, царь, и вы, воины, посмотрите на свои шеи! Та черта, что проведена по горлышку этой бутылки, проведена по шее каждого из вас. Если я одним ударом снесу горлышко бутылки, я по этой же черте срублю вам головы!
Тут царь, а за ним и все его воины, сколько их было, слыша такое, стали смотреть друг другу на шеи – и не было никого, у кого не была бы проведена черта. У царя и у всех шея обведена тушью, как горлышко бутылки. А царевич, сверкая глазами, приготовился ударить по горлышку бутылки.
Тогда вражеский царь тотчас спешился, соединил ладони, обратился к царевичу. И все его воины поснимали тетивы с луков, побросали мечи, легли лицом в землю. Царь взмолился:
– Отныне я тебя, царевич, буду слушаться как господина! Прошу, царевич, пощади мою голову!
Тогда царевич поджёг ручку кисти, взял в руку, назвал своё имя и провозгласил:
– Я восхожу на престол!
И вражеский царь назвал своё имя и объявил: я служу тебе. Покорился и вернулся восвояси.
Вот такие редкостные царства! Так передают этот рассказ.


Источник рассказа неизвестен; возможно, что несмотря на упоминание Конфуция, история эта – западного происхождения, индийского или даже еще более дальнего, ближневосточного или европейского. Разбойник Чжи - современник Конфуция; в книге "Чжуан-цзы" есть рассказ об их встрече, когда разбойник посрамил мудреца, доказав, что ни долголетия, ни счастья добродетельная жизнь не даёт (в "Стародавних повестях" эта история, конечно, пересказана).

Via

Snow
Тем временем у нас вышли еще две книжки:
Хостинг картинок yapx.ru
Оказов И. (Гаспаров В.М.) Ранние стихи и песни. 1977–1984 годы. – М.: OOO «Буки Веди», 2021 г.- 304 стр.
Сборник составила А.М. Зотова, в него вошли, кроме стихов и песен Оказова, пьеса "Амфиарай", из прозы - "Неотправленное письмо" и "Что есть Истина?", а ещё стихи Клары Лемминг (общий псевдоним Оказова и М.Л. Гаспарова). При случае подарю всем, кто хочет. Про предыдущую книгу, "Когда кончается время", я помню и тоже жду случая передать ее всем, кто мне писал об этом.

Хостинг картинок yapx.ru
Миры, чтоб жить. К 50-летию Надежды Трубниковой. – М.: OOO «Буки Веди», 2020 г. - 480 стр.
В этом сборнике - статьи и переводы, повести и рассказы моих учителей, учеников, коллег и друзей. Сюда вошло кое-что из рассказов про страну Мэйан, про страну Идзумо и не только. Продаваться не будет, опять-таки подарю всем, кто хочет.
Спасибо издательству "Буки-Веди" и Кристине Калядиной за обе эти книги!

А пока даю ссылки на сборник рассказов "Двойники" 1992 г.: вот тут он полностью в pdf, тут в fb2, а тут его можно читать на сайте Ильи Оказова.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В отличие от предыдущих героев этой нашей серии, Маэкава Сэмпан 前川千帆 (1888-1960) учился не в Токио, а в Киото, у одного из самых знаменитых живописцев «западного» направления – Асаи Тю: (1856-1907). В 1911 году перебрался в столицу, работал в больших газетах вроде «Ёмиури» и «Кокумин симбун» карикатуристом. И тогда же занялся гравюрой, учился сам, экспериментировал довольно долго, но в 1919 г. его работы уже появляются на выставках «творческой гравюры».
Вот его листы из серии видов нового Токио:

Хостинг картинок yapx.ru
Лесоторговля

Хостинг картинок yapx.ru
Метро

Хостинг картинок yapx.ru
Рынок в Канде

Хостинг картинок yapx.ru
Фабричный район

Хостинг картинок yapx.ru
Театр Мэйдзи

Маэкава прославился в основном работами на тему «простых людей Японии». Они немного карикатурные, но обычно добрые, порой отсылают к традиционным «картинкам из Ооцу» (его учитель Асаи их любил и сам сделал серию по ним).

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru


Примерно в такой же манере Маэкава выпускал поздравительные картинки к разным праздникам, и до войны, и после. Например:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Он участвовал во многих коллективных сериях, таких как «Народные обычаи Японии» (日本民俗図譜, «Нихон миндзоку дзуфу:»):

Хостинг картинок yapx.ru
Зимний праздник в Этиго

Хостинг картинок yapx.ru
Праздник Гион в родном Киото

Хостинг картинок yapx.ru
Праздник Бон

Почти двадцать лет, с начала 1940-х до конца 1950-х, Маэкава выпускал серию открыток по знаменитым горячим источникам, их набралось ровно сто. Война кончилась, власть переменилась, а на источниках как будто всё та же жизнь.
Вот несколько листов оттуда:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
На дворе мороз – а люди греются.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В отличие от предыдущих героев этой нашей серии, Маэкава Сэмпан 前川千帆 (1888-1960) учился не в Токио, а в Киото, у одного из самых знаменитых живописцев «западного» направления – Асаи Тю: (1856-1907). В 1911 году перебрался в столицу, работал в больших газетах вроде «Ёмиури» и «Кокумин симбун» карикатуристом. И тогда же занялся гравюрой, учился сам, экспериментировал довольно долго, но в 1919 г. его работы уже появляются на выставках «творческой гравюры».
Вот его листы из серии видов нового Токио:

Хостинг картинок yapx.ru
Лесоторговля

Хостинг картинок yapx.ru
Метро

Хостинг картинок yapx.ru
Рынок в Канде

Хостинг картинок yapx.ru
Фабричный район

Хостинг картинок yapx.ru
Театр Мэйдзи

Маэкава прославился в основном работами на тему «простых людей Японии». Они немного карикатурные, но обычно добрые, порой отсылают к традиционным «картинкам из Ооцу» (его учитель Асаи их любил и сам сделал серию по ним).

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru


Примерно в такой же манере Маэкава выпускал поздравительные картинки к разным праздникам, и до войны, и после. Например:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Он участвовал во многих коллективных сериях, таких как «Народные обычаи Японии» (日本民俗図譜, «Нихон миндзоку дзуфу:»):

Хостинг картинок yapx.ru
Зимний праздник в Этиго

Хостинг картинок yapx.ru
Праздник Гион в родном Киото

Хостинг картинок yapx.ru
Праздник Бон

Почти двадцать лет, с начала 1940-х до конца 1950-х, Маэкава выпускал серию открыток по знаменитым горячим источникам, их набралось ровно сто. Война кончилась, власть переменилась, а на источниках как будто всё та же жизнь.
Вот несколько листов оттуда:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
На дворе мороз – а люди греются.

Via

Snow

Сегодня очень грустный рассказ.

Рассказ о том, как человек, тоскуя о сыне, пришёл во дворец царя Ямы
В стародавние времена в Индии жил один монах-бхикшу. Он хотел стать архатом, подвижничал, но дожил до шестидесяти лет, а архатом так и не стал. Горевал, печалился, но сил не хватило. Тогда он вернулся домой и решил: хоть я и пытался стать архатом, много лет подвижничал, но не преуспел. Теперь вернусь к мирской жизни, останусь дома! И снова стал мирянином.
Потом он женился. Вскоре жена забеременела, родила красивого мальчика. Отец его полюбил безмерно. Мальчику исполнилось семь лет, и он нежданно умер. Отец горевал, тело выносить не стал. Соседи прослышали, пришли, говорят: ты совсем одурел! Горюя об умершем дитяти, до сих пор не похоронил его – великая глупость! Нельзя же так его и оставить! Надо похоронить поскорее! – Забрали тело и похоронили.
А потом отец, не вынеся скорбных мыслей, желая снова увидеть сына, решил: пойду к царю Яме, попрошу, чтобы дал мне увидеться с сыном! А где обитает царь Яма, не знал, пошёл искать, кто-то сказал ему: если отсюда вон туда пройти столько-то, там будет дворец царя Ямы. Там большая река, а над рекой палаты из семи драгоценностей. В них и пребывает царь Яма!
Отец это выслушал и пошёл искать место, что ему указали, долго шёл, далеко зашёл, глядь – и в самом деле большая река. А посредине реки палаты из семи драгоценностей. Отец их увидел, обрадовался, осторожно подобрался поближе – а там важный, почтенного вида человек его спрашивает: ты кто? Отец отвечает: я такой-то, мой сын семи лет от роду умер, я горюю о нём, тоскую, сердцу этого не вынести! Хочу увидеться с ним, вот и пришёл просить царя. Молю, о царь, смилуйся, позволь мне увидеть сына!
Тот человек доложил царю, царь молвил:
– Пусть сейчас же увидит! Его сын на заднем дворе, пусть пойдёт и посмотрит.
Отец до глубины сердца обрадовался, пошёл, куда сказано, смотрит – а там его сын. Играет с другими ребятами того же возраста.
Отец его увидел, позвал сына, плачет и говорит:
– Я столько дней всем сердцем тосковал о тебе, попросил царя, он разрешил нам увидеться. Думал ли ты о том же?
Говорит, заливаясь слезами, а мальчик, кажется, вовсе не печалится, отца даже не узнал, убежал играть. Отец в досаде плакал без конца. Но сын так ничего и не вспомнил, ни слова не сказал. Отец горевал, печалился, но что поделать? Вернулся восвояси.
Итак, расставшись с жизнью, сын, должно быть, не сохранил прежнего сердца. А отец с жизнью ещё не распрощался, и наверно, потому и тосковал, и горевал. Так передают этот рассказ.


Хотя, казалось бы, закон воздаяния не нуждается в исполнителях, в буддийской традиции похоронных и поминальных обрядов важное место занимает посмертный суд, где Яма и его подчинённые определяют, в каком из миров возродится умерший. Дети, не успевшие накопить ни грехов, ни заслуг, но рано умершие из-за грехов своих прежних жизней, в Японии часто изображаются не в подземных темницах, а в их преддверии, поблизости от места, где Яма вершит суд. Порой их игра предстаёт как забота о родителях: они из камешков складывают пагоды, чтобы накопить заслуги и передать отцу и матери.


Via

Snow
На сайт Ильи Оказова добавлены рассказы "Поводырь" и "Двойной долг".


ЧЁРНОЕ И БЕЛОЕ

1. ИЗОЛЬДА БЕЛОРУКАЯ – ИЗОЛЬДЕ БЕЛОКУРОЙ, 15 июня
Ваше Величество, госпожа Изольда, королева Корнуэльская!
Это письмо отвезёт вам мой брат, герцог Каэрдин Бретонский; это письмо пишу я, Изольда Белорукая, которую Вы, возможно, ненавидите; я пишу его я по просьбе моего мужа, Тристана Лионского, которого все мы трое любим – не будем сейчас спорить, кто любит больше. Довольно того, что все мы знаем, кого любит сам Тристан – мне он такой же муж, как Вы жена Его Величеству королю Марку. Не сочтите мои слова за дерзость – сейчас я должна быть откровенна, и Вы, я полагаю, тоже. Вы понимаете, что я не стала бы обращаться к Вам, не будь в том крайней необходимости. К сожалению, она есть: тот, кого мы обе любим, при смерти.
Всё это время Тристан не мог усидеть в моём – то есть его – замке: здесь им овладевала тоска и разочарование. Стоит ли говорить Вам, как измучен он был Вашей любовью, своей любовью, своей неверностью королю, Вашему супругу, своим безумием – и на мне он женился, надеясь избавиться от этой муки; моя ли вина, Ваша ли вина – это ему не удалось. За время нашего брака он провёл дома едва ли месяц – все остальные ездил по Бретани и окрестностям и совершал подвиги, как в силу своей благородной и рыцарской природы, так, думается, и затем же, зачем женился на мне. Он встретил рыцаря в беде – его замок захватили подлым обманом враги; рыцаря этого звали Тристан-карлик (хотя карликом он вовсе не был – высокий и статный витязь). Наш Тристан не мог отказать ему в помощи, не пожелав даже вспомнить, какое дурное предвестие – встретить своего двойника. Они отправились сражаться; замок был отбит; законный его владелец пал на поле битвы; мой муж тяжело ранен отравленным клинком и сейчас находится при смерти. Он верит, что исцелить его можете лишь Вы; я, увы, не уверена и в этом – мне приходилось обращаться к ворожеям и колдуньям (я надеялась, что если они волхвованием придадут мне сходство с Вами, это тронет сердце Тристана и поможет ему забыть Вас – тщетно; впрочем, это не относится к делу), и они говорят, что противоядия это отраве найти нельзя: моего мужа может спасти только покой и природные жизненные силы. Однако Тристан умоляет Вас приехать в Бретань вместе с Каэрдином; не знаю, как Вам придётся поступить с Вашим супругом – думаю, что король, которого я глубоко уважаю, не обрадуется, узнав, что жена открыто бросает его и снова отправляется к любовнику, – но, думается, Вы сможете вновь обмануть его или просто добиться согласия – не секрет, что Тристан дорог ему так же, как нам, несмотря ни на что. И я присоединяюсь к просьбе мужа: быть может, встреча с Вами действительно совершит чудо, вернёт ему покой – исцеляющий покой… хотя я и не верю в это, но другой надежды нет.
Приезжайте, Ваше Величество, – это может спасти Тристана, может погубить его волнением, но в любом случае перелом в недуге неминуем. Прошу только об одном. Муж просит передать Вам с Каэрдином: если моему брату удастся привезти Вас, то на ладье будет поставлен белый парус; если Вы не сможете прибыть – чёрный. Умоляю Вас: приезжайте, если можете и хотите, но – под чёрным парусом. Слишком сильная радость при виде белого может погубить его преждевременно – раньше, чем Вы сойдёте на берег; если он увидит Вас только тогда, когда Вы войдёте к нему в горницу, то, может статься, Вы успеете что-нибудь сделать.
Но если в Вас есть хоть малейшая доля сомнения в том, что Вам удастся спасти его, – оставайтесь в Корнуэльсе: Вами искалечена жизнь Тристана – не нужно, чтобы Вас ещё и обвиняли в его смерти.
С уважением, сестра Ваша по несчастью
Изольда Бретонская

2. ОНА ЖЕ – ЕЁ ЖЕ, 21 июля
Ваше Величество, госпожа Изольда!
Прошу Вас прочесть это письмо, писанное мною не себе в оправдание, а Вам в утешение; не рвите его сразу, не вините меня, пока не прочтёте.
Вы, не сомневаюсь теперь, ненавидите меня и гневаетесь за смерть Тристана; Вы уверены, что сердце его разорвалось, когда он увидел с башни чёрный парус ладьи, на которой плыли Вы с Вашим супругом, королём – в чьём благородстве я теперь убеждена более нежели когда-либо, – и моим братом; этот чёрный парус, думаете вы, и был гибелен: мы обе совершили ошибку, но подвигла на ошибку Вас я, и смерть Тристана – Ваша беда и моя вина. Я понимаю, что Вы и не можете думать иначе. Однако всё произошло не так: я не могла объяснить Вас этого сразу, потому что Вы помните, в каком состоянии были мы обе. Вы не допустили никакой ошибки; послушайте же, как всё случилось на самом деле.
Тристан проводил свои последние дни на башне, вглядываясь в морскую даль в ожидании Вашего корабля; я неотлучно находилась при нём. Муж был в бреду, в горячке, яд распространился уже по его телу и, приближаясь к сердцу, помутил голову и очи – Тристан почти ослеп. Когда он не смог различать уже моря от неба и не в силах был приподнять голову, чтобы следить ладьи на горизонте, он поставил на эту стражу меня; глядя с башни, я ждала появления дальнего паруса, который должен был ознаменовать прибытие женщины, ненавидящей меня, любимой больше жизни моим мужем и способной – ещё надеялась я – спасти его. Силы покидали Тристана с каждой минутой ожидания, жизнь уходила, как кровь в песок; море было пустынно. Наконец, я увидела ладью под чёрным парусом – не зная ещё, вняли ли Вы моему совету или не смогли прибыть, и это только Каэрдин; я, вероятно, что-то произнесла.
– Корабль? – спросил вдруг Тристан отчётливо и даже приподнял голову…
– Да, – ответила я, с ужасом видя, что это его усилие может оказаться последним, что он может не дождаться Вас и погибнет последняя надежда на спасение.
– Парус? – прошептал он. И тут я и совершила самое страшное: язык у меня не повернулся сказать правду, я испугалась – и ответила:
– Белый.
– Я спасён, – прошептал Тристан и откинулся вновь на ложе, постланное близ зубцов; лицо его в последний раз озарилось тою улыбкой, которая вызвала у Вас такое удивление. Я распорядилась, чтобы челядь помогла Вас пристать и проводила на башню; когда я снова повернулась к мужу, он был уже мёртв. Как я и боялась с самого начала, радость убила его.
Так всё это произошло; вашей вины здесь нет – ошибка только на мне… И кара на мне – король поддержал Вашу просьбу отдать Вам тело, дабы оно было похоронено в Корнуэльсе; я – теперь Вы знаете, почему – не посмела отказать. Вам осталась хотя бы могила, мне – лишь воспоминания о своей вине и своей беде… Я не прошу у Вас прощения – я знаю, что это бесполезно; я просто хочу быть честна с Вами.
Прощайте, Ваше Величество, соименная сестра моя по горю…
Изольда Бретонская

3. КОРОЛЬ МАРК – ИЗОЛЬДЕ БЕЛОРУКОЙ, 15 августа
Госпожа Изольда, герцогиня Бретонская!
Случилось так, что Ваше последнее письмо получил уже я – супруга моя Изольда Белокурая скончалась сразу по возвращении нашем из Бретани, и я счёл допустимым прочесть адресованное покойной послание, о чём нимало не сожалею. Прежде всего должен сообщить Вам: да, Ваш муж и моя жена, согласно её предсмертной просьбе, похоронены рядом на одном церковном дворе, и на их могилах уже расцвели розы, стремясь соединиться – как стремились соединиться при жизни те, под ними… В приступе недостойного самолюбия я велел посадить между ними терновник, но он растёт медленно и едва ли помешает цветам.
Я вынужден, в свою очередь, прояснить кое-какие обстоятельства, касающиеся этих двух мёртвых и нас, двух живых. Да, я любил их обоих – и мне трудно сказать, кого из них больше. Возможно, Вы слышали, что я не по собственному желанию вступил в брак с Изольдой Ирландской – этого требовали мои бароны. Почему? Потому что иначе после моей смерти (а я уже немолод) престол был бы завещан мною Тристану – моему родичу и другу, преданному и честному. Признаюсь Вам, я – не лучший король для своей державы; я слаб – и не смог бы защитить свои владения от войск короля Артура; я мягок – и был недостаточно строг со своими вассалами; Тристан, воин и герой, мог бы и спасти Корнуэльс, и сохранить его после моей смерти. Но моим баронам это пришлось бы очень не по сердцу: у меня или сына, который пошёл бы в меня, они надеялись вырвать составленную уже ими тайно Хартию вольностей и, покорившись Артуру, сохранить свои привилегии, записанные в ней.
Я смирился; я отправил Тристана в Ирландию сватом, надеясь, что дело расстроится из-за того, что когда-то в юности он сразил на поединке брата Изольды. Вы знаете, конечно, все басни о приворотном зелье и его нелепой роли в этой истории; я не верю в зелье – и считаю естественным, что столь достойные молодые люди полюбили друг друга. Я никогда не винил их за любовь – меня сокрушила измена, измена жены и друга-вассала. Дорожа обоими, я потерял обоих.
Когда Тристан увёл мою жену в леса, погибла последняя моя надежда: что сын Изольды (его сын) пойдёт в родного отца, но будет считаться моим сыном и наследником – зачем, я уже говорил. С этой тайной мыслью я сопровождал Изольду к Вам в последний раз. Господь судил иначе: Тристан стал рыцарем Круглого Стола, то есть признал власть Артура над всей Британией, а потом бежал и погиб, не зачав сына; Изольда не дала мне наследника; к Вам и Тристану мы опоздали…
Я смогу продержать свою страну в руках до смерти; по завещанию она обойдёт к Артуру – ему это известно, и от войны с ним, по крайней мере, я избавлен. Мне остаётся одинокая старость… или новый брак, который не сможет спасти меня от воспоминаний о прежнем, как Ваш брак с Тристаном не принёс избавления ему.
И всё же я надеюсь на лучшую долю: я знаю, кто мог бы стать мне самой подходящей женою на свете в таком положении. Это одна знакомая мне вдова из Бретани, герцогиня Изольда Белорукая; её белой руки и прошу я этим письмом. Едва ли меж нами родится новая любовь; едва ли иссякнет то уважение, которое я к Вам питаю сейчас; и в любом случае у нас будет нечто объединяющее – общая скорбь об умерших. Это чище, чем скорбь о живых порознь.
Одновременно с этим письмом я направляю официальное сватовство к Вашему брату, герцогу Каэрдину; если Вы не откажете мне, не откажет и он – мы подружились тогда, на корабле. После моей смерти Вы сохраните если не моё королевство (его дожидается Артур), то хотя бы мой титул – и, может быть, добрую память. А при жизни нам будет легче вместе…
С искренним уважением
МАРК, король Корнуэльский.

Постскриптум: степень моего почтения и доверия к Вам показывает то, какой достойный молодой человек направлен к Вашему брату во главе сватовства. Если Вы и герцог дадите согласие, прошу Вас отправиться к моим берегам под белым парусом; в случае отказа упомянутый мною сват должен поставить парус чёрный. Я учусь у Вашего покойного мужа, как пытался учиться при его жизни.

Король Марк.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Фудзимори Сидзуо 藤森静雄 (1891–1943) – друг Онти Ко:сиро: со времен учёбы в Токийской школе искусств, вместе они издавали несколько журналов. Фудзимори особенно знаменит работами в журнале «Цукухаэ» 月映, где сотрудничал также Танака Кёкити (1892-1915), под чьим влиянием он занялся гравюрой.

Хостинг картинок yapx.ru
Обложка журнала «Цукухаэ»

У Фудзимори с детства была искалечена правая рука, что не помешало ему выучиться и рисунку, и гравюре. В ещё большей мере, чем Онти, Фудзимори следил за европейской гравюрной модой и следовал её образцам.

Хостинг картинок yapx.ru
Музыкант

Хостинг картинок yapx.ru
Ночной поезд


Над серией видов нового Токио Фудзимори и Онти опять работали вместе.

Хостинг картинок yapx.ru
Мемориал Большого Кантоского землетрясения 1923 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Радиостанция

Хостинг картинок yapx.ru
Метеостанция

Хостинг картинок yapx.ru
Собор Никорайдо:

Хостинг картинок yapx.ru
И театр Кабуки!
А потом Фудзимори выпустил собственную серию – «Двенадцать видов Большого Токио» 大東京十二景.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Потом Фудзимори начал серию пейзажей всей Японии, но закончить ее не успел.

Хостинг картинок yapx.ru
На фотографии они вдвоём с Онти Ко:сиро:.

Via

Snow
Сегодня - мрачная история из индийского раздела "Стародавних повестей", отчасти опять про государев суд.

Рассказ о том, как в Индии черепаха воздала человеку за милость
В стародавние времена в Индии один человек поймал черепаху, нёс её домой и по дороге встретился с другим человеком, помышлявшим о пути. Тот упросил ловца отдать черепаху, выкупил и отпустил на волю.
С тех пор прошли годы, и вот, человек, спасший черепаху, спал, а возле его изголовья явился некто. Человек поднял голову, смотрит: кто там? А у изголовья черепаха ростом в три сяку [90 см]. Он удивился: что это за черепаха? А черепаха говорит:
– Много лет назад ты меня выкупил и отпустил. Меня поймали и уже несли на убой, а ты меня выкупил и отпустил, я всё думала: как отблагодарить тебя? Но не было случая, так прошло много лет. Но скоро в округе случится большое бедствие, я пришла, чтобы предупредить тебя. А бедствие вот какое: здешняя река выйдет из берегов, люди, кони и коровы все погибнут, унесённые потоком. И твой дом уйдёт под воду. Скорее заготовь лодку, и когда с верховьев придёт наводнение, спускайся вниз по реке, близких своих возьми в лодку, так вы спасётесь.
Сказала и исчезла.
Странно! – думает человек. Но решил: а вдруг так и случится? Заготовил лодку и привязал перед домом, приготовился к отплытию и ждёт. К вечеру пошёл сильный дождь, налетел страшный ветер, и ночью буря не унялась. На рассвете с верховьев реки пришло наводнение, волна огромная, как гора. Но человек запасся лодкой, а потому все его домашние поспешили сесть в лодку, отплыли, гребут на середину реки – а по воде несёт большую черепаху.
– Я та черепаха, что вчера приходила к тебе. Возьми меня в лодку!
Человек обрадовался, говорит: забирайся скорее! И взял её в лодку.
А потом водой принесло большую змею. Она увидела лодку, просит:
– Спасите меня! Погибаю!
Человек в лодке не сказал: возьмём змею. Черепаха ему:
– Эта змея погибнет. Возьмём её!
– Нет уж, не возьму, – отвечает человек. – Я даже мелких змей боюсь, а уж тем более таких крупных! Как я её возьму в лодку? Она же меня проглотит! И всё будет напрасно.
– Нет, не проглотит, – говорит черепаха. – Возьми! Помогать таким, как она, полезно.
Так черепаха его успокоила, человек взял змею, она на носу лодки свернулась кольцами. Хоть змея и огромная, да и лодка немаленькая, не страшно.
Поплыли дальше – водой несёт лисицу. Она увидела лодку, и как змея, тоже закричала: спасите! И черепаха опять сказала: помоги ей. Человек послушался, взял в лодку и лисицу.
Плывут дальше – а там течением несёт человека. Он увидел лодку, кричит: помогите! Человек в лодке думает: поможем! Повёл лодку к нему. Черепаха говорит:
– А вот его брать не надо. Звери понимают, что такое благодарность. А люди не понимают. Если погибнет, ничьей вины в том не будет.
Но человек, чья лодка, говорит:
– Я змей боюсь, но пожалел, взял. Как же я могу не взять человека, такого же, как я?
Подвёл лодку ближе и подобрал человека. Тот обрадовался, заломил руки, плакал без конца.
Так они плыли все в одной лодке, вода стала понемногу спадать, река вошла в прежнее русло. Тогда все высадились на берег, разошлись кто куда.
А потом тот человек, чья была лодка, шёл по дороге и встретил змею, которую спас. Змея ему говорит:
– Много дней я хотела кое-что тебе сказать, но мы не встречались, вот и не сказала. Ты спас мне жизнь, и я этому рада! Иди за мной!
И поползла вперёд, человек пошёл за нею, а она вползла в большую гробницу. Сказала: следуй за мной, – и хотя боялся, человек подошёл ко входу. А змея из гробницы говорит:
– Тут внутри много сокровищ. Все они мои. Я рада, что ты спас мне жизнь, и отдам тебе всё своё богатство!
Выползла из гробницы и исчезла. А человек потом собрал людей, вошёл в гробницу и вынес все сокровища.
Теперь дом его стал богат, он думал: заживу в своё удовольствие! Но тут к нему пришёл тот человек, кого он спас. Хозяин говорит: ты зачем пришёл? А тот ему:
– Сказать, как я рад, что ты спас мне жизнь!
Увидел сокровища и говорит:
– Откуда такое богатство?
Хозяин ему рассказал всё с самого начала. Гость говорит:
– Эти сокровища тебе достались случайно, поделись ими со мной!
Хозяин отдал ему немного. Гость говорит:
– Что же ты мне уделил так мало? Ты это богатство не копил годами, оно тебе досталось нечаянно. Отдай мне половину!
Хозяин говорит:
– Что за беспутство? Я спас змею, и змея, чтобы отблагодарить меня, отдала мне эти сокровища. А ты мало того что не пытаешься воздать мне добром, как змея, так ещё и просишь себе тех сокровищ, что мне достались. Хоть это, по-моему, и странно, но вот я часть тебе отдал, сам не знаю, зачем. Как же ты теперь просишь половину?! Исключительное беспутство!
Гость разозлился, все сокровища, что выпросил, разломал и бросил, а сам ушёл.
Пошёл к царю и говорит: Такой-то Маро ограбил гробницу, вынес множество сокровищ. Царь отправил посланцев, того человека схватили и посадили в тюрьму. Обвинение тяжкое, его связали по рукам и ногам, лежит он на полу, дышать нечем. Он кричит в голос, совсем растерялся.
Тут возле головы его опять кто-то явился. Глядь – а это всё та же черепаха. Зачем пришла? – спрашивает он. А черепаха говорит:
– Я прослышала, что на тебя несправедливо возвели тяжкое обвинение, вот и пришла. Говорила я тебе: не бери человека в лодку! Люди ведь не знают благодарности. И вот как худо вышло теперь. Но недолго тебе глядеть на это тягостное зрелище!
И благодарные черепаха, лисица и змея придумали хитрость, как освободить узника. Лисица во дворце поднимет шум, тогда царь испугается и спросит у гадателя, что это означает. А у царя есть дочь, он ею дорожит, как никем на свете. Устроим так, чтобы гадатель сказал: ей грозит опасность. А потом змея и черепаха на царевну наведут тяжкий недуг! Так они сговорились и разошлись.
Назавтра возле темницы собрались люди и говорят меж собой: во дворце лисицы, сотни, тысячи и десятки тысяч! Воют, шумят, государь в тревоге спросил гадателя, тот ответил: твоей дочери, государь, грозит большая беда! И тотчас царевна занемогла, у неё болит живот, она при смерти, все во дворце всполошились! Узник это услышал, а тут приходит стражник и говорит:
– Царь в тревоге спросил, отчего эта порча, а гадание показало: оттого, что в темницу несправедливо заточили невиновного. А потому царь спрашивает: который это из узников в тюрьме.
И стал подробно расспрашивать всех узников. Дошла очередь до этого человека, стражник его расспросил, говорит: это он! Ушёл, доложил царю. Царь выслушал, вызвал узника к себе, тоже расспросил, как было дело, с самого начала и до нынешнего дня, тот всё рассказал. Царь молвит:
– Я обвинил невиновного. Немедля отпустите его!
И его отпустили.
А ещё царь велел: надо наказать того злоречивого человека! И вызвал его к себе, и сурово наказал.
Стало быть, черепаха не ошиблась: люди не знают благодарности. Тот человек это понял. Так передают этот рассказ.


Via

Snow
На сайте Ильи Оказова выложены рассказы: "Откровение Гильгамеша", "Смерть старого плотника", "Каменный гость, окаменевший хозяин", "Премудрая дева Феврония".

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Ближайшая почтовая контора,
Агасферу, до востребования.


Любезный друг!
Должен сказать, что ты на редкость неудобный корреспондент. Чрезвычайно трудно рассчитать, куда адресовать тебе письма. Это напоминает стрельбу по движущейся мишени, чего я, как ты знаешь, не люблю. Будучи вообще мирным человеком и заботясь (как ты знаешь, небезуспешно) о своем здоровье, я избегаю как стрельбы, так и других видов волнений. Конечно, я сам виноват, что изобрел порох (хотя это вышло случайно, я искал философский камень), но вот уже почти двести лет я не принимаю участия ни в каких военных действиях держав Европы и Азии и целиком поглощен изготовлением бриллиантов и изучением ностратических корней. Кстати, в этой области я сделал несколько значительных открытий – это благодаря многовековой разговорной практике на нескольких сотнях языков и диалектов.
Ты можешь, впрочем, и сам упрекнуть меня за неаккуратность в ответах. Но, во-первых, тебя почти невозможно поймать (т.е. вычислить место твоего пребывания), а во-вторых, хотя я путешествую гораздо меньше тебя, однако же ты умудряешься присылать мне письма с неизменным опозданием. В России, откуда я уехал в некоторой растерянности еще в семидесятых годах того столетия (ибо реформы Иоанна Грозного, при всей их неоригинальности, оказались слишком непредсказуемы), письмо твое получили уже при поляках. К счастью, в России так мало грамотных людей, что твой посланец не пострадал. Следующее твое письмо ныне находится в стокгольмской кунсткамере, так как королева Кристина, у которой я опять-таки незадолго перед его приходом занимался поощрением изящных искусств под именем графа Шёнинга, отлично разбиралась в древнееврейском. И это несмотря на твой почерк! Винить тебя, конечно, трудно, однако за полторы тысячи лет ты мог бы натренироваться и на ходу писать поразборчивее.
Грустно говорить о хороших людях в прошедшем времени. Давным-давно казнен мой друг Джафар Бармакид, которого я не сумел уберечь от нелепейшей гибели, почила в Бозе Кристина Шведская, несколько других славных людей угодили на гильотину... Но, находясь в мировой истории на нелегальном положении, я в свое время поклялся минимально вмешиваться в ее ход. Я знаю твой озлобленный характер, дорогой Лакедем (мне привычнее обращаться по-французски, вот уже многие годы я и сам пребываю под именем Сен-Жермена, да и вообще это весьма красивый язык, уступающий разве что зендскому), но все же и ты не можешь не признать, что за время твоих странствий многое в мире изменилось к лучшему. Даже эти смуты во Франции, когда я подвергся страшной опасности из-за своего титула, явно послужили людям на пользу. Скоро мне придется перестать зваться графом и именоваться просто коммерции советник такой-то или доктор имярек, – как один мой коллега, предпочитающий быть веймарским министром. В сущности, не все ли равно, какое выдумать себе имя? Порою мне кажется, что выдумано не оно, а я сам, или весь мир вокруг меня, или и то, и другое, и третье.
Но вот уже много лет я не получаю от тебя вестей. Из десятых рук до меня доходит, что некий Карталеус был замечен в Венгрии, некий Исаак Лакедем давал здравые советы по восстановлению финансов какому-то саксонскому князьку, а некий Агасфер даже (представь себе!) погиб при восстании в Хэнани против маньчжуров. Кстати, я явно недостаточно времени провел в Китае, и если тебе удастся хоть что-нибудь узнать о Золотой Киновари даосов, будь любезен, сообщи мне: любопытно, совпадает ли ее рецепт с моим составом философского камня. Впрочем, по слухам, это снадобье обращает кирпичи в золото лишь на какие-то три тысячи лет, и даже один даосский мудрец заметил, что ради этого не стоит трудиться; но в большинстве они настолько несокрушимо самодовольны, что иногда я думаю, будто им и впрямь известен способ приготовления этого средства.
Обо мне ты, вероятно, слышал столь же отрывочные сведения; что еще к ним добавить? В Париже я познакомился с довольно приятным итальянцем по имени Казанова; по старой своей привычке я заронил в его душу семена сомнения, и этот авантюрист сделался библиотекарем – это очищает душу и засоряет голову, но зато дало возможность развернуться его несомненному литературному дарованию. Там же я имел в высшей степени приятное знакомство с одной русской красавицей, заплатив за это всего лишь одной отнюдь не универсальной формулой теории игр. Быть может, тебя заинтересуют мои беседы с Наполеоном Бонапартом, но я намерен выпустить их отдельной книжкой со многими политипажами, как только их здесь изобретут, – это тебе будет интереснее. Один его офицер, впрочем, заинтересовал меня; его фамилия Бейль, он талантлив, но слишком горд, чтобы подражать мне в чем-либо; я готов был подарить ему если не бессмертие, то хотя бы долговечность, но он вместо этого попросил пересказать ему старые итальянские сплетни и придумать хороший псевдоним. Я многого ожидаю от него.
Но вообще, друг мой, со мною происходит что-то неладное: может быть, хоть и страшно признаться, я старею. Будучи на шестьсот с лишним лет тебя моложе, я вовсе не хочу умирать; более того, я не скрою, что боюсь смерти. Ведь и тебя, Лакедем, по правде говоря, угнетает вовсе не долголетие, а твой беспорядочный образ жизни и, главное, то, что твое бессмертие дано тебе в наказание, + так ты на него и смотришь. Я же достиг долголетия собственными силами, это моя цель, но не самоцель: я все же ученый, и по нынешним временам один из крупнейших. В отличие от пресловутого Фауста я никогда не гонялся за наслаждениями, не пытался похищать ни Елену Спартанскую, ни королеву Элинор, ни мадам де Помпадур, всегда был умерен в пище, не пью, не курю табака и даже, по мере сил, борюсь с его распространением. Мне нужно очень многое успеть, друг Лакедем, на свете столько интересного!
Мою волю к жизни подстегивает и то, что, в отличие от тебя, я не неуязвим, любая шальная пуля или пьяный мужик могут оборвать мою жизнь, а мне необходимо, совершенно необходимо узнать, делим ли атом! Может быть, после этого жизнь мне уже станет в тягость; может быть, мои открытия окажутся еще ужаснее, чем те, когда меня звали Бертольд Шварц; но любопытство – лучшее мое качество, любопытство и умеренность. А если со мною что-нибудь случится... там не будет ничего интересного, и все будет непомерно. Кстати, я никогда не задумывался: попаду я в ад или в рай? Опять же, моя умеренность склоняет меня к чистилищу; но, чем дольше я живу, тем глубже вкрадывается мне в душу подозрение, что ТАМ нет ни рая, ни ада, ничего... Я не хочу умирать, я еще так молод!
Но, может статься, прав был мой знакомый Кальдерон, а до него Ли Гун-цзо и многие другие, и жизнь есть сон? Они утверждали, что это – сон каждого человека; я склонен думать, что это сновидение Кого-то другого. Этот Кто-то творит миры во сне (ибо сны всегда бессмысленны), а мы, по образу и подобию его, творим их в своих грезах. Каждый поэт способен придумать Харуна, Самсона или Сен-Жермена, и любой ученый в два счета докажет их нереальность. Но сумеет ли он доказать столь же легко собственную реальность? Сейчас Агасфер – миф, а Бонапарт – реальность; нет сомнений, что через несколько столетий мифом станет и Бонапарт. Его счастье, что он не задумывался об этом: он просто творил свой мир, не утруждая души сомнениями в собственном существовании.
Пиши мне обо всем, что узнаешь нового. Мне всегда был нужен кто-то способный понять меня, хотя бы неправильно. До встречи!

Твой друг - ну, хотя бы СЕН-ЖЕРМЕН
3 декабря 1816 года от известной тебе даты.


P.S. Увы! Только сегодня, с большим опозданием, мне попалось в руки длиннейшее стихотворение господина Г.Х. Шубарта, в котором говорится, что «не вечен Божий гнев», и ты умер. Я не ожидал, что переживу тебя, и это меня не радует. Это письмо не будет отправлено: оно будет странствовать со мною и повторять мне: «Memento mori, таинственный граф!»

С.Ж.P.

​P.P.S. И все же: а если Спящий проснется?..


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Онти Ко:сиро: 恩地孝四郎 (1891–1955) родился в Токио, из всех наших мастеров «творческой гравюры» он принадлежал, кажется, в самой высокопоставленной семье. Его отец был наставником каллиграфии, в том числе у членов императорской семьи. Сын пробовал себя и в каллиграфии, и в живописи, хотя такое сочетание на рубеже веков было нечастым. Как ни странно, в мир современного Онти Косиро ввел мастер, совсем не близкий ни к «творческой» гравюре, ни к традиционной, зато очень знаменитый в начале века – Такэхиса Юмэдзи, чьи красавицы одними из первых вспоминаются, когда речь заходит об эпохе Тайсё:. При поддержке Такэхисы Онти стал работать как книжный и журнальный график, учился (с переменным успехом) в Токийской школе искусств. Вскоре, в 1914 г., основал и свой журнал – вместе с Фудзимори Сидзуо; эти два художника позже будут соавторами и по серии ста видов нового Токио.
Считается, что Онти Ко:сиро: напечатал первую в Японии абстрактную гравюру:

Хостинг картинок yapx.ru
Это «Light Time» в 1915 г.
О себе Онти настойчиво говорил и писал, что в мире гравюры он – дилетант, в том смысле, что не прошёл настоящей выучки, а профессионал – в книжной графике. Потому, дескать, у него и не сложилось какой-то одной собственной манеры.
При этом ему принадлежит одна из самых узнаваемых гравюр следующей эпохи:

Хостинг картинок yapx.ru
Вот эта пловчиха 1932 г.
Онти сотрудничал в десятках журналов, от экспериментальных до вполне коммерческих, проиллюстрировал больше тысячи книг – в очень разных манерах. Это, конечно, по технике не «авторская» гравюра, книга – дело коллективное.

Хостинг картинок yapx.ru
Обложка книги «Вой на луну» поэта Хагивара Сакутаро: 1917 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Одна из журнальных обложек работы Онти, журнал гравюр и стихов.

Хостинг картинок yapx.ru
И другая обложка – с красавицей.

Хостинг картинок yapx.ru
Разворот книги «Ощущение полёта» 1934 г. Онти для неё летал на самолёте, в книге графика сочетается с фотографиями самолётов и снимками с воздуха.

Хостинг картинок yapx.ru
Обложки журнала «Сёсо:», выходил с 1935 по 1944 г. Журнал был посвящён книжному делу: и иллюстрации, и оформлению, и полиграфической технике.

Хостинг картинок yapx.ru
Из книжных иллюстраций Онти
Но вернемся к серии токийских видов. В ней работы Онти – самые, кажется, мрачные и напряжённые, город после катастрофы – и перед другой катастрофой, ещё более страшной.

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Нидзюбаси

Хостинг картинок yapx.ru
Вокзал

Хостинг картинок yapx.ru
Кинематограф

Хостинг картинок yapx.ru
Такэбаси
Есть у Онти, конечно, и пейзажи имперские, в том числе Тайвань, которого у наших мастеров «творческой гравюры» пока не было:

Хостинг картинок yapx.ru
Есть и классические темы в авторском прочтении:

Хостинг картинок yapx.ru

Вот такие у него бывают цветы:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Луковичные!

А ещё Онти Косиро станет самым знаменитым в «творческой гравюре» мастером портрета.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот из этого портрета со скрипкой 1947 г. вышло, как нам кажется, очень многое в послевоенной гравюре, в том числе у братьев Ёсида. А прототипом считается знаменитая скрипачка Сува Нэдзико.

Хостинг картинок yapx.ru
Портрет поэта и давнего друга, Хагивара Сакутаро:, 1943 г.
Онти свои «авторские» гравюры печатал очень небольшими тиражами. Зато сохранились оттиски, в чем-то похожие на лодочки Ёсида Хироси: многоцветная гравюра, от которой взяты только два цвета или даже один, и всё равно получается выразительно:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Портрет Фудзикакэ Сидзуя, критика и исследователя японской гравюры.

Хостинг картинок yapx.ru
Портрет художника Исии Цурудзо:.

Хостинг картинок yapx.ru
А это – портрет самого Онти работы Сэкино Дзюнъитиро: – мастера, о котором мы, авось, еще расскажем.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о попугае из царства Аршак
В стародавние времена жители индийского царства Аршак по глупости не понимали Закона Будды. И вот, однажды в их царстве объявился попугай. Цвета золотого с белым и синим. Он умел говорить, как человек. А потому царь, сановники и весь народ им дорожили, разговаривали с ним.
Этот попугай был хоть и упитан, но слаб на вид. Люди думают: птице есть нечего, вот она и выглядит слабой. Спрашивают: что ты ешь? А попугай отвечает:
– Когда я слышу, как возглашают «будда Амитабха», это для меня пища, я от этого полнею, силы прибывают. А другой пищи для меня и нет. Если хотите накормить меня, возгласите: будда Амитабха!
Жители царства услышали и все – мужчины и женщины, знатные и простые – стали возглашать: будда Амитабха!
Тогда птица окрепла, взлетела в небо, полетала, вернулась на землю и говорит: хотите увидеть замечательное место, где всё процветает? Люди говорят: хотим! Птица им: если хотите посмотреть, забирайтесь на мои крылья! Люди последовали её словам, все сели ей на крылья.
А птица говорит:
– Я всё ещё слабосильна, возглашайте «будда Амитабха», прибавьте мне сил!
И все, кто забрался ей на крылья, возгласили: будда Амитабха! Птица тотчас взлетела в небо и полетела к западу, исчезла вдали.
А царь, сановники и весь народ, глядя на такое, думают: чудеса! Говорят:
– Это сам будда Амитабха превратился в попугая, чтобы привлечь к себе глупых жителей окраинной земли!
А попугай не вернулся, и люди, что с ним улетели, не вернулись.
– Неужто они в нынешних телах возродились в Чистой земле? – говорили люди. И построили на том месте храм. Назвали его храмом Попугая. В том храме каждый постный день устраивают моления будде Амитабхе. С тех пор жители царства Аршак понемногу стали понимать Закон Будды, узнали о причинах и плодах, и многие возродились в Чистой земле.
Стало быть, будда Амитабха вот так привлекает к себе даже тех, кто не молится ему, чьи сердца не пробудились. Что уж и говорить о тех, кто молится от всего сердца! Они войдут в край Высшей Радости, сомнений нет! Так передают этот рассказ.


Аршак 安息, Ансоку – Парфянское царство, названо по правившей там династии Аршакидов (III в. до н.э. – III в. н.э.). В этом рассказе из индийской части «Кондзяку» впервые заходит речь о будде Амитабхе 阿弥陀, Амида, и его Чистой земле на Западе. Их почитанию посвящён свиток 15-й; в Японии эта традиция, амидаизм, станет одной из самых влиятельных. Согласно обету будды Амитабхи, в его Чистой земле могут возродиться все, кто позовёт его по имени. К этому попугай и побуждает людей. «Моления» 念仏, нэмбуцу, ¬– это повторение слов «Слава будде Амитабхе!» 南無阿弥陀仏, «Наму Амида-буцу». Такой способ подвижничества очень прост, доступен даже для говорящих птиц (не чудесных, а таких, как попугаи), а значит, и для людей тоже, в том числе и для самых глупых и неучёных. «Постные дни» 斎日, сайдзицу, – восьмой, четырнадцатый, пятнадцатый, двадцать третий, двадцать девятый и тридцатый дни месяца; в эти дни благочестивые буддисты-миряне воздерживаются от убийства животных и едят только постную пищу.

Хостинг картинок yapx.ru

Картинки взяты вот отсюда, из китайского пересказа этой истории.
Но попугаи – это бы ещё ладно. Порой славу будде Амиде возглашают даже рыбы!

Рассказ о том, как к берегам Львиного царства приплыли крупные рыбы
В стародавние времена в Индии был остров далеко в море – не знаем, как далеко, – к юго-западу от Львиного царства [Шри-Ланкb]. На острове в ряд стояли дома, жило больше пятисот семей. Они ловили рыбу и ею кормились, о Законе Будды не слыхали.
И вот, несколько тысяч крупных рыб приплыли к их острову. Островитяне увидели, обрадовались, подошли, пригляделись – а рыбы все что-то говорят, будто человечьими голосами возглашают: будда Амитабха! Рыбаки на них глядят, не понимают, в чём причина, только дивятся: как это рыбы говорят? И прозвали их рыбами Амитабхи.
А когда сами рыбаки кричали: рыбы Амитабхи! – рыбы подплывали ближе к берегу. Рыбаки зовут – рыбы приближаются, и хотя их у берега убивают, не уплывают. Рыбаки их ловили и ели, вкус замечательный. И чем больше рыбаков зовёт рыб, тем вкус лучше. А если мало тех, кто зовёт, вкус рыбы портится, немного горчит. Поэтому жители острова все вместе стали без конца повторять: рыбы Амитабхи!
И вот первый из тех, кто ел эту рыбу, дожил свой век и умер. Прошло три месяца, а потом он прилетел на багряном облаке со стороны моря, излучает ясный свет и говорит островитянам:
– Я тот старик, кто с вами вместе ловил тех крупных рыб. Жизнь моя кончилась, и я возродился в мире Высшей Радости. Чтобы рыба была вкуснее, я возглашал имя будды Амитабхи, потому и возродился. В этих крупных рыб превращается сам будда Амитабха! Жалея нас, глупых, он явился в телах рыб, побудил нас молиться ему, а сам кормил нас. Завязав связь с ним, я родился в Чистой земле. Если кто не верит, сейчас же взгляните на рыбьи кости!
Так он сказал и исчез. Люди обрадовались, посмотрели на выброшенные рыбьи кости – а это не кости, а цветы лотоса! И у всех, кто увидел это, в сердцах пробудилось сострадание, они навсегда отказались от убийства живых существ, стали молиться будде Амитабхе. Все жители острова возродились в Чистой земле.
А потому остров тот уже давно запустел. Там побывал великий архат [Такой-то] из Львиного царства, он перенёсся на остров чудесной силой. Так передают этот рассказ.


Via

Snow

С наступившим Новым годом! На сайте Ильи Оказова выложены теперь все его пьесы, какие удалось найти. Вот тут можно скачать сборник пьес целиком в виде pdf или fb2 (Okazov drama).
А тут пусть будут очень старые "Грешники", начала 1980-х.

ГРЕШНИКИ
Фарс в 1 действии

Действующие лица:
ЗЕВС, главный бог
АИД, или ПЛУТОН, загробный бог
Грешники:
ТАНТАЛ, 40 лет
СИЗИФ, 30 лет
ИКСИОН, 20 лет

Действие происходит на том свете

ТАНТАЛ. О господи, господи, за что такие муки! Как хочется есть! Как хочется пить – хотя бы глоток воды! (пытается зачерпнуть что-то с пола, машет рукой) А, пустое. Но как я был глуп! У меня каждый день были и мясо, и рыба, и вино – так нет, захотел амброзии. Как мне приходилось пресмыкаться перед ними, лизать им пятки – мне, сыну Солнца! Ведь если рассудить, они мои кузены – Зевс, и Аид, и Посейд… Ох, я не могу больше! Хоть бы корочку хлеба, господи!!!
АИД (входит). Ну что ты вопишь, сын Солнца?
ТАНТАЛ. Я возмущаюсь и протестую!
АИД. А, ну давай. Только тише.
ТАНТАЛ. Ну, Аид, брат, дай хоть корочку хлебца!
АИД. Ну ты чудак, право. Откуда я возьму тебе хлеба? У нас больше никто есть-пить не хочет.
ТАНТАЛ. Хоть косточку от Цербера принеси!
АИД (грустно). Умер Цербер. Умер друг человека.
ТАНТАЛ. Так сдох, наконец? Ничего себе друг – спокон веку сторожит нас.
АИД. А вы не люди. Вы покойники. Выпусти вас – беды не оберёшься. Знаешь, что люди говорят, когда вас, привидений, встречают? Чур меня! – говорят.
ТАНТАЛ. Да отчего же он сдох, собака?
АИД. От любви.
ТАНТАЛ. Что?!
АИД. Полюбил какую-то вольную суку, а она ему и говорит: «Ты, мол, урод, но я бы не посмотрела, что у тебя три головы, хотя больно умный мне тоже не нужен. А вот что ты жандарм – стыдно».
ТАНТАЛ. И ушла?
АИД. И ушла. А он, бедняга, не мог.
ТАНТАЛ. На цепи он, что ли?
АИД. На службе. Так и умер с тоски.
ТАНТАЛ. Ну и дурак. Жил сытно, в три глотки жрал…
АИД. Пошляк ты, Тантал. Не знаешь ты тоски.
ТАНТАЛ. Я не знаю?
АИД. Ты. Вот я – бог, а всё равно – Персефона к матери уехала, и тот свет мне не мил. Не любил ты, Тантал.
ТАНТАЛ. Я сына любил!!
АИД. Не ты один.
ТАНТАЛ. Тиран! Садист! Дай мне поесть!
АИД. А ты не ругайся. Я бог подневольный: Зевс велел голодом мроить – я и морю. Мне тебя, может, жалко, почём ты знаешь? А ослушаться не могу.
ТАНТАЛ. Я не боялся, а ты трусишь? (почти истерично) Ну, велели, а издеваться-то зачем? Зачем эта ветка с яблоками, ручей?
АИД. Навязали психа на мою голову! Да нет тут никакой ветки, на сухом месте сидишь!
ТАНТАЛ. Врёшь, я вижу! Я же понимаю, вы начальству доказать хотите, что у вас тут сытно, очковтиратели! Дайте мне папируса и чернил, я вас разоблачу!
АИД (обиженно). На дураков не обижаются. Я же понимаю, с сыном неприятности – это всякого заденет. Но беситься-то зачем? А ты вот тронулся.
ТАНТАЛ. Не трогай моего сына… Этот грех на мне – признаю. Mea culpa.
АИД. Да какой грех? Ну, ушёл во флот, разругались – дало житейское, извечный – как это? – конфликт отцов и детей.
ТАНТАЛ. Но к кому он ушёл?
АИД (не слушая, мечтательно). А вот был бы у меня сынок, я бы с ним, наверное, никогда бы не ссорился…
ТАНТАЛ. Да уходи ты, не трави душу!

(Входит СИЗИФ)

АИД. А ты тут зачем? Я тебе бездельничать не позволю! Знаю вас, лодырей – только от работы отлынивать.
СИЗИФ. Обижаешь, начальник. Когда это Сизиф отлынивал? Камень весь стёрся, вот и всё. Давай новый.
АИД. Легко сказать – давай. Где я его возьму? Все поискатал.
СИЗИФ. Ну так что же делать-то?
АИД. Может, распять тебя, а? Крест есть.
СИЗИФ. Не советую. Ведь я за кого страдаю? За человечество. Когда на него работают, оно, и впрямь, не замечает. А распнёшь меня – они же богом объявят. Тебе же хуже будет.
АИД. А что же делать?
СИЗИФ. Сходи к Прометею, отломи кусочек скалы. Кавказ большой, я там бывал: все горы – Казбеки.
АИД. Молодец. Благодарность тебе обеспечена за отличную работу. (Уходит)
СИЗИФ. Как живёшь, Тантал?
ТАНТАЛ. Я есть хочу. (Жалобно) Хлеба нет?
СИЗИФ. Нет. Покурить дам.
ТАНТАЛ. Спасибо. (Закуривает) А ты как?
СИЗИФ. Ничего – работаю. Про меня уже поговорка есть – Сизифов труд.
ТАНТАЛ. Про меня тоже… Муки мои поминают.
СИЗИФ. Ты уж извини нас.
ТАНТАЛ. Да за что?
СИЗИФ. Ну, ты же из-за нас погорел. Это всё Иксион, лакомка – принеси да принеси нектара. Но правда ведь, обидно – ты с богами пируешь, а мы – нет. (Горячо) А ты бы нас не слушал! Или уж воруй, да не попадайся.
ТАНТАЛ. А, всё равно. И ты не ангел.
СИЗИФ. Я же тоже не для себя… ты уж, тантал, извини что тебя через нас так…
ТАНТАЛ. Да не из-за вас меня!

(Треск. Вкатывается сломанное колесо, за ним ИКСИОН с горстью спиц в руке)

ИКСИОН. Вот, полюбуйтесь! Техника на грани фантастики! Даже колеса толком сделать не могут, (с неописуемым презрением)… боги!
СИЗИФ. Иксион? Ты откуда взялся?
ИКСИОН. А, вышло дело… Я теперь в колесе по всему миру катаюсь – тридцать восемь оборотов вокруг Земли в сутки, подсчитал!
ТАНТАЛ. Сам придумал?
ИКСИОН. Чёрта с два! Зевс колесовал. Так что мы с вами – три сапога пара.
СИЗИФ. Да, не повезло! И всё время ты так?
ИКСИОН. В движеньи мельник жизнь ведёт, в движеньи! Да я не жалуюсь – столько всего повидал за неделю, сколько в жизни не видывал. Не поверишь – живого китайца чуть не раздавил!
СИЗИФ. Да ну? А что ж сейчас стоишь?
ИКСИОН. Колесо сломалось. Рельеф тут в аду, доложу я вам – чёрт ногу сломит. Ну, я, раз так, с вами посижу.
ТАНТАЛ. Хлебца нет, Иксион?
ИКСИОН (шарит по карманам). Нет. Вот сахару кусочек есть – хочешь?
ТАНТАЛ. Давай! (грызёт сахар) Не мог чего посущественнее прихватить.
ИКСИОН. Не до того было. Тут такие дела!
СИЗИФ. Да за что тебя?
ИКСИОН. Не поверите. Я Самому рога наставил.
СИЗИФ. Шутишь?
ИКСИОН. Ей-богу! Я Гере подмигнул, она и пошла. Ну и баба, доложу я вам!
СИЗИФ. Врёшь, как всегда.
ИКСИОН (обиженно) А за что я кручусь, как белка в колесе? За нарушение паспортного режима, что ли?
ТАНТАЛ (повеселевший). Да бог его знает, за что. Только Гера на тебя и смотреть не станет.
ИКСИОН. А ты, Тантал, по себе не суди. Я – парень видный. А вот ты-то за что?
ТАНТАЛ. Не спрашивай.
ИКСИОН. Что? Тоже по такому делу?
СИЗИФ. Не трогай его. Он сына зарезал.
ИКСИОН. Какого сына? Красавчика Пелопа? За что?
ТАНТАЛ. Он на меня Посейдону донёс. Про нектар.
СИЗИФ. Да, из-за нас пострадал Тантал.
ИКСИОН. А что – из-за нас? Мы его палкой гнали? Не умеешь – не воруй! (Танталу) И ты его за донос?
ТАНТАЛ. Да не за донос… Да отстань, ради бога!
ИКСИОН. Нет уж, извини. Ты людей резать будешь, а я, стало быть, и знать не буду, за что?
СИЗИФ. Ну… ты знаешь, что про Посейдона говорят?
ИКСИОН. Да про него чего только не говорят! А!.. да неужто это?..
СИЗИФ. Именно. А потом во флот сразу офицером.
ИКСИОН. Вот сволочь! А мы в лепёшку расшибаемся!
СИЗИФ. Ничего, работать полезно.
ИКСИОН. И ты, Тантал, его зарезал? Ну и правильно!
ТАНТАЛ. Да уйди ты, ради бога!
ИКСИОН. Уйду, мы не гордые. Укачу, дай колесо починить. Только… Я ведь две недели назад его видел, Пелопа.
ТАНТАЛ. Не мог ты его видеть! Убил я его.
ИКСИОН. Вот этими глазами!
ТАНТАЛ (навзрыд). Я убил его!
СИЗИФ (отводит Иксиона в сторону). Да перестань ты. Не видишь – тронулся он.
ИКСИОН (разочарованно). Ну, так бы и говорил… Так никого он не резал?
СИЗИФ. Никого. Просто не в себе. Яблоки ему чудятся, груши какие-то…
ИКСИОН (хохочет). Так я и подумал. А то ведь не мог же этот красавчик и впрямь воскреснуть! Кишка тонка.
СИЗИФ. А ты бы мог?
ИКСИОН. А я и не умер ещё, твоей милостью. (Серьёзно) Я бы не мог… Вот ты, если бы захотел – смог бы.
СИЗИФ. Я не хочу.
ИКСИОН. Да ведь на воле-то лучше, чудак!
СИЗИФ. А, всё равно – тут вкалываешь и там вкалываешь. Только вот в карты тут нельзя.
ИКСИОН. Проверяют? Ну как же, пуганые теперь.
ТАНТАЛ. О господи, за что такие муки! Слушай, Иксион, сорви мне яблочко.
ИКСИОН. Какое ещё яблочко? (СИЗИФ делает ему знаки) А ты что, сам не можешь?
ТАНТАЛ. Не могу. Я встану, а они исчезнут. Я присяду, а вода утечёт.
ИКСИОН. Вот чокнутый, доложу я вам! С тобою не соскучишься.
ТАНТАЛ. И ты надо мной издеваешься! Я объявлю голодовку протеста! Я буду жаловаться вплоть до… (оседает) Нет, я убил, я виноват. Простите, люди!
СИЗИФ (укоризненно). Зря ты с ним так, Иксион.
ТАНТАЛ. За что так мучаюсь, господи!

(Появляется ЗЕВС)

ЗЕВС. Сам знаешь.
ТАНТАЛ. Знаю грехи свои! (Причитает)
ЗЕВС. Ну и помалкивай. (Иксиону) А ты что тут делаешь?
ИКСИОН. На твои рога любуюсь. (Ржёт) Что ты, мало любишь свою Геру, что меня к колесу привязал, а не камни вон ворочать заставил? А зря – она баба славная.
ЗЕВС (почти нежно). Ох и дурак же ты, Иксион!
ИКСИОН. А что?
ЗЕВС. Я тебе тучу вместо Геры подсунул. А она мне сразу сама всё рассказала.
ИКСИОН. А, вот почему у ней кентавры родились!
СИЗИФ. Да, Иксион, дал ты маху!
ИКСИОН. А мне чего – туча-то ничуть не хуже оказалась! (Ржёт) И вообще, Зевс, не верю я тебе.
ЗЕВС. Что?
ИКСИОН. Врёшь ты всё, Зевс. Просто стыдно тебе признаться, что Гера твоя от меня таких деток наплодила. Вот ты и…
ЗЕВС (грохочет и сверкает). Вон!
ИКСИОН. Рад бы – колесо не работает.
ЗЕВС (выкатывает) Вот тебе новое! Привязать или сам уцепишься?
ИКСИОН. Спасибо, я сам! (Распластывается на колесе)
СИЗИФ. Прощай, Иксион!
ИКСИОН (укатывается) До свиданьица! Земля круглая ¬¬– авось увидимся!
ТАНТАЛ. Господи! Да до чего же пить хочется!
ЗЕВС. Перебьёшься. А ты кто?
СИЗИФ. Сизиф, сын Эола.
ЗЕВС. Шулер, что ли?
СИЗИФ. На досуге.

(Входит АИД)

АИД. Камня нет.
ЗЕВС. Слушай, я его дела не припомню. Что он натворил?
АИД. Пусть сам скажет.
СИЗИФ. Ну, я дом строил, меня бревном и стукнуло. Лежу я, помираю. Приходит ко мне Танатос…
ЗЕВС. Кто такой?
АИД. Дух смерти. Уже уволен.
СИЗИФ. Ну, я ему и предлагаю – перекинемся, мол, в картишки. Ну, сыграли. Он говорит: «Дай отыграться! Прежде чем отыграюсь, не встану». Ну, думаю, и посидишь ты у меня. Я-то играть умею.
АИД. Карты у тебя краплёные.
СИЗИФ. Ну пусть и так – я же всё для людей. Триста восемьдесят етыре тысячи восемьсот девяносто девять раз его дураком оставил. А люди всё это время не умирали.
ЗЕВС (с интересом). И как ты попался?
СИЗИФ (досадливо). Продул. Устал очень – камни ворочать легче.
АИД. А Земле-то каково столько народу носить?
ЗЕВС. Это я уладил. Сейчас там Троянская война. Полегчает.
АИД. Ну, раз так, может, помиловать его? Тем более что и камня нет.
ЗЕВС. Ладно. Я милостив. Амнистию ему!
СИЗИФ (ошарашенно). Да… да как же это, господи? Да я же сдохну теперь без работы!
АИД. Ты уже помер.
СИЗИФ. Да всё равно. Не могу я так! Да я сам камень найду, вот увидите! (Уходит)
ЗЕВС. Ну, иди. Чудной нынче грешник пошёл.
АИД. Зевс… Как там Персефона?
ЗЕВС. Да ничего! Загорела. Окрепла. Посейдон к ней приглядывается.
АИД. Что? (жалобно) Ты уж проследи, чтобы чего не было, а, брат?
ЗЕВС. Ладно. А ты что новенького скажешь?
АИД. Да вы всё знаете. Ну, умер великий Пан.
ЗЕВС. Да? А я и не заметил. Кстати, анекдот: подходит Пан к кентаврихе…

(ЗЕВС и АИД уходят, беседуя)

ТАНТАЛ (один). Боги! Боги! Куда же вы? (Плачет)


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
С наступающим Новым годом! Сосна, бамбук и слива, черепаха и журавль – старинные благопожелательные образы в исполнении мастера «творческой гравюры». Долголетия и стойкости всем, кто сюда заходит!
Сам Хирацука Унъити признавался, что чёрный и белый – его любимые цвета. И что самое трудное и самое интересное в гравюре – это работа с белым цветом; на каждом из листов он всегда разный, и когда в паре с ним только чёрный, именно от линий и объёмов чёрного зависит, каким будет белый: плотным или прозрачным, теплым или холодным, будет сверкать или мягко светиться…
Послевоенные работы Хирацуки еще и очень небольшие, точнее – допускают уменьшение до совсем крошечного, не теряя выразительности. Сказывается в том числе и опыт учёбы у резчика печатей.
Японские достопримечательности:
Хостинг картинок yapx.ru
Храмовый сад

Хостинг картинок yapx.ru
Сад камней

Хостинг картинок yapx.ru
Мостик

Хостинг картинок yapx.ru
Серебряный храм Гинкакудзи

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Хорюдзи в Нара

Хостинг картинок yapx.ru
Пагода в небе

Хостинг картинок yapx.ru
Храмовая лестница

Хостинг картинок yapx.ru
Будды

Хостинг картинок yapx.ru
Пруд Сарусава – наш любимый.

Хостинг картинок yapx.ru
Уже знакомые мосты в Нагасаки

Хостинг картинок yapx.ru
Фудзи

Корея и Китай:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Великая Китайская стена


Американские достопримечательности:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Луна над Гринсборо


Портреты:
Хостинг картинок yapx.ru
Автопортрет

Хостинг картинок yapx.ru
Портрет Дж. Мичнера, знатока и ценителя японской гравюры

Хостинг картинок yapx.ru
И в общем-то тоже портрет – кукла Бунраку для роли Зеленщицы Осити

Хостинг картинок yapx.ru
За уроками

Малый формат не противопоказан и жанру «цветов и птиц»:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

И конечно, очень подходит к стихам:
Хостинг картинок yapx.ru

Было бы удивительно, если бы в такой манере Хирацука не делал экслибрисов. Их у него множество, вот только два примера:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
А тут – большая подборка американских и японских работ Хирацуки из Музея искусств Карнеги.
Хоть и прожил в США больше тридцати лет, именно Хирацука Унъити первым из мастеров гравюры получил японский орден Священного Сокровища. Так «авторская гравюра» получила своеобразное признание: других мастеров, может быть, и ценили не меньше, но в их случае награждать бы пришлось всю мастерскую.

Via

Snow
Продолжу серию рассказов про то, как государи расследуют преступления. Предыдущие два рассказа тут и тут. В этот раз прошу вашей помощи. Похожая история, а точнее, ее части порознь, встречаются у многих народов. Японские комментаторы неуверенно говорят про возможное заимствование у Геродота (II-121), правда, непонятно, через каких посредников. А в каких сказках или преданиях такие воры попадались вам?

Рассказ о том, как в Китае воры пробрались в государевы кладовые, украли сокровища, и сын убил отца
В стародавние времена в Китае при династии [?] у государя были огромные кладовые, там хранились его сокровища.
В эти кладовые, чтобы украсть сокровища, забрались двое воров, отец и сын. Отец вошёл внутрь, брал сокровища и подавал, а сын стоял снаружи и принимал.
И тут явилась охрана кладовых. Сын, стоя снаружи, заметил их издали и думает: если кто и подойдёт, я убегу, меня не поймают. А отец внутри, убежать не сможет, его непременно схватят. Чем ему жить в позоре, лучше уж я убью отца, и люди не узнают, кто он! Так решил сын, подошёл ближе, говорит отцу: сюда идут, что делать? Отец услышал, высунул голову наружу: где, где они? Сын мечом срубил ему голову, тело бросил, а голову забрал и убежал.
Тут охрана проходит мимо кладовых, видит: дверь взломана. Похоже, кто-то зашёл внутрь. Всполошились, засуетились, поднялись внутрь, ищут – а там льётся кровь! Удивились, пригляделись хорошенько – там мертвец без головы. И множество сокровищ исчезло.
Тогда обо всём этом доложили государю. Тот молвил:
– Мертвец без головы, найденный в сокровищнице, – это вор. Их было двое, отец и сын, отец забрался внутрь и подавал сокровища, а сын стоял снаружи и принимал. Тут пришли люди, и чтобы отца не схватили – ведь выбежать наружу он не успел бы – сын срубил отцу голову, чтобы непонятно было, кто это такой, а сам сбежал.
Государь всё это понял. А по обычаю того царства умерших всегда хоронили в три дня после смерти, не выбирая хороших и дурных дней. Так что царь велел: вынесите этого обезглавленного мертвеца, положите на перекрёстке, а кто-нибудь пусть тайно наблюдает.
Вор увидел, что отца его вынесли и бросили на перекрёстке, понял: его непременно кто-то сторожит! И ближе к вечеру устроил вот что: раздобыл вина, от которого люди легко пьянеют, налил в несколько бутылок, прихватил закуски, изменил себе внешность, взял угощенье и пошёл мимо мертвого тела. Соглядатаи к вечеру устали сторожить, сильно оголодали, и когда прохожий с выпивкой и закусками шёл мимо, остановили его, крепко напились.
А ещё вор сделал вот что: нагрузил повозку хорошо просушенными дровами, такими, что загораются сразу, едва поднесёшь огонь. Впряг в повозку вола и поехал по той дороге. Когда проезжал мимо мёртвого тела, в темноте будто бы по ошибке опрокинул воз дров на мертвеца. Возчик говорит: я страшно оплошал, сейчас позову людей, мы вместе всё уберём! – оставил дрова и уехал.
Соглядатаи были крепко пьяны, спали, закинув головы, ничего этого не заметили. И никто не заподозрил неладного, люди шли по дороге с факелами, проходили мимо мертвеца, посветили на него, дрова загорелись. Соглядатаи спят, ничего не знают, а мертвое тело сгорело.
И вот, [просыпаются] соглядатаи – а [мертвеца] нет, только пепел. Испугались, растерялись: [горе] нам, нас обвинят и отрубят нам головы! Доложили государю, тот соглядатаев винить не стал, только молвил: этот вор – весьма хитрый малый!
А ещё по обычаю того царства после похорон родителей дети всегда совершают омовение в реке, непременно в три дня. Вор точно придёт на омовение! Так что с нынешнего дня и до послезавтра нужно схватить всех, кто будет совершать омовение в реке. Так приказал государь и добавил:
– Если выставить стражу, вор нипочём купаться не станет. Так что пусть воины наготове ждут поодаль, а у реки сядет молодая женщина и наблюдает. Если кто придёт и полезет в реку, пусть женщина подаст знак, тогда воины его окружат и схватят.
Так решил государь. Женщина села наблюдать. Пришёл мужчина, начал заигрывать с нею, они легли вместе. Потом поднялись, мужчина говорит: очень жарко, пойду искупаюсь! И спустился к реке, окунулся, вышел – и снова к ней: видно, крепко влюбился! Говорит по-хорошему: встретимся здесь же! – и ушёл. Женщина думает: а в реку-то он окунулся. Но людей не позвала, и так прошло три дня. Государь спрашивает: ну, что? Ему докладывают: никто на омовение не приходил. Государь думает: очень странно! Допросил женщину, она говорит:
– На омовение никто не приходил. Пришёл один человек, обещал на мне жениться, мы легли вместе, потом он сказал: жарко, пойду искупаюсь! Спустился к реке, вернулся, на прощанье сказал: встретимся здесь же! И ушёл. Но я не думаю, что он совершал омовение.
Государь выслушал и говорит:
– Это точно он! Он морочит нас, каждый раз подстраивает какую-то хитрость, до чего досадно!
И запер женщину, чтобы она не сошлась ни с кем другим. Государь подозревал, что она понесла дитя от этого вора. И догадка его сбылась: женщина забеременела. Государь рад был безмерно. В должный срок она родила мальчика. А по обычаю того царства, у кого рождается сын, тот всегда, даже если не уверен, точно ли ребёнок от него, в три дня приходит его проведать, и отец непременно целует сына. Стало быть, раз эта женщина забеременела и родила, надо схватить того, кто поцелует её ребёнка. Для этого её и держали взаперти, не давая сойтись с другим мужчиной. И теперь её с младенцем на руках выпустили на рынок, государь велел стражникам: если подойдёт мужчина и поцелует этого ребёнка, непременно схватите его! Но никто не подходит целовать дитя.
И вот, появляется мужчина, несёт колобки моти. Увидел ребёнка, говорит:
– Какой прекрасный мальчик! Скушай колобок!
Разжевал колобок и положил в рот дитяти. Даже мать решила: он просто залюбовался моим сыном, вот и угостил его. И те, кто должен был схватить вора, решили так же, и не схватили его. И женщина не узнала отца своего ребёнка.
Государь опять расспрашивает, ему говорят: никто дитя не целовал, вот никого и не схватили. Подходил только один человек: залюбовался младенцем, разжевал колобок и положил ему в рот. Государь это услышал, страшно досадовал, но теперь уж ничего не мог поделать.
Через несколько лет и месяцев прошёл слух: в соседнем царстве кто-то поднял войска, разгромил тамошнего царя и взошёл на престол. Государь думает: эти хитрости уму непостижимы! А новый государь-сосед прислал письмо: хочу жениться на твоей дочери! Государь сразу согласился, назначил день встречи. День настал, царь-сосед явился с несметным войском. Здешний государь хлопотал безмерно. Он любил дочь и дорожил ею, и вот, отдал замуж.
Прошло три дня, царь-сосед вместе с супругой собрался возвращаться восвояси. Государь-тесть увиделся с зятем, за беседой приблизился и тихонько спрашивает:
– Это ты в прежние годы забрался в мои кладовые и украл сокровища? По всему, что я слышал о твоих замыслах, я думаю: это ты. Не скрывай же!
Зять это услышал, рассмеялся и говорит:
– Да, это я. Но не надо тревожить прошлое!
И вместе с царицей уехал к себе. А государь-тесть думает: этот удивительный человек своими хитростями в итоге меня одолел и даже женился на моей дочери!
Позже другие цари этого государя не презирали. Это всё из-за достоинств царя-зятя! Так передают этот рассказ.


У Геродота дело происходит в Египте; занятно, что эта история идёт сразу после рассказа про Елену Троянскую (что она на самом деле скрывалась в Египте, а в Трое был её призрак). Но у Геродота всё кончается похищением тела, а истории с сыщицей и младенцем нет.

Via

Snow

На сайт Ильи Оказова добавлены рассказы: "Победительница" и "Разговоры без собеседников". А еще один рассказ выкладываю и там, и здесь.

СОКРОВЕННЫЙ ЦАРЬ

*****************************
…И храни, Господи, государя нашего Василия Иоанновича…
Окончив молитву, Георгий поднялся и, бросив на строгий лик Спаса последний взгляд, отошёл к лавке. Под тяжёлыми серыми сводами кельи мальчик казался совсем маленьким и жалким – худой, бледный, русоволосый, с большими испуганными серыми глазами и в слишком широкой для него рясе. Глядя на него, можно было посочувствовать: в то время, когда его восьмилетние сверстники с шумом бегали по лугу и плескались в Каменке, он был обречён сидеть в тёмной, угрюмой келье, не имея никаких развлечений, проживая каждый день так же, как предыдущий, – молитва, работа, не слишком обременительная, но однообразная и скучная, снова молитва, трапеза и опять молитва, и ни шагу без дозволения отца Вассиана или настоятеля отца Порфирия. Но он не знал иной жизни и своею был вполне доволен. Только иногда, по вечерам, лёжа на лавке под тонким грубым одеялом, он начинал мечтать о том, что там, за толстыми воротами, и когда ему снова позволят выйти; но тут же гнал эти мысли как греховные – ему было страшно: вдруг именно сейчас Господь возьмёт его душу, отягощённую мирскими мечтаньями? И, бормоча молитву, он незаметно засыпал.
Но как раз сегодня он снова должен был ненадолго увидеть волю. И вот уже грузный, седой отец Вассиан вошёл в келью. Тяжёлые вериги побрякивали под рясой.
– За тобой приехали, Георгий.
Мальчик поднялся и направился к двери: там стояли те же двое, что и год, и три тому назад в этот день. Между их тёмными спинами двинулся он по переходу во двор и к воротам. На берегу он оглянулся: неподвижный и нерушимый, как крепость, стоял Спасо-Ефимьевский монастырь, и мощные розовые его стены хмуро глядели на отрока узкими бойницами. А дальше, за зелёным свежим склоном, пряно пахнущим медуницей, за серой узкой лентою Каменки, на противоположной, золотисто-зеленоватой низине ослепительной белизною сиял под полуденным солнцем Покровский женский монастырь, куда они и направлялись; и из лодки Георгий смотрел на его ясные, блестящие купола.
Но радость вольного воздуха была слишком короткой. У ворот Покровского монастыря провожатые сдали его с рук на руки дряхлой монахине, и та повела мальчика по узким коридорам – таким же серым и унылым, как и в Спасо-Ефимьевском. Они приблизились к той же маленькой келье, что и год, и два назад, и полная бледная монахиня прижалась к нему рыхлой щекою:
– Сыночек мой! Царевич мой сокровенный!
Ему было неприятно это ласковое прикосновение – он привык к суховатому, жёсткому и в то же время бесспорно доброжелательному обращению отца Вассиана; он него он и знал, что эта женщина, мать София – его собственная мать: он, вероятно, был обещан Богу при тяжёлых родах, и теперь они оба – в монастырях, друг напротив друга, и совершенно незачем вспоминать, как в нечистоте и скверне был он рождён, да и не всё равно ли, кем?
– Мать София, –¬ произнёс он, вскинув на её заплаканное лицо серьёзные серые глаза, – не должно нам вспоминать прошлое, у нас ныне един Отец, Господь наш, и нехорошо нам обнаруживать плотское и кровное родство.
Хотя он и говорил всё правильно, всё же ему подумалось, что раз отец Вассиан ежегодно присылает его сюда, он не одобрил бы этих слов. Но толстая белая женщина была ему неприятна, она не укладывалась в привычку, и Георгия раздражали её всхлипы и непонятные, может быть, безумные слова:
– А от него приезжали… где ты, спрашивали… я им могилку твою показала, а они всё не верят… я им крикнула: не видать вам, мол, сыночка моего, пока не воссядет он в бармах и царском величии…
Георгий не понимал её, но он видел и брата Иосифа, обезумевшего от влечений плотских и диаволова искушения, и отца Януария, обветшавшего разумом от старости; как неприятны и страшны ему были те юродивые, так и эта женщина. И он был рад, когда старушка снова отворила дверь: «Пора, мать София», и монахиня последний раз поцеловала его в хмурый лобик, и он опять вдохнул свежий воздух, и Покровский монастырь снова стал из серого белоснежным, и по синему небу мимо сияющих куполов бежали белые барашки и кричали высокие птицы. И даже его суровая обитель призывно розовела стенами, и он был рад, что возвращается. А потом до вечера, до ночи у него щемило в груди, и он тихо плакал о свежем ветре, стараясь не разбудить отца Вассиана.

*****************************

…И храни, Господи, государя нашего Иоанна Васильевича…
Георгий вскочил на ноги. Теперь он уже мог выходить во двор – отец Вассиан непонятно объяснял это тем, что про него-де забыли. Но Георгий вовсе не чувствовал себя забытым: братия любила его, а перехожие калики, забредавшие в монастырь, умилялись на ясные глаза двенадцатилетнего отрока и на его серьёзное лицо. Он охотно слушал рассказы странников: они шли из Суздаля, и из Москвы, и из Иерусалима, и рассказывали про святые места проще и понятнее, чем говорил с ним отец Вассиан. Тот уже совсем состарился, обрюзг, но по-прежнему истово истязал свою плоть, без устали молился и писал по ночам, шурша пергаментом и порою изрыгая непотребную брань, которая, однако, нисколько не принижала этого святого человека в глазах Георгия: отец Вассиан негодовал на отступников и еретиков, а они, несомненно, этого заслуживали.
Порою, однако, и калики говорили непонятные вещи. Старик, уже два дня сидевший на ступенях монастыря и знавший наизусть Писание, рассказывал, например, что души усопших порою не отлетают прямо в рай и не низвергаются в геенну, а входят в иное тело, в народившихся в этот час младенцев. Вся братия негодовала на его кощунственные слова, и отец Порфирий отпустил его с миром лишь после заступничества отца Вассиана, внимательно выслушавшего старика и заключившего, что это, конечно, ересь, и ересь страшная, но её необходимо сначала узнать, дабы ведать, как с нею бороться, буде она произродится в нетвёрдых умах. Старик ушёл, а настоятель и отец Вассиан долго ещё спорили о его речах, но, конечно, Порфирий не сумел перемочь своего собеседника и убедить его, что таковых еретиков надлежит незамедлительно сжигать и заточать, ибо отец Вассиан, несомненно, был самым умным и красноречивым во всей обители, на всё находил ответ из святых книг и притом блюл устав строже всех, за что некоторые молодые монахи поглядывали на него недовольно и шёпотом передавали тёмные слухи о его прошлом. Потом Георгий спросил у него, что означали слова странника, но старец велел ему забыть их, и мальчик постарался послушаться.
Но сегодня пришли не калики и не убогие – в ворота громко постучались два воина, один постарше, а другой помоложе. Отец Вассиан радостно их приветствовал и имел с гостями долгую беседу, а кто-то из братии сказал Георгию, что это бояре Годуновы, родня первой жены покойного царя, Соломонии. Но Георгию это ничего не объяснило, ни о какой Соломонии он никогда не слыхал, а государя Василия Иоанновича поминал только вкупе с супругою его Еленой.
Однако почему-то бояре очень заинтересовались мальчиком и долго его разглядывали, а потом тот, что постарше, нагнулся к Георгию и, сверкнув чёрными раскосыми глазами, спросил:
– Так ты и есть Георгий Сокровенный?
И мальчик подтвердил: да, он недостойный Георгий и скрывается в монастыре от мирских соблазнов. Сначала он хотел добавить к этому совет: пусть боярин тоже примет постриг и спасёт свою душу, но, глядя на блестящую кольчугу и потёртые уже, но ещё щегольские красные сапожки, решил, что тот не прельстится такою долею. В глубине души Георгий чувствовал: будь он на месте боярина Годунова, разъезжай он каждый день на свободе под ясным солнцем, по зелёным полям и большим городам, где живут (Боже сохрани!) женщины, то и он бы ещё неизвестно что ответил на такой совет. Тут же он устыдился своих мыслей и густо покраснел, но боярин засмеялся, похлопал его по плечу и просил не забывать своих мирских родичей и молить за них Господа; Георгий солидно пообещал, стараясь преобороть смущение.
А воины ещё долго толковали с отцом Вассианом, и смеялись, и под конец разгневали-таки монаха, так что тот своим гулким, как из бочки, голосом накричал на них, обвиняя в блуде и почему-то в нетерпеливости. Георгий никогда не видел его таким взволнованным. А когда гости покинули обитель, отец Вассиан отвёл мальчика в келью, поставил на колени перед образом и велел молиться за упокой души рабы Божией Софии. Георгий догадался, что это он о его, Георгия, матери, монахине Покровского монастыря, куда мальчик уже давно не ездил, и что она умерла; но не огорчился, хотя и понимал, что это нехорошо. И засыпая, он думал о том, что смешливый послушник Никита обещал ему поймать одного из монастырских воробьёв и завтра показать. С этими приятными мыслями он и уснул.

*****************************

…И храни, Господи, государя Юрия Васильевича…
Георгий проснулся в поту. Уже которую ночь снилась ему эта огромная, каких он никогда не видывал, церковь, где на него возлагали венец – с тех самых пор, как отец Вассиан открыл ему, что он, Георгий – сын покойного царя Василия Иоанновича, сын старший и законный престолонаследник, и что скоро, когда – неизвестно, но скоро его ждёт венчание на царство. С тех пор юноша никак не мог опомниться. Нельзя было не верить такому святому человеку, как отец Вассиан, да и не только святой, а и никто бы не стал лгать на смертном одре о таких вещах. И всё же никак не верилось, что мать София, его мать – бывшая царица Соломония, государем Василием Иоанновичем сосланная в монастырь за бесплодие и там неожиданно родившая сына – его. А значит, он, Георгий – родной брат царю Иоанну Васильевичу, и даже старший брат, и имеет такие же права на московский престол. Нет, это немыслимо! Но не лгали же отец Вассиан, и бояре Годуновы, зачастившие в монастырь родичи его матери… Однако разве смеет он, инок Георгий, сложить сан и отправиться в греховный, ну, не греховный, но мирской великий город, и спорить с самим царём, и с наследником Старицким, и отнимать у них то, чему они, наверное, так рады, – нет, это будет неслыханным грехом и скверною, и никак нельзя этого совершить!
Но настойчиво снились ему по ночам высокие царские хоромы, и Годуновы в их блестящих кольчугах и в новых, а не поношенных плащах, – они ведь такие хорошие люди! – и… царица, он ещё не знал, какая царица, но снилась ему она похожей на ту девушку, которую видел он с башни на берегу Каменки, такой же тонкой, юной, красивой, с такими же пшеничными косами и в таком же алом сарафане, только, конечно, не полотняном, а парчовом, в жемчугах! И снилось Георгию, как в золотом шлеме едет он впереди дружины под стены басурманской Казани воевать с царицею Сумбекой, а за ним несут хоругви, и шагают стрельцы, и едут латники, и гремят пушки, и трубят трубачи, как архангелы на иконе, и сам митрополит благословляет его на подвиг приобщения татарской земли к истинной вере. И снилось ему, как встречает он посреди поля того деревенского парня, который увёл тогда в кусты на берегу девушку в алом сарафане, и он, царь, может казнить его, а может и помиловать. И может построить для монастыря новую церковь и призвать лучших изографов расписать её, и пожертвовать на монастыри и бедных столько золота и серебра, сколько пожелает; и будут во всех церквах петь ему «Многая лета», и будут склоняться перед ним… Надо лишь обождать немного, ждать смиренно, как заповедал ему отец Вассиан, умирая, – пока можно будет отправиться в Москву… Ой, грех! Нету сил бороться против злого искуса!
И мечется на лавке Георгий, изгибая, как полоз, молодое семнадцатилетнее тело, и призывает святого великомученика Георгия и самого Господа помочь ему обуздать греховные помыслы. Но не святой стоит перед его глазами, а сам он в бармах и золоте, да та девка в ярком сарафане с берега Каменки… И, утомившись, в холодном поту, скрипя зубами, засыпает Георгий, чтобы вновь увидеть искусительный сон.
*****************************

Быстро шли раньше годы, как чёрные зёрна чёток, сухо щёлкали на нитке, а потом, озарённые недобрым пламенем, тянулись, как вечная пытка ожидания. И вот дождался Георгий, и едет он между двух Годуновых к Москве. Не венчаться на царство, конечно, – объявиться, пока государь с войском стоит под Казанью, и если не минует Иоанна Васильевича татарская стрела, то тогда и сесть на престол вместо Старицкого, вместо сына, которого ждёт царица. А если живым вернётся государь…
Страшно Георгию, ёжится он в жаркой избе, где ночуют они на пути к Москве, и вспоминает того боярина, который полгода назад в разодранной одежде прискакал в их монастырь, сыпал серебро перед отцом Порфирием и молил постричь его. Не успел боярин спасти душу – нагнали его царские слуги, и оттащили от монастырских ворот, и слышны были ночью крики – отвечал боярин за слово и дело, а наутро качался, кивал разбитым, красным от крови безглазым лицом в мелкой воде Каменки. Георгий видит себя на месте боярина, нет, ему страшнее – боярина кончали в спешке, а его в Москве много дней пытать могут. И умрёт он в муках, и пойдёт душа его во ад, за дерзновенность и гордыню…
Георгий приподнялся. Всё было тихо, только храпел усталый Годунов, оставивший дома беременную жену на восьмом месяце и плохо засыпавший. Георгий дрожал, представляя себе муки ада, видя, за какую суетную славу отринул он спасение души… В страхе глядел он в прорезь ставня серыми своими глазами – огромными зрачками во тьму. И как последнее утешение ему вспомнились давние слова старого калики: не всякая душа отходит на небо либо в ад, но может возродиться в теле младенца. Он вспомнил и то, как внимательно слушал покойный отец Вассиан старика-странника, а теперь он не только сам знал, но и от Годуновых слышал, что Вассиан Патрикеев слыл и был умнейшим человеком и в монастырь из Москвы был сослан за то, что противился разводу царя с Соломонией, матерью Георгия…
Матерью ли? Он припомнил могилку младенца, рождённого матерью Софией. Кто знает, не спит ли в ней настоящий царевич, а из него Годуновы, быть может, желают сделать самозванца, своего ставленника… Правда, какое-то давнее, неясное видение смущало его: бледная рыхлая монахиня, роняя тёплые слёзы ему на лицо, шепчет: «Не видать, говорю, вам сыночка моего, пока не воссядет он в царском величии…» Но была ли она, эта женщина, или только снилась ему, или лишь сейчас измыслил он мнимое воспоминание – Георгий не мог понять. Понимал он одно: если он царевич, то не случится беды, коли и ещё двадцать пять лет никто не узнает про него. А ежели нет – если он самозванец, – тогда не будет ему прощения от Судии Всевышнего. Простится – обмануть человека, простится – двух Годуновых, но всю Русь обмануть – непростимый грех. И лучше ему погибнуть, чем принять такое на душу.
Георгий бесшумно слез с полати и выскользнул во двор. Кони дремали, изредка шевеля во сне ушами. Он тихонько разбудил своего жеребца, не дав ему заржать, оседлал и вывел на белую под луною дорогу. И поздно хватились Годуновы на стук копыт – Георгий был уже далеко, скакал по Казанской дороге на смертный бой с басурманами и со своим греховным дерзновением.
Там увидел он молодого царя и облегчённо вздохнул, ибо не был Иоанн Васильевич нимало на него похож. И, вздев бронь, достав щит и копьё, ринулся Георгий к дымящемуся пролому в стене, крича сухим горлом славу царю и Господу. Конечно, он забыл и думать про давнего калику.
Но в ту минуту, когда закачалась в его широкой груди серопёрая татарская стрела, где-то далеко в первый раз запищал на руках у повитухи сын боярина Годунова.
…И благослови, Господи, государя нашего Бориса Феодоровича!..

*****************************


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Из мастеров «творческой гравюры» наш любимый – Хирацука Унъити 平塚運一 (1895–1997), начнём сегодня разговор про него.
Родом он из Мацуэ, как сам он писал и говорил о своём родном городе – «это где жил и работал Лафкадио Хёрн». Иностранный, западный взгляд на Японию и японский – на другие страны будут для Хирацуки не менее значимы, чем для Ёсида Хироси.

Хостинг картинок yapx.ru
Дом Лафкадио Хёрна.

С традиционным искусством, по словам Хирацуки, он впервые познакомился на примере своего деда, строившего дома и буддийские храмы, и отца-столяра, а ещё – на примере знакомого резчика печатей. Еще ребенком Хирацука попробовал резать печати сам – и этот опыт монохромной миниатюры потом будет для него очень важен всю его долгую жизнь. Из других влияний юности мастер называл журналы новых литературных и художественных направлений начала XX века, "Сиракаба" и другие. А потом в Мацуэ приехал Исии Хакутэй, редактор и автор нескольких таких журналов, Хирацука познакомился с ним – и как часто бывало с Исии, он вдохновил молодого художника, стал, по признанию Хирацуки, главным его учителем на всю жизнь. Ещё Хирацука учился в Токио западной живописи у Окада Сабуроскэ (а среди учеников Окады был, например, Кавасэ Хасуй, в будущем – один из самых известных мастеров не «творческой», а «новой» гравюры). А гравюрной технике, по совету Исии, Хирацука учился у резчика Игами Бонкоцу – того самого, кто резал доски для самого Исии, когда тот работал традиционным способом, с разделением труда. И Хирацука освоил ремесло резчика и печатника – настолько, что Исии принял его копии старых гравюр как достойные. Высокая оценка – учитывая, как резко Исии отзывался о халтуре, господствующей в традиционной «японской гравюре», переставшей быть искусством. Закончив учёбу, Хирацука стал печататься в журналах.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такой работой он отозвался на Большое землетрясение в Канто 1923 г.

В кругу мастеров «творческой гравюры» к 1920-м гг. стало складываться своё разделение ответственности. Хирацука был главным по технике, тогда как Онти Ко:сиро: (о нём мы, авось, ещё расскажем) – главным по идейной части. Важной для этого круга мастеров стала серия «Сто видов нового Токио» 1928–1932 г. Её делали восемь авторов – все приверженцы «творческой гравюры», все разные и каждый по своему интересный, Целиком ее можно посмотреть тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Нихон-баси.

Хостинг картинок yapx.ru
Дворец Акасака.

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Сукия-баси

Хостинг картинок yapx.ru
Синобадзу в снегу.

В 1927 г. Хирацука выпустил первую книгу по мастерству гравюры (потом их будет ещё несколько), а в середине 1930-х стал преподавать в Токийской школе изящных искусств. Вёл он курс и в школе у Ямамото Канаэ. В военные годы успел побывать в Китае, преподавал и там, а после войны основал свой институт искусств в Мацуэ.
Вот ещё его пейзажи, японские и не только:

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Хо:рю:дзи в Нара.

Хостинг картинок yapx.ru
Гора Асама.

Хостинг картинок yapx.ru
Дождь на реке Тама.

Хостинг картинок yapx.ru
Колокольня под дождём.

Хостинг картинок yapx.ru
Корея: та самая древняя обсерватория, столь любимая в дорамах.

Хостинг картинок yapx.ru
Корея, пагода царства Пэкче.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё храмы.

Хостинг картинок yapx.ru
И христианские тоже.

Хостинг картинок yapx.ru
И как же без лодок!

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такие у Хирацуки цветы.

Хостинг картинок yapx.ru
И портреты тоже есть.

После войны Хирацука в цвете почти не работал. А в 1962 г. уехал в США и там прожил до 1990-х, делал гравюры по американским знаменитым видам, очень лаконичные и тоже прекрасные.
Но о них, как и о других его монохромных работах, – в следующий раз.

Хостинг картинок yapx.ru
Хирацука Унъити за работой. А вот тут – его сайт с галереями гравюр и фотографий.

Via

Snow
Покажем сегодня еще одну воровскую историю: как и в прошлый раз, следствие ведет сам государь, только на сей раз индийский.

Рассказ о том, как вор украл камень, сияющий в ночи
В стародавние времена в Индии было одно царство. У тамошнего царя был камень, каких больше на свете нет, сияющий в ночи. Он хранился в сокровищнице, но один вор как-то умудрился его украсть.
Царь печалится, подозревает: что, если камень украл Такой-то? Можно его допросить, но непонятно, как добиться правды. И вот, царь придумал хитрость. Изукрасил высокую башню семью сокровищами, развесил драгоценные стяги, на полу расстелил парчу – красота безмерная. Велел красивым женщинам нарядиться в лучшие платья, надеть венки из цветов и всякие украшения, играть чудесную музыку на цитрах и лютнях. А сам созвал гостей на пирушку и пригласил того человека, кого подозревал. Напоил допьяна, тот заснул, как убитый. А потом его тихонько перенесли в изукрашенную башню. Переодели в чудный наряд, украсили цветочным ожерельем и уложили спать. А он был так пьян, что ничего не заметил.
Постепенно протрезвел, проснулся, поднялся, глядь – не похоже на наш мир, чудесно убранная земля! Осмотрелся – по четырём углам курятся благовония, сандал и алоэ, благоухают немыслимо, приятны бесконечно. Висят драгоценные стяги, потолок затянут чудной парчой, и пол ею застелен. И прекрасные девы с высокими причёсками сидят рядком на драгоценном помосте, играют на цитрах и лютнях.
Видя такое, гость думает: куда это я попал? И у ближайшей из дев спрашивает: где я? А дева отвечает: на небесах!
– Но как же я возродился на небесах?
– На небесах возрождаются нелживые.
По замыслу царя, дева должна была спросить: ты воровал когда-нибудь? А гостю уже сказали бы, что на небе рождаются те, кто не лжёт. Он бы подумал: не стану лгать! И ответил бы: да, воровал. – А царское сокровище, сияющий камень, не ты ли украл? – Да, я. – А где спрятал? И гость ответил бы: там-то и там-то. И когда бы он так проговорился, царь узнал бы место и послал бы людей забрать камень. Вот какова была хитрость.
Итак, дева сказала: на небесах рождаются нелживые. Вор услышал и кивнул. Дева спрашивает: ты воровал? А вор не отвечает, только обводит взглядом лица дев, что сидят рядком. Всех оглядел, кивает головой и ни слова не говорит. Его спрашивают снова и снова – не отвечает! Девам надоело спрашивать, они говорят: кто так неразговорчив, на нашем небе не рождается! И выгнали гостя с башни. Царская хитрость не удалась.
В печали царь задумал вот что: сделаю этого вора сановником, добьюсь, чтобы мы во всём с ним стали заодно, а потом и подловлю его! И назначил вора сановником. С этих пор царь во всех делах, больших и малых, и даже в мелочах стал советоваться с ним. Стали они безмерно близки, уже ничего друг от друга не скрывали. А потом государь говорит сановнику:
– Есть у меня одно заветное желание. В прежние годы у меня украли камень, а я его ценил как несравненное сокровище. Хотел я его вернуть, да не сумел. Если бы узнал, кто украл, я бы полцарства отдал вору под начало. Вот возьму и издам такой указ!
Тут сановник думает: я камень украл для себя. Если смогу вот так получить полцарства – что пользы мне и дальше прятать камень? Признаюсь сейчас и получу полцарства! Подошёл ближе и говорит царю:
– Это я украл твой камень. Если получу полцарства, преподнесу его тебе!
Тут государь безмерно обрадовался, издал указ, передал ему полцарства. Сановник достал камень и вручил царю. А царь говорит:
– Получить этот камень для меня – безмерная радость! Мой давний замысел теперь исполнился! Ты, сановник, и впредь ведай половиной царства. Но тогда, много лет назад, когда я построил небесную башню и велел тебя туда отнести, ты ни слова не сказал, просто кивал головой: почему?
Сановник отвечает:
– В былые годы я промышлял воровством и однажды зашёл в келью к монаху. А он не спал, читал сутру, я ждал, пока он заснёт, стоял у стены и слушал. А читал монах вот что: «У небожителей глаза не мигают, а у людей мигают». Я это услышал, запомнил, что у небожителей глаза не мигают. А те девы на башне все хлопали глазами, так я и понял, что они не небожительницы, вот ничего им и не сказал. Если бы я не был вором, в тот раз попался бы на твою хитрость, ты бы со мной обошёлся жестоко. И теперь я не стал бы сановником, правителем половины царства. Всё это благодаря воровству! – так он сказал. По словам монахов, в сутрах правда есть такое наставление.
Стало быть, нельзя разделить дела на хорошие и дурные. Они – одно и то же. Только те, кто не обладает мудростью, различают благо и зло. Если бы Ангулимала не отрезал палец Будде, он бы не обрёл Путь. Если бы Аджаташатру не убил отца, как бы он спасся от круговорота рождений и смертей? Если бы вор не украл драгоценный камень, не возвысился бы до должности сановника. Отсюда ясно, что благо и зло – едины. Так передают этот рассказ.



Читатель «Стародавних повестей», как и герой рассказа, уже знает, что небожители не мигают: из самого первого рассказа в этом собрании, где говорится про то, как будущий Будда готовился к рождению в мире людей. Ангулимала - злодей, который отрезал всем встречным пальцы и собирал себе из них ожерелье; Будда спокойно отдал ему свой палец, и злодей раскаялся. Аджаташатру уморил отца в темнице и едва не убил мать, царицу Вайдехи; Будда пробрался к ней в темницу и рассказал ей о Чистой земле, этот его рассказ стал одной из трёх главных сутр о буддийском рае. Аджаташатру раскаялся, когда узнал, что Будда скоро уйдёт в нирвану, долго не хотел идти к нему, но по совету лекаря Дживаки всё-таки пошёл, и Просветлённый принял его покаяние.

Via

Snow

ФЕСЕЙ. А всё-таки я не смогу остаться здесь.
ЛИКОМЕД. На Скиросе?
ФЕСЕЙ. Нет, на земле. Знаешь, почему я всё-таки не стал барабанить во врата Аида, когда они захлопнулись за моей спиною? Мне ничего уже не было нужно, но казалось, что хоть я нужен кому-то. Сейчас я беседовал с Акамантом и теперь знаю: и я никому не нужен.
ЛИКОМЕД. Фесей… Фесей, ты герой, а герои нужны земле.
ФЕСЕЙ. Молодые герои. А не старые предатели.
ЛИКОМЕД. Ты отдохнёшь, ты оправишься, ты ещё многое совершишь… Трою возьмёшь, ну, не знаю, найдёшь себе подвиг!
ФЕСЕЙ. Никому уже не станет лучше от моих подвигов. Старым героям нужно уйти и не мешать молодым.
ЛИКОМЕД. Молодых нет, Фесей! Ты и Геракл – последние.
ФЕСЕЙ. Их нет, потому что мы занимаем их место. Пора уступить его новым. Знаешь, когда-то, когда я ещё был царём в Афинах, и хорошим, настоящим царём, в один городок в моей стране, под названием Колон, пришёл слепой старик. Этот старик когда-то был героем, как я, тоже победил чудовище. Потом стал хорошим царём, как я. Потом – грешником. Потом… Потом он понял, что ему нужно уйти, потому что всё, что он мог совершить, он уже совершил, и не только хорошее. Он попросил у меня пристанища, как я – у тебя. И Мать-Земля расступилась и приняла его, Эдипа Фиванского, героя, преступника, страдальца. Но его-то грехи были невольными, мои – тяжелее… Мне пора, Ликомед. Я хочу вернуться к Отцу, к Посейдону, как ушёл к нему мой смертный отец. Не отговаривай меня – ты же всё понимаешь.
ЛИКОМЕД. Да, я понимаю. Возьми меня с собою, Фесей, моё время прошло вместе с твоим, мы – вчерашний день Эллады.
ФЕСЕЙ. Нет, Ликомед, мой последний друг. Кто-то должен остаться. Кто-то должен растить новых героев.
ЛИКОМЕД. Да не будет никаких новых!
ФЕСЕЙ. Будут. Я вернусь, хотя бы в другом обличьи, вернусь, очищенный Посейдоном, морем, смертью. Ты не узнаешь меня, но мы скоро встретимся, поверь мне.
ЛИКОМЕД. Постараюсь, но не обещаю, что смогу поверить. Я ведь не Фесей, я всего лишь Ликомед…
ФЕСЕЙ. Ты тоже нужен миру, не меньше, а может быть, и больше, чем я. Ну, время вышло.

Поднимается

ЛИКОМЕД. Ты не хочешь проститься с сыном?
ФЕСЕЙ. Я не нужен ему. Он этого не знает, он захочет мне помешать – молодой ещё, и совсем другой, чем я… Пусть считает, что я погиб при несчастном случае, так ему будет проще. Ты проводишь меня?
ЛИКОМЕД. Конечно. Пойдём, Фесей.

Они медленно уходят в горы. Чуть спустя появляются АКАМАНТ и ДЕИДАМИЯ

ДЕИДАМИЯ. Ну вот видишь, Акамант, мой отец уже повёл твоего очищаться. Принесут жертву, и всё будет хорошо.
АКАМАНТ. Да, я видел, как они пошли в горы.
ДЕИДАМИЯ. У нас приносят жертвы на самом высоком месте – ближе к небу.
АКАМАНТ. Только они почему-то не взяли с собой ни быка, ни овцы.
ДЕИДАМИЯ. Ну, у нас скот в горах пасётся, поймают. Чтобы такие-то, как наши отцы, да жертвы не нашли! Не они, так боги им найдут. Ведь твой дедушка – бог Посейлон?
АКАМАНТ. Говорят. Я не знаю. Понимаешь, Деидамия, иногда это очень важно – знать, что твой дедушка бог, а иногда лучше в это не верить, чтобы самому не плошать.
ДЕИДАМИЯ. Ну, не знаю. Я бы рада была, окажись у меня в роду боги. Правда, они на смертных женщинах никогда не женятся по-настоящему, а только так, приходят и уходят…
АКАМАНТ. Такая у них работа.
ДЕИДАМИЯ. У них-то да, а женщинам каково?
АКАМАНТ. Ну, у них тоже такая работа. Я слышал, одна женщина, Марпесса, отказала богу: ты, мол, Аполлон, меня бросишь…
ДЕИДАМИЯ. А он что?
АКАМАНТ. Ну, он махнул рукою и ушёл. Она потом замуж вышла, за человека, не помню за кого, до старости дожила, мужа пережила и говорила: «Ах, лучше б муж меня бросил, а бессмертным был, чем вот не бросил – и погиб раньше меня!»
ДЕИДАМИЯ. Откуда ты знаешь?
АКАМАНТ. Когда я был маленьким, ещё матушка жива была, эта старушка к нам приходила бельё стирать. Моя мать была дочерью Миноса Критского, гордая, сама стирать ен любила… жалко, очень жалко мне иногда, что я её почти не помню.
ДЕИДАМИЯ. Она давно умерла?
АКАМАНТ. Да, мне ещё пяти лет не было.
ДЕИДАМИЯ. А долго болела? Это так страшно, когда мама долго болеет – я по своей помню, как она мучилась…
АКАМАНТ. Нет, моя быстро… ну, не надо об этом.
ДЕИДАМИЯ. Конечно, не надо. А как та ваша старушка говорила… «Не пережить бы мужа!» Хорошая была старушка, наверное.
АКАМАНТ. Да. Не знаю, куда она потом делась. Бабушка моя Эфра очень с нею дружила. А теперь бабушка, наверно, сама чужое бельё стирает – её в рабство продали, в Трою, я говорил. Придётся отбивать, мы уже флот готовим… впрочем, это всё политика, это сейчас неинтересно. Я в отпуске.
ДЕИДАМИЯ. Нет, почему, интересно… Так к той, ты сказал, Аполлон приходил, а она отказала? Не везёт Аполлону, а говорят, очень красивый бог, весь золотой. Мне моя подружка писала, к сестре её мужа он тоже приходил, подарки дарил, а она ему, как эта ваша, тоже отказала…
АКАМАНТ. Ох, Деидамия, не дай нам боги с собою повстречаться! Это отцу было под силу, Гераклу, конечно, а нам, младшим – уже нет. Сами выдержим – для других бедою обернётся…
ДЕИДАМИЯ. Вот и та моя подружка тоже так говорит… Слушай, Акамант, ты видел Елену?
АКАМАНТ. С чего это ты про неё?
ДЕИДАМИЯ. Нет, ты скажи: видел?
АКАМАНТ. Ну, видел, она ещё девочкой была, когда отец к нам её привозил.
ДЕИДАМИЯ. Какая она? Правда такая прекрасная, как говорят?
АКАМАНТ. Не помню, я мальчишкой был, ещё младше её. Кажется, красивая. Но знаешь, ведь она из таких красавиц, которые или покорят, захлестнут, так что и не выплывешь, или – совсем ничего, смотришь и удивляешься: что это её хвалят? Не для всех красавица.
ДЕИДАМИЯ. Значит, настоящая, настоящие для всех не бывают.
АКАМАНТ. Как это? Я думал – наоборот.
ДЕИДАМИЯ. Ну, ты не поймёшь.
АКАМАНТ. Ты ещё маленький, да? Ах, Деидамия, голубушка, непочтительно ты с царём Афинским разговариваешь.
ДЕИДАМИЯ. Да ты не сердись…
АКАМАНТ. Что ты, разве я сержусь?
ДЕИДАМИЯ. Так она тебе совсем не понравилась?
АКАМАНТ. Тогда – нет, не помню даже, какая она. Потом брат Демофонт звал меня ехать свататься, но я и сам не поехал, и его отговорил: во-первых, она нам всё-таки вроде мачехи, а во-вторых… из-за неё наш город сожгли. Такого простить нельзя, а Демофонт поехал бы свататься, поглядел бы на неё – и, может быть, простил бы.
ДЕИДАМИЯ. Так ты же говоришь, она не для тебя красавица?
АКАМАНТ. Да, но мой брат – я его люблю и не хочу, чтобы с ним из-за неё что-нибудь случилось. Например, чтобы он из-за неё забыл про Афины. Как отец.
ДЕИДАМИЯ. Обещай мне, что ты и не будешь никогда на неё смотреть!
АКАМАНТ. Да что ты?
ДЕИДАМИЯ. Ну, прошу тебя!
АКАМАНТ. Конечно, не стану, если ты не хочешь. Я и сам – боюсь…
ДЕИДАМИЯ. Ну вот, ты обещал, помни. И ещё одна у меня к тебе просьба…
АКАМАНТ. Ну, ты как та сестра твоей подружки или кто она там – до свадьбы подарков требуешь!
ДЕИДАМИЯ. Не говори так, тут совсем другое. Я потом скажу, почему, только – потом. А пока – обещай мне, что исполнишь эту просьбу. Поклянись своим дедушкой!
АКАМАНТ. Не могу, Деидамия.
ДЕИДАМИЯ. Так ты что, не любишь меня?
АКАМАНТ. Я царь, Деидамия, а чем меньше царь клянётся, тем лучше. И Менесфей мне говорил: не клянись зря, ты – сын Фесея, тебе клятвы ни к чему, пусть просто твоё «да» будет «да», а «нет» – «нет».
ДЕИДАМИЯ. Он очень умный, этот твой Менесфей… И не только умный. Я даже удивляюсь: почему он не герой? Ведь так должны говорить герои.
АКАМАНТ. Он сам не захотел стать героем.
ДЕИДАМИЯ. Потому что… потому что рядом всё время был твой отец?
АКАМАНТ. Нет. Потому что Менесфей знал и знает: так, не героем, а мудрецом и правителем, он нужнее.
ДЕИДАМИЯ. Кому?
АКАМАНТ. Всем. Народу. Царю. Себе. Ну так что ты хотела просить?
ДЕИДАМИЯ. Акамант, всё-таки пообещай мне.
АКАМАНТ. Да не тяни, а то я уже бог знает что подозреваю – захочешь ещё золотого руна или луну с неба! Так я не Ясон и не фессалийская колдунья – луну в блюдечко сводить.
ДЕИДАМИЯ. Нет, Акамант: пообещай, что ты не начнёшь Троянской войны.
АКАМАНТ. Ну Деидамия, милая, это же опять политика!
ДЕИДАМИЯ. Это не политика. Если война начнётся и ты поймёшь, что тебе необходимо там быть, – я слова не скажу. Но начинать – не начинай. Пожалуйста!
АКАМАНТ. А как же моя бабушка? Стыдно – сын Фесея не может спасти мать Фесея… ты же сама утром меня попрекала.
ДЕИДАМИЯ. Да что ты, я просто проверяла, герой ты или нет, а теперь знаю точно, что герой. А что до Трои, так я же говорю, у меня подружка вышла в Трою замуж за их главного царевича, её Андромахой зовут, мы в святой земле, на Делосе познакомились. Я ей напишу, она поговорит со своим Гектором и, вот увидишь, когда троянцы узнают, что это мать Фесея, они вам её так отдадут, без войны! Они ведь войны не хотят.
АКАМАНТ. Да и я не хочу… ну, напиши своей подружке. Я ведь знаю, к чему ты это всё говоришь: чтобы мы с твоего острова базу убрали. Так она нам для защиты нужна. Честное слово, только для защиты, так Менесфей говорит, а он нам с братом никогда не лжёт.
ДЕИДАМИЯ. Да нет, я совсем не потому… ты меня правда любишь, Акамант?
АКАМАНТ. Ну, ещё чего спроси! Конечно, иначе бы я с тобой так не разговаривал. Ты вообще-то очень нахальная девчонка, Деидамия, и я, наверно, растерял бы весь свой царский престиж, подслушай нас кто-нибудь сейчас. Что тебе Троя?
ДЕИДАМИЯ. Понимаешь… нет, не скажу, ты смеяться будешь.
АКАМАНТ. Я не умею.
ДЕИДАМИЯ. Когда я была на Делосе, вот где с Андромахой познакомилась, три года назад, мне одна египтянка гадала, за ручку брала. Не быть, говорит, тебе, дева, замужней женой…
АКАМАНТ. Ну, ты верь больше! Шарлатаны они все.
ДЕИДАМИЯ. Нет, её из Египта сам царь тамошний выгнал – ты же знаешь, у них новый царь всех богов, кроме Гелиоса, запретил и отменил.
АКАМАНТ. Ну, недолго такой царь протянет. Гелиос – великий бог, но он работает, ему защищать таких сумасбродов некогда. Это ведь бунт хуже, чем у моего отца…
ДЕИДАМИЯ. Ну вот, та египтянка мне и толкует: «Будет у тебя, яхонтовая моя, кавалер, и другой будет, ещё лучше, и сына ты ему родишь, а замуж тебя твой кавалер не возьмёт, уедет под Трою-город, и там ему погибель приключится». Вот я и не хочу…
АКАМАНТ. Бредни это. Все египтяне на один лад – мужчины воруют, а женщины зубы заговаривают. Не верь ей.
ДЕИДАМИЯ. Да я и не хочу верить… Правда, она, наверное, всё наврала. Представляешь, Андромахе она предсказала: ты, мол, за её – за моего то есть – сына замуж выйдешь! А Андромаха в прошлом году за своего троянца и вышла – только я на свадьбу не попала, ваш афинский комендант сказал, что плавать по морю сейчас опасно и вредно… Мы тут как в тюрьме живём!
АКАМАНТ. Я переговорю с комендантом, и если он правда вас притесняет, мы с братом и с Менесфеем его отзовём.
ДЕИДАМИЯ. Так ты не поедешь под Трою?
АКАМАНТ. Я ведь всё-таки сын Фесея, Деидамия, и мне иногда очень хочется совершить какой-нибудь подвиг, даже если без него можно обойтись… Хорошо бы всегда можно было обходиться.
ДЕИДАМИЯ. Я понимаю, потому и прошу.
АКАМАНТ. Войны я не начну, а больше ничего обещать не могу.
ДЕИДАМИЯ. Ну ладно, и то хорошо… Что это отца так долго нет? И дыма от жертвенника на горе не видно.
АКАМАНТ. Наверное, мы проглядели, пока о египетских штучках болтали. Да вот он идёт, кажется. Только почему-то один; и лицо у него странное… Отпусти мою руку, Деидамия, мне нужно с ним поговорить. Ликомед! Ликомед Скиросский!

Медленно входит ЛИКОМЕД, и лицо у него действительно не такое, как прежде

ДЕИДАМИЯ. Отец, что с тобой?
ЛИКОМЕД. Со мною? Со мною ничего, дочка. Просто десять минут назад умер великий Фесей.
ДЕИДАМИЯ. Как – умер? Почему – умер? Где?
АКАМАНТ (резко). Отвечай, Ликомед! Я, Акамант, царь Афинский, приказываю тебе – говори!
ЛИКОМЕД (ровным голосом). В горах. Мы поднимались к храму. Ты знаешь, Деидамия, наши горные тропы, а ты, Акамант, потом сходишь со мною, посмотришь. Там дорога вьётся по утёсу и идёт над самым обрывом, а внизу – море… Я седьмой десяток живу на Скиросе и только сегодня увидел – какое большое у нас море… Эгеево и Посейдоново…
АКАМАНТ. Не виляй, Ликомед! Говори об отце, а не о море!
ЛИКОМЕД. Акамант, сын Фесея, не торопи друга Фесея и не кричи так!
АКАМАНТ. Друга?
ЛИКОМЕД. Друга. Фесей по дороге устал. Он давно не ходил по горам, всё-таки десять с лишним лет просидел без движения… Он захотел передохнуть, присел и посмотрел на море, вдаль; потом сказал: «Знаешь, Ликомед, когда я так смотрю, мне кажется, что вот-вот и я увижу свой чёрный парус».
АКАМАНТ. Ах, вот к чему ты ведёшь!
ЛИКОМЕД (спокойно). «А под ним, – сказал он, – увижу молодого царевича Фесея – и Ариадну, критскую царевну. Именно сейчас мне больше всего хочется её увидеть». И замолчал, только вглядывался вдаль. Глаза у него слезились – наверное, от солнца, он отвык. Потом покачал головою: «Нет, не вижу», – и почему-то улыбнулся, а потом добавил: «Может быть, это и к лучшему. Я всю жизнь смотрел туда, в прошлое, и мне казалось, что своими подвигами я смогу продлить его… последний рыцарь Эллады, как говорит мой сын. Но знаешь, Ликомед, ведь он ошибается. Я – не последний, хотя, может быть, десять лет назад мне это было бы лестно. И ты – не последний, помни это, и будет легче. Быть последним – страшно, Ликомед, почти так же страшно, как быть первым. А мы – не то и не другое, мы – в середине цепочки, и у этой цепочки не будет конца. Она такая длинная, что когда-нибудь мы с тобой будем даже казаться первыми, и афиняне через тысячу лет решат, что чудотворные кости Фесея спасут их страну от любой беды; ты построй мне кенотаф; друг Ликомед, пустой курган…» – ну, и ещё кое-что сказал, а потом махнул рукою и засмеялся…
АКАМАНТ. Засмеялся?
ЛИКОМЕД. Да, и произнёс: «Видишь, я научился смотреть в будущее. Это так важно – уметь смотреть не во “вчера”, а в “навеки”. Но мне уже некогда. До свидания!» Так он и сказал – до свидания, а не – прощай, и добавил: «Я ещё вернусь». И встал, и шагнул в пропасть, в море, а я не успел и не посмел его задержать.
АКАМАНТ. Ты убил его?
ЛИКОМЕД. Я подошёл к обрыву и наклонился, я хотел броситься за ним, потому что Ликомед без Фесея – ничто…
АКАМАНТ. И раньше – тоже, и поэтому ты убил его.
ЛИКОМЕД. И я увидал – слушай внимательно, Акамант, и запомни! – Я увидал, как из моря поднялся до пояса его Отец, огромный, с бородою как водопад и с трезубцем, и принял Фесея в свои объятия. На меня он не взглянул, и Фесей больше не взглянул, и они оба скрылись под водою, а я…
АКАМАНТ. Ты убил его! Пусть кто угодно верит твоим сказкам, но меня ты не обманешь! Ты всю жизнь знал, какое ты ничтожество, и теперь, когда рядом с тобою снова встал мой отец, ты сбросил его в море! Трусливый Ликомед, убийца друга, ты стыдился себя и боялся гнева божьего за то, что этот друг перешагнул все пределы человеческого величия и вышел из Аида, смертию смерть поправ!
ЛИКОМЕД. Нет, Акамант, из Аида его всё-таки вывел Геракл. Это сейчас, на скале он смертью смерть попрал.
АКАМАНТ. Довольно, Ликомед, трусливый пёс, ты не обманешь меня своими льстивыми речами! Ты можешь провести Менелая, сказав ему: «Достойный муж…», или моего коменданта, назвав полковника «его превосходительством», но не меня, царя Афин!
ЛИКОМЕД. Да, царя Афин может обмануть только сам царь Афин.
АКАМАНТ. Я не оставлю камня на камне от твоего Скироса! Я сам брошу факел в бочки с греческим огнём на базе!
ЛИКОМЕД. Царь Акамант, будь и сейчас царём, а не только – сиротой. Скирос не виноват, и Скирос тебе нужен. Если тебе так хочется отомстить – ну, убей меня, за чем дело стало? Я только спасибо скажу. Теперь, без Фесея, и мне глупо оставаться здесь, что бы он ни говорил тогда… а если не так уж глупо, то слишком тяжело. Убей, Акамант.
ДЕИДАМИЯ. Акамант, не убивай! Пожалуйста, пожалей его! Он же не виноват, разве не видишь – он не виноват!
АКАМАНТ. А кто виноват?
ДЕИДАМИЯ. Ну, не знаю, время, наверное, боги – всё равно, но он же не мог убить Фесея!
АКАМАНТ. Пожалуй, Деидамия… Какой-то Ликомед и впрямь не мог убить Фесея… а если и мог, то об этом должны знать только мы – но не Афины.
ДЕИДАМИЯ. Да, да, конечно, если ты отомстишь, то и меня сделаешь такой же сиротой, и Афины будут недовольны! Что сказал бы тебе Менесфей, Акамант? Ну, подумай, ну пожалуйста, ну ты же не Геракл, твоя сила в том, что ты умеешь думать!
АКАМАНТ. Странно, что и ты это умеешь. Но – от Ликомеда я никаких клятв не приму, но ты, Деидамия, хотя ещё и девчонка, но тебе я поверю, – ты можешь поклясться, что он, этот твой отец, не станет похваляться тем, что безнаказанно убил великого Фесея?
ДЕИДАМИЯ. Да ты посмотри на него, Акамант.
АКАМАНТ. Да… Такой Ликомед не будет гордиться тем, что убил кого-то…
ЛИКОМЕД. Афинам повезло на царя, Акамант, и это не лесть. Когда царь умеет видеть – это уже немало. А то ведь в мире столько слепых Эдипов, которые и не думают уходить в Колон…
АКАМАНТ. Хватит. Мне неинтересна твоя болтовня, я ухожу.
ДЕИДАМИЯ. Совсем?!
АКАМАНТ. Да, Деидамия. Пусть никто и не узнает, что твой отец – убийца моего, но я-то это знаю… И ты будешь знать это, Ликомед, до самой смерти, и никогда не простишь себе! А я должен уехать отсюда, и уехать один.
ЛИКОМЕД. Фесей всю жизнь искал свою Ариадну, мальчик. Ты хочешь пойти по его стопам?
АКАМАНТ. Ты – не Минос!
ЛИКОМЕД. Это ведь не важно, Акамант. Ариадна была для твоего отца Ариадной не из-за отчества.
ДЕИДАМИЯ. Пусть он едет, отец. Без меня он скорее забудет об этом дне.
ЛИКОМЕД. Если сумеет.
ДЕИДАМИЯ. Сумеет, раз так нужно для Афин. Прощай, Акамант! Не поминай лихом! И вообще лучше не поминай.
АКАМАНТ. Прощай, Деидамия. Прости меня – ты-то ни в чём не виновата, да и я виноват только в том, что я – сын Фесея.
ЛИКОМЕД. Фесея и Федры. Это не вина и не беда, царь, это – судьба.
ДЕИДАМИЯ. А может быть, ты всё-таки… нет, поезжай! Поезжай скорее, слышишь?
АКАМАНТ. Я еду. Не плачь, Деидамия. Клятву свою я сдержу: Афины не начнут Троянской войны. И Елены я никогда не увижу – так хотел и мой отец. Прощай!

Выходит

ЛИКОМЕД. Прощай, Акамант, хотя ты никогда не простишь меня! А ты ведь понимаешь, Деидамия, я ни в чём не виноват… по крайней мере, в смерти Фесея.
ДЕИДАМИЯ. Конечно. Ступай, отец, я хочу побыть одна.
ЛИКОМЕД. А мне нужно насыпать кенотаф – пустую гробницу Фесея. «Когда-нибудь, – сказал от там, на скале, – когда-нибудь твоя дочь похоронит тебя в этом кургане. Надо же, чтобы чьи-то кости всё-таки спасли Афины через тысячу лет».
ДЕИДАМИЯ. Афины… Город Акаманта.
ЛИКОМЕД. Да, этому мальчику – такому взрослому мальчику – всё-таки всю жизнь будет нелегко, ведь все будут говорить: «Афины, город Фесея». Ты знаешь, почему он так разгневался и не захотел мне верить? Не потому, что был убеждён в моей лжи, – он видел, что я говорю правду. Просто, услышав слова «Фесей умер», он на минуту вздохнул с облегчением. И никогда не простит этой минуты ни мне, ни себе.
ДЕИДАМИЯ. Я потеряла его, отец, совсем потеряла, а ведь он – настоящий герой, как Фесей, только другой, но не меньше!
ЛИКОМЕД. Нет, дочка. Таких, как Фесей, больше нет. Это очень грустно, но он – действительно последний рыцарь Эллады, и мы видели его последний привал на дороге в вечность. А в вашем поколении уже не будет ни рыцарей, ни героев, бедная моя Деидамия, и сказок о нас не расскажут, и песен о нас не споют…

Входит подросток лет 12, статный и русоволосый

МАЛЬЧИК. Простите, это вы – царь Ликомед Скиросский?
ЛИКОМЕД. Да, мальчик. А кому ещё нужен Ликомед Скиросский?
МАЛЬЧИК. Ну, значит, я не ошибся. Здравствуйте. Я – Ахилл.


Via

Snow

ЛИКОМЕД. Не может быть!
ДЕИДАМИЯ. Отец! Кто этот страшный старик?
ЛИКОМЕД. Это… это, кажется, он сам.
ФЕСЕЙ. Ты узнал меня, Ликомед, мой друг?
ЛИКОМЕД. Фесей? Да, конечно, я узнал… Ты вернулся? Впрочем, нелепый вопрос, раз ты здесь… Ведь это правда ты, тебя освободили? Или ты… бежал?
ФЕСЕЙ. Ликомед, человек, который спустился по доброй воле в ад, не может бежать. Ты это знаешь.
ЛИКОМЕД. Так тебя отпустили, как Орфея? Конечно, они, наконец, поняли, кто ты, ты – великий Фесей!
ФЕСЕЙ. Важнее, что я сам понял, кто я. Да, я освобождён по амнистии… надвигаются большие события, Ликомед, очень большие – для всего мира, для Фесея и для Плутона.
ЛИКОМЕД. Ты странно говоришь.
ФЕСЕЙ. Я отвык. Эта амнистия – не амнистия перед праздником. Предстоит не праздник… впрочем, об этом мне нельзя рассказывать.
ЛИКОМЕД. Ну, не надо, раз тебя выпустили без права разглашения. В конце концов, главное, что ты вернулся, что ты снова – Фесей Афинский, которому всегда сопутствовала удача: у тебя – отец-Посейдон, чутьё на подвиги, великая слава, великое царство… Вот, кстати, твой сын, он правил им без тебя.
ФЕСЕЙ. Здравствуй, Акамант. Я обязательно переговорю с тобою, но чуть погодя. Прежде разговора с сыном мне необходим разговор с другом. Ты лучше поймёшь меня, Ликомед, мы с тобою – из одного поколения. Я знаю, ты тоже мог бы…
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, если говорить честно – не мог бы. А и мог бы – не стал бы. Я очень рад, что ты прощён богами, но грех всё же был, и страшный грех. Я не труслив, ты знаешь это, я всегда стремился к подвигу; но кощунство – всё же не совсем подвиг…
ФЕСЕЙ. Может быть. Но оно тяжелее любого подвига. Я никогда так не уставал…
ДЕИДАМИЯ. Господи, царь Фесей, ты же еле на ногах стоишь! Отец, я пойду поставлю чайник, и от обеда должно было что-то остаться.
ФЕСЕЙ. Обедать мне здесь пока не стоит, я должен сперва очиститься. И очистить меня должен друг, а не сын, – поэтому я и пришёл сюда прежде, чем в Афины. Я не знал, что Акамант сейчас на Скиросе.
АКАМАНТ. Я отойду, отец. Говори смело, я ничего не услышу.

Отходит в сторону.

ДЕИДАМИЯ. Ну, я всё-таки вскипячу… всё-таки с дороги…

Уходит.

ФЕСЕЙ (опускается на камень). Очень дальней дороги, Ликомед. Я должен сразу сказать тебе: едва ли я прощён богами, как ты думаешь. Помилован, но не прощён. Так что ты имеешь право отречься от меня – я не обижусь.
ЛИКОМЕД. Зачем же ты МЕНЯ обижаешь, Фесей? Главное, что ты раскаялся, и боги поняли это, иначе бы и не помиловали.
ФЕСЕЙ. Раскаялся, да… я всю жизнь только этим и занимаюсь. Грешу и каюсь, хотя и не уверен, что это такой уж верный путь к спасению, как в поговорке. Но, Ликомед, я раскаиваюсь не в том, что пошёл ТУДА. Не в богоборстве. Я видел Иксиона, Капанея, они не раскаиваются в своей жизни, они – такие же, как прежде, хотя у них нет даже надежды на амнистию.
ЛИКОМЕД. Может быть, потому они и не уступают своей гордыни?
ФЕСЕЙ. Недорого стоит покаяние ради прощения. Тантал, он ползает в ногах у Плутона, он строчит Зевсу письмо за письмом: «Господи, прости, что я возомнил себя равным богам, я великий грешник, смилостивься, дай мне напиться из Леты!» Он жалок. Впрочем, всё-таки поумнел: не просит воскрешения или отпуска на землю – подкормиться, просит забвения. Нас там было очень мало – не пивших из Леты. Тени, тени без памяти, с дымными лицами, ещё хранящими прежние черты, но без морщин, без грусти, без радости – без забот… Нас с Перифоем нарочно приковали не в Тартаре, где Тантал и другие, а около Елисейских полей. Я многих повидал за эти годы. Видел Федру, Мелеагра, Ясона и Медею – они пролетали друг мимо друга, не узнавая… Рядом со мною пронёсся призрак Минотавра…
ЛИКОМЕД. Разве чудовища – тоже там?
ФЕСЕЙ. Он внук Солнца, а может быть, и внук Зевса. Кроме того, Минос в Аиде – не последний человек. Кстати, он был нашим с Перифоем прокурором – судил сам Плутон.
ЛИКОМЕД. Да, Минос может судить только грехи людей против людей…
ФЕСЕЙ. Увидев Минотавра, я попытался разорвать свои цепи – змей, которые стискивали нас с Перифоем, обвившись вокруг наших тел и утёса, вдавливая в него… Я думал, что Минотавр узнает меня – это было в самом начале срока. Он не узнал, он пролетел мимо, беззаботный, безвольный, безобидный. И отца – того, Эгея, – я там видел, такого же. Но одной тени – не встретил, той, которой и не могло там быть, но на взгляд на неё, только на один взгляд я надеялся всё время…
ЛИКОМЕД. Ипполита?
ФЕСЕЙ. Нет. Ариадны.
ЛИКОМЕД. Но она же на небе, у Диониса, в звёздной короне.
ФЕСЕЙ. Я сорок лет пытался внушить себе, что это миф – в наше время они складываются так быстро! – что она просто отстала, бросила меня на том островке… И все эти годы знал – нет, я сам уступил её. Я жалею о своём богоборстве в Аиде, Ликомед, но только потому, что богоборствовать надо было на сорок лет раньше – когда Дионис отнял её у меня!
ЛИКОМЕД. Опомнись, Фесей! Не кощунствуй!
ФЕСЕЙ. Мне можно. Я отбыл наказание, теперь мне уже ничто не страшно. Наверное, ад, как и вся жизнь моя – расплата за ту ошибку на Наксосе, когда я решил – глупый мальчишка! – что покровительство Диониса важнее для меня, что богу нельзя перечить, когда он отнимает у тебя любовь! Перифой, тот понял, что – можно. Нужно. Он больше меня, хотя не убивал никаких Минотавров и не возвышал Афин. Он герой, а я…
ЛИКОМЕД. Неужели ты думаешь, что подвиг – это только когда против богов? Неужели ты ничего не понял там? Как тогда тебя отпустили?..
ФЕСЕЙ. Я многое понял, Ликомед. Подвиг среди людей – это много, очень много. Но я видел Плутона, я помню, с каким презрением он смотрел на всех в своём царстве – на Мелеагра, Ясона, лучших богатырей мира. И только изредка я видел молчаливое выражение на его тёмном лице – когда из Тартара доносился рёв побеждённых Титанов!
ЛИКОМЕД. Фесей!
ФЕСЕЙ. И если Зевс, грозный, всесильный Зевс и чтит кого-нибудь – то это Прометея, бунтом, поражением и страданием возвысившегося превы…
ЛИКОМЕД. Не нужно об этом, Фесей! Ты ведь не Титан! А когда человек мечтает о величии Титанов, это не лучше, чем когда о мечтает о величии богов. Зависть – страшна даже на земле, я знаю это лучше других, и ты можешь понять, почему. Я, Ликомед Скиросский, друг Фесея, герой, не нашедший себе подвига…
ФЕСЕЙ. Знаю. Но человек – не бог, не титан, не гигант…
ЛИКОМЕД. Кто?
ФЕСЕЙ. Не важно. Человек велик сам по себе. Я слышал кифару Орфея, когда он спускался в Аид – и оказался сильнее.
ЛИКОМЕД. Но и Орфей погиб, погиб страшной гибелью, а из подземного царства не вывел даже своей возлюбленной…
ФЕСЕЙ. Как и Перифой. Как и я. Я всю жизнь искал Ариадну, я искал её в той амазонке – напрасно, лишь погубил её, она не вынесла моих Афин. Я посватался к сестре Ариадны, к Федре, женился на ней – но и в ней не было ничего от Ариадны, и она тоже умерла, загубленная мною самим – мною, Ликомед, не собою или Ипполитом, ибо когда падает слепец, виноват поводырь. Я ринулся за первой девушкой мира, за Еленою, дочерью Зевса, я похитил эту девочку, рискнув всем! Я думал, что выращу её такою, как та… Нет. Она не меньше Ариадны, но – другая. И тогда я понял, что никогда не смогу вернуть себе того, что упустил в тот раз, уступив богу. И когда Перифой не согласился уступать Плутону, самой смерти, женщину, которую он любил, я пошёл с ним, потому что не мог не пойти. Я бросил ради него Елену, я не знаю, что с нею теперь, но это мне и неинтересно.
ЛИКОМЕД. Жаль. Из-за Елены, кажется мне, случится много страшного и большого.
ФЕСЕЙ. Уже не со мною. Я знал, понимал, что в подземном царстве нет Ариадны. Я устремился туда не за нею, а от себя. Перифой помог мне добыть Елену, и не его вина, что Елена оказалась мне так же не нужна, как и ему. Это – признак настоящего героя, когда он идёт на смерть не оттого, что любит Елену, а вместе с другом.
ЛИКОМЕД. Перифой тоже прощён?
ФЕСЕЙ. Даже не помилован, он остался там… не будем сейчас об этом. Меня вывел из Аида Геракл, спустившийся за Кербером. Возможно, он сделал это зря; я очень стремился к свободе, я истратил на это последнее желание из тех трёх, которые мне подарил когда-то мой Отец – Посейдон. И истратил плохо.
ЛИКОМЕД. Ты не рад свободе? Ты не рад хотя бы тому, что боги способны помиловать даже за такой грех, как твой?
ФЕСЕЙ. Я разучился радоваться, Ликомед. Я потерял веру. Потерял надежду. Потерял любовь – я забыл лицо Ариадны, Ликомед, может быть, я видел её там, внизу, но не узнал, не узнал точно так же, как она меня! И мне трудно поверить, что моё освобождение – доказательство милосердия божия. Милосердие прощает, а не щадит. Его надо заслужить, а я не сумел и уже не сумею.
ЛИКОМЕД. Милосердия не надо заслуживать, оно – как любовь, ему достаточно, что ты – это ты… или даже что я – это я.
ФЕСЕЙ. Тогда боюсь, что его вообще не существует: есть только справедливость, а милосердия – нет. Ни у людей. Ни у богов. Только, быть может, у Матери-Земли.
ЛИКОМЕД. Но уже то, что ты здесь, что ты свободен – разве это не значит, что милосердие есть?
ФЕСЕЙ. Нет. Наверное, это только доказывает, что и справедливости тоже не существует.
ЛИКОМЕД. Мне страшно, Фесей.
ФЕСЕЙ. Если бы я ещё умел бояться, я был бы страшен даже самому себе. Извини, если напугал.
ЛИКОМЕД. Я боюсь богов, Фесей.
ФЕСЕЙ. Да, ты из тех, кто боится богов больше, чем богоборцев. Наверное, это хорошо. Поэтому я и пришёл за очищением к тебе.
ЛИКОМЕД. Разве могу Я очистить ТЕБЯ перед БОГАМИ?
ФЕСЕЙ. Не можешь, и не нужно. Я вернулся не ради них, а ради людей. На что-то я ещё годен. Хотя бы для Афин, если не для себя самого.
ЛИКОМЕД. Фесей, я прошу тебя, покайся перед богами, очисти себя сам, и ты станешь прежним Фесеем, благочестивым и доблестным.
ФЕСЕЙ. Как на Наксосе? Поздно, Ликомед. Прежним мне после того света уже не быть. Ты согласен принести со мною очистительную жертву?
ЛИКОМЕД. Да. Я пойду готовить костёр и алтарь. Наш храм там, на горе… Но я должен приготовить их один. Мне нужно подумать, Фесей. Я слишком запутался душою от твоих слов.
ФЕСЕЙ. Хорошо. Спасибо тебе. Ступай. Я хочу всё-таки потолковать с сыном.

ЛИКОМЕД удаляется.

Акамант, подойди ко мне.

АКАМАНТ. Я здесь, отец.
ФЕСЕЙ. Ты помнишь меня, Акамант?
АКАМАНТ. Я помнил тебя другим, но теперь уже не помню, каким именно.
ФЕСЕЙ. Но ты узнал меня?
АКАМАНТ. Тебя трудно не узнать. Ты совсем не похож на свои памятники, но не узнать нельзя. Пожалуй, ты даже больше похож на эти памятники, чем на того отца, которого я видел в детстве.
ФЕСЕЙ. Это потому, что я действительно, в сущности, мёртв. А разве в Афинах мне ещё ставят памятники?
АКАМАНТ. Нет, новых, конечно, не ставят, но прижизненные… ну, старые, Менесфей свергать и переплавлять запретил.
ФЕСЕЙ (презрительно). Он так любит меня, этот человечек, или так боится?
АКАМАНТ. Нет, он уважает тебя, отец. Он сказал в одной речи: «Последний рыцарь Эллады» – Аянт Саламинский очень обиделся.
ФЕСЕЙ. Последний… значит, говоришь, не боится?
АКАМАНТ. Нет.
ФЕСЕЙ. А ты?
АКАМАНТ (помедлив). Я ¬– боюсь. Менесфей – он с народом, все афиняне – настоящие афиняне – его уважают, а меня, пожалуй, ещё даже не любят, а уж уважать и вовсе не за что.
ФЕСЕЙ. А чего бы ты больше хотел – любви или уважения?
АКАМАНТ. Конечно, второго!
ФЕСЕЙ. Да, здесь, наверху, многое переменилось… И ты завидуешь Менесфею?
АКАМАНТ. Нет, зачем? Я учусь у него.
ФЕСЕЙ. Чему?
АКАМАНТ. Быть хорошим правителем.
ФЕСЕЙ. Но ты – царь по крови.
АКАМАНТ. Быть правителем важнее, чем царём, а мне нужно стать и тем и другим – то есть я собирался…
ФЕСЕЙ. И ты думаешь, этот выскочка уступил бы тебе трон, останься я ТАМ?
АКАМАНТ. Конечно, мне и брату, когда мы выучимся, – республика у него всё-таки не получилась, и он хочет, чтобы у его… у нашего города был царь, а не тиранн. Даже два царя, как в Аргосе и Спарте.
ФЕСЕЙ. На моей памяти в Фивах тоже было два царя и один правитель…
АКАМАНТ. Я знаю. Но Менесфей не завидует Креонту и его правлению, а мы с братом так долго учимся именно, чтобы не вышло, как тогда в Фивах.
ФЕСЕЙ. А вот мне не пришлось учиться. Моя мать… она жива?
АКАМАНТ. Да, но Диоскуры продали её в рабство в Трою, когда разорили Афины за Елену… мы теперь готовим поход для освобождения бабушки. Хорошо бы с нами поехал Геракл – он ведь уже когда-то брал Трою… ты ведь видел его?
ФЕСЕЙ. Да, поэтому я здесь.
АКАМАНТ. Мы с братом долго надеялись, что он тебя освободит, – ведь больше это никому не под силу, он самый большой богатырь…
ФЕСЕЙ. Да, большой. Наверное, у вас все согласны, что – больше меня?
АКАМАНТ. Ну, он же тебя теперь и освободил… Я не в обиду, отец, но Менесфей говорит, что тут дело в том, что Геракл – просто величайший богатырь, как Минос был величайшим царём… (спохватывается, умолкает)
ФЕСЕЙ. Пожалуй. Продолжай.
АКАМАНТ. А ты захотел быть и тем и другим одновременно, и поэтому у тебя…
ФЕСЕЙ. Ничего не вышло?
АКАМАНТ. Я буду прямо, как думаю, мы думаем: когда ты только богатырствовал, с разбойниками и на Крите, это было замечательно, когда только царствовал, с законами и амазонками – тоже, а когда стал смешивать, как с Еленой…
ФЕСЕЙ. Ты видел её?
АКАМАНТ. Нет, я должен жениться на дочке Ликомеда, очень славная девушка. От таких, как Елена, говорит Менесфей, добра не жди, она только Гераклу впору, а ему не до неё, он работает.
ФЕСЕЙ. В общем, верно… Скажи, а всё, что ты говоришь, – это со слов Менесфея?
АКАМАНТ. Не всё, я многому научился.
ФЕСЕЙ. У него?
АКАМАНТ. Да. Я верю ему.
ФЕСЕЙ. А мне? (Пауза) Мне ты веришь, Акамант, или отвык?
АКАМАНТ (помолчав). Я очень уважаю тебя, отец, ты великий, ты второй богатырь после Геракла, я восхищаюсь…
ФЕСЕЙ. Но?
АКАМАНТ. Но мне трудно верить тебе после того, со старшим братом. Я боюсь тебя.
ФЕСЕЙ. Ты об Ипполите?
АКАМАНТ. Да.
ФЕСЕЙ. А что ты об этом знаешь?
АКАМАНТ. Послушай, отец, ты очень хочешь, чтобы я напоминал тебе это?
ФЕСЕЙ. Напомни. Я не так слаб, как кажется.
АКАМАНТ. Мне не кажется. Хорошо, я напомню. Мой брат Ипполит ¬– твой сын Ипполит – был недоволен твоими методами правления, он понимал, что царство и богатырство нужно разделять. Он видел, что меры, принятые тобою после победы над мегарцами, слишком жестоки и оскорбительны для самих Афин, а твой брак с моей матерью он считал бесполезным, так как Крит уже обессилел. Тут он был не прав, просто Крит не хотел ни союзников, ни врагов, но сейчас это не важно. Ипполит высказал тебе это, ты разгневался и прогнал его. Тогда он стал договариваться с другими афинянами, которые думали так, как он; они надеялись, что народное собрание и совет старейшин смогут переубедить тебя. Ипполит настаивал на восстании, старейшины во главе с Менесфеем сумели убедить его, что это неразумно и что с тобою можно договориться. Моя мать знала о заговоре, но была связана клятвой молчания и не решилась сообщить тебе. Когда Ипполит уже согласился пойти с депутацией старейшин на новые переговоры с тобою, мать, которая об этом не знала, потому что боялась заговорщиков и отстранялась от них, не выдержав колебаний, покончила с собою, но в предсмертном письме сообщила тебе о заговоре ¬– так она сдержала клятву и попыталась спасти тебя. Ты не назначил никакого следствия, а тут же приказал арестовать Ипполита и казнить его. Ипполит помчался на колеснице во дворец, чтобы всё тебе объяснить, по дороге его кони испугались чего-то и понесли, он запутался волосами в древесных ветвях и остался так висеть; один из преследователей пронзил его копьём.
ФЕСЕЙ. Менесфей умнее, чем я думал. Продолжай, сын мой.
АКАМАНТ. Продолжу, отец. Старейшины явились к тебе и всё объяснили, привели и свидетельницу, матушкину кормилицу, которая всё про неё рассказала. Тогда ты раскаялся, казнил того офицера, который нанёс Ипполиту смертельную рану, объявил, что наследник погиб при несчастном случае, и стал править как прежде – правда, говорит Менесфей, вернув мегарцам некоторые привилегии. А потом ты затеял войну из-за Елены, которая едва не погубила Афины; а потом ушёл ТУДА.
ФЕСЕЙ. Достаточно. Это всё говорит Менесфей?
АКАМАНТ. Это говорят все в Афинах, кроме женщин.
ФЕСЕЙ. Так я и думал. А что говорят женщины?
АКАМАНТ. Какая-то любовная история, грязь… Я царь, отец… ну, был царём без тебя, а царю нельзя слушать женщин, это губит их и государство.
ФЕСЕЙ. Может быть, вы с Менесфеем и правы; я уже не знаю, правильно ли поступил когда-то, приняв клубок Ариадны… впрочем, это тебе неинтересно.
АКАМАНТ. Теперь ты понимаешь, почему я боюсь тебя и почему мне трудно тебя любить?
ФЕСЕЙ. Хорошо понимаю; ты храбрый мальчик, Акамант, если при этом решился рассказать мне всю эту историю.
АКАМАНТ. Лучше, чтобы напомнил я.
ФЕСЕЙ. А не Менесфей. Да.
АКАМАНТ. Теперь ты вернёшься в Афины, отец?
ФЕСЕЙ. Во всяком случае, не раньше, чем получу очищение. А может быть, и не вернусь. Решай ты – как скажешь, так я и сделаю.
АКАМАНТ. Решать – я не вправе, я могу только сказать: от лица Афин – не возвращайся туда. Там тебя очень чтут, но боятся. Я и брат – из-за Ипполита, Менесфей – потому что у вас разные взгляды на политику и ты разрушишь его старания, народ – потому что помнит и о том, что вышло из твоего похищения Елены, и о том, где ты был. Нет, я знаю, что если ты вернёшься, никто не посмеет не принять тебя – никто из смертных; но лучше останься легендой. Поселись здесь, на Скиросе, не признавайся никому, кто ты, если хочешь, помоги нам в походе на Трою – Менесфей стремится освободить бабушку…
ФЕСЕЙ. Только к этому?
АКАМАНТ. Не только, но для тебя, наверное, важно лишь это, как для Диоскуров тогда. Они не остались в Афинах.
ФЕСЕЙ. Понимаю.
АКАМАНТ. Ну вот… Это я не настаиваю, нет, но просто думаю – и брат наверняка тоже, и другие, – что так нам всем будет лучше. Даже тебе. Но советовать Фесею – этого мы не смеем. Решать за Фесея может только сам Фесей. И если ты решишь казнить меня за то, что я сказал, мне будет очень жаль, но я тебя пойму. Только вот остальные не поймут, вспомнят про Ипполита и могут устроить гражданскую войну… под знаменем благочестия, «невинно убиенный царевич». Пожалей Афины, отец. Если можешь.
ФЕСЕЙ. Ты плохо представляешь себе Аид, раз думаешь, что там можно разучиться именно жалеть. Я там этому научился. И согласен сделать так, как ты говоришь… почти так. Я не потревожу Афин. Только один мой завет тебе: не сватайся к Елене! Ни за что! Ни ты, ни брат!
АКАМАНТ. Елена уже замужем, а брак священен.
ФЕСЕЙ. За кем?
АКАМАНТ. За Менелаем Спартанским.
ФЕСЕЙ. Бедная Греция! Хорошо. Оставь меня одного. Вот идёт Ликомед, он всё приготовил для очищения. Не рассказывай нашим офицерам на острове, кто я; и тем более солдатам. Мною нельзя уже хвастаться.
АКАМАНТ. Нельзя. Не из-за тебя, ты того стоишь, ты последний рыцарь, – а из-за них. Из-за Афин.
ФЕСЕЙ. Да. У тебя хороший учитель, сынок, а у Менесфея – хороший ученик. Ступай.

АКАМАНТ выходит, с другой стороны появляется ЛИКОМЕД.

ЛИКОМЕД. Фесей! Ты слышишь меня, Фесей?
ФЕСЕЙ. Слышу, слышу. Всё готово?
ЛИКОМЕД. Фесей, выслушай меня, как когда-то выслушивал, как я тебя сегодня. Я должен сказать тебе… я ведь твой друг.
ФЕСЕЙ. Говори, Ликомед. Или тебе будет легче, если я сам скажу, о чём ты думал эти полчаса?
ЛИКОМЕД. Может быть, я и трус, Фесей Афинский, но не настолько. Да, я испугался, когда увидел тебя. Испугался ещё больше, когда услышал твои слова… ну, о раскаянии, богоборстве и справедливости. Мне показалось…
ФЕСЕЙ. Ты решил, что за справедливость должен заступиться ты?
ЛИКОМЕД. Пожалуй; если хочешь, так. Наше время кончается, Фесей. Молодёжь – уже другая, герои Эллады уйдут с нами – с тобой, с Гераклом, со мною, в конце концов, хотя я и не совершал никаких подвигов, их всюду успевал совершить ты – или Геракл. Потому что война – это не подвиг, и когда я помогал тебе защищать Афины от амазонок – как давно! каким молодым! – то знал, что этого мало для того, чтобы стать героем. Всю жизнь я был в твоей тени, или в твоём свете ¬– слишком ослепительном, чтобы заметить маленького Ликомеда, который тоже хочет быть великим. Я завидовал тебе, завидовал всю жизнь, но был верен.
ФЕСЕЙ. Понимаю. Только теперь – по-настоящему понимаю. Я могу представить себе это чувство, Ликомед. Ведь, честно говоря, и мои подвиги – ничто рядом с подвигами Геракла. Всю жизнь я слыл вторым богатырём своего времени, всю жизнь хотел стать первым, но угнаться за Гераклом не мог. И не только в Ариадне, не только в Перифое было дело, когда я пошёл в подземное царство, выступил против Плутона; я ещё и думал, что совершу такой подвиг, который не под силу Гераклу, и даже если погибну – то так, как не сможет погибнуть даже Геракл. Я ошибся. Я был освобождён им, и это – моё последнее поражение. Теперь мне и вовсе не угнаться за ним, да я и не хочу этого. Ты знаешь, куда отправился сейчас Геракл?
ЛИКОМЕД. Нет.
ФЕСЕЙ. Мне недолго осталось, а ты выдержишь знание об этом. Там, на северном побережье, сходятся в битве боги с последними порождениями Матери-Земли – гигантами, мстителями за титанов. Там решаются – а может быть, уже решились – судьбы мира. И боги позвали на помощь Геракла и Прометея, потому что без них, без титана и человека, они не смогли бы победить. Когда Геракл поведал мне об этом – а кое-что я слышал ещё ТАМ, когда до меня доносился рёв скованных титанов, у которых впервые за тысячелетия возродилась надежда, – я понял: Гераклу я не ровня. Меня не звали на Гигантомахию. Да я и сам знаю, что не нужен там.
ЛИКОМЕД. Но, может быть, тебя всё-таки освободили для этого?
ФЕСЕЙ. Нет, Ликомед. Меня освободили потому, что я помолился об этом своему Отцу – Посейдону, это было последнее моё желание, третье после Минотавра и Ипполита. Больше во мне нет даже зависти, Ликомед. Но понять её я могу.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, не можешь. Твоя зависть – другая, она вдохновляла тебя на подвиги, она гнала тебя биться с Минотавром, карать Прокруста, похищать Елену, возвышать свой город – это была созидательная зависть, и я завидую ей!
ФЕСЕЙ. Гераклу для его подвигов зависть была не нужна.
ЛИКОМЕД. Так то Гераклу! А я… я ничего не сделал, я мог только утешать себя: когда потомки станут петь песни о Фесее, они упомянут и меня, его маленького друга, как упомянули бы коня, корабль или собаку. Но вот ты спустился туда, и через несколько лет о тебе стали действительно слагать песни – тайные, подпольные, ибо ты был врагом богов, ну, богоборцем, если это тебе больше нравится. Меня и в этих песнях не упоминали, Фесей. Я только мог помогать нищим певцам, которые тайком складывали их, скрываясь от храмовой стражи, – кормить и рассказывать, какой ты великий. Не ради тебя – ради того, чтобы себя самого убедить, что и я чего-то стою, я, друг Фесея. Но ведь я не стал даже твоей тенью, я не пошёл за тобою в ад. Боюсь, что не только из страха божия – просто ты меня не позвал. И певцы, сказав мне спасибо, уходили и забывали обо мне, помня только, что ты – преступен, но велик, а я – ничто, хотя и царь благочестный. Я восхвалял тебя искренне, но любить – не мог.
ФЕСЕЙ. Спасибо за откровенность, Ликомед.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, рано благодаришь, слушай дальше! Когда ты вернулся – ещё более великий, чем прежде, в чёрной славе богоборца, под грозовой тучей вышнего гнева над головою, – я испугался. За себя, за остров. За то, что эта туча прольётся и на меня. Нет, уже за то, что приходится выбирать между другом и богом – как тебе тогда, с Перифоем. И я решил предать тебя, Фесей. Погубить, сбросить со скалы. Ну, что же ты молчишь? Говори! Убей меня ¬– я предал тебя в помыслах, хотя тут же понял, что не сделаю этого! Ну не молчи же, Фесей!
ФЕСЕЙ. Не предавай меня, Ликомед, друг мой. Мне не страшна смерть – ничто уже не страшно; но я боюсь за тебя. Ты ведь всё-таки герой, Ликомед, а когда предателем становится герой – это вдвойне предательство, потому что он предаёт и себя. Я это знаю. Я сам – предатель.
ЛИКОМЕД. Ты оговариваешь себя, Фесей, этого не может быть! Это ты лишь из жалости ко мне…
ФЕСЕЙ. Нет. Я предал Ариадну – и себя, Минотавроубийцу-Фесея; кара за это – смерть моего земного отца и память о ней. Я предал Афины, когда обрёк их на разорение Диоскурами из-за Елены – и себя, царя Фесея Афинского. Кара за это – заточение в Аиде.
ЛИКОМЕД. За это? Ты же знаешь…
ФЕСЕЙ. Для меня – за это. Но погоди, я ещё не кончил. Там, в аду, я в первый же день, стиснутый шершавыми кольцами змей, истратил своё третье желание – я сказал: «Отец мой Посейдон, дай мне выйти отсюда!»
ЛИКОМЕД. Ты винишь себя в том, что попытался избегнуть наказания за грех? Я же знал, что ты всегда понимал свою вину, что ты раска…
ФЕСЕЙ. Нет. Я предал этими словами друга, самого верного своего друга – я должен был попросить: «Посейдон, дай нам с Перифоем выйти отсюда!» Но попросил лишь для себя, а потом было поздно. Это было последним предательством.
ЛИКОМЕД. Но ведь, наверное, Посейдон разрешил тебе желать только для себя? или, например…
ФЕСЕЙ. Не надо, Ликомед, у меня было время перебрать все оправдания. Геракл подошёл к нам – я почувствовал запах его львиной шкуры, а ведь там нет запахов! ты не поймёшь – и сказал: «Ну, бедолаги, вы свободны. Плутон разрешил мне вывести вас отсюда, а Кербер у меня на цепи и не помешает». И змеи спали с нашей груди, рук, ног, и я впервые вздохнул глубоко, как на земле, и встал, счастливый, что напрасно мучился своим предательством, что Перифой выйдет со мною… Но тот сказал, сверкнув усталыми глазами: «Нет, Геракл, сын Зевса. Мне не нужна свобода в подарок от тебя. И ни от кого я не приму подачек, как не принимал их никогда. Я останусь здесь». И потом добавил тихо – только я услышал эти слова: «И ещё, ведь она иногда пролетает мимо этой скалы – та тень, за которой я пришёл…» А я – я встал и, не посмев проститься с ним, последовал за Гераклом, и радость возвращения заглушала во мне стыд… пока я не вышел, и не ступил снова на траву; и в этот миг, когда врата Аида захлопнулись за моей спиною, а солнце, и воздух, и запах цветов, и пение птиц ударили мне в лицо, – тут, Ликомед, я понял, что мне этого уже не нужно. (Пауза) Не становись предателем, Ликомед – даже если мне назначена карою за друга, оставшегося ТАМ, смерть от руки друга, который ждал здесь. Я очень ослабел в подземном царстве, я теперь не сильнее тебя. Возьми меч, дай мне другой, и ты совершишь свой подвиг, свой долгожданный подвиг, Ликомед, – ты убьёшь Фесея в честном бою. Это всё-таки немало. Хоть что-то, чем я могу отблагодарить тебя.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей – ты скорее отомстил бы мне этим за то предательство в мыслях. Убить друга – это не подвиг. Это преступление, даже в самом честном бою, и никакая слава этого не стоит. Я понял это. Прости меня, Фесей.
ФЕСЕЙ. Прости и ты меня.

Они подают друг другу руки. Пауза


Via

Snow

…Ни сказок о вас не расскажут,
Ни песен о вас не споют.
М. Горький

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
ФЕСЕЙ, бывший царь Афинский, великий грешник, 60 лет
АКАМАНТ, нынешний царь Афинский, его сын, 20 лет
ЛИКОМЕД, царь Скиросский, старый друг Фесея, 60 лет
ДЕИДАМИЯ, его дочь, 15 лет
МАЛЬЧИК, 12 лет

Действие происходит на острове Скиросе в Эгейском море, в год Гигантомахии

Неширокая полоса морского берега, в глубине переходящая постепенно в горы; на дальней вершине стоит белый храм. Царь ЛИКОМЕД, седобородый, опрятный, сгорбленный, сидит на камне. Задумчиво входит его дочь ДЕИДАМИЯ, рассеянно глядя в морскую даль.

ЛИКОМЕД (видя, что она его не замечает). Ты ходишь, как во сне, Деидамия! Что с тобою? Ты опять плакала?
ДЕИДАМИЯ (словно очнувшись, резко). Да, ну и что?
ЛИКОМЕД. С чего это ты? Кто-нибудь обидел? Эти…
ДЕИДАМИЯ. Никто меня не обижал. Ты и сам не слишком весел, отец. Почему я должна делать весёлое лицо, а ты, царь, не должен? И зачем вообще делать весёлое лицо, если всё так нехорошо?
ЛИКОМЕД. Понимаешь, дочка, это верно, царь вообще-то не должен быть ни печальным, ни весёлым – в молодости ему полагается быть мужественным, и я таким и был, а в старости – величественным… И это у меня, в общем, получается – при людях, особенно при афинянах. Я просто не ожидал тебя встретить, не успел сделать величавый вид – к тому же ты сама этого не любишь.
ДЕИДАМИЯ. Я вообще не люблю, когда кто-то делает вид. Когда ты делаешь вид, что спокоен и исполнен достоинства, а в это время офицеры с афинской военной базы ходят по нашему острову как хозяева и даже забывают отдавать тебе честь. Когда эти афиняне, наоборот, делают вид, что очень тебя уважают и считают великим царём, а на самом деле только и ждут, чтобы что-нибудь отобрать у наших крестьян или получить приказ из столицы – вот, даже я называю Афины столицей! – в котором правитель Менесфей напишет, что наш Скирос – исконное афинское владение. Когда наши мальчишки обращаются ко мне «ваше высочество», хотя отлично видят, что никакая я не настоящая царевна, – только ради того, чтобы самим сделать вид, что могут беседовать с царевной… И когда я сама притворяюсь, что верю всему этому. Это так противно!
ЛИКОМЕД. Ты молода, Деидамия, ты ещё слишком молода; жаль, конечно, что твоя молодость пришлась на такое время. Но пойми, я вижу всё, о чём ты говоришь, не хуже тебя, но держусь, потому что вижу и знаю ещё и то, чего мне никак не удаётся передать тебе: что я правда царь, а ты царевна. По крови и по характеру.
ДЕИДАМИЯ. Это у меня-то царский характер? Это у…
ЛИКОМЕД. Да, Деидамия, иначе бы ты так не раздражалась из-за всего, что перечислила. Наши крестьяне не любят афинян – за грубость; но они хорошо понимают, что одними реквизициями афинская база прокормиться не может – между прочим, потому, что я всё-таки царь, – и вынуждена платить им если не за каждую курицу, то за каждую вторую. И наши юноши гордятся, что могут служить в афинских войсках, потому что это звучит не так смешно, как скиросские войска, потому что Афины – правда великая держава, а быть подданным великой державы – не так уж плохо. Для всех, кроме царей малых держав.
ДЕИДАМИЯ. Потому что МЫ не можем ИХ уважать?
ЛИКОМЕД. Афинских офицеров? Может быть. Но, девочка моя, Афины я очень уважаю. Я был там когда-то, ещё при царе Фесее, моём друге, я вместе с ним защищал город от амазонок, и я знаю, что как государство Афины гораздо сильнее и лучше нас. Тогда я и признал зависимость от них – то есть в то время это называлось «войти в Афинский союз». И мне не было стыдно, Деидамия, быть младшим союзником царя Фесея, величайшего героя – потому что он был мне другом, потому что он был героем настоящим, не то что я, неудавшийся герой… Но быть под протекторатом Фесеевых Афин или Афин невесть откуда взявшегося, безродного, нимало не похожего на героя правителя Менесфея – это разные вещи. Мне стыдно, что я, друг Фесея, не могу даже пройти на собственном острове на территорию афинской базы – часовые вежливо, но неизменно прогоняют меня прочь – эта солдатня, эти ничтожества… Я рад, что Фесей не знает об этом.
ДЕИДАМИЯ. До меня доходили какие-то слухи, но я так и не поняла – он что, умер или всё-таки нет?
ЛИКОМЕД. Он не умер, Деидамия; такой человек, как Фесей, не может умереть незаметно, так, что даже на Скиросе об этом не знали бы. У него был друг, Перифой из Фессалии, очень храбрый человек, хотя, насколько мне известно, грубоватый и буйный. Это на его свадьбе была кентавромахия.
ДЕИДАМИЯ. Вот когда победил Геракл?
ЛИКОМЕД. Больше – это когда победил Фесей, с Перифоем вместе. Геракл… он герой, великий богатырь, но не царь, а Фесей – и то, и другое. Ну так вот, у этого Перифоя вскоре умерла та жена, за которую он и сражался с кентаврами. А Фесей в это время уже давно – для настоящего героя – не совершал подвигов. Ну, и ещё были причины, но об этом тебе знать ни к чему. Он спросил у Дельфийского оракула – я тогда тоже ходил в Дельфы, я знаю – что в ближайшее время будет предметом величайших подвигов? Оракул ответил ему – Фесею даже оракул отвечал прямо, а не уклончиво, как всем: «Спартанская царевна Елена».
ДЕИДАМИЯ. Это вот которая самая красивая? Жена царя Менелая, к ней ещё сватались в прошлом году со всей Греции?
ЛИКОМЕД. Да, она; тогда Елена была ещё совсем девочкой. И Фесей решил совершить предсказанное – он пошёл в Спарту, разгромил тамошние войска и увёл Елену с собою в Афины.
ДЕИДАМИЯ. А она его любила?
ЛИКОМЕД. Она была ещё совсем мала, но, конечно, понимала, что Фесей – это единственная достойная её пара. Это вам не Менелай!
ДЕИДАМИЯ. Ты говоришь об Атридах совсем как афинские офицеры с базы!
ЛИКОМЕД. Но я сравниваю Менелая не с Менесфеем, а с Фесеем. В этом походе на Спарту ему помогал Перифой – как я когда-то помогал разгромить амазонок. Конечно, Фесей оба раза справился бы и без нас, но всё же мы – его друзья. И вот Перифой заявил ему после победы: «Я помог тебе добыть жену, помоги ты мне вернуть жену». Фесей спросил: «Откуда?» И Перифой, нечестивец, ответил: «Из царства мёртвых».
ДЕИДАМИЯ. Нечестивец? Он, наверное, очень любил её, и ещё был храбрым.
ЛИКОМЕД. Конечно, но это великий грех против богов – отбирать то, что они взяли. Перифой не решился бы один пойти туда, в Аид. Но Фесей сказал ему: «Ты помог мне, я помогу тебе» – как настоящий герой нашего времени – нашего с Фесеем, а не с тобою.
ДЕИДАМИЯ. А для Фесея это не было грехом? Раз он такой великий?
ЛИКОМЕД. Девочка, мне трудно тебе объяснить… Конечно, это и для него было страшным грехом, но в то же время и настоящим, самым большим подвигом. Он решился даже на грех ради дружбы и славы. И они вдвоём спустились в Аид, и не вернулись. Говорят, что Плутон приковал их обоих к скале огромными змеями.
ДЕИДАМИЯ. Значит, он такой же грешник, как Тантал и Иксион?
ЛИКОМЕД. Больше, потому что страдает не за себя, а за людей. Он первым из смертных выступил против смерти – он и ещё Орфей, каждый по-своему. Разумеется, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом нашем разговоре. Ни подружкам, ни игрушкам.
ДЕИДАМИЯ. Я понимаю. Значит, он там страдает за нас?
ЛИКОМЕД. Да. И этим он поднялся выше Геракла, и только таким же деянием Геракл может сравниться с ним, что бы ни говорили его поклонники.
ДЕИДАМИЯ. А говорят, Геракл сейчас тоже пошёл в Аид, за Кербером…
ЛИКОМЕД. Думаю, это сплетни. Он велик, но с богами не ссорится… почти.
ДЕИДАМИЯ. И после этого в Афинах выбрали царём этого Менесфея?
ЛИКОМЕД. К счастью, до такого не дошло. У Фесея осталось двое сыновей, Акамант и Демофонт, в ту пору ещё маленькие. Когда Фесей ушёл ТУДА, братья Елены, Диоскуры, явились, чтобы отобрать её назад, а мальчики ещё не могли им помешать. Афины взяли штурмом, Елену вернули в Спарту, захватили много пленных, в том числе старую мать Фесея – я помню её; говорят, она ещё жива, проданная в рабство в Трою. И Менесфей, к которому обратился афинский народ с просьбой принять на себя власть в трудную минуту, пока сыновья Фесея ещё дети, не решился бороться с Диоскурами, выкупил только тех пленных, которых ещё не успели продать за море, и стал править так, как ты видишь по нашему острову, – принижая героев и возвышая ничтожества, которые сильны, только когда их много. А сейчас Фесеевы мальчики выросли, но правитель не желает отдавать им власть; говорят, он готов даже установить республику. Фесей тоже хотел когда-то демократии, но что можно Фесею, того нельзя этому выскочке… Афины не его, а мальчиков, по праву.
ДЕИДАМИЯ. А ты их видел?
ЛИКОМЕД. Да, но очень давно, ещё при Фесее – лет двенадцать назад.
ДЕИДАМИЯ. Вот бы посмотреть на сыновей такого человека!
ЛИКОМЕД. А ещё говоришь – «какая я царевна»! Не будь ты настоящей царевною, ты предпочла бы мирно выйти замуж за коменданта базы и жить офицерскою женою.
ДЕИДАМИЯ. Ни за что! Они позорят тебя, меня и Скирос, эти афиняне и их здешние подлипалы! Наверное, я так и останусь в старых девах – ведь на острове больше никого стоящего и нет, а за границей о нас и знать не знают…
ЛИКОМЕД. Ну-ну, не вешай носа! Во-первых, у меня ещё остались друзья. Вот скоро из Фессалии к нам должны прислать на воспитание одного славного мальчика, Ахилла; правда, его отец, хоть и охотился в Калидоне и плавал с аргонавтами, не чета Фесею, но всё-таки новое лицо…
ДЕИДАМИЯ. А ну его, этого Ахилла! Он, наверное, такой же, как все мальчишки. А мне хотелось бы… ты не смейся, но мне очень хотелось бы стать женою настоящего героя… как маме.
ЛИКОМЕД. Ну, честно говоря, тут твоей маме не очень повезло; но герой на примете есть, только я хотел сказать тебе об этом позже. Помнишь, я говорил про поездку в Дельфы?
ДЕИДАМИЯ. Ну, помню, и что? Там же одни жрецы.
ЛИКОМЕД. Разумеется, я ездил в Дельфы не женихов искать и даже не со жрецами толковать, но узнать откровение божие. Следи за своим языком, Деидамия, прогневить богов легко, а вынести этот гнев для нас непосильно.
ДЕИДАМИЯ. А для Фесея?
ЛИКОМЕД. Ты теперь знаешь о возмездии, которое постигло даже Фесея за дерзость, хотя эта дерзость была его величайшим подвигом; самые большие подвиги всегда оканчиваются трагически, ты знаешь об этом по былинам и мифам.
ДЕИДАМИЯ. Беллерофонт, Мелеагр…
ЛИКОМЕД. И они. В Дельфах я спросил Оракул, родится ли у меня сын и что будет с тобою – тогда ещё совсем крошкой. Сына мне не суждено; это тяжело, но такова воля богов. О тебе же было сказано – я передаю своими словами, попонятнее: «Царь Ликомед, в час худшей беды и унижения твоего прибудет к дочери твоей величайший герой, чей род восходит к олимпийцам, и он станет ей мужем, и она родит ему сына…» Ну, дальше не важно.
ДЕИДАМИЯ. Странно, совсем как говорила та старуха… неужели это правда?
ЛИКОМЕД. Боги не лгут.
ДЕИДАМИЯ. Как в сказке – принц из-за моря…
ЛИКОМЕД. Я думаю, что сейчас, после ухода Фесея и появления здесь, на Скиросе, Менесфеевых солдат и всего, что мы видим, – это худшая моя беда и унижение. Я тайно написал в Афины. Если письмо дошло благополучно, то с минуты на минуту сюда должен прибыть царь Акамант, сын Фесея, внук Посейдона. Мы ещё тогда толковали об этом с его славным отцом.
ДЕИДАМИЯ. Отец! Господи, отец! И я стану афинской царицей? И смогу приказать этим медным солдатам убраться со Скироса? И… у меня родится внук Фесея?
ЛИКОМЕД. Об этом вещал бог… хотя, может статься, сделавшись афинскою царицей, ты и забудешь о Скиросе.
ДЕИДАМИЯ. Отец, что ты говоришь! Никогда…
ЛИКОМЕД. Ну, дай бог.
ДЕИДАМИЯ. А если… а если он не приедет – царь Афинский?
ЛИКОМЕД. Вот, по-моему, он сам и идёт сюда.

Появляется АКАМАНТ, среднего роста крепко сбитый юноша с честным лицом, в пурпурном царском плаще.

АКАМАНТ. Добрый день! Не ты ли будешь царь Ликомед Скиросский? Наш комендант сказал мне, что тебя надо искать где-то здесь.
ЛИКОМЕД. Да, это я, царь Акамант, твой комендант не ошибся. На Скиросе вообще очень хорошо поставлена слежка за царём. Я рад приветствовать тебя здесь – за последние десять лет я не был так рад ни одному афинянину, поверь мне.
АКАМАНТ. Я понимаю, Ликомед, что трудно привыкнуть к постоянному присутствию на своей земле хотя бы и союзных войск. Как раз около десяти лет назад у нас в Афинах был оставлен временный контингент спартанцев, и я хорошо помню, с какой ненавистью мы все смотрели на них, – даже я с братом, хотя именно после нашествия Диоскуров нас, словно в насмешку, провозгласили царями. Но нам-то было тяжелее: твой остров процветает, и афинские части – надёжная защита для него от троянцев, а спартанцы тогда ушли сравнительно быстро именно потому, что вся страна была почти пепелищем…
ДЕИДАМИЯ. Мы очень благодарны тебе, царь, что из Скироса ещё не сделали сплошного пепелища. Однако говорят, что если вспыхнут на афинской базе запасы греческого огня, от нашего острова и пепелища-то не останется.
АКАМАНТ. Ты, наверное, и есть та самая Деидамия?
ДЕИДАМИЯ. Не знаю, та ли.
ЛИКОМЕД. Да, царь, это о ней я писал тебе. Моя дочь.
АКАМАНТ. Ну что же, рад познакомиться. Мне приятно, что ты, царевна, интересуешься такими вопросами: среди женщин это встречается нечасто.
ДЕИДАМИЯ. Ты настолько опытен, что можешь судить об этом наверняка, царь?
АКАМАНТ (не уловив колкости). Нет, не настолько, но так говорит Менесфей, а наш правитель – несомненно один из самых мудрых людей в Элладе.
ЛИКОМЕД. Да? Хорошо, что в Афинах начали ценить мудрость, – хорошо и странно, потому что при Фесее, твоём отце – а он был мудрый человек, уж во всяком случае не менее, чем этот твой правитель, – она была не в чести.
АКАМАНТ. Мой великий отец был царём и богатырём, Ликомед, он даже пытался стать мудрецом, но это у него не получилось – не судьба. К сожалению, от мудрости он отказался…
ЛИКОМЕД. Это тоже подвиг.
АКАМАНТ. …отказался, когда похитил Елену, – и это поняла вся наша страна, а потом, когда отец ушёл с Перифоем ТУДА, понял весь мир. Если это мудрость, Ликомед, то, значит, мудростей может быть две, и мне больше по душе Менесфеева.
ДЕИДАМИЯ. Царь Акамант, наверное, двух мудростей быть не может, но твоего великого отца повела за Еленою любовь, а за Перифоем – дружба, и, наверное, это выше любой мудрости любого Менесфея.
АКАМАНТ (невесело). Милая царевна, ты не видела, что было с Афинами, когда Диоскуры пришли отбивать сестру. Я не сомневаюсь, что всё, что ты слышала о греческом огне, безбожно преувеличено, но всё-таки это очень действенное оружие. Афины сгорели из-за Елены, а половина жителей была уведена в плен – даже мою бабушку Эфру, мать великого Фесея, продали в рабство в Трою.
ЛИКОМЕД. Дай бог, чтобы эта война была последней, в которой замешана Елена!
ДЕИДАМИЯ. Послушай, царь, но ведь ныне Афины – очень сильная держава, наверное, сильнее всех…
АКАМАНТ. Почти, хотя мне, наверное, и не следовало бы говорить так нашим союзникам. Аргос с Микенами не менее силён, чем мы, – после союза со Спартою через брак Менелая они выдвинулись, – но у Атридов нет флота…
ДЕИДАМИЯ. Ну да, а у Афин есть, и сильный, я видела много ваших кораблей у нас в порту. Так почему же вы не поедете и не освободите свою бабушку?
ЛИКОМЕД. Дочка, царям не следует задавать таких вопросов.
ДЕИДАМИЯ. Но мне же интересно понять по крайней мере ЭТОГО царя!
АКАМАНТ. Да, испытания, как в сказке, царевна. Кто обгонит колесницу Эномая и ответит на три загадки.
ЛИКОМЕД. Не обижайся, царь, она не хотела тебя оскорбить.
АКАМАНТ. Не сомневаюсь. И на вопрос её я отвечу, потому что тут нужно прислушаться и тебе, Ликомед Скиросский. Троя очень сильна и богата, мы не справились бы с нею не только сразу после пожара Афин, но и пять, и три года назад. Однако как ни горд царь Приам и как ни распространяет он слухи, что к одной его дочери бог сватался, а другой его сынок с целыми тремя богинями толковал, всё-таки будет некогда день, и погибнет священная Троя. Мы с царём Демофонтом, моим братом, и с правителем Менесфеем решили, что настал срок отбить у троянцев старую царицу Эфру, пока там ещё не изобрели против нашего греческого огня свой троянский огонь. Ультиматум уже составлен, осталось подписать его, скрепить печатью и направить Приаму.
ДЕИДАМИЯ. Вот это по-царски!
ЛИКОМЕД. Значит, начнётся Троянская война? Не рано ли?
АКАМАНТ. Время самое подходящее, медлить нельзя, не то Спарта и Аргос найдут какой-нибудь предлог и опередят нас, напав на Трою первыми. А уступать золото Трои мы не хотим никому, и особенно спартанцам. Кто знает, если Агамемнон с Менелаем победят, куда они продадут бабушку дальше?
ЛИКОМЕД. А если не победят?
АКАМАНТ. Если верх одержит Троя, то конец придёт всей Греции; но Менесфей говорит, что троянцы ещё не оправились от Гераклова похода на них (а мы от Диоскуров оправились быстрее, потому что у нас почти демократия, а у них – старый Приам). И как раз сейчас Троя не продержится в осаде и года; а если время будет упущено, продержится и пять, и десять лет, и взять её возможно будет только очень большой кровью. Освободить бабушку ¬ достойное дело, но чем меньше афинян погибнет при этом, тем лучше.
ДЕИДАМИЯ (отцу, громким шёпотом). Никак не могу понять, отец, он всё-таки герой или не герой?
ЛИКОМЕД. Акамант – сын Фесея и царь Афинский, а герой ли он – это станет ясно чуть погодя. Не торопи время и никогда не говори о присутствующих в третьем лице, особенно если это афиняне.
ДЕИДАМИЯ. Афинянин афинянину рознь; царь Акамант всё-таки действительно не то, что наш комендант.
АКАМАНТ. Царевна, или говори немножко потише, или вообще не шепчись при мне, потому что я всё слышу, а подслушивать мне не хотелось бы – именно потому, что я царь, а не комендант и тем более не полицейский агент. Впрочем, наши офицеры тоже гнушаются подобными методами, и коменданта вы осуждаете напрасно.
ДЕИДАМИЯ. Ну, нам всё-таки ближе до него, царь, и мы лучше его знаем.
АКАМАНТ. А какие у вас есть жалобы? Расскажите или лучше напишите, я обещаю всё выяснить.
ЛИКОМЕД. Спасибо, мы обязательно напишем, хотя и неловко царю жаловаться на какого-то полковника.
АКАМАНТ. Я сообщил о наших планах начет Трои именно в связи с тем, что мы очень рассчитываем на Скирос; не исключено, царь Ликомед, что скоро и ты наденешь полковничью бляху. Скирос – очень важный стратегический пункт.
ЛИКОМЕД. Я царь, а не офицер, и в бляхах не нуждаюсь!
АКАМАНТ. Понимаешь, Ликомед, царю не следует так отмежёвываться от офицеров, советников, солдат или мужиков: царь ими и силён. Я сам имею звание полковника и бляху с тремя звёздочками и не стыжусь этого. Сегодня такое время, Ликомед, что мы, афиняне и афинские союзники, сможем устоять перед южными державами, только если введём – потихоньку, исподволь – демократию. Может быть, это звучит не по-царски…
ЛИКОМЕД. Прости, царь, но мне правда кажется, что это говоришь не ты, а Менесфей.
АКАМАНТ. Менесфей – такой же афинянин, как и я, даже больше меня: его предки выросли из афинской земли, как колосья, а у меня дед – Посейдон, бабушка – аркадянка, а по материнской линии одни сплошные критяне. И я смогу стать настоящим афинянином и афинским царём, только если и я, и все граждане будут чувствовать своё единство.
ДЕИДАМИЯ. А ведь он прав, отец! Может быть, поэтому мне и так одиноко на Скиросе.
ЛИКОМЕД. Возможно, ты и прав, царь. Но лучшим афинянином, какого я видел, был именно твой отец. Лучшим афинянином и настоящим героем.
АКАМАНТ. А Геракла ты встречал?
ЛИКОМЕД. Да. Но Фесей – больше Геракла. Геракл служит человеку Еврисфею, а твой отец бросил вызов самим… впрочем, довольно.
АКАМАНТ. По-моему, служить людям – очень хорошее дело для героя; богам он ещё тоже послужит – говорят, что из Аида, куда спускался за Кербером, он отправился на Север по какому-то сверхсекретному заданию Олимпа… впрочем, не будем говорить, о чём не знаем. Мой отец был великим героем, это так, но ведь сейчас другое время. Ещё совсем юношей, не старше меня, он истребил разбойников на перешейке – но через несколько лет собрались новые шайки, очень пригодившиеся Диоскурам, и лишь Менесфею недавно удалось справиться с ними – без героизма, при помощи полиции, но окончательно. Ну, Минотавр – это, конечно, неповторимо, но ведь больше чудовищ нет, даже кентавров отец с Перифоем перебили всех до одного. Отец спас Афины от амазонок, покорил Мегары, построил флот – но после его похода за Еленой и нашествия Диоскуров снова пришлось отстраивать сгоревший флот, Мегарам предоставить автономию, а за то, что амазонки о нас забыли, приходится благодарить всех богов. Мой отец – великий герой, но куда привели его подвиги?
ЛИКОМЕД. Да. Как Беллерофонта. Как Прометея.
АКАМАНТ. Кстати, Прометей освобождён Гераклом и восстановлен во всех правах Зевсом, его берут на Олимп с правом совещательного голоса.
ЛИКОМЕД. Не может быть! Откуда ты знаешь?
АКАМАНТ. У Афин неплохая разведывательная служба, да и сведения это не секретные. Боги что-то готовят; не нам судить – что, но и освобождение Прометея, и то, зачем Геракл отправился на Север, – это не просто так.
ЛИКОМЕД. Новое время настаёт…
АКАМАНТ. Да, Ликомед, да, царевна Деидамия, новое время. Может быть, в этом времени и не будет таких героев, как мой отец, но не будет и таких грешников, как он, не будет такой славы, но не будет и таких бедствий, не будет Гераклов, но не будет и Лернейских Гидр. И я рад этому – за мой народ, за все народы; хотя мне самому и не так-то легко будет смириться, что я, сын Фесея, наверное, не настоящий герой и никогда не стану настоящим. Однако если людям от этого будет лучше –¬ пусть.
ДЕИДАМИЯ. Ты настоящий герой, Акамант! Ты – герой нашего времени! (целует его, косясь на отца).
АКАМАНТ (смущённо). Ну что ты, царевна, неудобно сейчас. Потерпи – царице терпение понадобится.
ДЕИДАМИЯ. Я научусь!
АКАМАНТ. Ликомед, так ты согласен, чтобы твоя дочь училась на царицу Афинскую?
ЛИКОМЕД. Я же сам написал тебе об этом, Акамант, и потому ты и приехал. Я не знаю, герой ли ты; если да, то совсем другой, чем твой отец, – но это как раз замечательно и для тебя, и для моей девочки. Потому что равных Фесею нет и не будет. Ни в подвигах…
АКАМАНТ. Кроме Геракла.
ЛИКОМЕД. Ни в величии царском. Ни в грехах и страданиях за эти грехи.
АКАМАНТ. Да, сейчас он… ну ладно, не стоит в такой день думать об этом.

Входит ФЕСЕЙ, огромный, седой, красивый и измученный

ФЕСЕЙ. Ты уверен, ЦАРЕВИЧ Акамант?


Via

Sign in to follow this  
Followers 0