Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    391
  • comments
    0
  • views
    17,298

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

1.jpg.8f11cc589304a62cbb1bb51b7310156f.j

Во множестве корейских исторических сериалов играют в карты тучжон — скажем, в «Лице короля», «Королевском куше» (он же «Джекпот»), «Ильчжиме» и так далее. Карты такие узкие, где-то чуть больше пяди длиной и чуть меньше двух пальцев шириной, из проклеенной бумаги или кожи, без картинок, а только с письменными знаками, на рубашке нарисовано перо. Мне стало любопытно, что это за игра, когда и откуда взялась.
2.jpg.a77a478438585b604e1b04e41a623ac6.j
Вот такие — слева старинная колода, справа — современная.

Как выяснилось, годятся эти карты для нескольких игр, но самая распространённая, в общем, хорошо знакома и на Западе — по крайней мере, очень похожие на неё игры, только колода другая. Это — макао и его варианты: баккара, шмен-де-фер, наша «железка» и т.п.; более отдалённые родичи — игры в «очко», «блэкджек» и им подобные. Только вместо двойной европейской колоды используется вот эта: восемь мастей по десять карт, от единицы до девятки в каждой масти да ещё у каждой масти «предводитель» вроде козыря: у масти «люди» это «король», у масти «вороны» — «феникс», у «рыб» — дракон, у «оленей» — «тигр», у «звёзд» — «Полярная звезда» и так далее. Постепенно игра упрощалась: колоды становились в полтора-два раза меньше, очковые карты сделались взаимозаменяемы и их масти уже не учитывались (кроме «предводителей»)… В общем, игра крайне незамысловатая. Называлась она «капо» («габо») — то есть просто «девятка», по выигрышной комбинации. Японский извод этих карт — кабуфуда 株札
3.jpg.829b58d97286a9f997e18f8eeb2b03db.j
Современная колода для кабуфуда

А вот насчёт происхождения игры спорят. Чаще всего тучжон возводят к более сложным китайским карточным играм вроде мадяо, она же «бумажные тигры». Придумали её примерно одновременно с европейскими картами, веке в четырнадцатом — или, может быть, чуть раньше. Тучжон, однако, гораздо проще.
4.jpg.6e2e059c10fbb634640b1e2a075cacc3.j
Китайская колода

Но есть и иные, менее вероятные версии: одни возводят карты тучжон к древнему «гаданию на стрелах», другие, наоборот, — к европейским карточным играм, пришедшим через Китай из того самого Макао. Но все сходятся на том, что появились эта колода и игра в Корее в XVII веке, причём не раньше середины его. То есть в «Лице короля», скажем, это несомненный анахронизм, в «Ильчжиме» —допустимый, а «Королевском куше» для этого увлечения самое время… По распространённой легенде, известен даже изобретатель тучжона — и он в дорамах тоже появляется (хотя и не в этом качестве). Это Чан Хён, дядя фаворитки, а потом недолговечной королевы Чан Ок Чон. Якобы, попав в тюрьму, он упростил замысловатую китайскую игру до камерных условий и увлёк ею товарищей по заключению и тюремщиков. Сам Чан Хён там и умер, а игра вышла на свободу и широко распространилась — вскоре её пришлось запрещать, но тщетно…

5.jpg.8366d54b5a90b5f8dbaca687ffa6ef26.j

В сериале «Чан Ок Чон, или Жизнь ради любви» это персонаж незабываемый…

А это — просто по смежности: вполне европейского типа корейская колода «Мирное царствование» (플레잉 카드 ‘태평성대’다) на чосонские темы. Нарядная!
6.jpg.e5c453ffbff7b27e327045648610cd2c.j

7.jpg.649312aebaa091de495ad1b46ca1c6db.j

И ещё одна колода. Под видом простого садэбу в белом халате может скрываться кто угодно!
8.jpg.98a7f49b8ec3a3d6fe735f024b76daaf.j

Via

Snow

(Окончание. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.0d6c02b123193fa6cd09117548a35fa9.j
«После шелковых магазинов, посетили мы Кванкуба — постоянную выставку специально киотских изделий, которая в то же время служит и базаром, где все эти articles de Kyoto покупаются по цене самой сходной. Вход бесплатный. Кванкуба находится среди прекрасного городского сада, полного разных лавочек и яток, мелких ресторанчиков и чайных домов, беспритязательно ютящихся под сенью роскошно разросшихся японских кленов, гигантских криптомерий, камфарных, перечных и иных старорослых деревьев весьма значительной высоты и почтенного объема. С утра уже народу здесь пропасть; повсюду самое оживленное и веселое движение. Много красивых женщин, еще более прелестных детей. Все это снует по выставке и по аллеям сада, закусывает, пьет чай и с детски простодушным удовольствием любопытно рассматривает выставленные предметы, или толпится пред ходячими диорамами, фокусниками и рассказчиками народных сказок.
Выставка сгруппирована по отделам и помещается в нескольких деревянных бараках, соединенных проходными коридорами и галереями с главным павильоном. Я уже описывал подобные учреждения, говоря о Кванкуба в Тоокио и Киосинкване в Кообе; поэтому нет надобности повторять знакомое. […] Следует еще отметить, что в деревянных и лаковых изделиях киотские мастера, по традиции, избегают резких контуров и остроугольных форм, стараясь всегда их срезывать или округлять. Мне кажется, что во всех этих особенностях, за исключением последней, сказывается традиционное влияние Китая, от которого древний Ниппон воспринял первые плоды своей "заморской" цивилизации; что же до стремления к округленности углов и конечностей, то тут, вероятнее всего, является не менее древнее влияние Кореи. На эту мысль меня наводит то обстоятельство, что на домашней утвари корейцев, на их постройках, плетнях и вообще на всех изделиях — насколько я успел познакомиться с ними в корейских поселениях нашего Южно-Уссурийского края — замечается то же самое избегание не только остроугольных форм, но даже прямых углов и стремление всегда как можно более сгладить и округлить их.
Следует еще сказать несколько слов о киотских инкрустированных бронзах. Эти металлические инкрустации отличаются совершенно оригинальными цветами, эффект которых необычайно усиливается на темном оксидированном фоне. Тут все дело в уменьи мастеров составлять различные сплавы, посредством прибавки к металлу большего или меньшого количества другого приплава. Так, например, сплав в известной пропорции меди и антимония получает превосходный фиолетовый цвет; затем специально японский металл шаку-до, весьма искусно приготовленный из меди, серебра, золота, свинца, железа и мышьяка имеет розово-пурпурный оттенок, а другой металл шибу-еши, при общем его серебристо-сером оттенке, отсвечивает всеми цветами радуги. Кажется, можно смело сказать, что японские бронзовые мастера — единственные в свете знатоки оттенков металлов в металлических сплавах при различной толщине последних. Они этим пользуются для вкрапления в сосуды и вазы инкрустаций и для приготовления очень редких и красивых рисунков на металлических зеркалах, где каждый цветок и листик, или каждая часть костюма изображенного лица отливает тем или другим оттенком, смотря по тому, какой металл и какой толщины был употреблен на изображение.
[…] Япония стремится отпускать в Европу и Америку своих произведений как можно больше, а брать от этих стран как можно меньше, и это вполне похвально. Привыкнув находить в своей стране все предметы, необходимые для собственного потребления, японцы спрашивают у иностранных производителей только то, чего нельзя найти у себя дома; теперь же, не только в местах, открытых для иностранной торговли, но и внутри страны, как слышно, заведены и уже действуют бумаго- и шерстопрядильные мануфактуры на европейский лад, с паровыми машинами, ситцевые и суконные фабрики, образцы произведений коих уже находятся в постоянных столичных и провинциальных выставках. Мы видели в киотской Кванкуба несгораемые шкафы, стенные и карманные часы, стеариновые свечи, мыло, духи, папиросы, сигары, стеклянные изделия и хрусталь, стальные и ножевые изделия, двустволки и револьверы, даже так называемые "шведские" безопасные спички, вышедшие непосредственно из местных мастерских и сработанные исключительно японскими руками. И японцы не только не скрывают, но напротив, с гордостью заявляют, что все это делается ими для того, чтобы освободить свое отечество от коммерческого гнета Англии и вообще сделаться независимыми в торговом, как и во всех других отношениях, от Европы. Дай Бог! Не могу не пожелать им от всей души полного успеха в этом направлении, как не могу не желать его и для России... Недаром японцы говорят, что "будущность народа заключается в нем самом, как орел в скорлупе своего-де яйца". Мысль верная и красиво выраженная.
На выставке я приобрел несколько фарфоровых и костяных фигурок для своей коллекции ницков, да несколько деревянных вееров и женских зонтиков, разрисованных акварелью по шелковой материи, для подарка петербургским родным и знакомым, а также купил мимоходом маленький сборник стихотворений, из которых привожу некоторые на выдержку, в подлиннике, транскиптируя его русскими буквами и сопровождая подстрочным переводом, чтобы дать читателю некоторое понятие о японской поэзии. Чаще всего небольшие японские стихотворения носят характер или пословицы, или каламбура, заключающегося в игре слов и понятий, вследствие чего многие из них почти не поддаются переводу, или же утрачивают в нем весь свой букет, так как главное достоинство их состоит в строго определенном количестве слогов и в блеске щегольской отделки изящного языка. Тем не менее, сделаем маленькую попытку. Вот, например, стихотворение поэта Кино-Цураюки, принадлежащего блестящему периоду древней литературы:

Хито ва изо
Кокоромо ширазу
Хонозо мукашино
Кани нивой керу.


Это значит: "Когда, после долгого отсутствия, ты посетишь место своей родины, ты ощутишь там тот же самый запах цветов, который был знаком тебе еще в детстве, — лишь сердца земляков твоих не изменятся".
Должен заметить, что перевод мой не совсем буквален; но это потому, что для надлежащей передачи и пояснения сжатых выражений подлинника, русский язык требует гораздо большего количества слов.
Следующее стихотворение принадлежит знаменитой поэтессе Ононо-Комач, фрейлине киотского двора, о которой я уже упоминал однажды […]. Вот оно:

Хана но иро ва
Уцурии ни кери на
Итазура ни
Вагами йо ни хуру
Нагаме сеси мани!


"Если уж и цветы изменяются в продолжении своего цветения, то что же удивляться на себя и мне, любующейся ими!"
Следует заметить, что японские стихотворцы в своих произведениях чаще всего говорят о цветах, луне и снеге. Имя Ононо-Комач и до сих пор служит синонимом женской красоты и даровитости. Не смотря однако на свою необыкновенную красоту, она всю жизнь осталась девственницей. Существует легенда, будто один молодой повеса, даймио, влюбившийся в нее до безумия, долго добивался ее взаимности. Не веря его любви и считая ее в данном случае, не более как настойчивым побуждением фатовского тщеславия, Ононо-Комач сказала ему наконец, что согласна отдать свое сердце, если только он докажет постоянство и серьезность своего чувства на каком-нибудь испытании, которое представило бы значительные неудобства и затруднения для молодого человека, изнеженного воспитанием и образом жизни. В надежде, что не выдержав заданного искуса, даймио оставит свои домогательства, она назначила ему являться под ее окно в продолжение ста ночей сряду, оставаясь каждый раз на этом посту до рассвета. Даймио принял ее вызов, но так как время клонилось к зиме, то суровая красавица была уверена, что он не выдержит и одной ночи. Случилось однако же иначе. Девяносто восемь ночей отстоял молодой человек неотступно на указанном ему месте, и Ононо-Комач начала наконец убеждаться, что он действительно ее любит. На девяносто девятую ночь установился сильный мороз, сопровождавшийся жестокою вьюгой. Тем не менее, влюбленный даймио явился в урочное время на свой пост и в течение нескольких часов стоически переносил непогоду. Девушка наконец над ним сжалилась и чувствуя, что собственное ее сердце уже побеждено любовью, решилась прекратить в эту же ночь суровое испытание. Было за полночь, когда она отодвинула ставню своего окна и нежно позвала к себе будущего мужа. Тот не отвечал ни слова. Она повторила свой призыв, говоря, что довольно уже терпеть и ждать, что теперь она верит его любви и сама его любит и зовет согреться в своих объятиях. Опять никакого ответа,— верный своему слову даймио сидит неподвижно, подперев голову руками. Думая, что он заснул, она поспешно зажгла фонарь и вышла к нему на двор, чтобы разбудить и обрадовать его счастливым концом испытания. Она зовет его, она дотрагивается до его плеча, толкает его,— даймио падает навзничь. Девушка подносит фонарь к его лицу и с ужасом убеждается, что перед нею труп. Бедняга замерз от сильной стужи. Это так подействовало на Ононо-Комач, что она решилась никому не принадлежать более в своей жизни, а вскоре за тем целый ряд интриг и клевет заставил ее удалиться навсегда из придворной сферы.
Вот три образчика народных песен:

Иро ке наи тоте
Куни сену моно йо,
Мияре бара ни мо
Ханара саку
.
"Не унывай, что не встречаешь пока сочувствия в любимом человеке; взгляни, на стебле, полном шипов, все же расцветают розы".

Кои сезуба Тама но саказуки
Сокото Наку
Моно но аварева
Йомо сираджи.

"Не будь любви, не видели бы мы дна взаимной наши, полной сладкой отравы".

Оки но тайсен
Икари де томеро,
Томете томарану
Кои но мичи.

"И среди буйных волн можно остановить корабль, бросив якорь;— нет средств остановить течение страстной любви".

* * *
После легкого завтрака в нашей гостинице "Мару-Яма", мы поспешили на железную дорогу, чтобы отправиться в город Оцу, расположенный внутри страны, в самом сердце Ниппона, на берегу классического японского озера Бивы, которое неоднократно было воспеваемо и лирическими, и эпическими поэтами, как за красоту своего местоположения, так и потому, что берега и окрестности его полны великих исторических воспоминаний.
От Киото до Оцу около восьми английских миль, и на этом небольшом расстоянии железнодорожный поезд делает пять промежуточных остановок. Первая станция — Инари, в киотском предместьи того же имени, где находится храм, посвященный гению-покровителю рисоводства, о котором упомянуто выше. Вторая станция — Амасина, большое местечко, лежащее почти на перевале той горной цепи, что отделяет киотскую долину от котловины озера Бивы. На пути между Ямасиной и третьей станцией Отоми, влево от дороги, среди чрезвычайно живописной местности, приютилась под горою прелестная деревенька Обра. Весь склон горы над нею, сверху до низу, как бы покрыт всплошную одним ковром розового цвета.— Это все кусты дикой азалии, которая в настоящее время цветет, и цветов на ней такое множество, что кроме их на всем скате положительно ничего не видно,— ни сучьев, ни зелени. Подобной прелести я нигде еще не встречал в своей жизни. Отходя от Отоми, поезд сейчас же вступает в длинный туннель, по которому мчится ровно три минуты, и затем, мгновенно вылетая из полного мрака на яркий свет чудесного солнечного дня, вы сразу поражены внезапно раскрывшимся широким и красивым видом на озеро Бива, окаймленное со всех сторон холмами, из коих дальнейшие по ту сторону водного бассейна, почти сливаясь со светло-голубым горизонтом, являют собою силуэты отдельно стоящих конусов, точно бы маленькие Фузи-ямы. Тут следуют еще две промежуточные станции, — Баба и Исиба. По созвучию первого имени с русским словом, я пожелал узнать, что значит по-японски «баба»?— Оказалось, то же, что и по-русски: «баба» значит «старуха»…
[И далее уже встречавшиеся выше фантазии Крестовского и его кумира Эме Эмбера про родство японского языка с тюркскими и европейскими…]
Городок Исиба находится совсем в стороне, вправо от пряного нашего пути, и, чтобы зайти туда, поезд передвигается на другой путь и следует до станции Исиба задним ходом. Городок этот расположен близ верховья вытекающей из озера реки Йоды, которая однако здесь называется еще Сета-гавой, а затем, вступая в пределы округа Уджи, принимает название Уджи-гавы, и лишь по выходе из сего округа получает свое главное имя Йода-гавы, что значит Ленивая река. Городок замечателен не сам по себе, а тем, что близь него, на горе Иси (Исияма — Каменная или Гранитная гора) находится храм того же имени, посвященный богине Кваннон, построение которого относится к глубокой древности. У подножия горы пролетает Токаидо, знаменитая государственная дорога, которая переходит через реку Сета по длинному мосту, или, вернее сказать, по двум его половинам, так как, в самой середине, мост разделяется на две части маленьким островком Иси-сима, лежащим почти в самом истоке Сета-гавы. Этот мост, называемый "Длиннымu (Нагахащи или Нага-баси), составляет одну из достопримечательностей озера Бивы.
От Исиба до Оцу, предельной нашей станции, считается пять миль. Поезд все время идет в виду озера, мимо цепи домиков полусельскаго, полугородского характера, которые иногда то скучатся вместе, в тесную группу, то раздадутся в стороны, открывая между собою правильные квадраты и параллелограммы чайных плантаций. Уход за кустиками чайного деревца в здешних местах тщателен, можно сказать, до скрупулезности; грядки вытянуты в струнку, заботливо разделаны, уравнены, выполоты, в меру орошены, и каждый кустик непременно подстрижен в форме грибка, либо шарика. Местные чайные плантации считаются лучшими в Японии […] В настоящее время отпуск чая из Японии простирается ежегодно на сумму более 400,000 иен (слишком 22,000,000 франков) и главная масса его вывозится в Америку, где он особенно пришелся по вкусу потребителям.
[…] Город Оцу не велик, но он широко и привольно раскинулся со своими предместьями, садами и чайными плантациями, частию по склону горы Гией-сан, частию по прибрежной низменности. По переписи 1873 года, в нем считается без малого 18,000 жителей. Панорамой ему с северной и западной стороны служат горы, отошедшие несколько вдаль и спускающиеся в котловину пологими скатами, которые мало-помалу переходят в низменную плоскость, образуя собою берега, далеко вдающиеся в озеро несколькими узкими и длинными мысами. С юга же и востока облегают город невысокие холмы, покрытые зарослями лавра, бамбука и клена, а за ними выглядывают вершины обнаженного хребта Сигаракидан, среди которого находится самая высокая из гор, окружающих Биву,— вулкан Ибуки-яма (1,250 метров высоты), название которого значит "гора, извергающая желчь". Удивленный несколько таким необыкновенным названием, я попросил нашего переводчика объяснить, что оно собственно значит и почему именно «желчь»? Оказалось, что Ибуки-яма — это, в некотором роде, японский Ад, гнездилище всякого зла, мерзости и нечисти. В древности вся Япония была-де убеждена, что в кратере Ибуки-ямы находится спуск в подземное царство огня и мрака, населенное демонами и "ползающимиu презренными и злыми духами. Говорят, что далее, вдоль восточного берега Бивы, хребет Сигаракидан подходит к самому озеру и спускается в его воды отвесными скалистыми мысами, из коих одни венчаются суровыми пиками, другие же образуют своды естественных арок, но разглядеть все эти особенности сквозь серебристо-голубоватую воздушную дымку не представляется никакой возможности, даже и с помощью бинокля.

2.jpg.9afbb52eb79692d68e3e6a3b0fbd4153.j
В прежние времена по озеру плавало множество каботажных судов, которые украшали его гладь своими белыми как чайки парусами; но с проникновением так называемых "лучей европейской цивилизации", какие-то местные предприниматели составили компанию на акциях, обзавелись тремя пароходишками и прибрали в свои руки весь каботаж самого большего озера Японии; с тех пор все прежние суда исчезли с его поверхности, и теперь даже рыбачьих челноков на ней почти незаметно. Озеро, покоящееся, как зеркало, под лучами солнца в широко раздвинутых берегах, просто поражает своею пустынностью, столь непривычною для глаза в Японии.
На северном берегу Бивы, начиная с окрестностей Гобессио и далее, жители занимаются преимущественно разведением шелковичных червей и выделкой лаковых вещиц, сбываемых за границу через Осаку и Хиого. Весь, вывоз шелка (в виде коконов, сырца и, частию, тканей) из Японии в Европу и Америку простирается в настоящее время без малого до миллиона килограммов и из этого количества четвертая часть, как говорят, приходится на долю окрестностей Бивы. […] Самый город Оцу, кроме чайных и шелковичных плантаций, составил себе известность еще и специальною выделкой так называемых сарабанов (особые японские счеты, вроде наших), которые если и не имеют сбыта за границу, зато пользуются широким распространением по всей Японии.

3.jpg.b0cdb06b458da49a2df307149c9afcef.j
На взгорьях Гией-сана, подле нескольких синтоских миа, раскинулся среди роскошнейшего древнего сада обширный монастырь Миидера, принадлежащий монахам буддийского братства Тендэ. Но чтобы добраться туда, надо с немалым трудом преодолеть несколько крутых каменных лестниц. Еще недавно это был один из самых богатых монастырей Японии, получавший около 22,000 иен (более 120,000 франков) годового дохода; но говорят, что правительство наложило руку на львиную долю оброчных статей Миидера, посредством выкупа оных, а равно и на большую часть монастырских зданий, приспособив последние под разные нужды своей администрации и сократив ради этого до трех сот человек число монашествующей братии. Возникновение Миидера бонзы относят к IX столетию нашей эры, основывая это показание на свидетельствах не только своей монастырской хроники, но и государственной летописи. В прежнее время там жило до трёх тысяч монахов, главное назначение коих состояло в том, чтобы денно и нощно читать молитвы в главном монастырском храме Кимон, бить в большой барабан и звонить в большой колокол, и все это ради отогнания от Киото, расположенного за горою Гиейсан, дурных веяний злых духов с вулкана Ибуки-ямы. В числе монастырских достопримечательностей они первым же делом и показывают этот огромный колокол, висящий на особо построенной для него высокой колокольне. Надписи, отлитые на нем, свидетельствуют, что он существует уже около шестнадцати столетий, Затем, рассказывают бонзы о том, как их предшественники монахи в XYI веке вели в этом самом монастыре упорнейшую войну с известным покровителем св. Франциска Ксавье, диктатором империи Ода-Нобунагой.
Распростившись с бонзами, мы отправились в дженерикшах вдоль берегов озера, к знаменитой исторической сосне Карасаки.
Легенда повествует, что озеро Бива образовалось в 285 году нашей эры, в течение всего одной ночи и притом в один и тот же час, как выросла из земли гора Фузи (знаменитый вулкан Фузи-яма). Оно лежит в обширной котловине. Кряж невысоких гор, отделяющийся на севере от цепи Сиро-яма, облегает озеро двумя ветвями, в южном и юго-западном направлении, а с востока, как уже сказано, котловина обрамляется цепью Сигаракидана, и таким образом вокруг Бивы как бы смыкается кольцо гор и возвышенностей, из коих самые дальние, на северо-востоке, имеют очертания отдельно стоящих конусов.
Озеро носит название Бива по сходству его очертаний на плане с четырехструнною японскою гитарой, имеющей форму разрезанной пополам груши. Протяжение его в ширину около сорока восьми, а в длину свыше ста миль. Берега, сравнительно с другими местностями южного Ниппона, населены не густо, хотя, по свидетельству японских источников, они и усеяны "восемнадцатью сотнями деревень"; но это количество населенных мест, вероятно, надо относить не к самым берегам, а разве ко всему кену Сига, где, по переписи 1873 года, считается 738,211 жителей, и частию к другим округам, прилегающим к Биве с севера и востока. Поверхность озера лежит на сто метров ниже уровня моря, а наибольшая глубина его доходит местами до 85 метров. Озеро, между прочим, замечательно и тем, что ныне это, кажется, единственное место в мире, где еще водятся саламандры — большие и довольно безобразные тупорылые ящерицы со склизкою кожей.

4.jpg.649516aa62b0fa68ff59ea6b9bc08c00.j
По дороге к Карасаки, идущей почти все время вдоль Бивы, внимание наше привлекли к себе кучи намытой с озера дресвы, равно как и кучи озерных раковин, вроде мидий, только вчетверо больше. В каждую из куч того и другого рода непременно была воткнута палочка с билетиком, где обозначено имя владельца кучи. Оказалось, что оба материала идут частию, в переработанном виде, на удобрение полей, а частию на образование самой почвы во вновь создаваемых земельных участках. Последнее обстоятельство меня заинтересовало в особенности и мне объяснили, что местные поселяне с каждым годом отвоевывают себе у озера все новые и новые участки на мелководных прибрежных местах. Для этого они выдвигают в озеро плотно сложенную цепь больших булыжных каменьев, ограждая ею со всех сторон, за исключением сухого берега, участок, намеченный к завоеванию. Камни кладутся, смотря по глубине, грядою в два и три ряда, как в ширину, так и в высоту, и таким образом получается род стенки, к наружной стороне которой постоянно наносит с озера ил, дресву, карчи, раковины, песок и т. п. Все эти озерные отбросы, плотно прибиваясь волнами к стенке, заполняют собою мало по малу все промежутки и скважины между камнями, так что, по прошествии известного времени, огражденный участок озерного дна совершенно изолируется от остального озера: вокруг него образовалось нечто в роде весьма прочной плотины. Тогда начинается самый процесс превращения его в способную к обработке почву. Во-первых, если условия местности позволяют, то проводится к ближайшему оросительному каналу выводная канавка для скорейшего сгона с участка оставшейся на нем воды; если же этого нельзя, то остается ждать удаления ее более медленным процессом естественного выпаривания под солнечными лучами. Ускоряется удаление воды еще и тем, что на отмежеванный участок каждый день сваливают и затем разравнивают на нем кучи дресвы, водорослей и прочих органических и неорганических отбросов, ежесуточно прибиваемых с озера к берегам.— Для этого надо только хозяевам не лениться собирать их,— и вот те-то кучи с билетиками, что мы видели, и служат складами такого материала для осушения и, в то же время, удобрения почвы. Но кроме этого материала, безвозмездно доставляемого самим озером, сюда же валится все, что попадется под руку из домашних и огородных отбросов: стебли бурьяна и других сорных растений, навоз, осенние сухие листья и сучья, зола, угли и сор, рыбьи башки и внутренности, равно как и вся дохлая рыба и моллюски, выбрасываемые озером. Дохлая собака, птица или крыса попадется,— и ту сюда же. Из всего этого, в течении трех-четырех лет, образуется перегной, из которого жгучее солнце, помогая скорейшему разложению, в то же время вытягивает лишнюю влагу. Тогда, чтобы перемешать искусственный слой с лежащею под ним почвенною землею, приступают ко вскапыванью участка мотыгами, что соответствует нашему вспахиванию. Процесс мотыженья должен захватывать как можно более в глубь не только нанос, но и самую почву, и повторяется он от двух до трех раз в лето, после чего почва считается уже достаточно подготовленною для обработки ее под рисовое поле. Нам и показывали на пути подобные поля, из коих ранее отвоеванные для культуры лежат несколько выше последующих широкими, но низенькими уступами, что в данном случае зависит от известной покатости озерного дна и что всегда необходимо в видах наиболее удобного и правильного орошения, когда вода, после достаточного напоения верхнего участка, перегоняется на нижележащий и т. д.
Здесь же заметили мы на некоторых межах высокие бамбуковые шесты с небольшими флагами красного цвета, или красного с белым и т. п. Нам объяснили, что это межевые знаки для передела земли, или для разграничения владений одной сельской общины от другой.
Дорога все время идет по шоссе, которое хотя и узко, так что на нем только-только в состоянии разъехаться две дженерикши, но за то содержится великолепно, и катишься по нем без малейших толчков и колебаний, словно бы по паркету. Время от времени приходится переезжать плоские каменные мостики, переброшенные через оросительные канавы, — и эта часть оказывается тоже в величайшем порядке, какому могла бы позавидовать любая страна Европы. Все канавы заботливо вычищены и обложены камнем и дерном, так что незамученная вода струится по ним с прозрачною чистотою горного потока. Чистота, аккуратность и даже изящество отделки — это, как видно, отличительные качества всякой японской работы, будет ли то драгоценная лаковая вещица, или огородная грядка. На дороге прохожих встречается не много, но на прилегающих полях, и вблизи, и вдали,— повсюду видны группы работающих поселян обоего пола. Вглядываясь в лица всех этих встречных людей, я заметил в них одну наиболее характерную особенность,— это именно, общее их выражение спокойного довольства и веселости. А "ясное спокойствие духа", — это, по выражению народной японской мудрости,— есть идеал земного счастия. Часто ли найдете вы что-либо подобное в Европе!..

5.jpg.69dee62ae83d8f9b4120f4ead5b8ed81.j
Наконец, мы прибыли к цели нашей поездки. На самом берегу озера стоит древняя корявая сосна, широко раскинув во все стороны могучие суковатые ветви. Она покрывает собою площадку шагов около семидесяти в поперечнике, а некоторые ветви ее даже выступают за пределы площадки, простираясь над водою. Чтобы дерево не рухнуло от старости и непогоды, его со всех сторон поддерживает целая система деревянных подпорок, косых, прямых и поперечных, высоких и низких, снабженных скрепами и деревянными подушками, так что одни эти подпорки образуют под деревом, около главного ствола и вдоль всех ветвей, внутри и снаружи, довольно густую чащу лесин и балок. Площадка со стороны озера ограждена высоким гранитным цоколем циклопической кладки, чтобы предохранить почву от подмыва; с сухого же пути она обнесена деревянной оградой, в центре которой поставлено священное тори с двумя фонарями по сторонам, ведущее к маленькой синтоской миа, где встретил нас почтенный кануси (синтоский жрец) с двумя своими коскеисами (прислужниками) и сам пошел показывать нам знаменитую Карасаки, объясняя великое значение этого исторического дерева для всего государства. Оно вверено правительством заботливости и попечениям этого почтенного человека, который обязан со своими помощниками ежедневно осматривать всю Карасаки с полным вниманием, принимая немедленные меры к исправлению малейшей неисправности и к удалению всего, что могло бы так или иначе повредить ее благополучию и долгоденствию. О состоянии дерева и всех переменах в оном, органических и искусственных, кануси периодически доносит местному губернатору.
6.jpg.ba0da01be7d225afba2bf6b7774fbb68.j
Надо заметить, что местность, прилегающая к Биве и ее ближайшей окрестности,— это колыбель японской национальности. Здесь произошло первое зарождение Японии, как государства, и с тех пор вся эта местность полна великих и священных для каждого японца исторических воспоминаний. Предание, относящееся к Карасаки, говорит, что посадил ее собственноручно сам великий Динму (Санно), первый исторический микадо, основатель Японского государства, в день провозглашения себя императором всей страны Восходящего Солнца, в 667 году до Рождества Христова. Стало быть, Карасаки — ровесница самой Японии, как государства, и если считать предание достоверным, то в настоящее время этой современнице Навуходоносора и Тулла Гостилия должно быть 2,548 лет, и старше ее из исторических деревьев остается разве один Мамврийский дуб. Торжественно сажая в землю молоденький росток сосны, Цинму изрек пророчество, что пока стоит и цветет эта сосна, будет стоять и процветать Империя Восьми Великих Островов. Вот почему с тех пор и до сего дня так рачительно оберегают и поддерживают японцы существование этого дерева.
Почтенный кануси предложил нам на память сосновую шишку от этой самой Карасаки, а также ее портрет, отпечатанный на тонком листе японской бумаги, и листок с одним старинным стихотворением, где воспеваются, или, вернее сказать, перечисляются все восемь достопримечательностей озера и прилегающей к нему страны Ооми. […] Привожу это стихотворение в подлиннике и в переводе:

Наниши Ооми но
Хаккей ва:
Цуки каге кийёки
Иси-яма я.
Касу мизо комеши
Миидера но
Ири-ае цугуру
Кане но кое.
Ватару хуна бито
Махо хиките
Ябасе ни каеру
Момо чи буне.
Нами но Авазу но
Еумо харете
Хая иухи сасу
Ура-ура но
Кешики мицуцу
Ватару ни ва
Сета но Нагахаши
Нага ка разу.
Хира но такане ва
Шира юки ни.
Мада хада самуки
Ура кадзе ни,
Оцуру Кататано
Кари га не я,
Кае мо харукани
Саийо хкете
Саби шиса масару
Карасаки но
Мацу косо аме но
Ото су наре.

7.jpg.5bc18f49374f8bb3e2fc786b4c89054f.j
"Вот перечень восьми достопримечательностей в Ооми:
"Чистый свет луны на горе Иси.
"Среди вечернего тумана гудящий звон колокола во храме Миидера возвещает о наступлении сумерок.
"Тогда, плывя по озеру, в глазах у тебя множество лодок, возвращающихся под всеми парусами к пристани Ябасе.
"Уже созерцая ясное небо на стороне Авазу и любуясь отражением лучей заката на берегах озера, "Длинный мост" в Сета кажется не длинным.
"На вершине горы Хира еще белеют остатки снегов,— оттого и береговой ветер ощутительно прохладен.
"Вот, длинная вереница диких гусей спешит на ночлег к колокольне Катата, откуда издаваемые ими крики сливаются в полночь с шумом дождя под исполинскою сосною Карасаки".
В этих стихах не трудно заметить тонкое чувство изящного понимания природы и умения схватывать ее наиболее красивые стороны и характерные моменты. В общем они производят впечатление очень хорошо написанной местной картинки.
В этот день, с первым отходящим поездом, мы возвратились в Кообе, не заезжая более ни в Киото, ни в Осаку. Надо было спешить к ожидавшей нас на Кообийском рейде "Европе".»


И на этом книга Всеволода Крестовского кончается.

Via

Snow

Давно мы не писали о японских богах. А раз уж предстоит год Свиньи, то и божество будет соответствующее.
Мариси-тэн 摩利支天, санскр. Маричи, почитают и в мужском, и в женском облике. В основном об этом божестве говорится в книгах «тайного учения», например, в «Сутре заклятий бога-бодхисаттвы Мариси» 摩利支天菩薩陀羅尼經, «Мариситэн босацу дарани-кё:». Обряды, обращённые к Маричи, известны и в Китае, и в Тибете.

Мариси на гравюре Утагавы Кунисады Второго из серии «Восемь образов Будды в новом вкусе» 釈迦八相記今様写絵, «Сяка хассо:ки имаё сяэ»:
2.jpg.7200e404444fa866354a9278bed58be5.j

Это божество на все руки: спутник солнечного будды Дайнити (Вайрочаны), луч утренней зари, повелитель созвездий (иногда его отождествляют с Большой или Малой Медведицами), податель всяческой удачи. Но при этом – ослепляющий свет, повелитель наваждений, покровитель всех, кто скрывается, будь то охотники и воины в засаде, шпионы и им подобные. И он же – защитник от наваждения, опьянения, морока страстей. Изображается Мариси по-разному: с одним лицом, с тремя и больше, часто в образах разных других богов и богинь, что и подобает божеству маскировки. Но неизменно Мариси сопутствует свинья или кабан: могучий, стремительный и часто воинственный. Порой Мариси едет на колеснице, запряжённой семью кабанами, или они всемером идут плотной стаей и несут на спинах его лотосовый помост. А часто божество просто стоит или восседает на спине кабана.
3.jpg.edd7918529b6ec23697a48c70d30d7b8.j

4.jpg.caab0cb0e4a0334125627af3c9516d82.j5.jpg.5c76bd9d8bf3912bd5df00f59d1b1272.j
В руках у Мариси бывают всевозможные боевые снасти, среди них почти обязательно – лук, как и пристало лучистому божеству.
В сборнике «Манга» Хокусая Мариси вот такой: при нём лук, меч, копьё и боевой веер.
6.thumb.jpg.52bdf25ca385ae30210e16b0e453

По преданиям, почитать Мариси начал уже царевич Сё:току на рубеже VI–VII веков; в Токио в храме Токудайдзи徳大寺 хранится образ этого божества, якобы изготовленный самим царевичем.
7.jpg.892156ef65e8eda0833154ac9a440f23.j

Современный оберег из храма Токудайдзи

Из знаменитых почитателей Мариси чаще всего упоминают первого сёгуна Минамото-но Ёритомо (XII в.). Он будто бы всегда носил с собой оберег Мариси, потому и уцелел во множестве битв и покушений. Вслед за ним Мариси как воинского бога чтили многие воины и чиновники первого сёгуната в Камакуре. Знаменитый зал Мариси есть в храме Кэнниндзи 建仁寺 в Киото; храм основан как раз в камакурские времена, хотя сам зал более поздний. В XIV веке образ Мариси будто бы носил на шлеме Кусуноки Масасигэ, образцовый воин на все времена. Создавая новый сёгунат в конце XVI – начале XVII вв., Токугава Иэясу перенял от Ёритомо и обычай искать защиты у Мариси. От токугавских времён сохранилось множество изображений божества с кабаном: и свитки работы лучших живописцев, и изваяния. В храме Сэнгакудзи 泉岳寺 в Токио, где похоронены «сорок семь преданных вассалов», место их почитания охраняет Мариси.
При Токугава в большом ходу были каменные стелы с разными буддами и богами, их воздвигали многочисленные тогдашние паломничьи братства и прочие сообщества почитателей разных святынь. Вот каким Мариси выглядит на таких стелах:
8.jpg.9c3df8fc1241c1b8d9be8f31ba02f061.j
Круг обязанностей божества тогда стал ещё шире. Во-первых, Мариси почитали все, кто так или иначе, по праву или без, старался доказать себе и окружающим свою принадлежность к воинскому сословию. Во-вторых, к Мариси с молитвами обращались искатели торговой удачи: в этом качестве богиня со свиньёй появляется реже, чем Дайкоку-тэн с мышами или Эбису с рыбой, и всё же довольно часто. И в-третьих, Мариси стал наставником фокусников, бродячих лицедеев, а потом и одним из покровителей театра вообще, включая и актеров, и зрителей.

9.jpg.2c7b334ca8cc58128aeaca20561affdd.j

Свиток по образцу уже известной нам работы Хокусая

Нэцкэ со свиньями, помимо календарного значения, тоже зачастую подразумевают Мариси и её зверя:
10.jpg.8be5d9f4b99c7dbeeac4abd7c083cf38.

11.thumb.jpg.774d3c0f5e1391b4f1427972474

Из «Манга» Хокусая Мариси с кабаном попали на фронтиспис книги Ф.Ф. фон Зибольда «Nippon Archiv zur Beschreibung von Japan» 1831 г.
12.thumb.jpg.d6e7451c6bd2ed4808e2cadd07f
Здесь в европейском вкусе воспроизведены ходовые персонажи «самурайской» Японии. Зибольд предполагал, что Мариси как-то связан с римским Марсом.

В новейшие времена почитание Мариси воспринимается как часть токугавско-самурайского образа жизни, но во многих храмах обряды этому божеству справляют и сейчас. Отличить эти храмы легко: вместо льва и пса их ворота охраняют каменные кабаны.
13.jpg.cd157aaa5f1888e33f5e786adf16fcdf.

И фонтанчик для омовения соответствующий:
14.jpg.c47eea5291ec3466405131c5b937b52a.

И обереги-свинки во вполне нынешнем кавайном духе:
15.jpg.b805b7472b2f29081f06f874f9f6976b.

А вот наш старый рассказ про Вакэ-но Киёмаро:, 83 ребёнка и 300 свиней.

Via

Snow

Всех, кто здесь бывает — с Новым годом!
1.jpg.d6ee5cf5cabe5a9584356b64addebd2c.j

2.jpg.11766babd26bd12d4e03401e9f8f7221.j

3.jpg.c1ef21d369c6e2ec193be3e29d4a6f22.j

В основном это будут снежные Дарумы, благо их лепить проще всего:
4.jpg.03795d417c5cc17d07fb6ba7831f492d.j

5.jpg.cba5c12bf986000cb9f4b50b192a54bd.j

6.jpg.88afac0918762974e75660764ea0b9f9.j

7.jpg.5ff7e491c13c2e4a6d23f9627c27c88a.j

8.jpg.f595e1c33345a43e7d0dc9068459ab70.j

9.jpg.1eb0d854555f4c0c11418ee60d906ffe.j

10.jpg.f85e65ef0288dc2671559acb08a6bb74.

11.jpg.860c7001082540c277f3aace38617b09.

12.jpg.9f12f9bd311fd84032b757bb75c8dc0e.

13.jpg.af22fd37cbc49a167957561876071465.

Но не только: есть и пёсики, как у Харунобу:
14.jpg.6759ac3a16f8682b19bc1a63e70e9fd0.

15.jpg.e5a4f36aa1592be26594de47b0a8671f.

И котики (конечно, Куниёси):
16.jpg.f775abbf4cdd733fe39d17a0f9e38d56.

И зайки:
17.jpg.0159e891376350a1dc5515baab52a033.

18.jpg.f09901eba539c7b97a4a178f42c5d672.

И даже лягушки!
19.jpg.8bda28898d134bbbb25cdc558a0e41b7.

Всем хорошего года — и давайте жить дружно, как завещал тот же Куниёси!
20.jpg.804980400f3a0b71c2da525985c31a72.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.6e747c2c713d90497328b2501f5ad180.j
«У подошвы лесистых холмов Араси-ямы протекает в красивых берегах Кацура-гава, про которую один из старых местных поэтов говорит что "здесь всегда можно наслаждаться прелестью природы. Так, весной вся гора Араси покрывается вишневым цветом, а когда нежные лепестки вишни начинают опадать, покрывается ими вся река, превращаясь в одно цветочное течение. И летом славно прокатиться в лодке по реке, то и дело забираясь под сень плакучих ив, когда освежающий горный ветерок качает их длинные висячие ветви. Недурно и в ночь ранней осени, плывя по реке, среди глубокой тишины всей природы, любоваться полною луной на безоблачном небе. И даже в зимнюю пору залюбуешься посеребрившеюся от снега Араси-ямой".
На одном из ее склонов находится синтоский храм Мацуноо, в честь бога винокурения. Словно для того чтобы быть поближе к покровительству этого бога, по соседству с храмом, несколько выше в гору, расположился за бамбуковою рощей большой винокуренный завод, снабжающий своим саки все Киото.

2.jpg.b0ce83d0bf7b9c47a3ce1f4197499f69.j
Мацуноо — это японский Вакх, которому приписывается изобретение саки. Народная легенда помещает его вместе с супругой и восемью сыновьями где-то на берегу Тихого Океана и удостоверяет что как сам он, так и вся его семья не носят другой одежды кроме набедренных повязок, сплетенных из свежих дубовых листьев, и. что вся эта семья отличается длинными рыжими волосами. Это указание на цвет волос особенно замечательно, потому что во всей Японии, между коренными ее жителями решительно нет рыжеволосых; естественный цвет их волос исключительно черный,— стало быть можно думать что рыжеволосость Мацуноо как бы указывает на его пришлое извне, не-японское происхождение. Откуда же он в таком случае? Далее, та же легенда говорит что в час когда последние лучи солнца окрашивают красноватым отблеском волны Океана, семейство Мацуноо выходит на базальтовые обломки у песчаного берега и, потрясая черпаками и ковшами, начинает свою божественную пляску вокруг огромного чана наполненного саки. Богу винокурения посвящается последний день года, когда винокуры устраивают в честь его особую вакхическую процессию. […] Винокуры, подмастерья и работники, получив расчет перед Новым Годом, отправляются всею гурьбой за город, на берег реки, запастись для взаимного угощения морскими раками, горячими пирогами и свежим саки. Празднество происходит под открытым небом и начинается с жертвоприношения: все участники доверху наполняют свои чашки саки и выливают их в реку; затем наливают большой братский кубок, который обходит по очереди всех пирующих, и принимаются за еду. После закуски начинаются у них различные игры, главная цель которых выказать силу и ловкость состязующихся. Присутствующие держат пари за обе стороны. Игры состоят из бега, борьбы и т. п. Играющие, например, схватываются за руки и начинают гнуть друг друга в противоположные стороны, или тянут веревку повернувшись один к другому спиной, или же поднимают с земли веер стоя на одной правой ноге, а левую загнув назад. Наконец, утомленные, они ложатся под деревьями, и победители с наслаждением упираются ногами в спины побежденных, а остальная компания пускается в бешеный пляс. Затем все, молодые и старые, толпою возвращаются в город, но прежде этого победитель на играх признанный первым провозглашается "князем". Впереди процессии идет герольд в головном уборе из ивовых ветвей и, потрясая черпальным ковшом, возглашает глухим голосом: "станиеро!" то есть "на колени!" — крик, который всегда, бывало, раздавался при парадных выходах даймио. Знаменосец, вместо флага, несет на бамбучине огромный пук перьев, каким обыкновенно сметают пыль с потолков и, наконец, сам "князь" является в виде Силена, ведомый под руки двумя дюжинами парней. Вся его свита, а равно и сам он, полуобнажены, причем винокуры, желающие щегольнуть своею грацией или силой и красотой форм, играют веером под такт разных танцевальных "па", какими они разнообразят торжественное шествие кортежа; другие приплясывают под звуки пустых боченков, ловко вертя их на перекинутых через плечо бамбуковых палках. Не напоминает ли все это отчасти олимпийские игры и вакханалии древней Эллады?.. Эллада и Ниппон, казалось бы, что тут общего? И однако же, это жертвоприношение, эти игры и процессии, этот рыжеволосый Вакх-Мацуноо с набедренною повязкой из дубовых листьев и пляска вокруг винного чана — откуда и какими судьбами могло быть все это занесено на острова крайнего Востока, когда древняя Япония не имела ни малейшего понятия о древней Элладе? Такой вопрос мог бы поставить решительно в тупик, если бы позднейшие исследования, которыми мы обязаны одной из наших соотечественниц [Блаватской], не удостоверяли положительнейшим образом что первоначальная родина эллинских богов и, между прочим, самого Вакха, есть Индия. Как видно, это все тот же путь что и путь распространения древнего меандра, одна ветвь которого пошла на крайний Восток, другая на крайний Запад.
В северо-западном конце города находится большой синтоиский храм Китано-Тенджин, построенный в честь Сугавара-но-Мичизане, патрона школ и учащихся, но мы туда не заезжали, а поспешили к Кин-какуджи, расположенной в том же конце, но уже за городом, среди густого и великолепного парка, к которому от самого города ведет шоссе окаймленное прекрасною аллеей и ручьями. Кин-какуджи значит "Золотая Палата”. Это была дача Иосимицу, третьего сёгуна династии Асикага (1368—1394). Здание представляет собою трехэтажный павильон, в том же роде как наша гостиница "Мару-Яма", опоясанный наружными галлерейками и увенчанный на макушке золочено-бронзовою птицей Фоо, с пышно-поднятым хвостом и распущенными крыльями. Павильон стоит на прелестном озерке, имеет под собою, вместо фундамента, торчащие из воды дикие камни и массивные гранитные брусья. Отражение его в тихой глади вод, как в зеркале, производит очень красивый эффект. В окружающем его парке фантазия японских садоводов достигает полного разгула. Мы видим здесь не только деревья-карлики рядом с великанами, деревья-шары, ромбы, конусы и тумбы, деревца в виде журавлей и пагод, но находим даже целую джонку с мачтой, реями и снастями, устроенную из живых, цветущих ветвей одной и той же сосны. Но не эта виртуозная сторона садовничьего искусства привлекает к себе главное внимание посетителя, а общая картинность и несколько элегическая поэтичность всего этого укромного местечка. Тут прелесть как хорошо, и лучшей дачи невозможно бы и придумать.

3.jpg.7112fc4b14a03b04a7b6e6f9426f851f.j
Как бы в pendant к ней, на восточной окраине города, между холмами Хигаси-ямы, находится подобный же, но только двухэтажный павильон, тоже с птицей Фоо на макушке, известный под именем Гин-какуджи, то есть “Серебряной Палаты”. Он тоже выходит на красивое озерко, обставленное мшистыми глыбами дикого камня, и тоже окружен роскошным парком. Гин-какуджи был построен Йосимасом, восьмым сёгуном династии Асикага (1449—1472). Это был большой любитель изящных искусств, и когда, наконец, ему надоели и окружавшая его роскошь, и суета сует его блестящего двора, и самое управление государственными делами, он передал последние своим министрам и совету из нескольких высших даймио, а сам удалился в этот укромный уголок и стал вести полуотшельническую жизнь, наслаждаясь природой и чтением своих любимых поэтов. С этого времени династия Асикага стала клониться к падению. Пользуясь таким настроением Йосимаса, удельные князья один за другим стали провозглашать себя независимыми властителями, и один из честолюбцев покусился было даже на жизнь безобиднейшего из сёгунов.
В северной стороне, за Камо-гавой, находится синтоская миа Ками-Камо, то есть Верхний Камо, названный так в отличие от Нижнего (Сима) Камо, расположенного среди рощ и фруктовых садов в северо-восточной части города, на стрелке образуемой слиянием двух рукавов Камо-гавы. Миа Ками-Камо стоит на вершине холма того же имени (Камо-яма), и в ней незримо обитает особый ками, божественный дух Камо, которому завещана от самой родоначальницы царствующей династии, пресветлейший и лучезарнейшей богини Тенсё (солнце), особая миссия — непрестанно, из века в век, и днем и ночью бдеть над микадо, охраняя его драгоценную судьбу. Гора Камо, кроме того, знаменита еще и в летописях японской литературы. Возвышаясь над "Потоком Стрекоз" (северо-восточный приток Камо-гавы), она служила некогда дачей поэту Цжо-меи, который написал здесь свою "книгу хвалений" или од, между коими есть навеянные этим потоком и этою горой и им посвященные. Ижо-меи считается одним из лучших и возвышеннейших древних поэтов.
* * *

Весь вечер мы посветили театрам, которые и здесь, по примеру Осаки, сосредоточены все в одной улице, называемой Театральною. Она освещается громадными фонарями разнообразных форм и цветов, подвешенными к перекинутым через улицу жердям. Театральные вывески, объявления и картины в том же роде как в Токио, а, пожалуй, как и у нас на масленичных балаганах. Обязанности театральной прислуги исполняют исключительно женщины, — они тут и кассирши, и контролерши билетов, и капельдинерши, и буфетчицы, и разносчицы чая и угощений, — это специальная особенность только киотских театров. Прежде всего мы посетили театр пантомим, где весь ход действия декламируется по книжке особым чтецом, помещающимся вверху, на хорах, а актеры только рот разевают да руками размахивают, изображая соответственные чтению движения и жесты. Затем перешли мы по соседству в театр фокусников и видели очень интересное представление с вертящимися волчками и летающими бабочками. Японские фокусники обладают искусством пускать волчки таким образом, что сила их необычайно быстрого вращательного движения не прекращается очень долго, и в течение этого времени с ними проделываются разные замысловатые штуки. Так, один фокусник вертикально устанавливает у себя на носу небольшую палочку и кладет на нее другую горизонтально, удерживая их в равновесии; затем он подводит под вертящиеся волчки две карточки, на которых и переносит их на концы горизонтальной палочки, где они продолжают вертеться как ни в чем не бывало. Но это еще не так мудрено, а вот заставить волчок восходить вверх по наклонно протянутому шнуру или по лезвию подставленной ему сабли и затем пустить его вертеться, не утопая на поверхности воды в налитом доверху стакане, — это, признаюсь, такой фокус, объяснить который я не берусь, хотя все мы видели его своими глазами. При этом вода в пустой и самый обыкновенный стеклянный стакан наливалась при нас же, и никакого обмана тут не было. Мы видели, как вертящийся волчок с помощью все той же подводимой под него карты был переносим на ней на края стакана, как после этого карта осторожно вынималась из-под волчка, и он продолжал на воде свое безостановочное движение. Не менее любопытен опыт глотания сабель. Жонглер берет отточенную как бритва японскую саблю, предоставив предварительно всем желающим убедиться самолично как в ее остроте, так и в том, что в ней не заключается ничего особенного; затем он запрокидывает голову и вонзает в себя через рот клинок до половины, вводя его в область пищевода. Каким образом ухитряется он при этом не поранить себе внутренности, я уже не понимаю. Но самый изящный из фокусов, это игра с бабочками. Фокусник на глазах у публики вырезывает ножницами из вдвое сложенной бумажки двух бабочек-махаонов, сгибает несколько их крылышки и кладет обеих на свой распущенный веер, затем, подбросив их на воздух, он начинает слегка помахивать веером мелкими и частыми майками, и бабочки вдруг становятся как бы живыми. Это доходит до полной иллюзии... Они вьются и трепещутся в воздухе, игриво преследуют и перегоняют одна другую как два влюбленные мотылька, соединяются вместе и вновь разлетаются, то взовьются высоко вверх, то спустятся на веер, садятся на плечо, на подставленную ладонь жонглера и сползают, как бы отдыхая, по его указательному пальцу, то снова вспорхнут и перелетят на горшок с живыми розами, реют над ними, присаживаются на лепестки и, наконец, виясь и кружась, совсем улетают со сцены. Это необыкновенно грациозный и красивый фокус, который вполне вознаградил нас за неприятное впечатление, оставленное зрелищем глотания сабли. От фокусников провели нас в комический театр бытовых сцен и комедий, где мы нашли игру вполне реальную, естественную и веселую; музыка играла только в антрактах или в тех местах, где действо происходит без речей, но реплики актеров не сопровождались ею. За ложу мы заплатили 47 центов, а в других театрах брали с нас только за вход по одному центу с человека. Это уже просто баснословная дешевизна, и потому не мудрено, что здешние театры вечно битком набиты, и представления продолжаются в них чуть не целые сутки. Вообще театры, рестораны, все увеселительные места остаются здесь открытыми всю ночь, до рассвета.»

4.jpg.c725a0b1466009f3fac8a159b04e65cd.j

23-го мая.
Сегодня поднялись мы рано, потому что нам предстояло еще осмотреть дворец микадо, постоянную выставку (она же и базар) предметов местной промышленности, некоторые из наиболее известных магазинов шелковых и парчовых материй и, наконец, совершить поездку по железной дороге в глубь страны, к знаменитому озеру Бива.
Кинри-госе — так называется дворец микадо — находится в северо-восточной части города и занимает весьма значительное пространство. Кинри значит "недоступное место", в некотором роде святая святых, и таковым оно остается и до сих пор не только для европейцев (не запасшихся особым разрешением), но и для японцев, не принадлежащих к числу высшего чиновничества и дворянства. Кинри-госе со своей внешней, соприкасающейся с городом стороны, не представляет ничего особенного. Это просто огромный параллелограмм, простирающийся в длину на 440 и в ширину на 200 саженей, обнесенный оградой, состоящей из тесанного каменного цоколя, на котором возведен несколько покатый деревянный забор, покрытый на всем своем протяжении узенькой двускатной кровелькой из аспидно-серой трубчатой черепицы. За первой или внешней оградой открывается, отступя в глубь двора, вторая, а за второю третья, и все они совершенно одинакового устройства.

5.jpg.82e153d39669904d4af0dbecf97e6a76.j
В первой из них проделаны семь открытых проездов и семь ворот, из коих шесть покрыты навесами, а седьмые — обыкновенное тори; итого четырнадцать входов. Вторая ограда носит название "ограда девяти ворот", а третья — "ограда шести ворот". В первой находятся жилища низших придворных чинов и дворцовых служителей; во второй — жилища кунгайев или высших чинов придворной аристократии, ютящиеся под сенью громадных плакучих ив и похожие на яски токийских даймио, только значительно меньших размеров. Около них разведены садики со всеми японскими затеями. Самый дворец Го-ce или Го-одсио находится внутри "ограды шести ворот" и там же собственный или семейный сад микадо. Ворота последней ограды следуют в таком порядке: на восток выходят Солнечные и Садовые, на север — Ворота Кизаки или жен микадо, на запад — Кухонные и Чиновничьи и на юг — Полуденные. Все они напоминают собой храмовые портики с массивными, прихотливо-изогнутыми навесами, украшенными фигурной резьбой и остатками позолоты; но ни лаку, ни живописи в них не допускается. Исключение в этом отношении составляли одни лишь Полуденные ворота, которые еще в конце IX века были разрисованы знаменитым живописцем и поэтом того времени Козе Канаоко, украсившим их картинами исторического содержания. Восточные ворота, Хиногомон (собственно, ворота Солнца) — считаются парадными. Фронтон их украшен под дугообразной аркой навеса изображением солнца, окруженного знаками китайского зодиака […]
6.jpg.6fc84549ff727f72c3b2803481747016.j
Итак, вот то "недоступное место", где некогда жил микадо скромнее любого своего удельного князя... Прошел целый ряд веков и поколений, но здесь ничто не изменилось, — по крайней мере, нас уверяют, что все остается решительно на том же самом месте и в том же самом виде, как было в IX и X веках, и даже раньше. Отдельные части зданий, конечно, подновлялись, подгнившее дерево заменялось новым, чинились полы и крыши, освежалась порой окраска и штукатурка, но ни в характере, ни в плане, ни в рисунке зданий ни на йоту не было допущено отступления от первоначального образца. Даже циновки, устилающие полы, сохраняют те самые размеры и тот же узор, какие они имели в XII столетии. Итак, вступая под сень Хиногомона, мы смело можем перенестись на тысячу лет назад и вообразить себя в X веке нашей эры. Какая седая старина, какая почтенная древность!.. За "воротами Солнца" лежит большой "Почетный двор", окруженный крытой галереей, окрашенной в белый цвет с темно-красными каймами. В глубине двора, как раз против ворот, возвышается одинокое продолговатое здание под массивной широкополой кровлей. Пол его приподнят от земли фута на три и держится на бревенчатых брусках, упирающихся в гранитные плиты низкого (не более пяти вершков) фундамента. Две симметричные лесенки в пять ступеней ведут на наружную галерею этого здания, окаймленную легкими перилами. Между лесенками, несколько ближе к левой из них, растет в решетчатой оградке молодое деревцо, — кажется, вишня, и проводники наши уверяют, будто оно "само выросло" в этом месте не будучи никем посажено. Верхняя половина передней стены затянута бумажными ширмами в деревянных рамах, а нижняя совершенно открыта, и только несколько экранов с обоих боков отчасти заграждают внутренность залы. Это Сери-готен, или тронная зала, где императоры принимали визиты сёгунов и давали иногда аудиенции послам чужестранных держав. […] В 1852 году он был реставрирован, а ныне завелось в нем даже и некоторое новшество, — именно, на внутренней стене, как раз против входа повешены в овальных золоченых рамах с коронами портреты нынешнего микадо и его супруги, писанные европейской кистью. Император изображен в общегенеральском японском мундире, а микадесса — в национально-придворном костюме. Что себе думает Ка-мо, великий дух-охранитель, глядя со своей священной горы на такое нарушение тысячелетних установлений!..
Древний этикет Даири не допускал никакой бросающейся в глаза пышности во внешней обстановке жилища микадо, который всегда обязан подражать первобытной простоте своих высоких прародителей. Тем не менее, эта простота стоит очень дорого и в ней есть великая роскошь, только роскошь совершенно своеобразная. Так, например, колонны, балки, полы и перила сделаны из цельного дерева драгоценнейших сортов; на них нет ни красок, ни лаку, — все оставлено в своем естественном виде, но на этих огромных кипарисовых и кедровых балках нет ни малейшего сучка. Извольте-ка отыскать дерево, которое удовлетворяло бы такому почти невозможному условию, и тогда вы поймете, чего стоит каждая подобная балка! Кроме того, роскошь выражается в изящной чеканной работе и отделке бронзовых скоб, болтов, гаек и наконечников, коими скрепляются разные деревянные части этого здания. Тут же, поблизости, находится особое помещение, где хранились государственные реликвии, ныне перевезенные в Токио. Эти древнейшие знаки верховной власти состоят из металлического зеркала Изанами, прародительницы японской династии, меча героя Ямато, кедрового опахала, заменяющего скипетр, и древних знамен Цинму, похожих на бунчуки, с той разницей, что вместо конских хвостов на них развеваются пышные пучки длинных бумажных лент. Все эти реликвии уже более двух с половиной тысяч лет переходят от одного микадо к другому.
Затем нас привели к Когосхо, приемную даймио, которая выходит во внутренний сад. Здесь давались специально аудиенции кунгайям и удельным князьям, периодически являвшимся на поклонение микадо. Зала Когосхо по мере удаления своего в глубину делает три уступа, каждый на одну ступень выше предыдущего. На первом, ближайшем к наружной площадке, помещались при парадных аудиенциях младшие чины двора, на втором — князья второстепенного ранга, на третьем — высшие даймио и кунгайи. Выше третьего уступа находится еще одно возвышение фута в три вроде концертной эстрады. Над ним из-за высоких боковых ширм, напоминающих кулисы, опущена во всю высоту комнаты широкая зеленая штора, собранная из длинных и тоненьких бамбуковых спиц. За этою-то шторой и помещался микадо во время аудиенции, и когда он усаживался на свое место, окутанный пышными тканями широчайших одежд, штора медленно поднималась до высоты его груди, но так, что лицо "Внука Солнца" все-таки оставалось невидимым для простых смертных; сам же он мог созерцать их, как через вуаль, из-за сквозящей шторы.
После Когосхо нам было показано Ога-Кумоншио — библиотека и кабинет микадо. В этой библиотеке по словам наших путеводителей собраны были истинные сокровища древнейшей письменности Китая и Японии, частью перевезенные ныне в императорскую библиотеку в Токио. Книгохранилище Ога-Кумоншио начало создаваться еще в VII веке. […] Рукописные свитки хранятся, каждый особо, в продолговатых ящиках из соснового дерева, с плотно прилаженными крышками. Каждый такой ящик перевязан шелковым шнурком с кисточками и снабжен надписью, обозначающей название сочинения и его нумер по каталогу. Сочинения же, изданные обыкновенными книжками и брошюрами, сохраняются в папковых футлярах, заменяющих им обложку.
Затем нас провели на половину кизаки, то есть микадессы, называемую Цуне-готен. Она отделена от половины микадо стеной и выходит в прелестный сад, клумбы которого наполнены разнообразными и красивейшими цветами. Именно здесь процветала некогда знаменитая в своем роде "Академия Цветочных Игр", коей председательницей была сама кизаки, а членами — остальные двенадцать жен императора и весь высший придворный штат императрицы. В известные дни члены собирались по особому приглашению в этом саду, куда приглашались также известные поэты, писатели, ученые, а равно и сановники императора. Подавалось роскошное угощение и председательница объявляла какую-нибудь тему для словесного турнира. Сначала шли темы отвлеченные, несколько серьезные, а затем легкие, веселые. Кто, например, расскажет наиболее забавный анекдот, кто придумает наиболее замысловатую загадку, шараду, остроумную шутку или напишет экспромтом стихотворение на лирическую тему. Стихи и шарады обыкновенно писались на распущенном веере, который нарочно для этой цели делался из гладко отшлифованного кипарисового дерева, без лака. Затем художники украшали такие веера каким-нибудь легким акварельным рисунком, вроде сливовой ветви, плюща, бабочки и тому подобного, после чего они поступали в академический архив или музей. Вместе с литературными турнирами происходили тут и музыкальные состязания придворные дам и кавалеров. Кроме того, при дворе состояли струнная капелла, балетная и драматическая труппы, цирк бойцов, гимнастов и жонглеров и, наконец, особым родом потехи были еще петушьи бои, — один из древнейших и любимейших спортов Японии.

7.jpg.438137253d70de5683a78501d2580a78.j
Обстановка на половине кизаки роскошна. Там повсюду царит мягкий полусвет: нога неслышно ступает по нежнейшим мягким циновкам; парчовые и шелковые драпировки с вышитыми на них цветами, драконами и райскими птицами, местами спускаются с потолка над дверным проходом или альковом; кое-где видны фарфоровые вазы, какая-нибудь лаковая этажерка, поставец или низенький столик, но все это в очень умеренном количестве как бы нарочно для того, чтобы взгляд посетителя, не рассеиваясь по сторонам, мог сосредоточиться исключительно на одной или двух, наиболее достойных внимания изящных вещицах. […]
Тут же, поблизости, находится Нориготен — павильон, куда микадо обыкновенно приходил отдыхать после ванны. Это небольшое помещение выходит в прелестный садик и отличается своими нежными, мягкими циновками, таинственным полусветом, проникающим сюда из-за экранов и спущенных штор, и легкою, приятною прохладой, то есть всеми условиями японского комфорта для сладкого забытья и мечтательных грез. В нескольких шагах от Нориготена белеет среди цветов и зелени садика четырехугольное каменное здание ванны, облицованное снаружи блестящим цементом. Ванна приспособлена как для горячих, так и для прохладных купаний и замечательна особою системой вентиляции, устроенной внизу над самым фундаментом таким образом, чтобы ток свободного воздуха освежал во время летнего зноя все помещение, не делая сквозного ветра. У стен ванны протекает кристально чистый ручеек, вода которого, в случае надобности, наполняет ее резервуар.
Отсюда провели нас в О-нива, или главный дворцовый сад. Он невелик, в сравнении не только с сёгунскими парками в Токио, но и с некоторыми из частных токийских садов при дворцах бывших феодалов. С западной стороны О-нива примыкает к "ограде шести ворот", с восточной — к жилым покоям микадо и микадессы, а с северной и южной сторон его заполняют рощи красивых деревьев, между которыми немало фруктовых. Вся средняя и притом главная часть сада занята озерком с прихотливо извилистыми берегами, где, по обыкновению, сгруппированы все особенности и вся прелесть японской садовой культуры в виде мшистых и ноздреватых камней, крошечного островка с маленькими сосенками и нескольких причудливых мостиков, из коих один извилистый, другой иссечен из мрамора, а третий резной деревянный. Озерко местами красиво подернулось плавучею растительностью, среди которой виднеются чашечки лотоса, кувшинок и водяных лилий. В сравнении с роскошью сёгунских дворцов, все это очень скромно и содержится в довольно запущенном виде; но последнее отнюдь не вредит общему впечатлению: — напротив, эта запущенность придает саду японских властителей несколько грустную, но очень поэтическую прелесть, в особенности когда вспомнишь, сколько веков тут прожито...
Вообще, во всей обстановке дворца нет ничего яркого, поражающего, кричащего о своем великолепии. Скромность и простота — вот самые характерные стороны жилища прежних "Внуков Солнца". […] В одном из дворов находится так называемая Торикаме, бронзовая статуя (вероятно курильница) более двух аршин высоты, изображающая птицу Фоо смысле эмблемы вечного счастья. Хотя Торикаме не отличается тонкостью работы, но она замечательна как одно из древнейших произведений киотского искусства. На ней окончились все показанные нам достопримечательности Кинрогосе, и мы, распростясь с его интендантом, поехали в торговую часть города, взглянуть на магазины шелковых материй, которыми славится Киото.

8.jpg.56740cc25393192f0ae0c14dbe7728e3.j
Магазины эти находятся в центральных кварталах их тут несколько, но все они не велики, особенно в сравнении с токийскими магазинами фирмы Мицсуйя. Нас подвезли к одному из них, на углу двух улиц. Раздвижные рамы и ставни обеих передних стен его были убраны и потому вся его внутренность, как на ладони, открылась перед нами еще с улицы. Это магазин совсем японский, так сказать, старосветский, без малейшей примеси какой бы то ни было европейщины в своей обстановке. Сам хозяин и все приказчики ходят в киримонах, а мальчишки-бойи (английское bоу, в смысле нашего малый, молодец относительно прислуги, вошедшее в употребление во всех языках крайнего Востока) и совсем нагишом, по причине жаркого времени,— одно только длинное полотенце (фундути), приличия ради, перетягивало их бедра. Вдоль обеих задних стен, от пола до потолка, тянулись клетки деревянных полок, наполненные свертками разных материй. Нас встретили очень любезно и пригласили садиться, то есть опуститься на пол, покрытый безукоризненно чистыми циновками. Тотчас же явились неизбежный табакобон с кизеру и угощение чаем, причем сам хозяин, опустившись перед нами, для большего удобства, на колени, любезно заявил через переводчика, что он весь к нашим услугам и благодарит за честь, оказанную его магазину. Вслед затем, по мановению его бровей, двое расторопных банто (приказчики) быстро наложили вокруг его целую груду матерчатых свертков с разных полок, чтобы дать нам понятие об обширном и разнообразном выборе своих товаров. Каждый сверток был тщательно обернут сперва тонким клякспапиром, а затем, снаружи, непромокаемою бумагой в роде пергамента. Столы и прилавки здесь еще не привились и потому торговцы раскладывают и развертывают товар перед покупателем прямо на полу. Делом этим занялись двое банто, а сам акиндо (купец, хозяин) только нахваливал и объяснял достоинства своих товаров, но все это очень умеренно, с чувством такта и собственного достоинства. Когда он замечал, что нам понравилась та или другая вещь, это доставляло ему видимое удовольствие и на лице его отражалось чувство удовлетворения.
Здесь продаются только японские материи и притом исключительно киотского производства. Киото издавна славится своими шелковыми изделиями, между которыми парчовые камки (сая), бархаты (биродо) и крепы (ро) занимают первое место. Говорят, будто прежнее время шелкоткацким и вышивальным делом не брезговали даже высшие придворные чины и представители самой родовитой киотской аристократии. Одни занимались им из любви к искусству, другие — по нужде, так как скромное содержание из ограниченных средств микадо не восполняло их семейных потребностей, и вот их-то вкусу и аристократической деятельности многие материи обязаны своим рисункам и подбором красок. Мода в Японии несравненно более устойчива, чем в Европе, а потому та или другая особенность какой-либо материи, или ее изящный узор, пришедшийся по вкусу потребителям, надолго переживают своего изобретателя, передаваясь в семьях ткачей из поколения в поколение. Из этого, однако, вовсе еще не следует, чтобы Япония довольствовалась исключительно старыми образцами, — нет, изобретательность и вкусы ее ткачей не ослабевают, но эта изобретательность не вытесняет с рынка и материй, сотканных по старинным рисункам, если эти последние действительно хороши и изящны. Благодаря устойчивости моды, здесь нередко богатые парадные киримоны последовательно переходят по наследству от бабушек ко внучкам и правнучкам, и эти правнучки щеголяют в них по большим праздникам совершенно так же, как некогда щеголяли их прабабушки, давно уже покоящиеся на семейном кладбище.
Производство тут исключительно ручное; станок самого простейшего устройства; но тем-то и замечательны эти изделия, что вся чистота и тонкость их выделки достигаются при помощи самых простых, самых бедных средств и почти первобытных приспособлений. В каждом куске такой материи вы видите творческую руку, чувствуете, так сказать, душу ее производителя, то есть именно то, чего, при всей роскоши, материальном богатстве, технических средств, так часто не хватает европейскому машинному производству, — потому что оно машинное.
[…] Цены вообще очень умеренны: от 8-ми до 20-ти иен за кусок около 15-ти аршин. Материи, затканные золотом ценятся дороже, а именно от 20-ти до 60-ти иен; парчи же, сравнительно, очень ценны: есть куски до 200 иен и более; но принимая во внимание роскошь и замечательную искусность выделки высших сортов этого рода, нельзя не сказать, что даже и такие цены не особенно высоки,— они только соответственны затраченному труду и материалу.»

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

33. Край Мино, храм Таникумидэра 第三十三番 美濃国谷汲寺

Ёродзу ё-но
Нэгаи-о коко-ни
Осамэоку
Мидзу ва кокэ-ёри
Идзуру Таникуми


Тысяч веков
Стремления – этим местам
Доверь,
Где из-под мхов вода
Пробивается в Таникуми.

Кё:-мадэ ва
Оя-то таномиси
Оидзури-о
Нугитэ осамуру
Мино-но Таникуми


До нынешнего дня
Как на родителя, полагались
Мы на паломничье платье.
Снимем его и оставим здесь –
В краю Мино, в Таникуми.

Почитаемый: будда Якуси 薬師如来
Первооткрыватель: царевич Сё:току聖徳太子 (574–622)


1.thumb.jpg.bfc823bbb1dae70e1b4fa588aa31
Торговец золотом Оокура Нобумицу 金商人 大蔵信満

Нобумицу был родом из края Муцу. Каждый год он по торговым делам бывал в столице и всякий раз заходил паломником в Кумано. Когда он побывал там в тридцать третий раз, то вознёс молитву, чтобы на его пожертвования изготовили образ Каннон. И тогда бодхисаттва Мондзю из Нагаи, что в краю Муцу, принял образ отрока, раздобыл чудесного дерева эноки и изваял из него образ Одиннадцатиликого. Тогда Нобумицу в великой радости захватил с собой из Муцу триста рё: золота, совершил подношение возле молельни, забрал изваяние и с ним отправился домой. Но по пути в краю Мино близ имения Таруи (теперь оно зовётся Таникуми) изваяние сделалось тяжёлым, будто каменная глыба – никак не сдвинуть! Тогда Нобумицу понял: здешняя земля имеет связь с буддой! – и немедля распорядился построить на этом месте молельню. И в самом деле, чудеса здесь являются всё новые, день за днём; стало быть, здесь – тридцать третье место, где исполнились обеты.

Итак: паломничество по западным краям государь Закона Кадзан начал в пятнадцатый день третьего месяца первого года Тё:току [995 г.] в Кумано, а в первый день шестого месяца пришёл сюда в Таникуми. Путь занял семьдесят пять дней, и те паломники, кто прошли его тогда, а следом за ними и другие обрели обширные, великие заслуги. Нет такого будды, кто не был бы к нам милосерден и сострадателен, но Каннон – Великий Милосердный, Великий Сострадательный бодхисаттва, а потому можно и нужно всем сердцем довериться ему!
На этом с почтением завершаем.

-----------------------
Бодхисаттва Мондзю 文殊 (Манджушри) почитается как помощник в изучении Закона Будды, его меч рассекает тьму заблуждений. В краю Муцу на северо-востоке острова Хонсю: этого бодхисаттву особенно почитают в храме Сэйрю:дзи 清龍寺; видимо, о нём здесь и идёт речь, назван он по местности Нагаи 永井, где стоит этот храм. В Сэйрю:дзи почитают также и Каннон, равно как и в Таникуми, где главный почитаемый – будда-целитель Якуси.
Путь из Кумано в край Муцу лежит по дороге То:кайдо:, она проходит через край Мино.
«Деревом эноки» 榎 в разных текстах могут называться разные деревья с ценной древесиной, в том числе каркас китайский Celtis sinensis, он же японское «железное дерево». Один рё: – около 40 граммов золота.
Рассказы об изваяниях, которые являют знамения, где им надлежит обосноваться, во множестве встречаются в поучительных рассказах сэцува, храмовых преданиях и других источниках.
«На этом с почтением завершаем» 穴賢, анакасико, – заключительная формула во многих буддийских сочинениях.
На картинке Нобумицу в наряде паломника, но с мечом, нёс изваяние в походном коробе ои, но оно отяжелело, он упал и не может подняться, к удивлению своего спутника.
-----------------------
Что сказать об этой серии в целом? Если сравнивать её со средневековыми сборниками преданий о Каннон – «Записками о чудесах храма Хасэдэра», «Преданиями храма Кокава», 16-м свитком «Стародавних повестей» – то прежде всего она отличается большим разнообразием чудес. Здесь их полный набор, все те, что перечислены в «Лотосовой сутре». Из них очень редкие для Японии – спасение от яда и от старения; сравнительно редкие – от огня и падения с высоты. Но и самые частые, такие как спасение на водах и исцеление, здесь тоже есть. Другое отличие: в рассказах из нашей серии гораздо чаще цитируется сама «Лотосовая сутра», средневековые предания обычно без прямых цитат обходятся. А общая черта – подбор героев: это должны быть отчасти простые люди, а отчасти знаменитости. И не только святые праведники, но и поэты, военные герои и прочие, с кем читателю тоже приятно «завязать связь» – через почитание Каннон. Когда в конце XIX в. и в XX в. путеводители подчёркивают не буддийскую, а «светскую» значимость паломничества – приобщиться к родной истории, литературе и т.д. – это вполне согласуется с традицией.
Эта серия гравюр имела большой успех, и позже изданы были ещё две: по 33 храмам Восточных земель (вышла не до конца, потом была дополнена другими авторами) и по 34 храмам Титибу; всего получилось сто святых мест.
Вот здесь можно посмотреть книжку про святыни Восточных земель, правда, не цветную . А здесь серия Титибу из собрания Бостонского музея изящных искусств. Там чудес ещё больше: призраки, демоны, драконы…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.d7f56c55f8fe7cc9397747a9b92070c3.j
«От железнодорожной станции нас повезли вдоль по одной из главных продольных улиц, которая прорезывает весь город с юга на север, проходя в конце своем мимо западной стены императорского замка. В самом центре города она пересекается улицей Санджо; последняя хотя и носит название "Третьей", но считается первою, как лучшая и центральная. Как раз в месте их пересечения, на площадке возвышается шестигранный павильон в японо-китайском стиле с затейливыми портиками и двухъярусными крышами, с разными капризными выступами и уступами, лишенными, по-видимому, всякой симметрии, что не мешает, однако, этому зданию в общем своем рисунке отличаться своеобразною красотой. Это так называемый Роккакудо (шестиугольник), по которому определяется центр города. Буддизм не преминул, конечно, обратить его в священное место и устроил в нем часовню, в силу чего маковка павильона украсилась прорезным позолоченным нимбом в виде пикового туза, по ребрам которого ряд изогнутых зубцов должен изображать пламя.
От этой часовни мы повернули по Санджо направо и пересекли по крайней мере десять улиц, прежде чем доехали до Санджо-оохаси, большого моста на Камогаве, от которого, по японскому обыкновению, идет счисление местных (городских и провинциальных) расстояний. Мост построен на каменных цилиндрических сваях, установленных по три в ряд и на близком ряд от ряда расстоянии через всю ширину реки, которая в это время года обыкновенно очень мелеет, так что под серединой моста успела не только образоваться, но уже и порасти травой большая гальковая отмель. Эти каменные сваи — остаток XVI века, и нам говорили, что Санджо-оохаси представляет собой первый опыт постройки каменных мостов в Японии. На каждый ряд свай накладывался во всю ширину моста четырехгранный гранитный брус, а на ряд таких поперечных брусьев настилались продольные деревянные балки, и уже на них клалась поперечная дощатая настилка. Ряды выточенных из дерева и лакированных тумб, с головками в виде луковицы, служат соединительными звеньями для легких деревянных перил этого моста.
2.jpg.52f89649fdc3ad47aa6203eb0903604e.j

От Санджо-оохаси вскоре свернули направо, в веселый квартал Гион, к которому с восточной стороны непосредственно прилегает громадная бонзерия Ясака, смешанного культа (риобу-синто), замечательная своими садами. Мимо ее взяли мы к востоку, на холмы, а через три-четыре минуты были уже на Мару-Яме. На пути сюда указали нам видневшуюся несколько в стороне, вправо, буддийскую пятиярусную пагоду Ясака-но-тоо или "Башню Долголетия", построенную в условном стиле сооружений этого рода, о котором подробнее я говорил уже прежде. Ясака-но-тоо была сооружена еще в VI веке принцем Сетоку-Тайси, горячим приверженцем буддизма, но после постигшего ее пожара перестроена по прежнему плану в начале XVII столетия. Говорят, что с веранды ее верхнего этажа открывается один из лучших видов на Киото.
Гостиница "Мару-Яма" расположена в полугорье, на скате, и состоит из нескольких разбросанных по саду и приспособленных к европейским потребностям японских домиков. Одни из них в два и в три этажа, с верандами; другие же, маленькие, совершенно уединены и походят более на садовые беседки, чем на жилые домики. Эти последние приспособлены для жилья отдельного семейства или для одиноких постояльцев. Одна из таких беседок была занята мною, но она имела то преимущество, что соединялась с главным зданием воздушным мостиком, который избавлял меня от необходимости сходить вниз и подниматься по лестницам высоких бетонных фундаментов. Главное здание гостиницы состоит из трехъярусного павильона на возвышенной главной каменной кладке, соединенного воздушными мостиками с легкими боковыми пристройками. Этажи этого павильона идут в пропорционально суживающемся порядке, отделяясь один от другого пологими выступами черепичных кровель, которые как зонты простираются над легкими, огибающими каждый этаж, галерейками. Нижняя, более просторная, галерея служит прекрасною верандой, с покойными бамбуковыми креслами и качалками, где постояльцы могут предаваться послеобеденному кейфу. Окна столовой залы как раз выходят на эту веранду. Обстановка столовой и "нумеров" смешанная — полуевропейская, полуяпонская. Смотря по желанию, можно спать и на татами с макурой (что даже предпочитается в душные летние ночи), и на пружинной кровати со всеми ее европейскими принадлежностями, кушать с низенького таберо из фарфоровых чашек, или за длинным европейским табльдотом, и сидеть на циновке, или же на гнутых буковых стульях. Стол также по желанию: на обеденной карте вам подают список блюд европейских и японских, — выбирайте любое. Кормят весьма порядочно, десерт роскошный, персики, абрикосы, вишня, бананы и сингапурские ананасы. Английское влияние, конечно, проникло и сюда: в европейских блюдах преобладает английский характер, в сервировке и порядке стола тоже, прислуга говорит по-английски, и даже гравюры на стенах английские: одна из них изображает посещение королевой Викторией какого-то военного судна, другая — сражение при Ватерлоо, а на третьей английский солдат-кавалерист побивает французского. В действительности, как известно, гораздо чаще случалось наоборот. Мы спросили у метрдотеля, откуда у них такие гравюры? Оказалось, что сами же англичане позаботились: кто-то из инженеров, строивших дорогу и проживавших в "Мару-Яме" нарочно подарил для украшения столовой.
Осмотр киотских достопримечательностей начали мы с ближайших к "Мару-Яме", подвигаясь к югу с таким расчетом, чтоб, обогнув весь город по его внешней округе, вернуться домой с севера. Знакомство с дворцом микадо решили отложить до завтрашнего дня, чтобы не слишком уже обременять и не путать свои впечатления.
Ближайшею к нам "достопримечательностью" оказался Рэезан или «Холм душ», где, среди большого хвойного парка, расположено одно из киотских кладбищ, принадлежащее соседнему с ним буддийскому храму Кийомидзу. Этот последний возвышается из лощины между двумя горами, где основание его прячется в роскошной кудрявой зелени. Чтобы поднять его на такую высоту, потребовался громадный и обширный фундамент циклопического характера, с высоты которого вы глядите вниз как в пропасть. К подножию этого фундамента ведет широкая гранитная лестница со множеством ступеней, вдоль которой с левой стороны зеленеет по склону бамбуковая роща, а с правой пестреет цветами фруктовый монастырский сад. Продолжение той же лестницы ведет с площадки еще дальше, на самый верх, где кончается циклопический фундамент, упирающийся всем своим тылом в почву горного склона. Тут, на вершине фундамента, находится большой храм тера (буддийские тера, по их значению, можно бы сравнить с соборными храмами христианства), покрытый широкою кровлей. Описывать его внутренность я не буду, чтобы не повторяться. Главный фасад Кийомидзу смотрит на северо-восток, а с противоположной стороны, чрез раздвижные стены, вы проходите на обширную, обнесенную перилами, дощатую площадку, по обеим сторонам которой устроены сквозные бельведеры. Подставой для нее служит целое сооружение, снаружи похожее на громадную клетку, а внутри разбитое на девять ярусов сквозных галлерей, и примыкающее сзади к стене циклопического фундамента. Поэтому Кийомидзу-тера известен у европейцев более под названием "девятиэтажного храма". Весь город и его окрестности простирающиеся на запад видны с этой площадки как на ладони. Вы охватываете глазом весь этот громадный параллелограмм темно-серых крыш, разбитый своими улицами, словно гигантская шахматная доска, на правильные квадраты, над уровнем которых возвышаются лишь белые башни замка Ниджо да высокие шляпообразные кровли храмов Ниси-Хонганджи и Хигаси-Хонганджи. В особенности прелестны мягкие силуэты зеленеющих вдали гор Атого и Араси, у подошвы которых разбросаны там и сям деревеньки и старые храмы.

3.jpg.3672fa4866e0acc602291769f770cb52.j
Кийомидзу-тера принадлежит к числу самых древних храмов не только в Киото, но и в Японии. Легенда его говорит что на этом самом месте еще в VI веке стоял храм того же имени, но что в конце VIII столетия военачальник Саканоуе-Тамура-Мара, отправляясь в трудный и опасный поход против "восточных варваров", пришел сюда за напутственными молитвами, причем дал обет построить на этом же месте новый храм, если экспедиция его увенчается победой. После благополучного возвращения в Киото, он в точности исполнил свое обещание и постарался воздвигнуть такой фундамент и стены, которых не могло бы сокрушить никакое время. Говорят что нынешний храм, периодически подвергавшийся, конечно, разным реставрациям, всецело сохраняет тот первоначальный план и рисунок какой был ему дан самим Саканоуе. Доходы храма обеспечиваются отдачею внаймы принадлежащих ему лавок, где исключительно продается фарфоровая посуда, известная под названием Кийо-мидзу-яки.
Отсюда, мимо красивого кладбища Ниси-Отани, повезли нас по знаменитому Дайбуддсу и по пути указали на одинокую могилу Хидейёси Тайко-сама, которая находится на конической вершине лесистого холма, под кровом небольшой часовни. Говорят что величайший из сёгунов еще при жизни сам выбрал себе место вечного упокоения, прельстясь его меланхолической красотою, и завещав похоронить себя здесь, в виду "священного города", выразил свою волю чтобы могила его была обставлена как можно проще, безо всякой роскоши, которую он так любил при жизни и о которой еще до наших дней свидетельствуют сооруженные им дворцы и храмы. Он находил, что место избранное им для своей могилы само по себе так хорошо что никакая роскошь не могла бы сравниться с его поэтическою прелестью и потому была бы тут излишня. И действительно, великий человек был прав в своем капризе: в этом одиночестве гробницы, вознесенной на высокий, окутанный кипарисами и соснами холм, с которого развертывается вся широкая панорама "священного города", как бы распростершегося ниц пред его подножием, есть свое величие, спокойное, строгое и, вместе с тем, элегичное....

Бонзерия Дайбуддса занимает довольно обширную площадь в виде длинного параллелограмма, обнесенного невысокою, но массивною стеной из грубоотесанных снаружи гранитных глыб, между которыми есть немало монолитов от двух до трех аршин в поперечнике. Камни спаяны между собою прочным цементом, а поверх стенки идет живая изгородь из прелестных пунцовых и розовых азалий. К западному фасу этой ограды симметрично приделаны две одинаковые каменные лестницы; над левою (от зрителя) высится массивная кровля буддийских священных врат, а над правою — еще более высокое синтоское тори. Когда мы вошли внутрь ограды, первое, что остановило на себе наше внимание, это громадный буддийской колокол, установленный на гранитном цоколе. Он имеет форму древней ассирийской тиары и увенчан массивным ушком в виде двух драконовых голов, приподнятые шеи которых сливаются между собою. Орнаментация колокола состоит из четырех рубчатых поясов и рубчатых продольных борозд, образующих в пересечении с подобными же горизонтальными бороздами четыре крестообразные фигуры. В центре двух таких противолежащих фигур помещены выпуклые круглые медальоны, а в четырех параллелограммах между двумя верхними поясами насажено в четыре ряда по 36 бронзовых шариков. Высота колокола 14 шак (7 аршин), а вес его, как говорят, 20.000 пудов.

4.jpg.b088b56ce0c6463eccd9b552f4b2f9df.j
До сих пор мы все думали, что только наша Москва обладает единственным в мире Царь-колоколом; оказывается, что и в Киото есть свой Царь-колокол; и даже не один, потому что подобными же монстрами, хотя и несколько меньших размеров, обладают здесь еще два храма: Тоози, в юго-западном углу города, и Чиони, неподалеку от "Мару-Ямы". И в последнем он называется "госпожой" или "царицей-колоколом", в отличие от дайбуддского, которому присвоено почетное название "сама", то есть "господина". Кроме того, киотский колокол лет на полтораста древнее московского, так как он был отлит еще при Хидейеси Тайко-сама, в конце XVI столетия. И выходит, что "не гордись перед Киото златоглавая Москва!"...
Замечательно, что судьба обоих царь-колоколов, московского и киотского, имеет много общего. Надо сказать, что Тайко-сама воздвигнул здесь колоссальную деревянную, позолоченную статую Будды (Дайбуддсу), в 60 шак (10 сажен) высоты, и построил для нее вместилище, грандиозный храм, высота которого в 250 шак (41 2/3 сажен) далеко превосходила все постройки в Японии. Тогда же был отлит для этого храма им царь-колокол, и поставлена для него особая колокольня. При поднятии колокола, он оборвался, но не разбился; тогда приладили к колокольне новые устои и скрепы и вторично подняли колокол, при необычайно торжественной обстановке, с участием в церемонии сановников, духовенства и народа. Некоторое время он гудел во славу Дайбуддса не только на весь город, но и на всю провинцию Яма-сиро (Ямасиро, по размерам своим, самая маленькая из провинций Японии. Она включает в себе только город с его окрестностями. Границы ее проходят по трем хребтам окружающих ее гор, а на юге достигают до местечка Фусими, в пяти милях от Киото.), как вдруг случился в Киото большой пожар, от которого сгорели дотла и храм, и самая статуя Дайбуддса. Когда загорелась колокольня, царь-колокол упал с нее вторично и с тех пор для него уже не строили более отдельного здания, а ограничились тем, что подняли его на прежнем месте, внутри двора, на цоколе, и оставили в нынешнем виде, как вечный памятник величия и славы Тайко-сама. На месте сгоревшего Дайбуддса соорудили нового идола, на сей раз уже не из дерева, а из бронзы, и притом значительно меньших размеров. Он изображен в сидячем, самоуглубленном положении и помещен в особом двухъярусном храме, где перед ним всегда горит множество восковых свечей, поставляемых поклонниками.
В другой стороне двора находится главный синтоский храм, которому присвоено название "императорского", но это сооружение столь недавнего времени, что даже его дерево не успело еще утратить вид свежести.
По выходе из ограды Дайбуддса, проводники обратили наше внимание на находящийся насупротив ее курган, вершина коего украшена довольно приземистым каменным монументом, по которому вырезаны какие-то надписи. На трехступенчатом цоколе поставлен невысокий четырехгранный пьедестал, где лежит большое элипсоидальное яблоко, отчасти напоминающее несколько приплюснутую форму репы, накрытое четырехскатною каменною крышей с приподнятыми кверху краями полей и курносыми наугольниками; крыша эта увенчана низенькою цилиндрическою болванкой, на которой утверждена каменная луковица. Нам объяснили, что это знаменитая в своем роде Мими-дзука, сиречь “ухорезка”, воздвигнутая Тайко-сама [Хидэёси] после его корейской экспедиции (1586—87) в память того, что на этом месте резали пленным корейцам уши, зарытые потом в одну общую могилу, над которою и насыпан этот курган. Надпись на памятнике гласит о сем событии.

5.jpg.8bf013afbd8132da54c00bc0659b15aa.j

От Мими-дзуки два шага до Сан-джсу-сан ген доо. В буквальном переводе это значит “храм тридцати-трех ген” (ген — мера длины, равная пяти аршинам)? каковыми определяется мера его длины. Называют его также, по количеству находящихся в нем святых, "храмом 33.333-хх", "Сан-мам сан-сен сан-бяк сан-джу сан доо". (Доо, тоо, тай и дай равно выражают идею божества и вообще понятие о божественном, небесном... Это все различные произношения одного и того же слова.) Но это очень длинно, и потому в народе, как и в обыкновенном разговорном языке, употребляется исключительно первое название. Не скажи нам проводники, мы бы и не подумали что это храм. По наружному виду он скорее похож на железнодорожный товарный пакгауз. Представьте себе одноэтажный, безобразно-длинный (в пятьдесят пять сажен) деревянный сарай на низеньком бетоновом фундаменте, с приподнятою на несколько футов дощатою платформой и с самою обыкновенною черепичною крышей, вот вам и Сан-джу-сан ген доо. А между тем это одна из самых знаменитых и наиболее чтимых святынь, это в некотором роде пантеон японо-буддийскаго культа. Постройка его относится к XII столетию, и с тех пор, в течение семи веков, ничто не изменилось ни в характере его внешности, ни во внутренней обстановке. По всей длине своей храм разделен деревянною решеткой на две части; передняя предназначена для молящихся, задняя для богов. В первой по всей верхней части стены развешено множество образов писанных на шелку и бумаге, а во втором стоят во всю длину деревянные полки устроенные амфитеатром, в десять ступеней, по которым размещены 1.027 деревянных истуканов. Многие из статуй в человеческий рост и почти все позолочены, а некоторые раскрашены. Осведомись о числе статуй, мы обратились к дежурному бонзе с просьбой разрешить наше недоумение — почему же тут считается 33.333 кванона, тогда как их, очевидно, гораздо меньше?
— Счет совершенно верен, отвечал он с добродушно-хитрою усмешкой: — обратите ваше внимание на их головы, руки и колени, и вы получите разгадку.

6.jpg.698868cd7d41b3c3abb6ef37e8fcd0e8.j
Действительно, разгадка сказалась тотчас же. Дело в том что головы множества больших статуй были коронованы особого рода диадемами, составленными из двух, трех и более рядов человеческих головок, тесно посаженных одна подле другой. Кроме того, многие большие кваноны держат маленьких божков у себя на ладонях, а иные и на коленях. Каждый из этих последних, а равно и каждая из диадемных головок, олицетворяют собою отдельных духов, гениев, угодников и подвижников буддизма, и таким образом, в совокупности с большими кванонами, их набирается ровно 33.333. Надо заметить что сюда включены далеко еще не все собственно японские национальные камии, которых насчитывается 3.132, и из них 492 старших или великих. Из этих последних тут находятся только богиня Бентен, Хатчиман, бог войны, в некотором роде японский Марс, Цин-му-Тен-воо, основатель японской монархии, и еще несколько других. Головы всех больших кванонов окружены лучистыми нимбами и, кроме того, все статуи не иначе как многоручные, отчего и самый храм называется иногда в некоторых хартиях "храмом тысячеруких гениев". Каждая из их рук непременно снабжена каким-либо особым атрибутом соответствующим данному божеству. Так, например, в центре стоит позлащенный истукан Амиды о сорока шести руках, в которых находятся: человеческий череп, кропило, лотос, лилия, яйцо, яблоко, какой - то плод в виде луковицы, жезл, бич, меч, змея и т. д. Все эти предметы знаменуют собою свойства божества — зиждительные, охранительные, благие и карательные. По объяснению бонзы, череп означает что единственно только Амида (бог творец) держит в руке своей жизнь и смерть человечества, кропило — что он освящает мир водой своей благодати, отгоняя злые веяния, лотос — божественное происхождение всего сущего, лилия — красоту и чистоту творения, яйцо и яблоко — символ возрождения и плодородия, жезл — начало миродержавства, управления и охранения, остальные же атрибуты суть символы возмездия и божественной кары за грехи и нечестие. Далее, в девяти руках идут символы девяти воплощений Амиды, из них последнее в образе Сакия-муни. В остальных же руках расположены символы остальных свойств божества, как-то: истины, справедливости, прозорливости, всеведения, света, теплоты и проч. Кваноны, то есть "святейшие" или высшие, ближайшие к божеству духи, представлены, как и само божество, стоящими, или сидящими на венчике лотоса. Степенью ниже стоят бозаты, подобно кванонам сидящие (но не стоящие) на лотосе; атрибут их лотос или лилия в правой руке и головная повязка из ленты спадающей двумя концами на плечи. Назначение бозатов — предстательствовать за людей и помогать им во всех добрых начинаниях и житейских трудах. Следующую степень представляют арссаны, святые окончившие уже много тысяч лет тому назад весь круг метампсихозы. Далее — гонхены, правдивые духи еще продолжающие возрождаться в человеческом образе, и их подразделения: цизоо, футоо и пр. Тут же помещены восемнадцать роконов, главнейших или первопризванных учеников Сакья-муни, множество сеннинов, проповедников "благого закона", и еще больше миаджинов, мучеников пострадавших за исповедание буддизма. Почти каждое из этих лиц имеет свой атрибут, между которыми встречаются тигр, черепаха, козленок, журавль, дракон, рак, бамбук, ирис, каскад, рыба, весы, меч и т. д. На правом фланге переднего ряда восседает с мечом в одной и свернутым арканом в другой руке суровый Фудоо, дух огня, окруженный пламенным ореолом, а на левом — Чио-дзя, древний японский первосвященник, родом из Кореи, с типичнейшею физиономией, очень напоминающею лицо Вольтера. Одна нога его изображена в сандалии, другая же остается босою. "Так всегда ходил он при жизни", по объяснению нашего бонзы. Чио-дзя окружен своими учениками которые, благодаря ему, тоже сподобились попасть в число сеннинов.
Храм этот не только пантеон буддизма, но и замечательный музей древнего ваятельного искусства Японии; здесь, впрочем, его предел, дальше которого оно не пошло в своем развитии, да и не могло пойти, потому что требования религиозной традиции воспрещают удаляться от известных условных и строго установленных форм в изображении богов и прочих священных предметов. Ничего лучше того что собрано в этом храме и до сих пор не производит японское искусство в религиозной сфере, оно только рабски, хотя и мастерски повторяет образцы древности. Статуи, как я уже сказал, исключительно деревянные, и большинство их решительно поражает силой и тонкостью резца. Несмотря на условную многорукость этих фигур, вы ясно видите в них стремление художника приблизиться как можно более к натуре. Это стремление сказывается как в строгой пропорциональности форм и частей, так и в естественности приданных им поз и движений, равно и в том, как прочувствовано напряжение мускулов в обнаженных частях тела, а главное в экспрессивности лиц, разнообразие которых, отмеченное в каждом отдельном случае какою-либо особою и вполне вам понятною мыслью или чувством, заставляет признать за древними японскими скульпторами большие достоинства, особенно сказавшиеся в их положительном стремлении к реальности, к натуре и экспрессивности. Эту последнюю они нередко стараются даже подчеркивать, так что произведения их грешат иногда усиленною аффектацией, но это не в ущерб общему впечатлению того что именно хотят они в том или другом случае выразить. Глядя на их богов, вы сразу понимаете характер каждого.
У средних, решетчатых дверей храма поставлен столик, покрытый пеленою, и на нем луженый медный сосуд, в роде купели, наполненный освященною водой, на поверхности которой плавает маленький бамбуковый ковшичек с длинною ручкой. Благочестивые люди, приходя во храм помолиться, непременно зачерпывают себе этой воды, испивают ее с молитвой, и отлив несколько капель на ладонь, обмывают глаза и лоб. Обычай знакомый тому, кто бывал в католических странах. […]
От храма Сан-джу-ген выехали мы на дорогу, ведущую легким пологим скатом к местечку Фусими. На протяжении пяти миль, отделяющих это местечко от Киото, с обеих сторон дороги тянутся непрерывными рядами обывательские дома и лавки, так что весь путь является как бы продолжением одной из киотских улиц и составляет южное предместье столицы. Здесь находятся в непосредственном соседстве между собою два храма из числа древнейших. Это небольшой храм Инари-Яжиро, под горой того имени, и храм Тоо-Фукуджи. среди роскошной священной рощи. Первый принадлежит к синтоскому, второй буддийскому культу и замечателен тем, что строителем его был первый сегун Иоритомо Минамото, в 1200 году. В первом же обращают на себя внимание небольшие лисички и лисьи мордочки очень искусной рельефной резьбы, которыми украшены все столбы и панели этого храма.

7.jpg.b9e1ae91cb041b8417f0b99bf0ef2a20.j
В нижней части города, в улице Рокуджо, находится храм Хигаси-Хонганджи, принадлежащий одной из буддийских сект, но мы туда не заезжали и, следуя далее к западу по той же Рокуджо, вскоре остановились перед массивными священными вратами одной из самых знаменитых киотских тера и бонзерий, Нисси-Хонганджи, принадлежащей секте Син-сиу или Монтоо.
Надо заметить, что японский буддизм разделяется на восемь толков, из коих каждый имеет свой, так сказать, митропольный храм, построенный по большей части основателем того толка. В Киото имеют подобные храмы представители всех восьми буддийских сект, и Нисси-Хонганджи служит таковым для моноитов [Дзё:до-синсю]. Секта являет собою род японского протестанства и рационализма в буддизме. Учение ее, отчасти склонное к эпикурейству, направлено главнейшим образом против исключительности аскетического духа, отрицая безбрачие и доказывая, что спасаться надобно в мире, в жизни и ради жизни, то есть ради ближних, причем религиозно-созерцательному самоуглублению отводится место гораздо меньшее, чем нравственно правильным поступкам и добрым делам на пользу и просвещение человечества. Таков принцип Син-сиу. Тем не менее, первосвященник этого толка, обличенного относительно всех вопросов и дел своего религиозного сообщества абсолютною властью и пользующийся чрезвычайным уважением среди сектантов, напоминает собою не то тибетского далай-ламу, не то римского папу. Суеверные моноиты видят и чтут в нем живого Будду, и замечательно, что его кафедра передается не по достоинству преемника в избирательном порядке, а по кровной линии мужеского первородства в потомстве Синран-созо — основателя секты, так что первосвященник Син-сиу является в некотором роде наследственным монархом. Местопребывание этого своеобразного монарха всегда находится в монастыре Нисси-Хонганджи в Киото. Храм и монастырь принадлежат к числу богатейших в Японии, и хотя нынешнее правительство не церемонилось отобрать у него для своих надобностей несколько лучших зданий и часть земель, тем не менее секта моноитов все еще считается самою состоятельною и пользуется влиянием не только в обществе, но отчасти и в правительстве больше всех остальных. Братство Хигаси-Хонганджи является одним из подразделений той же секты и по своему направлению почти не отличается от Син-сиу, уступая последней разве в степени богатства и влияния.

8.jpg.a79118142c23a46c1f23298febd910f5.j
Монастырская стена переднего фасада стоит на каменном парапете, который облицовывает протекающую перед нею канаву. Вдоль последней насажен молодой бульвар. Два каменные мостика, с парой высоких бронзовых канделябров пред каждым, ведут непосредственно к двум священным вратам, увенчанным массивными высокими кровлями с очень изящною резьбой. В глубине большого продолговатого двора находятся рядом два храма одинаковой архитектуры, соединенные между собой наружною галереей. Пред ними стоит среди двора окруженная палисадником криптомерия, которой приписывают глубокую древность, о чем между прочим воочию свидетельствуют шесты и целые бревна с распорками и подушками, подставленные чтобы подпирать ее дряхлые ветви. Один храм посвящен Амиде, другой — Синран-созо, основателю секты. Первый из них был сооружен самим этим основателем еще в XII веке и возобновлен в конце XVI века Тайко-самой, который кстати построил тут же другой храм, одинаковой по наружности с первым, посвятив его памяти первоучителя Син-сиу. Внутри длина обоих храмов равняется 124, а ширина 56 футам. Клетчатые потолки поддерживаются рядами деревянных колонн без капителей; по бокам главного алтаря находятся с каждой стороны по два меньших предела; алтарная часть отделена вызолоченною сквозною решеткой с пятью двустворчатыми решетчатыми вратами, по числу алтарей; все это украшено горельефною позолоченною резьбой в стиле японского барокко, которым вообще отличаются постройки времени Тайко-самы. Вдоль по солее проходит еще одна решетка, образующая между алтарями и остальною частью храма род поперечного коридора. Внутренние стены и потолки в обоих храмах покрыты матовою позолотой и кое-где легкою живописью, среди которой, в орнаменте, очень часто встречается герб сёгунов — проскурняковый трилистник в кольце. […]
9.jpg.a9d44063297c6d497517a8afe2852b2a.j
Бонзы Ниси-Хонганджи в особенности хвалятся своим садом расположенным позади храмов, который замечателен тем что гуляя в нем решительно ниоткуда ни видишь его границ и потому он кажется очень большим, тогда как на самом деле вовсе не велик. Это происходит от искусного расположения деревьев, а главное кустарников и вьющихся растений, совершенно маскирующих стены его ограды. Растительность вообще богатейшая, густая и подобрана с большим вкусом. Сад, можно сказать, щеголяет множеством красивых редкостных растений, цветов и разнообразных деревьев, а изобилие банановых муз, аралий, различных пальм и орхидей придает ему чисто тропический характер. Здесь, среди извилистых дорожек, то и дело встречаются крутые горки, ноздреватые скалы, кристально-прозрачные родники и пруды покоящиеся в глубоких берегах и служащие натуральным акварием для разнообразных красивых рыб и земноводных. Бонза проводник уверяет нас, что вода в эти пруды проведена каналом непосредственно из озера Бивы. В саду все полно воспоминаниями о Тайко-саме: под этим деревом любил де он отдыхать во время полуденного зноя; с этого мостика любовался полною луной и ее отражением в воде; здесь обыкновенно прикармливал золотых рыбок и прожорливых крабов; эта криптометрия посажена им собственноручно, а вот на стене этого киоска эскизы двух журавлей — произведение его собственной кисти.
В центре западной части города, среди обширной четырехугольной площади, из-за рвов наполненных водой возвышаются каменные стены цитадели с наугольными башнями. Внутри этих стен находится замок построенный первоначально Ода-Набунагой в XVI веке, затем в следующем столетии перестроенный почти до основания Тайко-самой и, наконец, приспособленный в том же XVII столетии сёгуном Токугавой для помещения в нем своего наместника со всем штатом. В наше время пришлось его еще раз приспосабливать чтобы сосредоточить в нем городскую управу, губернские присутственные места и штаб киотского гарнизона. Замок носит название Ниджо-но-сиро по своему местоположению в конце улицы Ниджо (2-я линия), упирающейся в главный городской канал, переехав через который по мосту мы очутились на эспланаде и вскоре остановились пред единственными воротами цитадели, на ее восточном фронте.

10.jpg.a7ec71310e9de4786d0b16e1909d5804.

Постройка стен отличается весьма массивным характером и имеет в плане начертание несколько продлинноватого четырехугольника, к которому с западной стороны приделан род прямоугольного бастиона с двумя входящими и двумя исходящими углами. Со внутренней стороны, вдоль стен идет непрерывный бульвар из старорослых японских сосен. Замок в своем роде великолепен и всецело носит на себе печать вкуса Тайко-самы. […] В особенности хороша парадная приемная зала в 35 аршин длины, около 15 аршин ширины и 9 1/-2 аршин высоты. Ее стены, колонны и решетчато-паркетный потолок покрыты матовым золотом и украшены, в виде розеток, геральдическими трилистниками в кольце. Настенная и ширмовая живопись изображает разные деревья и цветы по матово-золотому фону. Полы под циновками покрыты драгоценным японским лаком, темно-красным и черным; рамы, перила, балясины и разные мелкие поделки тоже лаковые, с бронзовыми скобами и гайками чеканной работы, и на всем, везде и повсюду все тот же герб сёгунов.
В западной же части, но уже за городом, среди уединенной, красивой местности, в отдалении ото всякого жилья, стоит окруженный каменною стеной и как бы запрятанный в роще храм Омуро, с пятиэтажною буддийскою пагодой и тяжелыми священными вратами, из ниш которых угрожающе смотрят два небесные стража, Ниоджины, с мечами. Омуро превращен в буддийскую бонзерию, сравнительно говоря, недавно, а в прежние времена это был дворец, куда обыкновенно удалялись доживать век на полном покое те из микадо которые, тяготясь бременем своего официального положения и крайне стеснительным этикетом, предпочитали добровольно отрекаться от фиктивной императорской власти в пользу своих законных наследников. Это, между прочим, было одною из главных причин, почему на престоле Японии нередко восседали малые дети и даже младенцы. Но с тех пор как дворец "отставных микадо" обратили в обыкновенный буддийский храм, в нем не осталось следов его прежней обстановки.»

Via

Snow

1.jpg.9718528cb625d9f58eb7019f0ac1b7e0.j

Тема безумия героев в Кабуки была почти в таком же ходу, как, скажем, у елизаветинских драматургов. Персонажи могли сойти с ума от горя (как во многочисленных переделках действа Но: «Река Сумида», например, в «Безумце Хо:ккайбо:»); или от страха (как в «страшных историях»-кайданах); или от ярости (но это было чаще временное помешательство); или, наконец, притвориться безумными (как в «Трёх стратегиях Киити Хо:гэна»). От любви, особенно несчастной, тоже сходят с ума.
Одну такую историю мы уже поминали – это «Придворное зерцало Асия До:ман» 蘆屋道満大内鑑, «Асия до:ман о:ути кагами». Там действие происходит в полусказочном хэйанском средневековье. У главного придворного гадателя есть две приёмные дочери и любимый ученик — Абэ-но Ясуна. Ясуна не без оснований надеется не только унаследовать тайную гадательную книгу наставника, но и жениться на его старшей дочери — Сакаки-но-маэ. Девушка отвечает ему полной взаимностью и даже во время одного из обрядов пытается прежде времени показать Ясуне заветную книгу. Ничем хорошим такое самоуправство кончиться, разумеется, не может: книгу по ходу дела похищают злодеи и завистники, гадатель в гневе, Сакаки-но-маэ от стыда кончает с собою. А Ясуна так скорбит о ней, что сходит с ума и блуждает по весенним лугам среди жёлтых цветов, обнимая опустевшее облачение умершей.
2.jpg.cff154e6c0bc10476f4ca400b6d1bea3.j
Тоёхара Кунитика

Вот эта сцена впоследствии, в 1818 году, вошла в танцевальное представление на тему четырёх времён года, где все главные роли исполнял Оноэ Кикугоро: Третий.
Текст был переписан полностью, вся предыстория выброшена, включая самоубийство — девушка в этом изводе умирает от болезни; остался только обезумевший Ясуна, блуждающий в пышном придворном наряде по лугам под цветущими вишнями, то обнимая платье возлюбленной, то набрасывая его на себя, то грезя, что платье ожило и милая опять с ним…
Здесь (начало - с 13-й минуты) можно посмотреть этот кабукинский танец. Извините за неудобную нарезку.

3.jpg.e8e32bb8140072c167ea5036782b82d8.j

Другая похожая танцевальная пьеса была посвящена уже не аристократу Ясуне, а купчику по имени Ванъя Кю:бэй (сокращённо прозывавшемуся Ванкю:). У него был вполне реальный прообраз — Ванъя Кю:эмон, он жил в XVII веке и прославился своими чудачествами так, что его историю описал Ихара Сайкаку. Сын богатого осакского торговца, Ванкю: проводил всё время в «весёлых кварталах», где влюбился, в частности, в красавицу Мацуяму. Родительские деньги он тратил без счёта, так что под конец его заперли под домашним арестом — и вот дальше рассказывают разное. В некоторых изводах, там Ванкю: и умер. В других — отец отослал парня в Киото, где тот зачах в разлуке с милой. А в третьих Ванкю: из дома бежал, но от всех переживаний сошёл с ума, бродил в бреду по полям и берегам и в конце концов утонул или утопился. Могилу его в Осаке показывают до сих пор.
Разумеется, в Кабуки этот романтический безумец тоже попал. Самым известным стало танцевальное действо «Двое Ванкю:» (二人椀久, «Нинин Ванкю:») , поставленное ещё в 1774 году и потом возобновлявшееся, переделывавшееся и так далее. Оно похоже и на танец «Ясуна», и на истории о призраках.
Ванкю: блуждает по берегу, растрёпанный, оборванный, в накинутом на плечи женском платье — единственном, что у него осталось от милой Мацуямы. Сбивчиво он вспоминает всю свою жизнь — кутежи в весёлых домах, скандалы с родителями и свидания с любимой. Когда он вешает платье Мацуямы на ветви дерева и начинает разговаривать с ним, как с живой девушкой, появляется (из люка) призрак настоящей Мацуямы, которая за время разлуки успела умереть. В противоположность опустившемуся Ванкю:, она предстаёт во всём блеске и роскоши высокоранговой куртизанки — в парче, золотых шпильках, черепаховых гребнях...
4.jpg.a853d6f494a56f8f8382325ac507303a.j
Гравюра Утагавы Кунимасы

5.jpg.6271fa36a7d7171547e27ca35c0f75b4.j
Гравюра Тоёкуни Третьего

Ванкю: принимает её за живую и настоящую, он счастлив и пускается в радостный пляс, всё более и более стремительный и бурный (музыка там очень хороша). Перед зрителями опять проходит весь их роман: знакомство, обмен письмами, свидания… Но вот наваждение кончается, призрак исчезает, и полностью выдохшийся Ванкю: вновь остаётся один. Колокол ближайшего храма бьёт зарю, и герой, поняв, что перед ним был лишь призрак, бессильно поникает с пустым платьем в объятиях.
В 1925 году знаменитый артист Оноэ Кикугоро: Шестой создал новую постановку этого сюжета под названием «Наваждение Ванкю:» (幻椀久, «Мабороси Ванкю:») — там обе роли, и безумца (пьяного — у Ванкю: здесь не только любовная лихорадка, но и белая горячка), и призрака, играл он сам, как в вышеупомянутом «Безумце Хо:ккайбо:». Сейчас ставят обе версии, первую, с двумя актёрами, несколько чаще.
6.jpg.e789c9da8b055968f89b89a3ddec5f7b.j

Постановка 1928 г.

Но ещё раньше, чем кабукинский танец безумца, появилась кукольная пьеса «Ванкю: и будущая Мацуяма» (椀久末松山, «Ванкю: суэ-но Мацуяма», 1708, автор — Ки-но Кайон) — где как раз излагалась жизнь героя до того, как он сошёл с ума и показывалось, как он постепенно поддаётся безумию. Через двести лет Ватанабэ Катэй эту пьесу очень основательно перекроил, сократил и поставил в Кабуки (впервые — в Осаке, на родине Ванкю:) под тем же названием. Вот что там происходит.

Действие начинается у ворот весёлого квартала — но первым появляется отнюдь не Ванъя Кю:бэй, а его соперник, служилый самурай Сибата Саданосин, тоже влюблённый в красавицу Мацуяму. Он хочет выкупить её из весёлого дома и взять в наложницы, но на это требуется триста золотых (это обычная в Кабуки условно-огромная сумма, «целый миллион»). У воина таких денег, конечно, нет, и он сильно беспокоится, не перебьёт ли у него девицу какой-нибудь богатей-купчина.
Впрочем, Саданосин и сам ведёт (от своего князя) дела с торговцами, и вскоре появляются двое из них. Саданосин просит у них в долг — те сперва соглашаются, но, узнав о какой сумме идёт речь, сразу отступаются. Разгневанный воин грозится обратиться к третьему купцу — как раз к Ванъя Кю:бэю — у того может найтись и больше денег, ему дал их на сохранение княжеский откупщик податей. Торговцы отвечают: «Да пожалуйста, Ванкю: можно найти тут же, в весёлом квартале; только он едва ли что-то одолжит — деньги-то не его, а княжеские!» — «А если он будет пьян — может, и передумает?» — «Так он как раз дал зарок не пить. Ничего не выйдет!» Саданосин задумывается: «Ладно. Снимите-ка пока мне комнату в весёлом доме и всё же передайте этому Кю:бэю, что я хотел бы с ним встретиться».
Но тут мимо проходит и сам Ванкю:, торговцы указывают на него, и Саданосин очень вежливо для благородного самурая приветствует купца. Я, мол, собираюсь отметить праздник начала весны, намечается вечеринка, прошу присоединиться к нашей компании! Кю:бэй отнекивается: «Я сейчас вообще не пью!», но воин настойчив, подключаются зазывалы из весёлого дома, и Ванкю: удаётся уговорить посетить вечеринку.
Следующая сцена происходит в намеченном заведении. К Ванкю: приходит его приказчик , чтобы напомнить ему: «Вы только не напивайтесь, хозяин, вы во хмелю голову теряете; и упаси вас боги прикасаться к откупщиковым деньгам, давайте я их лучше в лавку заберу и запру на всякий случай!» Но Ванкю: не видно. Приказчик окликает девицу-подавальщицу, объясняет ей всё это — «а лучше всего, если я хозяина вообще домой заберу!» Увы, девушка подтверждает его худшие опасения: Кю:бэй давно здесь, сперва сдерживался, но потом напился и требует ещё и ещё. Врываться и мешать пьяной компании приказчик не решается. Посоветовавшись с подавальщицей, они вырабатывают план: обратиться к самой знаменитой Мацуяме, предупредить её, что пьяный Кю:бэй легко впадает в помешательство — всем будет лучше, если барышня его осторожно выпроводит…
А тем временем в главном зале заведения шумит пирушка. Кю:бэй уже крепко выпил, но головы не потерял и собирается домой: поздно уже! Саданосин, однако, убеждает его, что недостойно праздника уйти, не осушив главной, огромной чаши, в какую целый жбан сакэ влезает; или такое под силу только воину, но не купчишке? Ванкю: сперва противится, но потом всё же ведётся на подначку и на одном дыхании опорожняет чудовищную чашу. Это был его предел: теперь Кю:бэй уже почти ничего не соображает. Он кричит: «На празднике весны следует гонять бесов, разбрасывая бобы! Счастье в дом — черти вон! Эй, где бобы? Нету? Ну, у меня найдётся, чем их заменить!» Он, хохоча, распечатывает мешок с золотом, высыпает монеты в чашу, один золотой запускает в лоб Саданосину — «Ого! Попал! Черти — вон!» — а остальные начинает разбрасывать горстями вокруг себя.
7.jpg.8404907cfd0795b7b94682f2121a9216.j
Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Подавальщицы, певички и прочие девицы бросаются подбирать сокровища, но Саданосин (он-то сумел остаться трезвым) грозно отсылает их всех прочь. И тут в комнату величаво входит сама красавица Мацуяма (уже какое-то время наблюдавшая за происходящим из дверей). Явления такой звезды никто не ожидал — но она ещё больше удивляет всех (и разъяряет Саданосина), заявив, что хочет остаться с гостем наедине, и этот гость — Кю:бэй. На этом кончается первое действие.

А второе начинается в особняке семьи Ванъя. Кю:бэю приносят письмо: это княжеский откупщик предупреждает, что сегодня должен забрать доверенные купцу на хранение триста золотых. Хотя после праздника минуло уже три-четыре дня, слухи по городу ещё не разошлись. Но когда достают мешок, то убеждаются: княжеская печать на нём сломана. Нарушение страшное, даже если бы все деньги были на месте: теперь, скорее всего, лавочку Ванъя прикажут прикрыть! Мать Кю:бэя, его сестра и приказчик в ужасе.
Приказчик даёт добрый совет: «Надо обратиться к старому господину Тадзиме Сюдзэну, хозяин, он ещё с вашим батюшкой дела вёл, авось поможет!» Мать Кю:бэя, Оёси, настроена мрачнее: «Это без толку, даже если господин Тадзима будет хлопотать перед князем — мой сын всё равно окажется виноват. Лучше уж я приму вину на себя, признаюсь, что сама сломала печать втайне от Кю:бэя – а там будь что будет! Прикажут покончить с собой — ну что ж, лишь бы дело не рухнуло».
Самого Кю:бэя всё это время нет дома; наконец, он возвращается из весёлого квартала. Протрезвев, он по дороге сходил на могилу покойного отца и принёс оттуда матери цветущую ветку с примогильного дерева. Он горько кается: «Я всё погубил, разорил отцовское предприятие!» Мать его утешает, изложив свой замысел: «А ты уцелеешь, лавку не закроют, и продолжай дело вместе со своей сестрою — она женщина осторожная, слушай её впредь лучше, чем слушал меня!» И старуха вручает сыну отцовский парадный наряд, когда-то пожалованный князем главе дома Ванъя вместе с правом на торговлю. Оёси уходит помолиться на могиле мужа, намекнув, что скоро и ей суждено воссоединиться с покойным. Ванкю: растроган, но переваливать вину на мать не хочет — это он всё испортил! Пишет покаянное письмо княжескому управляющему Тадзиме: пусть тот убедит князя покарать его, Кю:бэя, но не налагать запрета на торговлю и не гневаться на женщин семьи Ванъя. Письмо он вручает сестре и посылает её к Тадзиме.
8.jpg.b868e6c7bf49b15586d86471fb528b2e.j

Гравюра к постановке в Нагое, 1921 г.

Купец мрачно ждёт новостей, и вскоре их приносит заплаканный приказчик: слух о сломленной печати уже разошёлся, лавку приказано закрыть с завтрашнего дня. «Но я же написал…» — «Беда в том, что ваша матушка успела пойти и признаться за вас, её велели схватить, лично Сибата Саданосин связал хозяйку и посадил под замок!» Тут у Ванкю:, пусть он и трезв, вновь начинает мутиться в голове. Он винит в заговоре всех окружающих, — приказчика, сестру, мать, Саданосина, они сговорились, чтобы погубить дом Ванъя! Пока Кю:бэй буйствует, на пороге появляется Мацуяма; купец сперва даже не узнаёт её, но она говорит с ним мягко и ласково, и постепенно он приходит в себя. Ванкю: продолжает сетовать на то, какой он дурак и негодяй, девушка тщетно пытается его утешить.
9.jpg.dcd134adb5d5c611aba2ba2e939e1417.j
Вот эта пара в постановках 1920 и 1937 годов

И тут служанка докладывает: хозяйка благополучно вернулась, а с нею — не кто иной как господин Тадзима Сюдзэн! Старый самурай, оказывается, успел за это время провести расследование (его долг — следить, как и где проводит время его подчинённый Саданосин!), а самопожертвование Оёси, вдовы его старого друга, окончательно его растрогало. Он доложил князю о том, что это Саданосин подстроил всё, чтобы напоить Ванкю: и добраться до княжеского золота. Негодяй схвачен, а Ванъя Кю:бэй отделался княжеским выговором, но торговлю ему разрешено продолжать. Кю:бэй, не веря своему счастью, пускается в пляс, твердя, что теперь он и капли в рот не возьмёт, и никогда, никогда больше не позволит себе безумствовать! Но голос и повадка его так дики, что и Тадзима, и старуха-мать смотрят на него с подозрением и тревогой: они понимают, что после первого толчка молодой купец может снова помешаться. А зрители уже знают: так оно и случится…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.5088cb050518354aa3a542c05f361d22.j
«22-го мая.
От Осаки до Киото считается тридцать миль (52 1/2 версты). Первая станция на железнодорожном пути — Сиута. Здесь, на обширной равнине, поселения группируются в особые, притом довольно большие деревни, тогда как в холмистых и горных местностях они разбросаны преимущественно хуторами. При каждой деревне непременно свой храм, а то и несколько. В этих местах разводится особый вид конопли, которая цветет метелкой и отличается более острым и крепким запахом, чем наша. Выводится она в грядках, и главная масса окрестных полей почти сплошь занята коноплянниками. Мы думали было уж не на опиум ли идет она, но оказалось, что исключительно на выжимку масла.

Вторая станция — Ибараки. Дорога все время идет тою же широкою равниной. Это долина реки Йоды. Далеко в левой стороне видны горы. Коноплянники сменились рисовыми полями, на которых ходят красивые белоснежные иби и тсури с белыми хохолками, не обращая ни малейшего внимания на проносящийся мимо их поезд.
Третья станция — Такацуки. Дорога близко подошла к горному кряжу, что тянется изнутри страны слева, он глинисто-песчанен и покрыт сосенками и хвойными кустарниками — можжевельником и туей. Между кряжем и дорогой, на узкой полосе земли, тянутся деревни. Поселяне там и сям пашут свои рисовые болота плугом, в который впрягается на постромках один буйвол; идут по колено в жидкой грязи. На каждом полевом участке красиво зеленеет в особом небольшом квадратике рисовая рассада нежного светло-зеленого цвета.
Четвертая станция — Ямасаки, пятая — Мукомачи и, наконец, шестая — Киото. На станции везде разбиты цветники и небольшие садики, где красуются великолепные розы и азалии, начинают румяниться персики и благоухают жасмины. Почти рядом с железною дорогой идет и шоссейная, по которой тянутся двухколесные повозки с продлинноватою платформой без боков, куда нагружены тюки каких-то товаров. Каждую такую повозку тащит один буйвол, которого в свой черед тащит за повод погонщик. На последнем переезде от Мукомачи до Киото долина опять значительно расширяется и виднеющиеся на ней селения опять приняли характер больших, густо населенных деревень. На межах встречается много сельских семейных кладбищ; в садиках почти у каждого хозяина стоит под деревом маленькая божничка с идолом святого Инари и парой его лисичек. Славный, бальзамический воздух, которым не надышишься!.. Но вот дорога пересекла три речки и врезалась в самый город. Мимо окон вагона мелькают белые дома и черные крыши, поперечные прямые улицы и каналы; поезд идет все тише и тише, и наконец мы у станции, называемой Шти-джо (Седьмая линия), по месту нахождения ее в улице, носящей то же название. Это двухэтажное кирпичное здание европейской постройки, с легкою часовою башенкой, окруженное со всех сторон крытою сквозною галереей. Здесь ожидали нас коляски, присланные по распоряжению правительства, и чиновник от местного губернатора; он и препроводил нас на Никенчайя, где находится лучшая из здешних гостиниц "Мару-Яма", принадлежащая все тому же Джютеи, который держит такие же гостиницы в Осаке и Нагасаки.


2.jpg.b2972cd6e8409812d6ea14130b826ce5.j
* * *
Киото значит “столица”. Ныне ее называют иногда Сай-кио, то есть Западною столицей, в отличие от Тоо-кио — Восточной столицы. Прежнее же название Миако, под которым все мы знавали ее в детстве из учебников географии, никогда не принадлежало ей как имя, а было лишь одним из эпитетов, столь же удобно применяемых ко всякому городу, местечку или деревне, если только в них находятся какие-либо особо чтимые предметы религиозного поклонения. “Миако” значит не более как “священное место”.
Впервые город этот сделался императорскою резиденцией в 784 году нашей эры. В древние времена почти каждый микадо выбирал себе новую резиденцию по собственному желанию, и это было тем легче что тогдашние императоры вели совершенно простую, неприхотливую жизнь, не зная ни дворской пышности, ни многочисленного чиновничества, и довольствуясь, вместо роскошных и обширных дворцов, небольшим деревянным домом, в архитектуре коего соблюдался лишь известный традиционный характер, отчасти сходный с синтоскими миа. Но и эти миа, как я уже говорил, всегда являются более или менее воспроизведением древнейшего типа прародительской хижины, стало быть, простота есть необходимейшее их условие. При таком роде жизни, совершенно понятны неоднократно упоминаемые в японских летописях факты освобождения народа от взноса податей в неурожайные годы. Тою же простотой жизни и ограниченностью потребностей императорского обихода объясняется и легкость перенесения резиденций. В VII веке, с началом сношений с Китаем, начались и заимствования от него по части культуры и государственности. Так, были приняты системы военного и гражданского управления, судебные установления и правила придворного этикета. С этого же времени усложнилась и жизнь японских императоров; для правительственных учреждений потребовалась известная устойчивость, пребывание в известном, по возможности центральном пункте; равно и придворный этикет, необходимо соединенный с пышностию, потребовал известной обстановки, простора, блеска, величия, а для этого понадобились дворцы и многочисленный штат придворных лиц, стало быть, переносить резиденцию по своей прихоти стало для императоров уже не так легко и удобно. Поэтому 50-й микадо, Камму (в VIII столетии), отменив систему подвижных резиденций, выбрал в Ямасиро, одной из внутренних провинций, небольшое местечко Хейан, и основав в нем свою постоянную резиденцию, постановил чтоб она обязательно оставалась таковою и для его преемников. “Хейан” значит “место мира” или “спокойствия”, и действительно, для прелестей спокойной и приятной жизни, среди роскошной природы и здорового климата, трудно было бы выбрать что-либо более подходящее. Но Хейан (в последствии Киото) долго еще оставался только императорскою резиденцией; значение же столицы, с приданием оной титула миако, получил он не ранее последней четверти XII века, а именно в 1185 году, когда Иоритомо Минамото, впервые получивший от микадо Готоба титул сей-и-тай сёгуна, основал свою сёгунальную резиденцию в Камакуре. До этого времени все центральные правительственные учреждения по-прежнему сосредоточивались в Осаке.
С перенесением резиденции в Хейан, правительство и склад жизни императоров приняли особый характер. Хотя сношения с Кореей начались еще с III века, но влияние их не отражалось на жизни Японии так сильно как отразились начатые в УII веке сношения с более культурным Китаем. Около полутора столетия шли одни только заимствования, но с утверждением резиденции в Киото началась самостоятельная переработка усвоенной у китайцев цивилизации. С этого времени начинается правильное ведение государственной летописи, равно как и летописей или журналов по разным отраслям правительственной, религиозной, муниципальной, культурной и промышленной жизни, составляется уголовный и гражданский кодекс, чеканится государственная монета, учреждаются определенные степени государственных чинов, званий и сословий,— вообще все функции государственной и даже общественной жизни вводятся в строго определенные, урегулированные рамки. Еще раньше этого времени в Японии уже существовали восемь министерств и должности губернаторов (кок-си), назначавшихся не более как на четыре года; теперь же было положено чтобы губернаторы ближайших к Осаке провинций представляли свои отчеты ежегодно, более дальние — через два года, а самые отдаленные через три года; для этого они были обязаны лично приезжать в столицу и вносить в казну собранные ими подати. В это же время организовалось и нечто в роде военного министерства хиобу-сио. В прежние времена обыкновенно третья часть молодых людей всей Японии составляла действующую армию, и каждый был обязан прослужить на действительной службе четыре года, после чего увольнялся домой. Теперь же постепенно стала вводиться иная практика военно-служебного дела, а именно: зажиточным землепашцам было приказано предоставлять своим молодым сыновьям возможность и время у себя дома, не удаляясь из своей округи и не отрываясь от обычных сельских занятий, научиться необходимым воинским упражнениям: фехтованию, стрельбе из лука, верховой езде и проч., с тем чтобы по первому требованию правительства они являлись на службу уже совершенно готовыми воинами. Благодаря своему островному положению, Япония смело могла считать себя обеспеченною от неприятельских нашествий извне; поэтому все ее войны, за исключением экспедиций в Корею и неудавшегося вторжения Монголов в XIII веке, носили внутренний, междоусобный характер и заключались главнейшим образом в подавлении вспыхивавших там и сям местных восстаний. В подобных случаях правительство объявляло общий или частный (по округам) призыв, и все молодые люди приписанные к призывному округу немедленно являлись под знамена, причем допускались в ряды и добровольцы из округов оставшихся почему-либо на мирном положении. Кто мог, являлся со своим оружием, а неимущих правительство снабжало таковым из арсенальных запасов. По усмирении восстания, правительство обыкновенно награждало своих военачальников раздачею им земель с правом потомственного майоратного наследования оных, и такие лица получали название рио-сю, то есть владетелей. А те из земледельцев которые, отслужив по призыву в войсках под их начальством, не желали возвратиться к прежним своим сельским занятиям, обыкновенно вступали по собственной охоте к этим рио-сю в вассальные отношения, и получая от них известное содержание натурой, составляли как бы их надворную гвардию. Рио-сю обыкновенно начинал с того что строил себе укрепленный замок, где и предавался со своими дружинниками почти исключительно военным упражнениям. С конца X столетия такие феодалы стали называться буке, то есть "военными домами" (в смысле рода), а их дружинники бу си, военными людьми или военным сословием. В то время в особенности часто бунтовали жители северо-восточных окраин, заслужившие себе репутацию "шумливых и буйных людей". В таких случаях правительство находило наиболее удобным поручать укрощение их кому-либо из буке, который и занимался этим делом с буси своего дома. Точно также, если восставала против правительства одна из фамилий буке, оно приказывало другой фамилии укрощать первую. Такая политика была для правительства особенно выгодна тем, что она ограничивала общую силу буке, не допуская их объединяться и сплачиваться между собою, что было бы для центральной власти крайне опасно, так как вся военная сила страны фактически очутилась в руках феодалов, и правительство уже не имело теперь достаточно могущества чтобы сразу и навсегда порешить с этою системой. Оставался, стало быть, путь компромиссов и интриг, целью которых было взаимное науськивание феодалов друг на друга. В XI веке из числа буке в особенности выдались два дома, Тайра и Минамото. В XII веке борьба их, о которой я уже говорил, доставила сначала непродолжительное торжество первому (а именно, в течение первой четверти второй половины XII века.), но затем уже окончательно восторжествовал последний, в лице Йоритомо, первого сёгуна.
Заимствования у Китая в особенности сильно отразились на придворной жизни. Очевидцам пышности китайского двора не нравилась прежняя простота быта и обстановки микадо, и они всячески старались подвигнуть императорскую власть к необходимым, по их мнению, реформам. В этом отношении более всех угодил им Тэнджи, 39-й микадо (в половине VII века), который, вместе со своим первым министром Каматари, постарался все преобразовать по китайским образцам, не справляясь особенно с духом своего народа. Введенный им придворный этикет отличался чрезмерною тонкостью и церемониальностью. Придворные реформаторы полагали что "внуку Солнца" неприлично самому командовать войсками и флотом или считать доходы государственной казны, что достоинство его, напротив, повелевает предоставить все эти низменные заботы доверенным лицам, а сам он должен как можно более уклоняться от взоров толпы, недостойной созерцать его божественное величество. Мало того: самая жизнь микадо, по их понятию, долженствовала быть подчиненною строгим уставам церемониала, доводящего этикет до таких мельчайших подробностей что они распространялись даже на малейшее движение "внука Солнца" и замыкали его как бы в заколдованный круг, недоступный никому кроме придворных. Конечно, тут было не без своекорыстных олигархических побуждений; но как скоро императоры согласились на такое обожествление своей личности, они тем самым обрекли себя на полное отчуждение от народа, от живой государственной жизни, обезличили себя и обратились в какой-то отвлеченный принцип. Это и было началом упадка их власти. С перенесением резиденции в Киото, вся жизнь не только дворца, но и прикосновенной к нему аристократии приняла чуждый народному характеру оттенок китайщины, в особенности во всем, что касалось пышности и этикета, а вместе с этим люди высшего класса стали предаваться всем излишествам роскоши, изнежились, избаловались в своих утонченных прихотях и привычках и совершенно забросили военные занятия и упражнения, относясь к ним с полным презрением, как к "делам варварским". Прежде, до VII века, при каждой войне пост главнокомандующего занимал непременно сам микадо или же его наследник; бывало даже что командовали и микадессы, если они сидели на престоле; в должности же помощника и советника, соответствовавшего нынешнему начальнику штаба, всегда являлся первый министр, у которого подручными были его товарищи, правившие во дни мира министерствами. Такая организация считалась тогда наилучшею, так как постоянной специально военной службы в Японии еще не было и каждый способный гражданин, в случае надобности, являлся воином. С переселением двора в Киото, все это изменилось. Родственники министра Каматари, а затем и их потомки (род Хадживара [Фудзивара]), присвоили себе как бы монополию на занятие высших придворных и административных должностей, заполняя ряды второстепенных и прочих более или менее значительных мест своими родными и приверженцами. Словом, это было то же что повторилось позднее с родом Тайра. Было даже постановлено чтобы микадо избирал себе супругу не иначе как из рода Хадживара. Придворные сановники, пропитанные духом китайской пышности, стали считать всякий труд, а тем более военное дело, ниже своего достоинства; за то они усиленно принялись "наслаждаться луной и цветами". Киото обратилось в гнездо любовных интриг и похождений; любимейшими занятиями придворных сделались стихотворство и музыка, для дам на струнных инструментах, для кавалеров на флейте. Все сочиняли стихи, нежные мадригалы, замысловатые шарады и т. п., и если при этом упали военное дело и доблести, за то развились и процвели изящные искусства, в особенности стихотворство. Часто достаточно было составить одно какое-нибудь удачное стихотвореньице чтобы приобрести себе в придворном кругу литературное имя. Таким образом, явились поэты риса, поэты бабочки, клена, журавля, луны, раковин и т. п. Стихотворство в особенности процветало среди придворных дам и бонз.
Пренебрегая военным делом и передав его исключительно в руки буке, императорское правительство не предвидело тех гибельных для него последствий которые, ко времени Йоритомо, подготовили переход действительной верховной власти, не только в военном, но и в гражданском отношении, в руки сёгунов. Итак, перенесение императорской резиденции в Киото было важнейшим по своим последствиям актом в истории Японского государства. До того времени императоры пользовались полною самодержавною властью; затем, до времени Йоритомо, власть микадо была в известной мере ограничена вмешательством олигархов из рода Хадживара; начиная же с первого сёгуна Йоритомо, микадо окончательно выпустил из рук верховную власть, продолжая считаться верховным владыкой только номинально. Преемники Готоба обратились в отвлеченный принцип, так что стало совершенно безразлично, сидит ли на месте микадо младенец или старец, добрый или злой, умный или безумец, лишь бы только был микадо, лишь бы народ знал что он есть, что он существует где-то там в Киото, в золотом дворце, за тремя таинственными, недоступными стенами, и затем сёгун мог делать решительно все что ему угодно. Если народ всегда почитал микадо как "сына богов" и "внука солнца", то и сёгуна он стал со временем считать чуть не неземным существом, каким-то полубогом, который "может все что захочет".

* * *
Киото лежит среди небольшой продолговатой долины, которая имеет пологий скат от севера к югу, где и сливается с долиной Иодагавы. Город окружен с трех сторон холмистыми кряжами гор, представляя собою как бы естественную крепость, валами которой служат эти самые горы. Поэтому и провинция, где находится Киото еще с древнейших времен получила название Яма-сиро, что значит "гора и крепость", или "крепость, состоящая из гор", С восточной стороны почти к самому городу примыкает Хигаси-яма, то есть "Восточная гора"; на северо-востоке — Курама-яма, силуэт которой напоминает спину оседланного коня, отчего произошло и самое ее название, на севере — Камо-яма, имеющая особо священное значение для города, и наконец, на западе — Атаго-яма и Араси-яма. Высота восточного кряжа не превышает 1.000 футов, западные же горы, отходя от города несколько верст, достигают до 3.000 футов. Северную, восточную и юго-восточную части города орошает река Камо (Камо-гава), протекающая вдоль подошвы холмов Хигаси-яма, а западную часть — Кацурагава, под западными холмами. Обе реки сливаются за юго-западным углом города и впадают одним устьем в Иодагаву; но кроме их, западная часть долины прорезывается в том же направлении (с севера на юг) еще двумя незначительными речками, впадающими в Камо-гаву, названия которых я не помню. Все эти водные артерии питают проточною водой пруды, каналы и оросительные канавки города и его окрестностей.
Город, заключенный в пространстве между двух названных рек, представляется на плане громадным параллелограммом, разбитым на множество совершенно правильных участков, образующихся от пересечения под прямыми углами всех городских улиц, из коих продольные идут от севера к югу, а поперечные от востока к западу. Насколько спутана и затруднительная для нового человека топография Токио, настолько же ясна и легка она здесь: надо только не сбиться со счету, и вы, даже не зная города, всегда попадете в ту улицу, куда вам надо, это тем легче, что все улицы называются здесь по порядку нумеров, от левой руки к правой, то есть продольные — от востока к западу, а поперечные — от севера к югу. Но не зная счета, легче легкого потеряешься в этом математически правильном городе, потому что большинство его улиц как две капли воды похожи одна на другую. Центральная поперечная улица Санджио, или Третья, делит весь город на две половины, северную и южную, из них первая называется Верхним, а вторая Нижним (Ками-Кио и Симо-Кио). Все без исключения улицы отлично шоссированы, освещены, кроме обязательных у каждого дома японских, еще и европейскими фонарями и снабжены с обеих сторон узкими, но глубокими дренажными канавками, выложенными внутри и снаружи гранитными брусьями. Все это содержится в замечательной чистоте и порядке, — словом, благоустройство полное, которому мог бы позавидовать не один из городов Европы. Но если однообразен и даже скучен своею геометрической правильностью киотский параллелограмм, зато его предместья, или различные части, прелестны. В особенности хороши восточные и юго-восточные части, лежащие на холмах Хигаси-ямы. Это царство садов, священных рощ и кладбищ, монастырей и храмов, загородных дворцов и киосков, уютных дач, красивых ресторанов, чайных домов и роскошных парков. Тут, сейчас же за Камо-гавой, расположены вечно украшенные флагами, цветными фонарями и гирляндами, вечно оглашаемые звуками самсинов и песнями геек, кварталы Гион и Шимабара, обладающие всеми прелестями и приманками для японцев эпикурейского направления. Тут же, за Гионом, еще выше в гору, находится и наша гостиница "Мару-Яма", лучшая в Киото.

3.jpg.2123a5202b4a284344901aaf2e8cb770.j

Долина Яма-сиро издревле славится своим мягким, здоровым климатом и, как уверяют японцы: она менее всех других мест подвержена землетрясениям и тайфунам. Здесь, в ближайших окрестностях сосредоточены, как бы образец, все виды японской агрикультуры: рис, кукуруза, пшеница и ячмень, шелковица, хлопчатник, чай, виноград, все виды фруктовых деревьев, огородных овощей и лекарственных растений. По холмам зеленеют разнообразные хвои, до кипариса включительно, клены, лавры, бамбук и каштаны. Вода в изобилии: по лощинам много студеных ключей, везде ручейки, каскадики, фонтаны, оживляющие собою тишину уютных, поэтических уголков. Кроме того, японцы уверяют, что Киото "производит много грациозных хорошеньких женщин", — именно "производит", потому что нигде будто бы не родится столько красавиц. У них есть и объяснение на это: киотянки потому-де отличаются белизной и нежностью своей кожи, а равно и свежим румянцем, что им благоприятствует Камо, особый дух, обитающий на соседней горе того же имени и специально охраняющий Киотскую долину от проникновения в нее северных ветров и морских туманов. В других местах, особенно в приморской полосе, которая подвержена постоянным "соленым" ветрам с моря и "соленым" же морским туманам, женская кожа не может быть так бела, потому что-де эти ветры и туманы исподволь разъедают ее, делают грубою и темною. Последнее в особенности является следствием "соленых солнечных ветров", дующих в ясные холодные дни при ярком солнце: образуется на лице такой загар, свести который почти нет возможности, — разве что только надолго переселиться в благодатное Киото.
В настоящее время в этой древней столице считается 331.000 жителей (по переписи 1874 года), тогда как прежде, до удаления нынешнего микадо, их было свыше четырехсот тысяч. Замечательно, что в Киото, несмотря на все благоприятные условия его климата, число жителей, хотя и медленно, но постоянно упадает, тогда как в Токио и других открытых для торговли приморских пунктах оно все растет. Кого вы почти не увидите на улицах Киото, так это новых чиновников в европейских костюмах, — в городе нет никаких административно-гражданских правительственных учреждений.

4.jpg.b333f887aa18c1ae8b2cf0428555f606.j

В прежние времена здесь процветал университет, учрежденный по китайскому образцу еще в VII столетии. Сверх изучения китайской литературы, в нем в особенности занимались астрономией, для чего при университете имелась и особая обсерватория. Астрономические таблицы, изданные киотскою обсерваторией еще в отдаленной древности пользовались большою славой и распространением по всей Японии. Впоследствии они пополнялись ежегодно издаваемыми календарями (по китайской системе), куда заносились все новые открытия и предсказания киотских астрологов. В настоящее время университет уже не существует за переводом его в Токио, где он устроен теперь по европейской системе; но во всей целости сохранилась еще Дай-кио-коодо, буддийская духовная академия при монастыре Ниси-Хонсанджи, в южной части города. По части народного просвещения, в Киото имеется ныне до семидесяти школ, в том числе специальная школа для изучения английского языка, две мужские и одна женская гимназия, ремесленное и техническое училища и школа шелководства, при которой устроен в широких размерах образцовый шелковичный питомник.»

Via

Snow

1.jpg.5e2415d86b648e4f6ee77c398394c32a.j

Мы тут наконец досмотрели очередной корейский исторический сериал, который у нас после долгого перерыва наконец-то доперевели. Это «Король и я» (왕과 나, 63 серии, 2007 год). Впечатления богатые, но противоречивые.
В таких «дворцовых дорамах» часто основой оказывается деятельность какой-то из придворных служб — лейб-медиков, поваров, фрейлин и так далее, вплоть до придворных гончаров в «Богине огня». В данном случае сериал посвящён службе дворцовых евнухов. Евнухи в корейских «дворцовых историях», особенно времён королевства Чосон (XV-XIX века) – персонажи обязательные и нередко выразительные — преданные люди соответствующего короля или принца; но экранного времени им уделяется немного. Чаще это положительные второ- и третьестепенные герои — хотя коварные злодеи и невыносимые зануды тоже иногда встречаются. Но в «Король и я» всё действие вращается вокруг палаты евнухов на протяжении полувека, и её служащие разнообразнее обычного. И деятельность их показана широко: предварительное обучение, мелкая дворцовая обслуга вроде метельщиков и садовников, боевые евнухи, евнухи-врачи, политические воротилы и прочее, и прочее.
2.jpg.ebf7d09e39cdd17afa167e59604f54e6.j
Вообще считается, что в это время, во второй половине XV века, евнухи имели при дворе куда меньше влияния, чем на сто или двести лет раньше; но в сериале это не так. Всего на дворцовой службе в ту пору состояло примерно триста-четыреста евнухов. Надо отметить, что в Корее (в отличие от Ближнего Востока) это в основном были добровольцы или полудобровольцы, а не рабы — по крайней мере, продавали их во дворец не хозяева, а собственные семьи, особенно если мальчик по природному или приобретённому увечью не обещал продолжить род. Работа была тяжёлая, но хорошо оплачиваемая. И показана она так же увлекательно, как обычно в таких корейских «профессиональных сериалах».
Действие, как уже сказано, охватывает примерно полвека — от воцарения короля Седжо (он же принц Суян) до свержения зловещего тирана Ёнсан-гуна в 1506 году. Это — вся жизнь главного героя; с самого начала она обеспечена многообещающими пророчествами, но нельзя сказать, чтобы сюжет был посвящён именно их «сбыванию». Основа истории — два любовных треугольника в двух поколениях.
Первый треугольник: жили-были два достойных молодых человека и барышня, двое из них поженились, третий с горя подался в евнухи. Оба молодых человека сделали неплохую карьеру, но после переворота Суяна оказались на разных сторонах — женатый участвует в заговоре, евнух (по фамилии Чо, его играет, и очень здорово, Чон Кван Рёль) этот заговор раскрывает и мятеж подавляет. Жене мятежника (которую тоже должны убить) удаётся бежать, по дороге она рожает, вынуждена бросить младенца (это будущий главный герой), а сама теряет память. Не навсегда, разумеется, согласно правилам жанра, но на десятилетия…
3.jpg.d9cbd2b1f79228fbef92482655952681.j
Евнух Чо

Второй треугольник: брошенное дитя подбирает, усыновляет и растит шаманка, которая состоит при школе для подготовки будущих евнухов — тамошние ученики и составляют основной круг общения главного героя. Ещё подростком он знакомится с девочкой из благородной, но разорившейся семьи, и с принцем-подростком из захудалой ветви королевского рода (его кормилицей была мать героя, родства не помнящая). И история повторяется: герой влюбляется в девочку, девочка — в принца. После некоторых политических пертурбаций обстоятельства складываются так, что бесперспективный принц занимает престол (это король Сонджон), а девушку забирает во дворец (она потом станет неудачливой королевой Юн). Соперничать с королём главный герой не смеет, но чтобы оказаться ближе к любимой, сам себя оскопляет и становится евнухом — причём даже попадает в приёмные сыновья к могущественному евнуху Чо из первого треугольника. Оба не знают, что между ними — кровь отца героя, мятежника.
4.jpg.29e5a418f507b5cf86bec328e53ef62a.j

«Второй треугольник»

Надо сказать, что изначально служба евнухов создавалась как раз потому, что это — люди без семьи, без связей, которые будут, как предполагается, жить одной преданностью государю и не лезть в политику. Это непрестанно повторяют и в дораме старшие евнухи младшим в своих воспитательных и пропагандистских речах. На самом деле всё обстоит уже совсем иначе. Евнухи имеют право жениться — должен же кто-то вести хозяйство, да и приданое не помешает. Они усыновляют детей — других евнухов, так складываются целые династии (приёмный отец самого Чо, кстати, был личным евнухом Ли Бан Вона — и характер у этого старика соответствующий).
5.jpg.4d0f41d39ed5116a8a0a9dad0d96513d.j
6.jpg.6d8e2aceafa98c1830a37efdb661e086.j
Жёны евнухов и старый евнух Ли Бан Вона

И вообще очень многое из официально заявляющегося по поводу евнухов и их предназначения опровергается той действительностью, которую мы видим в сериале. Главный герой, евнух Ким (его играет О Ман Сок, он же принц Садо в «Воине Пэк Тон Су») всю жизнь очень старается соответствовать всем лозунгам и прописям — и ничего хорошего из этого не получается.
Дальнейший сюжет мы подробно пересказывать не будем — исторические события там более или менее согласуются с действительностью, но взгляд на всё идёт именно из Палаты евнухов. В целом это исключительно мрачная история, по кровавости и густоте интриг ближе всего к «Песни Льда и Пламени» Джорджа Мартина. И выживают к её исходу (кроме тех немногих, кто по истории уж никак не мог погибнуть) всего два сколько-то заметных персонажа — правда, оба симпатичные, если бы и они сложили головы, всё получилось бы уж совсем беспросветно.
7.jpg.1b88680d7fe8ae8848dca53f6f0615c4.j

А вот основных героев представим. Главными из них формально являются члены второго треугольника — король Сонджон, королева Юн и верный евнух Ким, который Самый Главный. Но на наш взгляд, как раз с этими персонажами получилось немало проблем.
8.jpg.0f417e5e8f339d1c93c461f0e03efecb.j
То есть пока они подростки, всё хорошо (принца, кстати, играет Ю Сын Хо, а юного Кима — Чжу Мин Су), и все трое очень славные.
9.jpg.70c2ec18497234631e71a9203bd1e6e5.j
Но вот когда они становятся взрослыми, дело складывается хуже. Главный герой со своей преданной любовью, душевными терзаниями и верностью всем доступным правилам (которые, тем не менее, то и дело приходится нарушать) выглядит изрядным занудой и тугодумом, причём оба эти качества дорого обходятся и ему, и всем окружающим. Героиня (её играет Гу Хё Сон, из сагыков она замечена ещё в «Песни Содона») тоже очень старается быть правильной и добродетельной — и у неё это получается так, что совершенно ясно, почему у королевы Юн столько врагов. Что же до короля, то красавец Го Джу Вон (он ещё в «Ким Су Ро, Железном Царе» отметился), изумительно играет мелкого подлеца, одного из самых мерзких государей во всех виденных нами дорамах. Все трое актёров стараются — но полюбить их персонажей непростая задача для зрителя.

Иное дело — те герои, на фоне которых развёртывается история этого любовного треугольника. И Чон Кван Рёль, евнух Чо, тут совершенно замечателен — это, пожалуй, вообще лучшая его роль. Ему доводилось играть и негодяев (как в «Богине Огня» и «Королевском куше»), и благородных рыцарей (как в «Пэк Тон Су» или в «Цветке темницы»), а здесь он — и то, и другое, то злодей, то герой, причём до самого конца непонятно, какое из его двух лиц — подлинное, где он лицемерит, а где искренен.
10.jpg.2ae8ee2d692a5f9403a77d2d1f7d8725.
В любом случае, следить за его интригами интересно всё время — всё-таки это едва ли не самый умный персонаж в этой истории, и самый деятельный. Многие серии мы смотрели исключительно ради Кван Рёля.

Другой из старших евнухов — лекарь Ян (его играет Ким Мён Су, тот, что в «Дуэте», «Боге войны» и т.д.), с которым Чо связывает многолетняя тяжёлая дружба. Это исключительно здравомыслящий пьяница и один из самых порядочных и при этом обаятельных персонажей. Главный герой пытается учиться у обоих этих старших товарищей — и получается это у него самым безумным образом.
11.jpg.a4bb4db1eda08cbaf444cd66c4662476.
Это Ян с главным героем выпивают, и обоим невесело…
(Кстати, редкий случай: у Кима Мёнсу здесь есть танцевальная сцена — и сыграл он её замечательно. Чон Кван Рёль, впрочем, тоже в своих боевых плясках с веером очень хорош.)

Среди евнухов основного врага и соперника главного героя играет Ан Чже Мо (Ли Бан Вон в «Чон До Джоне», Джин Сон в «Царе Кынчхого» и так далее). Честолюбцы у него вообще получаются хорошо… А главную молодую злодейку, его напарницу, играет девушка, которая в «Королеве Инсу» исполняет как раз роль королевы Юн — правда, там эта королева совсем иная…
12.jpg.91a12d8667cad52c1d075e828bb1c2bb.

Злодейская пара

Кто разочаровал — так это четверо молодых евнухов, товарищей и соратников главного героя. В начале фильма, подростками, и они очень хороши, каждый выразителен и симпатичен.
13.jpg.8629c5b357d88f75f9dea996bd23ce48.

А во взрослом виде эта компания превращается в основном просто в хор, в чёткой последовательности повторяющий малосодержательные реплики… Что, наверное, должно подчёркивать ужасное одиночество героя.

Кому служат все эти евнухи? Про короля и королеву-супругу мы уже сказали и больше не хочется. Но есть ещё королева-мать, королева-бабушка… Бабушка (она играла наставницу героини в «Великой Чан Гым»\ «Жемчужине дворца») — добросердечная женщина, но характер её сложился в пору замужества за Суяном (Седжо), и это очень заметно. Мать, королева Инсу (её играет Чон Ин Хва, у которой уже была похожая роль в старых «Женщинах Дворца») — очень выразительное чудовище.
14.jpg.4fd405b12b07e5bac9e9d16f3aecd805.
Чо со старшими королевами

А наследник Сонджона, Ёнсангун, во многом вытягивает на себе последнюю треть сериала. Он и в детстве замечательный маленький вундеркинд (и пятилетний актёр играет довольно сложную роль изумительно!), и взрослый — вполне убедителен: видно, как любящие, верные и преданные ему люди, включая главного героя, превращают постепенно хорошего парня в полностью безумного тирана и людоеда.
15.jpg.6b803ceb8661ed9b1d9a3a6921f18d63.
16.jpg.03931ecc489545a3fb18350085ad2084.
А его мачеха, последняя жена Сонджона, хорошо показывает то, как во всём этом гадюшнике всё же умудряется жить — и даже выжить! — вполне хороший и порядочный человек. А вот предшественник Сонджона, молодой король Ёнджон, не выжил — но его недолгое царствование получилось очень выразительным и увлекательным (хотя и не слишком историчным).

17.jpg.6b47080f4afca986263d09da6ca8ce84.
За пределами дворца тоже много интересного. Прежде всего там мы можем видеть лучшую любовную пару этой истории — приёмную мать героя, шаманку, и мастера-кастратора. Играют их Юн Ю Сун ( исполнявшая роли, например, матери героя в «Дуэте» и Пун И в старости в «Шести летающих драконах») и Ан Киль Кан (Чхильсук из «Царицы Сондок» и т.д.). Очень получились трогательные и хорошие люди — при их, в общем-то, собачьей работе.
18.jpg.337be8a85314d28d1fbc562ef1c415af.
Родная мать главного героя и возлюбленная евнуха Чо из «первого треугольника» тоже сыграна вполне добротно, хотя и не очень интересно.
Одна из основных тем этой истории — «не обязательно быть мужчиной, чтобы быть сильным человеком». И помимо многочисленных евнухов, её представляет ещё и любовница короля — «эмансипированная женщина» Ольводон. Она, в общем, получилась хорошо и необычно (без традиционных «переодеваний в мужское платье» и т.п.), хотя можно было бы и лучше.
И многие другие персонажи сыграны хорошо — и боевой евнух То, и девица По Дыль, и стерва-жена евнуха Чо (её играет знаменитейшая корейская певица, блиставшая и в опере, и в музыкальном театре — но здесь она не поёт), и многие прочие. В общем, отличный получился бы сериал даже при несимпатичных главных героях — если бы не…
19.jpg.bca3b96793b2eae7bc48993d8f7cccb8.

Доблестный евнух То

Если бы этот сериал не снимался самым безумным образом. Сценарист там был опытный — тот же, что в «Женщинах дворца», «Мечте короля», «Веке воинов»… Но съёмки велись в спешке и с большими накладками. Актёров приходилось заменять — в том числе на роль короля Сонджона (а играй его Пак Сан Мин, тот, который Ян Бэк в «Боге войны» и принц Яннён в «Седжоне Великом», неминуемо получилась бы совсем другая история — и, наверное, лучше); замечательная актриса, игравшая старую шаманку, умерла прямо в ходе съёмок (её, правда, заменили тоже на очень хорошую)… Сериал продолжали снимать, как обычно, уже когда пошли на экране первые серии — и началась кутерьма: в зависимости от текущих рейтингов его растягивали и сжимали, после первого успеха с пятидесяти серий удлинили до шестидесяти семи, потом ужали до шестидесяти одной, потом опять нарастили до шестидесяти трёх, и всё это крайне торопливо… На содержании такой подход, конечно, сказался не в лучшую сторону — и в последней трети многие действия персонажей оказываются труднообъяснимы или вообще непонятны (ну, если не придумывать обоснований самим…) Кстати, полное впечатление, что в последних сериях одно и то же историческое лицо (главного героя!) пришлось расщепить на двух отдельных персонажей — «доброго» и «злого»… Актёрам тоже пришлось нелегко, исполнительница роли королевы Инсу (занятая, в общем-то, во всех сериях от звонка до звонка) едва не заработала нервный срыв, а её муж (в этом сериале не занятый, но тоже известный актёр на героические роли) пошёл к продюсерам и набил им обоим морды — потом пришлось извиняться… В итоге всех этих незадач следующий сериал, в котором большое место занимает палата евнухов, корейцы решились снимать только через десять лет — а до того эта тема стала считаться «дурной приметой».
В общем, однозначно присоветовать эту дораму не возьмёмся. Если кто готов начать смотреть и бросить в середине или чуть позже — неприятности с сюжетом начинаются с того момента, как сценаристы внезапно решают избавиться от злодейки Соль Ён, до того всё достаточно стройно. Если кому-то нравятся эти актёры — они почти все (кроме главного любовного треугольника) играют на своём лучшем уровне. Если интересен такой «производственный роман» и любопытно, что представляла собой изнутри та Палата евнухов, чьи служащие мелькают в стольких других дорамах — смотреть стоит несомненно. Но безупречным этот сериал никак нельзя назвать. И кончается всё, как уже говорилось, крайне мрачно.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.e99dceee2153c421c139b08e1c300c78.j

«21-го мая.
[…В Кобэ] мы съехали на берег и отправились прямо на железнодорожную станцию, чтобы с первым отходящим поездом ехать в Осаку.
Первая станция на нашем пути местечко Суми-иоши, вплоть до которого, начиная от самого Кообе, тянется непрерывный ряд сельских домиков вдоль низменного морского берега. С правой стороны — голубая гладь моря, с левой — горный кряж. Проехав один тоннель, сооруженный, кажется, не столько ради необходимости, сколько из желания иметь его, мы вскоре подошли ко второй станции Ниси-номиа. Отсюда непрерывный ряд сельских строений пошел вблизи дороги уже с обеих сторон и у моря, и под горами. На пути промчались через два тоннеля. Повсюду все та же высокая агрикультура. Почва песчаная, но все-таки тщательно возделана грядками под посев пшеницы. На каждом песчаном участке устроены особые цистерны для орошения. Третью станцию, Кан-саки, проехали мы не останавливаясь и прибыли под вечер в Осаку. Остановились в японской гостинице Джиуте, которая считается здесь лучшею, потому что снабжена кое-какою европейскою мебелью и кроватями.

2.jpg.af462c0ee21b928780f556aa75722ff9.j
Европейцы прозвали Осаку Японскою Венецией. Это потому, что город расположен в устьях реки Йоды (Иода-гава), впадающей в Осакский залив тремя рукавами, один из коих еще принимает в себя речку, и весь материк между этими четырьмя водяными артериями прорезан вдоль и поперек множеством судоходных, больших и малых каналов, пересекающихся между собою, по большей части под прямыми углами. Надо всею этою водяною сетью переброшено более 260 мостов, между которыми в последнее время завелись и мосты европейской конструкции, на каменных и железных устоях. Множество торговых, каботажных, легких перевозочных и увеселительных фуне теснятся у пристаней и бороздят во всех направлениях поверхность рукавов и каналов, не говоря уже о морской гавани, где виднелся целый лес японских мачт; недаром же, в самом деле, Осака считается коммерческой столицей Японии. По главному рукаву Йоды ходят легкие пассажирские пароходики, поддерживающие сообщение не только между южным и северным концами города, но и между Осакой и Киото и даже далее, до лежащего внутри страны озера Бива. Улицы, как и во всех японских городах прямые, длинные идут параллельно одна другой и пересекаются под прямыми углами множеством подобных же улиц, в которых с непривычки крайне трудно разобраться, до того они все похожи одна на другую. Огодори, или главный проспект, тянется через весь город, пересекаясь несколькими мостами, из которых наиболее замечательны: Тенджин-баси, как самый длинный, слишком 720 шак, или более 120 сажен; затем чугунный, легкой постройки мост Корай-баси, находящийся в центре города, вследствие чего от него идет счисление всех городских и загородных расстояний, как в Токио от Ниппон-баси. “Корай” значит “Корейский”; название это издавна присвоено мосту на том основании, что, по преданию, после завоевания Кореи (в начале III века) императрица Цингу поселила около этой местности много пленных корейцев, которые занимались торговлей и даже первые положили начало ее процветанию в Осаке. В центре торговых кварталов, на том же Ого-дори, находится еще один мост, Синсай-аси, построенный из полосового железа и с виду похожий своими дугообразными щеками на Москворецкий железный, или на петербургский, что на Обводном канале, близ церкви святого Мирона. Вообще Осака щеголяет мостами и на этот счет даже несколько фантазирует. Так, например, в одном месте, на пересечении двух крестообразно сходящихся каналов, построены четыре одинаковые моста, образующие собою квадрат. Этот пункт известен под именем Иецу-баси, то есть четверомостия.
3.jpg.1e1b1f4528f1e227098c3eb6cf51952a.j

Город разделяется на три части: нижнюю или портовую, среднюю или театральную и верхнюю, храмовую. В последние две надо подниматься по широким ступеням гранитных лестниц. В нижней части находится квартал европейцев, Цукиджи, окруженный со всех сторон водой, но соединенный с другими частями города двумя разводными мостами, из коих один горбатый, Иешиа-баси замечателен тем, что около него сгруппировались лучшие осакские рестораны. Тут же, неподалеку, на новой гранитной набережной, обсаженной аллеей молодых деревьев, находится лучшее здание города, отстроенное совсем по-европейски, в два этажа, с высоким греческим портиком, украшенным четырьмя коринфскими колоннами и высоким полусферическим куполом, который виден еще из Кобе и очень заинтересовывает собою незнающего путешественника, заставляя его предполагать, что это величественный христианский собор, либо дворец самого микадо. А между тем это не более как Осакафу, то есть городские присутственные места, где сосредоточены и ратуша, и губернское правление. Вообще, с проведением железной дороги, Осака, видимо, стремится поскорей оевропеиться. Эти ее мосты и набережные, эти "фу", эти скверики, железнодорожная станция и несколько десятков казенных и частных зданий англо-колониального характера явно указывают на такую тенденцию. Некоторые богатые купцы начинают уже, вместе с костюмом, заменять и свои прежние японские дома европейскими, так что по части новаторства Осака спешит перещеголять даже Токио. Даже Синма-ци, здешний квартал куртизанок, не прячется, подобно токийской Иошиваре, за высокими каменными стенами, а с наглостью, совсем по-европейски, выставляется уже напоказ всем желающим. Впрочем, по характеру своих улиц и домов, это совершенно то же, что и в Иошиваре, даже бульвар посреди улицы Мацу-сима такой же точно, как и там. Пройдет еще лет десять, и Осака, вероятно, сделается чем-нибудь вроде буржуазной европейской Иокогамы, но только в значительно больших размерах. Она и теперь более походит на "город", чем остальные города Японии: постройки в ней очень скучены, однообразны, садов очень мало, да и те невелики, парков, таких как в Токио, совсем нет, а что до рисовых полей и чайных плантаций, какие сплошь и рядом попадаются в разных частях токийской Мицу, то здесь, кажется, и вовсе их не бывало. Лучшие дома прежнего дворянства и нынешних чиновников тянутся вдоль набережной главного рукава Иодагавы: в остальных кварталах кипит промышленно-торговая жизнь. В средней части города довольно узкая театральная улица вся подряд занята балаганами, наружность которых прячется под высоченными картинами, фонарями, флагами и саженными афишами. Здесь, кроме драматических представлений, показывают и магические фокусы, и чудеса жонглерства, и женщину-сирену, и ученых крыс. Недостатка в зрителях никогда не бывает, и большинство их принадлежит к простонародью, особенно из числа матросов-каботажников, для которых Осака, как портовый город, является своего рода эдемом всяких прелестей и соблазнов. Здесь по переписи 1879-го года считается 287.984 постоянных жителей, а с наплывным людом число их заходит гораздо за триста тысяч.
4.jpg.3c723f8623d8de06c0906f4c48976e41.j
Из храмов наиболее замечательны в Осаке синтоские Коодзу-но-миа, Сумиийёши, Сакура-но-миа и буддийские Теиджин и Амида-ихе.
Коодзу-но-миа построен в память семнадцатого микадо Ниитоку, царствовавшего в III веке нашей эры, с 310 по 396 год. Это был сын и преемник знаменитого Оджина, сына воинственной императрицы Пингу-Коого, обожествленного под именем Хатчилана, бога войны. Благодаря храму Ичоодзу, об императоре Нинтоку и до сих пор сохраняются в Осаке живые предания. Наш переводчик и путеводитель Нарсэ говорил мне что дворец Нинтоку стоял на том самом возвышенном месте где ныне стоит Коодзу. Рассказывают о бережливости Нинтоку и теплой любви его к народу; припоминают что когда народ страдал однажды от голода, он освободил его на семь лет ото всяких податей, и что избранным девизом его было, составленное им же самим, стихотворное изречение: "Истинное богатство государя есть благосостояние его народа". Историческое изречение это вошло даже в пословицу.»

5.thumb.jpg.c5dc1123dbb88c30d2bbd0c40daa

На гравюре Огата Гэкко: добрый государь Нинтоку смотрит на свою страну и видит, что мало на каких подворьях дымятся очаги. Значит, мало стряпают, значит, есть нечего, — тут-то он и отменил все подати на несколько лет...

«В древности Осака называлась Нанива, и микадо Нинтоку так облюбовал ее, что сделал своею постоянною резиденцией и прожил в ней до конца жизни. Тут он и похоронен, и храм Коодзу служит ему вечным мавзолеем. То были времена героические, Нинтоку имел сильный военный флот и сам отправлял на нем обязанности адмирала, подымая императорский штандарт на своей особой джонке; лично же командовал он и сухопутным войском и старательно обучал его. Говорят, что тот холм на котором стоит замок Осиро был его излюбленным местом для военных упражнении и маневров. Стоя там под большим широким зонтом, какие и до сих пор служат иногда вместо садовых палаток, или сидя на складном табурете, Нинтоку, посредством условных знаков и движений своим военным железным веером, управлял ходом воинских эволюций. Он же первый укрепил Осаку, построив в ней замок, и довел свой любимый город до процветания и коммерческого богатства. В благодарность за все эти попечения, по смерти Нинтоку, последовавшей на 112 году его жизни, после 86-тилетняго царствования, жители Нанивы пожелали признать его в качестве ками, то есть веч-ным духом-покровителем их города, и построили над его прахом миа, которое долженствовало служить для ками Нинтоку храмом-обиталищем. Архитектура Коодзу выдержана в строгом синтоиском стиле, без малейшей окраски и лакировки, при самой скромной орнаментации, состоящей местами из резь-бы по дереву. Тесовые стены его от времени приняли серо-сизый цвет, с некоторым как бы серебристым отсветом. Уверяют, будто храм стоит нерушимо со времени его сооружения; но в этом более чем позволительно сомневаться. Несомненно, что он очень древен, но все же ему не шестнадцать столетий. Вероятнее всего, что те реставрации, которым он подвергался на своем веку строго придерживались первоначального образца, сохраняя его да же в мельчайших деталях, и с этой стороны храм представляет величайший интерес как тип древнейшей японской архитектуры. С площадки Коодзу открывается широкий вид на весь нижний город.
Храм Сумийёши, тоже один из древнейших, построен в память императрицы Цингу-Коого, завоевательницы Кореи. [И дальше в том же духе про Дзингу и Такэути-но Сукунэ]. Из Кореи были вывезены ею искусные мастера, ремесленники, купцы и ученые, водворенные на жительство преимущественно в Осаке, а также предметы искусства и религиозного поклонения и, наконец, несколько видов полезных растений, плодов и домашних животных, каковы лошадь, осел и верблюд; но последние двое не акклиматизовались в Японии. Блеск корейской экспедиции покрыл собою все царствование Цингу, длившееся семьдесят лет. По смерти же ее, последовавшей на сотом году жизни, народ сопричислил ее к лику своих национальных ками и воздвиг в память о ней храм в Осаке, бывшей одною из ее любимейших резиденций. Мы заходили в этот храм, осененный раскидистыми, могучими ветвями очень древних деревьев. Внутри его царствует несколько таинственный лиловый полусвет от протянутой снаружи вдоль по всему фасаду широкой лиловой завесы, по кото-рой затканы пять серебристо-белых императорских астр.
Третий храм, Сакура-но-миа, назван этим именем потому что к нему ведет прекрасная густая аллея вишневых деревьев (сакура значит вишня), составляющая главную, да, кажется, и единственную его достопримечательность.
Четвертый храм, Тенджин, близь длинного моста того же имени, построен и назван в честь некоего Сугавара-но-Мичизане, признанного святым и покровителем школ, наук и учащихся. Историческое предание говорит что в IX веке, когда императорский престиж постоянно страдал от вмешательства в дела правления членов фамилии Хадживара [Фудзивара], стремившихся к ограничению монархической власти, микадо, в противовес этим домогательствам, выставил некоего Сугавара-но-Мичизане, назначив его товарищем первого министра. Но вскоре Сугавара пал по интриге тех же Хадживара. Оклеветанный ими, он был сослан на остров Кью-сю, где и скончался в полной опале. Это был "человек ума и нравственности", а так как еще издревле, по понятию Японцев, место развития ума и нравственности есть школа, то Сугавара, причисленный по смерти к сонму святых пострадавших за правду и патриотизм, был признан патроном школ под именем Тенджина, то есть гения знаний.
Наконец, храм Амида-ике, принадлежащий очень сильной и многочисленной буддийской секте монтоо. “Амида-ике”, собственно значит “пруд Амиды”. Имя же Амида, по буддийской религиозной терминологии, равнозначаще имени Творца. Вообще, японо-буддийская идея верховного божества олицетворяется в фантастическом образе Амиды, которого изображают в девяти различных видах, выражающих его воплощения и совершенства. Амида совокупляет в себе свойства божества творящего, милующего и карающего; поэтому в служебном подчинении ему находятся как светлые (добрые), так и темные (злые) силы влияющие, согласно его воле, на все сущее во вселенной. Сакиямуни или Будда есть девятое (последнее) воплощение Амиды.»
[Далее довольно путано пересказывается предание о том, как в Японию при государе Киммэй прислали бронзовое изваяние Будды, какие споры разгорелись по поводу новой веры, как «толпа осакской черни, возбужденная этими речами, разрушила и сожгла буддийскую часовню, а статую Амиды бросила в пруд», и как потом утопленное изваяние вновь было чудесным образом обретено, а буддизм утвердился.]

6.jpg.2719d60ea76c4f6ecdf375faa4ce7100.j

«22-го мая.
Сегодняшнее утро мы посвятили осмотру осакского замка Осиро. Начиная с микадо Нинтоку, Осака постоянно служила императорам резиденцией, и эта роль оставалась за нею до 1185 года, когда Минамото-но-Иоритомо. первый из министров, облеченный могущественной властью и саном сегуна, основавшись сам в Камакуре, убедил микадо Готоба переселиться на покой в небольшой, но прелестный городок Киото. Нинтоку был первым строителем Осиро, и эта крепость в продолжение своего шестнадцативекового существования выдержала немало осад и была свидетельницей большей части главнейших событий в истории Ниппона по части междоусобных войн до последнего сегуна включительно, покончившего свое политическое бытие в революции 1868 года. В последней четверти XVI века осакским замком владели бонзы секты Монтоо. В ту эпоху буддийские монахи сильно размножились по всей империи, а в особенности в центре и в южных провинциях Ниппона, где владели значительными землями и разными оброчными статьями. Соперничая между собою из-за привлечения к тому или другому монастырю наибольшего числа выгодных поклонников и вкладчиков, эти братства и секты дошли наконец до кровавых междуусобий, нападая друг на друга с оружием в руках и сожигая бонзерии своих соперников. Потерпевшие, разумеется, мстили им тем же, но от этих побоищ и особенно от пожаров сильно терпели светские, непричастные к монашеским распрям, обыватели. Бонзы стали вооружать свои монастыри, и окружая их стенами и рвами, превратили многие обители в формальные крепости, в которых и государственная власть порой ничего не могла с ними поделать. Наконец, сёгун Хидейёси […], знаменитый тайко-сама, решился положить конец этому невозможному ходу дел. Он взял штурмом несколько из самых беспокойных монастырей, другие занял своими войсками, срыл их укрепления, сослал на отдаленные острова наиболее виновных монахов, все остальное духовенство подчинил строгому надзору полиции и, наконец, подверг секуляризации, в пользу правительства, все монастырские земли, предоставив бонзам только право пользования ими по благоизволению правительства. Все это было совершено в 1586 году. В числе взятых с бою монастырей находился и осакский замок в котором бонзы оборонялись особенно упорно и долго, так что пришлось вести против него целую осаду и несколько раз возобновлять попытки штурма, пока, наконец, последняя из них увенчалась успехом. Выгнав бонз из Осиро, Хидейёси возобновил его, расширив и углубив водяные рвы и воздвигнув вторые, внутренние стены с несколькими фланкирующими башнями. Затем он избрал Осиро местом своей постоянной резиденции и для этого выстроил внутри его великолепный дворец. Хидейёси, сын лростаго крестьянина-земледельца, благодаря силе своего характера, государственному уму и военным талантам, возвысился до положения сёгуна, получив от микадо титул тайко-сама, то есть “великого господина”, который сохранился за ним как в истории так и в устах народа. Почувствовав в 1598 году начало смертельного недуга, он принял все зависевшие от него меры для утверждения сёгунской власти за своею династией и для этого, между прочим, женил своего, еще несовершеннолетнего, сына Хидейёри на дочери своего первого министра и друга Гиейяса [Токугава Иэясу], передав ему, в качестве регента, не только свою власть, но и соединенный с нею высокий титул сёгуна. Гиейяс дал ему торжественную письменную клятву отказаться от этой власти как только Хидейёри достигнет совершеннолетия, причем, не довольствуясь обыкновенною подписью, вскрыл даже себе на руке жилу чтобы расписаться собственною кровью. Тайко-сама умер в том же году на руках Гиейяса, который устроил ему самые пышные похороны, и после этого целые пять лет регентствовал в стране, всячески отстраняя Хидейёри от дел правления. Друзья молодого сёгуна, разгадав тайные намерения Гиейяса, решились противустать им и для этого собрали достаточные силы в осакском Осиро, где Хидейёри продолжал жить во дворце своего отца. Узнав об этом, Гиейяс послал им приказ немедленно же сдать замок его уполномоченным офицерам, но Хидейёри отказался исполнить это требование. Тогда Гиейяс обложил замок своими войсками. Осада продолжалась несколько месяцев, и гарнизон, после храброй защиты, вынуждаемый голодом, должен был наконец, при последнем штурме, сдаться на капитуляцию. Но не сдался Хидейёри со своими друзьями. Оли взял факел и собственной рукой зажег отцовский дворец, а когда здание было уже достаточно охвачено огнем, бросился в пламя в ту самую минуту когда крепость отворила неприятелю ворота. Друзья последовали его геройскому примеру. Это было в 1603 люду. Гиейяс провозгласил себя сёгуном, оправдывая свое клятвопреступление и трагическую смерть Хидейёри тем будто имелись доказательства что Хадейёри сочувствовал христианам и находился с ними в тайных отношениях. Войско присягнуло ему на верную службу, а микадо санкционировал за ним власть и титул сёгуна, после чего Гиейяс перенес сёгунальную столицу в Иеддо (Токио) и издал законодательное постановление обязывавшее будущих сёгунов не переменять этой резиденции.
Осакскому замку пришлось сыграть некоторую роль и в событиях новейшей истории Ниппона. […] Со времени изгнания Португальцев (1638), Япония пребывала в полной замкнутости. Всякие сношения с европейскими народами были прерваны, и только Голландцы пользовались привилегией торговать в Дециме при весьма стеснительных условиях. В 1844 году; рассчитывая что результат первой англо-китайской "войны за опиум" должен произвести внушительное впечатление на японское правительство, король голландский Вильгельм II обратился к сёгуну с собственноручным письмом, где доказывал ему невозможность оставаться в наш век в отчуждении от других наций без опасения навлечь на себя общую вражду, и советовал смягчить строгость законов против иностранцев, дабы тем избавить страну от бедствий неизбежной в противном случае войны с европейцами. Но японское правительство отвечало что обстоятельства, изменившие судьбу Китайской империи, еще сильнее укрепили его во всегдашней политике, потому что если бы Китайцы не сделали неосторожности дозволив англичанам селиться в Кантоне, то теперь не находились бы во глубине пропасти. "Пока плотина в хорошем состоянии, поддерживать ее легко, но раз ее прорвало, — трудно уже удержать ее от дальнейшего разрушения." После этой отповеди, европейские попытки притихли до 1852 года, когда правительство Северо-Американских Соединенных Штатов отправило в Японию экспедицию коммодора Биддля. "Передайте своему правительству", отвечали ему, "что народ наш избегает всякого общения с иностранцами. Они приезжали к нам со всех сторон света и получали точно такой же отказ. Отказывая вам, мы соблюдаем завещанные нам по преданию государственные правила. Мы знаем что обычаи наши в этом отношении разнятся от обычаев других народов; но мы требуем и для себя того же права, какое принадлежит в частности каждому народу, устраивать собственные дела по своему крайнему разумению. Торговля голландцев в Нагасаки не дает еще остальным народам права претендовать на те же самые выгоды." Этот достойный ответ вызвал в Америке целую бурю. Печать, клубы, конгресс, подняли вопрос о внушительной морской манифестации против Японии. "Не следует де дозволять этой империи пренебрегать долее цивилизованным миром; независимость народа не может быть абсолютною: препятствие представляемое Японией мирному развитию американской торговли не имеет разумного основания и не может быть терпимо; достоинство Америки обязывает де ее к энергическому вмешательству" и т. п. Экспедиция на этот раз была поручена коммодору Перри, который в июле 1853 года в первый раз появился не в Нагасаки, а пред городом Урага, в Иеддойском заливе, и настоял на том чтоб японские уполномоченные приняли от него письмо президента Штатов "к его великому и доброму другу, государю Японии". При этом Перри заявил что за ответом он явится следующею весной со всею своею эскадрой. И действительно, 11 февраля 1854 года девять сильных военных пароходов стали на якорь против Канагавы, и под жерлами их грозных орудий японскому правительству волей-неволей пришлось подписать 31 марта договор, известный под именем Канагавскаго трактата. В декабре того же 1854 года заключила договор и Англия…»

7.jpg.6757ffb582b8c00bb667a2ce4d95b815.j
[И далее следует длинное изложение истории падения сёгуната и Реставрации Мэйдзи, с упором на злоключения в эту пору Осаки и в очередной раз сожжённого Осакского замка]
«Осакский замок Осиро лежит на северо-восточной окраине города, занимая своими стенами самый возвышенный пункт во всей окрестности. В стратегическом отношении он командует над Токаидо, большою императорскою дорогой, которая прорезывает с юга на север всю Японию: в этом-то и заключалась вся важность замка во всех междоусобных войнах. Наружные стены его имеют в окружности одну милю (1 1/2версты) и поражают своим циклопическим характером: в них заложены и спаяны между собой прочным цементом такие громадные глыбы серого гранита что воображение отказывается представить себе каким образом, помощию каких машин и приспособлений, могли они в эпоху Нинтоку, за 1.600 лет до нашего времени, быть втащены на этот холм и подняты на высоту для правильной укладки? Даже и современная техника, при всем своем могуществе, могла бы задуматься над такою задачей, напоминающею задачу египетских пирамид и ниневийских сооружений. Изумляешься тем более что эти чудовищные монолиты, по всей вероятности, были привезены издалека, так как окрестная низменно-плоская страна не дает никаких указаний чтоб они могли быть произведением местной природы. Япония полна построек носящих более или менее циклопический характер, но ни одна из них, не исключая токийскаго Осиро и нагойского Оариджо, не может идти ни в какое сравнение с Осиро осакским. Это как будто действительно работа каких-то циклопов, тайна которой унесена ими с собою.
8.thumb.jpg.d455fb6bf42662ecc01859daab20

Дворец, сожженный в 1868 году, более не восстановлялся, и теперь на месте его, внутри замка, находятся вытянутые в линию барачные казармы, где расквартирована часть осакского гарнизона и помещается штаб 4-го корпуса. Вместо прежних гонгов и барабанов, там беспрестанно раздаются теперь французские фанфары сигнальных труб, и на постах, где еще лет тридцать тому назад красовались сёгуновы воины в кольчугах, латах и рогоносных шлемах, с кольями или бердышами в руках, с лицом сокрытым под железною маской нарочито страшного вида, стоят теперь щупленькие молоденькие Японцы в синих куртках и делают "на караул" снайдеровскими ружьями. Для вседневных учений, за недостатком места внутри цитадели, люди выводятся на эспланаду. Некоторые из прежних башен еще уцелели, некоторые возобновлены после пожара, но это сооружения более поздних времен, то есть эпохи Тайко-сама; от древнейшей же башни, называемой Тенсидо и служившей редюитом, сохранился только циклопический фундамент, которого ни время не берет, ни люди не могли уничтожить. Верхние надстройки башни погибли когда-то еще в прежних пожарах, и теперь на площадке служившей для них основанием растет среди плит и булыжника мелкая сорная травка. Мощеная камнем тропка, в роде узкой аппарели, ведет на эту площадку, с которой открывается широкий вид на город изрезанный каналами и на всю окрестную равнину. Фундамент Тенсидо чуть ли не выше остальных башен осакского замка, и говорят что с этой самой площадки последний сёогув Стоцбаша скорбно смотрел на последнюю попытку остатков своего войска дать на раввине перед замком отпор войскам конфедерации, наступавшим под знаменами микадо и все больше и больше оттеснявшим знамена сёгуна к берегу моря. Здесь "Золотая Астра" окончательно победила "Проскурняковый Трилистник"… (Золотая Астра — фамильный герб микадо, а три листа проскурняка, обращенные острыми концами внутрь, к центру, и заключенные в орбиту кольца, составляют герб клана Токугавы, из коего происходила династия Гиейяса. […] Герб учрежден был Гиейасоы в память того что армия которою он командовал в Секихаарекой битве, порешившей судьбу Хидейёри, получила от него приказание прикрепить, в отличие от противника, к древкам своих знамен проскурняковые ветки.)
[…] Внешние стены замка расположены большими кремальерами (в фортификации так называются выступы в виде исходящих углов, врезаемые в бруствер), что доставляет им перекрестную и, отчасти, фланговую оборону; фланги в четырех исходящих углах защищаются четырехсторонними двухэтажными башнями. Подобное же, только более стесненное, расположение имеют и внутренние стены, составляющие вторую линию обороны. Рвы со всех сторон выложены камнем, в том же характере как и самые стены. Все это показывает что планы крепостной обороны у древних строителей замка были соображены довольно искусно и правильно, принимая во внимание средства тогдашней атаки; но тем страннее встретить среди этих верков два широкие каменные моста чрезвычайно прочной постройки, сооруженные в роде плотин через наружный и внутренний рвы и составляющих единственный путь сообщения замка со внешним миром. Говорят что если осакская цитадель сдалась Гиейясу в 1603 году и не могла держаться в 1868, то это единственно благодаря ее двум мостам, облегчившим нападающей стороне приступ.
На северной окраине города, почти против замка, вверх по реке, возвышается из-за каменной набережной массивное кирпичное здание, окруженное разными пристройками и побочными корпусами с высокими фабричными трубами, совершенно европейского характера. Это так называемый Минт-Осака, новый монетный двор, построенный на счет казны англичанами и управляемый ими же. Английский архитектор вкатил правительству стоимость этой затеи в несколько миллионов долларов (уверяют, будто в двадцать). Дорогонько, если принять во внимание, что отчеканенной в нем монеты вы почти не находите в обращении, как говорят, по той простой причине, что чеканится ее очень мало. Впрочем, в утешение себе, японские пристава показывают теперь "знатным путешественникам" приемный павильон в этом Минт-Осака, предназначенный для приездов министра финансов и прочих высоких сановников империи. Приподнимая коленкоровые чехлы с нескольких кресел, они с очень веским выражением в лице докладывают, что одна только эта меблировка павильона стоила десять тысяч долларов. Немудрено, что звонкая монета исчезла из Японии!..
По осмотре всех этих "достопримечательностей", мы поспешили на станцию, куда уже заранее были перевезены из гостиницы наши вещи, и с полуденным поездом отправились в Киото.»

Via

Snow

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

31. Край Ооми, храм Тё:мэйдзи 近江長命寺

Ятитосэ я
Янаги-ни нагаки
Иноти дэра
Хакобу аюми-но
Кадзаси наруран


До восьми тысяч лет
Под ивами долгой
Жизни храм
Тем, кто пешком идёт сюда
Да будет украшением!

Почитаемый: Тысячерукий Одиннадцатиликий Каннон 千手十一面観音
Первооткрыватель: царевич Сё:току 聖徳太子 (574–622)


1.thumb.jpg.1f64a6003de924e07c349bd851bd
Савара То:дзю:ро: 佐原籐十郎
То:дзю:ро: был родом из края Этидзэн; когда остался без родителей, он продал дом и всё имущество и на эти деньги снарядился в путь в столицу. По пути в краю Ооми в селении Сига он попался грабителям; у него отобрали одежду и припасы, а самого его бросили в воду. Но под исподним он носил оберег, будду-защитника из храма Тё:мэйдзи; оберег засветился чудесным светом, То:дзю:ро: заметили рыбаки на ночной ловле и вытащили сетью. Он с верою чтил могущество будды, который спас его, и позже пошёл в ученики к настоятелю храма Тё:мэйдзи, стал неустанно читать «Главу об открытых для всех вратах». А потом построил молельню в деревне Катада и поместил там будду-защитника, спасшего ему жизнь, и тот снова являл удивительные чудеса. А ещё Каннон в нашем храме защищает от оспы; говорят, кто верует в него, никогда не заболеет.

----------------------
«Будда-защитник» здесь, видимо, Каннон и есть, «буддами» собирательно называют и будд, и бодхисаттв. «Открытые для всех врата» – 25-я глава «Лотосовой сутры», где содержится учение о Каннон.
Рыбаки опять вполне театральные, какими привык их видеть зритель Кабуки в соломенных юбках и ярких куртках.

--------------------------------
32. Край Ооми, храм Каннондзи 第三十二番 近江観音寺

Аната у-то
Митибики тамаэ
Каннондзи
Тооки куни ёри
Хакобу аюми-о


К жизни на той стороне
Будь милостив, проводи
О, храм Каннондзи,
Тех, кто из дальних краёв
Пешком пришёл сюда!

Почитаемый: Тысячерукий Тысячеглазый Каннон 千手千眼観音
Первооткрыватель: царевич Сё:току 聖徳太子 (574–622)


2.thumb.jpg.8cee40ffa96b69a1ada9598bf321
Женщина-рыба 人魚
Когда царевич Сё:току на закате дня проходил мимо деревни Исидэра, из тростниковых зарослей выглянуло существо: лицо человечье, а всё остальное как у рыбы.
– В прежних рождениях я любила убивать живых, и за это деяние получила вот такое тело. Прошу, о почитаемый святой, пожалей меня и установи на этом месте образ Тысячерукого Великого Милосердного бодхисаттвы, построй храм! Если ты сделаешь это, я сразу же покину путь страданий и обрету рождение на небесах.
Царевич немедля построил молельню, изваял образ Тысячерукого Великого Мужа и семь дней молился о просветлении для этого существа. В последний день небожительница спустилась с неба, встала перед царевичем и молвила:
– Я возродилась среди богов и обрела всепобеждающую чудесную радость!
И прибавила:
– Силою милосердия святого правителя я смогла возродиться на небесах, и за это с почтением благодарю!
И улетела.

---------------------
Такое воздаяние за убийство живых существ кажется неожиданным, но читателю XIX в. эта история могла напомнить предание о рыбаке и русалке. Рыбак её поймал, приготовил, стал потчевать гостей, все уклонились от трапезы, а беременная жена одного из гостей сьела, не зная, что это за мясо, родила потом русалочку, и та прожила много сотен лет. Так что у женщины-рыбы были все основания опасаться, что и её съедят.
«Я возродилась среди богов…» — несколько переиначенная цитата из «Лотосовой сутры» (гл. XII, «Девадатта», ТСД 9, № 262, 35а).
На картинке царевич в одеянии китайского образца, в венце, но с мечом и с должностной табличкой чиновника. Чудесное существо выглядит наполовину как ещё рыба, а наполовину уже как индийское божество тэн в украшениях и лентах.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.9d9801e93fc5bc5d8c373fe1ecb3eb21.j
«18-го мая.
С. С. Лесовский, здоровье которого несколько поправилось после несчастия, постигшего его в шторм 13-го ноября, перебрался сегодня с супругой с берега на крейсер "Европа". Судно это, обреченное после понесенной им аварии на шестимесячную бездеятельность, долго чинилось в нагасакских доках, но теперь, слава Богу, опять готово к плаванию. […] Мне отвели мою прежнюю каюту, которая по всему была бы хороша, да одна беда, что как раз над нею помешается заревая пушка, и каждый раз как она гаркнет во весь свой зев, у меня трещат и бимсы на потолке, и все переборки. В море это не составляет неудобства, потому что там спуск флага не сопровождается салютом, но в портах, на якоре, да особенно еще если вздумаешь к тому времени, после продолжительной ночной работы, соснуть перед обедом, как например сегодня, такой сюрприз, заставляющий прямо со сна чуть не выскочить из койки, не скажу, чтобы был особенно приятен. Поневоле каждый раз выругаешься с досады. […]


19-го мая.
Вскоре после полудня, на "Европе" начали разводить пары. В половине второго прибыл на крейсер лоцман, американец Смит, который взялся провести наше судно по водам Внутреннего Японского моря. Полчаса спустя, трапы и тенты были убраны, а еще через полчаса, ровно в три часа дня, "Европа" снялась с якоря. Машине дан был малый ход вперед.
На рейде в это время стояли "Князь Пожарский", "Стрелок" и "Пластун". По мере нашего к ним приближения, каждое из этих судов высылало своих людей на ванты, откуда они встречали и провожали нас криками "ура" и маханием шапок. Проходя мимо, С. С. Лесовский прощался с командой каждого судна отдельно и благодарил за усердную службу. Хор музыки на нашей палубе играл наш народный гимн, а команда "Европы", тоже стоя на вантах и отвечая троекратным "ура" на каждое прощанье своих товарищей, матросов "Пожарского", "Стрелка" и "Пластуна", побросала наконец в воду свои старые шапки. Это стародавний обычай, всегда соблюдаемый нашими матросами при первом шаге возвращения в отечество из дальнего плавания. Разные японские бедняки, существующие "рейдовым промыслом" и провожавшее наше судно в своих "фунешках", заранее зная из прежних опытов, что им предстоит пожива, взапуски бросились вылавливать плавающие шапки. […]
По выходе в Желтое море, проходили часу в шестом вечера мимо одной замечательной скалы, называемой "Воротами". Это действительно ворота, но такие узкие, что в их пролет могли бы свободно проходить разве парусные рыбачьи лодки, из коих одна и была зачем-то причалена. Эти две высокие базальтовые глыбы, вертикально поднявшиеся на несколько сажень со дна моря и вознесшие на себе третью глыбу в виде перекладины, так что получилась форма, близко напоминающая букву П.
Вечером шли вдоль западных берегов острова Кю-Сю и долго любовались их иллюминацией. Бесчисленное множество рыбачьих лодок, каждая с фонарем на носу, унизывали прибрежное взморье на расстоянии многих десятков миль, и всю ночь длилась эта иллюминация, так что казалось, будто мы плывем мимо какого-то бесконечного приморского города, и здесь воочию можно было убедиться, сколь существенную статью для жизни составляет в Японии рыболовство и как велик и важен в ней этот промысел.

2.jpg.ea7ba35698468fd818c8ee74fee672ba.j
В половине двенадцатого ночи уменьшили ход до восьми узлов и в продолжение вахты до четырех часов утра сожгли восемь фальшфейерров для показания своего места проходящим рыболовам. Вообще, в ночное время, плавание в этих водах далеко не безопасно, потому что материк острова Кю-Сю окружен с запада множеством лесистых островов и базальтовых скал, подводных камней и мелей. Островки эти, усеивающие прибрежные воды в окрестностях острова Хирадо или (по иному произношению) Фирадо, известны под именем "Архипелага Девяносто Девяти", подразумевая под сим числом количество составляющих его островов. Фирадо знаменит, между прочим, как поприще первой христианской проповеди Франциска Ксавье в Японии. Эти зубчато-гористые берега смотрят довольно неприветливо. Общий тон их, благодаря темно-серым обрывистым скалам, был суров и даже мрачен, особенно под вечер, когда солнце, еще задолго до заката, совсем скрылось за густою свинцовою тучей. Не будь мы раньше знакомы с внутренностью страны, никак и не подумали бы, что за этими угрюмыми берегами могут скрываться такие прелести самой роскошной природы.

20-го мая.
В начале шестого часа утра увеличили ход до десяти узлов. Вскоре после этого разбудили команду, дали ей "кашицу", и затем пошла на судне обычная работа: окачиванье верхней и жилой палуб, чистка меди и железа и прочее. […] Симоносекский проток далеко не безопасен, в нем очень много подводных камней и рифов, на которых вечно гуляют буруны, почему здесь и требуется опытный лоцман. В ограждение мореходов, на рифах поставлены небольшие каменные столбики, в виде грибков, и колонки.
Тотчас же по выходе из узкости, на левом берегу, то есть на Ниппоне, протянулся на расстоянии около двух миль узкою полосой вдоль берега торговый город Симонсеки, в бухте которого толпилось множество каботажных джонок. Против него, на Кю-Сю, лежит городок Кокуре, и вы, миновав суровую природу внешних берегов, сразу попадаете здесь в самый кипень внутренней прибрежной жизни страны, вместе с которою и природа сейчас же принимает самый привлекательный, веселый характер, не изменяющийся на протяжении всего Внутреннего моря.
Город Симоносеки не выделяется ничем особенным, — такой же деревянный, с решетчато-бумажными окнами, как и все городки Японии. Над его аспидно-серыми крышами возвышается несколько белостенных годоун или кладовых, построенных из сырцового кирпича, в ограждение пожитков от пожаров. Задний план города составляют полого спускающиеся к нему возвышенности, покрытые плантациями и кудрявыми, весело глядящими садами и рощами. С каменных парапетов домов, облепивших собою береговую черту, спускаются прямо в воду ступени гранитных и плитняковых лестниц. Там и сям виднеются миниатюрные бухточки, врезавшиеся на несколько десятков сажень в глубь материка, облицованные каменными набережными и обставленные почти непрерывным рядом домиков и складочных сараев. Весь город состоит из одной длинной улицы и нескольких поперечных переулков, идущих почти параллельно друг другу, в направлении от берега к зеленеющим возвышенностям заднего плана.

3.jpg.8e89120acaf081a074808f8fb5904b0b.j

Жителей в городе считается теперь до двадцати тысяч. Симоносеки служит промежуточным складочным пунктом товаров, идущих из Кореи в Японию и из Осаки в Корею и Нагасаки. Из достопримечательностей указывают в нем один только храм Ками-Гамайю, на передней площадке коего стоят два великолепные экземпляра кома-ину, высеченные из гранита. Предание говорит, что они были вывезены в числе трофеев войны из Кореи самою покорительнецею этой страны, императрицей Цингу-Коого (в 201 году по Рождеству Христову), и послужили в Японии прототипом для всех последующих изваяний этого фантастического животного, полульва, полусобаки, которое, по предположению некоторых ученых, создалось, вероятно, под влиянием воспоминания о пещерном льве.
В новейшей истории Японии, Симоносеки замечателен тем, что подвергся в 1864 году нападению соединенных европейских эскадр. Поводом к нападению послужило нежелание местного феодального князя Ногато (Хозиу) иметь дело с Европейцами. Полагая, что трактаты заключенные с ними сёгуном касаются только пяти договорных портов, находившихся под его непосредственною властью, Ногато вознамерился закрыть иностранцам доступ в свои владения и с этою целью поставил на своем берегу несколько батареи. Европейские посланники, исходя из положения что пролив Ван-дер-Капеллена есть путь международный, обратились с запросом к сёгуну. Этот последний отвечал что действие его власти не простирается на князя Ногато, который берет защиту своих прав на свою ответственность. Тогда претендующие стороны порешили расправиться с неуступчивым феодалом собственными силами, и отправили к Симоносеки соединенную эскадру из шестнадцати военных пароходов английских, французских, голландских и американских. Эта эскадра при-нудила наконец князя уступить, но для этого ей потребовалось три дня упорной, непрерывной бомбардировки, совершенно разрушившей и спалившей Симоносеки. По этому поводу, одиннадцать главнейших даймио обратились тогда к сёгуну с про-тестом, который так характерен, что я позволю себе привести из него несколько выдержек, заимствованных у Эмбера.

4.jpg.930315ec82b415fc3e5d51e44255d1aa.j
"Наши трактаты относительно торговли с иностранцами,— писали они сёгуну — были с нашей стороны большою милостью дарованною им вследствие их неотступных просьб. Поэтому означенные трактаты не могут быть приравниваемы к каким бы то ни было формальным договорам. Иностранцы же, вместо того чтобы принять дарованные им привилегии как милость, осмеливаются смотреть на них как на свои законные права. Достоинство и слава великого Ниппона не могут допустить столь дерзких притязаний. Мы готовы, конечно, позволить им, как было и в прежнее время, торговать и наживаться, с тем условием, разумеется, чтоб они не слишком обкрадывали нас; но мы не видим никакой надобности в присутствии их посольств и других чиновников. Им не нужно никого кроме главных конторщиков, и мы хотим чтоб иностранные купцы, приезжающие в наше государство, подчинялись нашим законам и нашему торговому уставу. Вы говорите что иностранные державы смотрят на это дело иначе. Если так, возьмем назад дарованные иноземцам привилегии, потому что, по общепринятому во всем мире правилу, кто злоупотребляет оказанною ему милостью, тот ее тем самым лишается. Каждый истинный патриот скорбит о славном прошлом нашей страны при виде ее нынешнего положения. Вспомните только как варвары уважали некогда славу великого Ниппона, как они чтили наши повеления и исполняли малейшие наши желания! Одна только чужестранная нация (голландцы) была допущена к нам, в виде заложника, служащего порукой верности остальных европейских государств, и это снисхождение, как показал опыт, было с нашей стороны большою ошибкой, потому что оно вызвало со стороны других государств алчные поползновения. Мы не понимаем вас когда вы говорите что свет теперь изменился, что отчуждение ото всех других стран более невозможно. Разве вы считаете Японию такою же страной как все остальные, как Китай, например? Вы говорите нам о форме правления иноземных наций; но разве у тех народов есть хоть одна власть достойная этого названия? Разве есть у них микадо, великий сын богов? И разве наши главнейшие княжеские роды не небесного происхождения?!"
Но увы! как ни как, а в конце концов, под угрозой иностранных флотов сжигающих целые города без объявления войны, пришлось и этим рыцарски благородным патриотам поступиться своею национальною гордостью и своими священными правами в пользу "цивилизованных пришлецов и торгашей", и мы уже видели […], какими безнравственными, бес-честными способами действовали эти пришлецы на первых же порах, эксплуатируя в свою пользу не только торговлю страны, но и ее государственное казначейство. Удивляться ли что японцы, после таких опытов, и до сих пор питают в душе недоверие к европейцам?...
Вскоре городок Симоносеки остался позади нас, и вот мы уже во Внутреннем море. Оно носит общее название Сувонады, или моря Суво. Это, собственно, Большой проток, отделяющий остров Ниппон от двух больших островов, Кюсю и Сикока, некоторые исследователи, кажется, не без основания полагают, что эти три большие острова составляли в доисторические времена один общий материк, но что некогда, вероятно вследствие работы вулканических сил, произошел разрыв естественной плотины западного берега этого материка, в том пункте, где теперь находится город Симоносеки (на юго-западной оконечности острова Ниппона), и тогда в образовавшийся прорыв хлынули воды Китайского моря, затопив все низменности до границ нынешней Сувонады.
Внутреннее Море делится на шесть бассейнов, носящих названия по именам тех провинций берега коих они омывают. Считая с запада на восток, эти бассейны идут один за другим в следующей постепенности: Сувонада, Ийовада, Мисимавада, Бингонада, Аримавада и Идеуминада или Осакский залив. Из Внутреннего Моря выводят в Тихий Океан два прохода, в юго-восточном направлении. […] Местами бассейны эти значительно расширяются, причем первый, или собственно бассейн Суво, гораздо шире остальных, и общим видом своих берегов, как бы расплывающихся в легком голубоватом тумане, напоминает Мраморное Море; только горы здесь значительно меньше и веселее, благодаря мягкости их контуров. Средние бассейны или, вернее сказать, протоки между Ийонадой, Бингонадой и Ариманадой, наполнены массами мелких островов, ежеминутно открывающих взору самые разнообразные и неожиданные картины. Маленькие островки нередко являются в виде цельных отвесных скал, у которых только верхушка покрыта зеленым ковром низенькой травы; большие же острова представляют целые ряды уютных бухточек, которые дают приют многочисленным рыбачьим и каботажным лодкам, теснящимся у каменных набережных небольших селений. Здесь каждое селение непременно укреплено с берега от напора волн стенкою сложенною из больших диких камней. Селения эти осеняются фруктовыми и иными деревьями, покрывающими склоны возвышенностей. Чаще других пород встречаются японская сосна и кедры, не-редко венчающие собою и отдельные вершины. Вообще вид этих бесчисленных островков производит на путешественника веселое, мирное впечатление. Здесь совсем нет ни тех суровых тонов, ни тех резких линий, ни той мертвенности сожженной солнцем природы, которыми невольно поражают вас в общем вид и колорит Греческого (Эгейского) архипелага; напротив, здесь все блещет обильною свежею зеленью; контуры и краски мягки, светлы, примирительны, так что какая-нибудь голая скала, покрытая вверху соснами и обвешанная с боков кудрявою зеленью ниспадающих ползучих растений, ни-сколько не делает суровым общего впечатления, а только приятно разнообразит его; эта скала как бы дает художнику лишний изящный мотив для дополнения общего, приятно весе-лого впечатления всей картины. Иногда острова и островки со-всем заполоняют горизонт, как бы надвигаются на вас со всех сторон толпою, и тогда вам кажется что вы плывете по реке, которая сейчас вот расширяется в озеро, а дальше опять идет узким извилистым протоком и выводит вас в новое озеро значительно больше и шире только что покинутого; но и оно в свой черед сузится через какой-нибудь час времени, и опять кудрявые берега островков и их красивые скалы весело понадвинутся к вам со всех сторон, столпятся, стеснятся в узком проходе, и вы опять очутились как бы среди реки, на которой от берега до берега просто рукой подать, так что видишь какие там домишки, как в них копошится рабочий люд, как ребятишки играют на бережку, ловя резвых крабов, и ясно доносятся до вас их звонкие голосенки.
Все эти островки, как и вообще вся страна, прилегающая ко Внутреннему морю, поражают своею возделанностью. Где только можно было отвоевать у моря или у скал клочок земли, он непременно огорожен каменною стенкой и обработан самым тщательным образом. Поля по склонам гор идут одно над другим отдельными, террасами, разграниченными между собою опять же каменными стенками, так что в общей картине эти склоны представляются в виде ступеней каких-то гигантских лестниц, по которым отовсюду в изобилии проведены оросительные канавы и каскады. В этих местах сеют преимущественно рис и пшеницу. Последнюю начинают садить в грядки в ноябре и декабре, а собирают в середине мая и в начале июня, после чего начинают затоплять и приготавливать те же поля под садку риса, сбор которого наступает в октябре. Преимущественно обрабатываются северо-западные склоны, так как южные и юго-восточные часто бывают подвержены губительному действию солнечных лучей. Но если есть какая-нибудь возможность провести на эти последние склоны проточную воду, японец тотчас же принимается за их обработку и борется с природой да того, что выводит свои каменные террасы даже на голой песчаной почве, где садит картофель, потому что такая почва ничего другого не производит. Кроме того, здесь сеют просо и хлопчатник, и на восточной окраине Внутреннего моря — чай и притом в изобилии, особенно в провинции Идсуми.
Селения тоже ютятся преимущественно на северных и западных склонах, по бережкам укрытым от солнца высотами, или в лощинках. Они не велики, но довольно часты, и сколько можно было заметить с "мостика", на ходу судна, между ними повсюду от деревни к деревне проведены узкие шоссированные дороги, нередко обсаженные аллеями разных деревьев, словно в парке. На этих дорогах виднеются извозчики, то есть курумы, со своими дженерикшами, лошади и волы под вьюками и носильщики которые тащат свои тяжести либо на коромысле, либо, по двое, на весу, на бамбуковой оглобле. Вообще, повсюду замечается много оживления и движения, среди самой повседневной рабочей обстановки. При каждом селении есть и свой небольшой храмик, который легко узнается по его массивной гонтовой кровле, непременно осененной широкими тенистыми ветвями многовековых деревьев. Вид этих храмовых рощиц чрезвычайно поэтичен: так и манит про-никнуть туда и отдохнуть от зноя под их таинственными, роскошными сенями.

5.jpg.82b92c93b12b24648ed7bcb3b2cb3490.j
Кроме этих поэтически веселых берегов и мирных сельских уголков, много оживления придают Внутреннему Морю птицы и множество рыбачьих и каботажных лодок которые бороздят эти воды во всех направлениях. В воздухе то и дело парят орлы и морские коршуны, назирающие себе добычу над зеркальною гладью заштилевшего моря; с ними соперничают большие сильные альбатросы, и чуть всплеснет водой и выпрыгнет на поверхность разыгравшаяся рыба, те и другие моментально, как стрела, спускаются на то место, и часто какой-нибудь счастливый ловец высоко уносит в когтях трепещущую серебром, сверкающую на солнце добычу. У прибрежий, как часовые, сосредоточенно и неподвижно стоят на одной ноге журавли и пляшут цапли; по полям бродят аисты и белоснежные иби; на отмелях зигзагами мелькают морские ласточки; дикие гуси и утки то парами, то длинною целью, низко тянут куда-то вдаль над водой, а над каким-нибудь одиноко торчащим пустынным утесом реют в воздухе громадные стаи беспокойных, крикливых чаек. Подобные утесы обыкновенно бывают покрыты толстыми слоями гуано, и японские промышленники деятельно занимаются сбором этого удобрительного материала, часто даже не без риска для жизни, если приходится выбирать его из узких щелей и расселин отвесных обрывов, куда они спускаются на веревке с плетеною кошелкой и работают вися в воздухе над морскою пучиной.
Прямые четырехугольные паруса японских лодок виднеются иногда на голубой поверхности моря целыми стаями, как бы птицы. Порой начнешь считать их, да и бросишь, махнув рукой: все равно не перечесть, такое их множество! Каботажныя фуне или джонки вполне еще сохраняют свою первобытную японскую конструкцию, отличаясь низким тупым носом, высокою приподнятою кормой и очень низкими в середине чуть не вровень с водой бортами, защищенными приставною бамбуковою плетенкой. Носовая часть у таких фуне всегда окована листовою медью, а корма раздвоена продольным разрезом, в котором помещается руль. Этот последний имеет несколько наклонное положение, довольно тяжел, неуклюж и весь изрешечен нарочно просверленными дырками. Парус, как и у рыбаков, всегда четырехугольный, высокий, сошнурованный из узких продольных полотнищ белой бумажной парусины, так что он и подымается и спускается на сборках. Если хотят придать судну меньшую парусность, то отшнуривают одно или два из крайних полотнищ, которых обыкновенно бывает четыре. На штаге (то есть на веревке идущей от верхушки мачты к носу) нередко прикрепляется маленький, четырехугольный и тоже сборчатый, парусок, соответствующий нашему кливеру. Прежние мореходныя фуне могли подымать очень значительный груз; но лет двенадцать тому назад, имея в виду заменить постепенно старый тип коммерческих судов шхунами европейской конструкции, правительство запретило строить эти суда более пятидесяти тонн вместимости, обрекая их та-ким образом исключительно на местный каботаж. Но и этот последний с каждым годом все более переходит к судам европейского типа, преимущественно паровым, так что пройдет еще лет двадцать и японские джонки-фуне, подобно многому другому в Японии, вероятно, отойдут в область исторических воспоминаний, сохранясь только на старых картинках.

6.jpg.f1284d672d07964dad25b737c5d04082.j
Так-то постепенно стараются одна за другою характерные краски, черты и особенности японской жизни, уступая напору всенивелирующей и в то же время всеопошляющей европейской "цивилизации". Опасность эта еще не грозит пока только простым рыбачьим фунешкам, которыя, несмотря ни на что, отважно пускаются в открытое море, даже в океан, удаляясь ради ловли на сто и более миль от берега. Рыболовство, наравне с разведением риса, составляет главный промысел простого люда. Почти все прибрежное население только им и существует, и можно сказать что вся Япония главным образом питается рисом и рыбой. Что касается рыб и вообще морских питательных продуктов, природа в особенности щедро наделила воды Японии. Подобно тому как в ее растительности сталкиваются между собою самые разнообразные тропические и полярные формы, воды ее кишат столь же разно-образными и крайними формами морских животных. Полярное течение из Охотского моря, направляясь вдоль Татарского пролива, омывает западные берега Японского архипелага и несет с собою массы сельди, семги (кита-рыба), наваги и прочих пород, свойственных Ледовитому Океану, а теплое экваториальное течение Куро-сиво, направляясь вдоль восточных японских берегов, приносит множество рыб тропического пояса, и все эти разнообразные породы встречаются между собою преимущественно в бассейнах Внутреннего Моря.»

Via

Snow

(Окончание. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.1ea00a32f8f5ae2d3afb7cb477841a5a.j
И в заключение — просто ещё несколько картинок Ко:но Байрэя, «цветы и птицы», в основном вне серий.

2.jpg.43cf7f4d227f1ffb7c9b91c9e07a56aa.j

3.jpg.7b915a0386fe4d5569e371c334ed31b7.j

4.jpg.74d0b21b54356c0f15bbe47738b62909.j

5.jpg.83e23241b018e25dba994076f18d48c8.j

6.jpg.e05db35df2fee84c72c48ee7f4cd3935.j

7.jpg.b7f132ae8af0e7d2494688f0b8838628.j

8.jpg.46560be6abbd2aff58172168fefeaf89.j

Новогвинейских райских птиц Байрэй живьём, конечно, не видел — только чучела или шкурки…
9.jpg.0bc14f261802cf65f0ae0102679f01d2.j

10.thumb.jpg.ff305a333baf743b1418ed848fd

На том мы с этим художником и распрощаемся.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй"))

1.jpg.a48256d5ea845fd8332d1752215155bd.j

Птицами и зверями Ко:но Байрэй прославился, но ими не ограничивался. Есть у него и пейзажи:

2.jpg.816a7566a88fc2ffe2b1b0dbf0bd5db8.j

3.jpg.6415c998560f59968765c439069c8cd0.j

4.jpg.fe6a0304081712462ee9537eb78d70de.j

И хэйанские вельможи:
5.thumb.jpg.0d258011246eb7021d557f310007

И бравые богатыри:
6.thumb.jpg.d9023c484b7e2d707a6bfe2cd85c

И трудовой люд, речной и горный:
7.jpg.6324510c8edc2f8bfe69c9615b82cb77.j

8.jpg.22f4376e62dcb7f5fd3094f73ca0fbf7.j

Это Хризантемовый отрок из действа Но:
9.jpg.54fe31a254510f68386856e3c33939f2.j

Это просто чучело:
10.jpg.534a414838e67b022ab372aa257186f9.

И просто дым:
11.jpg.23ac1ef7742511906b91e6a6515a72d3.

И всякие цветы, плоды и коренья без живности:
12.jpg.0ac5bafe45a6287249b2dd4f18124ff9.
13.jpg.fb1277be78c2b0ed215a0de73eb35d1a.
14.jpg.c51348b5994c02e006deb6040dd62997.
15.jpg.1c244134c3655d00e32f07d2e333bdf9.

16.jpg.e249fd6a11a6c8cb6e0b76df211cd190.
И, как тогда было положено уважающему себя художнику, альбом набросков — «манга», где можно было себе позволить самые разные сюжеты.
17.jpg.efcf95ae2d21ba9b51201a5969c45086.

18.jpg.d2a9acca9544ebfb729c304b767048f6.

Некоторые персонажи вполне узнаваемы. Вот китаец Су У (жил на рубеже II–I вв. до н.э.) Он был отправлен послом к кочевникам сюнну и девятнадцать лет провел у них в плену, но так и не перешёл на службу к их вождю; по преданиям, он пас овец и коз, не выпуская из рук посольского жезла.
19.jpg.d9d135efcebbf6545843cced59b53e88.

Вот Лао-цзы уезжает на воле, а юный Усивака, будущий Ёсицунэ, играет на дудочке — вот-вот он приманит к себе Бэнкэя, и произойдёт их первая встреча:
20.jpg.7ae4d77c2fdb2a26bfcfe1cebba82964.

А это храбрый воин Ступка из народной сказки сражается не с одной обезьяной, а с целым отрядом:
21.jpg.3bdd09489c4eadeb83c1f941b6da91d4.

На морском дне тоже есть свои врачи: лекарь-спрут помогает вытащить крючок изо рта неудачливому морскому окуню:
22.jpg.0a9d71b1505237522f064108ce50182b.

Есть более сложные картинки, например, двенадцать календарных зверей почти все связаны с какими-нибудь каламбурами, мы не все поняли. Вот ребусы: 馬 «лошадь» и 泥 «болото» дают вместе «ма-ни», «самоцвет». А рядом зашифровано 心の馰, «кокоробасэ» — «задумчивость».
23.thumb.jpg.afc534a6c2b61207de7214c2a8b

Ещё больше собак. Вот благочестивый буддийский каламбур, 煩腦の犬 «пёс страданий»:
24.jpg.eb55bdd028b25f49712a04acbf9a5065.

А это 日本の犬, «пёс Японии” — якобы так себя назвал покорившийся государыне Дзингу царь Силла:
25.jpg.82e2ba0aa83aa91c453be1b4eeac3606.

Пёс-письмоносец и пёс-воин (с головой врага) из романа Бакина:
26.jpg.c12cebdbb769ad52fbb84ff093bcf005.

Бык — вместе с мальчиком-погонщиком из буддийской притчи:
27.jpg.44988c3c1c79de7e1ed103b7a9c25a4f.

Дарума и Эбису:
28.jpg.977cc47f890896d590f99f10cb1a8453.
29.jpg.82b19bd286640007ff64c8cb08c4dd4d.

И так далее…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

17-е мая.
Сегодня с утра отправились мы с И. И. Зарубиным и А. С. Просинским в местечко Моги, лежащее к востоку от Нагасаки, в Симодском заливе. Курама довезли нас в дженерикшах до нагасакского предместья Гунгоци, около нагорных кладбищ, где пришлось на некоторое время остановиться, чтобы подождать, пока придут нанятые для нас носильщики с каго. Присели мы на ступеньки наружной галереи какого-то трактирчика, куда старичок-хозяин тотчас же принес нам обязательное угощение японским чаем. В этом же помещении находится у него и лавочка дорожных вещей, где я купил себе большой японский зонтик из абураками [промасленной бумаги] и заплатил за него всего 35 центов, тогда как в городе купцы, вкусившие от европейской "цивилизации" и перенявшие от цивилизаторов приемы торговли, заламывают за точно такие же зонтики от полутора иен до одного доллара.

1.jpg.cc0f51f5ca134e3811e692a38f746d79.j
Зонтик этот очень пригодился в пути и от жгучего солнца, и от проливного дождя, каким вдруг наградила нас на несколько минут невесть откуда набежавшая тучка. Остановка наша была непродолжительна, но очень приятна. Вблизи раздавался рокочущий шум горной речки, катившей по каменистому ложу свои быстрые, пенистые воды; направо, по соседству, вся в розовых цветах, красовалась на перекрестке дорог каменная часовенка с изваянием Будды, обставленная по обыкновению, свежими букетами в бамбуковых стаканах, а прямо в нескольких шагах от трактирчика, стояло высокое, красивое дерево, усеянное большими нежно-белыми цветами, имеющими форму продолговатого звездчатого раструба.
Вскоре подошли носильщики, в числе десяти человек и притащили на себе три каго, в которых нам и предстояло отправиться. Каго — это особый род носилок, приспособленный именно для горных путешествий. Они состоят из плоской плетеной корзинки с высокою спинкой таких размеров, чтобы в ней мог поместиться человек, поджав под себя ноги и прислонясь затылком к спинке. К углам корзины прочно приделаны четыре бамбуковые стойки, на которых лежит плоская, слегка выгнутая книзу крышка, а вдоль ее продевается сверху в две надежные петли длинный, как оглобли, бамбуковый ствол, лежащий на плечах двух носильщиков, переднего и заднего. С боков и спереди кого бывает обыкновенно открыта, на случай солнца или дождя в ней есть подобранные под крышку занавески из абураками. Сидение покрыто плоским простеганным тюфячком, а на спинке — подушка. Я попробовал было усесться по всем правилам в этот своеобразный экипаж, но не выдержал и пяти минут: с непривычки, во-первых, затекают ноги, а во-вторых, при малейшем неосторожном движении то и дело стукаешься теменем в низко поставленную крышку, и это потому, что все каго, разумеется, приспособлены не на европейский, а на японский рост; для японцев они как раз впору, а для нас тесноваты. Я предпочел идти пешком, да и остальные спутники вскоре последовали моему примеру; носильщиков же оставили мы при себе на всякий случай, имея в виду возвращение позднею порой.

2.jpg.ddf6c6f30038bab7ccb7822da2b722c2.j
Дорога шла в гору по каменным ступеням, мимо холмов Гико-сана справа и чубатой вершины Хоква-сана слева. По склонам последнего раскинулось одно из городских предместий. Там виднеется много пагод, кладбищ и отдельных домиков, группирующихся особыми кучками, словно гнезда. Все это залито роскошнейшей кудрявой растительностью, в которой вы встречаете все оттенки и световые переливы зеленого цвета, от самого светлого до густо-темного, почти синего, и на этих разнообразных переходах зеленых тонов как бы гигантской кистью брызнуты яркие пятна розовых и пунцовых азалий, каких-то неизвестных мне голубых и лиловых цветов, белых и чайных роз и других цветочных растений, кустов и деревьев, и все это в виде точек какого-нибудь отдельного цветка, которого с такого расстояния и не заметил бы, а именно в виде больших, широких пятен, где нужны целые тысячи, даже десятки тысяч густо и близко один к другому сидящих цветков, чтобы получилась эта яркая одноцветность, составляющая пятно той или другой окраски. Это, кажется, только в одной Японии и можно встретить.
Между тем кремнистая грунтовая дорога, изрытая множеством глубоких водомоин, была просто ужасна, так что И. И. Заруб вполне справедливо дал ей название "чертовой дороги". Под плитами ее местами журчит вода прикрытых сверху оросительных канавок. Идешь по камню, а под тобой, словно из-под земли, глухо раздается рокот быстро бегущих струй, которые порой пробиваются наружу, чтобы, сверкнув на солнце и пробежав пять, шесть шагов, снова уйти под землю. Здесь нам попались новые, не встречавшиеся мне до сих пор виды вьюнков и ползучих растений, мелкоцветный белый шиповник и еще какое-то растение, совсем похожее на нашу "мать-и-мачеху", только с огромными листьями. Разнообразные лианы опутывали с корней и до вершины большие деревья и свешивались с них роскошными цветущими гирляндами и хвостами. По сторонам пути, везде и повсюду, куда лишь хватает глаз, видишь обработанные клочки земли, непосредственно прилегающие друг к другу и разграниченные каменными стенками в виде террас, лежащих одна над другой. Хижины сельчан разбросаны повсюду. При дороге время от времени встречаются чайные домики и лавочки, торгующие преимущественно соломенною обувью для людей и вьючных животных, а также фонтаны для водопоя и божнички. В одной из последних стоит статуэтка богини Кваннон-сама, схватившаяся ладонью за щеку. Носильщики объясняют А. С. Просинскому, который прекрасно говорит по-японски, что ей обыкновенно молятся страдающие зубной болью, — потому она и за щеку держится, — и уверяют, будто помогает.
По пути мы встретили, между прочим, целый хоровод молодых деревенских девушек, разодетых в яркоцветные киримоны, в широкополых соломенных шляпах, из коих иные были пригнуты к ушам при помощи охватывающей их поперек широкой ленты, завязанной бантом под подбородком. В руках у каждой из этих сельских красавиц непременно был букет и длинный посох, украшенный на верхнем своем конце пучками разных лент, преимущественно розового цвета. У некоторых за спиной висел самсин, переброшенный через плечо на шелковом шнурке с кистями, или на ленте. Шествовали девицы очень чинно, по две в ряд, распевая целым хором какую-то песню, не отличавшуюся, впрочем, на наш вкус особенной мелодичностью. Я скорее всего позволил бы себе сравнить это пение с весенним мяуканьем молодых кошек, на которых отчасти и походили эти красавицы с их остренькими подбородками и приподнятыми искоса кверху глазами.

3.jpg.9cffc8d64a80392373ad201257d03881.j

Было их тут штук до сорока, и отправлялся весь этот хоровод, по случаю праздничного дня, в Нагасаки, на людей посмотреть и себя показать, пошататься по лавкам и понакупить себе кое-каких нарядных, но дешевых безделушек и лакомств. Говорят, что такие прогулки в город совершаются ими почти каждый праздник, и всегда не иначе, как хороводом, для чего все девицы из окрестных хуторов и селений собираются в заранее назначенное по уговору место и идут оттуда сами, без всяких опекунов и провожатых. Не было еще случая, чтобы кто-нибудь позволил себе обидеть их чем бы то ни было: напротив, встречные мужчины и даже носильщики тяжестей вежливо уступают им дорогу и много-много если позволят себе перекинуться с ними добродушно-веселой шуткой. Точно таким же порядком ходят они и на богомолье, в места более отдаленные.
Наконец, вот и "пуп горы", по выражению И. И. Зарубина. После доброго часа довольно медленного хода по тяжелой дороге в гору, мы достигли перевала, на котором нашли целую рощу тенистых старорослых камелий. Это не то, что наши тепличные жиденькие деревца того же названия, а формальные деревья с толстыми стволами в полный обхват, — просто роскошь, особенно ранней весной, когда все они усеяны пышными цветами. Далее с перевала, уже по восточному склону хребта, пошла прелестная роща высоких, светло-зеленых бамбуков, и дорога вдруг изменилась, стала очень удобной. Местами она высечена в скале: у каменного кряжа отвоевано упорным человеческим трудом пространство в полтора, два аршина шириной, которое и вьется в виде карниза или бермы по самому краю горного ската, а под ним внизу идут уступами террасы рисовых, пшеничных и иных полей и плантаций. Пшеница не только уже созрела, но две недели тому назад началась ее жатва; самую позднюю снимали нашего 9 мая. Сжав свое маленькое поле, японец тут же, на ниве, отламывает руками каждый колос от стебля и тщательно собирает его в кошницы. Обмолачивают же пшеницу кто на полях, а кто во дворе, при доме. Иные делают это по нашему способу — цепами, а другие употребляют длинную палицу, вроде булавы. Ток окружают обыкновенно циновочными ширмами, чтобы мякину не разносило ветром, так как она нужна в хозяйстве на зимний корм скоту; солома тоже идет в дело — на покрышку кровель, на плетенье мат и циновок, на подстилку скоту или в резку для смеси с глиной при выделке сырцовых кирпичей и тому подобное. Работают на току всей семьей, и всегда не иначе, как нагишом — мужчины, женщины и дети, прикрывая длинным полотенцем (фундуши) или просто лоскутом бумажной материи лишь свои бедра. Таков уже обычай.

4.jpg.509eb56c8b158186ffd36f668f55081d.j
Около сельских хижин, в честь праздника молотьбы и сбора пшеницы, стоят глаголями по два, по три и по четыре высокие бамбуковые шеста, воткнутые в землю в ряд. На них надеваются длинные полотнища бумажной материи разных цветов, а более всего красного, белого и лилового, испещренные крупными продольными надписями черного или белого цвета. Надписи обыкновенно выражают приветствие и благодарность богам семейного счастья, довольства и плодородия за ниспосланный урожай. На некоторых шестах также полотнища подвешиваются и на подвижной скалке, как штандарты или хоругви, и бывают нередко разрисованы изображениями разных характерных фигур и пейзажей. Кроме того, ко всем вообще таким шестам привешиваются вверху выпукло склеенные из бумаги и разрисованные красками изображения рыб, в особенности специально японской рыбы тай, которые оставляют на нитке свободно качаться на ветру, а снизу подвешивают к полотнищам и шестам медные бубенчики: колеблемые ветром, они ударяются о ствол бамбучины и издают тихие, мелодические звуки. Не довольствуясь этими украшениями, поселяне венчают еще шесты букетами цветов и пучками длинных лент из разноцветной, золотой и серебряной бумаги. В тех семьях, где есть малолетние дети, под большими штандартами обыкновенно втыкается в землю ряд таких же точно штандартов маленьких, игрушечных. Это делается ради детей, дабы и они, со своей стороны, могли собственноручно поставить "священную жертву благодарности" богам плодородия и жатвы.
Ровно на половине пути от Нагасаки до Моги стоит чайный дом, где обыкновенно и, можно сказать, почти обязательно отдыхают путники и носильщики. Здесь от верхнего балкона перекинут через дорогу жердяной навес, завитый всплошную густо облиственными побегами какого-то неизвестного мне растения, вьющиеся стволы которого расползаются во все стороны, точно змеи, от одного корявого, очень старого, но все еще полного жизни, корня. Мы расположились на отдых в его мягкой, сквозившей солнцем тени и напились японского чая "вприкуску", но вместо сахара служили нам сладкие, сухие печенья местной пекарни. Удивительное дело, однако, этот японский чай! Уже который раз на самом себе замечаю я его благотворное действие: устанешь ли работать головой, достаточно выпить две маленькие чашечки, и голова свежа для дальнейшей работы; почувствуешь ли физическое утомление от продолжительного и трудного пути, как сегодня, — опять-таки те же две чашечки, и снова бодр и готов на новый переход подобного же свойства, В большом количестве этот чай производит изжогу и расстраивает нервы, но в умеренной дозе он быстро и необыкновенно освежает их и поднимает силы.
Тронувшись в дальнейший путь, мы повстречали какого-то ученого японского путешественника, очевидно из прогрессистов, потому что он был в усах (японцы старого покроя никогда усов не носят) и с отрощенными по всей голове волосами, имея к тому же на носу золотые очки, но не круглой китайской, а обыкновенной европейской формы. Недоставало только европейского костюма, но без сомнения он заменил его японским лишь на время пути, для большего удобства, и оставил на себе одну только белую английскую каску. Он сидел, поджав под себя ноги, в открытой бамбуковой кого и читал какую-то толстую книгу, а за ним несколько носильщиков тащили его чемоданы, и все шествие замыкал молодой человек в кимоно, секретарь ученого. Теперь беспрестанно стали встречаться нам по дороге навьюченные лошади, быки и буйволы: все они в соломенных башмаках, что необходимо по здешним дорогам, где этим животным приходится шагать по каменистому грунту и ступеням каменных лестниц. Последнее они исполняют очень ловко, видно, что дело им привычное. С левой стороны при каждом животном идет погонщик, ведущий его на вольном поводу (веревочном), который он забирает покороче только при встрече с иностранцами, так как животное, в особенности бык, при непривычном ему виде европейца, явно тревожится: озираясь на незнакомца недобрыми глазами, он отрывисто и тяжело испускает дыхание и начинает бить себя хвостом по бедрам. Лошади при таких обстоятельствах ведут себя гораздо спокойнее. Здесь они все либо чалые, либо буланые, либо же белые, и в последнем случае непременно альбиносы, с бледно-голубыми глазами в розовых орбитах; у всех вообще волнистые хвосты и длинные густые гривы, преимущественно белые. Быки же почти исключительно черной масти и несколько похожи на буйволов, будучи, вероятно, помесью последних. Для уравновешивания вьюка, когда одна сторона нагружена более, на другую накладываются камни. Попадаются и пешеходы, идущие по большей части вдвоем или втроем и всегда, по-видимому, в самом хорошем расположении духа.
Вскоре дорога втянулась в красивое ущелье, где она идет местами точно коридором среди густейших зарослей, образующих две сплошные стены и нередко сплетающихся над головой густым сводом из перепутавшихся зеленых ветвей и вьюнковых побегов. […] Слева идут скалы, местами покрытые растительностью, местами же совершенно голые, но у них, где лишь возможно, японец непременно отвоевывает себе хоть какой-нибудь клочок земли для самой тщательной обработки. Именно в Японии видишь всего осязательнее и притом на каждом шагу эту великую, всепобеждающую силу упорного человеческого труда и культуры над дикою природой, даже над голыми скалами, из которых земледелец другой национальности наверное отказался бы извлечь что-либо себе на пользу. Японец не смущается такою борьбой и смело подчиняет себе безплодные скалы и кряжи, то настилая и высекая в них с гигантским трудом удобную дорогу, то обращая их помощью чисто циклопических работ в цветущие плантации и плодоносные пашни, на которые чуть не пригоршнями переносит он из долин мало-мальски годящуюся землю. Нам встретилось несколько поселян и женщин тащивших такую землю на гору; первые несли ее на спине в плетеных корзинах, а последние на коромысле в ведрах. Здесь ничто не пропадает даром, и мы видели на той же дороге почти голых мальчишек с корзинкой и лопаточкой в руке которые тщательно подбирали и складывали в эти свои корзинки помет оставляемый вьючными животными.

5.jpg.7fce68e7b08a202313b0d50f7f8bd5fa.j
Городок Моги, на берегу одной из небольших бухт Синодского залива, ничего особенного в себе не заключает; это просто обыкновенное торговое японское местечко, в роде Тогицу, только в еще более красивой пейзажной обстановке. Но в красивых пейзажах здесь вообще такой избыток, такая роскошь, что их уже и не ставишь во что-либо особенное. Десятков пять мореходных фуне и джонок столпилось у пристани; иные из них лежали на мели по случаю отлива. В местечке много садиков, почти при каждом домике свой особый, а на улицах очень много детей гуляющих совсем почти нагишом,— обыкновенный костюм сельской, да отчасти и городской детворы в летнюю пору. Есть фундуши на бедрах, значат и полный костюм по сезону; больше не требуется. Японские детки вообще очень миловидны; об этом я говорил уже не однажды; но в Моги, как и вообще в деревнях, между ними в особенности обращают на себя внимание маленькие няньки своих братишек и сестренок. Всего удивительнее то, что эти няньки бывают преимущественно в возрасте от четырех до шести лет, мальчики и девочки безразлично. Иной и сам-то такой карапузик что, как говорится, едва от земли, видно, а уже таскает за спиной какую-нибудь годовалую крошку либо в завороченных полах своего киримончика, либо просто в мешкообразной пеленке, длинные концы которой перетянуты у него крест-на-крест через плечи и завязаны в узел на спинке малютки, чтобы последняя не откидывалась слишком назад. Дети очень любят исполнять обязанность таких нянек и даже обижаются если родители не поручают им малюток: отчего же, мол, все другие носят, а я нет! Мне де-пред другими совестно; другим, значит, доверяют, они, значить, большие, а я нет. Вид этих маленьких нянек, если можно так выразиться, трогательно комичен.
6.jpg.e98413d27f207e9a454123f9698b2bde.j
Но не менее трогательна и со стороны взрослых японцев любовь к детям вообще, хотя бы чужим и даже незнакомым. Помнится, я уже имел случай отметить эту характерную черту. Взрослые люди при встречах, на улице ли, во дворе ли, никогда не пройдут без того чтобы не поласкать ребенка или не сказать ему доброго слова, хорошего пожелания. А чтобы кто решился обидеть ребенка, этого я здесь никогда не видел, как не видел и драки ни между детьми, ни между взрослыми. Не стану утверждать чтобы драк вовсе не было, но, повторяю, мне никогда не доводилось их видеть, а это что-нибудь да значит, как черта народных нравов. За то очень часто приходится видеть как взрослые, солидные люди и даже старики лично принимают живейшее участие в детских забавах: пускают с детьми и внуками бумажных змеев, играют в волан, стреляют вместе из лука, ловят стрекоз и жуков чтобы привязать их за ножку на ниточку и пустить летать, или мастерят ребятишкам из дерева повозочки, ветрянки, кораблики и т. п. И это не для того только чтобы позабавить детей, но по-видимому им и самим приятно поиграть, так что глядя на них думаешь порою какие это все милые и добрые взрослые дети!..
Остановились мы в гостинице и заказали себе обед, все равно какой случится, только просили подать к нему пива. Но оказалось, что бир-саки (так называется по-японски пиво) у них нет (аримасент), а ниппон-сакиаримас (есть), сколько угодно. Подали нам, во-первых, знаменитую рыбу тай, на которой повар проявил верх кулинарной фантазии, приготовив ее таким образом, что задняя половина рыбы с задранным кверху хвостом была зажарена, а передняя сварена и окунута в принесенную нам миску с ухою. Подали, кроме того, разные овощи, сласти, маринады и сырую рыбу, которую хотели либо при нас живьем резать на части, но мы отказались от этого удовольствия и предпочли вареный рис, принесенный в закупоренной деревянной кадушке, и миску ягоды ичиго, которую я сначала принял по виду за желтую малину, но она оказалась белою шелковицей, только совсем не сладкою и почти безвкусною. В заключение был, конечно, о-ча-ниппон, от которого никогда и никак не отвертишься. И за все это удовольствие взяли с троих только полтора иена (1 рубль 95 копеек), что по-японски значит содрали.
В этой гостинице, равно как и в каждом почти доме в Моги, обращает на себя внимание висячая декоративная растительность. Ее подвешивают также как у нас между колонками, под верхние перекладины наружных галерей, над входами и в окнах, если где таковые имеются. Но тут вместо вазончика берется большая раковина Аргонавт, или другая, тождественная по форме с ракушкой обыкновенной садовой улитки, но около фута величиной. В раковинах просверливается несколько маленьких дырочек: внизу для стока лишней воды, вверху — для продевания трех шнурков на которых висит раковина; внутренность ее наполняется землей, куда сажают или сеют какое-либо из особенно красивых висячих растений, в каких здесь нет недостатка. Другой способ еще проще: вырезывается или выкалывается из почвы маленькая глыбка черноземной или преимущественно торфяниковой земли и обвязывается тремя шнурками, на которых и подвешивается. Растительность на таких глыбках всегда значительно разнообразнее чем в раковинах. Тут вы видите вперемешку и папоротник, и болотный стрелочник, и Венерины кудри, и незабудки, и еще много других травянистых растений, если только они красивы (это необходимое условие). Такие глыбки, со всею их уже готовою растительностью, выкапываются просто в лесу, на болоте, вообще в каком-нибудь диком, хорошо заросшем месте. А чего в них не достает, то, смотря по вкусу хозяина, пересаживается или засевается, и таким образом глыбка обростает сплошь со всех сторон, представляя из себя комок всякой зелени, не исключая и мелколистой ползучей, которая завивается вверх по подвесным шнуркам и свешивается с них небольшими гирляндами. Такие садовые и комнатные украшения совершенно просты, но в этой их беспритязательной простоте есть своя изящная прелесть. По красоте, глыбки нравятся мне даже больше чем раковины.
На возвратном пути мы с Просинским купили себе за пять центов по соломенной шляпе, какие в этих местах носит простонародье. Они имеют форму сплюснутого колокольчика и состоят из крепко связанного и обрезанного на вершине к шишачку пучка соломенных стебельков, распускающихся конусом книзу, где, переплетясь между собой по три соломbнки, образуют узорчатую каемку по нижнему краю шляпы; чтобы между стебельками не было больших скважин, полы ее от низу до верху прошнуровываются соломенною веревочкой, которая спиралью облегает всю шляпу. Этот головной убор очень легок и удобен: он и голову достаточно защищает от солнца и пропускает в то же время свободный ток воздуха, что при легком ветерке очень приятно. Такие шляпы носят здесь все, и мужчины, и женщины.
Когда совсем уже стемнело, нам поневоле пришлось усесться в наши каго, что случилось уже за перевалом, на спуске к Нагасаки, где и днем-то, как говорится, черт ногу сломит. Свободные от ноши носильщики освещали наш путь факелами, запас которых был куплен ими в одной из попутных лавчонок. Чтобы сделать факел, берут штук шесть расколотых пополам сухих бамбучин и в нескольких местах туго перехватывают их соломенными плетенками. Будучи длиной почти в сажень, японский факел горит довольно долго и достаточно ярко. Путешествие в каго, если примириться со всеми его неудобствами и свесить ноги вниз, не лишено некоторой приятности, в нем есть нечто баюкающее. Носильщики идут ровным, строго размеренным шагом. Темп его, медленный и тягучий при движении в гору, сразу переходит в быстрый и эластически легкий на спусках и на ровном месте, причем они никогда не сбиваются ни с ноги, ни с темпа. В руке у каждого из них непременно посох, длиною вровень с плечом, на которое у иных накладывается иногда небольшая подушечка. Через каждые пять минут ходу носильщики разом останавливаются, чтобы переменить плечо, и для этого подпирают концы бамбуковой оглобли своими посохами, так что каго, оставаясь на весу, и не пошелохнется. В две, три секунды перемена сделана, и они идут дальше. Все это у них уже так слажено, что и остановки, и движение происходят безо всякой предварительной команды и знака, совершенно молча и с автоматическою точностью часового механизма. Плата носильщикам — по два иена за каго, так что на брата в очистку приходится по 70 центов или 35 центов в один конец. Это, разумеется дешевле дешевого.
Всю дорогу доносился до нас из низин и падей концерт болотных жаб, из которых иные появлялись и на нашем пути. Выйдя на время из каго поразмять члены, я чуть было не наступил на одно такое животное и даже невольно испугался, когда она скакнула из-под ноги в сторону. Это была громадная жабища, величиной, кажется, с добрую подошву, толстая, безобразная, вся в больших пупырьях; я еще не видал таких. Но если жабы были противны, зато истинное удовольствие доставляли нам светляки, во множестве усеивавшие собою кусты и деревья и летавшие довольно высоко, нередко парами и даже целыми вереницами, словно маленькие звездочки бенгальских огней. А. С. Просинский принес мне несколько штук таких светящихся жучков, завернутых в бумажку, он купил их за один цент у какого-то мальчика, и эти серенькие, не особенно красивые с виду насекомые всю ночь наполняли мою каюту слабым и как бы дышащим фосфорическим светом.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")

1.jpg.3a54d0d891bcc9d8695620f3c3ffd098.j
Ко:но Байрэй птицами, конечно, не ограничивался — есть у него и четвероногие, и насекомые, и рыбы, и гады. Вот, скажем, его альбом 1889 года «Месяц в деревне» «Деревенская луна» — тут кого только нет!
Сперва, конечно, всё же птицы — начиная с величавых журавлей и суматошных воробьёв:
2.jpg.66f33e4c8ffd1b59194ab12ee14fcfbc.j
3.jpg.23a066ef4d54846eaf3d4da29f59dd90.j

Около дома — петух и ласточки:
4.jpg.3bd60cafe4fba189b1e00926eb171ac8.j
5.jpg.40508e1ff77363e551b025785fb6fb07.j

У воды — утки и зимородок:
6.jpg.43b27b15900b0990c86a20538d81cbdb.j
7.jpg.3530e837dfd60aa8562293ad3b1d0cf6.j

В поле и роще — жаворонок и фазан:
8.jpg.9d597066815320849a2acd4956482cd9.j
9.jpg.2852bbb65cb1a0be9ad9f0ba97019564.j

Цапли на берегу:
10.jpg.00daf8171116159e870f9e70c04a1f45.

А дальше пошли звери, домашние и дикие (и тоже среди соответствующих растений):
11.jpg.615661179cb92cd9a63683b2f06933ec.

12.jpg.3900ce83b2541728aeb3b441833039f5.

13.jpg.59b7a27be0dffeea55b68d2a959fe0a4.

14.jpg.ea6b59be8f331f9246f861463060cf1c.

15.jpg.757cb51585c2c3ea89ef544ac8fb8aba.

И черепахи разные:
16.jpg.1e4d5f726002f4f0c6a5046fd9e35dc9.
17.jpg.68025d45e1a8c7bc2a9d468bf471e5ea.

А в самом конце — летучие мыши:
18.jpg.bccc71e56d79a43e3ba48951f86627e6.

Но вообще зверей, в смысле четвероногих, у Ко:но Байрэя не так много: он считал, что они у него не очень получаются, и в прижизненных сериях и альбомах печатал их мало. Этих обезьянку и тигра вроде бы опубликовали только посмертно:
19.jpg.36256a2d2aeadbf91ec713ea21204be7.

20.jpg.2a97c63e7a6d94b554bdf44b07e0d559.
Звери достались на долю его ученика Такэути Сэйхо:..

Зато с насекомыми и всякой мелкой живностью Байрэй чувствовал себя куда увереннее:
21.thumb.jpg.f8fb977dfebcaa4a337e9b388b2

22.thumb.jpg.74a6ba6c24510622be53f0725c3

23.jpg.6aebd44552ed4c1e8a5ad98bbd21e088.

24.jpg.573043c719d252e5a9fb821acc574a6b.

25.jpg.64897df7a54acaae8caa678dd0226a54.

И самую малость рыб:
26.jpg.84690adb7a9cdceb2913165ffa4cb696.

А в заключение сегодняшнего выпуска — про войну мышей и лягушек слышали? А тут лягушачьи междоусобные войны:
27.jpg.f325fd756bfb74f591255d7ebd08096c.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.8cb97efede98a9126ef5a4e6d2fa98c6.j

После предыдущих картинок эти выглядят очень яркими. Делались тогда же, в 1880-х годах, а изданы многие уже посмертно, в альбоме 1899 года. Это тогда называлось «китайской манерой», поэтому, в частности, много любимых китайцами петухов и кур. И вообще домашней птицы прибавилось, как и заморских образцов. Причём если некоторых из последних Байрэй вполне мог видеть в Японии, в клетках, то некоторых, скорее всего, брал из книг и с фотографий — хотя получались очень точные рисунки, современные орнитологи это подтверждают.

2.jpg.50f9bb89e1e367073df22c9b56c6b0f0.j

3.jpg.d0045b7d3ef3cfd7f2cdea2780fd38c6.j

4.jpg.6ee3a549aea98f7469e60fce61e1c31e.j

5.jpg.ad2f7be8041c5c0766d502d522531e32.j

6.jpg.7602a8946686d2aedba237c42bd8a6a0.j

7.jpg.c55552c30e7c2bbe572364f4758179d1.j

8.jpg.3c525f66332c655472188a833f4caaab.j

9.jpg.7d26f39a114e0360d2fe54f3055d5c7b.j

10.jpg.6b249bda9d5753c893d400115c6bd108.

11.jpg.212eec612c502036d1d8627dde0ae690.

12.jpg.9c03cda79947899b05056685abc8ae61.

13.jpg.872ccc39fa15ac19f60c62d447a04f63.

14.jpg.909586e346d30746b96153e642a6f644.

15.jpg.8422a4df1f999d99d0ac9f0e536442ae.

16.jpg.4619202328c7dbde795db6b7b2ad90e8.

17.jpg.0df531ef152e5703c3a6d336a3c1fa7a.

(И ещё будет! Но в следующий раз уже не только — и не столько — птицы…)

Via

Snow

1.jpg.16a2abf896e6eb617df3c39aa41082b7.j

Начало — по метке «Чудеса Каннон»

29. Край Вакаса, храм Мацуноодэра 第二十九番 若狭国松尾寺

Соно ками ва
Икуё-э нуран
Таёри-оба
Титосэ-о коко-ни
Мацу-но о-но тэра


Отныне
Надолго ли
Принесёт пользу?
На тысячу лет
Здесь, в храме Мацуноо!

Почитаемый: Каннон с головой коня 馬頭観音
Первооткрыватель: досточтимый Ико: 威光上人


2.thumb.jpg.bd7eb33460a60ce598ba6cc8d1ca

Ю:ки Со:даю: 結城宗太夫

Рыбак Со:даю:, живший близ залива Ко:ноура, всегда веровал в Каннон и с особенно глубоким милосердием заботился об односельчанах. Однажды семнадцать лодок вышли на ночной лов, налетела большая буря и все они были разбиты, никто не спасся. Только Со:даю: ветром отнесло в страну ракшас: он едва остался в живых, а теперь его схватили демоницы и собрались убить. Он с верою истово взмолился к Каннон, и тут, будто бы во сне, явился чудесный белый конь и унес Со:даю: в небо, а потом в его родные края. Очнувшись, рыбак стал искать, где теперь этот конь, поднялся к нам на гору и увидел следы. Так это Каннон мне помог, спас мне жизнь! — понял рыбак, изваял образ Каннон с головой коня и установил у нас на горе. Государь-монах Итидзё услышал о том, был тронут и велел построить храм и поручил рыбаку Со:даю: заботиться о нём. Со:даю:, его жена, дети и домочадцы провели стодневный обряд — благодарили за то, что рыбак вернулся невредимым. Удивительное чудо!

-----------------------
О досточтимом Ико: говорилось в рассказе 2.
Страну демнонов ракшас, известную по буддийским преданиям, японцы помещали где-то сравнительно недалеко от своих островов. На картинке Со:даю: в театральном наряде рыбака улетает верхом на коне, а за ним гонится синелицая демоница; на этот сюжет действительно была поставлена пьеса в театре Кабуки.

--------------------------

30. Край Ооми, остров Тикубусима 第三十番 近江竹生島

Цуки мо хи мо
Намима-ни укабу
Тикубусима
Фунэ-ни такара-о
Цуму кокоро сэё


При луне и при солнце
Плывёт среди волн
Остров Тикубу
Смотри: точно ладья,
Полная сокровищ!

Почитаемый: Тысячерукий и Тысячеглазый Каннон 千手千眼観音
Первооткрыватель: бодхисаттва Гё:ки 行基菩薩 (упоминался в
рассказе 5)

3.thumb.jpg.3d07543cdd5f1faa15bd83f382da
Ученик досточтимого Тю:сана из Мацумуро 松室 仲算上人の児

Ученик досточтимого, Такой-то, был пригож собою и хорошо читал «Лотосовую сутру». Однажды он исчез, его искали, но не нашли. Как-то раз слуга в горах собирал хворост и увидел: этот ученик сидит на ветке дерева и читает «Лотосовую сутру».
– Разве ты не ученик нашего досточтимого? – позвал слуга.
– Так уж вышло, что я стал бессмертным. Скорее расскажи о том моему учителю, – отвечал отрок.
Слуга поспешил в храм и рассказал, что видел. Досточтимый поспешил к тому месту, увиделся с учеником сам, и оба обрадовались безмерно.
Ученик сказал наставнику:
– Прошу, дай мне твою лютню, учитель! Каждый год восемнадцатого числа третьего месяца на острове Тикубу бывает собрание богов и бессмертных, и я её возьму с собой.
Учитель повесил лютню на ветку дерева и ушёл. А в следующем году в тот самый день досточтимый, тоскуя об ученике, сел в лодку и поплыл вокруг острова Тикубу. И словно бы из пустоты там раздавались звуки лютни, и вдруг что-то упало в лодку. Досточтимый посмотрел – а это его лютня! Он был глубоко тронут и благодарен, а потом передал её к нам на остров. Теперь она у нас хранится как сокровище. Этот ученик был превращённым обличьем Каннон, но и поныне здесь являются ещё большие чудеса.
-----------------------------

На картинке на облаке стоит богиня Бэндзайтэн (1, 2, 3), покровительница музыкантов, чтимая на острове Тикубу; в одной руке у неё веер, а в другой горшочек с зельем бессмертия. Рядом с ней Каннон в образе отрока: он, видимо, бросает лютню в лодку к монаху. Что растёт в цветочном горшке на столике позади отрока, непонятно: возможно, гриб бессмертия?
Монах Тю:сан (935–976) из храма Ко:фукудзи в города Нара был соперником Рё:гэна на диспуте годов О:ва (в 861 г.)

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.0dcd47bd4f2c669c7e224f3452772339.j
Кажется, в сегодняшнем выпуске - одно из самых ранних описаний "сельского Кабуки", представления не в большом театре Токио, Осаки или Киото, а в глубокой провинции...

«Местечко Тогицу расположено на самом берегу одной из обширных и прекрасных внутренних бухт Омурского залива. В небольшом расстоянии от берега стояли на якоре три пароходика поддерживающие сообщение местечка с городком Уресино и другими побережными пунктами того же залива; четвертый пароходик лежал на боку у пристани и чинился домашними средствами. Тут же на пристани видели мы как работники таскают с мелководья громадные валуны для циклопических аграрных сооружений. Они обвязывают избранный камень прочною толстою веревкой, а сами хватаются за оба длинные конца ее, как наши бурлаки за бечеву, становясь гусем, человека по три, по четыре на каждый конец, и ждут когда в камень ударит сильная волна прибоя, которая сдвинет его несколько с места и таким образом облегчит им роботу. С каждым ударом набегающего вала, они дружно, все враз подвигаются на несколько шагов к берегу, пока наконец не вытащат камень совсем из воды. На берегу лещади для продажи целые груды таких валунов, составляющих собственность этой артели рабочих. Чтобы работа шла наиболее успешно, надо ждать благоприятного ветра, который гнал бы к берегу сильную волну; более же мелкие камни, луда в три, в четыре весом, выбираются во всякую погоду просто руками, или выкатываются при помощи деревянных кольев. Промысел этот, говорят, довольно выгоден, так как на валуны постоянный спрос и для построек, и для шоссейной щебенки.
В местечке есть довольно большая и приличная японская гостиница, где мы застали какую-то шумную компанию немецких пивопийц с двумя одутловатыми дамами в амазонках, а рядом, в соседней комнате,— наших морских офицеров приехавших сюда верхами. Немцы, как всегда и везде, не обошлись, конечно, без "Hoch!" в честь Бисмарка и прочих, и проорали полупьяными голосами весь репертуар своих воинственно-патриотических песен, а в заключение затеяли ссору с хозяевами гостиницы из-за грошового счета, не знаю чем у них кончилось, потому что мы предпочли удалиться чтобы не отравлять себе удовольствия видом этих господ с их пивным, назойливым восторгом.
2.jpg.27d12391254507f14dd30879cd9a9218.j
Местечко невелико, но, как и все японские местечки, разбито, по возможности, на правильные кварталы; улицы в нем достаточно широки, вытянуты в линию, отлично шоссированы, снабжены дренажными канавками, даже освещаются европейскими фонарями и вообще содержатся в полном порядке. Попадается довольно много двухэтажных каменных и начисто выбеленных домов; в каждом домике непременно какая-нибудь лавочка. Пред чайными и съестными заведениями много дженерикшей,— даже слишком много для такого маленького местечка. На склонах холмов окружающих Тогицу виднеются кладбища с гранитными монументами. Чтобы познакомиться с местечком достаточно проехаться по любой из его улиц, совершенно похожих одна на другую. Больше в нем делать нечего, и мы решительно не знали бы как убить время пока не отдохнут курама, если бы на наше счастье не узнали что здесь, по случаю недельного праздничного дня (рейбис), дается сегодня большое театральное представление какою-то труппой странствующих актеров.
Еще на пути сюда мы нагнала по дороге театрального герольда, заменяющего собственною особой печатные афиши. Он был одет в узкие обтяжные штаны и в какую-то красную, расшитую золотом накидку, очевидно из числа театральных костюмов, наброшенную на голые плечи. На голове его красовалась фантастически убранная перьями и лентами широкополая шляпа, а к поясу был прицеплен барабан. Подходя к жилым местам, герольд начинал выколачивать на нем дробь чтоб обратить на себя внимание, и затем во всеуслышание провозглашал декламаторским тоном широковещательное объявление о всех подробностях предстоящего спектакля. Это здесь обычный у бродячих провинциальных артистов способ оповещать сельскую публику о времени, месте и характере представления.
Мы не имели еще понятия об японских сельских театрах, и потому с удовольствием воспользовались случаем посмотреть что это такое. Нам указали дорогу к одному храмику на окраине местечка, где среди зеленой лужайки наскоро была сооружена продолговатая четырехугольная загородка из тростниковых мат и легких циновок прикрепленных к бамбуковым устоям и перекладинам. Партер располагался прямо на земле, где для удобства зрителей было разостлано несколько дешевых циновок, а с обоих боков имелись даже ложи и под ними — галереи. Ложи состояли из приподнятого на высоту трех аршин дощатого помоста, окруженного спереди бамбуковыми перилами и поделенного внутри бамбуковыми же барьерчиками на отдельные, довольно тесные помещения. К ним веди две приставные лестницы. Театр был открытый, без кровли, но над ложами поделаны циновочные навесы для защиты от дождя и солнца. Галерейные зрители, как занимающие самые дешевые места, должны были смотреть на представление стоя. Устройство сцены в роде того какое в токийской Сибайе, но без ее механических приспособлений, за исключением двух люков, необходимых для провалов и изрыгания адского пламени. Приподнятый дощатый помост сцены отделялся от партера циновочными ширмами, скрывавшими от зрителей подполье, где, подоходному, были устроены уборные и располагалась вся бутафорская часть. Внешние боковые кулисы тоже циновочные. Раздвижной занавес — из сшивных полотнищ лиловой крашенины, на которых нашиты белые китайские знаки. Над ним, по середине верхней перекладины, прибит размалеванный картонный дракон, грозно осклабившийся на зрителей. Вот и все. Театр был переполнен сельскою публикой, относившеюся к зрелищу с детски простодушным восторгом. Иные во время самого представления очень наивно вступали в объяснения и разговоры с действующими лицами, и вся публика вообще принимала самое живое участие в пиесе, громко выражая свое сочувствие добродетели и негодование пороку, причем выражение этих чувств относилось непосредственно к самим исполнителям. Чем лучше играл какой-либо актер порочного злодее, тем больше ругала его публика, и чем громче плакала угнетенная невинность, тем сердечнее было сожаление о ней зрителей, из коих некоторые пытались даже раскрывать ей истину, объясняя всю суть направленной против нее злодейской интриги и указывая виновников оной. Здесь порицали или хвалили не самую игру, а те идеи и положения какие представляла зрителю пиеса. Такое непосредственное отношение к делу и это детски-наивное простосердечие было даже умилительно, хотя и не лишено своей доли комизма. Мы заплатили за вход по пятнадцати центов, и за это нам были предоставлены лучшие места в партере, впереди прочей публики, куда принесли нарочно для нас даже буковые стулья; но именно поэтому самому, чтобы не заслонять собою сцены от ниже сидящих зрителей, мы предпочли расположиться позади их, неподалеку от входа. Попали мы сюда к концу пиесы, и потому я не могу рассказать ее содержание; но следующая затем одноактная комедия была высижена нами до конца, и сюжет ее, при помощи переводчика и собственных глаз, усвоен нами настолько обстоятельно что я могу довольно подробно передать его сущность.
Называется эта пиеса “Гроза” [или просто “Наруками”]. Действие, по объяснению специального сценического пояснителя или хорега, происходит на какой-то горе, около водопада, где подвизается некий буддийский бонза-отшельник, по имени Наруками. Некогда он занимал почетное место при императорском дворе, но микадо прогнал его за какую-то неблаговидную проделку. Оставив двор, Наруками удалился на пустынную гору и построил себе келью близь водопада, где еще раньше находилась старая буддийская часовня. Поселился он в этой пустыне, не столько ради спасения души и приготовления ее к нирване, сколько для того чтобы мстить императору за свою обиду. Средством этого мщения он выбрал бездождие, которое должно было породить засуху во всей империи. Таким образом, за обиду нанесенную государем страны должны были платиться все его подданные. Но каким образом вызвать бездождие? На этот счет японская космология не затрудняется ответом. Все дело в драконе Татс-маки, так как дождь зависит исключительно от его произволения, и не только дождь, но и все соединенные с ним атмосферическия явления. Татс-маки обыкновенно скрывается на дне моря, в пещерах, но иногда ему вдруг приходит фантазия подняться на поверхность воды, — тогда идет дождь. Если же что-нибудь рассердит дракона, или он просто захочет поразмять свои крылья и вздумает поэтому взлететь к небесам, то полет его производит в воздухе такое смятение, соединенное с вихрем, бурей и грозой, что на все живущее в природе нападает ужас. Явление тайфуна (циклон), равно как и явление морских смерчей—это прямые последствия его полета. Впрочем, мудрейшие и ученейшие из бонз имеют с Татс-маки таинственные сношения и могут даже посредством известных им заклинаний подчинять его своей власти. Наруками был из числа этих мудрейших. Задумав мстить императору бездождием, он вызвал к себе Татс-маки. Это было ему тем легче что дракон, соскучась в своих морских пещерах, любил иногда переселяться, как на дачу, в бассейн пустынного водопада, где по соседству обитал и Наруками. Вызвав его на сушу, мудрый бонза завлек страшилище в старую часовню, под предлогом приятного отдыха, и во время сна заточил его в ней. Делается это тоже очень просто: достаточно пред запертою дверью протянуть снаружи освященную веревку из рисовой соломы, украшенную дзиндзями и соломенными кистями-подвесками, привязав оба конца ее к двум передним колонкам чтобы дракон уже никак не мог выйти из заточения. Проделав с Татс-маки такую коварную штуку, Наруками самолично стал караулить его день и ночь подле часовни. Главное, надо было смотреть чтобы кто-нибудь не развязал или не перерезал магическую веревку, так как в этом случае дракон от скуки тотчас же взлетит на небо, и тогда конец бездождию. И вот мудрейший Наруками подвизается дни и ночи на ступенях часовни, проводя все время в отрогом посте, молитвах и священных омовениях. Между тем микадо дознался о причине засухи и, удрученный заботами о бедствующем народе, совещался не только с министрами и жрецами, но и с простыми смертными о том как избавиться от такого необычайного несчастия. Тогда одна из придворных фрейлин, молодая и красивая Таема, самоотверженно вызвалась сласти государя и страну от бедствия. Зритель узнает обо всех этих событиях из декламаторского рассказа хорега, который сидит на корточках позади правой кулисы, пред музыкантами. Сцена представляет горные утесы. На левой стороне намалеван ниспадающий со скалы водопад, а над ним стоит часовня запечатленная священною веревкой. С правой стороны, на поверхности утеса находится площадка, где поставлен столик на котором горит священный огонь, а пред ним — жаровня (хибач) наполненная углями для поддержания этого огня.
Действие начинается с того, что на сцену являются четверо бритоголовых учеников мудрого Наруками и не без комизма изображают как они, тайно от учителя, приносят сюда под полой кувшины с саки и закуски из рыбьего мяса, употребление которого строжайше воспрещено бонзам по их духовным законам. Испивая и закусывая с оглядкой, они жалуются на Наруками за то что из-за его каприза приходится им теперь жить на безлюдии и пропадать в такой противной трущобе. Но вот раздается приближающийся звук маленького ручного колокольчика, и послушники спешат запрятать в кусты свои запретные угощения. Является Наруками с великопостною миной сурового подвижника, в полном облачении своего духовного сана, с посохом и колокольчиком в руках. Весь проникнутый собственною важностью и святостью своего сана, он сначала любуется красотой природы, изливает свои чувства в высокопарных стихах, а затем величественно всходит на правую скалу, садится на свое место у столика, пред священным огнем, и погружается в созерцательное состояние религиозного самоуглубления.

3.jpg.64cda5cd8133c733dbf9aaaf581fd9c9.j
Но вдруг звон колокольчика, означающий приближение постороннего человека, пробуждает его из этого состояния. Ученики докладывают ему что идет какая-то молодая девушка. Она подходит к скале и почтительно кланяется отшельнику, который, с подобающим его сану благочестивым смирением, но в то же время и с достодолжною строгостию аскета, вопрошает путницу какая необходимость понудила ее прийти в эти пустынные и страшные места? Та отвечает с печальным видом что пришла пополоскать одежды своего недавно умершего молодого мужа. "Но почему же именно сюда?" — "Потому, объясняет она, — что больше негде, все источники иссякли от засухи". Наруками сжалился над нею и из любопытства начинает расспрашивать кто был ее муж и как они жили? Мнимая вдова (фрейлина Таема) начинает рассказ о своем романе, как впервые встретилась она со своим покойным мужем, как почувствовала к нему первое влечение, как страдала от сомнений разделяет ли он ее чувство, и как наконец добилась своей цели что он полюбил ее и сделал своею женой. Рассказ ее часто прерывается комическими выходками учеников-послушников, задающих ей разные якобы наивные вопросы. Соль, конечно, заключается в их двусмысленности, возбуждающей веселый смех зрителей. Рассказ ее, между прочим, так увлекает отшельника что он, оступившись, нечаянно падает со скамьи и теряет сознание. Таема, пользуясь этим случаем, кидается к нему и начинает за ним ухаживать, стараясь привести его в чувство. Ради этого она даже отчасти переходит за предел, японских приличий, особенно в отношении такого лица как монашествующий бонза. Так, она набирает себе в рот холодной воды чтобы при поцелуе перелить ее в рот Наруками, и согревает его грудь приникая к ней своею обнаженною грудью. Когда бонза, придя в сознание, узнает кто и каким образом за ним ухаживал, он вспыхивает краской благочестивого стыда и в смущении начинает подозревать что эта особа пришла сюда с не совсем-то благою целью. Он обращается к ней с укоризнами, напоминает о грехе, о небесной каре для смутителей монашеского целомудрия. Таема делает вид будто она изумлена и поражена его недостойными подозрениями и высказывает что ей и так постыла жизнь без любимого мужа, что если, к довершению всех ударов судьбы, ее теперь подозревают еще в недостойном умысле, то лучше ей покончить с собой, лучше сейчас же броситься в этот водопад и найти себе смерть в его кипящих волнах,— и она с видом отчаяния бежит к потоку. Такая решимость испугала и тронула Наруками, Он бежит вслед за девушкой, настигает и удерживает ее у же на краю пропасти. Наруками начинает убеждать ее что самоубийство самый нелепый и самый греховный исход из жизненных затруднений, и что если уж ей так надоела мирская жизнь, то простейшее средство — отречься от нее, для этого стоит лишь поступить в монахини, и он красноречиво принимается доказывать ей все преимущества монашеской жизни и пользу созерцательного существования для спасения души. Таема делает вид будто мало-помалу поддается его убеждениям и наконец заявляет что готова на это, что во глубине души у нее давно уже мелькала мысль о монастыре, но только до сих пор случай не сводил ее с достойным бонзой который взялся бы постричь ее. Она кидается на колени и с увлечением просит Наруками постричь ее сейчас же. Бонза изъявляет свое согласие. Но тут является маленькое затруднение: для пострига необходимы ножницы и бритва, а их нет у Наруками. (В Японии буддийский обряд пострижения в монашество лиц обоих подов состоит в том что после известного предварительного искуса, мужчинам обрезывают менго, косицу на темени), а женщинам все волосы, после чего тем и другим бреют на голо всю голову и окропляют священною водой; затем ново постриженных облекают в монашеский костюм и вручают им посох и четки, как знак их духовного чина.) Как быть? Таема подаст мысль, нельзя ли послать за тем и другим в ближайшую деревню? Прекрасно. Наруками отдает одному из послушников соответственное приказание, но тот трусоват и боится идти один, ссылаясь на пустынность местности, посещаемой порой злыми духами, и на то, что уже смеркается. Чтоб ободрить его, бонза командирует вместе с ним другого ученика; но и этот отговаривается, приводя те же причины. Тогда Нарукама приказывает идти с ними и третьему, а четвертого, который похрабрее остальных, посылает в соседний монастырь за четками. Таким образом все ученики расходятся.
4.jpg.06e0c192de799cd0a4c4f25931b3f1fb.j

Таема, оставшись наедине с Наруками, возвращается к своему рассказу о покойном муже и сквозь слезы описывает его предсмертные страдания. Воспоминание об этом производит на нее столь сильное впечатление что с нею делается истерический припадок. Она с воплями падает на землю, рыдает, хохочет и рвет на себе как бы душащее ее платье. Растерявшийся бонза не знает что делать и бежит за кропилом, думая облегчить ее страдания освященною водой. Но вода не вполне помогает. Таема хотя и приходит несколько в себя, однако продолжает жаловаться насильное стеснение в груди и умоляет бонзу растереть ей грудь рукой. Тот беспрекословно исполняет ее просьбу, и Таема от действия этого массажа мало-помалу успокоивается, впадая в некоторое забытье, и только время от времени просит его слабым голосом: "Три... три еще, святой отшельник... три крепче... не переставай, мой добрый наставник". Между тем Наруками, коснувшись ее тела, невольно начинает увлекаться его красотой. Сначала он старается отогнать от себя грешные помыслы, но искушение оказывается сильнее его воли, и он, почти незаметно для самого себя, начинает поддаваться ему все больше и больше, и тут приходит ему соблазнительная мысль почему бы и в самом деле не обладать таким прелестным существом, которое к тому же так одиноко и так несчастно... Почему бы ему и не назвать ее своею женой, тем более что, будучи вдовой, она может совершенно свободно располагать своими чувствами?... Он начинает увлекаться этою мыслью, и воображение рисует ему целый ряд соблазнительных картин семейного счастия и прелестей взаимной любви. Между тем Таема, под успокоительным действием его манипуляций, забылась сном, а Наруками, то похаживая осторожно около нее на цыпочках и любуясь ее красотой, то приседая перед вей на корточки и слегка помахивая в лицо ей веером, продолжает вслух свои мечтания и разными жестами и мимикой выражает спящей красавице свои нежные чувства. Принимая во внимание его духовный сан и полное облачение, сцена эта выходит довольно комична, и публика, конечно, смеется, тем более что актер в самом деле играет свою роль не дурно.
Но вот Таема тихо просыпается и легка смотрит безмолвно на бонзу, который так увлекся мечтами что не замечает этого и продолжает в восторге свои нежно пламенные излияния. Девушка приподымается на локте и устремляет на него недоумевающий взор.— "Что это с вами, мой святой наставник?" спрашивает она его удивленным тоном. Захваченный врасплох, Наруками сначала смешался, а затем с оника объявляет что он влюблен как кот и хочет сделаться расстригой чтобы жить и наслаждаться жизнью... "Ну их к праху эти четки, этот посох и пост и все скучные книги и подвиги самоуглубления!... Не хочу их больше! Хочу жениться!" — "На ком, мой достойный подвижник?" — "На тебе, черт возьми! На тебе моя вдовица! мой перл, мое очарование!" И бонза в страстном порыве кидается к ней в объятия, но Таема устраняет его и начинает усовещивать, напоминая что не далее как полчаса назад он сам так убедительно уговаривал ее отречься от мира. Наруками объявляет, что все это было заблуждение, вздор, одна только глупость и принимается теперь доказывать ей совершенно противное. Он умоляет девушку сдаться на его предложение; но та долго не соглашается. Тогда бонза начинает грозить ей что призовет на ее голову все кары небесные, что повелевая самим великим драконом Татс-маки, он громом и молнией разрушит всю Японию и лучше пусть сам погибнет в этом водопаде чем будет влачить существование без ее взаимности. Таема, будто бы устрашенная всеми этими угрозами, сдается наконец на его предложение. Бонза в восторге. Теперь все дело только в обряде брачного союза, но он у японских буддистов вообще весьма не сложен, а по нужде и тем более. Все дело лишь в том что жених и невеста должны в три поочередные приема распить брачное саки из одной и той же чаши, и раз, это сделано, брак считается законным. Но Таема в затруднении где добыть саки? "О, я на этот счет умней своих учеников, объясняет Наруками: они думают, что надувают меня когда тайком приносят сюда саки и закуски, а я в свою очередь тайком замечаю куда они их прячут, и не говоря худого слова, в удобную минуту пользуюсь втихомолку тем и другим, а они, дураки, пускай себе думают друг на друга". И он достает из-под куста кувшин, запрятанный учениками. "Вот она, драгоценная влага! Садись против меня и совершим обряд супружеского союза!"

5.jpg.913bfe85acc46740521a8814b32b13e8.j

Таема опускается на землю и делает ему, согласно церемониалу, приветственный земной поклон; Наруками отвечает ей тем же, произнося положенные по буддийскому ритуалу клятвы супружеской верности, и затем оба садятся друг против друга, касаясь один другого коленками, и начинают распивать саки. Сначала Наруками, отлив из кувшина, подносит его к устам невесты, потом она, приняв сосуд от жениха, делает то же самое в отношении его, и так далее. Таема нарочно заставляет бонзу лить больше, для того, как говорит она, чтобы брачный союз их был крепче. Но его не надо упрашивать долго; он рад, что дорвался до запретного налитка и усердно тянет его из горлышка. Обряд завершается брачным поцелуем. Вскоре хмельное саки оказало свое действие на бонзу, и он пускается в пляс пред воображаемою супругой, но его уже шатает из стороны в сторону, ноги заплетаются, язык бормочет бессвязные слова, и наконец, потеряв равновесие, Наруками шлепается на землю и засылает. Тогда Таема спешит взобраться на утес, бежит к часовне, перерезывает карманным кинжалом священную веревку и отпирает двери храмика. В тот же миг оттуда вырывается молниеносная вспышка пламени, и грозный картонный дракон Татс-маки, со свистом и шипеньем прилаженных к нему маленьких ракеток и фейерверочных хлопушек, стремительно летит через всю сцену и взвивается к небу. Блеск молний и удары театрального грома немедленно же возвещают о появлении на небе освобожденного чудовища. Начинается страшная гроза и буря, сопровождаемая свистом и воем ветра,— словом, полный тайфун. Таема распускает свой дождевой зонтик, и приблизясь к спящему Наруками, извиняется пред ним в том что послужила причиной его соблазна и так жестоко обманула его,— "но ведь это сделано во имя государственного и народного блага", так пусть же эта высокая цель служить ей оправданием и перед людьми и перед небом! Наруками однако спит так крепко что не слышит не только ее извинений, но и страшных раскатов грома раздающихся над его головой. Таема, прикрываясь зонтом от проливного дождя, поспешно удаляется со сцены. Вслед за ее уходом появляются измоченные ученики, не постигая откуда вдруг могла явиться возможность такой ужасной грозы когда Татс-маки садит под арестом у их святейшего наставника. Но каково же их смущение, когда один из них случайно замечает что священная веревка перерезана и двери часовни раскрыты. Неужели сам учитель решился выпустить дракона? И где он, наконец, этот учитель? Куда он девался? Они начинают искать и кликать Наруками, и вдруг, к величайшему своему удивлению, видят что мудрейший из мудрейших и преславнейший наставник их распростерт на земле в безобразном виде, рядом с их опорожненным кувшином. Ученики начинают энергически будить его, и когда Наруками приходит наконец в сознание, он с ужасом узнает и видит последствия своего греховного увлечения. Он разражается проклятиями, в отчаянии рычит и вопит, бьет себя кулаками, рвет на себе свои священные облачения,— все дело его мщения пропало. Татс-маки не поддастся вторично на заклинания, и наконец эта женщина, ради которой он преступал все заповеди своего сана, обманула и погубила его. Но нет, Наруками еще поборется, он призовет к себе на помощь все силы ада, всех воздушных, подводных и подземных духов, — он требует, он призывает и заклинает их явиться к нему немедленно, и вот под ним вдруг разверзается земля, в виде театрального люка, и старый грешник проваливается в преисподнюю, из которой показываются языки адского пламени.
На этом и кончается пиеса. Разыграна она была, для бродячей провинциальной труппы, очень не дурно, бойко, живо, с отчетливым знанием своей роди каждым исполнителем, и публика осталась ею вполне довольна. Но независимо от игры и обстановки, конечно не отличавшейся роскошью, самая пиеса, по своему смыслу и содержанию, возбудила в нас несколько, так сказать, вопросительных знаков. Правительственная цензура, как видно, не стесняет ни авторов, ни актеров в изображении и осмеянии буддийского духовенства, несмотря на то, что закону Будды следует почти вся Япония. Может быть, это одна из множества мер политической борьбы нынешнего правительства против общественных остатков сёгунального режима, так как известно что сёгуны преимущественно держались буддизма и всячески ему покровительствовали, рассчитывая, конечно, на взаимную с его стороны поддержку и находя в нем противовес влиянию киотских микадо, всегда обязательно исповедывавших древний национальный культ ками (синто) и являющихся даже его первосвященниками. Но тут вот что замечательно: сельский люд, который не без усердия ставить и поддерживает на своих землях буддийские божнички и часовни, заходит в храмы, молится и жертвует на них доброхотную копейку, — этот самый сельский люд от души хохочет в театре над сатирическим изображением духовного лица, и религиозное чувство его нисколько не возмущается тем что тут профанируются на сцене священные облачения и прочие атрибуты его религиозного культа. Следует ли отнести это к явлениям религиозного индифферентизма? Поощряет ли такие проявления правительство или только игнорирует их? И делает ли оно это с известною целью, или же бессознательно? […] Но возвращаюсь к пиесе. Осмеивая в лице Наруками буддийское духовенство, она в то же время не грешит против нравственного чувства вообще, так как порок и нарушение принятых на себя обетов несет в ней заслуженное наказание, и кроме того, в основе ее лежит несомненно идее патриотического долга: Таема добровольно берет на себя рискованную миссию к Наруками чтобы помочь своему государю и стране, во имя, как говорит она сама, государственного и народного блага. И эта-то идей долга,— будет ли то долг чести, долг дружбы, данного слова, семейных обязанностей или долг патриотизма,— является, как мне кажется, преобладающею идеей литературных и драматических произведений Японии. Нельзя не отметить это как черту весьма характеристичную.»

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.9cc406af45ea1250ab0157a415fd1464.j
Сегодня – картинки из трёхчастного сборника «Сто птиц» (1881 год) и его продолжений, выходивших в следующие три года. Цвета неяркие, но разнообразные: каждая гравюра печаталась с семи-восьми досок.

2.jpg.b68c937f7aac20985d6fca90fd74d342.j3.jpg.d2a18101995b4e5f7f9091eb29fbdc02.j

4.jpg.6e5e282ce499ba9e8d44e9bd18e13ef0.j5.jpg.4ac5ce269f5f608f201889865fb997fb.j

6.jpg.78b1ed089b12e5ad9ee5c3299897d045.j7.jpg.a8780d65f529a7ea2fa4b76cd38b508f.j

8.jpg.d7c781b5368bdadb99730ce99294c3e3.j9.jpg.c4b69fd3573f3942f894fe8182ff10e1.j

10.jpg.c8b519115241b1691342f5f601d89a5f.101.jpg.bf93f969ec69f3c3f05f76395a73f94e

102.jpg.d75cf6fc138f6ebd1ffd014be8816a7811.jpg.d3b87c5d061e40d479e2c77116003caa.

12.jpg.f39f2d09f74e6333054e31f2dab50f94.13.jpg.0291575b7cc6cc1bdc08a50b42192077.

В продолжении листы в основном горизонтальные. И много водяных птиц.
14.jpg.d9843340ea28f27fcf0244288ea4898a.

15.jpg.60844c02a595b4314c6b72971e1f2714.

16.thumb.jpg.1e8954936394d16940b0b62b004

17.thumb.jpg.0252942a35e16f7cce576ae4ac8

18.thumb.jpg.4b977a469f3ba40c10bf5f99b8f

19.thumb.jpg.de58216e456cbd0719eab1213e9

20.thumb.jpg.b5ba98288dc3ced03276c690a67

21.thumb.jpg.9acacd8343b85bc12091a48ad61

22.thumb.jpg.4c6ce9705c7e04aa07e0aabcafa
(Продолжение будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.8f122dcdf606cd652532cadfdab432f2.j
Ко:но Байрэй (幸野楳嶺, 1844-1895), урождённый Ясуда Байрэй, был исключительно плодовитым художником и очень деятельным человеком с непростым характером. Прожил он, по меркам японских художников, не слишком долго, но сделал много (при том, что большинство ранних его работ не сохранилось). Основной его жанр — «цветы и птицы», то есть «живая природа» всех видов, причём это нечастый в тогдашней Японии случай, когда человек много лет учился живописи, а прославился гравюрами и в зрелые годы полностью перешёл на эту технику.
2.jpg.271a0a2071600cb15912bd8c3b9a22fb.j

3.jpg.e0485d440a99e8671b0147e59c9b2f58.j
Родом он из Киото, отец Байрэя был менялой, но сына этого ещё восьмилетним отдал в обучение к известному художнику школы Маруяма — Накадзиме Райсё:. Тот, как мы видели, в основном занимался живописью, но не брезговал и гравюрой; его учеником Байрэй был почти двадцать лет. Семья к этому времени обеднела, первые работы молодого художника продавались плохо, приходилось порой почти голодать, несмотря на поддержку учителя. Когда старик Райсё уже начал сильно болеть, он сам предложил Байрэю перейти к другому наставнику — к Сиокаве Бунрину, тоже уже немолодому, но более успешному в то время и более «передовому» и знаменитому. Вокруг Бунрина собралось много молодых художников, вдохновлявшихся «новыми временами» и считавшими, что именно от них зависит, как сложится судьба старых стилей и жанров в реформированной стране. Наставник их поощрял, и в 1873 году Байрэй впервые участвовал в выставке (Второй Киотоской). Там у него неожиданно появился влиятельный покровитель — настоятель богатого киотоского храма Хигаси Хонгандзи. С лёгкой руки этого монаха и вместе с ним в следующие годы Байрэй, прежде не покидавший старой столицы и окрестностей, довольно много путешествовал по стране — по Кюсю, по Канто…
4.jpg.29035224b60b0ee462b03b23cde29128.j
Тогда же начали печататься первые большие серии гравюр Байрэя — трёхтомный альбом «Сто птиц» вышел в 1881 году, имел огромный успех, допечатано было его продолжение (почти такого же объёма), а потом пошли новые и новые сборники.
5.jpg.ec146e5e811f7dfd4e6d1ef13203b5f8.j

6.jpg.dda804206db14669b9a9120e80ed3db9.j

Ещё при жизни Бунрина (тот умер в 1877 году) у Байрэя появились собственные ученики. Сохранились любопытные воспоминания о нём америанского журналиста и путешественника Эдуарда Сильвестра Морзе, как раз тогда побывавшего в Японии:
«Сегодня, 8 августа, я посетил художника Байрэя, чтобы он скопировал для меня заказанные у него гончаром Рокубэем рисунки, иллюстрирующую процесс гончарного производства. Я застал господина Байрэя посреди целого класса его учеников; все они были заняты работой, перед каждым на полу лежала копия, над которой он трудился. Многие из них были мальчиками лет двенадцати; про других, старших, художник сказал, что они с ним уже более десяти лет. Ученики приходят в мастерскую в восемь часов утра, и летом остаются здесь до второй половины дня, а зимою — до пяти вечера, каждый день, кроме воскресенья, которое с недавних пор объявлено выходным днём. Обучение стоит им примерно тридцать центов в месяц, причём учитель обеспечивает им учитель бумагу, кисти, тушь, краски и т. д. За три года ученики хорошо осваивают копирование. Первые уроки состоят из простых линий, узоров и тому подобного. На следующий год они рисуют цветы; затем — горы и пейзажи; и, наконец, фигуры, сначала одетые, а потом и обнажённые, с натуры. Часть учеников — из семей ремесленников, чья работа требует владения изобразительным искусством: гончаров, ткачей и им подобных; остальные — из самурайских семейств. У г-на Байрэя ежедневно занимаются в классе двадцать учеников, и ещё несколько упражняются дома и раз в неделю приносят учителю свои работы для проверки и разбора. После познавательной беседы я поднялся с колен. Все ученики тут же склонились в поклоне, а господин Байрэй тут же подарил мне большой рулон бумаги, заполненный сегодняшними школьными упражнениями: красивые рисунки цветов, плодов и лодок, сделанные сильными, уверенными мазками. Эти рисунки лучше всех описаний иллюстрируют методы обучения и уровень владения мастерством японской молодёжи. […]
Я снова посетил училище и дом Байрэя и в течение двух часов с удовольствием наблюдал, как ловко работают ученики. Мне показалось неудобным то, как им приходится стоять на полу на коленях, но Байрэй сказал мне, что ученики могут оставаться в таком положении часами и не уставать Работа заключается в копировании с других рисунков. Большая часть предварительной работы состоит из обводки контуров и калькирования, причём исключительно кистью. Бумага не настолько тонка, чтобы отчётливо видеть рисунок на просвет, поэтому почти перед каждым движением кисти её приподнимают. Верхний край листа прижимается специальным бруском-грузом. В начале, когда кисть только напитывается краской, ставится пробная точка на другом листе, и если краски на кисти оказывается слишком много, лишняя снимается, чтобы не испортить рисунок…»

7.thumb.jpg.f246f3e6b7eb9464e9f10a1c5fd0
8.thumb.jpg.ce230a1cae56a3d2169d9663cb7f
Байрэй был хорошим учителем и много хлопотал о развитии художественного образования — в частности, о том, чтобы ученики могли не только подражать своему наставнику, но и выбирать манеру, школу и стиль. Уже в 1878 году он с несколькими товарищами основал Школу живописи Киотоской префектуры (ныне — Киотоский университет изящных искусств 京都市立芸術大学) — кстати, разместилась она в одном из помещений старого императорского дворца, благо государь перебрался в Токио. Занимались там живописью, рисованием, керамикой и ткачеством, официальным покровителем был Сандзё: Санэтоми (мы недавно вкладывали впечатления Вс. Крестовского от этого сановника), а средства выделила почти сотня богатых киотоских купцов и предпринимателей. Некоторое время Ко:но Байрэй возглавлял это училище, но вскоре сказался его обидчивый и неуживчивый нрав: он крепко повздорил с другим тамшним художником и преподавателем, да так, что обоим пришлось уйти из Школы. Через несколько лет он вернулся туда, а ещё через два года снова ушёл, не сработавшись с другими преподавателями…
9.jpg.409afe5e39e40c43fbf2932f1fc5b2f1.j
В промежутке, в 1886 году, Байрэй вместе со своим учеником Куботой Бэйсэном основал ещё одно училище — Киотоскую студию молодых художников, под девизом «личный талант важнее происхождения!» (то есть ученики там не усыновлялись и не приписывались к семьям наставников, как это делалось обычно). Какое-то время училище имело большой успех, но потом Байрэй поругался и Бэйсэном. На этот раз обида был так серьёзна, что на несколько лет Байрэй даже покинул Киото и перебрался в Нагоя. Но потом они снова помирились, основали нечто вроде первого профсоюза художников, начали издавать первый в городе журнал по искусству, организовывать крупные живописные выставки «старого и нового искусства», и т.д.
10.jpg.8a1286e562ca3ade1f516731ecd294c5.

11.jpg.a13a477f5161eeac6cd8a62be7df8b30.
У самого Байрэя было около шести десятков личных учеников, среди которых — Кикути Хо:бун, Иэмура Сёэн, Такэути Сэйхо: и другие. Наставником он слыл суровым и вспыльчивым, но при этом очень внимательным и дотошным, многие ученики потом его вспоминали с ужасом и благодарностью. Тогда же один за другим выходят сборники гравюр Байрэя — с животными и птицами, с цветами и пейзажами. Кое-какие из его работ уже тогда доходят до американских выставок…
12.jpg.e89a6a09fb6e90ae67f8c0a419f08166.

13.jpg.d02d299659496f1241663fa5372c0477.
В начале 1891 года, на вершине успеха, Байрэй внезапно объявляет, что оставляет преподавание, разочаровавшись в возможности обустроить его в согласии с другими мастерами,— и отправляется в длительное паломничество вместе с тем самым настоятелем храма Хигаси Хонгандзи. Он вообще был (по крайней мере, временами) исключительно благочестивым буддистом. Это не помешало ему в 1893 году быть включённым в число официальных придворных художников — хотя в Токио он так работать и не начал. На следующий год он взялся расписывать стены и ширмы в Хигаси Хонгандзи, а через год, сразу после завершения этой работы, умер. Ему было чуть за пятьдесят.
14.jpg.01880a77e0f37111672764bbb7835e7d.
После его смерти ещё долго продолжали выходить новые сборники его гравюр — неопубликованных ранее или в виде «избранного».
15.thumb.jpg.bc7829a29877bf2250e57c3b96a

16.jpg.68aa89178d4e1262dfeda584f94e0c75.

17.jpg.ace06539517d2cfa4b22dd1e065ad245.
Байрэй оставил несметное множество работ, и некоторые из них мы ещё покажем в следующих выпусках.
18.thumb.jpg.abf85b2729413f6a7b04fbfb65b19.jpg.46127947dc713b0ea35b8d9ffa927b56.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.3f39a98b6995bf02316e91ed578d8c00.j

«27-го марта.
Еще со вчерашнего дня по городу были расклеены большие японские объявления на разноцветной бумаге о том, что сегодня в 12-й день IV месяца, соответствующий нашему 27 марта (8 апреля) имеет быть на горе Компира большой праздник в честь святого Комипира-сама, причем будут происходить состязания между бумажными змеями и предстоит спуск большого змея, пожертвованного от города. Начало народного праздника ровно в полдень. Нас известили об этом наши постоянные судовые поставщики Усакич и Кихе, оба из туземных обывателей, от долголетней практики кое-как маракующие по-русски. Оба явились к нам на крейсер и с почтительно-любезными поклонами и приседаньями пригласили, всех офицеров на завтрашний праздник. Мы, конечно, обещали быть, да и как было не поглядеть на такое любопытное зрелище!
Ровно в полдень, большою компанией съехали мы на берег и отправились в дженерикшах в северные предместья Нагасаки.
Компира-яма, как я уже говорил, находится совсем за городом, в северной стороне, против самой пяты Нагасакской бухты. Дорога к ней идет с холма на холм, подымаясь все выше и выше в гору. Оставя дженерикши внизу, у подошвы первого холма, мы отправились далее пешком, вместе с вереницами японского люда, разодетого по-праздничному. Одно течение толпы поднималось в гору, другое, меньшее, шло навстречу ему с горы. То были богомольцы, возвращавшиеся после раннего служения в монастыре Компира-сама. В толпе множество красивых нарядных девушек и маленьких девочек. Последние, согласно японской моде, набелены и разодеты в самые яркоцветные костюмы. Многие из них несут нарядные куклы или букеты из веток камелий и других цветов. Мальчишки несут бумажные змеи и оглашают окрестности звуками разных трещоток и свистулек. Веселый праздничный гул стоит над массами движущегося народа. По пути, на поворотах и на некоторых наиболее удобных площадках, устроены под ятками временные трактирчики и чайные, где полным-полно народу, завернувшего под их навесы под предлогом легкого отдыха. Мы тоже сделали маленький привал у одного из них, чтобы утолить сельтерскою водой жажду, возбужденную ходьбой под двадцатиградусным солнечным жаром. Повсюду продаются с лотков всевозможные национальные сласти и печенья, каленые бобы и семечки. Дутые и раскрашенные рыбки из рисового теста, такие же маски доброй толстухи Окама и другие рожи из того же материала качаются на ивовых ветвях, выставленные на продажу. Тут же и цветочницы продают из корзин букетики разных весенних полевых и садовых цветов, а цветочники несут на коромыслах бадейки с водой, наполненные большими пучками ветвистых камелий в полном цвету, всех оттенков, от снежно-белого до густо-пунцового. Но более всего встречается продавцов бумажных змеев разной величины и формы, при самой затейливой и пестрой раскраске; тут мы видим наших старых токийских знакомых, этих смешных гномиков в образе энглишменов и гишпанцев, затем орла и сокола с распростертыми крыльями, рыбу тай и птицу фоо, и зияющего дракона, и большелобого божка Шиуро, и исторических древних героев и дам Японии, — все это уже вполне приспособленное к спуску на воздух, предлагается охочим покупателям по самой дешевой цене, не превышающей нескольких центов.

Но вот и монастырек, окруженный возвышенным парапетом из дикого камня. Здесь приютился ряд нищих с чашками и посохами в руках, вымаливающих себе подаяние обыкновенным ноющим речитативом, который, кажется, совершено одинаков подо всеми широтами земного шара. Но замечательно, что их тут было вообще немного, и притом исключительно такие калеки, которые уже окончательно не способны ни к какой работе. Говорят, они преимущественно привитают около разных бонзерий, питаясь от монашеских щедрот; кроме того, как я заметил, японцы охотно подают им, в той уверенности, что в Японии никто не станет протягивать руку кроме уже действительно ни к чему не способного калеки.
2.jpg.6861c43eb061fb15bcdd14a4a1676c8b.j
Гранитная лестница позади священного тори ведет к храму Компира-сама. Там, на алтаре, стоят ряды пшеничных хлебцев в форме просфоры и горят перед ним множество свечей из растительного воска. У входа, за особою стойкой, бонзы продают желающим такие хлебцы и свечи, а богомольцы собственноручно ставят их перед чествуемым изображением Компира-сама и кидают деньги в большой деревянный ящик. Бритоголовый бонза сидит на корточках по ту сторону ящика и, выбирая из него монету за монетой, тщательно сортирует их по достоинству в столбики, которые длинными и тесными рядами аккуратно располагаются у него на особом продолговатом низеньком столике. Позади храма, тут же, в монастырской ограде, какой-то английский миссионер раздает народу Библии и душеспасительные брошюрки, а двое английских катехизаторов, из обращенных японцев, громко проповедуют собравшейся толпе. И никто из бонз не гонит их отсюда, никто в толпе не негодует и не глумится над ними: напротив, все слушают очень спокойно, добродушно, хотя и с несколько рассеянным вниманием. Что это, полное ли равнодушие религиозного индифферентизма, или же спокойное презрение к проповедникам? Пускай-де болтают, что хотят, нас от этого не убудет. Во всяком случае, явление такой терпимости очень замечательно, когда вспомнишь, что еще не далее как в 1870 году японцы, исповедующие христианство, подвергались большим гонениям.
Поднимаемся еще выше в гору. Там наверху, среди разбросанных повсюду походных трактирчиков, торговых яток, циновочных закут, шалашей и навесцев, видны в трех различных пунктах национальные флаги: русский, французский и английский, поднятые на высоких шестах. Любопытствуя узнать, что это значит, мы направились к русскому флагу и вскоре заметили, что оттуда навстречу к нам спускается с горы Цунитаро, приказчик нашего поставщика Усаки-на, прозванный, по созвучию, "санитаром". Он еще издали кланяется, машет нам рукой, указывая на русский флаг, и кричит по-русски: "Здесь! здесь!.. Сюда!.." Мы пришли вместе с ним к большой циновочной ятке, перед которой, в виде закуты, было отгорожено с боков и спереди некоторое пространство, завешанное сшитыми полотнищами синей и лиловой крашенины. Цунитаро приподнял край завесы, и мы очутились внутри закуты. Там радушно встретили нас рукопожатиями и радостными улыбками трое наших поставщиков-компаньонов: Усакич, Кихе и Цинитаро Накамура. На земле были разостланы мягкие циновки, и на них наставлены маленькие таберо со всякими угощениями. Тут фигурировали вперемежку разные деликатесы японской кухни с жестянками европейских сардин, страсбургских паштетов, русской икры и бисквита Альбера, саки и пиво, а разные вина до шампанского включительно. Что же касается трех национальных флагов, то оказалось, что нагасакские судовые поставщики, пользуясь народным праздником, устроили пикники для своих постоянных потребителей — русские для русских, французские для французов и так далее. Они радушно объяснили нам, что здесь, у них в гостях и под русским флагом, мы должны быть совершенно как дома, есть, пить и развлекаться как нам вздумается безо всякого стеснения. Началось, конечно, с неизбежного о-ча-ниппон и приветственных двух кизеру, а затем, разумеется, по две чашечки теплого саки за здоровье гостей и хозяев. Этим и была закончена обрядная или официальная часть угощательной церемонии, после которой под руками расторопного "санитара" живо залетали пробки и ловко вскрывались консервные жестянки. Тут же пошло угощение нараспашку. Минут десять спустя тот же неутомимый "санитар", исчезнув куда-то на короткое время, с торжественным видом приподнял снаружи полу завесы и впустил к нам в закуту целый хор геек, разместившихся против нас полукругом. Начался концерт с пением, пляской и пантомимой; но тут вскоре раздались по ту сторону закуты чьи-то голоса, вызывавшие одного из наших амфитрионов: "Кихе-сан! Кихе-сан!" Тот вышел на зов. Сказалось, что публика просит позволения посмотреть на танцы геек и спрашивает хозяев и нас, не будем ли мы иметь чего против? "Против" мы, разумеется, ничего иметь не могли, будучи сами в гостях. Тогда "санитар" снял часть завесы, и публика приветствовала его за это возгласами похвалы и удовольствия, а хозяевам и нам посылали издали благодарственные поклоны. Трое или четверо из числа знакомых Кихе и Усакича были приглашены хозяевами войти под ятку, остальная же публика осталась глядеть издали без шума, не суетясь и не толкаясь вперед; она отдалась удовольствию зрелища с несколько наивным, чисто детским наслаждением, но в то же время совершенно спокойно и не без достоинства. Так именно смотрят благовоспитанные дети, сознающие, что им доставили удовольствие, которым из благодарности следует пользоваться скромно и прилично, не докучая собою любезным хозяевам. Отмечаю эту черту к характеристике японской толпы и ее общественных нравов.
А наш Кихе радуется или, как говорится, "задает шику", перед своими японскими гостями и публикой тем, что понимает русский язык и даже сам может говорить по-русски. Часто, даже не понимая, о чем идет у нас разговор, он делает такой вид и улыбку, как будто понимает все отличнейшим образом, и кстати и не кстати вставляет время от времени в разговор такие восклицания и фразы, как например "о, да!", "хорошо!", "черт возьми" и тому подобное. Ему очень нравится, если к нему обращаются с каким-нибудь вопросом по-русски. При этом он часто невпопад отвечает "черт возьми", там где надо сказать "благодарю вас", или "о, да!", где следовало бы по смыслу "нет", но все-таки отчего же не потешить немножко его невинное самолюбие?
Послушав немного геек, я сделал прогулку на самую вершину Компира-ямы. Чтобы подняться туда, надо было одолеть еще две горы, взбираясь местами на крутизны по диким каменным ступеням. Это изрядный-таки моцион особенно в такую жару. От усиленного движения, а может отчасти и вследствие несколько разреженного воздуха, я чувствовал некоторое стеснение в груди, точно бы нечем было дышать; но это вскоре прошло, после небольшого отдыха. Зато добравшись наконец до вершины, я был вознагражден таким дивным видом, какого никогда не видал и никогда не забуду. Не только вся бухта и весь город с его предместьями и террасовидными кладбищами очутился передо мною внизу как нарисованный на плане, но весь извилистый юго-западный край острова Кю-Сю, лежащий между Китайским морем и глубоко врезавшимися и разветвившимися в глубь материка заливами Омуру и Симабара, со всеми причудливыми очертаниями своих берегов, со всеми окрестными, ближними и дальними островами, мысами и скалами, обрисовался вдруг, почти в одно мгновенье ока в такой восхитительной панораме, подобной которой я не знаю в мире. Лазурно-зеркальные заливы, темно-серые и красноватые скалы, острове темно-зеленые вблизи и синевато-лиловые в воздушной перспективе, горы, покрытые на вершинах зубчатыми соснами и кедрами, а на склонах самою разнообразною растительностью, долины, изрезанные изумрудно-зелеными нивами, среди которых там и сям разбросаны соломенные кровли хуторов, селений и храмов, роскошные сады и священные рощи, и змеевидно вьющиеся серебристые ленты ручьев и речек, веселенькие городки и местечки, как бы вкрапленные по морским берегам и бухточкам, — вот подробности этой своеобразной картины. Но в особенности дивно хороши заливы — Омуру на севере и Симбара на востоке и юге, представляющие как бы отдельные замкнутые бассейны, усеянные множеством японских парусов, сверкающих издали на солнце ярко-белыми точками и черточками. Хорошо и это серебристо-голубое море с его корабликами и дымящимися пароходами и с этою розовато-лиловой цепью архипелага Гото на дальнем западном горизонте. На северо-востоке, в глубине страны декорация замыкается воздушно-легкими контурами высоких гор, среди которых широким шатром выделяется одна господствующая вершина какого-то вулкана, покрытая вечными снегами. А над головой широко раскинулось лазурное небо с тающими перистыми облачками, и в нем высоко, высоко парят морские орлы и коршуны, описывая плавные круги. Во всей этой могуче-широкой и разнообразной картине, разом охватывающей изумленного зрителя со всех сторон, есть что-то обаятельное, чисто волшебное. Смотришь, смотришь и оторваться не можешь, и дух захватывает от волнения. До какой степени все это хорошо и сильно своим впечатлением поэтической красоты и спокойного величия, словами и передать невозможно.
На вершине Компиро-яма дул свежий и довольно сильный ветер, который сразу освежил меня. Отдышавшись после усиленной ходьбы и успокоившись от душевного волнения, я осмотрелся вокруг себя и только тут заметил, что стою подле часовни, высеченной прямо в толще большого, торчащего из-под земли камня. Перед нею находится гранитная галерейка вроде открытого коридорчика, слаженная из массивных, грубо отесанных плит циклопического характера, к которой ведут две, три ступени из необделанных плоских камней. В глубине часовни, равно как и на ее фронтоне, выбито изображение солнечного диска, покрытое позолотой. Никаких идолов на алтаре нет, но перед изображением солнца стоит пара фарфоровых ваз со свежесрезанными ветвями персика и камелий. У входа поставлен деревянный ящик, а за ним сидит бонза и, мерно покачиваясь сзаду наперед, бормочет по книжке, вероятно, какие-то молитвы. Посетителей нашел я здесь очень немного. По очереди входя узким проходом в часовню, они опускались там на колени, причем непременно прихлопывали раза два в ладоши и, помолясь минутку с потиранием рук перед лучезарным, жизнедеятельным духом великой богини Тенсе (олицетворение солнца), клали земной поклон и при выходе молча кидали в ящик свою посильную лепту. Бонза каждый раз отвечал на это поклоном, не прерывая своего благочестивого бормотания.
Спустившись около пяти часов вечера к ятке наших поставщиков; я нашел состязание змеев в полном разгаре. Народу к этому времени привалило из города и окрестностей пропасть, втрое если не впятеро больше, чем давеча в полдень. Гул и праздничные клики толпы мешались со звуками свистулек, трещоток и там-тамов. Отовсюду неслись струнные звуки самсинов, бивы, гото и голоса геек. В самом воздухе как-то пахло праздником и весельем. Но главное внимание всей толпы было приковано к воздушным сферам, где в голубом эфире высоко плавало, взвивалось и прядало из стороны в сторону многое множество бумажных змеев всевозможных форм, цветов и величины, хвостатых и бесхвостых, с трещотками, свистульками, лентами и прочим. Спусканием и полетом их равно были заняты и заинтересованы дети и взрослые, старики и юноши, мужчины и женщины, и тут только воочию можно было убедиться, насколько в самом деле популярен в Японии спорт воздушных змеев. Он является действительно национальной забавой.

3.jpg.e0c709cd8bcb5ad2b2b0e2e534610823.j
При состязании змеев, любители обыкновенно бьются об заклад за того или другого, во всех концах поля держатся многочисленные пари, причем нередко на ставку идут даже немалые деньги. Горожане и сельчане входят в большой азарт, особенно когда состязание идет между городским и сельским змеями: тут уже заинтриговано даже корпоративное самолюбие. Иногда из уст в уста по всему полю передается: "Глядите, змей такой-то школы", "змей такого-то квартала", "змей такого-то торгового дома" и тому подобное. В этих случаях тоже задеты те или другие самолюбия, но все это самым мирным образом; азарт игроков никогда не переходит в ссору, не говоря уже о драке, которая была бы тут явлением совершенно немыслимым. Проигравшие ставку обыкновенно расплачиваются с любезной улыбкой, а взявшие приз рассыпаются в вежливости и комплиментах своим противникам. Страсти тут, конечно, разыгрываются, но это, так сказать, благовоспитанные страсти, не выходящие из известных границ доброй обшежительности, что опять-таки составляет характерную черту народных нравов. Самое же состязание состоит в том чтоб один змей перетер шнурок другого: в этом случае побежденный, беспомощно швыряясь и кружась в воздухе, быстро падает на землю, а победитель еще гордее взвивается в высь, причем вся толпа встречает его победу кликами живейшего восторга.
4.jpg.ac13307d281870d8d118a6883f7c8277.j
На состязание обыкновенно выбираются змеи значительной величины, от четырех до шести и более аршин в окружности, и спускаются они не на суровой нитке, а на прочной тонкой бечеве, требующей предварительной подготовки. На том конце своем который прикрепляется к змею, бечевка эта еще накануне смазывается на протяжении нескольких футов густым столярным клеем и обсыпается мелко истолченным стеклом; затем ей даютъ вполне просохнуть, и смотрят достаточно ли плотно и прочно пристал ко клею стеклянный порошок. Когда "боевая" бечева готова, остаётся только приладить ее к четырем угловым шнуркам змея и пускать его на поединок. Надо пустить змея таким образом, чтобы бечева его встретилась высоко в воздухе с бечевой соперника, в этом и состоит искусство. Раз они встретились, тут уже дело пускальщиков смотреть нужно ли припустить или убавить бечевы, и насколько именно, чтоб оба клеевые конца пришли между собой в непосредственное соприкосновение. Тогда, вследствие действия воздушных течений на поверхность змеев, бечевы начинают тереться одна о другую, и в воздухе происходит настоящая борьба между соперниками, сопровождаемая у обоих судорожными движениями, порывистыми отклонениями в стороны, преследованием и взаимным кружением, пока наконец одна бечева не будет перерезана другою. После этого наступает быстрый финал, и проигравшая сторона платит приз своим счастливым противникам. Бывает, однако, что оба змея падают вместе — тогда это уже полное торжество, змеи объявляются героями, а игра разыгранною вничью; все самолюбия удовлетворены, и ставки остаются в карманах спорщиков.
Около шести часов вечера в публике обнаружилось особенное движение: вся она как бы насторожилась и частью хлынула в одну сторону, навстречу большому городскому змею, которого не без торжественности несли двое служителей в сопровождении нескольких полицейских и целой толпы детей и взрослых. Городской змей имел около шести аршин в окружности и был окрашен в лиловый цвет, столь любимый японцами; в центре его красовалась эмблема города — золотой трилистник в серебряном кольце. Вслед за змеем, на месте состязаний появились муниципальные и административные власти в европейских костюмах, окруженные свитой разных чиновников, секретарей и городских представителей. Вся попадавшаяся им публика встречала их по японскому обычаю очень почтительными поклонами, в которых, однако, я не заметил ничего раболепного. Все эти власти и нотабли расположились отдельной группой в центре огромного живого круга, образовавшегося из нахлынувшей со всех сторон публики. Несколько полицейских распорядителей указывали границу, за которую не следовало переступать, чтоб не мешать операции спуска. Внутри этого круга несколько уполномоченных любителей из числа самых известных искусников занялись на просторе приготовлением муниципального змея к полету, и через несколько минут, ловко поставленный против ветра, он торжественно взлетел на воздух, при радостных кликах толпы, и стал плавно подниматься выше и выше, сверкая против садящегося солнца своим золотым трилистником. Вскоре он оставил далеко ниже себя всех остальных змеев и парил над ними, как бы не признавая никаких соперников. В этом оригинальном зрелище действительно было нечто, не лишенное своего рода величественности, впечатление которой отражалось и на лицах зрителей. Одни следили за полетом совершенно серьезно, как за делом необычайной важности, другие любовались им с артистическим наслаждением истинных знатоков и любителей, третьи с чисто детским, наивным восторгом. Сдержанные восклицания: "О-е!", "Ого!", "Ойо" и тому подобные, выражавшие в общем своем значении чувство, внушаемое видом величия, беспрестанно раздавались в толпе при каждом красивом движении змея, при каждом новом взмыве его кверху. Для большинства этой толпы он как бы олицетворял собой мифического царственного дракона Дежа, древнейшего охранителя счастливого Ниппона.

5.thumb.jpg.b0bf6d7fe7d2e8a9e21184623b15
Но как быстры переход в настроении толпы, и как мало нужно для этого. В то самое время, когда вся она с таким живейшим и серьезным вниманием следила за гордым полетом лилового змея, не замечая остальных, вдруг откуда ни возьмись какой-то жалкий, небольшой змеишка, — не знаю уж, нарочно или случайно подпущенный к первому... Бечевки их скрестились, и вдруг вся толпа тревожно загомонила, заволновалась, задвигалась и, как порыв ветра по лесу, шумно побежало в ней общее чувство опасения, досады и даже обиды, словно самое приближение этого плюгавого змеишки к великолепному гордому Дежа казалось ей величайшею дерзостью. В то же время живо, с лихорадочною поспешностью стали повсюду составляться пари за обоих неожиданных соперников; но не успели еще спорщики уговориться между собой о ставках и закладах, как змеишка ловко скользнул кверху вдоль по бечевке городского змея, и этот последний, дрогнув, беспорядочно завертелся, мчась из стороны в сторону, и вдруг, как подстреленная птица, бессильно и быстро стал падать в косом направлении на землю. Бечева его была перерезана. Взрыв общего смеха толпы был ответом на его неожиданное поражение. От прежнего настроения не осталось в ней и следа. Тысячи насмешек, бранных возгласов, укоризны и тривиальных замечаний полетели во след его падению, и все это было делом одного момента. "Так проходит слава", невольно подумалось при этом. Восторг толпы, ее похвалы и гул одобрений всецело обратились теперь на счастливого победителя хозяином которого оказался какой-то голоштанный молодец лет шестнадцати, и муниципальные представители беспрекословно вручили ему первый приз за состязание нынешнего года.
6.jpg.450b8d160a38b2eeb0b1fdc6be9dd83c.j
Наступали прохладные сумерки, и мы простились с нашими радушными амфитрионами. Главный интерес дня был уже исчерпан, хотя народный праздник все еще продолжался, и множество разнообразных змеев по-прежнему плавало в вечернем воздухе. Говорят, что многие останутся тут пировать и гулять до рассвета, но многие направлялись уже восвояси. Мы спускались вниз по каменным сходням среди потока оживленной японской толпы, и когда достигли наконец главной городской пристани, на дворе совсем уже стемнело. Здесь, слегка покачиваясь на воде, ожидали нас всегдашние наши фуне, прозванные кем-то "морскими извозчиками".
Вся бухта сегодня была особенно полна яркого фосфорического свечения. Золотые брызги падали с юлящего весла, и зеленовато-огненный след далеко оставался за кормой. Светящиеся медузы целыми вереницами плавали почти на поверхности воды, так что можно было бы ловить их руками, если бы они не так чувствительно обжигали ладони. Но что за прелесть представлял собою теперь вид на Кампиру-яму!.. По всей горе, черневшейся вдали во всех направлениях тысячи засвеченных бумажных фонариков, казавшихся не то блуждающими огнями, не то светляками огромных размеров. Целый поток этих огоньков, словно бы горный каскад, стекал волнистою лентой вниз по узкой дороге к городу. Людей не было видно, одни только огоньки, и веяло на душу ото всей этой картины чем-то фантастическим, невольно переносящим чувство и мысль в чудесный, сказочный мир, особенно когда с нагорья плавно понеслись вдоль по воде протяжные, густые звуки буддийского колокола, медленным звоном, возвещавшего с монастырской колокольни о таинственном часе первой ночной молитвы.

29-го марта.
Сегодня у нас состоялась очень приятная прогулка в местечко Тогицу, лежащее верстах в десяти к северу от Нагасаки, на берегу залива Омуру. Путь идет по долине северной Нагасакской речки, впадающей в бухту близ Иносы, или так называемой "Русской деревни". Весь этот путь представляет ряд прелестных сельских картин. С обеих сторон тянется цепь не особенно высоких гор, отличающихся мягкими очертаниями и возведенных до самой вершины. Стены пашен, опоясывающие в виде террас все горные скаты и отделяющие участок от участка даже внизу, в самой долине, замечательны циклопическим характером своей постройки. Дорога все время идет в виде возвышенной набережной, откосы которой, равно как и берега речки и впадающих в нее ручьев, выложены камнями, представляя собою одну сплошную, непрерывную стенку. Надо видеть самому все эти основательные, прочные сооружения, чтоб убедиться, какая масса упорного и долгого, почти сверхчеловеческого труда требуется для защиты пашен и дорог от разливов и для приспособления горных склонов к земледельческим целям. Такие постройки (а ведь ими наполнена вся Япония!) может возводить только народ высокоцивилизованный, хотя его цивилизация и не походит на европейскую. Тем не менее, это несомненно цивилизация, и каждый раз как только приходится мне сталкиваться с нею лицом к лицу, я затрудняюсь, которой из двух отдать предпочтение. Японская агрикультура кажется мне положительно выше европейской. По дороге нам часто встречались высокие каменные парапеты, похожие с виду на стену какого-нибудь форта и сооруженные единственно затем, чтобы построить на их площадках эти легкие, просто "карточные" домики японских поселян; но не будь таких парапетов, домики каждый раз сносило бы наводнением во время разлива горных речонок. Выходит, что и здесь, в этой счастливой стране с ее благодатным климатом и плодородною почвой, человек ведет борьбу с природой за собственное существование, быть может, более упорную, чем под другими, более северными и даже суровыми широтами; но здесь в этой борьбе он, по-видимому, всегда остается победителем, по крайней мере он делает все, чтоб оградить себя от неблагоприятных стихийных влияний и не только обессилить их, но заставить даже служить себе же на пользу.
Замечательны скалы, окаймляющие в некоторых местах дорогу. В их обнаженных пластах встречаются в большом количестве громадные валуны как бы вплавленные в массу известняковых и песчаниковых наслоений. Надо думать что будучи сами по себе аллювиального происхождения, они были выдвинуты некогда на нынешнюю высоту вулканическим подъемом почвы, о чем свидетельствует общий вулканический характер страны, особенно резко сражающийся в очертаниях ее побережий. На скалах, едва прикрытых сверху наземом, высится густейшая растительность; деревья обвиты павоями; между ними встречается много пальм-латаний, камелий и фруктовых деревьев в диком состоянии; последние стоят еще без листьев, но уже роскошно осыпанные белым, розоватым и розовым цветом. Одно скалистое ущелье с крутыми склонами особенно замечательно своею картинностию, которую придает ему густейшая и разнообразнейшая растительность. Могучие сосны порой тянутся рядами вдоль дороги. В одном месте высокий осколок скалы выдался вверх вертикально торчащим монолитом, который общим своим видом напоминает человеческий торс. На него взгроможден огромный овальный камень, грубо обсеченный в форме головы с глазами, носом и губами. Все это уже значительно выщербилось и выветрилось от времена, но лицо сохраняет еще некоторый намек на безмятежно улыбающийся, благовольный лик Будды, в честь которого и самый камень этот зовут Дай-Буддсом. Нас уверяют будто все это сделано самою природой и будто голова на торсе вовсе не приставная, а естественная, нераздельная часть того же монолита и что именно в этом-то обстоятельстве вся окрестная страна видит чудесный знак наивысшего благоволения к ней самого Будды; но мне все-таки думается что это скорее грандиозный остаток древнейшей местной скульптуры, современный, быть может, эпохе первого появления буддизма в Японии (в половине V века нашей эры). Дай-Буддсу этому предшествует значительный, но хорошо разработанный и шоссированный спуск с перевала, где, по просьбе наших курама, нам пришлось выйти из дженерикшей и пройтись пешком до ровного места. Дорога вся вообще шоссирована и содержится в величайшем порядке, равно как и все мосты на ней, деревянные и каменные; те и другие отличаются весьма солидною постройкой.

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке "Байрэй")
1.jpg.722f028f8b6999fa1eb085323353e617.j
После смерти Накадзимы Райсё (или даже чуть раньше) уже вполне взрослый Ко:но Байрэй пошёл в ученики к новому наставнику — это был Сиёкава Бунрин (塩川文麟, 1808—1877; у него тоже было ещё много псевдонимов, Катикусай, Кибуцу До:дзин и Унсё: - это он же). Это был коренной киотосец и один из самых уважаемых мастеров «Киотоской школы».
Бунрин родился в самурайской семье, а дальше всё пошло как обычно: отец умер, жить в Киото стало семье не по карману, и они перебрались к родне в Фусими, и там четырнадцатилетний Бунрин начал учиться живописи у безвестного местного художника. Потом он добрался до Эдо и поступил в обучение к Окамото Тоёхико: (岡本豊彦, 1773-1845), мастеру уже куда более именитому. Принадлежал он к той же школе Маруяма, что и Райсё:.
2.jpg.2058d8423bb67cffedaa8b20b612c490.j

3.jpg.677092217a35efd66cd51bf91e24a877.j
Но у нового учителя Бунрин пристрастился к «южной школе», «нанга» — то есть к пейзажам в китайской манере. А заодно (как и другой любитель «нанга», Ватанабэ Кадзан) начал сильно любопытствовать и европейским искусством. Для Кадзана, как мы знаем, это увлечение кончилось плачевно; Бунрин был осторожнее, в политику не лез, какое-то время проработал в дворцовых мастерских, а в самые неспокойные годы перед падением сёгуната вообще покинул Киото и отправился путешествовать, осматривая храмы, святилища, знаменитые красоты природы и чужие собрания картин. Его «Восемь видом Ооми» — воспоминание как раз о той поре странствий.
4.thumb.jpg.f6e701613426d5a62a3b7f23da39

5.thumb.jpg.eaff7ae72cf45b7d787cd0f6ce38

6.thumb.jpg.15bfabe90d5e9fdbeda766540463

7.thumb.jpg.5afddf79ebc11a394e0b9f83798d

После Реставрации Мэйдзи, когда запрет со «всего западного» был снят, Сиёкава Бунрин пошёл в гору. Теперь он считался едва ли не главным из мастеров Киотоской школы. Бунрин учредил тамошнюю новую большую выставку живописи и каллиграфии (и был на ней главным судьёй по живописной части). Там же он основал публичную галерею искусств (с ежемесячно менявшейся экспозицией, так что это тоже была скорее постоянно действующая выставка) и помогал молодым художникам (прежде всего, конечно, собственным ученикам) продавать свои работы. Власти его жаловали — никакой крамолы Бунрин себе не позволял, а и сам работал, и других обучал очень качественно.
8.jpg.16032ab799ffc9b6949d0d3d3779eac6.j
Кстати, кто помнит драконов Такэути Сэйхо: — учившегося там же, — легко может заметить, с кого (в частности)  младший мастер тут брал пример…

Вполне классические «цветы и птицы»:
9.jpg.9b86b9afaae497085db4dfc9239efc92.j

Эти морские камни — из самых успешных работ Бунрина:
10.jpg.7f888f1ab106b8534d4fab488fbc8e6c.

У него очень приятные снежные пейзажи:
11.jpg.c30adf1759575d011c9536d4b5dcded2.

12.jpg.9df764ffc3c3c06713b14c25c7c7cfb3.

Рыбаки и улов:
13.jpg.955a1b8a8bef8b8b6ce36ddd165bf041.

Но прежде всего Сиёкава Бунрин считался «мастером ночного света», «мастером искр и светлячков»:
14.jpg.4d0ffeaef6838ba200cee9ed2ebd2e9d.

15.jpg.4683b04373f4d45e6658ad5d3fdd3130.

И туман у него хорошо получался:
16.jpg.a85cab639e14f50c5fb9a4e482937ed7.

17.jpg.9228357cddf143f905bdbd44a546743e.

Кроме картин и гравюр, Бунрин прославился росписью ширм. Вот вполне китайская, даже по сюжету — древний поэт Ли Бо в лодке слагает стихи про гору Эмэй:
18.jpg.88b55a54482bc96369550d90ae2df924.
Вот сам он покрупнее:
19.jpg.4ab56e36446dcf20f5f1961a79e2eff3.

Ещё одна ширма — это место он изображал часто, мы его выше уже видели:
20.jpg.7371f9a5e9bd0afd9fac3c96e78a5e08.

21.jpg.d297394502cbec326e46fb99c6a5e3b1.

22.jpg.64ef7670aa7f8a4bc3617dca5bde4293.

А на этой ширме — просто пёстрая толпа ожидает переправы. Тут уже не пейзаж главный, а люди:
23.jpg.ccf88fb7404dd6f742a364469929cc45.
А лодка уже приближается:
24.jpg.9d176219ad805dc9f25b8a8d68a6b5b1.

Книжной гравюре он тоже должное отдал — и тут Ко:но: Байрэй будет брать с него пример:
25.jpg.7ec0281995e20011c90fadcae006cc11.

26.jpg.6650ee0a28fb368d3f25152639729a25.

По построению такие книжные развороты мало отличаются (но отличаются!) от уже знакомых нам «открыток»-суримоно. Последних, впрочем, у Бунрина немного, но среди них есть вполне милые:
27.jpg.339e3ea7b25f0a12cb9dc291d9ecc310.

28.jpg.442841287a35c669188e0031531a6908.

В общем, благополучная старость. И ученики у него были благодарные…

Via

Snow

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)
1.jpg.d33f2a6c590359dc6b2855a34fa57dcd.j
«От Минатогава-но-миа повезли нас к третьей местной достопримечательности религиозного характера. Это храм Икута-но-миа, построенный в честь божественной праматери Изанами. Название свое он носит от имени ручейка, текущего поблизости. Ко храму ведет прекрасное шоссе, на котором мы нашли развалины массивного гранитного тори, разрушенного недавним землетрясением. Храм стоит среди небольшой рощи, где роскошно развивались на свободе кипарисы, камелии и великаны-тики, которым насчитывают уже не одно столетие.
День был ярко-солнечный, совсем весенний, а к одиннадцати часам утра сделалось даже жарко, так что мы с особенным удовольствием вступили под прохладную, вечно зеленую сень священной рощи. Там встретили мы "божьего коня", по обыкновению белого, которого коскеисы выпустили поразмяться на свободе из его "священной" конюшни, находящейся тут же при храме. Добрая кляча сосредоточено дремала, расставив ноги и свесив ленивые уши, словно бы она глубоко погрузилась в какую-то свою лошадиную думу. При нашем приближении "божий конь" не обнаружил ни малейшего беспокойства и даже внимания на нас не обратил, хотя мы были одеты в непривычные для него европейские костюмы, которых и до сих пор еще нередко пугаются японские животные. Около коня прыгал по травке ручной "священный" кролик чернопегой масти; для него нарочно поставлен под древесными, приподнявшимися от старости корнями низенький столик таберо, а под столиком блюдце с водой для питья. Кролик часто вскакивает на таберо, чтобы полакомиться капустною рассадой, принесенною ему в дар от чьего-то усердия.
Храм принадлежит синтоскому культу и окружен всеми обычными принадлежностями оного, начиная с центральной открытой эстрады среди двора, с которой жрецы-кануси в высокоторжественные дни начинают свое шествие ко главному храму через священные внутренние ворота и до открытой театральной сцены, где в известные праздники дается кагура, то есть священные представления и танцы под звуки священной музыки. Самый храм очень невелик и тесен, вроде каплички, лишь было бы где укрыться "духу"; но над ним возвышается грандиозная соломенная кровля, украшенная по гребню шестью горизонтальными поперечными вальками вертенообразной формы, а на обоих концах высокими деревянными развилами в виде римской цифры V. На деревянных, резной работы, мастях храма везде медночеканные скрепы, гайки и наконечники. Дверь заперта на ключ, и перед замком висят пучки семиколенчатых дзиндзи из белой бумаги. Вокруг главного храма разбросаны каменные канделябры и часовенки, посвященные разным ками. В одной из них стоит большой белый конь, вырезанный из дерева, а в другой помешается за сетчатою решеткой, в особом киотике, зеркало Изанами. Далее храмовая сокровищница, в которой, однако, напрасно было бы искать каких-либо вещественных богатств: в ней собрано несколько шлемов, кинжалов, наконечники копий и стрелы, полный рыцарский доспех, надвратные доски с надписями, оленьи рога и китовое перо-плавник. Все это вещи, принадлежавшие частью герою-воину Кадживара, частью древним "южным микадо". Стены сокровищницы увешаны свитками с разными благочестивыми изречениями и надписями, а в нише на боковой стене выставлена зачем-то гипсовая раскрашенная маска с длинным, горизонтально торчащим носом. Тут же во дворце показали нам древнее, но еще цветущее сливовое дерево, обнесенное такою же каменною оградой, как и на могиле Кийомори. Оно-то и составляет главную достопримечательность храма Икута. Легенда говорит, что в XII веке на этом самом месте происходило однажды раннею весной большое сражение между самураями двух исторических здешних фамилий, Тайра и Минамото, о которых мы уже говорили. В этом сражении особенною храбростью отличился рыцарь Кадживара. Чтоб обратить внимание всех сражавшихся на свою храбрость, он в разгаре битвы срубил ветвь цветущей сливы и укрепил ее у себя на спиной, на колчане. Где видна была сливовая ветвь, там враги ложились как снопы на ниве.
По преданию, это старое дерево, ветви и ствол которого уже с давних времен поддерживаются разными деревянными подпорками и подушками, есть та самая слива от которой Кадживара отрубил себе ветку. Оно так и называется "деревом Кадживары". Против него, на правой стороне двора, находится ключевой колодезь, обнесенный такою же каменною оградой, из которого, по преданию, тот же Кадживара утолил после битвы жажду. Коскеис показывавший нам достопримечательности Икута предложил мне изображение этого храма в плане, довольно лубочно отпечатанное на листе тонкой желтоватой протекучки [“промокательной”, рыхлой бумаги]. На плане этом приписано сбоку несколько японских стихов сочиненных 84-м императором Джунтоком. В японских стихах обыкновенно соблюдается не рифма, которая может быть и не быть, а лишь определенное количество слогов, и именно тридцать один. Поэтому мысль выражается в них крайне сжато, а сущность стихотворения состоит чаще всего из игры каких-нибудь, слов и понятий. Кстати, чтобы познакомить вас, с японскою версификацией, я приведу означенное произведение императора Джунтока:

Аку казе ни
Мата косо товаме
Цу но кунино
Икута но мори но
Хару но акебоно.


В переводе это значит: "Если ты посетишь священную рощу Икута когда веет теплый осенний ветер, ты непременно захочешь побывать там и весной, чтобы любоваться закатом. Но если увидишь как хорош здесь весенний закат, непременно захочешь побывать и осенью, чтобы наслаждаться прогулкой среди теплого ветра". — Вот сколько слов нужно по-русски чтобы выразить мысль, которая по-японски выражается всего лишь 31 слогом!

* * *
Из Икута повезли нас на Сува-яму, где тоже находится храм синтоского культа. По дороге, в загородной местности, попался нам оригинальный экипаж в не менее оригинальной запряжке, каких до того нигде еще не встречали мы в Японии. Это была трехколесная повозка, основанием которой служит деревянный равнобедренный треугольник. Одно колесо, маленькое, находится впереди, в вершине треугольника, а два большие — на задней оси, в углах его базы. Переднее колесо движется на маленькой оси между двух вертикально опущенных щек, прилаженных своими верхними концами к шкворневому кружку, дающему возможность легко поворачивать повозку в стороны. На треугольнике утвержден род корзины или ящика из деревянных планок с бамбуковою плетенкой, служащий вместилищем экипажа. Ни дышла, ни оглобель не имеется, а есть впереди, на короткой цепи, один только деревянный валек, к которому прикрепляются две веревочные постромки. В эти-то постромки был впряжен сильный черный буйвол, которого шея, рога и хомут были украшены большими и длинными шелковыми кистями ярко пунцового цвета. В повозке было насажено штук восемь ребятишек и молоденьких девушек, отправлявшихся, судя по их веселому смеху и восклицаниям, вероятно, на какую-нибудь увеселительную прогулку. Голоногий погонщик шел впереди, рядом с буйволом, ведя его за шелковый пунцовый повод. До сего раза мы никогда еще не встречали в Японии буйвола в качестве упряжного, а не вьючного животного, а это тем более замечательно, что еще недавно (до самого переворота 1868 года) право ездить в повозке, запряженной одним буйволом, предоставлялось только одному микадо, который и катался таким образом в уединенных садах своего дворца в Киото. Теперь же, как видно, этим правом свободно могут пользоваться и обывательские ребятишки.
Вскоре нас подвезли к высокому тори у подножия горы Сува, за которым в нескольких саженях далее начинается подъем по широкой гранитной лестнице на первую площадку. Далее путь идет в гору зигзагами, где просто садовою дорожкой, а где каменными ступенями. Нигде еще не встречали мы столько разнокалиберных священных тори как на этом пути: внизу, у подошвы, их насчитывают 45, да по горе 139, и все они, говорят, воздвигнуты усердием частных лиц, по какому-либо обету. Тут же, на подъеме, заметили мы еще одну особенность: местами попадались нам вырезанные из бумаги маленькие двуязычные флаги, приклеенные к тоненьким бамбуковым тростинкам или к соломинкам. На каждом флаге непременно написана какая-то молитва. Одни из них были воткнуты в землю, по краям дорожки, другие привязаны к сучьям и веткам попутных деревьев. Нам объяснили что это талисманы плодородия, которые с давних времен существуют в синтоском культе и были восприняты из него буддизмом. Каждый год, в семнадцатое число первого месяца, когда чествуется святой Инари, покровитель агрикультуры, в посвященных ему храмах происходит, между прочим, обряд торжественного освящения талисманов способствующих плодородию, после чего они продаются всем желающим по одному сцени (самая мелкая монетка [сэн]). Земледельцы обыкновенно покупают их по нескольку штук, из коих часть оставляют на месте, в жертву святому, по краям дороги, а другую уносят с собой и втыкают в землю на межах и по всем углам своего поля и огорода, или привязывают к ветвям фруктовых и тутовых деревьев. В первом случае талисманы способствуют урожаю хлеба и огородных овощей, а во втором изобилию разных фруктов и тутовых листьев, необходимых для питания шелковичного червя.

2.jpg.7353589d1e1ced8eb0ad0eb8b4c51d34.j
Это другое святилище Сува, нагасакское...

Храм Сува-ямы посвящен святому Инари, но в нем господствует смешанный культ, риобу-синто. Мы нашли в нем пару больших гипсовых лисичек (кицне), вазы, фонари, каменные канделябры, жертвенные рисунки лошадей (иема), священных журавлей (о-тсури) и изображения множества тори, а также множество связок бумажных семиколенчатых дзиндзи и, наконец, даже женские волосы, целые безжалостно срезанные косы, богатству и красоте которых позавидовал бы любой парижский парикмахер. Это жертва женщин, и преимущественно вдов, которые по какому-либо обету, или же в знак своей неутешности, решаются расстаться с лучшим своим украшением. Перед храмом, у входа выставлены по бокам две пунцовые хоругви, а в глубине его — магическое зеркало Изанами и молитвенный барабан. Во дворе разбросано несколько маленьких и даже миниатюрных часовенок, и у каждой непременно привешен над входом бубенчик с лентой, чтобы "будит духа", по требованию молящихся. Тут же курятся жертвенные свечи в бронзовых и каменных хибанах, наполненных чистейшею бедою золой, и воткнуты в землю "дерева счастия", украшенные множеством мелких изящных вещиц, картонажей, конфет и фигурок из рисового теста, в виде жертвенных приношений, преимущественно от детей и женщин. У одной из лисичек левая передняя лапа была плотно перевязана тоненькою тесьмой, скрученною из мягкой бумаги. По объяснению нашего проводника, это — дело девушек. Особа желающая выйти замуж за кого ей хочется, должна собственноручно скрутить себе тесьму из освященной бонзами протекушки (Claks-Papier) и завязать ее в узел вокруг левой лапы кицне, не иначе как одною левою рукой. Если это удастся, желание девушки наверно исполнится, и бывают счастливицы которые достигают такого искусства после долгих предварительных упражнений у себя дома. Бонза с самым серьезным видом уверяет нас будто не бывало еще примера чтобы такая искусница долго засиделась в девках или вышла за нелюбого. Такие же тесемки, не зная их значения, встречали мы и на лапах кома-ину (корейского льва-собаки), к которому японские девушки также прибегают за покровительством. Это у них смотря по тому кто во что верит: одни в кицне, другия в кома-ину; но бонза уверяет что кома-ину больно уж прост и прямодушен, кицне же куда хитрее, и потому гораздо лучше собаки может сообразить как помочь горю девушки и устроить ее супружеское счастье.
Храм Сува расположен на самой вершине горы, откуда открываются великолепные виды. Что ни шаг, то новая картина. Здесь, на одной из площадок, 9 декабря 1874 года было наблюдаемо астрономическою комиссией Парижской Академии прохождение Венеры мимо Солнца, в память чего на месте наблюдений поставлен каменный столб с французскою надписью, объясняющей это событие. С площадки открывается великолепный вид на весь рейд, миль на тридцать в окружности; виден вход в залив Оосака и даже далее, за него, в самый океан, где глаз захватывает синюю черту водного горизонта. Залив как бы окаймлен полого-волнистыми и синеющими вдали горами. Вдали, к востоку, виднеется на берегу город Оосака с высоким круглым куполом городской управы, а ближе — поля, изрезанные ирригационными канавами, канал и засыпанное для ирригационных же целей устье какой-то речки. Внизу же, под горой — как на ладони вся священная роща Икута, чайные плантации и капустные огороды, где кочны стоят рядами словно курчавые деревца на высоких ножках. Я никогда еще не видал у капусты таких длинных стержней, как здесь. На астрономической площадке, позади каменного столба, построены животрепещущие галерейки с навесами, и при них — мелочная лавочка, она же и чайный дом, конечно. В лавочке, для удовольствия любителей, находится большая зрительная труба на треноге, и тут же продаются деревянные самовары совершенно особого устройства. Внутрь кадушки, служащей вместилищем для воды и снабженной снаружи тремя ножками, деревянным краном и плотно надевающейся крышкой, вставляется глиняный полый цилиндр, куда накладываются горячие угли. В исподней части его устроено поддувало, выходящее наружу сквозь круглое отверстие в донце кадушки, которое по краям замазано снаружи цементом, чтобы не вытекала вода; равно выходит наружу и устье цилиндра сквозь отверстие в деревянной крышке, плотно прилегающее к его стенкам. Таково устройство японского самовара, совершенно обходящееся безо всякого металла, и говорят, что вода вскипает в нем нисколько не медленнее, чем в наших.
Вдосталь налюбовавшись видом с астрономической площадки, мы отправились пешком к знаменитым Хиогским водопадам Нуно-бики-но-таки. Находятся они в горах, и путь к ним идет по тропинкам, проложенным зигзагами на горных лесных склонах, мимо множества уединенных беседочек, веранд и чайных домиков. Услужливые курама, покинув внизу свои дженерикши, в полной уверенности, что их никто не утащит, сопровождают нас веселой гурьбой и облегчают нам путь, подпирая и подпихивая нас сзади на более крутых подъемах. Они весело и без умолку болтают, добродушно посмеиваются и перекликаются между собою или вдруг принимаются повторять какое-нибудь русское слово, подхваченное налету из нашего разговора.
Вызвалась к нам проводницей шустрая, востороглазая девчурочка лет семи, из самоварной лавки. Начала она с того, что стала срывать по пути цветы колокольчиков и шиповника и дарить каждому из нас по букетику, а потом взяла меня за руку и пошла рядом, болтая и напевая что-то. Что за знакомые звуки?.. Прислушиваюсь, и вдруг — представьте себе наше общее удивление — в устах маленькой японской девочки слышим мы русскую песенку:

Гуляй, гуляй, Оленька,
Пока ты здоровенька.


Оказывается, от наших матросов выучилась. Значения слов, конечно, не понимает, но что за изумительная способность верно запоминать и произносить слова и звуки совершенно чужого ей языка и чуждой песни! Вот мы так ни одной еще ихней песни не выучились, а если наши даже со словами поют. Этою своею "Оленькой" она нас так утешила, что мы все с удовольствием подарили ей несколько серебряной мелочи.
Нуно-бики значит “разостланное полотно”. Такое название произошло оттого, что издали водопады имеют вид как бы полотняных ряден, развернутых и спущенных вниз. От них и самая гора получила то же название — Нунобики-яма. Водопады находятся в соседстве между собою; один из них называется самцом, другой самкой. Высота падения первого 158 футов, второго 73 фута; ширина же у обоих одинаковая, 12 футов. Первый из них падает совершенно прямо; второй же делает незначительный уступ и в одном месте свертывается винтообразным оборотом.»

3.jpg.365440eddc91b2d5104884f4518bd7ef.j
Гравюра Хиросигэ

«Дорога к водопадам чрезвычайно красива. Каменные скалы покрыты разнообразною и красивою растительностью; повсюду множество цветов и цветущих кустарников. В скалах высечены ниши, и в них поставлены каменные изваяния некоторых святых японо-буддийского пантеона. В одном месте идолы иссечены прямо в толще утеса; они поставлены в ряд, с опушенными вниз большими крестообразными мечами в левой руке, тогда как правая рука у всех поднята для благословения; вокруг головы у каждого нимб, в виде стоячего кольца, выточенный из гранита. Вообще все окрестные скалы усеяны буддийскими божничками, часовенками и синтоскими маленькими миа, с неизбежными тори, флагами, дзиндзями и лоскутками. Наконец, по берме отвесной скалы добрались мы до водопада, о близости коего заранее и притом давно уже давал нам знать шум воды, заглушающий своим рокотом всякий разговор. Вверху находится "самец", падающий из седловины, окутанною кустарниковою и вьющеюся зарослью. Под ним образуется на горной площадке небольшой бассейн, из которого вода по ступенчатым уступам каскадами стекает вниз, пока не попадает в узкую щель между двумя сближенными скалами, откуда она уже винтом прядает вниз, получая название "самки". Как раз над серединным бассейном, против водопада-самца, перекинут со скалы на скалу животрепещущий мостик, и на нем устроена веранда, где вы можете отдохнуть под сенью циновочного навеса и наслаждаться сколько угодно видом и шумом водопада и освежающею прохладой водяной пыли. Там и сям, по соседству, перекинуто между скалами несколько легких бамбуковых мостиков и висят над пропастью, как балконы на косых подпорках, две-три беседки. При главной веранде, конечно, неизбежный чайный дом, и тут же, сбоку, красивенькая буддийская часовня с сияющим внутри за решеткой идолом, с цветущими ветками камелий, полевыми букетами, неугасимою лампадой и курительными свечами.
4.thumb.jpg.d10d376c8828c516d28306a08201
Отдохнув на веранде над пропастью и заплатив неизбежную дань за угощение чаем, мы пошли далее. И опять, что ни шаг, то новые дивные картины. Сейчас все было сжато дикими скалами; но сделали маленький поворот в сторону, и вдруг перед нашими взорами открывается широчайший простор с очаровательным видом на глубоко лежащую внизу долину, на город, изрезанный правильными рядами серых черепичных крыш, на блещущее под солнцем море и дальние голубые горы... Еще несколько шагов, и снова все сузилось, сжалось, и вашему глазу поневоле приходится опять переходить к уголкам и деталям; но зато какие это славные уголки, какие прелестные группы скал и диких мшистых камней, какие художественные детали в сочетании и тонах пробивающейся между ними и спутавшейся между собою разнообразной растительности!.. Все это прелесть как хорошо, и простор, и теснина, не знаешь даже, что лучше, чему отдать предпочтение. Подвигаясь зигзагами по уступам и тропинкам, мы обошли всю громадную гору и вышли опять к тому же водопаду, только с другой стороны. И опять висящий над пропастью чайный домик принял нас под свою радушную сень на отдых. Во время прогулки по горе, мы в разных местах встречали пещеры, нарочно высеченные в скалах для обжигания углей, чем занимаются местные лесники как своим обычным промыслом. Обратили также внимание и на водопроводные трубы из бамбука, проложенные под почвой и ведущие от естественных водяных резервуаров к разным полям и огородам.
На возвратном пути в Кообе посетили мы базар Киосинкван, расположенный особняком в просторном двухэтажном доме европейской архитектуры. Специальность местных кустарей составляют очень изящные и тонкие плетенья и вообще различные поделки из бамбуковых волокон и дранок, а также изделия из окрашенной во всевозможные цвета рисовой соломы, которые всего ближе можно бы назвать соломенною мозаикой. Составляется эта мозаика из отдельных маленьких кусочков и пластинок соломы, которые, при искусном подборе, наклеиваются на тонкие гладкие дощечки, образуя в целом очень красивый и нередко весьма сложный узор геометрического характера. Это все разные коробочки, баулы, бонбоньерки, сигарочницы, подносики, шифоньеры, комодики, шкатулки и тому подобные вещи небольших размеров, но всегда сделанные с большим вкусом и притом замечательно дешевые. Они-то и составляют главный предмет выставки и торговли Киосинквана.

5.jpg.853ec05684e2c13fd1ee2b43160ce321.j
Был уже в исходе первый час дня, и аппетит наш очень настойчиво напоминал о необходимости завтрака. Поэтому мы приказали нашим курама везти себя прямо в гостиницу. Через несколько минут они подкатили нас к установленному цветами крыльцу одного дома на набережной, над которым сияла золотая по черному фону надпись "Отель Хиого". Мы нашли там роскошную бильярдную залу, совершенно приличную столовую, английский стол и, верх неожиданности, в числе прислуги японца, говорящего по-русски. Он, конечно, и прислуживал нам за завтраком.
Маленькая черта международных нравов: в столовой мы заняли один конец большого стола. Вошли американцы, сели за тот же стол рядом с нами, узнали, что мы русские, и тотчас же познакомились самым простым и любезным образом. Вошли три француза и сделали тоже самое. Но сколько ни входило англичан и немцев, ни один не присел за этот стол, хотя свободных приборов на нем было еще достаточно. Холодно, а иногда и недружелюбно покосясь в нашу сторону, они с достоинством проходили мимо и усаживались за другие столы — англичане к англичанам, немцы к немцам, но вместе тоже не смешивались. Таким-то образом, даже в нейтральной и, так сказать, международной почве трактира совершенно неожиданно и, пожалуй, даже инстинктивно, по одному чутью, сказываются национальные симпатии и антипатии и происходит безмолвное, но безошибочно верное разделение на "своих" и "чужих", на друзей и неприятелей.
В четыре часа дня мы были на борту "Африки", а полчаса спустя наш крейсер уже снялся с якоря и пошел по назначению, в Нагасаки, куда прибыл 14-го числа к ночи.»

Via

Sign in to follow this  
Followers 0