Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    63,083

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Оказов И. (Гаспаров В.М.), Королевич-Кряковские М. и М. Художественный салон «Общей тетради». – М.: OOO «Буки Веди», 2022 г.- 80 стр.

У нас вышла ещё одна книжка, необычная: в ней собраны рисунки (схемы или как их назвать) из «Общей тетради» и подписи к ним. Примерно в том же духе, что «Гамлет», но на разные темы – от Древней Греции до Японии. Книга целиком выложена на сайт Оказова.

Выглядит это примерно так:

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Рождество Зевесово
Чудо Матери Богов о ладье

Этот выпуск альманаха выходит к празднику великой Матери Богов. Ее звали Рея, а иные говорят: Кибела, она была в венце в виде зубчатой стены, ездила на львиной колеснице, а сама была большая и добрая. Богов она народила своему очень злому мужу по имени Сатурн: он боялся, что дети его убьют, и поэтому каждого новорожденного хватал и проглатывал, даже не жуя. Матери Богов стало их жалко, и самого младшего, по имени Зевс, она от него спрятала, а Сатурну вместо него дала проглотить камень; тот и не заметил. Это и нарисовано на первой картинке: маленький Зевс держится за Реину юбку и очень рад, что остался жив, а в руке у него пучок молний, которыми он потом убьет-таки Сатурна. Когда Сатурна убили, а неразжеванные боги вышли из него и стали править сами, то они сказали Матери Богов большое спасибо и отпустили ее на заслуженный отдых в страну Фригию. Там стояла ее большая статуя. Однажды эту статую повезли за море на корабле в город Рим, чтобы Рим от этого побеждал во всех войнах. Но у самого берега корабль встал на мель. А в Риме тогда жила одна девушка по имени Клавдия; она носила прическу более модную, чем все, поэтому о ней говорили, будто она плохо ведет себя, а она была совсем не виновата. Она вышла на берег и сказала: «Если я невинна, то пусть я сдвину корабль с мели!» – накинула на корабль свой пояс и вправду сдвинула его с мели и привела в Рим. Это ее пожалела добрая Мать Богов. Это чудо и нарисовано на второй картинке.

Хостинг картинок yapx.ru
Соловей
Соловей – это тот длинный треугольничек, который поместился на прямой линии, изображающей ветку дерева, в верхней части рисунка. А пониже этой ветки изображены три человеческие фигуры – одна из треугольников, другая из квадратов, а третья из кругов. Это три японца, и все три очень знаменитые. Дело в том, что здесь изображена поучительная притча из японской средней истории. Левого японца звали Нобунага, а что он сделал великого, я не помню. Среднего звали Хидэёси, и он одержал много великих побед. А правого звали Иэясу Токугава, и он основал династию, которая правила Японией триста пятьдесят лет: дело его, стало быть, оказалось самое прочное. Так вот, однажды этим трем друзьям захотелось послушать соловья, а соловей молчал. Тогда Нобунага сказал: «Если соловей не хочет петь, я его убиваю». Хидэёси сказал: «А я его заставляю петь». Иэясу сказал: «А я жду». Что сказал сам соловей, осталось неизвестным. Из всего этого следует, что если уметь ждать, то всегда дождешься, а если торопить события, то получится что-нибудь не то или вовсе ничего не получится. Потому-то на рисунке Иэясу такой довольный и круглый, а двое других один другого угловатее. Чтобы это получилось выразительнее, наши братья Королевич-Кряковские, Михаил и Мисаил, рисовали эту картинку вместе: один делал округлое, другой угловатое. От этого, может быть, рисунок и получился не таким стилистически единым, как привык видеть наш читатель.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Тем временем прошла ежегодная большая конференция японоведов, ее теперь выкладывают вот тут: https://www.youtube.com/user/SutepanRodin. На этом канале у Степана Родина есть ещё много всякого интересного.
А на конференции среди прочего я на докладе Дианы Кикнадзе увидела ту картинку, что в начале этого поста (она из «Жизнеописания Хо:нэна»): к лодке с монахами приближается лодочка с весёлыми девицами. Такой мотив много где встречается, в том числе и у Тё:мэя в «Пробуждении сердца».

О том как дева веселья возле пристани в Муро пропела песню и завязала связь с досточтимым
В недавнюю пору жил человек по прозвищу Странник – Младший военачальник. По делам он был в краю Харима и на ночь остановился у пристани, что зовётся Муро; луна в ясном небе была прекрасна, и девы веселья наперебой пели песни. Как жалок их вид! – глядел странник, и тут одна из лодок с девицами подошла к его лодке, и его лодочник крикнул девице:
– Нет! Это лодка почтенного монаха! Хочешь смутить его помыслы?
– Я вижу, – ответила девица. – Ну и что? Что за предрассудки!
Ударила в барабанчик и запела:

Кураки-ёри
Кураки мити-ни дзо
Иринубэки
Харука-ни тэрасэ
Яма-но ха-но цуки


Из тьмы выходя,
Во тьму погружаясь, блуждаю
Зыбкими тропами.
Освети же мне путь, далекая
Луна над горной вершиной!

Повторила песню два или три раза, а потом сказала:
– В этом грешном теле я, должно быть, получаю положенное воздаяние. Но неужто вся жизнь в этом мире для меня пройдёт, как во сне? Непременно спасите меня! Всем сердцем я завязываю связь с вами!
И отплыла прочь.
¬– Нежданно это было так трогательно, я прослезился, – так странник потом рассказывал.


Хостинг картинок yapx.ru

Другую похожую историю мы в своё время рассказывали, а самый известный извод этого сюжета – пьеса театра Но: «Эгути».

В рассказе у Тё:мэя Странник – младший военачальник 少将聖, Сё:сё:-хидзири, – сын Минамото-но Масанобу 源雅信 (он же Масадзанэ, 920–993), в миру носил имя Токинобу 時叙 (даты жизни неизвестны). Песня, которую поёт девица, принадлежит знаменитой поэтессе Идзуми-сикибу 和泉式部 (конец X в. – начало XI в.), приведён перевод. Т.Л. Соколовой-Делюсиной). По преданию, песня сложена для того, чтобы «завязать связь» со знаменитым отшельником Сё:ку: и представляет собой переложение слов из главы VII «Лотосовой сутры» («Сравнение с призрачным городом») о странствии живого существа «из мрака во мрак» в кругу перерождений.

Via

Snow
Из "Избранного" 1987 г.

ВПЕРЕДИ
Когда я иду по улице, длинной, как язык удавленника, и серые заборы строятся с обеих сторон – почётный караул, но он поставлен не для меня – этот человек идёт впереди. Впрочем, сказать, что это человек или по крайней мере вполне человек, я не могу – больше всего он похож на заблудившуюся тень. Однако она не ищет хозяина, а идёт уверенно и твёрдо, оставляя беззвучные следы моих башмаков на влажной пыли. Он среднего роста и, как правило, широк в плечах; но фигуру его различить трудно, потому что весь он спрятан в серое, почти чёрное пальто шинельного покроя; две блестящие пуговицы на хлястике напоминают две вифлеемские звезды, и когда я вижу их, мне приходит в голову странная мысль, будто снова родился Христос или даже два. Я иду по серым улицам за этим человеком, и машины, велосипедисты, прохожие не мешают нам; я следую за ним по пятам, как наёмный телохранитель (или, быть может, убийца?), но мне неприемлемой представляется всякая мысль о плате – это странствие вдоль заборов само есть расплата – за то, что я совершил или написал.
Не думайте, что это не тяготит меня, – я хотел отстать от него, замедляя шаги, но его беззвучные ноги тоже замедляли свой часовой ход. Однажды, когда он, как обычно, шёл на двадцать шагов впереди меня, я свернул в переулок. Дома таращились жёлтыми окнами и чёрными занавешенными глазницами из-за заборов, под подошвами таял снег и за заборами кричали кошки. Его не было, и я почувствовал на миг облегчение, точнее сказать, лёгкость, какой не чувствовал никогда (говорят, нечто подобное бывает у эпилептиков. Хуже всего то, что я совершенно здоров). Но тут же странное беспокойство, худшее, чем когда-либо, подступило и начало швырять ссохшееся ядрышко моего мозга по огромной гулкой скорлупе опустевшего черепа; я бы не выдержал этого и трёх минут более. Мимо зашторенного за забором красной занавесью окна я взглянул вперёд. Он снова твёрдым, беззвучным шагом шёл впереди, с двумя блестящими, как глаза, пуговицами на хлястике.
Я не боюсь этого пути вдоль заборов, и не верьте, если я сказал, что самое страшное было – без него. Но когда он остановится и обернётся – всё кончится.

Via

Snow

Начало тут.
Итак, Дзо:га ушёл с горы Хиэй и поселился в То:номинэ, стал отшельником. Его историю мы дальше проследим по «Стародавним повестям», а потом добавим кое-то из других рассказов о нём.

…Трижды семь дней он от всего сердца трижды в день каялся во грехах, и во сне ему явились два великих учителя, Нань-юэ и Тянь-тай, и молвили:
– Хорошо! Сын Будды растит корни блага! – такой он увидел сон.
С этих пор он ещё усерднее подвижничал, не ленился.
(Эти китайские наставники – основатели школы Тяньтай, чью традицию в Японии продолжает Тэндай. Дзо:га из школы Тэндай ушёл, но великие учителя прошлого на него не гневаются.)

Хостинг картинок yapx.ru
(Кто-то из наставников беседует с Дзо:га в его хижине)

Между тем, в свете разошлась о Дзо:га громкая слава как о достойном отшельнике, и государь Рэйдзэй-ин призвал его, чтобы сделать своим монахом-хранителем. Дзога явился на зов, наговорил всяческих безумных вещей и сбежал. И так он всякий раз творил одни только безумства, и постепенно его перестали почитать.

Хостинг картинок yapx.ru
(От государя пришли уговаривать: пожалуйте ко двору!)

А когда ему было больше восьмидесяти лет, он, не страдая телом, свободный от всяких тревог, за десять с лишним дней понял, когда придёт его смертный срок, собрал учеников и объявил им:
– Я много лет хотел кое-что сделать, и сейчас исполню это. Теперь мне скоро предстоит покинуть этот мир и возродиться в краю Высшей Радости. И я очень рад!
Так он сказал, дал собравшимся ученикам наставления, устроил с ними прения, обсудил основы толкований.


Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га проповедует)

А когда приблизился час возрождения, стал с учениками слагать песни. Вот его собственная песня:

Мидзуха сасу
Ясоти амари-но
Ои-но нами
Курагэ-но коцу-ни
Аиникэру кана


Дожил до мягких зубов:
Восемьдесят с лишним лет!
Волны-морщины,
Костяк, как у медузы, –
Всё это я застал!



В свитке картинок к этому эпизоду нет, но в «Стародавних повестях», как и в «Пробуждении сердца», сказано, что перед смертью Дзо:га вспомнил о двух вещах, который в жизни никогда не делал, но хотел попробовать. Во-первых, сыграть в шашки го; во-вторых, станцевать «танец бабочек». Оба эти желания он исполнил, для танца вместо костюма с крыльями взял конский подседельник. А потом спокойно скончался и возродился в Чистой земле.

Вот ещё эпизод из «Пробуждения сердца»:

Хостинг картинок yapx.ru

Когда его учитель, общинный старейшина Дзиэ (он же Рё:гэн), отправился благодарить государя за новое назначение, Дзо:га затесался в первые ряды свитских: вместо меча сунул за пояс сушёного лосося, сел верхом на тощую корову, сказал: поскачу передовым! Ехал, смешно вертясь, и из зрителей не было никого, кто бы не удивился и не испугался. А он пропел:
– Тягостны слава и выгода! Только нищий им радуется!
И отъехал прочь. Общинный старейшина тоже не был обычным человеком, и когда Дзо:га сказал «поскачу передовым», на слух общинного старейшины это прозвучало иначе: «О горе! Мой учитель сойдёт на дурной путь!». Сидя в возке, учитель ответил:
– Это тоже ради пользы всех живых.



И ещё несколько картинок из той же книги:

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га беседует с богом святилища То:номинэ и узнаёт, что в прошлом тот жил в Индии, звался Вималакирти и был собеседником самого Будды)

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га проповедует, а с неба падают цветы)

Хостинг картинок yapx.ru
(Паломники на пути в То:номинэ)

И фрагменты покрупнее:

Хостинг картинок yapx.ru
(Бог святилища То:номинэ)

Хостинг картинок yapx.ru
(Типажи монахов)

Хостинг картинок yapx.ru
(Типажи слушателей проповеди).


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
«Записки о деяниях досточтимого Дзо:га с картинками» 増賀上人行業記絵巻, «Дзо:га-сё:нин гё:гё:ки-эмаки», в двух свитках. Дзо:га 増賀 (917–1003) – подвижник «Лотосовой сутры», ученик Рё:гэна 良源 (он же Дзиэ 慈恵, 912–985), 18-го главы школы Тэндай. Рассказы о Дзо:га есть в нескольких сборниках, в том числе и у Тё:мэя в «Пробуждении сердца» (1–5), в «Стародавних повестях» (12–33), а самый ранний рассказ, скорее всего, – в «Записках о могуществе Лотосовой сутры» (法華験記, «Хоккэ гэнки», XI в., № 82). Свиток с картинками на основе этих рассказов создан намного позже, в 1727 г. Текст принадлежит, как считается, коллективу авторов во главе с самим канцлером Коноэ Иэхиро (1667–1736), а рисунки – знаменитому мастеру Кано: Эйно: 狩野永納 (1631–1697) и/или его продолжателям.
Версия из «Записок о чудесах» опубликована по-русски ещё в 1984 г. в переводе А.Н. Мещерякова, вот она. А мы покажем версию из «Стародавних повестей».

Рассказ об отшельнике Дзо:га из Тономинэ
В стародавние времена жил человек по имени Дзо:га, отшельник из То:номинэ. По мирскому счёту происходил он из рода Татибана, из столицы.

Хостинг картинок yapx.ru
(Мальчик родился, а у ворот уже кормилица)

Вскоре после того как он родился отец и мать по каким-то делам отправились в восточные края, навьючили на лошадь что-то вроде носилок и в них усадили кормилицу с младенцем. Она должна была там сидеть и оберегать дитя в пути.

Хостинг картинок yapx.ru

И вот, пока кормилица с ним ехала верхом, она задремала и выронила дитя. Проехала больше десяти тё: (почти 11 км), и только тогда проснулась, смотрит, где ребёнок – а ребёнка нет! Она поняла: дитя упало! А где упало, не знает, сказать не может. Всполошилась, запечалилась, сообщила родителям мальчика. Отец и мать услыхали, стали в голос рыдать и сетовать: наш сын наверняка на дороге попался под копыта коням и волам, под ноги людям. Едва ли он остался жив! И всё же надо найти его мёртвое тело! И в слезах вернулись, стали искать, прошли десять с лишним тё: – а там прямо по среди дороги лежит их мальчик, смотрит в небо и улыбается. Оглядели его – грязью не замаран, водой не замочен, ран на нём нет. Родители обрадовались, схватили его на руки, думают: чудо! И поехали дальше.

Хостинг картинок yapx.ru

Той ночью во сне мать увидела: над дорожной грязью изукрашенный помост, на нём чудесного цвета покров, а на нём её ребенок. И четверо отроков с причёсками в два узла (мидзура), собою прекрасные, стоят по четырём углам помоста и читают вслух: «Дитя рождено из уст Будды, вот почему мы защищаем его». Тут она и проснулась.
С тех пор родители поняли, что ребёнок их – не обычный человек, стали ещё больше дорожить им и заботиться о нём. Когда мальчику шёл четвёртый год, он обратился к отцу и матери:
– Я хочу подняться на гору Хиэй, освоить «Сутру о Цветке Закона», изучить Закон!
И больше ничего не говорил. Родители это услышали, удивились, испугались: как же он, такой маленький, может говорить о таких делах! Быть может, им владел дух или бог и вещал его устами? – подозревали они и страшились. Мать во сне увидела, будто взяла ребёнка на руки, стала сама кормить молоком – и вдруг он вырос, обратился в монаха лет тридцати, и в руках его была сутра. А рядом – почтенного вида монах-отшельник, говорит отцу и матери мальчика: вы не удивляйтесь, не бойтесь и не сомневайтесь! У этого мальчика есть наследие прежних жизней, причины, чтобы стать отшельником! Так он молвил, и мать проснулась. С этих пор родители поняли: наш сын должен стать отшельником! – и возрадовались.

Хостинг картинок yapx.ru

Когда мальчику было десять лет, он наконец-то поднялся на гору Хиэй, поступил в ученики к главе школы Тэндай, великому общинному старейшине Дзиэ из Ёкавы, стал монахом, и ему дали имя Дзо:га. Он принял и освоил «Сутру о Цветке Закона», изучил явные и тайные книги Закона, помыслы его были широки, мудрость глубока, и стал он замечательным учеником, учитель, глава школы, уже не мог с ним расстаться.

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Так они и жили, а в промежутках между уроками Дзо:га непременно каждый день читал одну часть «Сутры о Цветке Закона», трижды в день, не пропуская ни дня, каялся во грехах.
И вот, пробудились у него крепкие помыслы о Пути, он навсегда отбросил мирскую славу и корысть, всеми мыслями обратился лишь к просветлению в будущем веке. И тут прошли слухи, какой он замечательный школяр, [кто-то] хотел призвать его ко двору, но ему это было совсем не по нраву, он не пошёл, а сам думал: уйду с этой горы, отправлюсь в то место, что зовётся То:номинэ, там затворюсь и в тишине стану подвижничать, молиться о будущем веке! Стал отпрашиваться у учителя, главы школы, – а тот его не отпустил. Другие ученики тоже усердно отговаривали его, он горевал – и стал вести себя как безумный.

Хостинг картинок yapx.ru
(Дзо:га пытается отпроситься у матери и у наставника)

В ту пору на горе Хиэй было место, куда сносили подношения монахам. Все посылали младших монашков их разбирать, а Дзога сам взял дочерна грязный ящик, пришёл к тому месту и набрал подношений. Все, кто там разбирал дары, увидев его, говорили: этот человек – замечательный школяр, самому ему забирать подношения – странно!
Отрядили человека ему в помощь, а Дзога говорит: возьму вот только это! Тогда ему сказали: делай, как хочешь, раз так – бери это. И отдали, Дзога дары забрал, в келью к себе не понёс, а на дороге, где ходят нищие (?), сел рядом с ними, сломал ветку дерева, сделал палочки для еды, и сам поел, и нищих угостил. Люди его видели, решили: это неспроста, он рехнулся! – и стали презирать и сторониться его.

Хостинг картинок yapx.ru
(Здесь Дзо:га не еду раздаёт, а одежду, причём и собственную тоже)

Дзо:га всегда стал вести себя так, и другие школяры с ним не водились, и учителю, главе школы, о нём докладывали. Глава же школы сказал: если он стал таким, то что же теперь с ним делать? – Дзо:га это услышал и подумал: кажется, выйдет по-моему!

Хостинг картинок yapx.ru
(Добился своего: наставник его выгнал)

И ушёл с горы Хиэй, отправился в То:номинэ, затворился там и в тишине стал читать «Сутру о Цветке Закона» и возглашать молитву, памятуя о будде Амиде. Сказал: наверху сильны демонские козни! – и построил келью в селении у подножия горы, окружил её изгородью из прутьев и поселился там.


Продолжение следует, а пока – ещё несколько кадров из первого свитка крупным планом:

Хостинг картинок yapx.ru
Кормилица

Хостинг картинок yapx.ru
Ребёнка нашли!

Хостинг картинок yapx.ru
Челядинцы семейства Татибана

Хостинг картинок yapx.ru
Уточки на реке Камо

Хостинг картинок yapx.ru
Нищие

Хостинг картинок yapx.ru
Досточтимый наставник.

Via

Snow
Из сборника "Пробуждение сердца" Камо-но Тё:мэя

Разговор нищих
Один досточтимый куда-то шёл, и в дороге его попутчиками оказались трое нищих, они разговаривали меж собой, и досточтимый услышал, как один нищий сказал:
– Хорошо живёт счастливчик Ооми! Меньше трёх лет назад он примкнул к общине – а ему уже разрешили носить колокольчик. Редкая удача!
Другой нищий отозвался:
– У этого человека плоды воздаяния особенные! Нечистыми устами о таком говорить нельзя.
Слушая их, я понял, сколь ничтожными выглядят собственные мои дела на взгляд будд и бодхисаттв. С жалостью и стыдом я осознал это, – так рассказывал тот досточтимый.
А другой человек направлялся в деревню и по пути остановился на ночлег в бедном домике. Присмотрелся к хозяину – а тому, должно быть, уже за восемьдесят, голова словно снегом убелена, кожа почернела, пошла морщинами, веки обвисли, рот беззубый, спина согнулась пополам, ни встать, ни сесть без сильной боли. Путник подумал с жалостью: не нынче так завтра… И стал уговаривать его:
– Ты стар, как знать, сколько тебе осталось жить? Если уже и ходить не сможешь, трудно тебе будет добраться до людей. Лучше уйди из дому сейчас, возглашай молитву, в храме тебе будет спокойнее. Так ты и радости в будущем веке себе обеспечишь, и в нынешнем тебе станет легче.
Старик ответил:
– Воистину, пора! Но мне ещё предстоит получить одну должность, я, хоть и одряхлел, до сих пор её добиваюсь изо всех оставшихся сил. Старик на три года старше меня сейчас выше меня по должности. Вот ужо он помрёт, должность непременно достанется мне, я её дождусь!
Можно вообразить, как он служил бы! Привязанный к своей службе, он всё надеялся: ну, сейчас, сейчас… И это большой грех, жаль его.
В самом деле, послушаешь таких людей – они кажутся глупцами, но если подумать хорошенько, надежды этого мира и у высших, и у низших, идут одним путём. Должности и чины, о которых мы привыкли думать как о замечательных, если поставить их рядом с теми, что выше их, ничем не отличаются от надежд того старика. Нечего и говорить о положении индийского царя, китайского императора или сановника в сравнении с ними.
Ещё один человек рассказывал:
– В годы Дзисё: (1177–1181), когда в мире шла смута и много людей погибло, до меня дошёл слух, что наши захватили в плен врагов и гонят на казнь. Я посмотрел – на вид то были знатные люди, но даже тех, кто выглядел родовитными особами, гнали безжалостно, грубо. Никакой разницы с демонами, каких рисуют на картинах ада. О горе! Неужто это всё наяву?! – думал я, так жалко было глядеть; на дороге попадались колючки, и пленные шагали осторожно, чтобы не наступить на них. Кто-то из видевших это залился слезами и сказал: если бы я дожил до такого дня, если бы меня сейчас вели на казнь – неужели и я бы старался не наступить на колючку? Так жалок был их вид и так горько было смотреть на них!
А разве это не по-человечески? Нам пришлось жить в последнем веке, когда срок жизни короток, а плоды воздаяния никчёмны; хоть и довелось нам родиться в мире людей, но – в промежутке, когда один будда давно ушёл, а другой ещё не явился, когда мрак глубок, а страх крепнущих раздоров велик. Жеребёнок скачет мимо, быстро пронесётся; овца, куда бы ни шла, шагает на убой; мы не знаем, когда придёт наш последний день – сегодня, завтра ли; какие же могут быть иные помыслы? Вставая и садясь, страдаем в путах страстей. Спим или бодрствуем – меч непостоянства внезапно отсекает нашу жизнь. Как можно не страшиться? И при этом мы думаем о теле, чей предел – понапрасну рассыпаться пеплом, печалимся о почёте и презрении, чей срок – как у росы, мучаем сердце, ищем славы и выгоды. Надо думать, мы тоже таковы, как те люди, что обходили колючки.
Вот подёнки: утром они рождаются, вечером умирают, таков их обычай, но они непременно каждая дорожит своим телом. А если послушать о четверых небесных государях, для которых и жизнь на небе коротка, то в их мире наши пятьдесят лет – как один день или одна ночь. Долгожители нашей страны, по их небесным меркам, должно быть, живут один день и одну ночь. Что уж и говорить о более высоких небесах: там наша жизнь равнялась бы всего одному часу. А значит, разве где-то нас отличали бы от подёнок?
И о многом можно сказать так же: этот мир так или иначе таков. Только говорится: во сне – что есть и чего нет? И что есть, того нет, и чего нет, того нет. Для того, кто блуждает, – где «да», а где «нет»? Нет ни да, ни нет. Это замечательно верно.
А потому когда знаменитый монах из храма Миидэра по имени Дзэннин получил звание Печать Закона, он на чьё-то поздравление ответил:
– Есть места, подобные царским престолам, на шести небесах мира желаний и четырёх небесах мира созерцаний. Чин в этой малой стране, в окраинной земле – разве может он радовать?.
Он был умный человек и обладал мудростью.
Вообще обычай глупцов – даже в мелких, ничтожных делах не понимать своей доли. Поэтому и нищие ищут славы. Люди проходят мимо своей доли, к замечательным, достойным делам не стремятся. Подобно тому как народ не стремится в царские палаты. Если теперь хорошо обдумать это, то ничего удивительного, что люди смутного последнего века не стремятся к Высшей Радости. Облик той страны, радости её жителей – чему и как их можно уподобить в нашей доле? Все они не соразмерны ни помыслам нашим, ни словам.
А раз так, то даже если кто-то слышит о Милосердном обете Амиды, у кого пробуждается вера и в сердце есть хоть немного надежды, то это – дело не одного только нынешнего века, а итог усилий многих веков, многих жизней, и так или иначе, надо думать, этому человеку удастся достичь цели.


«Колокольчик» здесь – 宝鐸, хо:тяку или хо:таку, предмет храмового обихода; в общине нищих им обозначался какой-то статус, какой именно – неизвестно. Эпизод с пленными относится ко временам междоусобной войны родов Тайра и Минамото; знатные люди сражались на обеих сторонах, с большей вероятностью речь идёт о пленных воинах Тайра, но возможно, и о Минамото.
Жеребёнок как образ быстролётного времени встречается в книге «Чжуан-цзы» (гл. XXII, «Знание странствовало на Севере»); слова об овце отсылают к «Сутре о нирване» (ТСД 12, № 375, 837b). «Иные помыслы» здесь – любые кроме помыслов об освобождении.
Дзэннин 禅仁 (1062–1139) был наставником государей Сиракавы, Тобы и многих знатных особ начала XII в. Своё положение он сопоставляет с величием богов на небесах: шесть из этих уровней неба относятся к миру желаний, а четыре – к миру, где желаний уже нет, а доступен он только созерцанию.

Via

Snow
Начало здесь.

4
Вы спрашиваете, зачем я это сделала? Ну, понятно, не для того, чтобы Шерков из окна выбросился. Конечно, выбросился, а как же иначе. Я же вижу, что вы сами об этом думали. Но вы человек умный, поэтому я вам скажу начистоту: и не для того, чтобы Шеркова в лоно семьи, так сказать, возвратить. Овечку блудную. Для этого я письма красть не стала бы. Нет, мне Светку жаль, нечего и говорить. Подруги всё-таки были. Да, конечно, теперь давно уже не подруги. Она нынче на меня готова всех собак вешать. Я честно скажу: Сашку Шеркова я любила. И если б могла тогда, не отдала бы Светке, ни за что не отдала бы. Ничем она не лучше меня, на самом-то деле. Но я уж тогда свою судьбу знала: не будет мне в жизни счастья, и Сашке со мною не будет. Ну, вы знаете, как у меня потом пошло, – в общем, слава богу, что тогда не заупрямилась. Уступила. Да ему Светлана-то нравилась по-настоящему, а я так была, сбоку припёку. Она тоже хороша была, да, а я… у нас в семье вся красота на Альку ушла, на братца моего. Он говорит, вы сейчас решили, что он Шеркова убил, – да не морочьте вы парня, видите же, он не мог бы. Не такой он человек.
Отдала я Шеркова и затосковала, но виду не показывала. Светка-то небось и теперь не знает, что я его все эти пятнадцать лет любила по-прежнему. А может, уже и по-другому. И он не знал. А мне что мешаться. Один раз, давно уже, не сдержалась: позвала их к себе, я тогда только что за Лихутина вышла, за алкаша; ничего, поздравил вслух и посочувствовал глазами. Лихутина-то он прежде меня распознал, это в женщинах он ничего не понимает, а в мужиках… Ведь Арнольд-то и не пил тогда всерьёз, а тот понял. Чутьё! Недаром у него эти последние очерки, про пьяниц-то, так хорошо пошли. Ладно, живу и живу, судьбу свою ломаю, а она меня. В гости к Светке, дуре, хожу. На Шеркова смотрю, душу себе мотаю. У меня все статьи его лежат, очерки – всё. Ну вот. Вроде – всё не то чтобы хорошо, но как положено. Как ему положено и как мне. И тут узнаю про то, что он с этой Инной сошёлся и она его сманить хочет. Я-то её помню. Ну, вы знаете, у неё с Алькою роман был. Только он вам, небось, наговорил на неё… Он думает, она себе всё это выдумала, всю жизнь свою, романов начиталась. Так я вам скажу: нет. Хоть режьте, нет. Она правда такая была, только этого Алька не понимал и никогда не поймёт. Играл-то он сам… артист! А я смотрела и… ну, не любовалась, любоваться таким трудно, это сумасшествие было, иначе не скажешь; но поражалась. Мне бы такую душу, как девчонке этой, мне бы пороху столько, разве бы я так жизнь прожила? Разве бы я за таким, как Алька, пустилась? За другим, за настоящим…
Ладно, хватит. Ну, у Альки это прошло, он уж и забывать стал, а я всё помню: и как она ему письма писала, и как руку себе резала, чтоб доказать ему что-то, и как он у неё денег стащил – ну, вернул, этого вы ему в вину не ставьте, всё честно вышло; только вот она так отнестись не смогла – отравиться попробовала. Откачали. Больше не слыхала о ней до самого того раза, а как Светка рассказала ¬– жутко мне стало. И решила я: не отдам. Светке – отдала, было дело; и жили они хорошо все эти годы, обоим хорошо; а этой – не отдам, погубит она его, спалит. Я её по письмам одним как облупленную знала. Алька читал, да я потом тайком сама перечитывала. Зачем? А, не понимаете, так и объяснять не стоит.
И вот Светка плачет, а я думаю: не отдам! И слышать больше ничего не слышу, и не чувствую. Светке – можно, Светка – так, скороварка, стиральная машина с печатной пополам. А эта – нет. Вот я и решила письма передать: одно – просто, как другие, а другое – последнее её. Не чтоб очернить, нет – это бы не помогло; чтоб испугался Шерков, одумался. Передала, возвращаюсь и думаю: спасла я тебя, Саша, второй раз спасла. Сперва от своей судьбы проклятой, теперь – от этой… И в голове перечитываю письма эти – я же их наизусть запомнила. Раз, другой – и третий начинаю: «Александр!»… И тут поняла – осела даже: там же даты нет, он не знает, кому письмо-то! Зовут-то их с Алькой одинаково! Перебрала дальше – всё. Я Шеркова, совесть его, знаю, и знаю – на свой счёт примет. А такое письмо на свой счёт принять – это для него… ну, сами знаете теперь, что. Это с Альки – как с гуся вода. И сижу я, понимаю: встать нужно, а я не могу. Дотянулась до телефона, звоню Светке – с первых слов поняла, что ничего ей не растолкую. Да и поздно, его дома уже не было.
Тут врывается Алька, кричит: «Где письма!» Вы же понимаете, я бы не сказала, я молчать умею. Но подумалось: может, догонит, найдёт, объяснит – спасёт Сашку. Всё рассказала, беги, говорю, может, разыщешь дома, или у Инны, или он в «Ингури» пошёл – я знала, куда он по воскресеньям ходит. Убежал он, а я сижу, думаю. Не волнуюсь даже, успеет или не успеет: сразу, как дверь за Алькой хлопнула, поняла – не успеет. Думаю: выдержит Шерков или нет? Но себя не ругаю. И, скажу вам откровенно, становится мне тогда всё легче и легче. Вроде как месть какая-то. Первый раз в жизни отомстила. Всем. И Шеркову, и Светке, и Инне этой… Инне за что? Не понимаете, не надо. За силу её, вот за что. И так зло мне стало, весело… и всё равно думаю: успел бы, застал бы, но чтобы в последнюю минуту. А в первом часу ночи вдруг поняла: вот сейчас. Почувствовала. Вы проверяйте, конечно, но я-то знаю: в полпервого он бросился. Прошёл к ней в комнату, не нашёл её и решил: погубил. И бросился.
Вот и всё. Теперь – всё равно. Постойте, постойте, вы меня корить погодите, и пугать не надо, пуганые. Нет у вас на меня статьи: нет такой в ваших законах, нет. Ну, в ваших… людских, что ли. Нет, в бога я не верю. Во что верю? Не знаю. В судьбу. А может, и ни во что. Без толку это – верить. Сами видели.

5
Нет, я вам сразу скажу: я человек посторонний. Лично я товарища Шеркова не знал, хотя читал, конечно, читал. Хорошо, убедительно умел подать. Нет, я просто живу напротив. Не напротив Шеркова, нет, я его, повторяю, не знал – вы записали? – напротив вот этой, гражданки Архиповой. Я, это самое, свидетель.
У меня бессонница, и я раньше трёх не засыпаю. А гражданка Архипова – я вообще раньше не знал, как её фамилия, – вот она ложится рано, часов в двенадцать. У меня окна напротив, так что всё видно. Нет, упаси боже, я не подсматриваю, просто – окна напротив. Ну откуда я знаю, когда сосед её сверху ложится, – да что вы, право, меня допрашиваете, я говорю, я тут ни при чём. Просто хочу помочь вам установить истину. Я человек беспристрастный и люблю справедливость. Я с двенадцати лет её люблю, как задумываться стал над нашей жизнью. Вот уж полвека за справедливость и борюсь, и много пострадал, да. И вот я пришёл, чтобы вы не допустили, этой самой, роковой ошибки, потому как больше-то никто тогда ничего не видел, шёл дождь, и все по домам сидели. Ну, в воскресенье. А я видал: к гражданке Архиповой какой-то молодой человек заходил. Самой-то её не было, она ещё третьего дня уехала куда-то. Да ничего я не слежу, мне просто заметилось. Соседи, как-никак. Ну вот, этот молодой человек часов этак в десять у неё свет зажигает и по комнате ходит, а её, Архиповой, нет. Ну, толком я ничего не видел, а только он на столе у неё шарил и ещё по комнате ходил, вне, это самое, поля зрения. Окно открыл. Потом свет погасил и ушёл – я видел, как он дом обогнул и к остановке направился.
Ну-ка, ну-ка, покажите. Да-да, этот самый молодой человек. Нет, не знаю. Я раньше в другой квартире жил, этот же дом, но окна на улицу. Нет, никто не падал из окошка, вы слушайте. Где-то уже перед полуночью подъезжает машина, из неё вылезает этот самый, покойный, и становится под окнами, и вверх смотрит. Прямо на окно гражданки Архиповой. Я-то его случайно увидел, а там полюбопытствовал. И вот уходит он за угол к парадному, и нет его, а потом вижу: вернулся. И ходит покойный так, будто вроде хочется ему крикнуть, а боится. И тут вижу: подходит он к трубе, водосточной, видели у нас, и лезет по ней. Ну, думаю, вор. Хочу ноль-два звонить, а телефон у нас спаренный, так соседи, видно, говорили – среди ночи-то! Вообще это безобразие: вот, к примеру, надо пожарников вызвать, или скорую, или вот милицию – а занято. Так и погибнуть можно ни за что ни про что. Я уже писал заявление, только их все под сукно кладут и говорят, что телефонов не хватает. Вы запишите.
Ах, да. Ну, я иду к окну, чтобы проследить за ним и, если что, крикнуть, разбудить народ. Дождь уже перестал. Вижу, он с трубы на карниз переступил, и так ловко идёт к окну – ну, к открытому, Архиповой. Вот, думаю, ловкий мошенник, и кричу: «Стой!» Тут он вдруг дёрнул головой и… но не упал, а быстрее только пошёл. Опытный. Я потом в некрологе, в газете его прочёл, что он скалолаз был. Я всегда читаю некрологи. Приятно, что хоть и умрёшь, а о тебе столько хорошего напишут, сколько за всю жизнь не слышал. Некоторых это и раздражает, но меня – нет. Ну вот, а у самого окна он возьми да оступись. Камень-то мокрый, дождь, я вам говорю, только что прошёл. И сорвался – даже не вскрикнул. Я высунулся, смотрю – лежит. И вижу я – мёртвый. Почему уверен? Я, товарищ, воевал, я долгую жизнь прожил и на мёртвых насмотрелся побольше вашего. И не встречал, чтобы с четвёртого этажа падали на асфальт и только сознание теряли. Он ведь и не крикнул, и не шевельнулся. Ну, я думаю: надо бы в скорую позвонить, а телефон занят. Вот сижу у аппарата и соображаю: зачем мне свидетелем по какому-то жулику идти? Я человек старый, по судам мне ходить тяжело, а тут справедливость сама восторжествовала. Но всё-таки, это самое, помочь надо, нельзя же, чтобы на дворе лежал, утром-то детям в школу. И тут – не поверите – уснул. Я же снотворное перед тем выпил, у меня бессонница, я вам говорил. Так с трубкой в руке и заснул, а утром уже нашли. Я и думаю: ну, раз умер, зачем мне принимать участие? Ещё, это самое, скомпрометирую гражданку Архипову. А потом услыхал, что говорят, будто вы подозреваете кого-то, думаю: «Верно, того молодого человека; надо помочь и способствовать справедливости». Вот я и пришёл. Но я человек посторонний, вы запишите.

Александр!
Я давно поняла, что значу для тебя гораздо меньше, чем ты для меня, что для тебя всё это только игра. Я не верила, что та женщина для тебя важнее, но Татьяна сказала мне, а она – честная и несчастная, и очень тебя любит. Я верю ей. Но я бы всё равно не отступилась, нет, я дралась бы за тебя до последнего – ты знаешь; если бы ты того стоил. Я боролась бы за тебя, будь ты просто слабым человеком, или убийцей, или кем-нибудь ещё; но за вора, меня обокравшего, я драться не могу. Когда я узнала, какой ты, когда ты даже не счёл нужным скрывать это от меня, – я поняла, какова и я в твоих глазах. Может быть, хорошо, что я увидела всё это сейчас; может быть, потом было бы поздно, всё равно: все наши вершины позади, и я не хочу тебе мешать. После того дня, когда мне всё стало ясно, мне не нужен даже ты. Мне не нужна я сама. Я не пишу тебе: «Прощай» – тебе не за что прощать меня; я не пишу «как я тебя прощаю», потому что такие, как ты, в прощении не нуждаются. Всё кончено. Не беспокойся, ты меня больше не увидишь, я не склонна изображать привидение, тем более что их не бывает. А жаль. Может быть, тебе это пошло бы на пользу. Ладно. Будь счастлив, если можешь, и не вспоминай обо мне.
Инна

Via

Snow
Из "Избранного" 1987 г.

НЕССОВ ПЛАЩ
1
Нет, не стану лгать, этот день не был худшим днём в моей жизни. Тяжёлый, страшный, неприятный – да, но худшим был другой, и о нём я рассказывать не собираюсь. Это не значит, что я не любила Шеркова. Всё дело в том, что подразумевать под словом «любить». Если можно любить больше или меньше, по нескольку раз, – то, если угодно, я любила его. Я так не считаю. Я думаю, было бы лучше, если бы и он так не считал. Хотя я очень хорошо к нему относилась и очень уважала его – а покажите мне человека, который не уважал бы Шеркова! – и действительно хотела стать его женою. Я ведь долго не знала, что он женат, и когда мне сказали об этом, немного удивилась. Не похож он был на женатого человека – не то чтобы неухожен, или шалопай, или что-нибудь такое – просто не похож. Наверное, он подумал, будто я возмущена, он стал так оправдываться, говорил, что разведётся, – а меня всё это не очень опечалило. Боюсь, что Шерков решил тогда, что я хитрю, и я нарочно напросилась к нему в гости. Ну, супруга его, Светлана Сергеевна, очень порядочная женщина, и заботится о нём, и любит. Правда, сразу видно, что она не понимает – то есть не понимала – кто такой Шерков. Муж – и всё. А Шерков действительно был великим человеком. Сейчас больше нет таких журналистов. Не просто – божьей милостью, но умеющих обращаться с этой божьей милостью и растить её. Он говорил, будто я тоже имею большие способности, – может быть, я ему верю, но обращаться с ними я не умею. Как он правил мои рукописи! На них страшно было потом посмотреть – сразу чувствуешь своё ничтожество и бездарность. Но всё равно, я уверена, что он не из-за этого сошёлся со мною. Да в городе он вообще не заметил бы меня. Но ведь он ещё и альпинист, тоже божьей милостью – а тут я многим могу утереть нос. Мало кто верит, что я хожу по горам только четыре года – после того дня, который правда был худшим. Я не могла тогда жить здесь и, выйдя из больницы, сперва уехала к бабушкиной сестре в деревню, а потом стала тренироваться. В горах было легче. И когда я снова смогла вернуться в этот город, и писать, и всё, – я должна была, когда становилось совсем плохо, подниматься туда. Там, наверху, мы с Шерковым и познакомились. Но вот что я вам скажу: насчёт спасения жизни всё это выдумки – ничего такого не было. Это они всё из альпинистских рассказов содрали. Нет, бывает, конечно, и довольно часто, но Шерков меня не спасал, и я его тоже. Просто – пришлись друг другу. Мне с ним было лучше, чем с остальными, и ему тоже. Если это любовь, ну что ж, как хотите.
Вообще-то святым он не был, характер скверный – немножко деспот, вспыльчивый и вообще. Но я тоже не овечка, так что нам было в самый раз. Особенно сначала, потому что потом он начал вести себя как-то – ну, недостойно, что ли. Не меня недостойно, а себя. Слишком уж старался. ТОТ так себя никогда не вёл. Ну, правда, когда речь заходила о работе, тут Шерков был царь и бог. Без снисхождений. Таким он мне больше нравился, я старалась почаще говорить с ним на эти темы, а он злился, потому что, боюсь, как журналист я его разочаровала. Иначе бы он не воспользовался моим материалом – кстати, я его ничуть не виню, у него получилось куда лучше; а у тех, кто сам мог сделать хорошо, он никогда не брал ни строчки. Сначала я тогда обиделась, а потом поняла, что он прав. И поняла, что если я и в самом деле выйду за него замуж, то это будет очень неплохо для всех, а не только для меня.
Ну ладно, про тот день, который вас интересует, – понедельник, восьмое сентября. В субботу утром я уехала за город – надо было встретиться с одним жалобщиком, который прислал любопытное письмо, а рядом там живёт Нинка, и я у неё осталась. И зря осталась, потому что она всё говорила о старом, о том, что было перед тем, худшим днём; я наорала на неё и решила уехать, но разревелась и заночевала. Шеркову-то я ещё накануне звонила, чтобы предупредить, – мы договаривались в воскресенье куда-нибудь пойти, но не застала и передала через эту самую… Светлану Сергеевну, что меня в выходные, наверное, не будет в городе. Она ядовитейше пожелала мне приятного отдыха и явно была рада. Ну вот, в понедельник мне на службу к часу, так что в шесть я сошла с поезда, а в начале восьмого подошла к дому. Нет, милиции ещё не было, никто ничего не знал.
Вахтёрша говорит: к вам вечером приезжал тот ваш сотрудник, очень встревожился, что не застал, кричал, что вы должны быть дома, а он – видеть вас. Потом ушёл, мол. Ну, думаю я, или Шеркову не передали, или он решил, что я уже вернулась, – я ведь так сперва и собиралась, к вечеру в воскресенье. Но обычно он с вахтёршами не препирается, так что, подумала я, что-то он в моей рукописи нашёл. У него лежит несколько моих очерков, он обещал к этому воскресенью прочесть. Интересно, думаю я, что там такое обнаружилось? Но тут же меня с этих мыслей сбила эта самая вахтёрша, и после этого я уже плохо помню, что было дальше. Она сказала: «А ещё приходил молодой человек, белокурый такой, высокий, одет по-модному, я сказала, что вас нет дома, а он говорит: у меня есть ключ, я занесу ей пакет, – и поднялся к вам. Я не знала, мол, пускать ли, он что-то задержался, как выходил, я даже посмотрела, не унёс ли чего, но вроде нет». Ну, дальше я уже не слушала, и лицо у меня, наверное, стало нехорошее, так что она даже замолчала. «Когда?» – спрашиваю. «А тогда же примерно, вчера вечером. Может, не нужно пускать было? Я уж после сама подумала, и второго не пустила. Кто их знает, какие у них ключи-то». Я и сама себе сказать не могу, нужно было или не нужно. Он с того дня не показывался, даже когда я вышла из больницы и написала, чтобы письма вернул. «Зачем?» – думаю. И тут мне в голову мысль приходит, нелепая, конечно: а вдруг он мимо вахтёрши потом ещё раз прошёл и сейчас у меня сидит? Пройти-то там вполне можно: когда работала предыдущая, Шерков всегда старался проскользнуть мимо неё – больно уж любила рассуждать. Глупо, да. Тот не знал вообще, что я… Но всё равно, тогда думаю – наверное, сидит сейчас у меня. Что у него ключ есть, я не удивилась, – заказал, наверное, второй, перед тем как мой вернуть. И вот бегу мимо вахтёрши, а она мне вслед пялится, потому что, говорю вам, лицо у меня, наверное, было соответствующее.
И в лифте думаю: не нажать ли «стоп», не позвонить ли кому, чтоб не одной к нему входить? А кому звонить, Шеркову, что ли? И тут подумалось: а может, Шерков тоже прошёл? И они встретились? Ну, говорю себе, Инка, ты комбинируешь – недаром Шерков тебя всё время за такие штуки в работе ругал. Нет там, скорее всего, никого. Да и вообще, может, не Алекс вовсе это заходил, хотя больше некому. А если и заходил вчера, то давно ушёл. И вот отпираю я дверь – и то, что она заперта, уже как-то успокаивает, – и захожу, а сама, чтоб не трястись, ещё с лифта как деревянная. На вешалке ничего чужого нет, дверь в комнату закрыта, я минут пять постояла, потом открываю дверь, открываю глаза – пусто, только окно открыто и беспорядок. Ну, думаю, ветер. Опять запереть забыла. И очень мне эти мысли понравились. Если, говорю себе, о шпингалете думаешь, значит, всё-таки прошло ТО. Значит, нечего и вспоминать. И надо разводить Шеркова с его благоверной, выходить замуж, работать и мирно жить. Но всё равно в голове одно: зачем он заходил? Тут под окном, во внутреннем дворе, заорала какая-то баба, потом я узнала, что дворничиха; но тогда не обратила внимания. Зачем, думаю, он мог приходить? И тут вижу, на столе записка, едва снова не одеревенела. Укусила себя за руку, подхожу, читаю: «Держи своего журналиста, ему Татьяна мною в нос ткнула. У него – письмо твоё, я его искал, не поймал, не верь ему, успокой и будь благополучна. Привет, Алекс.» Я ничего не поняла, только ещё раз подумала: хорошо, наверное, что они на лестнице или в парадном не столкнулись.
И вот, с запиской, я подошла закрыть раму и посмотрела вниз. А там, прямо под окном, лежит в зелёном плаще на асфальтовом внутреннем дворе Александр Евгеньевич Шерков, и по тому, как лежит, понимаю: упал сверху. По-альпинистски кончил, а что кончил, уже ясно, потому что кругом толпа, и близко никто не подходит. Ну, я решила сбежать к нему, даже про записку забыла, всё в руке держу, и тут снова вижу: в сторонке, среди любопытных, стоит Алекс в красной куртке, совершенно не изменился, и так внимательно на Шеркова смотрит. И тут я поняла: встретились-таки, и поняла, почему окно открыто, и заорала. А во двор как раз въезжает машина с мигалкой.

2
Он умер. Господи, Саша умер. Я знала, чем это кончится, не знала только, когда и как. Не знаю я, как это вышло. Я ничего не знаю. Я не могла догадаться, что этот парень – Татьянин брат… ведь это он убил его? Как – ещё неизвестно? Кто же ещё? Или вы думаете, что он сам – из окна? Ведь та женщина из подъезда говорит, этот парень тогда там был? Ну и что, что не видела, как вошёл? Это он, я знаю, это он.
Или вы думаете, что это я убила Сашу?
Нет, я вам сейчас всё расскажу – они из-за этой сучки подрались, из-за Инки, которую Саша в горах нашёл и жизнь ей спас. Как в книжке. Я не хотела пускать его в горы, в тот раз особенно. Он совсем чужой вернулся, говорит как прежде, а я вижу: лжёт. Я ждала, пока сам скажет, – сказал. Сперва привёл её к нам – смазливая такая девчонка, современная, ничего не скажешь, лет этак двадцать пять, может, больше – ну, он-то думал, ей еле двадцать, он никогда ничего в этом не понимал, мой Саша, Саша! Нахально входит, а он: «Света, познакомься, это Инна. Сделай нам чаю, пожалуйста, и вообще», – а сам достаёт вино; он никогда не пил, я сразу всё поняла. Потом я им подаю, как горничная, чай, а они сидят на диване и болтают о каких-то там пиках и об очерках. Только я сажусь, Саша начинает рассказывать мне, какая эта девчонка талантливая, а она и бровью не ведёт, слушает и облизывается. Ну, потом я что-то сказала, и тут эта девчонка, в свою очередь, начала мне объяснять, какой Саша гениальный, будто я сама не знаю. Кажется, я что-то всё-таки ответила не так, потому что он закричал и тарелку смахнул. Ну, я осколки подобрала, а эта всё сидит на диване и рукой не шевельнёт, только один осколочек туфелькой ко мне пододвинула. Потом ещё наутро с Сашей говорили. Как я её ненавижу, если б вы знали! Я же чувствовала, я сразу поняла, что она погубит Сашу!
Или вы думаете, что это я его убила?!
Ну да, я ничего не понимаю в его горных страстях и не люблю их, потому что всегда боялась, что с ним что-нибудь случится. И очерки его я, наверное, хвалила мало, то есть много, но не так, как ему хотелось, – я видела же, что они хорошие, но ведь ему надо, чтоб сказали, почему хорошие, он такое значение этому придавал – не ради похвалы, а чтобы запомнить и ещё чтобы сохранить на потом. Ну не знаю я, почему они были хорошие. Да плевала я на эти очерки. Он бы уже книгу написал, и не одну, если бы не эта его газета. Роман бы написал, как Трифонов. Я же его всё равно не за писанье любила. Я – за него самого. В писанье я ничего не понимаю, если и понимаю, то сказать не могу, как та собака. Но когда он усадил меня перепечатывать очерки этой Инны, я сперва отказалась, а потом говорю: ладно – больно интересно стало, что она такое могла написать. Не знаю, по-моему, очень плохо и претенциозно. И по-каменному как-то, без души. Почему они Саше нравились? Да нет, не они ему нравились, а она. Я тогда бросила печатать и говорю: больше не буду, у меня другая работа лежит, а эта сама напечатает. Ну, думаю, сейчас закричит, – нет. Сел и сам начал тюкать. Так жалко его стало – ведь он печатает, как все писатели, которые сами-то от руки пишут. Но я, грешным делом, так зла была на них обоих, что дала ему клопов давить ещё два часа, приготовила обед, потом говорю: «Мне машинка нужна». Он молчит и тюкает, а лицо у него странное. Я повторяю: срочная работа. Он не реагирует. Тогда я говорю: ладно, давай обедать. Едим молча, я что-то пытаюсь рассказывать, а Саша не слушает. Потом вдруг кладёт вилку и говорит: «Знаешь, Света, ты извини, но мы с Инной хотим пожениться». Я чуть не поперхнулась: «Как, говорю, пожениться? Ты же женат, насколько я знаю?» – «Ну, говорит, ты поймёшь, нам, наверное, придётся развестись». И главное, так спокойно, спокойно говорит, совсем не как обычно, так что я сижу и ничего ответить не могу, только реву. И он сидит, молчит и глазами катает. Ну, потом всё-таки покричали, легче стало, он хлопнул дверью и на два дня сгинул. Вернулся, о прежнем речи не заводит и сразу садится за стол. Я не мешаю – он не может, когда ему мешают. Потом всё-таки подхожу и вижу: он её писанину правит. Едва сдержалась. Вечером он опять: «У неё такая трудная жизнь была, она ничего не говорит, но я же вижу, что ей очень тяжело, а у неё талант». Я отвечаю: «И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы пятнадцать лет перечёркивать? Ведь хорошо же жили, Саша! А этих, с талантами, мало ли бегает! И жизнь – какая у неё ещё жизнь, что ты говоришь?» Ну, как-то свели на нет, потом он опять уехал. И тут я позвонила Татьяне и позвала её, чтобы поплакаться. Господи, как я сейчас об этом… не позови я её, не расскажи, он бы туда и не поехал, и не подрался, и не… Но ведь я не знала! Или вы думаете, что это я его убила?
С Танькой-то Либавко я ещё девчонкой дружила, и Саша тоже; если честно, мы в него тогда обе влюбились, ну, ссоры были, обиды, ревность всякая, потом Саша сам всё решил, и она поняла, что так ему лучше. Она ведь добрая, Танька-то, и меня очень любит. Она бы никогда – так, как эта… А ведь ей тоже было тяжело тогда, я помню. Вообще вот у неё правда жизнь не сложилась. Вышла тогда вскоре замуж, развелась через полтора года, потом снова вышла, а он в автокатастрофу попал, долго умирал, год, наверное. Но не озлобилась на жизнь, ничего, всё такая же добрая, чуткая осталась, простая. Простота-то хуже воровства вышла, но я же не знала.
Рассказываю ей всё как есть, сама реву, а она слушает, губами жуёт, потом спрашивает: «А красивая?» Я говорю, какая, а она всё снова спрашивает, потом как усмехнётся: «Да это же Алькина девчонка». – «Какая Алькина?» – я не поняла тогда. «Да братишки моего, Альки, – тоже Инна, тоже длинная, тощая, тоже волосы такие, глаза, как рассказываешь, – ой, Свет, страшная она, не пускай её к Сашке!» И рассказала – всё, что знала о ней. Альку-то, братишку её, я ещё мальчишкой помню, от горшка три вершка, беленький такой был, весёлый, смешной. Не знала я тогда, подумать не могла… Ну вот он-то с этой Инной и сошёлся года три или четыре назад, а может, пять – он бабником вырос отчаянным… и вообще – отчаянным. Ну, Танька говорит, любовь у них была сверхбурная, как в Достоевском, особенно с её стороны. Ну, Алька-то, говорит, был спокойнее, но я-то теперь понимаю: он вида не показывал. В общем, на чём-то они не поладили, она тогда говорить не хотела, Алька её не слишком гладко вышел. То ли он украл у неё чего-то, то ли она так решила, деньги он, одним словом, вернул, а сам решил с этим кончать. Он ещё мальчонкой – волевой был. Ну, уехал, а она, Инна-то эта, наглоталась какой-то гадости и едва не загнулась, еле откачали. И вроде донос какой-то на него написала, клевету какую-то – не знаю, в общем, Танька сказала, он её с тех пор видеть не хотел, а теперь уж женился, или вот-вот женится. Но, главное, я поняла – не девчонка, а пума какая-то или пантера истеричная. Саше с такой нельзя дело иметь, говорю, уж ладно я, но она ведь и его загубит. Да, Татьяна кивает, нельзя. Что ж делать, спрашиваю? А она: а Саша-то знает про всё это? Нет, говорю, точно не знает, она ему ничего не говорит, а он всё про то, какая она чистая и как ей трудно жилось. Танька вдруг как засмеётся: «Вот это сочетаньице! Ну ладно, вот что, Свет, я знаю, что делать. Тебе-то он не поверит, если расскажешь ему про неё…» «Может, говорю, ты скажешь?» – «Нет, тоже не поверит. Но давай я у Альки доказательство возьму – парочку её писем к нему, сразу видно будет, что за чистая». Ну, мне как-то неловко стало, нехорошо. Если б я тогда отказалась! Но Танька уговорила, и вот притаскивает эти письма: «Подсунь, мол, ему, он сразу поймёт, что к чему. Выразительные, говорит, письма». Ну, мне даже как-то не понравилось, что она чужие письма читала; я-то в них и не заглянула, решила: хорошо даже, что она прочла, – мне читать не надо. Хотела отдать ему, да всё не выходило – неудобно. Он ведь такой честный, Саша, как декабрист какой-нибудь. Ну, я и придумала: подложила в рукопись этой Инны, будто она сама там забыла. И будто ещё это она не тогда, а только что кому-то другому писала, без конвертов.
Ну вот. Подложила я их между страниц в конце, как бомбу, и жду, когда он придёт. В это время звонит Инна собственной персоной и любезно этак: «Я, мол, с Александром Евгеньевичем в выходные встретиться не смогу». – «Слава богу, – отвечаю, так недипломатично. – Приятно отдохнуть!» Ну, он приезжает, но за рукопись в тот вечер, в пятницу, не брался, а потом читал подряд – я-то ближе к концу положила. А в воскресенье выходит из своей комнаты, и я по лицу вижу: прочёл. Только не успела я ничего сказать – «Вот, видишь теперь…» – и всё такое, а он уже в пальто, и на улицу, и помчался. Я всю ночь ждала, думала, нашёл он её и объяснился. Мучилась. А тут прибегает Алька, я его не узнала даже, такой уже взрослый, и злой, орёт, требует письма, я испугалась, одно отдала, а второго нету. Он облаял меня, мальчишка этот, и умчался, а я уже еле жива: ну как встретятся. Ну, у неё, значит, и встретились… Но я же не знала! Танька говорила, он уже и забыл эту Инну! Я же не могла думать… Или вы думаете, что это я… что это я его…

3
Да что вы, с ума все посходили, что ли? На хрена мне было убивать вашего журналиста? Я его и знать-то не знаю. Нет, нет, вы не придирайтесь, я его видел когда-то, когда в школе учился и моя сестрица с ним хороводилась, – но когда это было, десять лет я его в глаза не видел. Татьяна не слишком хотела, чтобы он у нас потом бывал, – сама ходила к ним, и один раз его с женою к нам звала, чтоб Арнольдом похвастать – это первый муж её был; но потом я его ни разу не видал. Читать? Что-то читал, но мне такие статьи ни к чему, это не для меня. Не знаю, чего все кричали: «лучший очеркист да лучший очеркист!» Сейчас такого не нужно. И что он разбился, я не жалею, потому что я тут ни при чём. Слышите? Господи, бред какой-то.
Ну и что, что я гонялся за ним тогда? Ещё бы мне не гоняться! Но убивать-то мне его зачем? Ладно, бог с ним, расскажу, только вот что: я сейчас собираюсь расписаться с одной девушкой, так что чтобы, пожалуйста, она об этом не знала. Я потому и полез в эту историю – чтобы не знала, чтобы без скандалов. Она тоже гордая.
У этого Шеркова были письма. Нет, не мои, одной девушки. А зачем фамилия? Ну хорошо, хорошо, чтобы всё было ясно: Архипова Инна, отчества не помню и не знаю, лет ей как мне – двадцать пять, наверное. Вот её письма и попали к Шеркову. Как при чём тут я? Письма-то были ко мне! Ну да, у нас была любовь, ну, у неё любовь, а у меня так, вроде; но она красиво любила, как в кино, так уж и я ей тогда подыграл. Этот Шерков, небось, роман мог бы написать по таким письмам. Ладно. Ну что вам ещё? Ну да, не были расписаны, она сама не хотела, а я и не собирался, только раз предложил, я-то знал, что на таких не женятся. Что – на таких? Да нет, не была, что вы там пишете – просто характер у неё не тот. Ну, вот вы бы женились на леди Гамлет? Ну, всё равно, на этакой? Это была не девчонка, а вулкан; всё ей до края надо было. Да, скажу я вам по чести, это была не нормальная любовь – она сочиняла её, как пьесу, для острых ощущений. Ну, и я был щенок, дурак, подыгрывал, не зная, чем кончится. Всё было как по писанному – я тогда даже из оркестра ушёл. До сих пор зло берёт – больше я такой банды не найду. Кабы не она, я сейчас был бы знаменитым, как… ну, не знаю, как кто. А нынче – так, лабух где придётся. Нет, она, конечно, не одна виновата, я сам много наколбасил. Заразила она меня… да нет, что вы, ей-богу! Азартом своим заразила, романной жизнью, страстями этими треклятыми. Не знаю, сейчас поверить трудно – ну, мальчишкой был. Письма – это тоже чтобы как в романах, будто телефона нет. Она потом, кажется, тоже журналисткой стала. Ей бы сценарии писать, по Достоевскому; нет, своего воображения хватит, но тогда она такое напишет…
Ну вот. Как это сказать. В общем, вышло у нас дело, я хотел ей подыграть, чтобы тоже как в классике, этаким нежным зверем. В общем, я у неё позаимствовал денег и спустил – вон как в Карамазовых показывают. Ну, дальше, слава богу, пошло не по Карамазовым, посадить не посадили. Деньги-то я вернул, она до этого и не думала на меня. А тут сразу придумала себе разочарование – раз, два, письмо мне, знать, мол, вора не желаю, трам-тарарам, и чтоб я тебя больше не видела. Ну, там и другое было, вы письмо-то нашли? Ну и не буду пересказывать. Одним словом, увидела она, как это там пишут, моё подлинное лицо. Чёрта с два… ладно, ладно, в общем, никакое не подлинное – я с нею подлинным-то и не бывал, на фиг ей моё подлинное, оно к роли не подходит, которую она мне выдумала. Короче, отравилась она, таблетками. Не до смерти, конечно, чтобы такая до смерти травилась, дудки! Ну вот и всё, больше мы с ней не виделись. Она написала потом ещё записку, и баста. Мне её видеть было без кайфа. Сыт.
Так что зажил я по-хорошему, не как в книжке, а как в жизни, ну, правда, работаю не там и не так, но – сам виноват. Встретил вот недавно девушку, всё хорошо, надумал уже семью наладить. Тут мне сестра чего-то и говорит: твоя Инна со Светланиным мужем крутит. Пускай, отвечаю я, мне-то что? Потом думаю: чтоб не возвращаться, выкину-ка я эти письма от греха подальше, спущу в это, удобство раздельное, а то попадут ещё в руки к Ленке – это вот та девушка. Почему раньше не уничтожил? Смеяться будете: жалко стало глупости своей, больно уж было всё… эдак. Думал, на старости лет почитаю с удовольствием. Дудки! Лезу в стол, достаю письма, перечитываю и рву. Гляжу – двух нет. Одно так, средненькое, а другое вот это, последнее, когда она травиться решила. Туда-сюда, всё облазил – нет. Ну, куда могли деться? Хорошо, если сейчас я найду или Татьяна – а ну как уже Ленка, когда убираться, скажем, будет? Ищу снова – пропали, без следа! Ну, кто о них знал – Татьяна, больше некому. Я ей их все читал, ей – забавно было, а мне плевать. Ну что там непорядочно – прошло это, понимаете? И вообще, всё это была игра, пусть и азартная. Ну, я её спрашиваю – говорит: «Не знаю», а я вижу, крутит. Припёр её, проговорилась, потом призналась: так и так, дала Светлане показать мужу, чтоб его от Инны отвадить. Она Светлану-то Шеркову очень любит, понятно, что не хочет, чтоб Инна у неё мужа свела. И Шеркову тоже, ясно, добра желает. Ну, я помчался к Шеркову – его нет, а супружница его рыжая, толщиной с баобаб, дрожит, одно отдаёт, а другое, мол, он увёз. Ну, думаю, небось потащил ей показывать, Инне; только этого мне и не хватало. Да нет, что там стыдно стало, не с чего; но просто вы не представляете, что она может выкинуть, если фортуна ей сюжетик подбросит. Сочиняет она себе жизнь – так чтоб мою-то больше не трогала! Лечу к ней – её нету; ну, у меня ключ оставался, начеркал ей записку; кабы не записка эта идиотская, остался бы ни при чём. Ну, да. Ну, искал. Ладно, готов отвечать. Но вы же убийство мне шьёте! Зачем мне убивать? Ну, позвонил туда, сюда, узнал, в какой ресторан ходит этот Шерков, полетел туда – не нашёл; да я его уже и помнил-то плохо, так что спросил – опять вышло как с запиской. Потом, уже утром, снова к Инне рванул – глядь, он лежит под окном, а кругом уже толпа. Да я и не знал, что это он самый лежит, – лица-то у него, считай, не было.
Что – неубедительно? Ну скажите на милость, зачем мне его убивать? И как я мог с ним вместе у неё дома оказаться? Вы меня на пушку не берите, я тут ни в чём не виноват. Я же не боюсь, я знаю, что отпустите, только вот… как бы, чтобы Ленка-то не узнала? Если суд, и я свидетелем, а? Да ну вас, почём я знаю, кого судить?

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

История и культура Японии. Вып. 14 / под науч. ред. Н. Н. Трубниковой, М. С. Коляды; сост. и отв. ред. А. Н. Мещеряков. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2022.

Очень заметно, что этот наш японоведческий том готовился в год большого мора. Здесь есть статьи и про нынешнюю эпидемию, и большое исследование Анны Дулиной о моровых божествах, и «Свиток о хворях» («Ямаи-но со:си») в переводе и с комментариями Дианы Кикнадзе. Но не всё так мрачно. Другие переводы – продолжение «Разговоров вполголоса» Синкэя (о поэтах и поэзии, Е.М. Дьяконова), «Стародавние повести» (рассказы о сновидениях, М.В. Бабкова), «Беседы о делах старины» (истории про святилища, М.С. Коляда), наставления Такэда Нобусигэ (В.Ю. Климов). Статьи – о том, как решалась судьба Ихара Сайкаку (считать его классиком японской литературы или нет, И.В. Мельникова); об одном из первых переводов японских романов на западные языки (это «Хототогису» Токутоми Рока, М.В. Торопыгина); о переписке Кавабаты Ясунари и Мисимы Юкио (С.А. Родин). Ещё – об Ооэ-но Масафусе и его книге про подвижников Чистой земли (А.А. Петрова); о читательских заметках на полях книг в эпоху Эдо (В.С. Фирсова); о попытках реформировать японскую армию в те же времена (Ю.М. Хитрова, С.С. Наумов). И конечно, не пустует раздел «Россия и Япония»: тут статьи о нескольких русских проектах по части установления отношений с Японией, о православной общине в Японии и на Сахалине, о том, что писал про Японию журнал «Мурзилка» с 1920-х годов и до наших дней… В этот раз в книге много совсем новых авторов, что радует.
Традиционные цитаты – из статьи про привычки эдоских читателей: стихи дзаппай 雑排.

Кадзэ но китэ ёму кэндай но хон
Ветер пришел в комнату и переворачивает страницы книги на подставке.

Такусан ни буси но ханатиру Тайхэйки
Как много воинов погибает, будто опадающие цветы, на страницах «Тайхэйки»!

Сё:то нокоси асуно танэмаку гунсё-ёми
Немного оставить недочитанными на завтра военные повести

Сёмоцудана кодзин но цумэдзасики
Книжная полка — это комната, в которой собрались ожидающие аудиенции мудрецы прошлого.

Кокоро хироку суру сё ни има о сэмэрарэ
Когда любишь книги, комната становится тесной, а душа широкой.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

В «Беседах о делах старины» («Кодзидан», начало XIII в.) есть вот такой рассказ (5–24, перевод М.С. Коляды):

В Драконьей пещере [храма] Муро:дзи был дом царя драконов Дзэнтацу. Сначала этот царь драконов обитал в пруду Сарусава-икэ. В старину в том пруду утопилась придворная дама, и тогда царь драконов ушел оттуда и поселился на горе Ко:дзэн (к югу от горы Касуга). А там простолюдины бросили покойника. Царь драконов снова ушел прочь и поселился в Муро:. А там творил чудеса общинный глава Кэнкё:, учитель общинного главы Сю:эна. В былые годы досточтимый Ниттай хотел увидеть облик Царя драконов. Он вошел в ту Драконью пещеру, и на три или четыре тё: было темно, а дальше – место под голубым небом, а там – дворец. Встал досточтимый у опор его с южной стороны. Смотрит: висит драгоценный занавес, из-за него блещет свет, и в миг, когда подул ветер и занавес этот драгоценный приподнял, досточтимый через просвет смог мельком заглянуть внутрь. А там на письменном столе из драгоценного камня покоится часть «Лотосовой сутры». Чуть погодя появился кто-то похожий на человека и спросил:
– Кто пожаловал?
Досточтимый ответил:
– Это я, Ниттай, пришел, чтобы увидеть Ваш облик.
Царь драконов молвил:
– Здесь ты не сможешь увидеть мой истинный облик. Выйди из пещеры, от ее входа пройди три тё: [300 м], там и встретимся лицом к лицу.
Досточтимый прежней дорогой вышел из пещеры. В условленном месте из земли появился – до пояса – мирянин в парадном одеяниях. Только досточтитмый его увидел, как он исчез. Ниттай на этом месте построил святилище, поставил там изваяние царя драконов. Оно стоит, говорят, и поныне. Во время молений о дожде перед этим святилищем читают сутры. Когда бог отвечает, над Драконьей пещерой появляются черные тучи. И вскоре небо покрывается облаками, куда ни глянь, и идет дождь, так говорят.


Святое место Муро: 室生 недалеко от Нары, по преданиям, открыл подвижник Эн-но гё:дзя ещё в начале VIII в. История о даме, утопившейся в пруду Сарусава из-за любви к государю, есть в «Ямато-моногатари» (150); раз дракон в Муро: происходит из того пруда, значит, имеет связь с первой японской столицей. Когда в конце того же столетия Камму (тот государь, кто перенесёт столицу из Нара в Хэйан) был ещё принцем, его удалось чудом исцелить от недуга при посредничестве божества-дракона, и в Муро: решено было воздвигнуть храм. Взялся за это монах из нарского храма Ко:фукудзи по имени Кэнкё: (賢憬, 714–793), а завершил дело его ученик Сю:эн (修円, 771–834/835). Об истории тех мест рассказано в «Краткой записи преданий храма Муро:» 室生寺略縁起, «Муро:дзи рякуэнги».

Хостинг картинок yapx.ru
От хэйанских времён в Муро:дзи сохранилось вот это изваяние Каннон Одиннадцатиликого (сейчас оно хранится в Токийском национальном музее).

Божество, чтимое в Муро:, величают царём драконов, а имя его пишут немного по-разному: Дзэнтацу善達龍王, Дзэннё 善女龍王, Дзэннё же, но с другим знаком善如龍王. Изображают его и в мужском, и в женском облике. О монахе по имени Ниттай кроме истории с драконом ничего не известно; другие рассказы о чудесах Муро: сообщают, что в драконовы пещеры входил монах Нинкай 仁 海 (951–1046), знаменитый чудотворец, особенно искусный в вызывании дождя. В окрестностях Муро: божество в облике дракона являлось потом и другим монахам, например, Кэйэну 慶圓 (1143–1223), как сказано в «Буддийских записях годов Гэнко:».
А в городе Хэйан был свой прекрасный пруд – в саду Синсэн-эн 神泉苑; там дракона Дзэннё видели тоже. Об этом говорится в «Собрании стародавних повестей» (14–41).

Рассказ о том, как великий учитель Ко:бо: провёл обряд по «Сутрам о вызывании дождя» и дождь пошёл
Теперь уж это старина. При государе [Таком-то] в поднебесной случилась засуха, всё подчистую сгорело и высохло, государь скорбел о том. От министров до простого народа не было никого, кто не горевал.
Тогда жил человек по имени Ко:бо:, великий учитель. Он был в ту пору главой общины, государь его призвал и повелел: делай что хочешь, но прекрати эту засуху, заставь дождь пролиться, спаси нас всех! Великий учитель говорит: среди моих обрядов есть обряд вызывания дождя. Государь ему: так скорее устрой этот обряд! И по слову великого учителя в саду Синсэн устроили обряд по «Сутрам о вызывании дождя».
Обряд длился семь дней, и вот, на жертвеннике с правой стороны появилась змея длиной в пять сяку [1,5 м]. Если приглядеться, она несла на голове золотую змейку длиной в пять сун [15 см]. Немного погодя змея подползла ближе, ещё ближе, а потом скрылась в пруду.
Двадцать монахов сидели в ряд, но из них только четверо знаменитых наставников видели этих змей. И конечно, сам общинный глава. Он глядел на змей, а один из знаменитых монахов спросил его:
– Что означает явление этих змей?
Общинный глава отвечает:
– Разве ты не понимаешь? В Индии есть озеро, что зовётся Анаватапта. Царица драконов по имени Благодетельница, живущая в том озере, прибыла в наш пруд. И явилась она, чтобы показать: наш обряд вызовет чудо!
Так он предсказал, и вдруг всё потемнело, с северо-запада набежали чёрные тучи, хлынул дождь повсюду в поднебесной. Так засуха прекратилась.
С тех пор, если в поднебесной наступает засуха, люди, переняв обычай великого учителя, справляют тот обряд, проводят его в саду Синсэн. И непременно проливается дождь. И тогда учителей таинств награждают, это тоже установленный обычай. Он не прервался и в наши дни – так передают этот рассказ.


Хостинг картинок yapx.ru
Из «Деяний великого учителя Ко:бо:» (弘法大師行状記, «Кобо-дайси гё:дзё:ки», 1877 год).
Ко:бо:-дайси 弘法大師, он же Ку:кай 空海 (774–835), с драконами, японскими и китайскими, имел дело несколько раз. «Сутры о вызывании дождя» 請雨経, «Сё:у-кё:», описывают обряд вызывания богов-драконов, повелителей дождя, в том числе того дракона, который, по преданиям, являлся в обличье огромной кобры и своим капюшоном укрывал Будду в сезон дождей. Озеро Анаватапта 阿耨達池, яп. Анокудацу, Несогреваемое, по буддийским преданиям, находится к северу от Гималаев, из него будто бы берут начало реки Инд, Ганг, Амударья и Хуанхэ. Из этого озера, стало быть, и происходит Дзэннё.

Хостинг картинок yapx.ru
Сохранился вот такой план сада Синсэн со схемой, как проводится обряд по «Сутре вызывания дождя: 神泉苑請雨経法道場図, «Синсэн-эн сё:укё: хо:до:дзё-дзу», XIII в.; здесь его можно рассмотреть подробнее.

По преданию, от Дзэннё Ку:кай получил некие особые наставления; на них будто бы основаны «Записки об освящении дыханием Неба и Земли» (天地麗気記, «Тэнти рэйки-ки», конец XIII в. – начало XIV в.) – книга, где изложен один из изводов учения о японских богах ками с буддийской точки зрения. Правда, по другой версии, божество в саду Синсэн беседовало об этих таинствах не с Ку:каем, а с государем Дайго (прав. 897–930).

Хостинг картинок yapx.ru
Самое известное изображение Дзэннё принадлежит Хасэгава Тохаку 長谷川等伯 (1539–1610). Здесь у божества в одной руке меч, а в другой – камень исполнения желаний.

Via

Snow

Раздел "Всякий сброд" из "Общей тетради" № 18 (ноябрь 1984)


ГОРЫ

Вонзились в небо через тучи
Больные зубы жёстких гор,
И солнца луч на льдистой круче
Зажёг костёр.

Покрыты склоны серым лесом,
Как шерстью свалянной – бока;
Неслышен под его навесом
Щелчок курка.

И вдруг раскатом выстрел грянет,
И больше не успеть вдохнуть –
Как будто молот Амирани
Ударил в грудь.


ЛИТВА

Где сосны выпростали корни
Из-под сыпучего песка,
Где небо бледное просторней
И где рубежная река
Ползёт, откосы подмывая,
До серого морского края
(А в море плещется заря
В осколках ясных янтаря –
Руинах терема Юраты) –
Там, дивной песнею жива,
Доныне теплится Литва,
И можешь слышать в вечера ты,
Как, исполняя тайный долг,
О прошлом плачет ратный волк.


ХАЛДЕЙ

Это я от Тигра до Евфрата
Борозды сохою проложил;
Это я воздвиг зиккураты
И на их вершинах служил.
Это я разрушал твердыни – пеший
И на быстрых осях колесниц;
Это я записал «Гильгамеша»
На мягкой глине таблиц.
Это я создавал Вавилоны
И золотых идолов капищ;
Это я составил законы,
Которые взял Хаммурапи.
Не боясь ни трудов, ни возмездия,
Я стрелял в Ниневии львов;
Это я нарекал созвездия –
Это я – прочнее веков.


«ЕДУЩИЙ В ВИХРЕ»

Ветер ниц деревья клонит,
Ветер чешет ветви-кудри
Гребнем частым, зубом острым;
Этот ветер кто-то гонит –
Кто-то сильный, древний, мудрый,
Кто-то бешеный и пёстрый,
Обуздавший злые бури,
Оседлавший эти вихри,
Мчится с кликами в лазури,
Дождевою плетью хлещет…
Ветры рвутся, словно тигры,
Ветры бьются без надежды –
Шпорит ураганы Вещий
В чёрно-радужной одежде
И уносится к востоку,
Путь свой градом отмечая…
Кроме града, всё как прежде,
Да и град послушен року,
Тая, в реки убегая,
В море без конца и края…


ДОЛГОЖДАННЫЙ ПОКОЙ

Напасти стерло как рукой,
Но самому себе я странен –
Благополучный россиянин,
Я наконец обрел покой.

Там, за неведомой рекой,
Где хрупкий воздух многогранен,
С коня страстей упал я, ранен…
Где я теперь? Кто я такой?

Лежу недвижим и спокоен,
Не всадник, не трубач, не воин,
Свое бесстрастие храня –

Но слышу, как в далеком звоне
Над розовым туманом кони
Летят к восходу – без меня.


Via

Snow

Начнём, как уж повелось, с поучительной истории. Это будет рассказ 38-й «Собрания примечательных рассказов из нынешних и прежних времён» Татибана-но Нарисуэ (古今著聞集, «Кокон тё:мондзю:», 1254 г.)

Во времена государя Сага во время великого морового поветрия в поднебесной обочины дорог полны были мёртвыми. Из-за этого государь сам изволил переписать золотыми знаками «Сутру сердца», а великому учителю Ко:бо: велел преподнести её общине. Чудесные силы той сутры я не в силах описать словами.
Внутреннюю запись к ней составил великий учитель. В ней говорится:
«Весной девятого года Ко:нин (818 г.) в поднебесной был великий мор. Тогда государь сам окунул кончик кисти в жёлтое золото, взял в руки лист синей бумаги, переписал «Сутру сердца праджня-парамиты» – один свиток. Я же, опираясь на своды правил для чтения, составил школьное толкование к этой сутре. Не дожидаясь слов связующих обетов, разливается она, преграждая путь тем, кого несёт круговорот рождений; ночь сменяется сиянием солнца – ясно оно, ясно! Это не те заслуги, какие бывают у нас, глупцов, от соблюдения заповедей; это – святая сила веры Золотого колеса! Но пусть люди приходят к храмам Будды, пусть читают этот «Тайный ключ»! В старину и я был среди тех, кто внимал проповеди Закона на Орлиной горе, изблизи слышал её глубокие слова. Неужто не проникну я в их значения?!»
Тогдашняя сутра и эта запись до сих пор хранятся в Сага в храме Дайкакудзи.


Хостинг картинок yapx.ru
Государь Сага.

Хостинг картинок yapx.ru
И его «Сутра сердца».
Считается, что в храме Дайкакудзи и в наши дни хранится именно та сутра, которую переписал государь. Храм был устроен во дворце Сага в 876 году, и позже в нём жило несколько отрекшихся государей, принявших монашество, – в том числе и в XIII в., во времена Нарисуэ.
«Запись», которую Нарисуэ приводит в рассказе, помещена также в конце сочинения Ко:бо:-дайси (Ку:кая) «Тайный ключ к Сутре-сердца праджня-парамиты» (般若心経秘鍵, «Хання сингё: хикэн»). Расхождения есть, например, в изданиях Ку:кая сказано «Путь люди приходят к святилищам богов…», а не к храмам. Но что здесь значат слова «Золотое колесо», «Золотой круг», конрин? Кажется, это некое величание самой сутры или всего буддийского канона. А почему именно такое?
Есть среди мандал, обрядовых буддийских картин, вот такая: «Мандала единого знака Золотого колеса» (一字金輪曼荼羅, «Итидзи конрин мандара»); «единый знак» здесь – борон (санскритский bhrūṃ). Обряд, связанный с этой мандалой, служит для избавления от болезней и прочих бедствий и умножения всевозможных благ. Мандала изображает в одном лице и сам знак, и вселенского будду Вайрочану, и земного Будду Шакьямуни, и святого правителя – чакравартина, того, кто вращает колесо Закона (таким правителем стал бы Шакьямуни, если бы не выбрал для себя путь будд). Восседает он на спинах восьми львов, на голове его «венец пяти будд». А окружают его «семь царских сокровищ»: собственно золотое колесо Закона, а также конь, слон, камень исполнения желаний в навершии стяга, супруга, казначей, полководец (здесь он в обличье многоглавого демона). Восьмая в их кругу – Око будд, Матерь будд 仏眼仏母, Буцугэн Буцумо, Буддхалочана), воплощение мудрости всех будд.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот эта мандала – из музея Метрополитен, довольно поздняя, эпохи Эдо.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот такая же мандала XII века из музея Нара.

Хостинг картинок yapx.ru
Крупнее – её верхняя часть.

Хостинг картинок yapx.ru
И нижняя часть.
Мандала особенно наглядно показывает единство «закона государева и Закона Будды». Может быть, «Золотое колесо» у Ку:кая отсылает в том числе и к этому единству.


Via

Snow
О том, как один досточтимый отпустил живого карпа, предназначенного в дар богам, и во сне тот высказал ему свою досаду
Один странник плыл на лодке по озеру Бива в краю Ооми; рыбаки поймали в сеть большого карпа и куда-то его несли, а карп был ещё жив, бился, и странник пожалел его: снял свою рубаху косодэ, выменял на неё карпа и отпустил.
Прекрасную заслугу я себе создал! – думал он. Однако тою же ночью во сне к нему явился старец в белом охотничьем платье. Вид у старца был весьма раздосадованный, странник удивился, спросил, в чём дело, и тот ответил:
– Я тот карп, что днём попался в сети, жизнь моя подходила к концу. Обидно мне, что ты, странник, так со мной поступил, вот я и пришёл сказать об этом!
– Не понимаю! – отвечал странник. – Тебе бы следовало радоваться, а досадовать тут уж никак не о чем!
– Ну да, – молвил старец. – Но вот я родился в чешуйчатом теле и не знал надежды на избавление. На дне этого озера я прожил много лет. Но вот пришёл срок поднесения даров богам Камо, я думал: завяжу с ними связь, избавлюсь от дурной участи! А ты помешал, продлил мой срок в мире скотов!
Такой сон увидел странник.

О том, как монах по пути с горы Хиэй обмер у святилища Кааи
В недавнюю пору один монах шёл с горы Хиэй. Проходил по берегу реки Камо близ Тадасу, а там трое юных служек ожесточённо спорили меж собой. Монах остановился и спросил, о чём спор. Служки отвечали:
– Тут дело непростое. Заглавие сутры, которую читают пред богами, все понимают по-разному, вот мы и поспорили, как правильно, каждый стоит на своём!
Любопытно! – подумал монах и спросил каждого из служек. Один сказал: «Истинная сутра», другой – «Глубокая сутра», третий – «Божья сутра». Монах рассмеялся и объяснил: вы все трое неправы, сутра называется «Сутрой сердца»! Служки замолчали исчезли.
Монах прошёл еще примерно один тё: (109 м) и прямо на берегу его вдруг сморило. Пока он лежал и словно бы спал, некто благообразный подошёл, встал у него в головах и молвил:
– Не понимаю, зачем ты так! Все отроки говорили верно. «Истинная сутра» – не ошибка. Ибо в ней – истинный Закон. И «Глубокая сутра» – тоже не ошибка. Ибо основы её глубоки. И «Божьей сутрой» её по праву можно назвать. Ибо светлые боги особенно чтут её. У нас об этом вечно ведутся споры, и всякий раз я слушаю их с почтением, а ты прервал отроков, они умолкли и исчезли. Мне обидно, вот я и решил указать тебе на это.
Монах это увидел и проснулся весь в поту.
Решимость богов чтить Закон глубока и воистину трогает сердце!

Хостинг картинок yapx.ru
Вот так изображают Светлого бога Камо, это он явился монаху во сне.
Святилище Тадасу 糺, оно же Кааи 川合, находится у слияния рек Такано и Камо и принадлежит к святыням Камо; предки Тё:мэя были жрецами в этом святилище.
Речь идёт о «Сутре сердца праджня-парамиты» (般若波羅蜜多心經, «Хання-харамитта-сингё:», ТСД 8, № 251); её сокращённое название – «Сутра сердца» 心経, «Сингё:». Все три названия («Истинная», «Глубокая», «Божья») тоже читаются как Сингё:, но пишутся разными знаками: 真経, 深経,神経.

Via

Snow

Альманах "Общая тетрадь" № 14 (апрель 1984 г.)
Из раздела "Всякий сброд"

(начинается вот с такого предуведомления:)

В предлагаемом читателю разделе будут помещены стихотворения как старых наших, так и новых авторов, не называя их фамилий и в произвольном порядке. Желающие могут строить догадки, нежелающие – просто стараться получить от этих стихов удовольствие, тем более что в некоторых из них авторы объединили свои силы.


Вдоль дороги, вдоль дороги
Тополя взметнулись ввысь,
Тополя с листвою серой,
Как молящиеся с верой,
Словно свечи, поднялись
Вдоль дороги.

Вдоль дороги, вдоль дороги
Топот сотен тысяч ног,
Пушки тянутся одрами,
Предзакатно плещет знамя
И звучит походный рог
Вдоль дороги.

Вдоль дороги, вдоль дороги
Кучей серые листы,
Перемешанные с кровью,
Трупы пушек; муку вдовью
Молча слушают кресты
Вдоль дороги.


Мир стежками судеб прострочен,
Возле строчки-дороги – ров,
И валяются у обочин
Комья грязи, любви, трудов.

Как подбитые камнем птицы
Ковыляют под небосвод,
Неуклюжие колесницы
По дорогам спешат вперёд.

В колесницах просёлком доли
Люди жизни влекут свои –
Им не вырваться из неволи
Опостылевшей колеи;

И бросают кусочки жизней,
Чтобы чем-то отметить путь,
Чтоб на собственной поздней тризне
Горделиво расправить грудь.

Нам судьбу проложили боги,
Простегали на сто годов –
И валяются вдоль дороги
Клочья горя, любви, трудов.


Темнеет снег. Светлеет небо.
И дети держат за концы
Сосулечного ширпотреба
Мороженые леденцы.

Дома загородили дали,
Но воздух, назло дыму, чист,
И нажимает на педали
Продрогший велосипедист.

Шофёры, хрюкая мотором,
Из-под колёс швыряют грязь
И вертят зеркальце, в котором
Весна колышется, смеясь.


Via

Snow
Истории про странствующего монаха Ку:я, подвижника будды Амиды, мы уже рассказывали не раз (например, про его встречу с другим знаменитым монахом, Гэнсином , или про то, как Ку:я в пору морового поветрия возил по столице изваяние бодхисаттвы Каннон). Сегодня покажем ещё одну историю, она есть во многих сборниках, мы её возьмём из «Пробуждения сердца» Камо-но Тё:мэя.

Хостинг картинок yapx.ru
О том, как досточтимый Ку:я снял одежду и преподнёс её светлому богу Мацуноо
Когда этот досточтимый [Ку:я] жил в молельне Урин-ин, однажды в седьмом месяце ему что-то нужно было в столице, и он на рассвете шёл по улице Оомия на юг. Возле большой дворцовой ограды навстречу ему попался человек необычного вида: казалось, его мучает страшный холод. Досточтимый удивился, остановился и спросил:
– Кто ты таков, что мёрзнешь в нынешнюю жару?
Встречный отвечал:
– Ты ведь зовёшься досточтимым Ку:я? Уже много дней и хотел с тобой встретиться, высказать тебе свою печаль, и вот удача! Я светлый бог Мацуноо. Бури помрачённых мыслей и превратных суждений жестоки, росы грешных деяний и дурных страстей обильны, холод их трудно терпеть! Не поднесёшь ли ты мне в дар «Цветок Закона»?
Отшельник весьма смутился, сердце его было тронуто, и он сказал:
– Повинуюсь! Только лучше я приду в святилище и там поднесу тебе в дар Закон. А пока вот моя нижняя рубаха, я её ношу уже больше сорока лет – когда встаю и ложусь, стою или сижу, и когда читаю «Сутру о Цветке Закона». Хотя она грязная и мне очень неловко, но преподношу её тебе!
Снял рубаху, бог её принял, надел и сказал:
– Теперь, когда я надел одежду «Цветка Закона», мне стало так тепло! Отныне я буду защищать тебя, пока ты идёшь Путём Будды!
Поклонился отшельнику, распростёршись на земле, и исчез.
Этот бог – отпечаток следа будды Побеждающего Великим Всепроникающим Знанием. Он оставил [в Японии] свой след, чтобы помогать стране и защищать Закон Будды, а потому почитал заслуги досточтимого и желал даров Закона. И всё же, чтобы старую рубаху преподнести богу, да так, что бог её принял, нужна редкая отвага сердца!
Меж тем, начиная с годов Тэнгё: [938–947] в Японии, где мало кто молился, памятуя о будде, люди, следуя побуждению отшельника [Ку:я], все до единого стали произносить молитву. Сам он постоянно странствовал, возглашая имя Амиды, а потому люди в тот век прозвали его «отшельником Амиды». Порой он жил на рынке, побуждал людей ко всяческим делам будды, и за это прослыл «базарным отшельником». А ещё он наводил мосты там, где не было мостов, рыл колодцы в маловодных уездах, где не было колодцев.
Его можно назвать наставником-патриархом памятования о будде в нашей стране. Я читал, что он и «Сутру о Цветке Закона», и молитву сделал для себя деяниями ради Высшей Радости – и достиг возрождения.


Заглавная картинка – из книги 1782 года «Предания о досточтимом Ку:я с картинками» (空也上人絵詞伝, «Ку:я сё:нин экотоба-дэн», здесь её можно посмотреть полностью)
Ку:я предстаёт в этом рассказе как наставник, первым приучивший японцев к «молитве», она же «памятование о будде» 念仏, нэмбуцу, и в то же время как подвижник «Лотосовой сутры» и почитатель японских «родных богов» ками. Возможно, Тё:мэй противопоставляет его своим современникам, обратившимся к исключительному почитанию будды Амиды и из всех обрядов признававшим только нэмбуцу. Прозвища Ку:я – «отшельник Амиды» 阿弥陀聖, Амида-хидзири, «базарный отшельник» 市の聖, ити-но хидзири; величание «наставник-патриарх» 祖師, соси, указывает на то, что Ку:я стал основателем собственной традиции, а не продолжателем чьей-то ещё. Где именно Тё:мэй читал об этом отшельнике, неясно, видимо, в одном из сборников преданий о возрождении в Чистой земле.
Ку:я идёт по столице от её северной окраины, где находится молельня Урин-ин 雲林院, на юг мимо внешней ограды государева дворца. Весь рассказ про его встречу с богом похож на более позднюю пьесу «Ку:я на горе Атаго», где бог-дракон тоже страдает от холода. «Поднести в дар Закон» означает прочитать сутру.
Мацуноо, святилище Соснового склона, находится в холмах Арасияма к западу от столицы; тамошнее божество 松尾大明神, Мацуноо-даймё:дзин, соотносится с богом Больших Горных Столбов 大山咋命, Ооямагуи-но микото, внуком Сусаноо, упоминаемым в «Кодзики» (гл. 24) и пребывающим также на горе Хиэй. По преданиям, святилище Мацуноо основано в самом начале VIII в., задолго до города Хэйан, а в пору строительства новой столицы открыто заново благодаря явлению благовещей черепахи у священного родника Мацуноо. В эпоху Хэйан Мацуноо входило в список 22 святилищ, ежегодно получающих дары от государева двора.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот такая статуя божества сохранилась в Мацуноо, похоже, достаточно ранняя, хэйанских времён. А в 1993 г. было найдено собрание буддийских текстов святилища Мацуноо (больше 3500 свитков); оно показывает, что для богов этого святилища во множестве переписывали разные сутры, заказчиками могли выступать и прихожане, и жрецы.
Хостинг картинок yapx.ru
Позже Мацуноо стали изображать с веткой сосны в руке, стоящим на черепахе, рядом с ним – большой кувшин для сакэ; в Новое и Новейшее время бога Мацуноо, подателя чудесной воды, почитают как своего заступника производители сакэ (что, казалось бы, плохо сочетается с буддийским почитанием этого божества, ведь для тех, кто идёт Путём Будды, опьяняющие напитки запретны). Вот тут про бога Мацуноо, «японского Вакха», рассказывал Всеволод Крестовский.
У Тё:мэя бог Мацуноо отождествляется (по принципу «исконная основа – отпечаток следа» 本地垂跡, хондзи-суйдзяку) с древним буддой по имени 大通智勝, Дайцу:тисё:, санскр. Махабхиджня-джнянабибху; об этом будде и его шестнадцати сынах рассказано в «Лотосовой сутре» в главе VII («Сравнение с призрачным городом»). Будда Побеждающий Великим Всепроникающим Знанием непостижимо долгий срок провёл в сосредоточенном созерцании и не постиг Закона, но затем всё-таки Закон ему открылся. Получается, бог просит прочесть для него книгу, в которой речь идёт о нём самом.
«Рубаха» здесь – косодэ 小袖, распашная одежда с короткими (чуть ниже локтя) рукавами.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Кара моногатари. Средневековые японские рассказы о Китае. Перевод с японского языка М.В. Торопыгиной, вступительная статья и комментарии Т.И. Виноградовой и М.В. Торопыгиной. СПб.: Гиперион, 2021. - 318 с.

Перевод одного из самых необычных собраний японских поучительных рассказов. Особенность этого сборника XII века в том, что все истории тут — из китайской жизни, древней и и просто давней, почти все взяты из хорошо известных в Японии памятников китайской словесности: у Бо Цзюй-и и других любимых авторов. При этом в каждой истории есть хотя бы одна песня вака, от составителя или от лица героев: что сочинили бы знаменитые китайцы и китаянки, если бы знали по-японски. И вообще взгляд на события — скорее японский. Большинство рассказов о любви, изредка счастливой, чаще несчастной, а порою и гибельной: про наложницу Ян, госпожу Ли, про Ласточкин терем и тому подобные. А ещё про бессмертие, в буквальном смысле или в доброй памяти потомков. Но само повествование вовсе без надрыва и без особой мистики, а скорее, с радостью узнавания старых иноземных преданий в новом пересказе на родном языке. Кроме перевода в книгу вошли исследование текста и обширный комментарий, где приводятся вероятные источники рассказов, иные японские версии тех же историй и многое другое. А ещё книга интересна тем, что в ней очень подробно прослежена судьба «Кара-моногатари» в японской науке: как текст изучали и за что его ценили. Над книгой работали совместно специалисты по Японии и Китаю, что не так-то часто бывает в нашем востоковедении.
Вот тут можно послушать беседу Степана Родина с Марией Владимировной Торопыгиной к выходу книги.
Покажем один из рассказов в переводе М.В. Торопыгиной:

22.
Давным-давно государь, звавшийся чуским Чжуан-ваном (правил в 614-591 гг. до н.э.), собрал придворных провести ночь за развлечениями. Рядом с ним находилась его супруга, о которой было известно, что он её очень любит. Один из придворных в тайне подумал: «А что, если…», – и в тот момент, когда ветер задул пламя светильников, он взял женщину за рукав и потянул к себе. Она была глубоко, безгранично возмущена, отдернула руку и оторвала завязки на головном уборе мужчины (纓, или «завязки», или «кисточка на шапке»). «Как такое возможно!? Побыстрее зажгите огонь, узнайте его! Это человек, у которого нет завязок на головном уборе!» - потребовала она. Господин всегда был милосерден и глубоко сострадателен, пока зажигали огонь в светильниках, он приказал: «Все оторвите завязки головных уборов. А потом зажжем огонь в светильниках». Этот человек обрадовался так, что пролил слёзы. Когда стало светло от огня в светильниках, ни у кого не было завязок на головных уборах, и этого человека не нашли.
Так вот, пока этот человек размышлял: «Как же мне отплатить господину за его сострадание?» – вражеская страна напала на господина, положение сделалось опасным. Именно этот человек бился, не щадя своей жизни, и господин победил. Господин подумал, что его действия удивительны и не мог себе их объяснить, когда же он спросил о причинах, этот человек сказал: «Когда-то ваша супруга оторвала завязки на моём головном уборе, тогда я думал, что мне конец, но меня не смогли отличить от других, я и теперь этого не забыл», – он говорил плача и плача.
насакэнаки / кото-но ха нараба / кё:-мадэ мо / цую-но иноти-но / какарамаси я ва
Если бы в ваших словах
Не было сострадания,
До сегодняшнего дня
Моя жизнь-росинка
Разве продлилась бы!

Хостинг картинок yapx.ru
Картинка к этой же истории из «Сборника наставлений в десяти разделах» 1721 г.

Via

Snow

Итоги

С наступающим всех, кто тут бывает!
Хостинг картинок yapx.ru
Никогда мне не доводилось столько заниматься квартирными делами столько, сколько в этом году: две большие эпопеи с продажами, покупками и всем сопутствующим. Огромное спасибо Андрею Белогужеву, настоящему волшебнику по части недвижимости! И спасибо нашим покупателям и продавцам, удивительно, но все четыре раза довелось иметь дело с очень здравыми людьми, спокойными и доброжелательными. В итоге я теперь частично житель города Долгопрудного под Москвой, а частично – Беляева в Москве; если тут есть соседи, рада буду наконец познакомиться лично!
На заглавной картинке – вид из окна в Долгопрудном.

Хостинг картинок yapx.ru
А это беляевский мрачный донжон. Вместе с квартирой нам досталась библиотека, она тут частично видна под потолком.
Большую часть года мало на чём содержательном получалось сосредоточиться. Прошу прощения у всех, кому мало и медленно отвечала – и здесь, и по переписке. Но как нельзя более кстати пришёлся Камо-но Тё:мэй с его кельями и вообще вниманием к жилищным вопросам. «Пробуждение сердца» прочитано, теперь черновик надо довести до ума.
Хотелось бы надеяться, что в будущем году удастся общими усилиями доделать перевод «Стародавних повестей». Выпустить ещё несколько книг Оказова, выложить на сайт «Общие тетради» целиком, тем более что в апреле первой из них исполнится сорок лет. Доделать всё, что мы с коллегами начали и что я протормозила в этом году. И продолжать наши работы, а ещё – гитарные и ролевые опыты; если получится – довести до выкладки что-то из новых повестей.
Спасибо всем, кто был со мной в уходящем году!


Via

Snow
Во-первых, ещё один его портрет, на самом деле такой же вымышленный, как у Кикути Ё:сая.
Хостинг картинок yapx.ru

Во-вторых - реконструкция домика, где он жил, по "Запискам из кельи":
Хостинг картинок yapx.ru
Вот описание кельи в переводе Н.И. Конрада:
"На этот раз мой домик совсем уж необычен: площадью едва в квадратную будет сажень, вышиной же футов в семь, не больше. Так как места я не выбирал особо, то и не строил, избрав себе ту точку, что была по приметам хороша. Из земли воздвиг я стены, покрыл простою кровлей, на местах пазов прикрепил металлические скрепы. Случись не по душе что, чтоб можно было с легкостью в другое место все перенести. И даже если бы все заново строить мне пришлось, хлопот не так уж много было бы: всей поклажи — едва два воза будет; вознице — плата за труды, и более расходов никаких. (...)
На южной стороне жилища я построил легкий навес от солнца и настлал там настилку из бамбука, на западе которой устроил полку для воды священной. В хижине самой у западной стены установил изображение Амида, и когда я наблюдал на нем лучи клонящегося солнца, мне представлялось, что этот свет с его чела. На половинках той занавески, что была пред ним, я прикрепил изображение Фугэн и рядом с ним Фудо:. Над северной перегородкой устроил маленькую полку и поставил там три иль четыре шкатулочки плетеных из черной кожи; вложил туда собрание стихов, музыкальных пьес, сборник "О:дзё:ё:сю:", а подле поставил по инструменту — кото и бива. (...) У восточной стороны настлал подстилку из стеблей папоротника, расстелил рогожу из соломы, и — вот оно, мое ночное ложе. В восточной же стене проделал я окно, тут же рядом поставил столик для письма. У изголовья стояла жаровня для углей. Ее я приспособил для топки хворостом. Заняв местечко к северу от хижины, его обнес редким низеньким плетнем, и — вот он, садик мой. Здесь я садил различные лекарственные травы. — Вот каков был внешний вид моей непрочной хижины.
Если описать картину всей той местности, то к югу был уставлен водосток, и, сложив из камней водоем, я собирал себе там воду. Деревья росли у самого навеса кровли, отчего собирание хвороста для топлива было делом не тяжелым. Звалось это место — гора Тояма. Вечно зеленый плющ скрывал собой все следы. Долины густо поросли деревьями. Однако запад — тот был открыт. И это не могло не навевать особых мыслей...".
Почему-то Фугэна и Фудо: на картинке нет вообще, а свиток с Амидой обозначен условно.

И в-третьих, нам понравился вот этот весёлый Тё:мэй работы Мидзуки Сигэру с обложки "Записок из кельи", вышедших в 2013 году в серии издательства "Сёгаккан" "Манга по классической литературе".
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow
Камо-но Тё:мэй продолжает рассказывать о скимоно, «людях изящного вкуса».

О том, как изящный вкус Токимицу и Сигэмицу удостоился высочайшего внимания
В недавнюю пору жил смотритель рынков по имени (Оомива-но) Токимицу, он играл на свирели шэн 笙. Однажды он за доскою для шашек встретился с (Ванибэ-но) Сигэмицу, мастером игры на гобое хитирики 篳篥; эти двое вместе заиграли напев для «Пляски в шлемах», увлеклись – и тут Токимицу вызвали ко двору по важному делу.
Посланец вошёл и объявил об этом, но ни один из двоих ничего не услышал, они заняты были лишь друг другом, ничего не ответили; посланец вернулся во дворец и доложил всё как есть.
Что же мне с ними делать? – думал государь. – Поразительные люди! Видимо, настолько любят музыку, что забывают обо всём, а ведь это замечательно! Досадно нести царский сан: они играют, а я их не слышу!
Так размышлял государь со слезами на глазах, никто не ожидал такого.
Надо думать, эти люди отбросили всякие мысли о делах здешнего мира, так что изящный вкус бывает весьма полезен.


Музыканты Оомива-но Токимицу 大神時光 и Ванибэ-но Сигэмицу 和邇部茂光 (XII в.) упоминаются в «Повести о доме Тайра» и других книгах о временах войны Тайра и Минамото. «Пляска в шлемах» 裹頭楽, «Като:раку» – один из придворных танцев, китайских по происхождению. Государь здесь, вероятно, – Хорикава 堀河天皇 (прав. 1087–1107).
А вот рассказ про родича одного из этих друзей прекрасного – не из книги Камо-но Тё:мэя, а из более позднего «Сборника наставлений в десяти разделах».


Жил музыкант по имени Ванибэ-но Мотимицу. Он побывал в краю Тоса на корабельном празднике, и когда возвращался в столицу, близ одной из стоянок в краю Аки на него напали пираты.
Музыкант не владел луком и стрелами, обороняться не мог и решил: сейчас меня, без сомнения, убьют. Достал гобой хитирики, поднялся на корабельную надстройку и сказал:
— Эй, вы, удальцы! Теперь уж ничего не поделаешь. Забирайте всё, что хотите. Но на самом деле я за много лет привык к этому гобою, и давайте я вам сыграю малый настроечный напев. А вы потом расскажите обо мне: вот, дескать, что случилось…
С пиратского судна кто-то громким голосом отозвался:
— Ребята! Погодите-ка. Вот о чём он просит. Послушаем!
Пираты влезли на корабль и все притихли. Мотимицу думал: пришёл мой последний час! Лил слёзы, и гобой его звучал замечательно, так сыграть доводится раз в жизни.
И верно, эти звуки раздавались над водой так же, как, по рассказам, в старину над рекой Сюньян, когда там играла лютня. Пираты сидели тихо, никто не сказал ни слова.
Они дослушали, а когда напев отзвучал, тот же голос молвил:
— Нам понравился твой корабль, вот мы и напали. Но от звуков твоего напева прослезились — ну и хватит!
И пиратский корабль ушёл прочь.


Хостинг картинок yapx.ru
Когда жил Мотимицу, неизвестно. «Корабельный праздник», Мифуна-асоби, проводился в главном святилище края Тоса на острове Сикоку в третий день седьмого месяца. «Малый настроечный напев» – 小調子, «Котё:си». Музыкант просит, чтобы пираты рассказали людям, что он погиб. «…над рекой Сюньян, когда там играла лютня» – Отсылка к стихотворению Бо Цзюй-и «Певица (пипа)».

Via

Snow
1984 год

АБАЗИНСКИЙ РАЗВОД

Под расписными сводами Исанского замка угрюмо сидел перед царской залой совета в углу у окна князь Юрий Андреевич, муж великой царицы Тамар. Русые волосы свесились на нахмуренный широкий лоб, под малиновым бархатным кафтаном нервно ходили плечи, руки сжимали драгоценную рукоять длинного меча – свадебного подарка Тамар. Да, хороша была два года назад свадьба, он тогда даже усомнился было в своём невезении, решил, что все беды, уготованные ему судьбою, наконец, позади. Позади изгнание из Ростова после гибели отца, Великого князя Андрея Боголюбского, позади бегство от дяди Всеволода, искоренявшего братний род, в половецкие степи, позади семь долгих лет у степного хана в Свинде – не то пленником, не то заложником, не то гостем. Тогда, увидев двадцатилетнюю красавицу Тамар, он думал, что позади и та его тяжёлая любовь, которую носил он десять лет в сердце, – к княжне Прасковье. Гулко пел церковный хор, по-гречески басил архиепископ, звенели заздравные чаши, кричали на непонятном языке гости, и царица, тонкая и величественная, сидела рядом с могучим женихом. На ней было такое же платье, как и сейчас, в соседней зале – синий далматик с золотой каймой и древняя Багратидская корона, – в соседней зале, где некогда венчавший их архиепископ Антоний, встряхивая седою бородой, читает свиток о разводе. Как это вышло? – не мог понять Юрий.
Напротив, в кольчуге и шлеме, настороженно замер главный абазинский воевода Захар, с которым недавно ещё князь Юрий рубил басурманов в армянских землях. Он помнит, как смачно крякал в бою Захар, с богатырской силой врубая тяжёлый палаш в тюрбаны, дробя чеканом шлемы, и рядом гулял по некрещёным головам меч Юрия, тот меч, который он держит сейчас в ножнах, беспомощно опираясь на него. Знаю я, Захар-воевода, почему ты смотришь сейчас волком, видел, как целовал ты рыжими губами чудной образок, на котором царица была представлена святой… Не будет твоей царица, а будет, так раньше не была, прежде побывала в хрустких объятиях весёлого Юрия, оттого и чешутся у тебя руки отсечь русую голову рузикскому князю, потому и слышен за окном звон оружия. Нет, погоди, брат, не всё ещё позади!
Вьюном вьётся из залы в предзалье князь Абуласан, сосватавший когда-то изгнанника и царицу семи земель, суливший ей под власть триста Всеволодовых удельщиков. Чёрный кафтан вьётся в лад юрким шажкам, теребят руки одна другую – вместе с князем Юрием уходит власть из этих рук. А не его ли вина в том, что происходит сегодня? Не он ли развеивал навалившуюся на Юрия тоску по далёкой – живой ли ещё или тоже выкорчеванной Всеволодом? – княжне Прасковье, уводя рузика за город, в свой дворец, на пиры и гулянки с персидскими голыми плясуньями, с развязывающим дерзкий язык вином, с заговорщиками против царицы, будь она проклята? Странны были эти кутежи – муж Тамар пировал с её бывшими любовниками, выброшенными за ненадобностью, как теперь выбрасывают и его, да со сладострастными старыми дидебулами, изо ртов которых на седые кудрявые бороды текла окрашенная кахетинским вином слюна, когда обсуждали Юрий и Сумбат-князь стати царицы. Эти-то старики, видно, и донесли на него, не царице – Захару Долгорукому, миджнуру её неудачливому. Эх, вьюн Абуласан, плохи наши дела – оба недолго удержимся!
Абуласан сухой жёлтой ладошкой тронул рузика за плечо:
– Не всё потеряно! Подними аланов, кипчу, своих двадцать рузикских удальцов, спутников в изгнании – не посмеет царица бросать тебя, не сможет Закаре Мхагрджели зарубить палашом!
Ещё как посмеют! Кипчакам жалованье платит царица, да и довольно с него половецких милостей, аланы – те стоят за Давида-алана, нынешнего любовника великой царицы. Вот он смеётся с кем-то в углу комнаты, топорща кудрявые рыжие усы, – красивый мальчишка, ничего не скажешь, ладно обтягивает статное тело синяя куладжа на чёрном меху, весело глядят серые глаза, лукавые, дерзкие – и не вспоминает Давид Сослан, что три месяца назад и слуху не было о его царском происхождении, сидел он аланским заложником-княжичем на подворье Тамар и только с ласковым царицыным мужем и давал волю острому языку да шальным выдумкам. Но тогда уже старая царицына тётка Русудан приметила его, скроила родовой столп от Баграта-царя и наметила в новые мужья племяннице, а племянница и рада была до всех новых свадеб проверить горца. Может, думала она, что ревновать начнёт Юрий, зарычит, как долгорукий Захар, по-медвежьи, проснётся в нём страсть. Но нет, знал обо всём муж, да что ему до того! Стоит ли ради постылой жены ссориться с весёлым собутыльником? На всех хватит царицы. Ждала ты, Тамар, Юрьевой любови, да не дождалась: что ты, что персидская плясунья Абуласана – всё одно, баба и баба; а любовь – там, далеко, в Ростове, в Суздале, синеглазая Прасковья, золотые волосы. И хоть померкли, видно, за десять лет синие глаза, посеклись волосы, но перед Юрием Андреичем прежнею стоит русская княжна, без удела, без семи царств, без Багратовой короны, а просто – милая, дороже всех корон.
Этого и не может понять Захар-воевода, и потому-то, славный Абуласан, и щетинится замковый двор копьями, готовыми принять израненное воеводой тело царицына мужа… или уже бывшего мужа? Нет, Абуласан, не станет русский князь класть жизнь за постылую жену, а вот царство её – дело другое. Только надо любовь от власти отрезать, чтоб не путались, – земли-то эти, острые, горные, чёрно-рыжие виноградные земли ох как по душе князю Юрию! Погоди, Абуласан, дай срок, будет ещё Юрий Андреевич Георгием IV Абазинским, только не сейчас, когда гремят под окном доспехи захаровых дружинников, когда смеётся весёлый Сослан, чувствуя силу свою, когда князья волками смотрят на чужеземца – дай срок, все ещё поклонятся Георгию IV, только он тогда не вдвоём с Абуласаном будет. И пойдут снова турьи охоты да турские войны, покатится по тифлисской площади, по майдану, усатая голова воеводы Захара, зазвенят, загудят чаши в руках у царя и князя Сослана Аланского – славный он всё же парень! – и приедет из Суздаля, взойдёт на престол черномазой абазинки синеокая царица Прасковья… Погоди, не суетись, старик, мы ещё и власть свою покажем, и удаль, и любовь, не медженурскую угрюмую любовь Долгорукого-Мхргр… (и не выговоришь сразу!), а широкую, русскую!
Подходит к Юрию Давид Сослан, щурится серым глазом:
– Куда же ты теперь, государь? Заскучаем мы без тебя!
Ох, ты-то уж не заскучаешь в Тамариной постели, аланский удалец, тебе не корона нужна – жизнь весёлая, не любовь синеокая – забава.
– В Царьград уеду, если отпустят, Давыдушко. А может, и не доеду до Цареграда – по пути Захар Долгорукий голову снимет.
– Не горюй, государь! Я тебя в обиду не дам, меня Тамар послушает, а Закарэ ей перечить не станет.
Ишь как говорить стал, щенок. Не больно послушает тебя царица, на другого променяет, как его, Юрия, теперь; или придётся тебе бросить весёлую жизнь, красавец-алан, одной Тамар довольствоваться, да, упаси бог, не перечить ей!
Дочитали в зале разводную грамоту, сюда идут.
– Повинуешься ли воле Божией, сын мой?
Повинуюсь, лукавый Антоний, повинуюсь до поры до времени.
– Уезжай, князь, от меня куда хочешь, золота дам, а видеть тебя больше не желаю!
Ах, Тамар, Тамар, кому врёшь? Себе же. Хочется тебе любви рузика, хочется объятий его тугих, сама ревнуешь, только не знаешь, к кому, да и никто здесь не знает о золотокосой красавице с далёкой Руси, разве что Абуласану с пьяных глаз на ухо шепнул, да и то вряд ли! Завидно тебе, царица! Невесело ты меня гонишь, не так на меня глядишь, как на постылого мужа глядят, – не с досадой, с ненавистью! И не смотришь ты ни на Сослана, тревожно унявшего улыбчивый рот под курчавыми усами, ни на Захара – подобрался воевода, ждёт крамольного слова, меч стискивает, и глухо урчит в нём горячая кровь, – только на Юрия смотришь, царица, и его раскаянье, его любовь была бы тебе дороже всех княжеств твоих, золотой короны и уж подавно Сослана и Захара…
– Что же, раз Господь так судил, прощай, царица, спасибо тебе за хлеб-соль, за подарки на дорогу – в Царьград поеду. Только уж позволь мне до границы с моими двумя десятками русаков оружно доехать – неровен час, вспомнит кто обиду! Ну, не поминай лихом!
Пошли, Абуласан. Помянет нас ещё царица, помянет и воевода Захар, что так угрюмо голову уронил – не дали крови напиться. Пойдём, Абуласан, встретимся ещё с ними – на конях, в бою, с греками за спиной. И с синеглазой русской княжною где-то далеко-далеко впереди…
Глухо звенит длинный меч – свадебный дар – о каменные плиты пола, и уходит Юрий Андреевич из Исанского замка, из Тифлиса, из Обези – не зная ещё, что уходит навсегда. И смотрит горько с башни вслед ему, одна, прогнав Закарэ и Сослана, стискивая руки, победительница.

Via

Snow

Начало здесь. Во второй части примеры знаменитых и безвестных почитателей Каннон и краткий путеводитель по храмам, посвящённым этому бодхисаттве.

Хостинг картинок yapx.ru
Лянский государь У-ди беседует с Бодхидхармой; видимо, это тот самый разговор, когда государь спросил: сколько я накопил заслуг строительством храмов и прочими благочестивыми делами? А Бодхидхарма отвечал: ничего. И дальше заговорил про Ничто в чаньском (дзэнском) смысле слова, правда, кажется, государь его тогда не понял. Про Каннон в традиции дзэн было тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Китайский монах И Син молится под звёздным небом. Для школы Чжэньянь (Сингон) это столь же значимый наставник, как Бодхидхарма для Чань (Дзэн).

Хостинг картинок yapx.ru
В сутре рассказ о чудесах Каннон повторяется дважды, прозой и стихами; для художника это повод дать один и тот же сюжет в двух видах. В предыдущей части было спасение княжеского корабля, а тут простые рыбаки вылавливают утопающего, заметив в воде чудесный свет.

Хостинг картинок yapx.ru
От казни был спасён не только Нитирэн (в предыдущей части), но и Морихиса, воин времён войны Тайра и Минамото (XII в.), эту историю мы пересказывали тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Спасение в грозу…

Хостинг картинок yapx.ru
…и при пожаре: Каннон помогает тем, кто пытается помочь себе сам.

Хостинг картинок yapx.ru
Юноша, читавший «Сутру о Каннон» и ставший бессмертным в даосском смысле слова.

В заключительном, четвёртом выпуске книги «Сутра о Каннон» дана подряд. А за нею следует руководство для паломников по знаменитым храмам Каннон в Японии в окрестностях городов Нара и Киото: храмов тридцать три, по числу обличий бодхисаттвы.

Хостинг картинок yapx.ru
Сутра.

Хостинг картинок yapx.ru
Снаряжение паломника: шляпа, безрукавка и пояс, все с надписями во славу Каннон. А рядом описание первого храма, изображение тамошнего изваяния и общий вид, а красивым почерком внизу – паломничья песня, гоэйка. Мы про такое паломничество в своё время рассказывали, как и про песни, связанные с ним: вот эта подборка «Чудеса Каннон».

Хостинг картинок yapx.ru
Покрупнее – верхняя часть страницы из книги Мацукавы Хандзана.


Via

Snow

Вот ещё один скимоно, человек изящного вкуса, и к тому же монах.

Об изящном вкусе монаха Эйсюна
Жил монах по имени Эйсюн, дальний родич Ёрикиё, распорядителя святилища Хатимана (в Ивасимидзу). Дом его был беден, но помыслы изящны. Ночью и днём он играл на флейте, а больше ничего не делал. Звуки музыки непрестанно докучали соседям, так что те постепенно все разъехались. В итоге никого вокруг не осталось, но это Эйсюна совсем не беспокоило. И хотя был беден, не вёл себя как нищий, и людям вовсе не за что было сторониться его.
Ёрикиё прослышал о нём, пожалел и отправил к нему гонца с посланием: «Давно уже не имею от тебя вестей. Меж тем, мы с тобой не посторонние, так что уж стану при случае справляться о тебе. Не думай обо мне как о чужом, если что-то будет нужно, не стесняйся, сообщи!». Эйсюн отвечал: «Весьма благодарен, много лет уже хочу побеседовать с вами, но мне, ничтожному, и боязно, и неловко, вот я и не объявлялся. Должен сказать, что глубоко надеюсь на вас, а в скором времени приду к вам сам».
Ёрикиё задумался: что это значит? Он имеет в виду, что моя неуместная жалость ему неприятна? И решил: раз так, что поделаешь? – и оставил это дело. Но вот, однажды вечером он вышел из усадьбы и у тотчас у ворот встретил Эйсюна. Что у тебя? – спросил Ёрикиё, а тот сказал:
– Я не на шутку полагаюсь на тебя, а недавно ты обо мне вспомнил, я обрадовался твоим тогдашним словам и, не откладывая, пришёл к тебе.
Несомненно, он надеется получить себе участок земли, – подумал Ёрикиё. Спросил об этом, и монах ответил:
– На Цукуси у тебя несколько имений, там растёт китайский бамбук, из него, надо думать, делают хорошие флейты. Вот если бы ты велел доставить оттуда одну! Это предел моих мечтаний, такому ничтожному человеку, как я, трудно её добыть, много лет я не держал в руках такой флейты!
Ёрикиё не ожидал подобного, растрогался и сказал:
– Да ведь это очень просто! Сейчас же закажу и преподнесу тебе. Но разве у тебя нет нужд кроме этой? Что-то же тебе надобно, чтобы проводить дни и месяцы, не тревожась сердцем. Разве ничего такого ты не примешь?
– Я благодарен за твою решимость, – отвечал Эйсюн, – но ничего такого мне не нужно. Во втором или третьем месяце я получил в дар накидку катабира, теперь до десятого месяца мне вовсе нечего желать. А дела с утра до вечера идут сами собой, так или иначе провожу их.
Воистину, человек изящого вкуса! – подумал Ёрикиё, был тронут и проникся почтением, поспешил раздобыть флейту и отправил Эйсюну. И хотя монах и говорил, что ему ничего не нужно, Ёрикиё каждый месяц милосердно заботился, чтобы у родича были необходимые припасы, а тот всё без остатка тратил: приглашал к себе музыкантов из святилища Хатимана, выставлял им выпивку и вместе с ними весь день до заката играл. А если их не было, сам с утра до вечера играл на флейте. И потом никого не было равного ему в мастерстве игры на ней.
Должно быть, подобные помыслы в каком угодно деле глубоко греховны.


Via

Snow
Из сборника "Страстная Суббота" 1987 г.

В ПОИСКАХ РАЯ
Ты верил: есть край, похожий на рай, где некогда жил Адам,
Покуда не захотел, чудак, понять, что к чему;
И ты был уверен, что этот сад завещан именно вам –
Равным тебе по силе и по уму.
И ты велел коня оседлать,
А в твоём дому умирала мать –
Но ты не успел ей даже закрыть глаза.

Ты в час делал сто, ты спешил на восток, и ты не смотрел вокруг,
И даже ночью от веры твоей было тебе светло,
И когда в пустыне свалился конь, на котором скакал твой друг,
Ты даже не потрудился покинуть седло;
И оставил сзади твой след
Ту девчонку пятнадцати лет,
Которая выплакала по тебе глаза.

Ты не верил в смерть, ты не верил в ад, а верил только в свой сад,
Ты топтал хлеба и топтал людей, не зная добра и зла;
Но Земля кругла, и когда-нибудь ты прискачешь сюда назад –
И увидишь, что на твоём пути всё сожжено дотла.
А девушка, друг и мать –
Они не придут опять…
Да и как бы ты смог им посмотреть в глаза?


АЛЬВИС
Если мало для тебя любви,
Выведшей меня из чёрных стен,
Если мало для тебя крови,
Выкачанной мной из горных вен,
Если только знания печать
Дорога тебе, чужая дочь, –
То, покуда длится эта ночь,
Спрашивай – я буду отвечать!

Пресытясь мудрости ключом,
Оставил дом в горах –
Но с первым солнечным лучом
Я обращусь во прах.

Спрашивай про мёртвую волну,
Спрашивай о звёздах в вышине,
Спрашивай, как нарекли Луну
Те, кто обитает на луне,
Спрашивай о том, с чего начать
Этот мир хотел его творец –
И с чего он начал наконец, –
Спрашивай, я буду отвечать!

Ещё далёк рассветный гром
И не проснулся страх –
Но с первым солнечным лучом
Я обращусь во прах.

Расскажу тебе про корни гор,
Расскажу тебе про голос рыб,
Про огни давно угасших ссор
И про пение гранитных глыб;
А потом успею прокричать
И про свой неумолимый рок –
Спрашивай, пока не кончен срок,
Спрашивай – я должен отвечать!

Я выговорюсь, а потом
Не пожалею ни о чём –
Пусть солнце за твоим плечом,
Заря в твоих очах:
Под их сияющим лучом –
Пустая склянка под мечом –
Я обращусь во прах…


МЕЧ
Я оленя травил, я скакал по кустам,
И вот на поляне вдруг
Увидел постель из листьев, а там –
Моя Изольда и мой Тристан,
Жена и любимый друг.

И я стоял, как в чаду, как в дыме,
И головы им готов был отсечь –
Но хотя они сами лежали нагими,
Меж них был ещё обнажённый меч.

И я повернул, и скакал весь день,
И слепил меня солнца свет;
Я бежал, словно раненный мною олень,
Потому что случайно увидел тень –
Моё счастье, которого нет.

Да, она ушла; но и в самом деле,
Как бы мог я её для себя уберечь?
Потому что ведь и в моей постели
Между нами был бы обнажённый меч!

Он хитрил, Тристан, мой неверный друг,
….И она хитрила – жена…
Я прощаю им, мне довольно мук,
Для меня весь год – только цепь разлук,
А всё это – ещё лишь одна.

И Тристану служить для потомков кумиром,
А мне – лишь текучую воду стеречь,
Потому что между мною и миром
На тысячи лет – обнажённый меч!


БОЛЬШАЯ ОХОТА

Когда, завернув за угол,
столкнёшься с самим собой,
то вдруг поймёшь, что это твой
последний поворот.
Л. Хьюз


Ночью в доме будет очень тихо –
Спят родные, гости и жена;
Я на ощупь отыщу, где выход,
Под ладонью кончится стена,
Я шагну по насту под луною,
Прокрадусь на улицу один –
И железным клювом предо мною
Тень свою протянет карабин.

Так не бойся, в полночи услыша
Голос, перехлёстнутый стрельбой, –
Просто я опять сегодня вышел
На охоту за самим собой.

Помню, в жарком месяце июле,
Может быть, по-своему любя,
Дверь открыли, в спину подтолкнули
И сказали вслед: «Ищи себя!»
Мне взглянув в лицо, бежали дети,
Цепенела за столом семья –
Но теперь я знаю: есть на свете
Хоть один ещё такой же я.

Жизнь мою он поделил со мною,
Захватив всё лучшее себе;
Но довольно нищего покоя –
Я устал покорствовать судьбе!
Я скольжу по тающему следу,
По своим же собственным стопам,
Я не уступлю мою победу,
И добыча, и стрелок – я сам!

И когда за мглою поворота
Отыщу его в урочный срок –
В эту ночь закончится охота,
Палец, наконец, нажмёт курок;
А наутро обнаружат тело,
Брошенный ненужный карабин,
Крови лужицу… не в этом дело –
Я с ним стану, наконец, един!

Так не бойся, в полночи услыша
Голос, перехлёстнутый стрельбой, –
Просто я опять сегодня вышел
На охоту за самим собой.


ОДИНОЧЕСТВО
Над тесниной Ронсеваля небеса заполыхали
И как будто отразились в окровавленной земле –
Слишком много алой крови пролилось при Ронсевале,
Я, Роланд, последний воин на разрубленной скале.

Меч зазубрен, но не сломан, и крестом бессильным – гарда,
А победный полумесяц на востоке вскинул рог –
Как король позволил гибель боевого арьергарда,
Как забыл бойцов крещёных вечно бодрствующий Бог?

Вот лежат друзья направо и лежат друзья налево,
Я, Роланд, последний воин, в бесполезный рог трублю;
Кровь из горла от натуги, нетерпения и гнева –
Подаю сигнал последний жизни, Богу, королю.

Но Господь закрылся тучей, он не слышит звуков рога,
И король уже к столице далеко ушёл вперёд…
Меньше силы, меньше веры в короля и даже в Бога –
Через рог уходит вера вместе с кровью через рот.

Я один, но я не сдамся, ветхой клятвы не нарушу,
И клинок накрою телом, и взгляну в пустую тьму –
Я, Роланд, последний воин, отдаю свой меч и душу
Не короне, и не Богу, а неведомо кому…


ЗВЁЗДНЫЙ СТРАННИК
На заре, не простясь, уезжай,
Двери замкни, брось ключи на порог
И коня направляй в дальний край, в дальний край ,
Прочь по любой из открытых дорог;
Да хранит тебя в странствии Бог,
Да приведёт тебя в чаемый рай.
Звёздное поле,
Странствий неволя –
Ты позабудешь промолвить «Прощай».

На заре не смотри ему вслед,
Тонкой рукой не маши из окна:
Не помашет в ответ – только свет, только свет
Виден ему, для него ты темна;
И не плачь, оставаясь одна, –
В звёздных путях возвращения нет.
Счастья и боли
Вечная доля
Гостеприимицы кратких комет.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Из множества книг, над которыми работал Мацукава Хандзан, мы, конечно, не могли пройти мимо книги о бодхисаттве Каннон. Это «Японское толкование к Сутре о Каннон с картинками» 観音経和訓図会, «Каннонгё: вакун дзуэ», 1849 года. Соавторы Мацукавы в этот раз – составитель текста Ко:кадо: Ятэй 好花堂野亭 (1788–1846) и живописец Ганрэй 岸礼 (1816–1883). Первые три выпуска книги разбирают «Сутру о Каннон», она же глава XXV «Лотосовой сутры»: одна-две фразы из сутры крупными знаками, рядом мелкими значками приписано, как это читается, а затем обычным шрифтом даётся толкование; на картинках в основном примеры тех чудес, о каких идёт речь, взятые их японской истории. Картинки занимают иногда страницу, иногда полстраницы, а кое-где две половинки на развороте. Впрочем, к чудесам дело не сводится.
У нас на заглавной картинке Каннон мирно беседует с демонами-людоедами. Это к тому, что «уловки» бодхисаттвы непостижимы и что нет в мире однозначно добрых или злых сил, что даже демонские козни порой ведут ко благу.
Сама же книга открывается изображением бодхисаттвы кисти Ганрэя:
Хостинг картинок yapx.ru

Дальше будут картинки Мацукавы.

Хостинг картинок yapx.ru
Бодхисаттвы и архаты на Орлиной горе слушают рассказ Будды о Каннон, Внимающем Звукам.

Хостинг картинок yapx.ru
Имя бодхисаттвы буквально значит «Видящий Звуки». Впрочем, люди на своём житейском опыте знают, что иногда звуки заставляют увидеть что-то: как вот тут, где прохожий услышал музыку и дорисовал себе облик красавицы.

Хостинг картинок yapx.ru
Здесь хорошо видно, как соотносятся фраза из сутры и комментарий. А рядом чудо спасения в бурном море, на корабле плывёт Ооути Ёситака (XVI в.), один из князей времён Сражающихся княжеств.

Хостинг картинок yapx.ru
Из огня Каннон тоже спасает, в том числе из пламени страстей, а что иногда это пламя в прямом смысле сжигает человека, показывает пример Тайра-но Киёмори, фактически правившего страной в XII в.

Хостинг картинок yapx.ru
Каннон спасает и от властей неправедных, вот тут – останавливает казнь мятежного монаха Нитирэна (XIII в.); чаще этот случай относят к чудесам «Лотосовой сутры» как священной книги.

Хостинг картинок yapx.ru
Много что может властвовать над человеком: не только начальство всех уровней, но и обстоятельства в целом, включая его собственный нрав; Каннон и из такой неволи вызволяет тоже. Через решётку проламывается знаменитый воин Кагэкиё (XII в.); историю его боевых неудач можно считать примером того, как Каннон защищает людей от разбойников (не важно, злых или благородных).

Хостинг картинок yapx.ru
Фудзивара-но Тоёнари и его супруга (VIII в.) молятся об избавлении от бесплодия, и Каннон из храма Хасэ-дэра является им в обличье чудесного отрока. Родится у них девочка – и прославится как барышня Тю:дзё:-химэ, её историю мы пересказывали вот тут.

Хостинг картинок yapx.ru
А вот и она сама, скручивает лотосовые нити для будущей тканой картины – Таима-мандары.

Хостинг картинок yapx.ru
А раз уж зашла речь о знаменитых храмах – как не вспомнить храм Курама-дэра, где Минамото-но Ёсицунэ учился у демона-тэнгу.
(продолжение авось будет)

Via

Snow
В сборнике «Пробуждение сердца» мы дошли до того раздела, где Камо-но Тё:мэй рассказывает про скимоно – «людей изящного вкуса», ценителей прекрасного, ту братию, к которой принадлежал он сам и дорожил этим едва ли не больше, чем своим монашеским саном. Это в основном поэты и музыканты, но главное – не слава и даже не мастерство, а особое отношение к жизни, когда человек не может поступить некрасиво: ведет себя по-доброму не из нравственных соображений, а из эстетических. Некоторым такое присуще с детства.

О том, как старший советник Дзидзю: в детстве не позволил выгнать чудотворца
Господин Наримити, старший советник Дзидзю:, когда ему шёл девятый год, мучился от детской болезни.
Позвали общинного главу Такого-то, он много лет молился за их семью, попросили помолиться, но без толку, у мальчика был жар, и отец, господин Мимбукё, очень горевал, сидел рядом с сыном, присматривал за ним и говорил с его матушкой:
– Что же теперь делать? Раз так, позовём другого монаха. Кого бы лучше?
Мальчик услышал это – и сказал господину Мимбукё так:
– В следующий раз, я думаю, лучше позвать опять общинного главу. Вот почему: я слышал, кормилица говорила – с тех пор, когда матушка ещё только носила меня, на него полагались как на наставника по обрядам. И что я родился и до девятого года дожил без бед – всецело его заслуга. Сегодня из-за этой моей болезни думать о нём дурно – это совсем неправильно. Если позовёте другого монаха, даже если мне полегчает – я так не хочу! Да не обязательно мне и полегчает… Всё равно я, кажется, ещё не при смерти. Если любите меня – сколько надо раз, столько и зовите этого человека. В итоге, я думаю, с ним я поправлюсь!
Так он говорил тихим голосом, скрывая свою боль, и господин Мимбукё, и матушка пролили слёзы, оба были тронуты: мы в наших чувствах слабее, чем этот ребёнок! И на следующий день отец позвал общинного главу, всё ему рассказал, как было.
– Не стану скрывать: я не то чтобы думал о тебе дурно, но при виде того, как сын страдает и мучается, у меня сердце разрывалось, я не понимал, что ты почувствуешь, себе под нос вымолвил такие-то и такие-то слова, а мальчик их расслышал и ответил вот что…
Так рассказывал отец, едва сдерживая слёзы. Общинный глава, может быть, и обиделся, но в тот день молился со всею верой. В слезах он читал молитву, и мальчику в самом деле полегчало.
Этот господин с детских лет имел вот такие помыслы, а потом и на государевой службе, и в свете всегда действовал с глубоким милосердием, оставил по себе добрую славу. Во всём он был человек замечательно тонкого вкуса, сердце его не пропиталось мирскою мутью; в любовных делах пристрастия его были неглубоки, и в будущий век, должно быть, грехи он унёс тоже только мелкие.


Старший советник Дзидзю: 侍従大納言, он же Фудзивара-но Наримити 藤原成通 (1097–1162), у нас уже упоминался не раз. Он прославился в основном как мастер игры в мяч кэмари; мы пересказывали историю про то, как ему явились духи-покровители этой игры.
А вот тут была история из «Сборника наставлений в десяти разделах» про то, как Наримити дал дворцовому стражнику лекарство для ребёнка, всячески постаравшись ещё, чтобы тот не чувствовал себя неловко.
Что же до кормилицы, то про неё в «Сборнике наставлений» есть отдельный рассказ:


Господин Наримити был превосходным певцом.
Его кормилица долго страдала от приступов лихорадки, он беспокоился, то и дело отправлял к ней верховых гонцов, едва представится случай. Ей не делалось лучше, и тогда Наримити сам прибыл проведать её. Кормилица сказала:
— Если бы мой господин спел песню имаё, мне, наверное, полегчало бы.
— Дело нетрудное! Но если не полегчает, люди, пожалуй, станут смеяться… — возразил он.
— Я уже стара, и если так и умру, то в будущей жизни, наверное, буду роптать.
— Ну, если так…

У Наставника-Врачевателя
Двенадцать обетов,
От всех болезней исцеление
Он обещает!
Едва лишь слуха нашего
Достигнет его имя —
И в полном успехе
Сомнений нет!

Он пропел это семь раз, а кормилица проливала слёзы:
— Какого замечательного человека я вырастила! Должно быть, такова связь между нами…
Так она рассуждала и всё плакала. Время прошло, но нового приступа уже не было, лихорадка унялась.


Песня, которую поёт Наримити, представляет собой переложение седьмого обета будды Наставника-Врачевателя, Якуси, из «Сутры о Наставнике-Врачевателе» («Якуси -кё:», ТСД 14, № 450). Вот как звучит этот обет в переводе Д.В. Поповцева: «Обещаю, что, когда я приду в мир и обрету бодхи, все живые существа, которые болеют, страдают, не могут обрести избавления от страданий, не имеют прибежища, к которому они могли бы обратиться, не имеют лекарей, не имеют лекарств, не имеют родственников, не имеют семьи, не имеют пищи, бедны, испытывают множество страданий, мгновенно избавятся от всех болезней, едва лишь моё имя достигнет их ушей. Их тело и сознание будут пребывать в спокойствии и радости, их семья и родственники обретут благосостояние, они разбогатеют, будут иметь всё необходимое, а также достигнут подтверждения наивысшего бодхи».
И уж вдобавок пусть будет история про Наримити и дам, к которым он не питал глубокой привязанности.


Когда (в 1150 г.) государыня Кокамон-ин (супруга государя Сутоку) решилась принять монашество, к ней явился старший советник, государев ближний чиновник, господин Наримити. Встретил её служилую даму Саэмон-но сукэ и в разговоре спросил:
— Каким будет монашеское имя твоей госпожи?
Дама уверенно ответила:
— Кокамон-ин.
Затем господин рассказал об этом другой служилой даме по имени Хёэ и задал ей тот же вопрос.
— Кажется, как-то так, какое-то необычное имя…
Наримити был тронут:
— Хёэ — утонченная особа. Саэмон-но сукэ не подумала: откуда бы мне это точно знать? И отвечала исключительно прямо, что звучало неприятно. А та выразилась с изящной неопределённостью.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0