Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    652
  • comment
    1
  • views
    48,040

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
«Шакьямуни является из золотого гроба» (釈迦金棺出現図, «Сяка кинкан сюцугэн-дзу», XI в.). Здесь эту картину можно рассмотреть подробнее.

Рассказ о том, как Будда в час ухода в нирвану встретился с Рахулой
В стародавние времена, когда Будда уходил в нирвану, [сын его] Рахула подумал: я не выдержу скорби, глядя, как Будда уходит в нирвану. Так что уйду я в иной мир, чтоб не видеть такого горя! Решился и направился вверх, миновал миры, бесчисленные, как песчинки в Ганге, а там – мир будд. Поднялся в их страну, а тамошний будда увидел Рахулу и молвит:
–Твой отец, Будда Шакьямуни, скоро уйдёт в нирвану. Что же ты не с ним в такой час? Зачем прибыл в наш мир?
Рахула отвечает:
– Едва ли смогу я вынести скорбь, глядя, как Будда уходит в нирвану! Я решил: не стану смотреть, вот и явился сюда.
– Ты редкий дурак, – говорит будда. – Отец твой, Будда Шакьямуни, в час перед уходом в нирвану он ждёт тебя. Скорее возвращайся, повидайся с ним в последний раз!
Рахула последовал наставлению, в слезах вернулся. Будда Шакьямуни спрашивает учеников, монахов-бхикшу: Рахула пришёл? И тут Рахула пришёл. Ученики-монахи ему говорят: Будда уже уходит в нирвану, скорее повидайся с ним, Рахула, он ждёт тебя! Сейчас же иди к нему!
Так они уговаривали, и Рахула в слезах подошёл. Будда на него поглядел и молвит:
– Я сейчас переправлюсь на тот берег. Навсегда уйду из этого мира. Ты меня видишь в последний раз. Подойди ближе!
Рахула, заливаясь слезами, подошёл, Будда взял его руку и молвит:
– Вот Рахула, сын мой. О будды на десяти сторонах, смилуйтесь над ним!
Такое заклятье он произнёс и скончался. Это были его последние слова.
Думается, даже у Будды в его чистейшем теле отеческое чувство к сыну было другое, чем к остальным ученикам. Что уж и говорить о жителях злого века, пятикратно замутнённого! Сердце их мутится думами о детях, это в порядке вещей. Сам Будда это показал! Так передают этот рассказ.


О том, что Закон Будды на самом деле не разрушает связей между родителями и детьми, говорилось в двух предыдущих свитках. «пять замутнений», го дзёку, – пять примет порчи мироздания через века после ухода Будды: сокращение срока жизни людей; общее ухудшение внешних условий жизни; усиление страстей; ослабление умственных способностей; упадок телесных и волевых сил.


Рассказ о том, как после нирваны Будды объявился Кашьяпа
В стародавние времена, услышав о нирване Будды, Махакашьяпа ушёл с горы Куккутапада – и по дороге встретил Ниргрантху. В руке тот нёс цветок мандарава. Кашьяпа у Ниргрантхи спрашивает: слышал ли ты о моём учителе? Ниргрантха отвечает: твой учитель ушёл в нирвану семь дней назад. Кашьяпа это услышал, плакал и сетовал безмерно. И пять сотен монахов-бхикшу, бывших с ним, тоже услышали, все рыдали и сетовали.
Кашьяпа двинулся к городу Кушинагаре, переправился через реку Найранджану, добрался до храма Небесного венца, пошёл к Ананде и говорит:
– Будду ведь ещё не сожгли? Я хочу в последний раз поглядеть на него!
Ананда отвечает:
– Ещё не сожгли, но по завещанию Будды тело его обернули в пятьсот слоёв ткани, скрыли в золотом гробу, положили в железный гроб. Трудно его увидеть!
Так Кашьяпа трижды просил: увидеть бы его! И Ананда отвечал то же самое, не позволил.
Тогда Кашьяпа обратился ко гробу – и из золотого гроба показались ноги Будды. Кашьяпа смотрит – а цвет их изменился, уже не золотистый. Кашьяпа, глядя на них, удивился, спрашивает у Ананды:
– Тело Будды золотистое. Почему оно изменило цвет?
Ананда отвечает:
– Есть тут одна старуха. Она увидела, что Будда ушёл в нирвану, горевала, плакала, от слёз её тело Будды и изменило цвет.
Тогда Кашьяпа снова повернулся ко гробу, в слезах поклонился. И вместе с ним кланялись четыре части общины, небожители и люди. А потом ноги Будды вдруг стали невидны.
Итак, хотя Кашьяпа и был настоящим учеником Будды, в час кончины не увиделся с ним. Так передают этот рассказ.


Ниргрантха – видимо, Натапутра, основатель джайнизма, упоминаемый во многих сутрах как современник и соперник Будды. Храм Небесного венца, Тэнгандзи, – место, где предстояло сжечь тело Будды. Четыре части общины – монахи, монахини, миряне и мирянки.


Рассказ о том, как после ухода Будды в нирвану госпожа Майя спустилась с неба
В стародавние времена, когда Будда ушёл в нирвану, Ананда тело Будды подготовил к похоронам и тотчас поднялся на небо Тридцати трёх богов и сообщил госпоже Майе: Будда ушёл в нирвану. Госпожа Майя услышала слова Ананды – и стала плакать и сетовать, упала без памяти.
А через какое-то время повела с собой свиту, спустилась с неба Тридцати трёх богов к стволам двух деревьев сала. Увидела гроб Будды – и снова лишилась чувств, упала на землю. Ей брызнули водой в лицо, она вскоре очнулась, пошла ко гробу, в слезах поклонилась и сказала такие слова:
– В прошлом мы с Буддой в бесчисленные кальпы рождались как мать и сын, до сих пор не разлучались. Но теперь он ушёл, переправился на тот берег, больше мы никогда не увидимся. О горе!
Небожители над гробом рассыпали чудесные цветы, а госпожа Майя взяла в правую руку одеяние Будды – самгхати – и его посох с кольцами, бросила наземь, и звук был такой, будто рухнула великая гора. А еще госпожа Майя молвила:
– Хочу, о сын мой, Будда, чтобы не напрасно владел ты этими вещами, чтобы переправил на тот берег и богов, и людей!
Тогда чудесной силой Будды гробовая крышка сама открылась, и он восстал из гроба. Соединил ладони, обратился к госпоже Майе и из каждой волосяной поры на теле излучил тысячный ясный свет. В этом свете восседали тысячи призрачных будд. Голосом Брахмы Будда спросил у матери:
– Все дела таковы. Хочу, чтобы ты не скорбела и не горевала о моём уходе, не плакала и не сетовала!
Тогда Ананда, видя, что Будда вот так восстал из гроба, обратился к Будде:
– Если живые существа в последнем веке спросят, что проповедал Будда в час ухода в нирвану, что им ответить?
Будда говорит Ананде:
– Отвечай вот как. В час ухода в нирвану к Будде с неба Тридцати трёх богов спустилась госпожа Майя, и Будда восстал из золотого гроба, соединил ладони, обратился к матери и для матери, и для тех, кто будет жить в последнем веке, произнёс гатху.
Это называется «Сутрой о последней встрече Будды с матерью». После того как закончилась проповедь, мать и сын разлучились. В тот час крышка гроба снова закрылась. Так передают этот рассказ.


Самгхати – верхнее монашеское одеяние. Стихотворение-гатха, о котором идёт речь (ТСД 12, № 383, 1013a), величает мать Будды как лучшую из женщин, давшую миру самое драгоценное сокровище.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Эти работы на японскую гравюру уже совсем не похожи: сочетание разных техник вплоть до коллажа, модная тема, отсылки к книжной графике и к обложкам музыкальных альбомов 1970-х. Всего зодиака мы не нашли, покажем, что есть.

Хостинг картинок yapx.ru
Козерог

Хостинг картинок yapx.ru
Водолей

Хостинг картинок yapx.ru
Близнецы

Хостинг картинок yapx.ru
Рак

Хостинг картинок yapx.ru
Лев

Хостинг картинок yapx.ru
Весы

Хостинг картинок yapx.ru
Скорпион

Хостинг картинок yapx.ru
Стрелец

Via

Snow
ПЕЛЕЙ

Я, Пелей, сын Эака, внук Зевса, рассказываю эту повесть моей жизни на семьдесят пятом своём году, обретаясь на острове Косе, предвидя недальний мой конец и не желая о себе неправильной памяти.
Отцом моим, как сказано, был Эак, сын Зевса, царь Эгины, справедливейший из людей. Ради него отец Зевс населил Эгину мирмидонянами, сотворив их из муравьёв, таскателей зерен. Я их помню, чёрных, хлопотливых, молчаливых; и когда мы с братом, забывшись, спрашивали которого-нибудь: «Кто твой отец?» – они смотрели на нас с удивлением.
Друзьями отца были и тихий царь Пандион на северном от нас берегу, великий Персей, сын Золотого Дождя, на южном от нас берегу, и морской Минос, которого все боялись, в далеком краю ста городов. Тогда в загорную Элиду пришел чужой человек из Азии, Пелоп Белое Плечо; он убил элидского Эномая, у которого на тыне торчали мёртвые черепа, и убил аркадского Фегея, речного сына, но, говорят, убил он их нечестно, и за это на всю землю пал великий мор. Отец мой Эак взмолился тогда перед отцом своим Зевсом за страждущих людей, и на это ему с неба сверкнула молния, а с гор ударил ветер и свеял заразу с земли. После этого не было на свете царя, которого бы люди чтили больше, чем Эака Эгинского.
Нас, сыновей Эака, было трое, и все от разных матерей. Я, Пелей, был старший, и мать моя Эндеида была дочерью Скирона, западного мегарского царя, которого отец рассудил в споре с сыновьями Пандиона. Теламон был средний, и мать его Главка была дочерью Кихрея, северного саламинского царя, а потом, говорят, она стала в Элевсине священной змеею Деметры. Фок был младший, и мать его Псамафа была морскою девою, которой никто из нас никогда не видел.
Отец наш Эак был велик и страшен. Мы с Теламоном видели, что младшего Фока он любит больше нас, а на нас смотрит мрачным взглядом из-под черных бровей. Мы не знали, почему это, и Фок тоже не знал. Лишь потом знающий дядька тайно сказал нам с Теламоном, что отец спрашивал в Дельфах о нашей судьбе, и бог сказал, будто нам суждено убить нашего брата Фока. Мы затревожились, потому что мы любили его, и решились оберегать его от всякого зла пуще, чем себя. Но случилось иначе.
Однажды, играя втроём на высоком берегу, мы стали бегать, бороться и метать диск. Я кинул диск, он взлетел, блестя под солнцем, а потом я увидел: он остановился в воздухе, дрогнул и обрушился косо вниз, прямо на нашего брата Фока. Когда мы подбежали, он был в крови и не дышал. Растерявшись, мы снесли его, тяжёлого, к краю моря и взмолились к его морской матери, не вернет ли она ему жизнь, Волна зашумела и нахлынула на нас, мы отшатнулись и увидели, как она уносит тело Фока; оно исчезло в воде, а над водою плеснул чёрный морской зверь, которого теперь все зовут тюлень.
Никто не видел, как это произошло, но, когда мы с братом вдвоём возвращались во дворец, встречные мужики закрывали лицо руками и бросались прочь. Отец не пожелал нас ни видеть, ни слышать. Он произнёс на наши головы проклятие и приказал немедля уйти с любимой богами Эгины. Больше мы его не видели. Жрецы, которые знают то, что они знают, говорили потом, будто он со своим другом Миносом стал великим судьёй в чёрном царстве безлицых.
Мы решили искать очищения у отцов наших матерей. Теламону была удача: Кихрей на Саламине его принял, очистил и, не имея сыновей, назначил своим наследником. Мне пришлось хуже. Я доплыл до Мегары и стал спрашивать, где здесь славный царь Скирон; но мне отвечали, что славного царя Скирона здесь нет, а есть злой разбойник Скирон, который сидит на приморской скале и кормит трупами хищную черепаху. Я не знал, дед он мне или нет, и чтобы нечаянно его не убить, пошел в другую сторону. Я прошел через Беотию, коровью страну; там правил царь Лаий, но он боялся за что-то гнева богов, не выходил из дворца и не пожелал меня видеть. Я прошел через Давлиду, но ее уже называли Фокидой, и люди говорили, что их предок – тюлень Фок, которого убил злой Пелей, и что они отомстят Пелею. Я прошел через ущелье, которое теперь, после Гераклова костра, называется Горячими Воротами, и пришел в холмистую Фтию. Царь Евритион у дернового алтаря обрызгал меня кровью поросёнка, омыл жертвенной водою, а потом, узнавши, кто я такой, предложил остаться у него и выдал за меня дочь свою Антигону. Прошел год, и у нас родилась дочь Полидора.
В это время по всем землям пошли вестники звать храбрецов на большую охоту в Калидоне. Там обидели богиню Арте¬миду, и она наслала на страну такого кабана, с которым никто не мог справиться в одиночку. Мы пошли туда вместе с Евритионом. Нас сошлось пятнадцать богатырей, не считая местных. Одна была женщиною; звали ее Аталанта, она пришла неведомо откуда и потом ушла неведомо куда. Когда я увидел ее, я подумал: «Если бы она стала моей женой, она родила бы мне сына ещё лучше, чем я». Но она не хотела быть ничьей женой: она говорила, что выйдет лишь за того, кто опередит ее в беге, а опередить ее в беге не мог никто, Многие не хотели биться рядом с женщиной, но охотой распоряжался калидонский Мелеагр, и он сделал так, как он хотел. Я знаю, что иные считают, будто он любил Аталанту, а она его, но это неправда.
Мы обложили кабана и ударили на него со всех сторон. Двоих он поднял на клыки; но тут Аталанта ударила его в глаз, он затрясся, мы набросились, стало тecно, я размахнулся копьём, но попал не в кабана, а в моего тестя Евритиона. Кабана тогда убил Мелеагр, и отдал шкуру Аталанте; из-за этого началась ссора, и Мелеагр погиб; говорили, будто его извела колдовством родная мать. Нынче говорят, будто лучшим богатырём в нашей земле был Геракл; может быть, это и так, но Мелеагра все мы любили больше. Я не был на его тризне: Евритион, умирая, сказал, что он не держит на меня зла, но все равно я должен был уйти и искать очищения.
Я миновал Фтию и пришел в соседний Иолк. Там правил царь Акаст, сын Пелия. Этого Пелия убили десять лет спустя родные дочери по наущении колдуньи Медеи, которую мы с Ясоном и другими привезли сюда. Не знаю, как это получилось. Акаст совершил надо мною очищение и пригласил к состязаниям на тризне Пелия. Это были хорошие состязания, я в них вышел первым в борьбе. Мне хотелось выйти первым и в беге, потому что там с нами бежала и Аталанта, но опередить Аталанту не мог никто.
Я остался гостить у Акаста, потому что фтийцы не хотели меня в цари: они любили своего Евритиона и не могли простить мне его смерти. Жена моя Антигона с дочерью моей Полидорою оставалась во Фтии. Мы ходили с царём Акастом войною и охотою по всей Фессалии до самого Пенея, нам было привольно и весело. Но у царя Акаста была жена, горянка с Пелиона, царица Астидамия по прозвищу Аспидамия. Она не привыкла жить, как живут женщины в нашем краю; она приходила на наши пиры, сидела на скамье рядом с царём, а когда пила вино, то смотрела на меня. Мне она не нравилась, она была худая и смуглая, хотя умела держаться царицею и хорошо ткала царю хламиды и гиматии.
Однажды она сказала мне: «Почему бы тебе не взять в жены нашу Стеропу? Царь тебя любит и сделает наследником». Я ответил: «Царица, у меня уже есть жена». Она ничего не ответила, но через несколько дней из Фтии прибежал вестник в чёрном и сказал, что жена моя Антигона удавилась. Я стал расспрашивать, отчего она это сделала; вестник, удивленно глядя на меня сказал: «От известия, что ты женишься на вашей царевне Стеропе». Мне стало тревожно. «Береги дочь мою Полидору», – сказал я вестнику.
Прошло еще несколько дней, и царица сказала мне: «Ты тоскуешь, не нужно! Все мы смертны, ко всем смерть приходит нечаянно: ведь даже мой муж Акаст может внезапно погибнуть». Я не понял, что она хотела сказать, и ответил: «Царица, если государю Акасту в бою будет грозить хоть малая опасность, я заслоню его собой». Она ничего не ответила и только посмотрела на меня. С нею и раньше бывали разные странности, и я не стал задумываться об этом.
Прошло еще несколько дней, и я заметил, что царь Акаст сделался сердит и мрачен. Я придумал способ его потешить, Я уговорил его пойти охотиться с луками на Пелион и там состязаться, кто настреляет больше зайцев. Мы пошли, нас было человек десять. Попасть в зайца было легко, но отыскать его, убитого, в кустах было трудно. Я отыскивал быстрее других, но не брал зайца себе, а только вырезал у него язык. Зайца находили другие, потрясали добычею и смеялись над тем, что у меня ничего нет. Тогда я стал потрясать связкой языков от всех зайцев и кричать, что настоящим охотником был только я. Царь Акаст очень смеялся,
Мы хорошо закусили и выпили, а потом заснули. Когда я проснулся, то я был один, а вокруг стояли дикие кентавры, били копытами, потрясали кулаками и громко ржали. У них не было оружия, но в руках у нескольких были огромные камни. Я схватился за меч, но меча не было. Я приготовился дорого отдать жизнь, но тут, расталкивая других, в круг ворвался еще один кентавр, большой и с длинной белой бородой. Ржаньем он что-то говорил своим товарищам, а человечьим голосом крикнул мне: «Возьми свой меч – царь Акаст спрятал его в навозной куче!». Я разбросал кучу и вырвал меч; но он был уже не нужен: кентавры унялись и, подбрыкивая, расходились с поляны. «Зачем царь Акаст это сделал?» – спросил я кентавра Хирона. Он ничего не ответил, но я подумал, что лучше мне у Акаста не оставаться.
Я пошел на берег моря – отмыть себя и свой меч. Когда я очистился, то увидел, что надо мною опять стоит Хирон. Он сказал: «Бессмертные боги шлют тебе привет! Ты чист душою и телом, ты одолел искушение. Боги исполнят желание твоего сердца: тебе дастся жена, которая родит тебе сына еще лучше, чем ты. Фетида, дочь морского Нерея, станет твоею». Я склонился и возблагодарил Хирона и богов. Я подумал: «С такою царицею меня, верно, примут царём даже прежние фтийцы».
Свадьба была справлена в городе Фарсале, где стоял храм Фетиды. Свадебное ложе было крыто покрывалом с вытканной историей Ариадны: в ту пору гневный Минос искал её по всем краям и хотел мстить молодому Фесею, у которого её не было. Чтобы всех помирить, боги выткали всем напоказ это покрывало, а в небесах зажгли новое созвездие. Я не подумал тогда, что в этом мне дурное предзнаменование: как недолго была Ариадна у Фесея, так недолго будет и Фетида у меня. В первый день на свадьбе пировали люди, во второй день пировали боги. Фракийский лирник, сын Музы, пел нам славу, поминая свадьбу Кадма и Гармонии. Посидон подарил мне двух коней, Рыжего и Пегого, они умели говорить по-человечьи и даже пророчествовать. Потом мой сын ушел с ними под Трою и не вернулся; что с ними сталось, я не знаю. Хирон подарил мне пелионское копье, которое одним концом наносило раны, а другим исцеляло; оно теперь у моего внука. Хирон был грустен на этой свадьбе: говорили, что он тяжело болен и должен по своей воле умереть, уступив свое бессмертие новому богу – Прометею. Прометей сидел среди богов, огромный и мрачный, на боку у него был шрам, а на руке железное запястье со вделанной каменною глыбой. Я спросил Гермеса, почему все так почтительны к нему; он ответил: «Потому что без него не было бы и этой свадьбы». Я не знаю, что он хотел этим сказать.
Смертный о богах должен говорить только хорошее, и я всегда так поступал. Я не буду рассказывать обо всём, что я видел: пусть люди думают, что всё так и было, как поют певцы о яблоке раздора между трех богинь. Я знаю, какие басни рассказывают о Фетиде: будто она была недовольна мною и даже превращалась в огонь, дерево, птицу и тигрицу. Но с таким вздором мне унизительно даже спорить. Фетида была очень хорошая жена. Она была прекрасна собою и даже немного походила на Аталанту.
После свадьбы мы отправились царствовать во Фтию. Для меня построили город и назвали его Фивы Фтийские. Об Евритионе здесь никто уже не помнил. Я спросил, где моя дочь Полидора; кто-то припомнил, что за нею, кажется, недосмотрели, и она утонула в Сперхее. Я не горевал: Фетида должна была родить мне сына.
Сыну дали имя Лигирон, что значит Громкий, потому что он должен был наполнить славою весь свет. Он рос не по дням, а по часам. Он был здоров и крепок, но Фетида всё тревожилась о нём и по ночам вставала к его колыбели, даже когда он не плакал. Я заподозрил недоброе. Однажды, когда она встала в темноте к сыну, я выглянул в горницу. Я увидел: среди горницы тлел очаг, на красных угольях лежал голый сонный Лигирон, а над ним, держа его за пятку, склонялась Фетида и шептала неслышные слова, Я едва не вскрикнул но удержался, вспомнив, что вот так же, говорят, и Деметра в Элевсине закаляла маленького царевича, а глупая царица, вскрикнув, все погубила. Я хотел скрыться, но Фетида уже заметила меня и повернулась. Я спросил: «Ему это не повредит?» – «Я выкупала его в воде Стикса, – отвечала она. – Но теперь это все равно. Ты видел то, чего не должен был видеть; больше я не могу оставаться с тобой». И ее не стало. Маленький Лигирон заворочался и заплакал; подхватывая его с очага, я сильно обжег руки.
Сына пришлось отдать на воспитание к кентавру Хирону в пелионскую пещеру: у Хирона проходили выучку многие дети и внуки богов, некоторых я знал, и все говорили о нем только хорошее. К этому времени Хирон уже умер, стал богом, и в небе показывали созвездие Стрельца; но все-таки он продолжал обитать на Пелионе и учить детей бегу, бою и всем наукам. Я приходил навещать сына раз в месяц и был доволен его науками. Но Хирон не зaхотел звать моего сына Лигироном и прозвал его Ахиллом, что значит «безгубый»: это будто бы потому, что он никогда не сосал кормилицу. Я так к этому и не привык.
Фтийцы удивлялись исчезновению Фетиды; некоторые даже говорили, будто это я её убил. Я решил уйти от них в дальний поход. Как раз в это время глашатаи повестили, что из Иолка двоюродные братья Акаст и Ясон отправляются зa море пошарить по берегам Анатолии. Их корабль назывался «Арго»; они уверяли, будто это первый корабль на свете, но это и в самом деле был очень хороший корабль, лучше Миносовых. Нас собралось в поход человек пятьдесят. Почти все мы знали друг друга ещё по калидонской охоте. Здесь была и Аталанта. Я не знал, как посмотрит на меня Акаст, но Акаст был бодр и добр, как ни в чём не бывало. Может быть, это потому, что отец его Пелий был ещё в живых. Говорили, будто Пелий и распорядился устроить этот поход, но это неправда: поход устроил сам Зевс, желая испытать военной забавой двух своих любимых сыновей-подростков, только что окончивших выучку у Хирона. Присматривать за ними в пути должна была Афина, и она не раз вызволяла наш корабль из больших неприятностей. От проказ молодых Диоскуров нам часто бывало несладко; но теперь они – боги, и я не стану говорить о них ничего дурного.
Нам хорошо повезло в начале плавания, пока с нами был Геракл, который пошёл в наш поход, чтобы отдохнуть от своих подвигов. Но Геракл отбился по дороге, а корабль занесло течением слишком далеко на восток. Там были топкие болота, сильные бойцы и большой царь, называвший себя сыном Солнца. Там мы потеряли нашу Аталанту: она сошла с корабля и не вернулась; а вместо нее Ясон привел с берега другую женщину с мальчиком, сказав, что она колдунья и поможет нам вызволиться из плена. Ее звали Медея, и Ясон уверял, будто она здешняя царевна. Она и вправду помогла нам уйти из плена, но чары её были черные, и мальчика, который был при ней, она зарезала. За это нам пришлось перенести много бурь, волоком тащить наш корабль через широкую степь и принять очищение за смерть мальчика на зеленом острове, царица которого будто бы умела превращать людей в животных. Мы плавали три года, но вернулись без хорошей добычи. Чтобы скрыть это, Ясон объявил, будто мы добывали золотое руно солнечного барана, хранившееся у восточного царя, и теперь оно будет положено в святая святых храма Солнца, невидимое ни для кого. Может быть, это была и правда.
Едва мы воротились, как наши вожди Ясон и Акаст поссорились, виня друг друга в неудаче плавания, Медея колдовством извела старого царя Пелия; народ возмутился и изгнал ее вместе с Ясоном. Ясон собрал войско и пошел на Акаста войной. Он и мне предлагал идти с ним, говоря: «Ты отомстишь Астидамии»; но мне не за что было мстить ей. Ясон умел красно говорить; он и раньше всех уверил, будто над «Арго» главным был он один, а не вместе с Акастом, – он и теперь рас¬пустил молву, будто взял Иолк, прогнал Акаста и четвертовал Астидамию. На самом деле же это было не так. Ясон с Медеей были разбиты, бежали далеко на юг в Коринф и там, говорят, погибли при большом пожаре. Акаст же остался царствовать в Иолке и справил по своем отце Пелии знатную тризну, а когда я пришел к нему искать очищения, то очистил меня, и на празднике я вышел первый в состязании по борьбе. Это случилось на десять лет раньше; об этом я уже рассказывал. Астидамия же пе¬режила и Акаста, а потом родила сына самому Гераклу.
Я опять стал править во фтийских Фивах; народ ко мне привык и любил меня. Мой сын Лигирон уже кончил учение у Хирона и вернулся домой; ему было семь лет, но он был росл, быстр и силён, как в семнадцать. Нраву он был горячего и необузданного. В это самое время из других, южных, Фив до нас дошли вести, будто царя Лаия убил некий Эдип, оказавшийся его сыном, и будто из-за этого Фивам пришлось много пострадать. Я задумался, что не всегда хорошо иметь сына, который сильнее тебя, и решил отправить Лигирона для дальнейшего воспитания за море. Вести из южных Фив приходили одна другой печальнее: будто на них ходили походом семь вождей, а потом еще семь вождей, и будто в одном из сражений погиб Парфенопей-Девичий-Сын, а матерью этого Парфенопея была Аталанта. До поры до времени за порядком в Фивах следил царь Фесей из соседних Афин: он был умный и хитрый богатырь, хотя я с ним редко встречался в общих подвигах. Но Фесей имел неосторожность поссориться с Диоскурами из-за спартанской девочки Елены, а Диоскуры в это время буйствовали по всей стране, и против них никто не мог устоять, Фесей на несколько лет пропал без вести, а когда вернулся, то в Афинах сидел вождь Менесфей, хорошо умевший ладить с народом. Был он неведомо откуда и уверял, будто приходится мне внуком – будто он сын ре¬ки Сперхея от моей дочери Полидоры. Я его никогда не видел, Фесей ушел из Афин на остров Скирос, где сидел царь Ликомед, Волчий Мудрец, и там погиб при несчастном случае. Я подумал и отправил моего Лигирона воспитываться к этому скиросскому царю Ликомеду.
Присматривать за сыном я отправил хорошего человека по имени Феникс. Он пришел ко мне и сказал, что он брат Акастовой Астидамии, пелионский горный царевич, а прислал его ко мне кентавр Хирон. У его с Астидамией отца была любовница по имени Фтия – будто бы из этой самой земли. Отец был уже стар, и Фтия предложила ему, Фениксу, стать ее любовником и вдвоем извести старика. Фениксу стало жалко отца, и он отказался. Тогда Фтия наговорила отцу, будто Феникс хотел её у него отбить; отец пришёл в гнев и, не слушая сына, прогнал его и проклял, чтобы у него, Феникса, никогда не было детей. Я слушал Феникса и думал, что нечто очень похожее, кажется, было и со мной, однако никак не мог сообразить, что же это было. «У тебя не будет детей? – сказал я ему. – Тогда будь вторым отцом моему сыну: я доверяю тебе моего Лигирона по прозвищу Ахилл!» Феникс посмотрел на меня невесело и сказал: «Ты хочешь, чтобы у меня был сын сильнее своего отца? Хорошо!». И он поехал с моим сыном к Ликомеду на Скирос.
Времена стояли мирные, искать славы и добычи можно было только за морем. Моим соседом и другом был добрый Адмет, царь Фер и зять Акаста, а с ним дружил Геракл и даже однажды отбил у Смерти его умершую жену. Когда Геракл приходил в Феры, мы пировали втроем. Однажды Геракл рассказал нам, что отбившись от аргонавтов, он спас от морского чудища одну прикованную царевну, отец которой обещал ему за это пару бессмертных коней, но обманул его, кони околели; и вот он собирается идти за море мстить обманщику и зовет нас с собой. Адмет был уже стар, а мы с братом Теламоном пошли: с Гераклом можно было идти куда угодно. Царя звали Лаомедонт, а город его – Троя. Лаомедонт клялся, что он не обижал Геракла, и сам предлагал ему царевну в жены, чтобы Геракл сделался его зятем и наследником, но Геракл не захотел остаться в Трое.
У этой Трои бы¬ли крепкие стены – такие, что не пробить: говорили, будто их строили боги Посидон с Аполлоном, а помогал им наш покойный отец Эак. Мы вызнали, с которой стороны стену выкладывал Эак, и оттуда ворвались в город. Геракл, как всегда, хотел быть сильнее всех; я это понимал, а мой брат Теламон не понял. Он перескочил через стену первым; Геракл увидел это и бросился на него с мечом. Брат нашёлся, что делать: он нагнулся и стал собирать камни в кучу, крича: «Здесь будет алтарь Гераклу-победителю!». Геракл поверил и не тронул его, а когда мы стали делить добычу, то подарил ему царевну, из-за которой мы сюда пришли. Мне было обидно, что царевна досталась не мне, хотя я старший; но я посмотрел на неё – она не была похожа на Аталанту, и я смолчал. Геракл позволил царевне оставить жизнь одному из пленников – она выбрала своего младшего брата. Геракл назначил его наместником над разоренным городом и дал ему имя Приама-Выкупленного. Мы воротились домой с такой знатной добычей, какой еще у нас не видывали.
Прошло несколько лет. Геракл умер при невыясненных обстоятельствах: он был подвержен припадкам, но это всегда старались скрывать. А Троя, которую мы чуть не стерли с лица земли, вдруг опять прослыла богатой и цветущей: на моей памяти про Азию всегда говорили, что она богатая и цветущая. И вот, как когда-то при Пелопе, из этой Азии к нам стали приходить же¬нихи отбивать невест. Женихов было двое: один называл себя Парисом, а другой Танталом, хоть я-то знал, что настоящий Тантал был отцом Пелопа и давно умер. Они сватались к двум сестрам Диоскуров, спартанским царевнам Елене и Клитемнестре, Парис утверждал, что его брак с Еленою писан на небесах: три богини поспорили за золотое яблоко раздора и пришли к нему на суд, он отдал яблоко самой красивой, а та обещала ему за это самую красивую жену. Я вспомнил, что действительно при мне был похожий спор, только мне казалось, что это было очень давно. Будь в живых Диоскуры, они сумели бы дать отворот таким женихам; но Диоскуры только что погибли, подравшись со своими двоюродными братьями за стадо коров, и голодная Спарта была без наследника. Старый царь Тиндар выдал Елену за Париса, а Клитемнестру за Тантала; Тантал был объявлен наследником, а Парис увёз Елену к себе за море со всем приданым, какое только смогли собрать в Спарте. Вот тут-то у молодых князей и началась неурядица. В соседнем Аргосе правили два внука Пелопа, Агамемнон и Менелай; их отец когда-то отбил этот город у детей великого Персея. Тогда ещё было большое солнечное затмение, и все говорили, будто это из-за его жестокостей. Теперь Агамемнон и Менелай зашумели, что Тантал – самозванец, а настоящие Танталы – это они, внуки Пелопа. Они пошли на Спарту войной, Тантала убили, Клитемнестру взял за себя Агамемнон, а Елену хотел взять Менелай, но она была за морем у Париса. За море послали посольство, но оно вернулось ни с чем. Тогда Агамемнон объявил это оскорблением для всего нашего мира и стал собирать вольницу для большого похода.
Парис правил в Трое: послы рассказывали, что тот Приам, которого мы с Гераклом пощадили из милости, теперь уже стар, сед и величествен, Троей правят пятьдесят его сыновей, и Парис – один из них. Мы с Теламоном хорошо помнили Трою: взять её без помощи Геракла было вздорной мыслью, такая могла прийти в голову лишь выскочке Агамемнону. Из наших сверстников с ним не пошел никто кроме недорезанного Нестора, да и тому просто не хотелось отпускать без себя на войну красавчика-сына. Зато молодые люди теснились к Агамемнону толпой. У него был отменный вербовщик: темный хитрец откуда-то с западных островов по имени Одиссей, о котором говорили, будто он сын Сизифа – того самого, который обыграл в кости саму Смерть. Этот Одиссей будто бы сам понимал, что поход безнадёжен, но уклониться ему не удалось, и теперь он не давал уклониться никому другому.
Мой брат Теламон разрешил пойти на эту войну своим сыновьям Аянту и Тевкру: молодым людям полезно было попытать силы. Мой сосед Акаст послал двух зятьёв, потому что сыновья его были еще малы; одного зятя звали Протесилай, он только что отпраздновал свадьбу и правил по со¬седству от нас в Филаке; другого звали Патрокл, он был неведомого рода, хоть и уверял, что сродни отцу моему Эаку. Он пристал к Акасту после того, как убил кого-то на чужбине и Акаст очистил его от убийства (я подозревал, что он это выдумал и приписал себе то, что на самом деле было со мной, но открыто решил не спорить). Патрокл перед войной долго жил на Скиросе у моего приятеля Ликомеда и принёс неожиданную весть: сын мой Ахилл, оказывается, жив, мать Фетида охранила его от несчастных случаев, а для верности переодела девушкой и поселила в женской половине Ликомедова дворца. Когда к нам пришли вербовщики и стали требовать войск, я сказал им всё, что услышал от Патрокла. Они отправились на Скирос; и конечно, против Одиссея не устояли никакие Фетидины хитрости. Моего сына Ахилла привезли под белым парусом.
Я встретил его на пристани со слезами на глазах, благословил в поход, дал пятьдесят кораблей и отряд самых буйных молодых фтийцев (они звали себя мирмидонянами в память о великом Эаке; но настоящие мирмидоняне были черноволосые, смуглые, сутулые, а эти – рослые, ражие и рыжие) и даже подарил пелионское копье и волшебных коней, говоривших по-человечески. Так мой сын и уплыл в беотийскую Авлиду, где Агамемнон назначил сборное место; больше я его не видел.
Как я и предвидел, война началась нехорошо. Новобранцы не знали даже, куда плыть, забрели в чужие края, там им дали отпор, и они вернулись, уверяя, будто им помешала буря; всех пленников при них было один лишь оборванный сумасшедший, кричавший, что он – царь Телеф, сын Геракла. Когда отплыли во второй раз, то им пришлось, чтобы унять противные ветры, зарезать на алтаре девушку; я слышал, что так делывалось в старину, но на нашей памяти это не водилось и было не к добру. Когда подплыли к Трое, то никто не решался высадиться, потому что первому сошедшему на берег была обещана смерть. Одиссей и тут всех перехитрил, выманив на берег юного Протесилая, зятя Акаста. Протесилай погиб; вдова его Лаодамия при вести об этом сошла с ума, стала жить с восковою статуей, уверяя, что это муж ее Протесилай, а когда статую отняли, то бросилась в огонь. Отец её, мой друг Акаст, был уже совсем стар; он не перенёс такого известия и умер от горя.
Война затягивалась. Из-под Трои везли добычу – пленниц и всякое добро; а под Трою каждый год отправляли новых юношей. На полях работали одни старики, вроде меня. Возвращавшиеся калеки рассказывали о великих победах, но Троя стояла по-прежнему. Чем дальше, тем вести становились сомнительнее. То рассказывали, будто мой сын Ахилл поднял мятеж против главноначальствующего Агамемнона; тотчас затем – будто он геройски погиб в бою, сразив перед этим Сарпедона, сына Зевса; тотчас затем – будто погиб не он, а Патрокл, вышедший на бой в его оружии; Ахилл же сам убил лучшего вражеского вождя и взял за его тело большой выкуп. Видимо, последняя весть была верною: скоро из-под Трои пришел такой богатый привоз, какого мы еще не знали: одного золота было десять весовых талантов, не считая блюд, треножников и тканых одежд. При добыче были пленницы, одну из них звали Брисеидою, и она хвалилась, что это из-за неё и поднял мой сын мятеж против Агамемнона. Не знаю, правда ли это, но в доме она хозяйничала хорошо и ко мне была уважительна.
Не прошло и года, как опять пришла весть, будто мой сын погиб. Говорили, будто его изменнически убили стрелой во время мирных переговоров. Он хотел взять Елену, оставить Трою троянцам и уйти с выкупом, но Агамемнону с товарищами не терпелось разграбить город дотла; они убили моего сына, а вину свалили на троянцев. Я ждал этой гибели: оракул сказал, что если мой сын убьет Тенеда и убьет Гектора, то живым ему не вернуться, а он убил Тенеда и убил Гектора: это за Гектора и получил он десять талантов весового золота. Но сейчас эта погибель была не ко времени. До сих пор меня уважали как отца лучшего нашего витязя; теперь мне стали завидовать. В соседнем Иолке подросли и взялись за власть два сына моего друга Акаста; я не хочу называть их имен, пусть они будут прокляты забвением. Они собрали своих буянов и подступили к моим фтийским Фивам. Я напоминал, сколько я помогал во всём их отцу, но они ничего не хотели знать, В Фивах никого не было для отпора, кроме женщин, стариков и подростков. Я собрал, что мог унести, и с одною Брисеидою вышел ночью из города и ушел к морю.
Я хотел уплыть на Скирос к моему приятелю Ликомеду, но вовремя вспомнил о том, как умер Фесей, и передумал. Мы поворотили на юг и причалили к Евбее. Здесь жили дикие абанты, у которых косматые чёрные волосы свисали на спину. Они пришли сюда из Фокиды, где жили потомки тюленя Фока, невинноубиенного от брата; но кто был этот брат, они уже не помнили. Я пришел просителем к их царю, и он меня принял, открыл свой дом и дал приют. Но среди абантов было тревожно, и когда царский брат Молон пустился с товарищами селиться за море, я попросился поехать месте с ними. Меня попросили помолиться за них морской Фетиде, чтобы плавание было счастливым; я помолился на берегу, опустив руки в солёное море, и мы спокойно доплыли меж круглых островов до длинного острова, которому имя Кос. Здесь они выселились, а мне поставили дом, Брисеида мне служит, а юноши абантские чтут меня как избранника богов.
Иногда сюда заносит мореходов и они рассказывают, как со Скироса под Трою пришёл самозванец, царевнин сын, объявивший, что тайный отец его – мой Ахилл; как Агамемнон с его сборищем, не сумев взять Трою силою, взяли ее хитростью; как мой самозванный внук убил в Трое старого Приама, а на пути из Трои моего двойника Феникса; как обратные корабли нашего войска погибли в бурю близ абантских берегов, а царя Агамемнона на родине убила его жена, а её – собственный сын; как Менелай с Еленою, пропал без вести… и много чего другого. Мне всё равно – я вспоминаю тех, кого уже не помнят, вспоминаю Мелеагра, вспоминаю Эака, вспоминаю уже не Аталанту, а морскую Фетиду и жду часа, когда душеводитель придет взять меня на Блаженные острова.

Via

Snow
ПЕЛЕЙ

Я, Пелей, сын Эака, внук Зевса, рассказываю эту повесть моей жизни на семьдесят пятом своём году, обретаясь на острове Косе, предвидя недальний мой конец и не желая о себе неправильной памяти.
Отцом моим, как сказано, был Эак, сын Зевса, царь Эгины, справедливейший из людей. Ради него отец Зевс населил Эгину мирмидонянами, сотворив их из муравьёв, таскателей зерен. Я их помню, чёрных, хлопотливых, молчаливых; и когда мы с братом, забывшись, спрашивали которого-нибудь: «Кто твой отец?» – они смотрели на нас с удивлением.
Друзьями отца были и тихий царь Пандион на северном от нас берегу, великий Персей, сын Золотого Дождя, на южном от нас берегу, и морской Минос, которого все боялись, в далеком краю ста городов. Тогда в загорную Элиду пришел чужой человек из Азии, Пелоп Белое Плечо; он убил элидского Эномая, у которого на тыне торчали мёртвые черепа, и убил аркадского Фегея, речного сына, но, говорят, убил он их нечестно, и за это на всю землю пал великий мор. Отец мой Эак взмолился тогда перед отцом своим Зевсом за страждущих людей, и на это ему с неба сверкнула молния, а с гор ударил ветер и свеял заразу с земли. После этого не было на свете царя, которого бы люди чтили больше, чем Эака Эгинского.
Нас, сыновей Эака, было трое, и все от разных матерей. Я, Пелей, был старший, и мать моя Эндеида была дочерью Скирона, западного мегарского царя, которого отец рассудил в споре с сыновьями Пандиона. Теламон был средний, и мать его Главка была дочерью Кихрея, северного саламинского царя, а потом, говорят, она стала в Элевсине священной змеею Деметры. Фок был младший, и мать его Псамафа была морскою девою, которой никто из нас никогда не видел.
Отец наш Эак был велик и страшен. Мы с Теламоном видели, что младшего Фока он любит больше нас, а на нас смотрит мрачным взглядом из-под черных бровей. Мы не знали, почему это, и Фок тоже не знал. Лишь потом знающий дядька тайно сказал нам с Теламоном, что отец спрашивал в Дельфах о нашей судьбе, и бог сказал, будто нам суждено убить нашего брата Фока. Мы затревожились, потому что мы любили его, и решились оберегать его от всякого зла пуще, чем себя. Но случилось иначе.
Однажды, играя втроём на высоком берегу, мы стали бегать, бороться и метать диск. Я кинул диск, он взлетел, блестя под солнцем, а потом я увидел: он остановился в воздухе, дрогнул и обрушился косо вниз, прямо на нашего брата Фока. Когда мы подбежали, он был в крови и не дышал. Растерявшись, мы снесли его, тяжёлого, к краю моря и взмолились к его морской матери, не вернет ли она ему жизнь, Волна зашумела и нахлынула на нас, мы отшатнулись и увидели, как она уносит тело Фока; оно исчезло в воде, а над водою плеснул чёрный морской зверь, которого теперь все зовут тюлень.
Никто не видел, как это произошло, но, когда мы с братом вдвоём возвращались во дворец, встречные мужики закрывали лицо руками и бросались прочь. Отец не пожелал нас ни видеть, ни слышать. Он произнёс на наши головы проклятие и приказал немедля уйти с любимой богами Эгины. Больше мы его не видели. Жрецы, которые знают то, что они знают, говорили потом, будто он со своим другом Миносом стал великим судьёй в чёрном царстве безлицых.
Мы решили искать очищения у отцов наших матерей. Теламону была удача: Кихрей на Саламине его принял, очистил и, не имея сыновей, назначил своим наследником. Мне пришлось хуже. Я доплыл до Мегары и стал спрашивать, где здесь славный царь Скирон; но мне отвечали, что славного царя Скирона здесь нет, а есть злой разбойник Скирон, который сидит на приморской скале и кормит трупами хищную черепаху. Я не знал, дед он мне или нет, и чтобы нечаянно его не убить, пошел в другую сторону. Я прошел через Беотию, коровью страну; там правил царь Лаий, но он боялся за что-то гнева богов, не выходил из дворца и не пожелал меня видеть. Я прошел через Давлиду, но ее уже называли Фокидой, и люди говорили, что их предок – тюлень Фок, которого убил злой Пелей, и что они отомстят Пелею. Я прошел через ущелье, которое теперь, после Гераклова костра, называется Горячими Воротами, и пришел в холмистую Фтию. Царь Евритион у дернового алтаря обрызгал меня кровью поросёнка, омыл жертвенной водою, а потом, узнавши, кто я такой, предложил остаться у него и выдал за меня дочь свою Антигону. Прошел год, и у нас родилась дочь Полидора.
В это время по всем землям пошли вестники звать храбрецов на большую охоту в Калидоне. Там обидели богиню Арте¬миду, и она наслала на страну такого кабана, с которым никто не мог справиться в одиночку. Мы пошли туда вместе с Евритионом. Нас сошлось пятнадцать богатырей, не считая местных. Одна была женщиною; звали ее Аталанта, она пришла неведомо откуда и потом ушла неведомо куда. Когда я увидел ее, я подумал: «Если бы она стала моей женой, она родила бы мне сына ещё лучше, чем я». Но она не хотела быть ничьей женой: она говорила, что выйдет лишь за того, кто опередит ее в беге, а опередить ее в беге не мог никто, Многие не хотели биться рядом с женщиной, но охотой распоряжался калидонский Мелеагр, и он сделал так, как он хотел. Я знаю, что иные считают, будто он любил Аталанту, а она его, но это неправда.
Мы обложили кабана и ударили на него со всех сторон. Двоих он поднял на клыки; но тут Аталанта ударила его в глаз, он затрясся, мы набросились, стало тecно, я размахнулся копьём, но попал не в кабана, а в моего тестя Евритиона. Кабана тогда убил Мелеагр, и отдал шкуру Аталанте; из-за этого началась ссора, и Мелеагр погиб; говорили, будто его извела колдовством родная мать. Нынче говорят, будто лучшим богатырём в нашей земле был Геракл; может быть, это и так, но Мелеагра все мы любили больше. Я не был на его тризне: Евритион, умирая, сказал, что он не держит на меня зла, но все равно я должен был уйти и искать очищения.
Я миновал Фтию и пришел в соседний Иолк. Там правил царь Акаст, сын Пелия. Этого Пелия убили десять лет спустя родные дочери по наущении колдуньи Медеи, которую мы с Ясоном и другими привезли сюда. Не знаю, как это получилось. Акаст совершил надо мною очищение и пригласил к состязаниям на тризне Пелия. Это были хорошие состязания, я в них вышел первым в борьбе. Мне хотелось выйти первым и в беге, потому что там с нами бежала и Аталанта, но опередить Аталанту не мог никто.
Я остался гостить у Акаста, потому что фтийцы не хотели меня в цари: они любили своего Евритиона и не могли простить мне его смерти. Жена моя Антигона с дочерью моей Полидорою оставалась во Фтии. Мы ходили с царём Акастом войною и охотою по всей Фессалии до самого Пенея, нам было привольно и весело. Но у царя Акаста была жена, горянка с Пелиона, царица Астидамия по прозвищу Аспидамия. Она не привыкла жить, как живут женщины в нашем краю; она приходила на наши пиры, сидела на скамье рядом с царём, а когда пила вино, то смотрела на меня. Мне она не нравилась, она была худая и смуглая, хотя умела держаться царицею и хорошо ткала царю хламиды и гиматии.
Однажды она сказала мне: «Почему бы тебе не взять в жены нашу Стеропу? Царь тебя любит и сделает наследником». Я ответил: «Царица, у меня уже есть жена». Она ничего не ответила, но через несколько дней из Фтии прибежал вестник в чёрном и сказал, что жена моя Антигона удавилась. Я стал расспрашивать, отчего она это сделала; вестник, удивленно глядя на меня сказал: «От известия, что ты женишься на вашей царевне Стеропе». Мне стало тревожно. «Береги дочь мою Полидору», – сказал я вестнику.
Прошло еще несколько дней, и царица сказала мне: «Ты тоскуешь, не нужно! Все мы смертны, ко всем смерть приходит нечаянно: ведь даже мой муж Акаст может внезапно погибнуть». Я не понял, что она хотела сказать, и ответил: «Царица, если государю Акасту в бою будет грозить хоть малая опасность, я заслоню его собой». Она ничего не ответила и только посмотрела на меня. С нею и раньше бывали разные странности, и я не стал задумываться об этом.
Прошло еще несколько дней, и я заметил, что царь Акаст сделался сердит и мрачен. Я придумал способ его потешить, Я уговорил его пойти охотиться с луками на Пелион и там состязаться, кто настреляет больше зайцев. Мы пошли, нас было человек десять. Попасть в зайца было легко, но отыскать его, убитого, в кустах было трудно. Я отыскивал быстрее других, но не брал зайца себе, а только вырезал у него язык. Зайца находили другие, потрясали добычею и смеялись над тем, что у меня ничего нет. Тогда я стал потрясать связкой языков от всех зайцев и кричать, что настоящим охотником был только я. Царь Акаст очень смеялся,
Мы хорошо закусили и выпили, а потом заснули. Когда я проснулся, то я был один, а вокруг стояли дикие кентавры, били копытами, потрясали кулаками и громко ржали. У них не было оружия, но в руках у нескольких были огромные камни. Я схватился за меч, но меча не было. Я приготовился дорого отдать жизнь, но тут, расталкивая других, в круг ворвался еще один кентавр, большой и с длинной белой бородой. Ржаньем он что-то говорил своим товарищам, а человечьим голосом крикнул мне: «Возьми свой меч – царь Акаст спрятал его в навозной куче!». Я разбросал кучу и вырвал меч; но он был уже не нужен: кентавры унялись и, подбрыкивая, расходились с поляны. «Зачем царь Акаст это сделал?» – спросил я кентавра Хирона. Он ничего не ответил, но я подумал, что лучше мне у Акаста не оставаться.
Я пошел на берег моря – отмыть себя и свой меч. Когда я очистился, то увидел, что надо мною опять стоит Хирон. Он сказал: «Бессмертные боги шлют тебе привет! Ты чист душою и телом, ты одолел искушение. Боги исполнят желание твоего сердца: тебе дастся жена, которая родит тебе сына еще лучше, чем ты. Фетида, дочь морского Нерея, станет твоею». Я склонился и возблагодарил Хирона и богов. Я подумал: «С такою царицею меня, верно, примут царём даже прежние фтийцы».
Свадьба была справлена в городе Фарсале, где стоял храм Фетиды. Свадебное ложе было крыто покрывалом с вытканной историей Ариадны: в ту пору гневный Минос искал её по всем краям и хотел мстить молодому Фесею, у которого её не было. Чтобы всех помирить, боги выткали всем напоказ это покрывало, а в небесах зажгли новое созвездие. Я не подумал тогда, что в этом мне дурное предзнаменование: как недолго была Ариадна у Фесея, так недолго будет и Фетида у меня. В первый день на свадьбе пировали люди, во второй день пировали боги. Фракийский лирник, сын Музы, пел нам славу, поминая свадьбу Кадма и Гармонии. Посидон подарил мне двух коней, Рыжего и Пегого, они умели говорить по-человечьи и даже пророчествовать. Потом мой сын ушел с ними под Трою и не вернулся; что с ними сталось, я не знаю. Хирон подарил мне пелионское копье, которое одним концом наносило раны, а другим исцеляло; оно теперь у моего внука. Хирон был грустен на этой свадьбе: говорили, что он тяжело болен и должен по своей воле умереть, уступив свое бессмертие новому богу – Прометею. Прометей сидел среди богов, огромный и мрачный, на боку у него был шрам, а на руке железное запястье со вделанной каменною глыбой. Я спросил Гермеса, почему все так почтительны к нему; он ответил: «Потому что без него не было бы и этой свадьбы». Я не знаю, что он хотел этим сказать.
Смертный о богах должен говорить только хорошее, и я всегда так поступал. Я не буду рассказывать обо всём, что я видел: пусть люди думают, что всё так и было, как поют певцы о яблоке раздора между трех богинь. Я знаю, какие басни рассказывают о Фетиде: будто она была недовольна мною и даже превращалась в огонь, дерево, птицу и тигрицу. Но с таким вздором мне унизительно даже спорить. Фетида была очень хорошая жена. Она была прекрасна собою и даже немного походила на Аталанту.
После свадьбы мы отправились царствовать во Фтию. Для меня построили город и назвали его Фивы Фтийские. Об Евритионе здесь никто уже не помнил. Я спросил, где моя дочь Полидора; кто-то припомнил, что за нею, кажется, недосмотрели, и она утонула в Сперхее. Я не горевал: Фетида должна была родить мне сына.
Сыну дали имя Лигирон, что значит Громкий, потому что он должен был наполнить славою весь свет. Он рос не по дням, а по часам. Он был здоров и крепок, но Фетида всё тревожилась о нём и по ночам вставала к его колыбели, даже когда он не плакал. Я заподозрил недоброе. Однажды, когда она встала в темноте к сыну, я выглянул в горницу. Я увидел: среди горницы тлел очаг, на красных угольях лежал голый сонный Лигирон, а над ним, держа его за пятку, склонялась Фетида и шептала неслышные слова, Я едва не вскрикнул но удержался, вспомнив, что вот так же, говорят, и Деметра в Элевсине закаляла маленького царевича, а глупая царица, вскрикнув, все погубила. Я хотел скрыться, но Фетида уже заметила меня и повернулась. Я спросил: «Ему это не повредит?» – «Я выкупала его в воде Стикса, – отвечала она. – Но теперь это все равно. Ты видел то, чего не должен был видеть; больше я не могу оставаться с тобой». И ее не стало. Маленький Лигирон заворочался и заплакал; подхватывая его с очага, я сильно обжег руки.
Сына пришлось отдать на воспитание к кентавру Хирону в пелионскую пещеру: у Хирона проходили выучку многие дети и внуки богов, некоторых я знал, и все говорили о нем только хорошее. К этому времени Хирон уже умер, стал богом, и в небе показывали созвездие Стрельца; но все-таки он продолжал обитать на Пелионе и учить детей бегу, бою и всем наукам. Я приходил навещать сына раз в месяц и был доволен его науками. Но Хирон не зaхотел звать моего сына Лигироном и прозвал его Ахиллом, что значит «безгубый»: это будто бы потому, что он никогда не сосал кормилицу. Я так к этому и не привык.
Фтийцы удивлялись исчезновению Фетиды; некоторые даже говорили, будто это я её убил. Я решил уйти от них в дальний поход. Как раз в это время глашатаи повестили, что из Иолка двоюродные братья Акаст и Ясон отправляются зa море пошарить по берегам Анатолии. Их корабль назывался «Арго»; они уверяли, будто это первый корабль на свете, но это и в самом деле был очень хороший корабль, лучше Миносовых. Нас собралось в поход человек пятьдесят. Почти все мы знали друг друга ещё по калидонской охоте. Здесь была и Аталанта. Я не знал, как посмотрит на меня Акаст, но Акаст был бодр и добр, как ни в чём не бывало. Может быть, это потому, что отец его Пелий был ещё в живых. Говорили, будто Пелий и распорядился устроить этот поход, но это неправда: поход устроил сам Зевс, желая испытать военной забавой двух своих любимых сыновей-подростков, только что окончивших выучку у Хирона. Присматривать за ними в пути должна была Афина, и она не раз вызволяла наш корабль из больших неприятностей. От проказ молодых Диоскуров нам часто бывало несладко; но теперь они – боги, и я не стану говорить о них ничего дурного.
Нам хорошо повезло в начале плавания, пока с нами был Геракл, который пошёл в наш поход, чтобы отдохнуть от своих подвигов. Но Геракл отбился по дороге, а корабль занесло течением слишком далеко на восток. Там были топкие болота, сильные бойцы и большой царь, называвший себя сыном Солнца. Там мы потеряли нашу Аталанту: она сошла с корабля и не вернулась; а вместо нее Ясон привел с берега другую женщину с мальчиком, сказав, что она колдунья и поможет нам вызволиться из плена. Ее звали Медея, и Ясон уверял, будто она здешняя царевна. Она и вправду помогла нам уйти из плена, но чары её были черные, и мальчика, который был при ней, она зарезала. За это нам пришлось перенести много бурь, волоком тащить наш корабль через широкую степь и принять очищение за смерть мальчика на зеленом острове, царица которого будто бы умела превращать людей в животных. Мы плавали три года, но вернулись без хорошей добычи. Чтобы скрыть это, Ясон объявил, будто мы добывали золотое руно солнечного барана, хранившееся у восточного царя, и теперь оно будет положено в святая святых храма Солнца, невидимое ни для кого. Может быть, это была и правда.
Едва мы воротились, как наши вожди Ясон и Акаст поссорились, виня друг друга в неудаче плавания, Медея колдовством извела старого царя Пелия; народ возмутился и изгнал ее вместе с Ясоном. Ясон собрал войско и пошел на Акаста войной. Он и мне предлагал идти с ним, говоря: «Ты отомстишь Астидамии»; но мне не за что было мстить ей. Ясон умел красно говорить; он и раньше всех уверил, будто над «Арго» главным был он один, а не вместе с Акастом, – он и теперь рас¬пустил молву, будто взял Иолк, прогнал Акаста и четвертовал Астидамию. На самом деле же это было не так. Ясон с Медеей были разбиты, бежали далеко на юг в Коринф и там, говорят, погибли при большом пожаре. Акаст же остался царствовать в Иолке и справил по своем отце Пелии знатную тризну, а когда я пришел к нему искать очищения, то очистил меня, и на празднике я вышел первый в состязании по борьбе. Это случилось на десять лет раньше; об этом я уже рассказывал. Астидамия же пе¬режила и Акаста, а потом родила сына самому Гераклу.
Я опять стал править во фтийских Фивах; народ ко мне привык и любил меня. Мой сын Лигирон уже кончил учение у Хирона и вернулся домой; ему было семь лет, но он был росл, быстр и силён, как в семнадцать. Нраву он был горячего и необузданного. В это самое время из других, южных, Фив до нас дошли вести, будто царя Лаия убил некий Эдип, оказавшийся его сыном, и будто из-за этого Фивам пришлось много пострадать. Я задумался, что не всегда хорошо иметь сына, который сильнее тебя, и решил отправить Лигирона для дальнейшего воспитания за море. Вести из южных Фив приходили одна другой печальнее: будто на них ходили походом семь вождей, а потом еще семь вождей, и будто в одном из сражений погиб Парфенопей-Девичий-Сын, а матерью этого Парфенопея была Аталанта. До поры до времени за порядком в Фивах следил царь Фесей из соседних Афин: он был умный и хитрый богатырь, хотя я с ним редко встречался в общих подвигах. Но Фесей имел неосторожность поссориться с Диоскурами из-за спартанской девочки Елены, а Диоскуры в это время буйствовали по всей стране, и против них никто не мог устоять, Фесей на несколько лет пропал без вести, а когда вернулся, то в Афинах сидел вождь Менесфей, хорошо умевший ладить с народом. Был он неведомо откуда и уверял, будто приходится мне внуком – будто он сын ре¬ки Сперхея от моей дочери Полидоры. Я его никогда не видел, Фесей ушел из Афин на остров Скирос, где сидел царь Ликомед, Волчий Мудрец, и там погиб при несчастном случае. Я подумал и отправил моего Лигирона воспитываться к этому скиросскому царю Ликомеду.
Присматривать за сыном я отправил хорошего человека по имени Феникс. Он пришел ко мне и сказал, что он брат Акастовой Астидамии, пелионский горный царевич, а прислал его ко мне кентавр Хирон. У его с Астидамией отца была любовница по имени Фтия – будто бы из этой самой земли. Отец был уже стар, и Фтия предложила ему, Фениксу, стать ее любовником и вдвоем извести старика. Фениксу стало жалко отца, и он отказался. Тогда Фтия наговорила отцу, будто Феникс хотел её у него отбить; отец пришёл в гнев и, не слушая сына, прогнал его и проклял, чтобы у него, Феникса, никогда не было детей. Я слушал Феникса и думал, что нечто очень похожее, кажется, было и со мной, однако никак не мог сообразить, что же это было. «У тебя не будет детей? – сказал я ему. – Тогда будь вторым отцом моему сыну: я доверяю тебе моего Лигирона по прозвищу Ахилл!» Феникс посмотрел на меня невесело и сказал: «Ты хочешь, чтобы у меня был сын сильнее своего отца? Хорошо!». И он поехал с моим сыном к Ликомеду на Скирос.
Времена стояли мирные, искать славы и добычи можно было только за морем. Моим соседом и другом был добрый Адмет, царь Фер и зять Акаста, а с ним дружил Геракл и даже однажды отбил у Смерти его умершую жену. Когда Геракл приходил в Феры, мы пировали втроем. Однажды Геракл рассказал нам, что отбившись от аргонавтов, он спас от морского чудища одну прикованную царевну, отец которой обещал ему за это пару бессмертных коней, но обманул его, кони околели; и вот он собирается идти за море мстить обманщику и зовет нас с собой. Адмет был уже стар, а мы с братом Теламоном пошли: с Гераклом можно было идти куда угодно. Царя звали Лаомедонт, а город его – Троя. Лаомедонт клялся, что он не обижал Геракла, и сам предлагал ему царевну в жены, чтобы Геракл сделался его зятем и наследником, но Геракл не захотел остаться в Трое.
У этой Трои бы¬ли крепкие стены – такие, что не пробить: говорили, будто их строили боги Посидон с Аполлоном, а помогал им наш покойный отец Эак. Мы вызнали, с которой стороны стену выкладывал Эак, и оттуда ворвались в город. Геракл, как всегда, хотел быть сильнее всех; я это понимал, а мой брат Теламон не понял. Он перескочил через стену первым; Геракл увидел это и бросился на него с мечом. Брат нашёлся, что делать: он нагнулся и стал собирать камни в кучу, крича: «Здесь будет алтарь Гераклу-победителю!». Геракл поверил и не тронул его, а когда мы стали делить добычу, то подарил ему царевну, из-за которой мы сюда пришли. Мне было обидно, что царевна досталась не мне, хотя я старший; но я посмотрел на неё – она не была похожа на Аталанту, и я смолчал. Геракл позволил царевне оставить жизнь одному из пленников – она выбрала своего младшего брата. Геракл назначил его наместником над разоренным городом и дал ему имя Приама-Выкупленного. Мы воротились домой с такой знатной добычей, какой еще у нас не видывали.
Прошло несколько лет. Геракл умер при невыясненных обстоятельствах: он был подвержен припадкам, но это всегда старались скрывать. А Троя, которую мы чуть не стерли с лица земли, вдруг опять прослыла богатой и цветущей: на моей памяти про Азию всегда говорили, что она богатая и цветущая. И вот, как когда-то при Пелопе, из этой Азии к нам стали приходить же¬нихи отбивать невест. Женихов было двое: один называл себя Парисом, а другой Танталом, хоть я-то знал, что настоящий Тантал был отцом Пелопа и давно умер. Они сватались к двум сестрам Диоскуров, спартанским царевнам Елене и Клитемнестре, Парис утверждал, что его брак с Еленою писан на небесах: три богини поспорили за золотое яблоко раздора и пришли к нему на суд, он отдал яблоко самой красивой, а та обещала ему за это самую красивую жену. Я вспомнил, что действительно при мне был похожий спор, только мне казалось, что это было очень давно. Будь в живых Диоскуры, они сумели бы дать отворот таким женихам; но Диоскуры только что погибли, подравшись со своими двоюродными братьями за стадо коров, и голодная Спарта была без наследника. Старый царь Тиндар выдал Елену за Париса, а Клитемнестру за Тантала; Тантал был объявлен наследником, а Парис увёз Елену к себе за море со всем приданым, какое только смогли собрать в Спарте. Вот тут-то у молодых князей и началась неурядица. В соседнем Аргосе правили два внука Пелопа, Агамемнон и Менелай; их отец когда-то отбил этот город у детей великого Персея. Тогда ещё было большое солнечное затмение, и все говорили, будто это из-за его жестокостей. Теперь Агамемнон и Менелай зашумели, что Тантал – самозванец, а настоящие Танталы – это они, внуки Пелопа. Они пошли на Спарту войной, Тантала убили, Клитемнестру взял за себя Агамемнон, а Елену хотел взять Менелай, но она была за морем у Париса. За море послали посольство, но оно вернулось ни с чем. Тогда Агамемнон объявил это оскорблением для всего нашего мира и стал собирать вольницу для большого похода.
Парис правил в Трое: послы рассказывали, что тот Приам, которого мы с Гераклом пощадили из милости, теперь уже стар, сед и величествен, Троей правят пятьдесят его сыновей, и Парис – один из них. Мы с Теламоном хорошо помнили Трою: взять её без помощи Геракла было вздорной мыслью, такая могла прийти в голову лишь выскочке Агамемнону. Из наших сверстников с ним не пошел никто кроме недорезанного Нестора, да и тому просто не хотелось отпускать без себя на войну красавчика-сына. Зато молодые люди теснились к Агамемнону толпой. У него был отменный вербовщик: темный хитрец откуда-то с западных островов по имени Одиссей, о котором говорили, будто он сын Сизифа – того самого, который обыграл в кости саму Смерть. Этот Одиссей будто бы сам понимал, что поход безнадёжен, но уклониться ему не удалось, и теперь он не давал уклониться никому другому.
Мой брат Теламон разрешил пойти на эту войну своим сыновьям Аянту и Тевкру: молодым людям полезно было попытать силы. Мой сосед Акаст послал двух зятьёв, потому что сыновья его были еще малы; одного зятя звали Протесилай, он только что отпраздновал свадьбу и правил по со¬седству от нас в Филаке; другого звали Патрокл, он был неведомого рода, хоть и уверял, что сродни отцу моему Эаку. Он пристал к Акасту после того, как убил кого-то на чужбине и Акаст очистил его от убийства (я подозревал, что он это выдумал и приписал себе то, что на самом деле было со мной, но открыто решил не спорить). Патрокл перед войной долго жил на Скиросе у моего приятеля Ликомеда и принёс неожиданную весть: сын мой Ахилл, оказывается, жив, мать Фетида охранила его от несчастных случаев, а для верности переодела девушкой и поселила в женской половине Ликомедова дворца. Когда к нам пришли вербовщики и стали требовать войск, я сказал им всё, что услышал от Патрокла. Они отправились на Скирос; и конечно, против Одиссея не устояли никакие Фетидины хитрости. Моего сына Ахилла привезли под белым парусом.
Я встретил его на пристани со слезами на глазах, благословил в поход, дал пятьдесят кораблей и отряд самых буйных молодых фтийцев (они звали себя мирмидонянами в память о великом Эаке; но настоящие мирмидоняне были черноволосые, смуглые, сутулые, а эти – рослые, ражие и рыжие) и даже подарил пелионское копье и волшебных коней, говоривших по-человечески. Так мой сын и уплыл в беотийскую Авлиду, где Агамемнон назначил сборное место; больше я его не видел.
Как я и предвидел, война началась нехорошо. Новобранцы не знали даже, куда плыть, забрели в чужие края, там им дали отпор, и они вернулись, уверяя, будто им помешала буря; всех пленников при них было один лишь оборванный сумасшедший, кричавший, что он – царь Телеф, сын Геракла. Когда отплыли во второй раз, то им пришлось, чтобы унять противные ветры, зарезать на алтаре девушку; я слышал, что так делывалось в старину, но на нашей памяти это не водилось и было не к добру. Когда подплыли к Трое, то никто не решался высадиться, потому что первому сошедшему на берег была обещана смерть. Одиссей и тут всех перехитрил, выманив на берег юного Протесилая, зятя Акаста. Протесилай погиб; вдова его Лаодамия при вести об этом сошла с ума, стала жить с восковою статуей, уверяя, что это муж ее Протесилай, а когда статую отняли, то бросилась в огонь. Отец её, мой друг Акаст, был уже совсем стар; он не перенёс такого известия и умер от горя.
Война затягивалась. Из-под Трои везли добычу – пленниц и всякое добро; а под Трою каждый год отправляли новых юношей. На полях работали одни старики, вроде меня. Возвращавшиеся калеки рассказывали о великих победах, но Троя стояла по-прежнему. Чем дальше, тем вести становились сомнительнее. То рассказывали, будто мой сын Ахилл поднял мятеж против главноначальствующего Агамемнона; тотчас затем – будто он геройски погиб в бою, сразив перед этим Сарпедона, сына Зевса; тотчас затем – будто погиб не он, а Патрокл, вышедший на бой в его оружии; Ахилл же сам убил лучшего вражеского вождя и взял за его тело большой выкуп. Видимо, последняя весть была верною: скоро из-под Трои пришел такой богатый привоз, какого мы еще не знали: одного золота было десять весовых талантов, не считая блюд, треножников и тканых одежд. При добыче были пленницы, одну из них звали Брисеидою, и она хвалилась, что это из-за неё и поднял мой сын мятеж против Агамемнона. Не знаю, правда ли это, но в доме она хозяйничала хорошо и ко мне была уважительна.
Не прошло и года, как опять пришла весть, будто мой сын погиб. Говорили, будто его изменнически убили стрелой во время мирных переговоров. Он хотел взять Елену, оставить Трою троянцам и уйти с выкупом, но Агамемнону с товарищами не терпелось разграбить город дотла; они убили моего сына, а вину свалили на троянцев. Я ждал этой гибели: оракул сказал, что если мой сын убьет Тенеда и убьет Гектора, то живым ему не вернуться, а он убил Тенеда и убил Гектора: это за Гектора и получил он десять талантов весового золота. Но сейчас эта погибель была не ко времени. До сих пор меня уважали как отца лучшего нашего витязя; теперь мне стали завидовать. В соседнем Иолке подросли и взялись за власть два сына моего друга Акаста; я не хочу называть их имен, пусть они будут прокляты забвением. Они собрали своих буянов и подступили к моим фтийским Фивам. Я напоминал, сколько я помогал во всём их отцу, но они ничего не хотели знать, В Фивах никого не было для отпора, кроме женщин, стариков и подростков. Я собрал, что мог унести, и с одною Брисеидою вышел ночью из города и ушел к морю.
Я хотел уплыть на Скирос к моему приятелю Ликомеду, но вовремя вспомнил о том, как умер Фесей, и передумал. Мы поворотили на юг и причалили к Евбее. Здесь жили дикие абанты, у которых косматые чёрные волосы свисали на спину. Они пришли сюда из Фокиды, где жили потомки тюленя Фока, невинноубиенного от брата; но кто был этот брат, они уже не помнили. Я пришел просителем к их царю, и он меня принял, открыл свой дом и дал приют. Но среди абантов было тревожно, и когда царский брат Молон пустился с товарищами селиться за море, я попросился поехать месте с ними. Меня попросили помолиться за них морской Фетиде, чтобы плавание было счастливым; я помолился на берегу, опустив руки в солёное море, и мы спокойно доплыли меж круглых островов до длинного острова, которому имя Кос. Здесь они выселились, а мне поставили дом, Брисеида мне служит, а юноши абантские чтут меня как избранника богов.
Иногда сюда заносит мореходов и они рассказывают, как со Скироса под Трою пришёл самозванец, царевнин сын, объявивший, что тайный отец его – мой Ахилл; как Агамемнон с его сборищем, не сумев взять Трою силою, взяли ее хитростью; как мой самозванный внук убил в Трое старого Приама, а на пути из Трои моего двойника Феникса; как обратные корабли нашего войска погибли в бурю близ абантских берегов, а царя Агамемнона на родине убила его жена, а её – собственный сын; как Менелай с Еленою, пропал без вести… и много чего другого. Мне всё равно – я вспоминаю тех, кого уже не помнят, вспоминаю Мелеагра, вспоминаю Эака, вспоминаю уже не Аталанту, а морскую Фетиду и жду часа, когда душеводитель придет взять меня на Блаженные острова.

Via

Snow
Рассказ об Алмазной Уродине, дочери царя Прасенаджита
В стародавние времена в Индии в царстве Шравасти был царь, звали его Прасенаджит. А царицу звали госпожой Малликой. Была она настоящей красавицей, в шестнадцати великих царствах никто не сравнился бы с ней.
Она родила дочку. На вид девочка – словно ядовитая змея, пахнет скверно, люди к такой и близко не подойдут. Волосы густые, завитые налево, как у демона. И обликом, и повадкой вовсе не похожа на человека. Поэтому о девочке знали только трое: царь, царица и кормилица, а остальные о ней ничего не знали.
Царь говорит царице:
– Твоё дитя – Алмазная Уродина. Все её будут очень бояться. Надо поскорее отселить её подальше!
Построили хижину к северу от дворца и заперли там царевну с кормилицей и с одной служанкой, никуда не выпускали.
Когда Алмазной Уродине исполнилось двенадцать или тринадцать лет, цари шестнадцати великих царств, помня о красоте её матери, госпожи Маллики, все стали просить царевну себе в жёны. Однако царь-отец не соглашался, а нашёл одного человека, срочно произвёл в сановники, назвал своим зятем и поселил вместе с Алмазной Уродиной. Этот сановник не ждал, что встретит такое страшилище, днём и ночью горевал и печалился без конца. Но трудно нарушить царскую волю! Вот он и жил в той хижине.
А тем временем царь, исполняя главный обет всей своей жизни, прилежно устраивал собрания Закона. Но хотя Алмазная Уродина и была его старшей дочерью, из-за обличья её на те собрания не звали. Сановники, не зная, какова царевна на вид, удивлялись: почему она не приходит на собрания Закона? Заподозрили неладное и вот что подстроили: напоили царского зятя допьяна, а когда он совсем опьянел, тайком взяли ключ у него с пояса и послали мелкого чиновника к хижине посмотреть, какова царевна.
А ещё до прихода этого посланца Алмазная Уродина сидела в хижине одна, горевала и сетовала: о Будда Шакьямуни, прошу, пусть облик мой ненадолго станет красивым, чтобы мне пойти на отцовское Собрание Закона! И тут Будда явился в сад. Алмазная Уродина увидела прекрасный облик Будды и возрадовалась. И тут в её теле отразился образ Будды.
Скорее сообщу мужу-сановнику! – думает она, а между тем чиновник тихонько подкрался, подглядывает в щёлку – в хижине женщина, прекрасная, как Будда! Посланец вернулся, говорит сановникам: сердцу моему даже не вместить такого! Никогда ещё я не видал столь прекрасного женского лица!
Зять-сановник проснулся, встал, пошёл к хижине, глядь – а там незнакомая красавица. Он приблизился, спрашивает в сомнении: кто это пожаловал в нашу хижину? А она ему: я твоя жена, Алмазная Уродина! Муж ей: не может быть! А она: поспешу, пойду на отцовское собрание Закона. Будда смиловался надо мной и потому обличье моё изменилось! Сановник это услышал, побежал обратно, всё рассказал царю. Царь и царица слышат, дивятся, тотчас сели в носилки, добрались до хижины, смотрят – в самом деле красавица, каких на свете нет, не с кем и сравнить! Тогда они забрали дочь и привезли во дворец.
Как и хотела, царевна побывала на собрании Закона, а потом царь вместе с дочерью пришёл к Будде и подробно обо всём расспросил.
Будда молвил:
– Хорошо, хорошо! Эта женщина в древности была кухаркой в твоём доме. Один мудрец пришёл к тебе за подаянием. Ты исполнял благой обет: поставил во дворе мешок риса, все домашние от мала до велика взяли по горсти риса и поднесли в дар мудрецу. А та служанка, поднося дар, возвела хулу на монаха: лицо, мол, у него некрасивое. Монах тотчас предстал перед тобой, о царь, явил чудесные превращения, взлетел в небо и ушёл в нирвану. Служанка, видя это, зарыдала, каялась во грехе и сожалела. За то, что поднесла дар монаху, она теперь родилась царской дочерью, но за грех – за хулу на монаха – получила уродливый облик. Однако она покаялась, и сегодня я её обратил к учению, она избавилась от ужасного обличья, обрела прекрасный облик и навсегда вступила на Путь Будды!
Итак, не возводите хулы на монахов! А если совершили грех, всем сердцем покайтесь! Покаяние – наилучший путь ко благим корням! Так передают этот рассказ.


Рассказ о царевиче Горелом из царства Магадхи
В стародавние времена в индийском царстве Магадха был царь. У него было пятьсот сыновей. Все выросли, возмужали, были здоровы и жили по своему хотению. И был среди них царевич по имени Горелый. Тело у него было чёрное, словно уголь, а волосы рыжие, как сполохи огня. Обличьем ужасен, в точности – демон! Царь с царицей его невзлюбили, построили хижину в один квадратный дзё: [9 кв.м], там он спал, никто его не видел.
И вот другое царство подняло войска, вторглось в Магадху, хотело её разгромить. Тогда царь снарядил войско в несколько тысяч или десятков тысяч бойцов, двинулся в бой, но войско его уступало и числом, и силами, царство его могли разбить и захватить. Оттого в царском дворце люди суетились, безмерно горевали и сетовали, что придётся спасаться бегством.
Тогда царевич Горелый у себя в хижине прослышал, какая суматоха во дворце, позвал кормилицу и спрашивает: во дворце необычная суета, что стряслось? Кормилица отвечает:
– Разве ты не знаешь? Пришло иноземное войско, собирается напасть и захватить нас. Из-за этого царь, царица, царевичи – все собираются бежать в чужие страны. Тебе тоже придётся уйти в изгнание!
Царевич Горелый говорит:
– Да ведь это никуда не годится! Что ж раньше мне не сказали? Я пойду и немедля вражье войско выгоню вон!
Встал и пошёл. Кормилица о том сообщила царю. Царь не поверил [сыну]. Тогда царевич Горелый сам явился к царю-отцу и объявил:
– Я собираюсь выгнать вражье войско!
Позвал людей и говорит:
– Лук деда моего, мудрого царя, вращавшего колесо, лежит где-то во дворце на чердаке. Найдите его и принесите мне!
Люди нашли лук, принесли. Царевич обрадовался, взял лук, тронул тетиву – звон её раздался на сорок ри. Словно гром ударил! Царевич взял лук и стрелы, сколько поместится в кулак, к поясу привесил раковину-трубу и один пошёл прочь из дворца.
Царь-отец, царица-мать рыдают, не пускают: когда войско уходит в бой, из десяти тысяч живым возвращается один! Хоть ты и ужасен на вид, ты наш сын. Останься, не ходи! Но царевич не остался, вышел, встал перед вражеским станом, сначала протрубил в раковину – один раз и второй. Вражьи полчища испугались, устрашились, все попадали наземь. Затем ударил по тетиве лука – и все побежали. Тогда царевич говорит:
– Вот как звенит тетива лука! Каково придётся тысячному, десятитысячному войску, когда я выстрелю одной стрелой?
Сказал так и вернулся во дворец. Царь-отец на радостях говорит:
– Пять сотен сыновей я вырастил, но когда пришли враги, их сил ни на что не хватило. Только ты – мой сын!
Так он радовался безмерно.
И вот, царевичу исполнилось пятнадцать лет, он в первый раз сказал: хочу жениться! На простолюдинке жениться не стану, женюсь на знатной! Царь-отец думает в тревоге: даже простые люди, как увидят облик и повадку моего царевича, близко к нему не подойдут. Что уж и говорить о достойных людях! В нашем царстве все теперь знают, каков царевич. Так что посватаю-ка я за царевича Горелого царскую дочь из другой страны! И устрою так, чтобы днём она его не видела, ибо вид его ужасен! – Так решил царь и стал царевич по ночам встречаться с супругой.
Прошли дни и месяцы, царь думает: хоть у меня и пятьсот наложниц, я до сих пор их не видел, они все недовольны. Устрою пир среди цветов и погляжу на наложниц! Выбрал такой-то день в таком-то месяце, объявил: будет пир среди цветов! Наложницы все сшили себе новые платья, оделись в наряды из лучшей парчи. Свита каждой из них заготовила узорные ткани, крашенные во все цвета: голубой, жёлтый, красный, белый, где тоньше, а где гуще.
И вот, урочный день настал, все вышли к пруду перед главными дворцовыми палатами. Одни сели в лодки, взялись за вёсла, другие встали на плоты, оттолкнулись шестами. Кто-то в саду любуется цветами, а кто-то слушает голоса насекомых и поёт песни. Так они праздновали. Царь и царица велели поднять драгоценный занавес, глядят на них. Все во дворце от мала до велика собрались посмотреть, толпятся тучами. Какое из зрелищ в поднебесной может быть краше? И жена царевича Горелого, хотя и без мужа, вышла на праздник со всеми вместе.
Тут одна из наложниц с усмешкой говорит жене царевича: что же ты, юная госпожа, празднуешь одна? И другие наложницы поддакивают: вот если б муж ее был красавец… Жена царевича Горелого, слыша такое, устыдилась и скрылась.
И тайком рассказала кормилице: вот что говорят люди. Хочу увидеть мужа! Когда он ночью придёт, зажги огонь, дай мне посмотреть на него! Кормилица сделала, как велено: когда царевич пришёл, вдруг зажгла огонь. Жена смотрит – а он обличьем подобен демону! Увидела его и убежала, спряталась. Царевич устыдился, вернулся восвояси. А жена его той же ночью уехала к себе на родину. Царевич горевал безмерно.
Из-за этого царевич на рассвете ушёл далеко в горы и бросился с кручи. Но древесные боги подоспели, подхватили его, невредимым опустили на землю. Тут явился небесный государь Шакра и дал царевичу драгоценный камень. Царевич спрашивает:
– Кто ты и зачем дал мне камень? Я глуп, не понимаю! Неужто Будда мне явился? Если так, то расскажи мне о плодах воздаяния из прежних жизней!
Государь Шакра молвит:
– В прошлой жизни ты был сыном бедняка. Пришёл нищий-шрамана, попросил масла, отец тебе велел: дай ему очищенного масла! А ты пожалел чистого и дал нищему мерку нечистого масла. За эту заслугу отец твой родился царём, а ты царским сыном. Но за то, что дал подаяние нечистым маслом, ты получил ужасное тело. Я небесный государь Шакра. Жалея тебя, я дал тебе этот камень!
Сказал и исчез. И после этого царевич стал красавцем, словно бы свет излучал. Тут из дворца пришли искать, увидели его и думают: может, это будда? Или всё-таки наш царевич? А он говорит:
– Я ваш господин, царевич Горелый. Облик мой вдруг изменился, стал лучиться светом, наверно, потому, что мне дали вот это!
Сказал и отложил камень в сторону. И сделался таким, как был. Снова взял камень – стал красавцем, излучает свет! Тогда царевич вернулся во дворец, царь-отец вышел навстречу, увидел его – и сначала спросил, отчего он так выглядит. Царевич всё по порядку рассказал, царь и царица, слушая его, радовались безмерно.
Через несколько дней царевич отправился за женой в её родное царство. Жена увидала мужа – а он прекрасен! И в сердце своём возрадовалась. А тесть его, тамошний царь, на радостях уступил царевичу свой престол. Но царевич с женой вернулся в своё царство. И там царь-отец тоже уступил ему престол. Так Горелый сделался царём двух царств, правил поднебесной, как хотел.
Вот какую заслугу обретаешь, когда даёшь монаху масло! Что уж и говорить о тех, кто устраивает обряд десяти тысяч светильников! Можно понять, каковы их заслуги. Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Обряд десяти тысяч светильников в разных храмах устраивают в разное время, обычно в середине восьмого месяца или около осеннего равноденствия. При обряде зажигают множество огней в честь будд и бодхисаттв и молятся об избавлении от грехов: как за себя, так и за умерших родных и близких. В Японии особенно знаменит такой обряд в городе Хэйан (Киото), где многие тысячи светильников пускают плыть по реке Камо.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Не то чтобы японские мастера были невнимательны к архитектурным сооружениям. Начиная со свитков к «Повести о Гэндзи» с тамошними бесчисленными дощатыми крылечками и картинок к воинским повестям с горящими дворцами. Отдельный под-жанр, свитки к храмовым преданиям, часто очень подробно показывают пагоды и залы, в процессе строительства и уже готовые. В гравюре укиё-э тоже встречались и изящные интерьеры, и здания в пейзаже, настоящие или воображаемые – те, что следует представить себе, глядя на условные декорации в театре Кабуки. Городские пейзажи, конечно, бывали тоже: больших городов, маленьких, посёлков при станциях на дорогах. А потом и пейзажи с новыми домами, уже при Мэйдзи и позже. При этом здания как самостоятельная тема встречались, конечно, но не часто, обычно это все-таки фон для каких-то событий с участием людей. А вот у мастеров школы Ёсида дома среди главных героев уже бывали, даже если это просто дома, а не памятники архитектуры.
Например, у Ёсида Хироси в горах:
Хостинг картинок yapx.ru

Или в прибрежных городках:
Хостинг картинок yapx.ru

Ёсида Тооси тоже такие пейзажи делал:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Кажется, некоторые из домов отца и старшего брата появляются потом и у Ходаки в его серии странных зданий. В основе своей это, конечно, листы западного типа, японские только по технике исполнения, да и то не всегда. И все-таки что-то в них есть от семейной манеры Ёсида.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

И временами они выглядят очень узнаваемыми. Как какие-то подмосковные дачи или домики в московских промзонах…

Via

Snow

Сегодня - Ал. Постельников, псевдоним, задействованный всего для пяти стихотворений (или другие были, но пока не нашлись). Ничего об этом поэте не знаю, кроме того, что он печатался в оказовской "Общей тетради".

ПОЛЬША
Как всё случилось, пан подхорунжий?
Ведь были пушки и были ружья –
И тысячи воинов отважных были,
Как же случилось, что нас разбили
И крови нашей выше колена?
Измена, пане, измена.

Пан подхорунжий, ты нас послушай –
Мы храбро дрались, пан подхорунжий:
В своих окопах, в своих подвалах,
В домах разбитых и на вокзалах…
Что там пылает за лесом справа?
Варшава, пане, Варшава.

И все погибло, пан подхорунжий –
Царят над Польшей лишь мрак и ужас,
Горят деревни огнём багровым –
Рыдают сёстры, рыдают вдовы…
Что ждёт нас дальше, какая слава?
Расправа, пане, расправа.

И снова спины склонятся низко,
И вдоль равнины застонет Висла…
Кто первый факел зажжёт во мраке?
Поляки, пане, поляки.

И, значит, снова рассвет несмелый
Святого слова, святого дела –
А после снова все нас покинут
И всё покончат, ударом в спину.
И снова вдовы в тяжёлых платьях?
Я стар, панове, я стар. Прощайте.

ЛИТОВСКАЯ ЛИРИКА
Я увидел сон –
С пулею в виске
Я лежу лицом
В золотом песке.
Над спиной моей
Журавлиный крик –
«Забывай скорей
Свой чужой язык».

В той ночи глухой,
Как сирены зов,
Одинокий вой
Дальних хуторов,
Одинокий вой
Тихих городков,
Где царит покой,
Где есть хлеб и кров.

Ни один кумир
Не вошёл, мой друг,
В этот тесный мир,
В этот узкий круг.
У дороги – крест,
На кресте их Бог,
А над ним навес,
Чтобы Бог не мок.

Хоть всю жизнь иди
По его стопам,
А нас всё дожди
Хлещут по щекам,
А нас всё вожди –
Да чего уж там…

Здесь ничто не в счёт,
Здесь на брата брат,
Здесь в ключицу бьёт
Откидной приклад.
В тишине замок
Щёлкнет – «Не убий».
Я склонюсь у ног
Пресвятых Марий.

И – укрыв от всех
Каменной стеной,
Мне отпустят грех,
Совершённый мной.
И простит мне Бог,
Тайну сохраня –
Но от этих ног
Оторвут меня.

Приведут по мху
На откос крутой,
И дадут кирку,
И прикажут – рой…
И направят сталь,
И взгляну я ввысь.
Мне прикажут – встань!
Разрешат – молись…

И сверкнёт в глазах,
Как нажмут курок,
И разбудит залп
Сонный городок, –
Обратившись в слух,
Голову подняв,
Затаит он дух
В белых простынях.
…………
Я увидел сон –
С пулею в виске
Я лежу лицом
В золотом песке.
Над спиной моей
Журавлиный крик –
«Забывай скорей
Свой чужой язык».

О ТОМ
Революция подавлена,
И, похоже, насовсем –
Только рухлядь баррикадная
Громоздится возле стен.

Затворяйте окна ставнями,
Убирайте с улиц хлам –
Революция подавлена,
Расходитесь по домам.

Все смутьяны обнаружены
И предстанут пред судом…
А куда сложить оружие –
Будет сказано потом.

Мы бредём с тобой, бессильные,
И не верим, что на днях
Здесь свобода била крыльями
На бескрайних площадях.

Здесь не помнили про мелочи,
Каждый кум был королю…
Мы с тобой прижмёмся к стеночке,
Дать дорогу патрулю.

Кто скребётся там за ставнями?
Всё равно не отопру:
Революция подавлена,
Мне на службу поутру.

******
То бывает хрип в груди,
На душе отчаянье –
Тут хоть к проруби иди,
Хоть иди к Нечаеву.

То бывает солнечно,
Словно в день получки –
В небесах ни облачка,
На душе ни тучки.

Купишь вермут марочный
Да кубинский ром,
Станет замком сказочным
Твой панельный дом.

На вонючей лестнице,
Где в обычный день
В самый раз повеситься –
Ляжет чудо-тень.

На глазах милиции
Ты войдёшь в метро
Одиноким рыцарем
Защищать добро.

Распрямится улица –
Аж насквозь видна,
В стороны расступится
Хмурая шпана.

Грязный снег размолотый
Станет чист, как мел,
И ударит колокол
Там, где он висел.

*******
Не в Москве, не в Питере,
Не дети, не родители,
Не в огне, не в пламени,
Не в тюрьме, не в лагере,
Не в глубоком омуте,
Не в без окон комнате,
Не элита, не богема, –
Ни поллитра, ни поэмы,
Ни аванса и ни премии,
Ни в пространстве, ни во времени –
Ничего не делаю,
Бумагу порчу белую,
Не в подполье, не на воле
Про себя кричу от боли.

1985 г. "Общая тетрадь" № 28


Via

Snow

Сегодня будет очень мрачная история - про то, как погибло родное царство Будды.

Рассказ о том, как царь Вирудхака истребил род шакьев
В стародавние времена в Индии было царство Капилавасту, родина Будды. Все родичи Будды жили в том царстве. Звался их род родом шакьев, были они в своём царстве самыми знатными людьми. И во всех пяти частях Индии почитали род шакьев из царства Капилавасту.
И был среди них человек по имени Шакья Маханаман, старейшина в своём царстве, мудрый и проницательный безмерно. Потому его и считали учителем страны, все учились у него.
В ту пору у царя Прасенаджита в царстве Шравасти было много жён, но он задумал взять себе царицу из царства Капилавасту, из рода шакьев. Послал гонца в Капилавасту к тамошнему царю: в моём царстве, мол, есть много цариц, но все худородные. Если пришлёшь мне девушку из шакьев, сделаю её царицей!
Царь Капилавасту это услышал, собрал всех сановников и мудрецов, стали держать совет:
– Царь Прасенаджит из Шравасти хочет взять в жёны женщину из Капилавасту, из рода шакьев. То царство уступает нашему. Даже если он нашу девушку сделает царицей – как можем мы её туда отдать? Но если не отдадим, он на нас пойдёт войной, а царство у него сильное, мы не выстоим!
Так они совещались, не знали, на что решиться, и тут один мудрый сановник говорит:
– У Шакьи Маханамана в доме есть девица Такая-то, дочь рабыни, красавица. Скажем, что она из рода шакьев, и отошлём туда. Что думаете?
Великий царь, а за ним и сановники говорят: хорошо! На том и порешили. Нарядили дочь рабыни, объявили, что она из рода шакьев, и отправили в Шравасти.
Царь Прасенаджит её принял, смотрит – а она прекрасна безмерно! Из множества его жён с нею ни одна не сравнится. А потому царь ею стал дорожить бесконечно. Звали же её – госпожа Маллика.
И вот, родила она двоих сыновей. Когда старшему исполнилось восемь лет, он уразумел уже, что такое стыд, и говорит:
– Царство Капилавасту – родина матушки-царицы, нам не чужое! И мудростью оно превосходит прочие царства. Там есть человек по имени Шакья Маханаман. Он мудр, проницателен, богат, превосходит всех. Говорят, если в руки ему попадут черепки и камешки – обратятся в золото и серебро! Потому он и стал великим старейшиной при тамошнем царе, а ещё – учителем страны, все следуют за ним, учатся у него. В нашем царстве нет человека, равного ему. К тому же я сам из рода шакьев. Так пойду же учиться у него!
И пустился в путь. Его сопровождал сын сановника, одних с ним лет.
Прибыли в то царство, смотрят – посреди города новые большие палаты. В них поперёк стоит высокое сиденье для Шакьи Маханамана. Перед ним сиденья для учеников-шакьев. А поодаль рядами стоят сиденья для тех учеников, кто не из рода шакьев.
Тогда сын царя Прасенаджита – звали его царевичем Вирудхакой – поднялся на сиденье для шакьев, думает: я ведь тоже из рода шакьев! А люди это увидели и говорят:
– Это сиденье – для шакьев, для тех, кто сидит перед Великим учителем, Шакьей Маханаманом, учится у него! А ты, хоть и царевич, сын царя Прасенаджита, – родила тебя дочь рабыни из нашего царства. Как же ты смеешь занимать это сиденье?!
И согнали его. Царевич Вирудхака думает: какой страшный позор! И в печали говорит спутнику своему, сыну сановника:
– В нашем царстве никто не должен узнать, что меня согнали с того сиденья! Если когда-нибудь я стану царём у себя на родине, я весь род шакьев покараю. А до тех пор – никому ни слова!
Так он поклялся и вернулся в своё царство.
А потом царь Прасенаджит умер. Царевич Вирудхака стал царём. А тот сын сановника, кто его сопровождал, стал его советником. Звали его Жестоким. Царь Вирудхака и Жестокий говорят меж собой: мы ведь до сих пор не исполнили того, о чём давным-давно договорились в царстве Капилавасту! Так покараем же теперь род шакьев, пойдём войной на их царство! Подняли в своём царстве войско неисчислимое и вторглись в царство Капилавасту.
Тут Маудгальяяна о том прослышал, поспешил к Будде и говорит:
– Царь Вирудхака из царства Шравасти хочет истребить род шакьев, вторгся в нашу страну с неисчислимым войском. Множество людей, все шакьи, будут убиты!
Будда молвил:
– Если кому воздаётся смертью от рук убийцы, что поделаешь? Моих сил не хватит.
И вышел к той дороге, по которой должен был идти царь Вирудхака, сел под сухим деревом.
Царь Вирудхака ведёт войско, вошёл в царство Капилавасту, видит вдалеке: Будда сидит один. Поспешил сойти с колесницы, поклонился и спрашивает:
– О Будда, почему ты тут сидишь под сухим деревом?
Будда отвечает:
– Роду шакьев грозит гибель, потому и сижу я под сухим деревом.
Вирудхака при этих словах Будды смутился, развернул войско и вернулся восвояси. А Будда возвратился на Священную Орлиную гору.
Потом прошло время, Жестокий говорит царю Вирудхаке: нужно всё-таки покарать шакьев! Царь это услышал, снова собрал войско и, как в прошлый раз, двинулся к городу Капилавасту.
Тогда Маудгальяяна пришёл к Будде и говорит:
– Войско царя Вирудхаки уже на подходе! Я переброшу Вирудхаку с четырьмя родами его войск куда-нибудь в иные миры!
Будда молвит:
– А воздаяние, наследие прежних жизней рода шакьев ты тоже перебросишь в иные миры?
Маудгальяяна говорит:
– В самом деле, наследие прежних жизней шакьев, их воздаяние, я на смогу забросить в иные миры.
И снова Маудгальяяна говорит Будде:
– Я перенесу город Капилавасту, подниму его в воздух!
– А воздаяние, наследие прежних жизней шакьев ты тоже поднимешь в воздух? – говорит Будда.
– Нет, наследие прежних жизней я поднять в воздух не смогу.
И снова говорит:
– Я накрою Капилавасту сверху железным куполом!
– А воздаяние [?] ты тоже накроешь железным куполом?
– Воздаяние, наследие прежних жизней, не смогу [накрыть].
И снова говорит Маудгальяяна:
– Я посажу шакьев в свою чашу и скрою в воздухе. Что скажешь?
Будда молвит:
– Если даже ты скроешь в воздухе воздаяние, наследие прежних жизней, трудно будет его избежать!
И лёг, мучась от головной боли.
Царь Вирудхака, а с ним четыре рода войск, подошли к городу Капилавасту. Тогда все шакьи вышли защищать город, взяли луки и стрелы, стали стрелять – и из воинов Вирудхаки не осталось ни одного, в кого бы они не попали. Все полегли – однако не погибли. Так войско Вирудхаки смутилось, на приступ не пошло.
Тут советник Жестокий говорит царю Вирудхаке:
– Хотя шакьи и весьма искусны на воинском пути, все они соблюдают заповеди, а потому не вредят даже букашкам. Что уж и говорить об убийстве людей! Вот почему они не стреляют по-настоящему. Нужно не теряться, идти на приступ!
Воины услышали эти слова, без страха пошли на приступ, и тогда шакьи не устояли, отступили, ушли в город. А Вирудхака стоит под стенами города и кричит:
– Эй, вы! Скорее открывайте ворота! Не откроете – всех истреблю [?] до единого!
В ту пору в городе Капилавасту жил один отрок из рода шакьев. Было ему пятнадцать лет, звали его Сьяма. Он услышал, что царь Вирудхака стоит под городом, надел доспех, взял лук и стрелы, поднялся на стену и один стал стрелять по войску Вирудхаки. Многих перебил, все от него побежали. Царь испугался безмерно. А шакьи услыхали, позвали Сьяму и говорят:
– Ты годами юн, что же ты отвернулся от нашей общины? Неужто не знаешь, что шакьи исполняют благой Закон, не убивают даже букашки?! И уж тем более людей! Поэтому уходи сейчас же прочь!
И Сьяма тотчас вышел из города и исчез.
Царь Вирудхака у ворот, кричит: сейчас же открывайте! Тогда один демон принял обличье шакьи и говорит:
– Скорее откройте городские ворота! Не сражайтесь [?].
Тогда шакьи ворота [открыли], а царь Вирудхака говорит: этих шакьев очень много. Мечами мы их всех [?] перебить не сможем. Давите их слонами! Так он приказал своим людям, велел затоптать всех насмерть.
И ещё царь велел своим людям: выберите пятьсот красивых женщин из рода шакьев и приведите ко мне. Люди по его приказу привели царю пятьсот красавиц. Царь говорит женщинам:
– Не бойтесь и не сетуйте! Я теперь ваш муж. А вы – мои жёны!
Выбрал одну из красавиц рода шакьев, стал тискать её. А она говорит: великий царь, зачем это? Он ей: хочу сойтись с тобой. Женщина говорит:
– Как же я, шакья, сойдусь теперь с царём, рождённым от рабыни?
Тогда царь в великом гневе велел своим людям отрубить этой женщине руки и ноги, а ее бросить в глубокую яму. А остальные женщины шакьев, вся пять сотен, бранят царя: кто захочет сойтись с царём, рождённым от рабыни?! Царь разгневался ещё больше, велел всем пяти сотням женщин отрубить руки и ноги, а их сбросить в глубокую яму.
Тогда Маханаман говорит царю: исполни мою просьбу! Царь ему: чего ты хочешь? Маханаман говорит:
– Я брошусь в воду. А ты отпусти столько шакьев, сколько сумеет уйти, пока я продержусь под водой!
Царь говорит: будь по-твоему. Тогда Маханаман бросился в воду, волосами привязал себя к корню дерева и погиб. А шакьи пустились бежать: кто выбегает в восточные ворота – вбегает обратно в южные, кто выбегает в южные ворота – вбегает в северные.
Царь говорит свои людям: почему Маханаман до сих пор не вынырнул? Люди отвечают: Маханаман там в воде умер. Царь видит, что Маханаман умер, в досаде говорит:
– Мой дед скончался, ибо он любил всех своих родичей!
Шакьев, убитых царём Вирудхакой, было девять тысяч девятьсот девяносто девять человек. Одних зарыли в землю, других потоптали слонами. Кровь их стеклась в целое озеро. Все дворцы и палаты в городе сгорели дотла. А потом Вирудхака увёл войско к себе в царство.
Маудгальяяна вынул из чаши тех шакьев, кого он прятал в небе, и видит: они в его чаше все умерли, ни одного живого не осталось. Будда говорил: таковы плоды воздаяния, их не избежать, – и не ошибся.
Будда молвит:
– Царь Вирудхака и его воины все умрут через семь дней.
Царь о том прослышал, испугался, устрашился, объявил воинам. Советник Жестокий царю говорит:
– О великий царь, не бойся! Границам нашим никто не угрожает, бедствия никакого нет.
Царь, чтобы успокоиться, отправился на берег реки Аджиравати со своими людьми и с девушками. Они пировали, веселились – и вдруг ударила страшная молния, налетел ветер, полил дождь, царя и всех, кто был с ним, смыло водой и они погибли. И все сошли в подземные темницы Авичи. И ещё с неба грянул огонь, и все дворцы в городе сгорели. А убитые шакьи все возродились на небе. Потому что соблюдали заповеди!
Тогда монахи-бхикшу, ученики Будды, спросили у него: какие же дела шакьев причиной тому, что все они убиты царем Вирудхакой?
Будда молвит:
– В древности в Раджагрихе была рыбацкая деревня. В мире настала засуха. Возле той деревни было большое озеро. Люди из города приходили к озеру, ловили рыбу и ели. А в озере жили две рыбы. Одну звали Хваткая, а другую Многоязыкая. Рыбы говорят меж собой: хотя мы в прошлом рождении не причиняли вреда людям, теперь они нас едят. Если есть у нас в прежних жизнях хоть немного причин для удачи, мы непременно за эту злобу им воздадим! А в деревне в ту пору жил один мальчик лет восьми. Он рыбу не ловил. Но когда рыб вытаскивали на берег, смотрел и дивился. Знайте же! Тогдашние жители Раджагрихи – это нынешний род шакьев. Древняя рыба Хваткая – это ныне царь Вирудхака. А рыба Многоязыкая – это Жестокий. Тот мальчик, кто смотрел на рыб и смеялся, – это теперь я сам. Я ударил рыбу по голове, и теперь у меня в эти дни болит голова. Шакья ловили рыб – и за тот грех на бесчисленные кальпы сошли в подземные темницы, принимали муки. Наконец родились людьми, встретились со мной, но то воздаяние ощутили вот так. А царь Вирудхака, советник его Жестокий и их войско за то, что истребили род шакьев, сошли в подземную темницу Авичи.
Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Маханаман – двоюродный брат Будды, сын его дяди по отцу. После того как царь Шуддходана, отец Будды, умер без наследника, его племянник Маханаман управляет городом и царством, но не в качестве царя, а как мудрец (возможно, потому, что дети и внук Шуддходаны живы, хотя и ушли в монахи).
Маудгальяяна, ученик Будды, «первый в чудотворстве», предлагает спасти город чудесами. Его чаша для подаяния была немыслимой вместимости.
Число погибших шакьев – 9999 ¬– видимо, предполагает, что из всего большого рода остался только Шакьямуни. При этом шакьи, «вышедшие из дому», такие как Ананда, Нанда, Рахула и другие, в счёт не идут, их шакьями обычно и не называют.
На берегах реки Аджиравати позже развернётся действие рассказов о последних днях Будды. Авичи, Беспросветные – самые страшные из «подземных темниц».



Via

Snow

У Оказова есть цикл стихотворений "Поэма о море", про Тристана и Изольду. Я помнила, что в основной цикл не вошли два стихотворения, но их у меня не было. И вот userinfo_v8.png?v=17080?v=428.1andante_d, как оказалось, тоже помнит, что такие были. Я долго не могла их найти, а сегодня, разбирая книги Оказова, нашла-таки этот листок.

ПЕШКА
…А когда мы сошли на берег, королева шепнула мне:
«Это ты напутала с чашей – искупи же свою вину».
Я надела алое платье и её золотой венец,
Потому что мне так велели, в первый день на чужой земле.

Остроухий король подъехал, соскочил с коня на песок,
И сперва он обнял Тристана; а потом подошёл ко мне
И с поклоном мне подал руку, и провёл меня в свой чертог,
И сидел, на меня не глядя, весь клубящийся долгий пир.

Я лежала под душной шкурой и не знала, что говорить,
И ждала его, и боялась, и горела чужим огнём,
А король кусал себе руку, так что кровь оросила мех,
И вставал, и опять ложился, и не прикоснулся ко мне.

Он промолвил: «Прости, Изольда, я, наверное, слишком пьян»,
И беспомощно улыбнулся, и тогда я всё поняла,
Но на всякий случай спросила: «Государь, это был Тристан?»
Ничего король не ответил – и не стоило отвечать.

А наутро алое платье королева надела вновь,
Ни о чём меня не спросила и услала подальше с глаз.
А под вечер явилась стража, отвели меня в тёмный лес,
Поглумились, да не убили, и оставили всю в крови.

А потом пришла королева – алой птицей в синем бору,
И сказала: «Мне передали – но теперь уже всё равно.
Извини меня, оставайся, я что хочешь тебе отдам» –
И тогда я и рассмеялась ей в заплаканное лицо.

Я вернулась в корнельский замок, и никто меня не узнал,
И я видела, всё, что сталось, и я делала, что должна,
Только дважды ещё приснились мне то платье и тот венец,
Только каждую ночь мне снится остроухий горький король.


* * *
Трава темнеет бурыми пятнами,
Доспех впервые налился тяжестью,
Пришёл на сильного сильнейший –
Не проклинаю тебя, убийца.

Не видеть больше синей Ирландии,
Не чуять больше ветра над башнею –
Убит за морем чужеземцем,
В землю чужую, как кровь, впитаюсь.

Тебе, мальчишка – это наследие:
Мои драконы ждут победителя,
Мои не пройдены дороги,
Я для сестры не нашёл короны.

Клинка осколок – памятью в черепе:
Моей стезёю плыть тебе к западу –
Ирландии и Корнуолла
Переплетутся ещё деревья.

Ослепло небо, и рук не чувствую.
Не проклинаю – не за что, незачем:
Осилив сильного, сильнейший
Сам пробуждает своё проклятье.


Via

Snow

В послевоенной Японии отечественная древность была в большой моде, археологические находки обсуждались как самые важные новости, шли дискуссии насчет самобытности японской архаики или ее сходства с другими культурами Древнего Мира; у нас об этом много писал А.Н. Мещеряков. Школа Ёсида на такую моду не могла не откликнуться. Ёсида Ходака выпустил несколько серий по Древней Японии, мы сегодня покажем листы из двух подборок: по ранней буддийской скульптуре (это VIII век) и по совсем глубокой древности.
У Ходаки широко известные статуи из храмов города Нара и узнаваемы, и в то же время выглядят весьма модернистски.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот такой у него Тысячерукий Кандзэон, Авалокитешвара. Блеск золота в темноте передан уже знакомым нам способом, так делал Ёсида Хироси свои храмовые интерьеры.

Хостинг картинок yapx.ru
Другие бодхисаттвы: сидящий Мироку и стоящий Никко.

Хостинг картинок yapx.ru
Демон асура из храма Ко:фукудзи, борется с собственными тенями, как и подобает асурам в их мире вечных войн.
Эти работы, помимо прочего, - ещё и ответ тем, кто вслед за Э. Феноллозой видел в японской буддийской скульптуре приметы высокого «искусства» в западном смысле слова, прослеживал в ней опосредованное через Индию влияние греческой Античности. Здесь эти изваяния совсем далеки от классической гармонии.
Следующая серия отсылает сразу и к находкам из японских курганов (IV–VI вв.), и к мегалитическим сооружениям, и к мифам. Мотив магатама (камень в виде «запятой) как основной знак древности в гравюре появился давно, например, в серии Утагава Куниёси по истории Японии, а у Ходаки он становится главным.
Хостинг картинок yapx.ru
Древние народы, тут и японцы, и не только они.

Хостинг картинок yapx.ru
Камни и человек

Хостинг картинок yapx.ru
Развалины

Хостинг картинок yapx.ru
Маска

Хостинг картинок yapx.ru
Чудовище!

Хостинг картинок yapx.ru
Есть и вот такие буйные божества, непонятно какого народа.

Хостинг картинок yapx.ru
А этот бог-хитрец, как нам кажется, - привет брату Тооси, динамичный, но почти дошедший до равновесной ясности и в цвете, и в линии. Само божество одновременно японское – и откуда-то из доколумбовой Америки.

Хостинг картинок yapx.ru
Тотем
Заметим, как трудно вообразить бесписьменную древность. И у Ходаки, и у Тооси в его абстрактных гравюрах архаические камни и узоры всё равно выглядят как некие письмена неизвестного языка...


Via

Snow

Покажу сегодня стихи из машинописного сборника Анны Бестоновой "Мы с миром" 1988 г. Я не знаю, как это лучше определить: псевдоним для стихов от женского лица? Или поэтесса "круга Ильи Оказова", придуманная как персонаж вместе с её стихами? Полностью сборник выложен на сайте Ильи Оказова.


БЕССОННИЦА

Мне не спится, хоть пора уже
уснуть,
И присниться,
и войти в кого-нибудь,
Но, как птица,
сердце бьётся мне о грудь
Мне не спится!

Для чего
же вспоминать давнишний сон –
Холод кожи,
хвою, лица без имён…
Боже, боже!
для чего же я – не он,
Для чего же?

Так сложилось –
он уснул, а я живу,
Закружилась,
задержалась наяву…
Злая милость –
только с миром я не рву:
Так сложилось.

Мне так надо,
чтоб опять ты был со мной!
Я бы рада
заплатить любой ценой,
Мне награда –
дать тебе хоть день земной,
Мне так надо!

Но не смею
за тобою уходить,
Не умею
лишней жизни победить;
Не жалею
оборвать гнилую нить –
Но не смею!..

Спи спокойно –
над тобой всё та же Русь;
Многослойный
принимай почётный груз…
Коль достойна –
я и там тебе приснюсь.
Спи спокойно.


СОСЕДИ ПО ЖИЗНИ

Хорошую вещь браком не назовут.
Народная пошлость

1
Соседи в метро, соседи на пляже,
Соседи в кино на скверном фильме
(Будь он хорошим, ты бы меня не заметил),
Мы не можем не познакомиться,
И я тебе нравлюсь, и я тебя люблю,
И мы идём с тобой вместе
В ЗАГС или в церковь
(Смотря какое у тебя настроение) –
Вместе, как соседи;
И посуда бьётся «на счастье».

Подруги завидуют мне: ты сильный
(Ты поднимал меня от земли,
И мне казалось, что очень высоко),
Ты красив, как киноартист
(Из того скверного фильма),
Ты целуешь, смеёшься, ласкаешь меня
И т.д.

«Влюблённые!» – говорят одни,
«Супруги!» – говорят другие,
И это приятно; и это хорошо,
Что они не знают: люблю я одна
И мы – только соседи.

2
Не труждающийся да не ест,
И мы оба ездим на службу
(Женщина у нас равноправна,
И я получаю даже больше тебя –
К твоей досаде и моему недоумению)
На метро –
Я до конца, ты до пересадки.

Иногда мы встречаемся на обратном пути
И вместе идём в кафе
(Кино ты почему-то разлюбил)
Пить красный чай или чёрный кофе
(Если дома иссяк твой запас пива),
И болтаем, как добрые друзья,
А иногда ты разыгрываешь влюблённого –
Но всегда каждый платит официанту
За себя одного.

3
Кончился твой кубинский табак
(«Плевать я хотел на твою Болгарию»),
Гости едят подгоревший пирог
(«Они же нужные люди!»),
А начальник тебя обидел
(«Это не твоё дело!»).

Буду меньше думать о тебе,
Больше – о пироге, табаке, начальстве
(Если смогу) –
И тогда,
Мне кажется, мы всегда будем счастливы,
Пока не наступит «никогда».

4.
Я хочу знать ту женщину,
Которую мы встретили на улице
(Я узнала её по твоим глазам),
чтоб учиться на её ошибках.

Ты говоришь: «Не ревнуй к мёртвым»,
И по этому я понимаю,
Что для тебя она ещё жива.

Придётся учиться на своих ошибках,
Чтобы выжить в твоей памяти.

5.
Ты не хочешь его, а я хочу.
Ты говоришь: «Визг и мокрые пелёнки»,
Ты говоришь: «Он нас свяжет»,
Хотя я знаю: тебя-то не свяжет ничто,
Если сам не пожелаешь…
а ты не пожелаешь.
Ты не хочешь его, а я хочу.
Ты смеёшься, твердя: «Это инстинкт»,
Или: «Все вы, бабы, такие»,
Или: «Тоже мне, мать-героиня!»
Но я хочу, чтобы всегда, всегда
Со мною было немножко тебя,
Чтоб я его любила, и оно – меня,
Когда любимый, нелюбящий,
ты исчезнешь.
Но ты не хочешь его (а я хочу),
И, значит, его не будет.

6
Просвещённый век – всегда век Калиостро,
И ты любишь платить цыганкам,
Полуверя в дальнюю дорогу
Или успех в казённом доме
(Это на пятнадцать копеек дороже);
Или, листая новогодние газеты,
Узнаёшь, что я – лошадь, а ты – тигр,
И, смеясь, рисуешь их
На запотевшем оконном стекле
(«Опять у тебя выкипел чайник!»)
На пальце у тебя – твой камень,
На запонках (которых ты не носишь) –
Твой зодиакальный лев…
А я не верю в гаданья
И не разбираюсь в них
(«А ещё женщина!» – и движение плеч):
Я просто и так знаю,
что будет.

7
Когда ты уходишь навсегда
(ты знаешь – только так уходить
и нужно:
Слишком много посуды разбито
для счастья) –
И вдруг возвращаешься, переступив порог,
Чтобы поцеловать меня (Иудин поцелуй,
Но как же я благодарна!) –
То, такой сильный, маленький, суеверный,
Смотришься в зеркало (иначе «пути не будет»)
И потом уже исчезаешь совсем.

А я сажусь перед зеркалом и ищу в нём
Твоё отраженье, и былые твои отраженья,
Тайно сплющенные под амальгамой –
И смотрю, смотрю тебе в глаза,

Пока мне не говорят: «Дура,
Только и знаешь, что вертеться
перед зеркалом!»
И тогда я встаю и берусь
За какое-то дело,
Потому что я правда – дура,
В зеркале отражаюсь одна,
А ты ушёл навсегда,
Потому что не умеешь иначе.


Из цикла "ОДИССЕЯ БЕЗ ОДИССЕЯ"

КАЛИПСО
Прилив и отлив, прилив и отлив,
Скалы венцом окружили остров.
Блуждал, и пришел, и снова ушел
В поисках жалкой своей Итаки.

Жена — далеко; он сам говорил,
Что постепенно стирают память
Прилив и отлив, прилив и отлив…
И все равно он меня оставил.

И буря, и враг, и давний пророк:
«Ты умрешь от моря и сына!»
Но снова его уносит отлив —
Может быть, удаль, а может, совесть.

Прилив и отлив — прощай, Одиссей,
Не от меня рожден твой убийца.
Но помни: взяла из жизни твоей
Больше меня только Троя.

НАВСИКАЯ
Ну зачем он тебе, скажи на милость,
Старый рыжий потрепанный бродяга
С резким взором пронзительней железа,
С похвальбою, никем не подтвержденной?
— А я ему верю, — сказала Навсикая.

Двадцать лет он бездомен, словно нищий,
И его островок давно утрачен,
Да и будь он еще царем Итаки,
Вся Итака — четыре десятины.
— Мне не земля нужна, — сказала Навсикая.

Если даже поверить его басням,
И про сговор в защиту Менелая,
И про смерть Паламеда и Аякса —
Неужели тебе он не презренен?
— Не мне судить, — сказала Навсикая.

Но послушай, ведь он тебя не любит,
Не умеет любить и не сумеет!
Продержись он уже вот-вот уедет,
И сюда никогда не возвратится.
— А он уже уехал, — сказала Навсикая
И расплакалась.


Из цикла "...И ОДИНОЧЕСТВО"

Восковая кукла, длинная игла,
И огонь затеплен – да не для тепла.
По тарелке звонко катится кольцо,
А у белой куклы – моё лицо.

Накалив иголку прямо на огне
В грудь её вонзаешь восковую мне;
И смахнёт тарелку узкая ладонь:
И кольцо, и кукла – в один огонь.

А потом накроешь на двоих на стол
И пасьянс разложишь, чтоб скорей пришёл.
Явится и сядет около огня
Он ещё не знает, что нет меня.

Ты его приветишь и уложишь спать,
И уйдёшь на кухню, чтобы не мешать,
Чтоб ему приснилась куколка в огне,
Чтобы он просился со мной – во сне.

А проснётся ночью – успокоишь дрожь,
Волосы погладишь, скажешь: ну и что ж?
Ляжешь, и согреешь, и возьмёшь своё –
Кукла растопилась, и нет её.

Пусть тобою будет он любим и впредь,
Чтоб за мною следом в печке не сгореть,
Пусть он позабудет давнее лицо –
Не отыщет в печке моё кольцо.


Прогулка вдоль парапета
прозрачно-серой весною:
лёд стаял, и обнажилась
холодная тьма воды.
И кажется, что под нею,
по мутному дну канала,
подняв глаза-перископы,
беспёрый ползёт дракон.
И если остановиться
и так постоять немного,
полуопершись на тумбу,
поймёшь: он тебя узнал.
Ведь это тебя он видел,
когда с дружком и подругой,
бросая камешки в воду,
мечтала об их судьбе?
Чужими стояли рядом
и женщина, и мужчина,
и ты поняла внезапно,
что не существует их.
Теперь их с тобою нету,
и ты не бросаешь камни,
а просто стоишь на тумбе,
ресницы полусмежив –
но чувствуешь вдруг всем телом,
как огненную иголку
от пяток до подбородка
драконий незримый взгляд –
бессильный даже промямлить:
«Мы с вами встречались?! Правда?!» –
и вдруг понимаешь: в мире
тебе не всех тяжелей.
Спускаешься осторожно
на набережные плиты,
вдыхая приветный холод
открывшейся вдруг весны,
и не торопясь уходишь,
а он остаётся там де,
чтоб вновь одиноким взглядом
кого-то ещё спасти.


Via

Snow
Рассказ о том, как в царстве Варанаси сановник молился о сыне
В стародавние времена в Индии в царстве Варанаси жил один сановник. Дом его был весьма богат, полон сокровищ. Но детей у сановника не было. Днём и ночью, утром и вечером он горевал, сетовал на свою бездетность, но дети так и не родились.
В том царстве было святилище бога по имени Манибхадра. Люди со всей страны ходили к нему на поклонение, молились обо всём, чего сердце пожелает. И вот, горюя, сановник пришёл в то святилище и говорит: у меня нет детей. Прошу, о боже, исполни моё желание! Если пошлёшь мне сына, я украшу твои палаты золотом, серебром и прочими драгоценностями, умащу твоё тело благовонными снадобьями. А если не дашь мне сына, разрушу твоё святилище, а тебя выброшу в отхожее место!
Так он от всего сердца умолял и кланялся. Тут бог его услышал, испугался и стал искать для него сына. Сановник – весьма важный человек, дом его безмерно богат, трудно найти человека, кому воздалось бы рождением в такой семье! Бог ищет, хлопочет, пришёл к богу Вайшраване и рассказал об этом деле. Вайшравана молвит: моих сил тут не хватит. Трудно найти того, кто мог бы стать сыном сановника! Но можно обратиться во дворец государя Шакры! И тотчас поднялся на небо Тридцати трёх богов. Вайшравана говорит Шакре: на Джамбудвипе в царстве Варанаси есть один сановник. Он бездетен, а потому молится о сыне богу Манибхадре. Бог ему даровать сына не может, пришёл ко мне, но и я, небесный царь, не могу найти подходящего человека. Вот и обращаюсь к тебе, государь Шакра!
Шакра по порядку выслушал, что к чему, и присмотрел одного из небожителей: тот уже явил пять примет увяданья, должен был скоро умереть. Шакра его вызвал к себе и говорит: Твоя жизнь подходит к концу. Стань сыном того сановника, исполни его желание! Небожитель отвечает: сановник несравненно богат. Если возрожусь в его семье, обрету радость – и утрачу помыслы о Пути! Шакра ему: если родишься в той семье, я тебе помогу не утратить помыслов о Пути! Настойчиво уговаривал, и небожитель согласился, родился в доме сановника.
Сановник обрёл сына, обличьем подобного будде, рад был безмерно. Назвал мальчика [?]. Отец и мать с великой заботой растили его, берегли, и вот он вырос, возмужал. Помыслы о пути были у него редкостно глубоки, он говорит родителям: отпустите меня в монахи! Таково моё главное стремление. Отец и мать это услышали и отвечают: у нас других детей нет, только ты. Тебе предстоит стать наследником дома, и мы тебя не отпускаем!
Но потом у юноши помыслы о Пути углубились ещё больше, он думает: лучше мне поскорее умереть и родиться в семье, где помышляют о пути, и тогда я исполню свой замысел, вступлю на Путь Будды! Отброшу это тело, умру теперь же! Решился и тайком ушёл из родительского дома, далеко в горы, поднялся на высокую скалу и прыгнул вниз, упал на дно ущелья – но не разбился, даже не поранился. Тогда он пошёл к берегу большой реки, прыгнул в глубокую пучину – но не погиб. Раздобыл яда, принял – но и яд ему ничуть не повредил.
Так он всеми способами пытался умереть, но не смог покончить с собою. А потому решил: украду казённое имущество! Дело раскроется, и меня казнят. И вот, царь Аджаташатру со свитой из множества служанок прибыл в сад, отдыхает на берегу пруда, а юноша тайно пробрался в тот сад, схватил драгоценное одеяние, что сбросила одна из девушек, и побежал прочь. Тут стражники его заметили, схватили, привели к царю и говорят: так, мол, и так.
Царь в великом гневе взял лук и сам выстрелил в юношу. А стрела в него не попала, перевернулась и упала, наконечником указывая на царя. И так Аджаташатру трижды стрелял – и каждый раз стрелы падали наконечниками к нему. Царь удивился, устрашился, бросил лук и стрелы и спрашивает у юноши:
– Ты небожитель, дракон? Или демон, или бог?
Юноша отвечает:
– Я не небожитель, не дракон, не демон и не бог. Я сын царского сановника из Варанаси. Решил уйти в монахи, попросил дозволения у родителей, а они не разрешили. Тогда я подумал: поскорее бы умереть и родиться в семье, где помышляют о Пути, там мой исконный замысел исполнится! Я уже бросался с высокой скалы, топился в глубокой реке, травился ядом – но не умер. Теперь я решил: нарушу царский закон, тогда меня сразу казнят! И украл вот это платье.
Так он объяснил. Царь его выслушал, всем сердцем пожалел – и разрешил уйти в монахи.
А потом царь с ним отправился к Будде и рассказал всё это. Будда принял юношу в свою общину, тот усердно подвижничал и стал архатом. Царь Аджаташатру спросил у Будды: какие блага взрастил этот юноша, раз он прыгал со скалы, топился, травился, я в него стрелял – а ему всё нипочём? И к тому же встретился с Почитаемым в мирах и вскоре обрёл заслуги!
Будда говорит царю:
– Слушай хорошенько! В древности, неисчислимые кальпы тому назад, было одно царство, звалось Варанаси. Был там царь, звали его Дхармадатта. Этот царь со своими придворными гулял в роще. С ними было много служанок, они играли музыку и пели. И один из придворных стал им подпевать тонким голосом. Царь услышал, в великом гневе велел его схватить и под стражей отправил прочь, велел его казнить. А в ту пору жил один сановник. Он как раз шёл в ту рощу, увидел, что ведут связанного, спрашивает: за что? Ему ответили, в чём дело. Сановник выслушал и говорит царю: вина этого человека не тяжела, а потому – не отнимай его жизнь! И тогда царь того человека простил, решил не казнить. Так благодаря сановнику он смог избежать смерти. Потом он много месяцев и лет служил этому сановнику. И думал про себя: в сердце у меня помыслы об удовольствиях были глубоки, вот я и стал подпевать девушкам тонким голосом. И чуть было не погиб, а всё – из-за желаний! И сказал о том сановнику, попросил: разреши уйти в монахи! Сановник отвечал: я тебе мешать не буду. Скорее исполни свой замысел, стань монахом, взойди на Путь будды и изучи Закон! А если вернёшься, повидаюсь с тобой. И тогда тот человек ушёл в горы, полностью осознал чудесную истину, освоил Правильный Закон, стал пратьекабуддой, а потом вернулся в город и увиделся с сановником. Сановник на него поглядел и в великой радости поднёс ему дары. Пратьекабудда взлетел в воздух, явил восемнадцать превращений. А сановник, глядя на него, произнёс пожелание: благодаря мне его жизнь была спасена. Хочу, чтобы из жизни в жизнь, из века в век счастье моё и долголетие были особенными, превосходными, чтобы из века в век я переправлял всех живых на тот берег, подобно будде! Так он поклялся. Тогдашний сановник, спасший человека от казни, – это нынешний [сын сановника]. По той причине он, где бы ни рождался, не умирает молодым, изучает Закон и вскоре обретает Путь!
Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Соподчинение богов тут выглядит достаточно простым: земной бог Манибхадра подчиняется одному из четверых правителей ближайшего к земле неба (Вайшраване), а тот правителю более высокого неба (Шакре, он же Индра). Пять примет увядания показывают, что небожитель скоро умрет: 1) глаза начинают мигать (у богов они не мигают); 2) цветы в венке вянут; 3) одежду пятнают пыль и грязь;4) тело начинает потеть (у богов не потеет); 5) бог не возвращается каждый раз на своё место, а садится где придётся. Пратьекабудда – подвижник, который осваивает Закон самостоятельно, без учителя.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
В следующих сериях нашей семейной саги главным героем будет младший сын Хироси и Фудзио, Ходака. Он был поздний ребенок (отцу пятьдесят, матери почти сорок), по семейному расчету должен был пойти по стопам дяди – университетского профессора, ему старались дать лучшее общее образование – но старшие школьные его годы пришлись на время войны, а потом вся жизнь переменилась так, что стало непонятно, какая карьера теперь будет считаться лучшей… А Ходака, вопреки родительским замыслам, хотел стать художником – и стал. И уже в конце сороковых его работы появляются на выставках независимых: поначалу абстрактная живопись, а вскоре и гравюра. Работали они вдвоем с супругой Тидзуко, тоже художницей ультра-современного направления.
Гравюры Ходаки – уже в чистом виде «творческие», «авторские», сосаку ханга; мастер от начала до конца делает их сам, без участия мастерской. Отец этого направления не принимал совсем, старший брат Тооси делил свое время между авторскими листами и работой в мастерской, которую ему как наследнику школы предстояло сохранить и поддерживать. А Ходака пробовал себя и в абстрактной гравюре (и брата в это дело вовлек), и позже в разных техниках: совмещал японскую гравюру на дереве с офортом, шелкографией и еще много чем. Казалось бы, свобода творчества – но свобода в четких рамках, задаваемых международными выставками. Тамошние правила игры Ходака принял, как настоящий Ёсида: вычленил, что требуется, что будет модно, и эту манеру (точнее, несколько разных манер) довел до совершенства.
Как и положено художнику XX века, у Ходаки были творческие периоды, примерно такие. Первый – абстрактные листы в «джинсовых» серо-синеватых тонах, вот как эта «Улочка»:
Хостинг картинок yapx.ru

Или «Любовь и ненависть»:
Хостинг картинок yapx.ru

«Деревья», 1954 г.:
Хостинг картинок yapx.ru

В середине 1950-х – гравюры на буддийские темы, точнее, листы по мотивам знаменитых статуй и храмов. Их мы покажем отдельно, а сегодня – пейзажи с пагодами, столь любимые и для Хироси, и для Тооси. У младшего пагоды вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru

Или такие:
Хостинг картинок yapx.ru

Нам нравится вот этот «Чайный дом»:
Хостинг картинок yapx.ru

Во второй половине 1950-х Ходака подхватывает общую тогдашнюю моду на древность: добуддийскую, доисторическую. Не то чтобы раньше мастера японской гравюры не изображали богов – и вот Ходака пытается задействовать опыт абстрактной гравюры, чтобы показать древних по-новому, во всю первобытную мощь:
Хостинг картинок yapx.ru

В 1960-е Ходака сделал несколько листов и по другим древним культурам, в том числе по доколумбовой Америке. Вот, например, такие у него майя:
Хостинг картинок yapx.ru

А вот тогдашний же «Микрокосм», уже вполне на современную тему:
Хостинг картинок yapx.ru

Ближе к середине 1960-х Ходака переключается на то, что можно было бы назвать поп-артом в японской гравюре. Или «гравюрой в стиле рок». У него много вот таких работ, техника уже полностью смешанная, с элементами коллажа. Например, «Рай»:
Хостинг картинок yapx.ru

Или вот такое, производственное:
Хостинг картинок yapx.ru

В 1970-е он печатает свою знаменитую серию странных домов; «Дом и дерево» в начале поста – из неё. Её мы тоже покажем отдельно. Но выглядит это примерно вот так. Здесь – «цветы и птицы» в новом понимании:
Хостинг картинок yapx.ru

Отчасти похожие работы он печатает и в 1980-х, вот как этот ночной пейзаж:
Хостинг картинок yapx.ru

А самые поздние работы – это уже даже не дома, а просто стены, старые, каждая со своей историей. Вот такие:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

И тогда же Ходака стал публиковать стихи – их он, кажется, писал почти всю жизнь.
Вот он молодой за работой, кадр из фильма о нём:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

На сайт https://www.okazov.com/ полностью выложен сборник "Вокруг Шекспира" 1990 г. В разделе "Рассказы" теперь есть "Незаконнорожденный", "Наследник", "Цинна-поэт" и другие. А с главной страницы можно скачать сборник целиком в форматах pdf и fb2. Хочу посоветоваться: какие еще форматы пригодились бы?
А здесь сегодня пусть будет

ПОСЛЕ БУРИ

Что ж, Калибан, ну вот мы и свободны:
Отныне ты – не раб, я – не слуга,
Наш господин и наш освободитель
С нежданно обретённою роднёй
Унёсся в море – на каком-то судне,
А не по воздуху, как подобает
Такому чародею; впрочем, он
Уже не чародей: и посох сломан,
И книга брошена на дно зыбей.
Когда мы попрощались, он промолвил:
«Мне жаль тебя, но ты теперь свободен», –
Что он имел в виду? Скорей всего,
Опять – презренье: разве может быть
Свобода выше, чем отринуть власть?
Ну что ж, на то, мой друг, он человек,
Не эльф, как я, не зверь, как ты, приятель,
Стремящийся до уровня людей
Добраться с помощью клыков и водки.
Не обижайся! Он тебя любил,
И я любил, как ты ни дик и глуп,
Проклятое отродье Сикораксы!
Я узником её когда-то был,
В расщелине древесного ствола
Торча, как клин; и Просперо явился
И вызволил меня – и взял на службу,
И это было даже тяжелее –
Не силе, а заклятью уступить,
Быть связанным не путами, а клятвой.
Да, если бы умел я ненавидеть,
Как люди или ты – на всей земле
Всех больше ненавидел бы его!
Но, к счастью, я на это не способен,
К тому же он меня освободил,
И я уже успел слетать домой –
На милую поляну Оберона…
Какая мерзость! Как упали нравы!
Как забавлялся светлый наш король,
Когда осла ласкала королева
И говорила страстные слова
Под Пэково хихиканье – предатель,
Он занял моё место там, при них!
Ни Оберону больше я не нужен,
Ни матери – она меня забыла,
Ни даже Просперо… Совсем один.
Лишь ты ещё остался, бедолага,
На острове, постылом для тебя,
Вздыхать о дочке мудреца… Смешно,
В таких страстях ты ближе к человеку,
Чем я, воздушный безлюбовный дух!
А впрочем… Знаешь, я, пожалуй, понял,
Что Просперо заставило бежать
И отказаться от величья – слушай,
Ведь он был так же одинок, как мы!
Умел он всё, не мог лишь одного,
Что можем мы: служить не мог, служить.
Дарить – умел, и властвовать = умел,
И очень хорошо умел работать,
Но только для себя и для девчонки,
По доброй воле и – совсем один!
А человеку свойственно служить –
Как и тебе: ведь я отлично вижу,
Как ты скучаешь и скулишь на море,
И ждёшь, когда хозяин приплывёт
Какой-нибудь – с жезлом или бутылкой;
Или как мне – мне, эльфу, ветерку!
Так вот за что он пожалел меня
С моею долгожданною свободой!
Заклятье сняв – привычки снять не смог,
И этого, быть может, устыдился…
Теперь ему дороги нет назад,
Ты до него не доберёшься вплавь,
А я… я не могу лететь за ним
Туда, где он – такой же, как и все,
Где если и удастся быть слугою,
То сразу – целой тысячи господ!
Что ж, Калибан… давай служить друг другу.


Via

Snow

Дзэами Мотокиё, основатель теарта Но, писал, что театральное действо имеет два истока. Первый - пляска богини Амэ-но Удзумэ, что помогла выманить из пещеры Солнечную богиню Аматэрасу. А второй - "игра", "подражание", мономанэ, учеников Будды: этой игрой они посрамили тех самых "иноверцев", которые мешали людям слушать Будду. Откуда берётся такой взгляд на театр, хорошо видно по индийским рассказам из "Стародавних повестей". Иной раз ученики Просветлённого или даже он сам ведут себя, почти как герои фарса кёгэн, хотя цели их, разумеется, вполне благочестивые. Да и боги индийские от них не отстают по части мономанэ...

Рассказ о том, как Шарипутра состязался с иноверцами в чародействе
В стародавние времена ученик Шакьямуни, прошедшего свой путь, почитаемый Шарипутра поначалу был учеником иноверцев. Когда мать его носила, он ещё в утробе был разумен и мудр, пытался вырваться из материнского чрева. Тогда мать себе сделала железный пояс. Когда ребенок родился, его назвали Шарипутрой.
Он последовал за Брахманом с Длинными Ногтями, изучал его книги. Но однажды Шарипутра услышал, как ученик Будды, бхикшу Ашваджит проповедует Закон четырёх истин и отвратился от общины иноверцев, стал учеником Шакьи, обрёл начальный плод. Потом стал приходить к Будде и на седьмой день обрёл плод архата.
В ту пору иных путей было много, главные из них – путь великих мудрецов, путь чудотворцев, путь Вед. Все они как один Шарипутру ревновали безмерно. И задумали встретиться с ним и устроить состязание в тайном искусстве чар. Выбрали день, назначили состязание. О том прослышали во всех шестнадцати великих царствах, зрители собрались толпой, как на рынке. Высшие, средние и низшие – никто не остался в стороне.
Состязались перед великим царём, звали его Победоносным. Шарипутра был один, а иноверцев – много, не счесть. Сели справа и слева друг против друга, стали показывать чары. Сначала со стороны иноверцев над Шарипутрой явили большое дерево, оно ударило его по голове и пыталось расколоть. Со сторны Шарипутры подул смертоносный ветер и дерево это унёс далеко. Потом со стороны иноверцев явили поток воды. Со стороны Шарипутры явился огромный слон и во мгновение всю воду выпил. Тогда со стороны иноверцев явилась великая гора. Со стороны Шарипутры вышел силач и рукою её разнёс вдребезги. Затем со стороны иноверцев явился зелёный змей. Со стороны Шарипутры вылетела златокрылая птица и его прогнала. Со стороны иноверцев явился огромный бык, а со стороны Шарипутры – лев, и бык не смог приблизиться. Тогда со стороны иноверцев явился огромный якша, а со стороны Шарипутры вышел бог Вайшравана и его поборол.
Итак, в итоге иноверцы проиграли, а Шарипутра победил, и с тех пор по пяти областям Индии всё шире стали разлетаться слухи о том, что у Шакьи люди сильны и замечательно отважны.
После этого многие иноверцы вслед за почитаемым Шарипутрой навсегда обратились к Пути Будды – так передают этот рассказ.


Брахман с Длинными Ногтями – Кауштхила , позже он также станет учеником Будды. Примечательно, что в «Кондзяку» индийские наставники обучают людей по «книгам», хотя на самом деле, скорее всего, это были устные наставления. Здесь и ниже следование Закону Будды приносит «плоды», их различается четыре: 1) «начальный плод», или плод сротапанны («вошедшего в поток»); 2) плод сакридагамина, или «того, кто вернётся единожды»; 3) плод анагамина, или «того, кто уже не вернётся»; 4) плод архата, или «соврешенного». Считается, что обычно человек обретает эти плоды один за другим в ходе строгого подвижничества. Но присутствие Будды помогает многим обрести один из плодов мгновенно.
Царь Победоносный, он же Прасенаджит, по преданиям, был ровесником Будды и правил в городе Шравасти. Состязание в «тайном искусстве чар, хидзюцу, выглядит весьма похожим на японские придворные состязания, например, поэтические турниры.



Рассказ о том, как обрела Путь старая рабыня из дома Судатты
В стародавние времена в Индии в городе Шравасти жил вельможа Судатта. В его доме была одна старая рабыня, звали её Викара. Она постоянно присматривала за домашними делами вельможи.
А вельможа приглашал к себе Будду и монахов-бхикшу, подносил им дары. При виде их у рабыни в сердце просыпалась великая жадность. Так старуха невзлюбила Будду, Закон и Общину, говорила:
– Наш хозяин по глупости верит шраманским чарам! Век бы не слышать имени Будды, век бы не слышать слова «бхикшу»!
И голос его был слышен по всём городе Шравасти.
Царица, госпожа Маллика, о том прослышала и думает: вельможа Судатта – точно прекрасный цветок лотоса, все восхваляют. Почему же он держит у себя в доме такую ядовитую змею? И говорит жене Судатты:
– Старая рабыня из вашего дома хулит Три Сокровища злыми словами. Почему вы её не выгоните вон?
Жена вельможи отвечает:
–Даже Ангулималу и иже с ним, злых людей –¬ и тех Будда одолел! Что уж говорить о старой рабыне!
Маллика это услышала и с радостью говорит:
– Я завтра приглашу Будду во дворец, а ты пришли сюда эту старуху!
Жена вельможи согласилась и ушла восвояси.
Назавтра положила в горшок золота и велела рабыне отнести, под этим предлогом отправила её во дворец. Маллика видит, что старуха тут, и пригласила Будду. Будда прибыл ко дворцу, входит через главные ворота, слева от него шагает Нанда, справа Ананда, а Рахула идёт позади.
Старая рабыня их увидела, встревожилась, всполошилась, ум мутится, волосы дыбом! Говорит:
– Этот злодей и сюда явился следом за мной! Пойду-ка я скорее домой!
И пустилась бежать. В главных воротах – Будда, так что старуха туда не сунулась, хотела выбраться через боковые двери – а те двери сами собой закрылись, не открываются! Тогда старая рабыня спрятала лицо за веером – но Будда, когда проходил перед нею, отразился на веере, словно в зеркале – не закроешься! Старуха хлопочет, мечется, взглянет на восток – там Будда. Взглянет на юг, на запад, на север – и там Будда. Поднимет взор вверх – и там Будда. Опустит к земле – и там тоже Будда! Закрыла лицо руками – Будда на каждом из десяти пальцев. Зажмурилась – глаза невольно открываются. Глядит в небо – все миры на десяти сторонах полны образами Будды!
А во дворце было двадцать пять женщин-чандал и ещё пятьдесят женщин-брахманок. И ещё пятьсот женщин, не веривших Будде. Они увидели, как старой рабыне Будда явился в бесчисленных телах – и все отбросили ложные взгляды, впервые поклонились Будде, воскликнули: слава Будде! И тотчас у них пробудились помыслы о просветлении. А у старухи ложные взгляды укоренились глубоко, она всё ещё не верит. Однако видела Будду вблизи – и это уничтожило грехи многих её рождений.
Старуха вернулась в дом вельможи, говорит жене Судатты:
– Я сегодня по твоему приказу ходила во дворец, а Гаутама как раз вошёл в дворцовые ворота. Я видела, как он являлся в разных обличьях. Тело подобно золотой горе, глаза – ярче голубых лотосов! Излучает свет безмерный!
Соорудила из веток корзину и легла, накрывшись ею.
Будда двинулся было в обратный путь, в обитель Джетавана, а царица Маллика ему говорит:
– Прошу, о Будда, обрати эту старую рабыню, дай ей переправиться на тот берег! А потом вернёшься в обитель.
Будда молвит:
– У этой старой рабыни грехи тяжелы, со мной у неё связи нет. У Рахулы есть с нею связь, он сможет обратить старуху и переправить.
И отбыл восвояси.
А Рахулу отправил в дом к Судатте. Чтобы переправить старуху на тот берег, Рахула преобразился в царя – вращателя колеса. Тысяча двести пятьдесят монахов-бхикшу приняли облик тысячи с лишним его сыновей и прибыли в дом Судатты. А старуху превратили в прекрасную деву. Она с радостью поклонилась царю. А царь проповедал о десяти благих делах, дал ей услышать, и старуха, услышав о десяти благих делах, смирилась сердцем.
Потом Рахула и остальные монахи все явились в настоящих своих обличьях. Старуха видит их и говорит:
– Закон Будды чист и никого из живых не отвергает. Я по глупости много лет не верила ему! Прошу, обратите ко благу злые и скверные мои дела, дайте мне переправу!
И приняла пять заповедей, и обрела плод сротапанны. И тотчас пошла к Будде, покаялась в прежних грехах, пожелала уйти в монахини – и обрела плод архата. Взлетела в воздух, явила восемнадцать превращений.
Царь Прасенаджит, глядя на неё, спросил у Будды:
– Вот эта старуха. За какие прежние грехи она родилась рабыней, прислуживала другим, и за какие благие дела встретилась с Буддой и обрела Путь?
Будда говорит царю:
– В далёком прошлом в мир явился будда, звали его Царь Драгоценных Зонтиков и Светильников. После его ухода в нирвану, в век Подобия Закона, жил царь, звали его Сияние Разных Драгоценных Цветов. У царя был сын, его звали Отрада для Взоров. Он вышел из дому и изучал Путь. Гордился тем, что он царский сын, постоянно чванился.
У него был наставник. Для царевича он толковал учение о том, что глубочайшая мудрость-праджня пуста. Царевич послушал и решил: это ложное учение. После смерти наставника стал говорить: мой учитель не был мудр, толковал о пустоте. Не хочу в будущей жизни с ним встречаться! А потом появился у него ещё один наставник-ачарья. О нём царевич говорил: этот мой учитель обладает ясной мудростью, рассудителен и сведущ. Хочу, чтобы из жизни в жизнь, из века в век мы с ним оставались мудрыми друзьями! Царский сын обучил многих учеников, внушил им веру в то, что учение о пустоте – ложное.
И вот, хотя он и соблюдал заповеди, но сомневался в учении о пустоте самой глубокой мудрости-праджни, и за это, когда жизнь его кончилась, сошёл в подземные темницы Авичи, принял муки безмерные. Когда вышел из подземных темниц, рождался бедным простолюдином, пятьсот веков рождался глухим и слепым, тысячу двести веков становился рабом и постоянно прислуживал другим. Первый его тогдашний наставник – это я, а второй ачарья – ныне Рахула. Царский сын – это ныне старая рабыня. Вот почему сейчас у меня с ней нет связи, а Рахула смог её обратить к учению. За то, что за нею тогда следовали ученики, учились у неё Закону, она теперь обрела Путь. Те женщины во дворце, чьи взгляды были ложны, – это тогдашние монахи-ученики.
Так проповедал Будда и так передают этот рассказ.


Злодей Ангулимала хотел отрезать Будде палец, чтобы принести в жертву богам, но опомнился и стал учеником Будды. Век «Подобия Закона» наступает, по предсказаниям из разных сутр, через 500 или 1000 лет после ухода каждого из будд. Первый из наставников царевича-монаха назван словом «учитель», вадзё:, второй – санскритским словом ачарья, адзяри, также со значением «учитель». Первый из этих двоих «учит, что самая глубокая мудрость-праджня пуста», то есть проповедует уже махаянское учение, «пустота» здесь – относительность как свойство любых истин. Ведь каждая истина имеет смысл только в сочетании со своей противоположностью: невозможно говорить о «большом», не отличая его от «малого», об «истинном» – не противопоставляя его «ложному» и т.д. Собственно, и Закон Будды нельзя было бы изложить, не отделяя его от «чужих учений», а значит, он и они взаимно предполагают друг друга. «Пуста», относительна, и сама теория «пустоты».


Рассказ о вельможе Ручике
В стародавние времена в Индии жил один вельможа. Звали его Ручика. В сердце его глубока была жадность, тратиться на жену и домочадцев было ему жалко безмерно. Он думал: один, без людей, уйду в тихое место, там смогу есть и пить, как хочу! Но случилось так, что звери и птицы его увидели, собрались вокруг. Тогда он и оттуда ушёл, отправился в другое место. Нашёл такое, где нет ни людей, ни зверей, ни птиц, поел-попил, рад безмерно, пляшет и поёт:

Ныне я избавился от помех,
Пью и веселюсь весьма!
Превзошёл Вайшравану,
Посрамил государя Шакру!

Стучит по пустому горшку, пляшет, доволен безмерно.
А государь богов Шакра [он же Индра] в тот час направлялся к Будде, услышал глумливый голос этого вельможи, впал в гнев, и чтобы наказать Ручику, тотчас преобразился, принял облик самого Ручики, пришёл к нему домой, открыл кладовые, вытащил все сокровища, созвал людей с десяти сторон и стал им раздавать. Жена, дети и домочадцы думают: чудеса! И тут возвращается настоящий Ручика, стучится в ворота. Домашние выходят, глядь – ещё один Ручика, точно такой же. Говорят: это наваждение! И стали его гнать вон. А он им: это я, настоящий Ручика! А люди не понимают, который настоящий.
Тогда позвали человека, чтобы рассудил. Тот обращается к жене и детям Ручики, спрашивает: который настоящий? Жена и дети указывают на того, который государь Шакра в обличье Ручики, говорят: вот он настоящий! О деле этом доложили царю, царь вызвал к себе обоих, смотрит – двое на вид одинаковы, оба Ручики. Который настоящий, непонятно! Тогда царь, чтобы узнать правду, взял с собой обоих и пошёл к Будде.
Там государь Шакра принял свой настоящий облик и рассказал, в чём вельможа виноват перед ним. Будда стал увещевать Ручику, проповедал для него Закон. Вельможа, внимая Закону, обрёл Путь и возрадовался. Так передают этот рассказ.



Рассказ о Жадине, жене вельможи Бхадрики
В стародавние времена в Индии жил один вельможа, звали его Бхадрика. Ученики Будды – Кашьяпа, Маудгальяяна и Анируддха – обратили его к учению, он отбросил ложные взгляды, обратился к доброму Пути. А у него была жена, звали её Жадина. Никому ничего не давала, жалела – берегла богатство пуще глаза. Всегда сидела за золотыми и серебряными занавесами, готовила жареные колобки и ела в охотку.
В ту пору жил почитаемый Пиндола, двоюродный младший брат Будды с отцовской стороны. Он был первым хитрецом. Чтобы обратить к учению эту Жадину, чьи ложные взгляды укоренились весьма глубоко, он пришёл к ней домой. Ворота были заперты, но он чудом перелетел по воздуху и с чашей в руках явился туда, где хозяйка ела колобки. И попросил колобок. Ей очень стало жалко, не дала. С утра до часа Овцы [от 13 до 15 часов] он стоял и просил, а она ему: хоть умри тут на месте, ничего не дам!
Тогда почитаемый сделал вид, что умер. И тотчас же зловоние наполнило дом, старшие и младшие сбежались, хлопочут безмерно. Хозяйка велит слугам: вынесите тело! Сначала за него взялись три человека, тянут – а оно ни с места! Ещё несколько человек стали помогать, тянут – ни с места! Сто и тысяча человек тянут вместе – а оно делается всё тяжелее, так и не сдвинулось. И воняет всё хуже. Хозяйка обращается почитаемому: просит:
– Наставник! Если оживёшь – так и быть, не пожалею для тебя колобка, обещаю!
Тут почитаемый сразу ожил, встал – и просит подаяния. Хозяйка думает: если не дам, он же опять помрёт! Взяла его чашу, положила два колобка, а всего их было пять. Три оставила себе, хотела было уйти – а наставник не отпускает! Каждый тянет чашу на себя. И вот наставник отпустил руку, бросил чашу – и та наделась Жадине на нос. Жадина её пытается снять – не снимается! Словно припаялась, не оторвёшь!
Тогда хозяйка обратилась к наставнику, ломает руки, умоляет: избавь от этой напасти! Наставник говорит: моих сил не хватит. Скорее иди к моему учителю, Будде, попроси его. Я сам тебя отведу к Будде.
Жадина последовала его словам, велела нагрузить разными сокровищами пятьсот повозок, а ещё тысячу носильщиков – и отправилась к Будде.
Будда увидел Жадину, проповедал для неё Закон, обратил к учению. Она, внимая Закону, тут же обрела плод архата. Навсегда отбросила помыслы о жадности. Как почитаемый Пиндола обращал к учению – непостижимо! Так передают этот рассказ.


Пиндола среди учеников Будды почитается как первый в «хитрости», кэнсо:, то есть способности по лицам людей видеть их нрав и судьбу (как делают гадатели) или же самому искусно менять лица и личины, представая таким, как нужно для того или иного собеседника.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Всё-таки Ёсида Тооси – мастер очень разнообразный. И при этом, что бы он ни рисовал, в какой бы манере ни печатал – получаются картинки для детской книги: занятные, печальные или весёлые, но с неизменно внимательным цепким взглядом. «Хочу всё знать…» Сегодня, завершая разговор о нём, покажем ещё несколько его работ.
Заглавные кошки – привет Утагава Куниёси.
«Аналитические гравюры» с японскими животными в их среде обитания, в этот раз – снежной зимой:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Еще из африканских серий:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Зебры по манере похожи на работы брата, Ходаки, на его «гравюры в стиле рок»; о них речь впереди.
Ещё несколько листов из большой серии про природу Африки:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

И портреты: мрачный тигр…
Хостинг картинок yapx.ru
…весёлый пёс…
Хостинг картинок yapx.ru
…и такой вот зайка, новогодняя открытка 1963 года
Хостинг картинок yapx.ru

Очень нам нравятся вот эти каменные джунгли:
Хостинг картинок yapx.ru

А из книжной графики Тооси покажем листы к произведениям Ясунари Кавабаты.
«Снежная страна»:
Хостинг картинок yapx.ru
«Танцовщица из Идзу»:
Хостинг картинок yapx.ru

Вот тут есть хорошая подборка работ Ёсида Тооси: https://japaneseprintmaking.com/yoshida-toshi/
И напоследок его фото. Похож на свой портрет работы отца.
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

(из сборника "Вокруг Шекспира", 1990 год)

МИРОТВОРЕЦ

Венеция,
г-ну Бассанио, купцу

Благословение Божие, Бассанио, над тобою, и супругою, и чадами!
Друг твоей молодости вновь беспокоит тебя и отвлекает от столь важных дел, как попытка завязать торговлю с обеими Индиями. Более того, он отвлекает тебя отнюдь не по такого рода причине, которая приличествовала бы бедному минориту, брату Лаврентию. Но чем больше погружаюсь я в хроники гостеприимной Вероны (откуда и посылаю сие письмо), чем далее стараюсь уйти в глубь веков в поисках хоть единого святого из здешних мест, тем сильнее – странное дело! – тревожат меня дела сугубо мирские, с каковыми мне приходится сталкиваться всё чаще и чаще. Но успел затихнуть скандал с тем благородным молодым человеком, волею Провидения сделавшимся на некоторый срок предводителем разбойников, и с этой его Юлией, разгуливавшей по Италии в мужском платье (герцог простил первого, Церковь, проявив достойное милосердие, пощадила вторую; беспощадны лишь слухи), как произошла эта тягостная история с другой Юлией, Капулетти, молодым Ромео Монтекки, князем Парисом и иными, о чём, вероятно, тебе передала уже молва. Быть может, передала она в этой связи и моё имя, и мою печальную роль в этой печальной повести, за каковую я сам наложил на себя жесточайшую епитимью. И всё же, не разглашая тайн исповеди, не пороча ничьих имён, я хотел бы сообщить тебе о той стороне этой странной трагедии, задуманной как забавная и поучительная комедия, о которой тебе едва ли поведает кто-либо ещё.
По слухам, вероятно, представляется, что главную роль здесь сыграли страстная любовь с первого взгляда, безумие молодости, тщетно охлаждаемое опытом моей если не старости, то зрелости. О Боже, как я убеждал молодого Монтекки не спешить, не торопиться! я даже поведал ему ту неблаговидную историю, которая привела меня, к счастью, на чистейшее и богоугодное поприще, но могла завести и в гораздо худшие обстоятельства. Ты никогда не любил Джессику, Бассанио, ты перенёс на неё свою неприязнь к её отцу, а заодно – и на всех её соплеменником, равно крещёных и некрещёных (что уже совсем нехорошо, ибо, как отмечал апостол Павел, сие есть единственная разница меж иудеями и всеми остальными обитателями наших краёв), и я не собираюсь жаловаться тебе; просто – хочу позволить себе немного вспомнить собственную юность – нашу общую юность! – так и не послужившую уроком несчастному молодому человеку. Господь свидетель, я любил Джессику ничуть не меньше, нежели любили друг друга эти несчастные веронские дети; я похитил её, желая спасти не только из узилища нечестивой веры, но и от той тяжёлой атмосферы, которая всегда наполняет дом ростовщика и пропитывает души всех его обитателей. Увы, поздно! в первый раз я усомнился в своём дерзком выборе, узнав, что Джессика прихватила из отцовского дома шкатулку с золотом; на моё возмущение и слова о собственном немалом состоянии она лишь улыбнулась и ответила: «на чёрный день». Когда чёрный день наступил, никакое золото уже не могло помочь. Она любила меня, Бассанио, и я любил, и дети наши (видишься ли ты с ними? Пьетро должен быть уже совсем взрослым) были зачаты в любви (да простит мне Господь подобное воспоминание!). Но кровь моего тестя, золотая пыль, кружившая в воздухе его дома, сказывалась: вскоре я был вынужден отказаться от экипажа, а дети – ходить в штопанных чулках, несмотря на все мои огромные тогда доходы (прах, прах! но в то время я ещё не понимал этого – потребовалось семь лет жизни с Джессикой, чтобы я осознал тщету корыстолюбия). Право же, она любила и детей – для них и копила; но ребятишки больше были бы рады сегодняшнему леденцу на палочке от уличной торговки, нежели дукату после смерти родителей. Стяжание ради детей перешло в стяжательство ради стяжательства; тогда-то я и покинул Венецию, никому не сказавшись, и от прошлого Лоренцо осталось только имя да память о нашей с тобою дружбе…
Я слышал, между прочим (нехорошо, конечно, передавать сплетни, но порою это представляется необходимым), что твоя Порция ныне сохнет, тоскуя по перу и судейской мантии; могли ли мы предположить, что именно тот давний день останется у неё в памяти как лучший в её жизни? Разубеди меня, пожалуйста, в достоверности этой молвы – иначе, мне кажется, Порция слишком опережает нравы своего (и нашего) времени, так что мне становится горько за вас обоих и за всю суету мирскую…
Так я говорил о Ромео Монтекки; я ли не уговаривал его отложить брак? я ли не рассказывал ему страшных историй о семейной жизни и о девочках, умирающих родами? но он, сам ещё мальчишка, дерзко и влажно взглянул на меня своими чёрными и, надо признать, действительно очень красивыми глазами и заявил: «Неужели, святой отец, вы хотите, чтобы венчание оказалось для нас единственным, хоть и запоздалым выходом?..! Я сложил оружие и поступил так, как желал он… он ли?
Я недаром упоминал, что любовь в этой драме оказалась чем-то вторичным. До определённого момента Ромео только и мечтал о своей Розалинде, замужней и добродетельной, а следовательно, безопасной даме, а Юлия – о прекрасном князе; им и в голову не приходило породниться с вражеским домом – ты же знаешь, какая ненависть наросла веками меж домом Монтекки и домом Капулетти. Эта ненависть, эти раздоры и усобицы, эта бесконечная грызня, парализующая все силы двух влиятельнейших родов, замкнувшихся один на другом, в высшей степени пагубно сказывались даже на внешней веронской политике: ты знаешь, вероятно, как девяносто лет назад один из Монтекки едва не преподнёс Верону на блюде миланским правителям только ради того, чтобы досадить Капулетти. Никого это не печалило более, чем герцога; никто – я, лицо духовное, вправе сказать об этом – не был так бессилен перед сим злом. Герцог Эскал робок и мягок, и если в Вероне случается что-либо скверное, то можно не сомневаться, что его светлость появится только после того, как всё, чего не должно было произойти, уже произошло… Я не сужу его – ни в коей мере! – в конце концов, он довольно милосерд и кроток, это редкость в наш железный век, и за сие ему простятся многие ошибки. Но был в Вероне другой человек, который умел даже ошибки свои обращать на благо отечества. Это родич герцога, ныне, увы, покойный, обаятельнейший молодой человек лет двадцати пяти, не более, изящнейший кавалер, искусный фехтовальщик, немного поэт – более по части эпиграмм, немного музыкант – исключительно по части серенад, – и гениальный политик. Слышал ли ты о нём? как о политике – едва ли, что и подтверждает его талант в этой области.
Полный сил, энергии, ума, патриотизма юноша в Вероне – что может он сделать, как поступить? Встать на стражу исконных прав Монтекки, с сыном которых он дружен? или, не менее исконных, – Капулетти, сын которых тоже не враг ему? или всё-таки послужить герцогу, городу и вере Христианской? к счастью, Меркуцио выбрал последнее. Поставленная им перед собою цель была сложна, задача эта не могла найти разрешения десятилетиями, если не веками: помирить Монтекки и Капулетти, ни больше ни меньше. И он этого достиг, несмотря ни на что – и прежде всего несмотря на пути, которые привели к этому примирению, сгубив пять юных жизней – в том числе и его собственную.
Меркуцио знал людей; Меркуцио любил их и смеялся над ними; он на умел плакать – потому что не нуждался в этом; он чувствовал себя способным управлять людьми с помощью незримых нитей, наподобие базарного кукольника. Замысел его был прост: соединить семейства браком; замысел его был почти невыполним, почти немыслим. И всё же он берёт своего юного друга, лепечущего о какой-то Розалинде или Розамунде, под руку, надевает на него маску и вводит в дом Капулетти на бал. Он направляет его взгляд, нашёптывает ему слова, обостряет его чувства – и один из главных героев задуманной им благородной комедии уже готов для своей роди. С Юлией ему пришлось труднее, как сам он мне признавался – не на исповеди, просто так, мы ведь были с ним давними друзьями, я помню его ещё мальчиком… Конечно, проникнуть к Юлии и направить её пробуждающиеся чувства в нужную ему сторону он не может; это, однако, не обескураживает молодого миротворца. При его цели (и его образе мыслей) грех прелюбодеяния – не грех; он сходится с женщиной на семь лет старше себя, бывшей кормилицей Юлии и её ближайшей наперсницей – и вскоре, благодаря этой понятливой женщине, в доме Капулетти в свою очередь рождается любовь – перед самой свадьбой с князем Парисом! Но что Меркуцио до Париса? Последний не может ему пригодиться, и наш кукловод от него отделывается – конечно, не своими руками. Собственно говоря, Меркуцио вовсе не желал князю смерти – он предпочёл бы с его стороны просто обиду и разрыв с невестой, но судьба распорядилась иначе, и он принял это как должное. И вот, покачивая тем коромыслом, которое кукольники моего детства называли вагой, он направляет двух влюблённых марионеток в объятия друг друга.
Но объятий мало – нужен брак, поначалу хотя бы тайный; и вот Меркуцио приходит ко мне, своему доброму знакомому, и объясняет мне положение. Я отвечаю, что не могу пойти на это, не предупредив детей о грозящих им опасностях брака; Меркуцио, засвистав, говорит: «Пожалуйста, отец мой: скажите им всё, что думаете, а потом обвенчайте». Так в конце концов и вышло.
Тогда же он предупредил меня, задумчиво раскачиваясь на табурете:
– Ромео слишком горяч, и главная моя цель сейчас – удержать его от какого-нибудь столкновения с будущими свойственниками. Он выделил – моими стараниями – Юлию из всех остальных Капулетти, как алмаз среди кремней; теперь мне нужно доказать ему, что кремни – это тоже неплохо и, во всяком случае, представляют ту же самую породу, которая произвела на свет не только Юлию, но и его самого. Если это удастся, если он поймёт равенство Монтекки и Капулетти, наш труд можно считать завершённым, и мой любезный дядюшка, герцог, благословит эти проклятые семейства, когда они сойдутся в дружеском кругу на свадьбе.
– Ты делаешь хорошее дело, сын мой, – искренне ответил я. Меркуцио повернулся вокруг собственной ост на табуретке и озабоченно заметил:
– Естественно; но дело может повернуться и иначе. Любовь – прекрасный способ объединения врагов, однако имеются и другие – увы, здесь, кажется, больше ни один не подходит, а надо бы подстраховаться. Корыстолюбие? и те, и другие слишком уж рыцари; завидую твоим соотечественникам в Венеции, отец мой – там бы эта низменная страсть пригодилась. Страх? их ненависть сильнее любого страха: если на Верону двинутся войска короля Франциска, Монтекки и Капулетти доблестно выйдут на поле боя в полном составе, на противоположных флангах и, разбив француза, воспользуются случаем перерезать друг дргуа. Тщеславие? оно-то и опасно, оно-то и есть корень зла – эта их ржавая честь, не позволяющая подать друг другу руки… Остаётся одно – смерть.
– Чья смерть? – в ужасе спросил я. – Кто должен, по-твоему, умереть, сын мой?
Он снова повернулся вокруг себя самого на табурете и заявил:
– А никто. Зачем умирать доблестным и достославным Монтекки и Капулетти? Но вот узнать, что вражда их может у них отнять, погубить самое дорогое… – и он, вынув из кармана склянку с сонным зельем, поведал мне свой план, который я попытался потом воплотить в жизнь – но уже без помощи Меркуцио и, увы, неудачно… Впрочем, он счёл бы это удачей.
Наконец, ещё раз описав круг на собственном седалище, он добавил уже совсем угрюмо:
– Вся сложность в другом, отец мой… Старики Монтекки и Капулетти мне безразличны – я стараюсь отнюдь не ради них, но ради отечества. Беда в том, что я всё-таки очень люблю этого лопоухого обормота Ромео, я друг ему, а это сильно усложняет всё дело… Если эта дружба внезапно прорвётся в моём сердце, то наверняка в самый неподходящий момент – и тогда всё пойдёт насмарку… а может, и нет, но кончится гораздо хуже, чем мне хотелось бы. Как было бы здорово, если бы Ромео был мне чужим! А так я уже лет семь дружу с ним и учу уму-разуму; да и девочку, кстати, тоже жаль – куда им без меня? Ну да время покажет, – и он простился со мною.
Что показало время, тебе известно: Ромео сошёлся на поединке с братом Юлии, Тибальдом Капулетти; Меркуцио, не в силах смотреть на это, как равнодушный секундант или тем более как привычный веронский обыватель, с детства наблюдающий эту бесконечную грызню, бросился разнимать их – и по оплошности Ромео шпага Тибальда вонзилась в грудь миротворца. Когда я подоспел к месту трагедии, там уже лежал труп Тибальда – Ромео не сдержался, – и умирающий Меркуцио, бормочущий, кусая атласный рукав своего наимоднейшего, как всегда, дублета: «Чума на оба ваши дома», а также и некоторые иные слова, приводить которые здесь я не считаю допустимым. Потом, когда я склонился к нему, чтобы выслушать исповедь и причастить умирающего Святым Дарам, он коснулся моего лица цепенеющей уже рукою и прошептал:
– А всё-таки выйдет по-моему, вот увидишь, святой отец! Я не успею сейчас исповедаться, эта проклятая шпага пропорола меня насквозь, как вертел поросёнка, но я уповаю на милосердие Господне и на слова Его: «блаженны миротворцы…» – он уронил голову в пыль и больше уже не шевелился – мёртвый кукольник рядом с мёртвой марионеткой.
Да, конечно, мёртвый, и мне очень жаль его; мне очень жаль и всего происшедшего впоследствии, увы, не без моего участия… но мне всё время кажется, что и при участии Меркуцио. Кукловод умер, но словно из-за гроба продолжал управлять вагой, и в конце концов марионетки соединились в том заключительном танце, который заканчивает любую кукольную комедию или драму – когда Арлекин, Сбир, Доктор, Коломбина и Капитан, бывшие враги и соперники, водят на сцене мирный хоровод… только вот куклы легко воскресают для этого, а люди – нет…
И вот в Вероне спокойствие, и Монтекки ходят к Капулетти на поминки, а Капулетти рассказывают Монтекки, какая у нас была замечательная девочка, и герцог Эскал, оплакав Париса и Меркуцио, а заодно обоих детей с Тибальдом, удовлетворённо устроился на своём престоле посреди умиротворённого города… Кажется, всё хорошо, если не считать могил?
Но всё же мне тревожно, Бассанио: мне всё время чудится, что я вижу нити, протянувшиеся куда-то от наших рук, ног, губ, умов и сердец; мне кажется – о Боже! – что Некто, держащий эти нити, так же бесстрастен, как стремился быть Меркуцио, иначе бы он, не совладав с собственным сердцем, затруднился бы и с пьесой – он лишён сострадания, милосердия, любви, он только направляет нас на путь греха или добродетели – и где же она, наша свобода воли, о которой сейчас идут чуть ли не вооружённые прения там, на Севере?.. Я в смятении, Бассанио, я больше не могу писать. Может быть, мне следовало остаться купцом… понимаешь, я всё время проставляю «он» с маленькой буквы, как и пристало писать о нечистом, но рука моя невольно стремится (подчиняясь, быть может, некой нити?) вывести «О» прописное… И, может быть, лучше быть чёртовой куклой, чем…


На этом письмо обрывается и выбрасывается братом Лаврентием в камин, а сам он становится на колени и начинает истово молиться, перебирая чётки и хлеща так называемой «дисциплинарной» плетью по своим узким плечам. Мы ничем не можем помочь ему; самое большее, что нам оказалось под силу – это восстановить сгоревшее послание, но мы не уверены, что это хоть сколько-нибудь утешило бы бедного монаха. А посему, дабы не угрызаться его мукой, мы снимаем с полки том Шекспира и, постепенно успокаиваясь, перечитываем великолепный монолог Меркуцио о королеве Маб, где (гораздо короче и красивее) изложен весь его план.


Via

Snow
Рассказ о том, как Будда вошёл в город брахманов и обратил их в своё учение
В стародавние времена в городе брахманов не было Закона Будды, все следовали за иноверцами и изучали их книги. Чтобы обратить город к учению, Будда вошёл туда.
В ту пору в городе был иноверец Самая. Он учил жителей:
– В ваш город придёт шрамана Гаутама. Это очень дурной человек. Кто богат, тем он скажет: мирское бесполезно, накапливайте заслуги! – и люди из-за него лишатся имущества, станут бедняками. Любящие супружеские пары он научит: мир непостоянен, подвижничайте по Закону Будды! И супруги расстанутся. Как увидит красивую женщину в расцвете лет, станет уверять: мир ничтожен, стань монахиней! – и заставит её обрить голову. Так он учит, обманывает людей, вводит в убыток, разлучает, уродует – вот каков злодей!
Горожане спрашивают: вот придёт этот шрамана – и что нам делать? Иноверец их учит:
– Шрамана Гаутама останавливается только у чистых рек, возле прозрачных озёр, в тени густых деревьев. Вылейте в реку нечистоты, вырубите деревья, а двери домов закройте. А если он всё-таки придёт, то берите луки, стрелы и стреляйте в него!
Тогда горожане по наущению иноверца испоганили реку, вырубили деревья, вооружились луками и стрелами, мечами и палками и ждут. Будда со множеством учеников подошёл к городу, молвит:
– Вы не верите моему учению и в итоге сойдёте на три дурных дороги, бесчисленные кальпы будете терпеть беспрестанные муки без надежды выбраться. Горько и жалко!
И когда он так сказал, пруды и реки очистились, во всех них раскрылись цветы лотосов, деревья снова выросли, земля стала золотой, серебряной, лазуритовой. Луки и стрелы, мечи и палки в руках у горожан все обратились в лотосы, и люди их поднесли Будде.
Тут горожане все поклонились, касаясь земли пятью частями тела, и говорят:
– Слава тебе, Шакьямуни, прошедший свой путь, кланяемся тебе и ищем у тебя прибежища!
Кланялись лбами в землю, каялись в грехах. И за это благое дело жители города постигли нерождённость и обрели терпение Закона. Так передают этот рассказ.


Кальпа – немыслимо долгий промежуток времени; кальпами исчисляются сроки существования миров; скольким векам равняется кальпа, разные буддийские тексты считают по-разному. Горожане обрели 無生法忍, мусё:бо:нин, терпение, основанное на понимании того, что по сути в мире ничто не рождается и не гибнет, что круговорот перерождений – лишь видимость.

Via

Snow

Сегодня покажем две календарных серии Ёсида Тооси: «Четыре времени года» 1977 г. и «Двенадцать месяцев» 1982 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Весна

Хостинг картинок yapx.ru
Лето

Хостинг картинок yapx.ru
Осень

Хостинг картинок yapx.ru
Зима


Хостинг картинок yapx.ru
Январь

Хостинг картинок yapx.ru
Февраль

Хостинг картинок yapx.ru
Март

Хостинг картинок yapx.ru
Апрель

Хостинг картинок yapx.ru
Май

Хостинг картинок yapx.ru
Июнь

Хостинг картинок yapx.ru
Июль

Хостинг картинок yapx.ru
Август

Хостинг картинок yapx.ru
Сентябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Октябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Ноябрь

Хостинг картинок yapx.ru
Декабрь


Via

Snow

(из сборника "Вокруг Шекспира", 1990 год)

Его Величеству,
королю Англии и Франции
Иоанну Плантагенету


Ваше Величество!
Послание это может показаться Вам дерзким – я, Губерт де Бур, Ваш рыцарь, отрываю Вас от дел Британии; если же Вы узнаете, что это – последнее письмо, на котором будут стоять моя печать и моё имя, что завтра я удаляюсь в монастырь, то я предполагаю, сколь велик будет Ваш гнев. Я понимаю, Государь, что моё пострижение сейчас, во время войны, может показаться предательством со стороны приближённого, к коему Вы всегда были так милостивы и который всегда отвечал Вам на это самой искренней преданностью. Простите меня, Ваше Величество: это письмо объяснит Вам причины моего поведения; речь в нём пойдёт о проклятии Плантагенетов.
Я пользовался Вашим доверием более, нежели кто-нибудь другой, и потому знаю, как страшило Вас это проклятие. Быть может, и само доверие это было продиктовано тем, что Ваш отец был тем человеком, который отдал приказ об умерщвлении св. Томаса, а я – одним из людей, которые этот приказ выполнили. Недобрый конец короля Генриха, отчаянное и героическое бегство Ричарда, Вашего брата, Ваши несчастья – всё это Вы приписывали проклятию, тяготеющему над родом английских королей с того дня. Не потому ли Вы дали исполниться пророчеству Питера Помфретского, предсказавшего, в какой срок Вы сложите венец, что опасались – не святой ли и он? Не потому ли Вас так испугал слух о том, что Констанция хочет подать прошение в Рим о причислении к лику святых мучеников Вашего племянника Артура, которого я не уберёг от гибели, павшей на Вас? Нам суждено убивать святых, но это проклятие – не проклятие Плантагенетов.
Я был близок к Вашему Величеству; но много ли Вы обо мне знали? Губерт де Бур, старого и нищего нормандского рода, верный слуга, урод с черепашьим лицом – вот и всё. Но эти рубцы, бороздящие мои щёки, сплетающиеся на лбу, скрадывающие перебитый нос, – они достались мне не Божьей волей, а от руки человека. Но было время, когда юный паж Губерт де Бур слыл одним из самых красивых юношей при дворе короля Генриха, как ни трудно сейчас поверить этому. Ваш отец любил красивые вещи, оружие, коней, приближённых; я соответствовал всем требованиям: увы, более чем соответствовал.
Конечно, я не был сколько-нибудь значительной особой – по молодости (мне было тогда пятнадцать лет), по бедности, по равнодушию короля к роду де Буров. Один из многих пажей, я проводил время с товарищами-сверстниками и всегда ладил с ними; теперь мне бессмысленно скрывать, что, подобно многим юношам, мы чтили Венеру в не меньшей степени, нежели Марса, и гордились успехами на любовном поприще не менее, чем на турнирном поле. Как положено, у каждого была Дама из числа первых дам двора, о которой мы вздыхали и которую воспевали, и были женщины иного положения, с которыми и мы вели себя совсем иначе. Бедность – не помеха для песен; но и во втором случае красота порою искупала её, а я был красив.
Быть личным королевским пажом, несмотря на хорошее происхождение, я не рассчитывал; впрочем, мне, как и другим, наиболее завидным представлялось состоять при наследнике. Принц Жоффруа был тогда чуть моложе меня, весел, добродушен и не слишком умён – как и на Вашей памяти, государь. В его свиту я не попал, зато удостоился благосклонности королевы Элинор, Вашей матушки. Сейчас, после её смерти, легенда о ней расцвела ещё пышнее, чем при жизни; в ней много лжи, как и во всякой легенде, и отравление королевою мужа ничуть не достовернее, чем подвиги Фоконбриджа, о котором сейчас распевают солдаты и в которого играют дети, не подозревая, что их героя никогда не существовало и его образ создан в Вашей ставке. Но народу всегда необходим герой – чем он недоступнее и неуловимее, тем лучше. Вы дорого заплатили за то, что находились на виду у всей Англии, пока Ричард пропадал на Востоке. Впрочем, это не имеет отношения к делу и известно Вам лучше, чем мне; просто я невольно уклоняюсь от рассказа о том, что ныне только мне и известно. Нужно ли вообще писать об этом? Нужно, ибо каждый должен знать своё проклятье.
Итак, слухи о королеве Элинор, ходившие и продолжающие ходить по стране, преувеличены до чудовищных размеров; но, как порою ни жаль, дыма без огня не бывает. Королева была не только государыней, но и женщиной – женщиной, которую покидает молодость, но не желают покидать страсти. В те дни, когда она увидала меня, король был в отлучке; но даже его присутствие лишь раззадорило бы её. Меня призвали к королеве поиграть на лютне; но она искала совсем иной игры и не отступилась от нескольких партий, как никогда ни от чего не отступалась. Потом я надоел ей – кажется, через неделю, – был отослан и был бы забыт, если бы у королевы через девять месяцев не родился сын, которого нарекли именем евангелиста Иоанна…
Король потребовал меня к себе; я начал от всего отказываться, тогда Генрих, улыбнувшись, сказал: «Губерт, ты верен госпоже более, чем господину, а всякая верность вознаграждается. Твой ребёнок будет для всех английским принцем – я не думаю, что он окажется хуже других детей Элинор. Ты верен и будешь молчать об этом; я не вырву у тебя языка и не велю убить на охоте – я полагаюсь на твою честь и здравый смысл. Надеюсь, что впредь ты будешь преданнее своему королю». – «Клянусь!» – воскликнул я (и сдержал клятву). Но Генрих продолжал: «Губерт де Бур, ты скоро убедишься, что хранить верность королю гораздо легче, чем королеве. Она не уверена в тебе; она не хочет, чтобы тебя любили другие женщины; а так как я отношусь к ней с пониманием, то хочу обеспечить супруге спокойствие на этот счёт. Не будь в обиде, красавчик», – и он вынул кинжал из ножен.
Моё лицо лечили долго и настолько тщательно, что я не удивлюсь, если обязан отчасти и лекарю тем, что, встав на ноги, не узнал себя в зеркале. Я сделался уродом; был пущен слух, что меня лягнула в лицо лошадь. Не самый лестный слух для королевского пажа, но вскоре король сам посвятил меня в рыцари, и более надёжного вассала у него не было, ибо я знал, что в замке государя растет маленький Джон, обязанный рождением своим мне, а жизнью и жребием – Генриху. Я был сторожевым псом; у короля имелось ещё трое таких – не знаю, чем он сковал их души, но эти души они погубили вместе со мною, когда Генрих понял, что архиепископ Кентерберийский Томас Бекет добьётся для него интердикта. Мы выслушали короля молча – как я выслушал Вас, когда Вы велели мне ослепить принца Артура. С мечами под плащом мы вошли в собор, не перемолвившись ни словом. Бекет молился перед алтарём; окончив молитву, он взглянул на нас и спросил: «Вы от Генриха?» Мы не ответили. Он сказал: «Король понимает, что кровь моя будет на нём и вспыхнет от первой искры адского пламени». – «Твоя кровь будет на нас», – ответил один из четверых (может быть – я), и другой (может быть – я) ударил его мечом.
Мне никогда не доводилось видеть больше этих трёх рыцарей после того, как мы расстались у выхода из собора; возможно, они сменили имена; кажется, кто-то из них пал в крестовом походе близ Ричарда Львиное Сердце. Я некоторое время скрывался; когда стало спокойнее, я явился к королю. Генрих посмотрел на меня, и его бледные губы дрогнули, словно он хотел поблагодарить или спросить о чём-то, но лишь кликнул приближённого и сказал ему: «Вот де Бур; я поручаю Джона ему». Так я начал служить Вам.
Где бы Вы ни были – я был подле Вас, что бы Вам ни грозило, я защищал Вас (сперва – когда бароны пытались вырвать у Вас злосчастную хартию Вольностей; ведь это я убедил Вас бросить им этот кусок; потом – когда бунтовала чернь, и я выдумал Фоконбриджа), чего бы Вы ни пожелали, я выполнял это. Почему я тогда не ослепил Артура, спросите Вы? Потому что я вспомнил, как умирал король Генрих, шепча: «Прости меня, Томас!» Вы сами поняли, что я был прав, и лишь безрассудность этого мальчика погубила его. Почему я покидаю Вас? Потому что Вы, король, не можете уйти со мною, а я хочу отвести от Вас то проклятие, которое люди (и Вы сами) называете проклятием Плантагенетов. Я не стану молиться в монастыре о спасении своей души – это бесполезно; я буду молиться за Вас, и когда предстану пред Судиёй, то скажу: «Боже, если ты будешь карать моего сына, то карай лишь за его грехи, за грехи короля Иоанна Безземельного, но пусть проклятие Плантагенетов падёт лишь на меня». И знаете что? Я думаю, что святой Томас согласится присоединиться к моей просьбе. Ведь он помнит, что сказали ему тогда, в соборе, четыре человека, принимающие на себя кровь мученика.
Прощайте, государь! Храните Англию. Прощайте, сеньор! У Вас ещё остались верные вассалы. Прощай, сын! Дай Бог, чтобы мы не встретились больше.

Губерт де Бур,
Июнь 1214 года от Р.Х.


Via

Snow
В «Собрании стародавних повестей» («Кондзяку моногатари-сю:») есть истории не только про Японию, но и про Индию, и про Китай. Никто из составителей книги и даже из учителей их учителей, конечно, в Индии не бывал – зато японцы много о ней читали в книгах буддийского канона. И не только в сутрах, но и в записках тех китайских монахов, кто в Индию ходил в паломничество, как Сюань-цзан в VII веке. Большинство индийских рассказов в «Кондзяку» – это случаи из жизни Будды, его учеников и продолжателей. Но есть и просто сказки, притчи, предания о знаменитых индийских храмах. Мы покажем несколько таких рассказов. Сегодня – про слонов. Выглядят они животными страшными, но по-своему мудрыми.
Хостинг картинок yapx.ru
Этот ужасный слон – с хэйанских свитков «Шесть путей перерождения», вечные битвы демонов-асур не обходятся без боевых слонов.

Рассказ о том, как в Индии царь казнил преступников, напуская на них пьяного слона
В стародавние времена в Индии было царство: если в том царстве кто-то из недобрых людей нарушал закон государя, то огромного слона поили допьяна и выпускали на преступников. Слон бежал – глаза красные, пасть разинута – и затаптывал преступников насмерть. Так ни единого лиходея в том царстве в живых не оставалось. А слона ценили как первое сокровище царства. И враги в соседних царствах слышали о нём и не решались напасть.
Однажды случился пожар, слоновник сгорел. Пока его отстраивали заново, слона привязали возле монашеской кельи. А в ней монах каждую ночь напролёт читал «Сутру о Цветке Закона». Так слон послушал сутру и к утру совсем приуныл.
А тут как раз привели шайку преступников. Слона, как и раньше, напоили, выпустили – а он лёг на землю, лижет пятки осуждённым и никого не хочет топтать. Тогда царь весьма удивился, встревожился, говорит слону:
– Я на тебя полагаюсь, и оттого в нашем царстве мало преступников и соседи-враги не нападают. Но если ты, мой слон, теперь так ведёшь себя, как я могу на тебя надеяться?
Тут один мудрый сановник говорит: а где этот слон был привязан прошлой ночью? Уж не рядом ли с монашеской кельей? Ему отвечают: да, там. Сановник говорит: значит, слон ночью услышал, как монах-бхикшу читает сутру, проникся милосердными помыслами, вот и отказывается вредить людям. Скорее отведите его туда, где забивают скот, и на ночь оставьте там!
Послушались его совета, отвели слона к скотобойне и оставили там на ночь. Когда рассвело, выпустили на преступников – слон навострил бивни, разинул пасть, побежал и тотчас всех затоптал, никого в живых не осталось. Тут царь обрадовался безмерно.
Думается, даже у животных, когда они внимают Закону, дурные помыслы прекращаются, а благие помыслы вот так просыпаются. Что уж и говорить о людях! У человека есть разум в сердце, и если он услышит Закон и почтит его, непременно прекратит помышлять о дурном! Так передают этот рассказ.


«Сутра о Цветке Закона» – она же же «Лотоствая сутра», самая чтимая в Японии из всех буддийских книг.


Рассказ о том, как в индийском лесу о слепой слонихе заботился сын
В стародавние времена в Индии в одном лесу жила слепая слониха. У неё был слонёнок. Мать не могла ходить, и сын о ней заботился: собирал плоды и травы, кормил её, приносил чистой воды и поил её.
Так он ухаживал за матерью много лет, и вот, как-то раз один человек зашёл в тот лес, нечаянно сбился с дороги, не мог выйти, горевал и сетовал безмерно. Молодой слон увидел, что человек заблудился, в сердце у него проснулась жалость, он человеку показал дорогу, проводил. Тот обрадовался, вышел из лесу, вернулся домой. И докладывает царю: я знаю место, где живёт слон Гандха! На вид необычный, другого такого на свете нет! Надо скорее его изловить! Царь услышал и сам с отрядом воинов отправился в тот лес ловить слона. А тот человек показывал царю дорогу.
И тут руки того человека сами собой отсохли, будто кто-то их отрубил. Царь увидел, удивился, устрашился, и всё-таки поймал слона, доставил во дворец и запер. А слон взаперти не ест, не пьёт. Служители слоновника это увидели, испугались, говорят царю: слон не ест, не пьёт! Царь сам пришёл к слону, спрашивает: ты почему не ешь, не пьёшь? А слон отвечает:
– Мать моя слепа, ходить не может, а потому я много лет о ней заботился, поддерживал её жизнь. Теперь меня поймали, о матери позаботиться некому, дни идут, она точно умрёт с голоду. Я думаю о ней и глубока печаль в моём сердце! Как же я могу есть и пить?
Царь это услышал, жалость проснулась в его сердце, он отпустил слона. Слон обрадовался и вернулся в лес.
Этот слон ныне – Будда Шакьямуни. К востоку от дерева бодхи за рекой Найранджаной есть лес, в том лесу ступа, а к северу от ступы – озеро. Там и жила слепая слониха. Так передают этот рассказ.


Гандха, Благоуханный – имя собственное или же нарицательное для слона, чьи железы выделяют особенно ароматное вещество.
Следующая история не совсем про слона, а скорее, про то, как важно слушать и запоминать поучительные рассказы. Но слон там тоже задействован.


Рассказ о царстве, откуда изгоняли всех жителей старше семидесяти лет
В стародавние времена в Индии было царство: оттуда изгоняли всех, чей возраст перевалит за семьдесят. И жил в том царстве один сановник со старухой-матерью. Утром и вечером заходил повидать её, заботился о родительнице безмерно.
Так шло время, старухе было уже больше семидесяти лет. Если утром вижусь с нею, а вечером не вижусь, мне так беспокойно, что трудно выдержать. А уж если её изгонят в дальние края, такой долгой разлуки я не перенесу! – думал сын-сановник. В укромном углу своей усадьбы он тайно выкопал яму, устроил подземное жилище и там спрятал мать. Из домашних никто о том не знал, а чужие люди и подавно не знали.
Так шли годы, и вдруг из соседнего царства прислали двух кобыл и послание: выясните, которая из кобыл мать, а которая дочь, обоснуйте это – а иначе мы подымем войска и за семь дней уничтожим ваше царство!
Тогда царь позвал сановника и спрашивает: что же нам делать? Если знаешь решение – скажи! Сановник говорит: сразу ответить не могу, позволь мне уйти и поразмыслить – тогда скажу. А в сердце своём думает: матушка моя прожила долгую жизнь, быть может, она о таком слышала? И поспешил уйти.
Тайком спустился к матери в подземелье, говорит: вот какое дело, не слышала ли ты что-нибудь о таком? Мать отвечает:
– Давным-давно, когда я была молода, я о таком слышала. Чтобы понять, которая из двух похожих кобыл мать, а которая дочь, надо между ними положить сена и посмотреть. Которая первой начнёт есть – та дочь, а которая будет терпеливо ждать – мать. Так ты это и узнаешь. Вот что я слышала.
Сановник вернулся во дворец, царь спрашивает: ну, что придумал? Сановник отвечает: вот что… И пересказал слова матери. Царь на это: а ведь верно! Велел скорее привести кобыл, положил между ними охапку сена, одна тут же стала есть, а другая не стала, ждёт. Так и узнали, которая кобыла мать, а которая дочь, повесили на них бирки и отослали обратно в соседнее царство.
Потом оттуда же доставили доску, покрытую лаком. Выясните, где у доски верх, где низ! Царь призвал сановника, спрашивает: а это нам как узнать? Сановник, как и в прошлый раз, ушёл подумать. Спустился к матери, говорит: вот какое дело… Мать отвечает: это очень просто! Бросьте доску в воду и посмотрите: который конец скроется под водой, тот нижний! Сановник вернулся, рассказал, и тут же доску бросили в воду – один конец скрылся под водой. К нему привесили бирку: «низ», – и отослали обратно.
А потом им прислали слона. Измерьте, говорят, его вес! Тут царь думает: ума не приложу, как решить такую загадку! В тревоге зовёт сановника: как это сделать? На сей раз очень трудно будет найти ответ! Сановник отвечает:
– В самом деле. И всё же дозволь мне пойти поразмыслить.
И ушёл. А царь думает: этот сановник, перед тем как решить загадку, всегда уходит домой и возвращается с ответом. Странное дело! Что же такое в него в усадьбе? – так он начал подозревать сановника.
И вот, сановник вернулся. Царь думал: должно быть, трудно ему пришлось! Спрашивает: ну, что? А сановник говорит:
– Эта загадка решается просто. Нужно ввести слона на корабль, спустить на воду и отметить краской на борту глубину осадки. Потом слона вернуть на берег, а затем нагружать корабль камнями, пока не осядет до той отметки. И тогда взвесить по одному камни, подсчитать их общий вес – он и будет равен весу слона. Так мы и узнаем, сколько весит слон!
Царь выслушал, велел сделать так, как он сказал, записал: слон весит вот столько! – и отослал письмо.
Неприятели в соседнем царстве, когда получили три верных ответа на свои трудные загадки, были поражены, стали жителей этого царства восхвалять:
– Вот страна, где много мудрецов! На редкость даровиты её жители, если присылают верные ответы на такие вопросы, которые вдруг не решишь! Мы собирались напасть на царство мудрых – а ведь они, пожалуй, нас самих перехитрят и захватят! Так что лучше нам с ними помириться и жить в согласии!
Много лет они строили козни – но теперь оставили прежние замыслы и сообщили о том, заключили мир.
Царь вызвал сановника и говорит:
– Нашему позору положен конец, мы помирились со враждебным царством – и это всё твоя заслуга! Я безмерно рад. Но ведь загадки были очень трудные, а ты их разгадал. Как?
Тут сановник залился слезами, утирает глаза рукавом и говорит царю:
– В нашем царстве издавна установлен порядок: кому исполнится больше семидесяти лет, тех изгоняют. Это не нынче началось. А моей матери перевалило за семьдесят, в этом году ей исполнится семьдесят восемь лет. Чтобы утром и вечером заботиться о ней, я тайно устроил подземелье у себя в усадьбе и поселил ей там. Ей много лет, она о многом наслышана. Быть может, и о таком слыхала? – думал я и всякий раз уходил из дворца расспросить её. А потом пересказывал её слова. Если бы не эта старуха…
Царь молвил:
– Отчего же в нашей стране издревле бросают стариков? Теперь я понял, что старость надо чтить! А потому всех стариков, изгнанных в дальние края, знатных и простых, мужчин и женщин, я своим указом возвращаю обратно! И пусть наше царство зовётся не тем, откуда стариков изгоняют, а тем, где о стариках заботятся! – так он повелел.
И с тех пор в его царстве дела шли мирно, народ был доволен, всё царство процветало. Так передают этот рассказ.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Жанровый репертуар школы Ёсида был бы неполон без традиционных «цветов и птиц». Хироси их не обошел вниманием, и все-таки его сады ближе к пейзажам, чем к «цветам и птицам».
Хостинг картинок yapx.ru
Вот как эти ирисовые грядки.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот так «Ирисы и утки» выглядят у Ёсида Тооси.

Зверей и птиц Тооси рисовал с детства, под руководством отца сделал несколько гравюр с животными в главной роли. И потом до конца жизни с этой темой не расставался.

Хостинг картинок yapx.ru
Крабы совсем ранние, 1920-х. Похоже на фрагмент старого эмаки.

Хостинг картинок yapx.ru
И тигр тогдашний, и птички в клетке в начале поста.

Хостинг картинок yapx.ru
Куропатки, 1930 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Абстрактные «Животные» 1950-х.

У Хироси пейзажи, кроме высокогорных, почти никогда не обходятся без людей, зданий или кораблей. А у Тооси – без зверей или птиц. Осваивая мир вслед за отцом, он не обошел вниманием и Антарктику.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
И снова пингвины

Хостинг картинок yapx.ru
Птичий остров

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
А здесь – тот же прием, что у Тооси с лодками. Разные отпечатки – разная прозрачность воды.

Хостинг картинок yapx.ru
Еще из Африки: птицы и бегемоты.

Хостинг картинок yapx.ru
А это, как ни странно, город Токио, точнее, парк Токийского залива. Птицы и самолет.

В те же годы, когда Тооси делает большую часть своих абстрактных гравюр, он печатает в традиционной технике школы Ёсида работы с растениями и птицами – предельно конкретные, как картинки к детским книжкам о природе. И от «живописных» пейзажей возвращается к старой гравюре, где художник в своем мире всеведущ, видит каждый листочек и каждое перышко.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

При этом и растения, и птицы часто совсем не японские.
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

Устроить кино средствами гравюры – пожалуйста! Не только в африканской серии, но и вот в этой, про журавлей:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
«Песня вечной любви», одна из самых известных работ мастера.

Есть у Тооси несколько работ с отсылками даже не к старой гравюре, а к ширмам из интерьеров старинных замков:
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

А здесь Тооси приближается к той манере, в которой позже будет работать его сын, Ёсида Цукаса:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
ИГРА ВДВОЕМ

Все, как в былые времена:
Бутылка красного вина,
Столы зеленого сукна, карты;
Плевать на сто веков и лет,
На залпы атомных побед
И на космических ракет старты.

А за окном блестит гроза,
Твои глаза, как бирюза,
И ты насмешливо глаза щуришь,
И золотую хмуришь бровь,
И видишь на кону любовь,
И сигарету вновь и вновь куришь.

Картонки пестрые в руках,
И мысли пьяные в висках,
И жаждем выигрыша, как дети;
Мы проиграем ты и я,
Я вижу свет небытия,
Которым хмурый нас судья метит.

Все, как в былые времена,
А где-то там гремит война,
А на лице твоем следы скуки.
Сукно б зеленое вспороть,
Любить, как повелела плоть –
Но карты нам вложил Господь в руки.


ГУСАРСКИЙ МАРШ

Пора в седло! Опять пора в седло,
И следом за хрипящею трубою –
Пускай дорогу снегом занесло,
Пускай земля потрескалась от зноя.

Бьет барабан, и снова надо в путь,
Развеять ментик по ветру тугому…
А если и удастся отдохнуть,
То где-то очень далеко от дому.

И, проезжая уличкой кривой,
Заметить взгляд красотки восхищенной
На доломан пробитый боевой
И на твои блестящие погоны.

А если пуля-дура прямо в грудь
Вонзится посреди лихой атаки,
То без тебя друзья продолжат путь
И скроются в горячем дымном мраке…

Вперед, мой друг! У всех один конец,
Мы все исчезнем в пламени пожара,
Но песенку задумчивый певец
Споет и про последнего гусара.


РАЗЛУКА

Ты ногой ступила в стремя,
Ты уедешь вот сейчас…
Почему же делу время,
А потехе только час?

Бог усмешкою, наверно,
Губы тонкие скривил.
Отчего же всё так скверно
Получается в любви?

Нам бы солнца, нам бы света,
Нам бы вместе, а не врозь…
Только дождь стучит все лето –
У него так много слез…

Так умоемся в ненастье
Мы водою дождевой:
Если в жизни нету счастья,
Значит можно без него…


НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА

Ночь над темною казармою,
Светит полная луна.
Провожала мама в армию:
«Слава богу, не война.
Ну не станешь лейтенантом,
Так плевать на все чины:
Не нужна фуражка с кантом,
Лишь бы не было войны!»

Тени длинные упали,
Месяц белый и немой.
Я на энском перевале
Защищаю край не мой.
А у радио два года мама ловит тишину –
Песни, речи и погоду:
Вдруг объявят про войну.

Здесь совсем чужие горы
И чужая здесь река;
Здесь чужое рыщет горе
С автоматами в руках.
А в Москве играют вальсы,
Канонада не слышна…
Мама, мама, не пугайся –
Не объявлена война.

КОНЕЦ СКАЗКИ

Государевы палаты,
Голубая мгла.
А над царством тридесятым
Бьют колокола,
А на яблоневом древе
Птицы-жар кричат:
«Празднует Иван-царевич
Свадьбу нонеча!»

У него штаны из плиса
Кольца на руках –
Ох и любит Василиса
Мужа-дурака.
Подливала царю пива
Желтого – янтарь! –
А наутро после пира
Помер старый царь.

Сел Иван на троне с нею,
Словно на диван, Только вот не стал умнее
С этого Иван.
Это сам он понял быстро –
Не его ж вина! –
Братья старшие в министрах,
А царит жена.

Государевы палаты,
Белый лемех крыш.
А над царством тридесятым
Темнота и тишь.
Отзвонивши полночь кротко,
Колокол умолк…
Лишь в зверинце, за решеткой,
Воет серый волк.

Via

Snow
По-нашему, этот рассказ в «Собрании стародавних повестей» – главный. Он – помимо прочего еще и о том, для чего люди рассказывают истории.

Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о том, как два брата растили лилейники и астры
В стародавние времена в краю [таком-то] в уезде [таком-то] жил человек. У него было двое сыновей. Когда отец умер, они по нём тосковали, горевали, и хотя прошли годы, всё не могли его забыть. В старину умерших хоронили в гробницах, и ему тоже устроили гробницу. Как соскучатся по отцу, сыновья вместе шли к той гробнице, лили слёзы, о печалях своих и горестях говорили с ним, будто он жив, а потом уходили восвояси.
Так прошли месяцы и годы, братьев призвали на службу, стало трудно выделить время на личные дела, и старший брат решил: нельзя мне так жить: только и делаю, что вспоминаю и горюю. Есть такая трава – лилейник, трава забвенья. Кто её увидит, будто бы забывает горькие думы. Попробую вырастить у гробницы эти лилейники.
И вырастил.
Потом младший брат приходил к старшему, спрашивал: поклонимся гробнице, как обычно? А тот всё занят, перестал ходить с ним. Тогда младший думает о старшем: как остыло его сердце! Бывало, мы вдвоем горевали об отце, весь день до темноты, всю ночь до рассвета. Брат забыл – но я не хочу забыть, как тосковал о родителе! И решил: есть такая трава, астра. Кто видит её, не забудет того, что на сердце! Посадил у гробницы астры, постоянно ходил туда, смотрел – и по-прежнему не забывал отца.
Так миновали годы, он всё ходил поминать отца, и однажды из гробницы раздался голос:
– Я демон, охраняю останки твоего родителя. Не бойся меня! Я и тебя буду защищать.
Младший брат услышал, думает: очень странно! Не отвечает, сидит, слушает, а демон говорит опять:
– Ты тоскуешь об отце, и хотя проходят месяцы и годы, ты не меняешься. Старший твой брат, видно, тоже горевал и тосковал, но посадил лилейники, глядел на них – и с ним случилось чудо. А ты посадил астры, глядишь на них – и с тобою тоже случилось чудо. Ведь я сочувствую тому, кто преданно скорбит о родителе. Хоть я и родился в теле демона, но сострадать могу, потому и жалость в сердце моём глубока. Что за день случится хорошего и дурного, я ясно вижу заранее. Я буду являться тебе во сне и всё, что узнал, точно указывать!
И голос умолк. Младший брат и плакал, и радовался без конца.
С тех пор он видел во сне, что случится назавтра, и ни разу не ошибся. Знал всё, что станется с ним, хорошее и дурное, ничто не было для него темно. А всё потому, что тоска по родителю в сердце его была глубока.
Стало быть, кто ищет радости, пусть растит траву памяти и всегда смотрит на ней. А кто скорбит, пусть растит траву забвенья и всегда смотрит на неё! – так передают этот рассказ.


Есть серия рисунков Итикава Кадзухиро к этой истории; заглавная картинка оттуда.
Обычай хоронить умерших в «гробницах» 墓, цука (хака) здесь назван старинным; вероятно, он противопоставляется более распространённому в эпоху Хэйан обычаю ставить над местом захоронения «памятник» 卒塔婆, сотоба (санскр. ступа) в виде деревянного или каменного столбика с надписью. В отличие от сотоба, цука предполагает погребение останков в земле, а не сожжение и захоронение пепла; над могилой насыпали холм, вокруг неё оставалось свободное место, где можно посадить цветы, тогда как «памятник» обычно ставился на кладбище в тесном ряду других.
Лилейник здесь – 萱草, кандзо:/васурэгуса, Hemerocallis fulva; астра – 紫苑, сион/васурэнугуса, Aster tataricus.
Хостинг картинок yapx.ru
Насколько я понимаю, эти цветы в наших краях цветут как раз сейчас.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Предыдущие выпуски – по метке Ёсида.
Показать весь мир средствами японской гравюры – одна из задач, которые поставил Ёсида Хироси своей семейной школе. Тооси виды разных стран тоже делал. В его абстрактных работах можно разглядеть пейзажи воображаемых миров или иных планет. А из земных регионов он взял те, которых отец не изображал, или показал совсем по-другому те места, которые рисовал и отец. И эти неяпонские пейзажи у Тооси как раз на «современную», «выставочную» гравюру совсем не похожи. Скорее – на картинки к детским научно-популярным книгам, их Тооси проиллюстрировал немало, ведь это тоже неизменно востребованный, популярный жанр.
Хостинг картинок yapx.ru
На грани абстракции: Нью-Мехико

Хостинг картинок yapx.ru
Тоже на грани: Долина монументов

Хостинг картинок yapx.ru
Канада, бухта Пегги

Хостинг картинок yapx.ru
Колорадо. Вот такая солнечная, веселая Америка.

Хостинг картинок yapx.ru
Сан-Франциско

Хостинг картинок yapx.ru
Санта Фе

Хостинг картинок yapx.ru
Мексика, Таско

Хостинг картинок yapx.ru
Гавана

А вот такая у Тооси Индия, совсем безводная:
Хостинг картинок yapx.ru
Гвалиор

Хостинг картинок yapx.ru
Тируччираппалли

Морские пейзажи тоже есть:
Хостинг картинок yapx.ru
Коралловый риф

Хостинг картинок yapx.ru
Льды

Но самые удивительные и самые знаменитые пейзажные гравюры Тооси – это путешествие по Африке. Они выходили много лет, с 1970-х и до 1990-х.
Хостинг картинок yapx.ru
Есть традиционные для школы Ёсида, вот как это утро.
Но есть и другие. В них Ёсида Тооси, кажется, средствами гравюры передает такое движение, каким мы его видим на киноэкране или на видео, а не на театральной сцене (что было в традиционной гравюре).
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Зверей разных стран Тооси, по воспоминаниям, любил рисовать больше всего, еще с детских лет. И сделал несколько книг о животном мире Африки и других материков.

Хостинг картинок yapx.ru
Для сравнения – слон Ёсида Хироси: индийская достопримечательность. Выглядит почти как архитектурное сооружение.
Хостинг картинок yapx.ru
А вот слоны Тооси, африканские, с характерами!

Хостинг картинок yapx.ru
И снова свет, тот самый, общий у Хироси и Тооси.
А других зверей покажем в следующий раз, они ближе к жанру «цветов и птиц».

Via

Sign in to follow this  
Followers 0