Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    62,771

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)

0_fde0b_65fb9f67_L.jpg   21. Черепахи и крокодилы

К черепахам в Японии питали особый интерес со времён Урасимы Таро: - не меньший, а то и больший, чем в Китае. В энциклопедии «Хондзо: дзусэцу» они представлены обильно — в том числе и того типа, который на гравюрах обычно сопровождает Урасиму, помавая пышным пушистым хвостом. Но в нашем сборнике хорошо видно, откуда легенды об этой пушистости взялись: от панцирей, обросших водорослями:
0_fde1c_4d567c42_XL.jpg

Черепах любили и огромных морских, и совсем мелких. У большой и хищной особое внимание художника привлекли многорядные зубы (хотя на самом деле настоящие зубы были только у черепах доисторических и давно вымерших):
0_fde16_34eb5b62_XL.jpg

А маленькие зато виляют длинными хвостами!
0_fde15_a4715165_XL.jpg

Чешуйчатая черепаха — тоже в китайском вкусе:
0_fde1e_aee9600b_XL.jpg

Обычная маньчжурская, сухопутная:
0_fde14_e713f38f_XL.jpg

Расцветка тоже имеет значение — особенно непривычная. Вот морская черепаха в нарядном пёстром камуфляже:
0_fde17_b906c6b7_XL.jpg

Вот красные:
0_fde12_c321fb_XL.jpg

0_fde11_f62674bd_XL.jpg

И особое внимание, как всегда, белым, благовещим:
0_fde07_ab1f4a0_XL.jpg

0_fde0f_5bcce2ea_XL.jpg

У последней панцирь сравнительно мягкий, кожистый. Вот ещё одна такая, уже другой породы, но тоже мягкая и тоже китайская:
0_fde10_b7851d79_XL.jpg

Некоторых тщательно срисовывали не с китайских, а уже с европейских гравюр:
0_fde1a_80346ec_XL.jpg

Где черепахи, там и крокодилы с аллигаторами. Их охотно отождествляли с мифическим зверем вани, известным из древних преданий, встреча с которым ничего хорошего не сулит:
0_fde05_fc9c3405_XL.jpg

Иногда и их срисовывали с западных гравюр — прямо с подписями, как этого каймана:
0_fde13_83d0cbcf_XL.jpg

Но вообще крокодилы в «Хондзо: дзусэцу» куда малочисленнее черепах.

О других пресмыкающихся — в следующий раз.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fc8a6_965290e2_XL.jpg
Следующим стал остров Аракчеева (Ангатау), где жители оказались немногим любезнее:
«Перед полуднем, когда шлюпы находились от острова в расстоянии двенадцати миль, островитяне удивили нас своею отважностью. С салинга усмотрели лодку, потом показалась другая, третья и наконец всех до шести, идущих к нам. Приближась на небольшое расстояние от шлюпов, остановились и держались против борта; часто принимались кричать, но приставать к шлюпам никак не решались. Наконец одна лодка приближилась к корме шлюпа “Мирный”, потом подошла к шлюпу “Восток”, и островитяне держались за веревку, опущенную с кормы.
Все были среднего роста, более худощавы, нежели дородны. Телом и лицом смуглы и сим последним несколько отличаются от европейцев; волосы связаны в пучок на самом теме, бороды небольшие, живот почти у всех подтянут веревкой, свитой из травы, детородная часть закрыта поясом, который составляет всю одежду для прикрытия их наготы. Я желал получить хотя один упоминаемый пояс, но островитяне никак не хотели их променивать. Сие служит доказательством, что обнажение части тела, прикрываемого поясом, почитают неблагопристойностью.

Лодки, на которых островитяне встретили нас в дальнем расстоянии от берега, длиною около двадцати футов, ширина их такова, что два человека могли сидеть рядом; сделаны из нескольких искусно вместе скрепленных досок; разрез лодок видом подобен невысокому кувшину; с одной стороны для равновесия отвод; весла почти такие же, как и у всех островитян сего океана. Лодки довольно хорошо ходят и для открытого моря удобнее других мне известных сего рода лодок. На каждой было 3 или 4 проворных островитянина; каждый имел по аркану из сплетенных травяных веревок, пику, небольшую булаву. По всем сим признакам нам казалось, что островитяне выехали в намерении напасть на нас с разных сторон и, ежели возможно, овладеть шлюпами. Может быть, не видав никогда европейских судов, по дальности расстояния заключили, что видят лодки, идущие с одного острова на другой для промысла или неприязненных действий, и что можно ими овладеть. Когда приближились, вероятно, удивились необычайной величине судов, несоразмерных ни их силе, ни военному их искусству, однако же при всем том, держась за веревку у кормы, тянули ее беспрестанно к себе, чтоб отрезать. Они старались коварным образом пикой ранить офицера, который из каюты им изъявлял благоприязненное расположение. Как я, так и господин Лазарев дарили им топоры, выбойки, серебряные и бронзовые медали, но не могли их убедить подойти ближе к шлюпам, а еще того менее взойти на оные; в 4 часа островитяне отправились обратно на берег.»
0_fc89d_f69f8d40_XL.jpg
Жители острова Аракчеева (Все рисунки — П.Михайлова)

Впрочем, при попытке русских высадиться местные жители опять, как и на острове Моллера, подожгли кустарник, чтобы им воспрепятствовать. Беллинсгаузен настаивать не стал, но ответил также пиротехнически: «Чтобы занять островитян и внушить им, какую силу имеет европейский огонь, мы пустили с обоих шлюпов по нескольку ракет; некоторые в воздухе рассыпались разноцветными огнями. Таковые огневоздушные искусственные явления, занимающие еще и поныне просвещенных европейцев, должны были удивить людей, живущих на малом острове посреди океана; они подобное сему видели только в воздушных метеорах, по отдаленности в малом размере, без звука и блестящих огней.»
Двинулись дальше, продолжая наблюдения за природой: «мы видели одного кита, пускающего фонтаны, также несколько летучих рыб. Рыбы сии не больше сельдей, имеют боковые перья необыкновенной величины и довольно широкие. Избегая гоняющихся за ними бонитов, стаями поднимаются из воды в косвенном направлении и потом летят по прямой линии не выше двадцати футов от поверхности моря во время безветрия. Когда боковые перья начинают высыхать, тогда обратно склоняются к воде и погружаются, когда же во время полета ветр случится с боку, тогда уклоняются дугою под ветр и, по мере большей силы оного, кривой путь их приметнее изгибается.»

Новосильский кратко подытоживает: «Плавание наше по параллели 16° к западу было самое счастливое. Почти ежедневно мы находили и описывали новые атоллы, так что между меридианами 140°49’ и 146°16’ з. д. открыт целый архипелаг Русских островов. Капитан Беллинсгаузен назвал их следующими именами: 1) графа Аракчеева, 2) князя Волконского, 3) князя Барклая де Толли, 4) Ермолова, 5) князя Голенищева-Кутузова-Смоленского, 6) Раевского, 7) графа Остен-Сакена, 8) Чичагова, 9) графа Милорадовича, 10) графа Витгенштейна и 11) Грейга. Некоторые из них обитаемы, и все принадлежат к настоящим атоллам, выключая остров Грейга, который представляет как бы вышедшую из моря вершину горного хребта, состоящего из слоистого камня.» Последний — это Ниау, остальные все сейчас тоже переименованы.

Были и новые встречи, например, близ острова Нигиру: «к удовольствию моему, я увидел лодку, идущую на гребле к шлюпу “Восток” […]. Мы удивились необыкновенной смелости островитян: один из них прямо взошел на шхафут, предложил нам к мене употребляемые ими для рыбной ловли крючки, сделанные из ракушек и улиток. Потом, вынув из-за пояса небольшой сверток, перепутанный кокосовыми волокнами, содрал с свертка зубами волокны и дал мне несколько мелкого жемчуга. На вопрос мой: “Есть ли еще?” – он отвечал: “Нюй, нюй”, т. е. “много, много”, указывая рукою на берег. Когда спросил его: “Есть ли женщины?”, он тотчас отправил на берег своего товарища, по-видимому работника, на своей лодке, а сам остался на шлюпе. По рассказам его мы поняли, что он начальник с острова Анюи, а на остров, при коем мы находились, приехал для промысла.
Время приспело к обеду, я посадил гостя за стол подле себя; он ел все, но с великою осторожностью, старался в действиях своих подражать нам, но при употреблении вилки встречал немалое затруднение, боясь уколоться. […] После обеда на шханцах мы одели нашего гостя в лейб-гусарский красный мундир. Внутренняя радость видна была на лице его. Потом при троекратном «ура!» я повесил ему на шею серебряную медаль, и в изъявление дружбы мы коснулись носами. Дабы придать более важности и цены медали, каждый из нас подходил рассматривать оную и удивлялся. После сего, вероятно, островитянин побережет медаль, по крайней мере до встречи с первыми европейцами, а тогда он еще более узнает все достоинство подарка нашего, ибо медаль доставит ему скорее новых знакомых, а чрез то и новые подарки.
Посланный островитянин свободно пристал к берегу на своей малой лодке, которая плоска, легка и без киля. Вскоре возвратился и привез с собою молодую женщину, вяленых каракатиц, внутренности ракушек, также вяленые и нанизанные на волокна из коры древесной. Вероятно, сии привезенные с берега съестные припасы составляют цель их промысла и странствия по необитаемым островам. Женщину пригласили мы в кают-компанию; я подарил ей зеркальце, сережки, перстень и кусок красного сукна, которым она окутала нижнюю часть тела до колен; свою же рогожу из травы, искусно сплетенную, оставила нам, и она теперь хранится в числе редкостей в Музеуме государственного Адмиралтейского департамента. Островитянка с особенною стыдливостью при переодевании своего платья старалась сколь возможно скрыть части тела, которые благопристойность открывать воспрещает.
Гости наши были среднего роста, волосы имели кудрявые; у начальника на ляжках и бедрах черно-синеватого цвета испестрения, подобно как на лицах жителей островов Маркизы Мендозы и Новой Зеландии. Нагота его была закрыта узким поясом, по обыкновению всех островитян Южного океана. Женщина невысокого роста, все части тела ее были полные, волосы черные, кудрявые; приятное смуглое лицо украшалось черными пылающими глазами.
Господин Михайлов изобразил с точностью посетителей наших, начальника стоящего, женщину и мужчину сидящих; рисунок его изображает также коральный берег и растущий на оном лес.»

0_fc89f_755ca08f_XL.jpg
Жители острова Нигиру. Рисунок художника П. Михайлова

Большая часть коралловых островов, однако, постоянного населения не имела. «Господа Торсон, Михайлов и прочие, побыв недолго на берегу, возвратились на шлюп. Они нарубили разных сучьев от растущих деревьев, которые все мягкой породы, наломали кораллов, набрали раковин и улиток, застрелили малого рода попугая величиною с воробья, у которого перья прекрасного синего цвета, лапы и нос красные, совершенно подобные сафьяну; застрелили также малую горлицу серо-зеленого цвета, набрали несколько грецкой губки, обложенной мелкими кораллами. Господин Торсон по возвращении объявил, что приметил следы людей и даже места, где разводили огонь, но жителей не видал. Видели разных малых береговых птиц, малых ящериц, небольших черепах, которые уползали в воду и прятались в кораллы. В лагуне была вытащенная на берег старая лодка; вероятно, на сей остров, подобно как и на многие другие, жители больших островов приезжают для промысла.»

Затем вышли к островам Пализер — и даже открыли среди них один ранее неизвестный:
«Мы также рассмотрели на западном берегу у леса несколько шалашей, около которых стояли островитяне и бегали собаки. Два островитянина сели в лодку и пригребли к шлюпу. Мы легли в дрейф, чтоб дать им возможность пристать. Они по первому приглашению взошли на шлюп; сначала были несколько робки, но когда я повесил им на шею медали, дал каждому пояс из выбойки, нож и другие вещи, они скоро ободрились и были так свободны, как будто бы уже давно с нами знакомы. Один из них, подобно вышеупомянутому Эри на острове Нигире, вынул из-за пояса сверток с несколькими мелкими жемчужинами, отдал мне и, указывая рукою на берег, говорил: “Нюй! Нюй!” (много, много); я ему дал зеркало. Оба островитянина телом и лицом смуглы, вероятно от того, что подвержены на рыбных промыслах беспрерывному солнечному зною; чертами лица от европейцев не отличаются, волосы имеют кудрявые. Господин Михайлов весьма сходно нарисовал их портреты, они сами находили сие сходство и радовались, как дети.»
0_fc8a8_1dedbb59_XL.jpg
Жители островов Пализера

Отсюда уже лежал прямой путь к Таити. Беллинсгаузен говорит: «…я избрал остров Отаити пристанищем, предпочтительнее прочим островам Общества, дабы поверить хронометры по долготе мыса Венеры и точнее определить долготы, выведенные из последних наблюдений, и долготы обретенных нами коральных островов и положение их относительно к островам Общества. Я назначил остановиться при острове Отаити и для того, чтобы налить бочки пресною водою и освежить людей чистым береговым воздухом, свежими съестными припасами и фруктами, коих на острове Отаити такое изобилие.»
А мичман Новосильский подытоживает:
«Оставляя атоллы, нельзя не подивиться этим гигантским зданиям, воздвигнутым мельчайшими черепокожными животными. Основаниями атоллам служат подводные острова, и потому некоторые естествоиспытатели искали в атоллах кальдеры подводных островов, поднятых немного ниже уровня моря и потом достроенных кораллами до поверхности океана. Действительно, кольцеобразный вид атоллов имеет поразительное сходство с кальдерами. Но, оставляя гипотезы, несомненно то, что подводные острова, действительно, достраиваются кораллами до уровня моря. Бурун, разбивающийся на коралловых рифах, превращая некоторые из них в песок, засыпает им пустоты между коральными ветвями. Помет птиц, морская трава, разные водоросли, лишаи, приносимые волнами моря, согнивают и образуют первый пласт чернозема, на котором приносимые теми же волнами семена различных растений развиваются и покрывают новосозданный остров богатейшею тропическою вежетациею. Напоследок подымаются высокие кокосовые пальмы и служат убежищем от солнечного зноя временным или постоянным обитателям атолла. Кокосовые деревья принадлежат к числу самых полезнейших растений для островитян. В кокосовом орехе находится прохладительная и приятная для питья жидкость; внутренность ореха употребляется в пищу, скорлупа его служит посудой, листья кокосовые идут на крыши хижин; из коры вьются веревки для скрепления лодок и для арканов. Вообще, где есть кокосы, там наверно есть и жители. Отличительная характеристика всех атоллов есть та, что, приближаясь к ним, не имеете никаких признаков существования острова, доколе вдруг не вырастет пред вами в воде целая пальмовая роща или не явятся отдельные группы дерев. Потому-то и плавание в этом архипелаге, особенно ночью, весьма опасно. Бедственная участь Лаперуза и некоторых других мореплавателей служит несомненным тому доказательством.»
Сам Беллинсгаузен дополняет:
«Другого рода деревья, растущие в множестве на сих коральных островах, жители называют фаро; они ноздреваты, не так высоки, как кокосовые, имеют листья большие, продолговатые, с острыми колюшками, исходящие во все стороны из концов сучьев; островитяне покрывают ими крыши своих жилищ; в средине между листьями плод величиною с человеческую голову, созрелый цветом желтоват и имеет наружный вид ананаса. Островитяне, разнимая сей плод, сосут его внутренние части.
Мы видели еще другие деревья с плодами, нам неизвестные; множество кустарников, с которых падающий лист утучняет и возвышает острова. Двойные лодки, вытащенные на берега и стоящие в лагунах, доказывают, что на сих островах можно найти деревья достаточной толщины для построения таковых лодок.
В коральном архипелаге глазам европейцев представляются острова с их произрастениями в приятном и вместе странном виде. У воды некоторые кораллы красного цвета; несколько выше бледнее, а потом коральный песок; куски кораллов и пустые раковины, превращенные солнечным зноем в известь, совершенно белые; далее зеленеющаяся трава, потом кустарники и необыкновенные живописные деревья жаркого климата.»


Но по пути ещё лежал остров Макатеа (Матеа у Беллинсгаузена и его спутников), подвластный уже таитянскому королю. И там путешественников ждало приключение уже совсем как из романа. Его изложили и начальник экспедиции, и Новосильский, и Симонов, хотя и с небольшими расхождениями. Подробнее всех, как обычно, сам Беллинсгаузен: «Берег имел […] вид клина; на север отрубом, а на юг склонялся к поверхности воды; на средине было небольшое возвышение. В час пополудни, приближась к восточному краю острова, мы пошли по северную сторону оного, в расстоянии местами на одну милю. Вся сия сторона состоит из крутой скалы, на вершине коей кокосовая роща и другие деревья. Находясь против северо-восточного угла острова, мы увидели на берегу четырех человек. Трое махали нам ветвями, а один куском рогожи, навязанной на шесте. Погода благоприятствовала, за островом не было ни волнения, ни буруна, а потому я придержался к мысу, подняв кормовые флаги, лег в дрейф и на спущенном ялике отправил на берег лейтенанта Игнатьева, господина Михайлова, клерка Резанова и гардемарина Адамса. Господин Лазарев также отправил ялик. […] В 3 часа посланные на берег возвратились на шлюпы с неожиданным приобретением: привезли с собою двух мальчиков. Одному было около 17, а другому около 9 лет, еще двое отвезены на шлюп “Мирный”. Господин Игнатьев сказал мне, что, кроме сих четырех мальчиков, никого не видал и что свежей воды на берегу много. Плоды хлебного дерева и кокосовые орехи, которые были у мальчиков, доказывают, что на сем острове достаточно пропитания для небольшого числа людей. Имущество привезенных к нам состояло в уде, сделанной из камня породы аспида, нескольких чашках из кокосовых орехов, которые им служили вместо посуды. Нет никакого сомнения, что сии островитяне, подобно шотландцу Александру Зелкирку коего похождение послужило поводом к сочинению известного романа “Робинзон Крузо”, вымышляя разные средства, дабы отыскивать жизненные потребности, счастливо оные находили и не претерпевали большой нужды. Ежели бы провидение с сими четырьмя мальчиками, чудесным образом спасшимися, спасло несколько девочек, история народонаселения острова Матеа началась бы с сего времени. Вероятно, что и население других, ныне многолюдных островов Великого океана, подобное имеет начало. […]
Поутру мы дознались кое-как с большим трудом от старшего из привезенных мальчиков, что они с острова Анны, крепким ветром от оного отбиты и принесены к острову Матеа и что на сей же остров спаслись еще жители с другого острова. Сии островитяне были в беспрерывных между собою сражениях; те, к коим принадлежали мальчики, все побиты и съедены неприятелями, а мальчики спрятались во внутренности острова в кустах; наконец, когда неприятели уехали, одни остались на острове.
Я приказал их остричь и вымыть, надеть на них рубахи и сделать им из полосатого тика фуфайки и брюки. Наряд сей весьма занимал их, и они охотно были в платьях; но башмаки по непривычке всегда сбрасывали и ходили босиком.»


Примерно то же — у Новосильского (который служил на “Мирном”): «Привезенные на шлюп мальчики были – один по пятнадцатому, другой по десятому году от роду. Старший, с помощью знаков, рассказал нам следующую историю. Они с острова Анны [Анаа] и бурею занесены были с их родственниками на остров Матеа, потом пристали туда же другие лодки с неприятелями, которые перебили и съели прежде прибывших, выключая четверых мальчиков, успевших убежать и скрыться в кустах, где и оставались они, пока неприятельские лодки не удалились от острова. Видя наши шлюпы и наслышась, что европейцы людей не едят и не обижают, решились просить знаками, чтоб мы взяли их с этого острова. Мальчики были понятливы и имели склад лица, близкий к европейскому. Они знали остров Отаити, который называли Таичь, и показывали, что остров их лежит от нас на юго-восток. Мальчиков остригли, вымыли, надели на них брюки и куртки из тика, и они не походили более на дикарей.»
Симонов уточняет, что ребята на «Востоке» звались как-то вроде «Аларик» и «Тулойна», правда, считает, что младшему было уже лет двенадцать. Заодно он проясняет, что большую часть их истории удалось узнать не при беседе знаками на борту, а уже на Таити, с помощью английского миссионера-переводчика. Там бедолаг представили таитянскому королю. «Он их расспрашивал, смеялся и передразнивал, когда они с ужасом вспоминали, рассказывая, как были преследуемы людоедами, делали все те кривляния, которые островитяне обыкновенно делают при своих празднествах и когда едят взятого пленника», — пишет Беллинсгаузен. Он предложил им на выбор: плыть дальше с русскими или остаться на Таити, и ребята предпочли общество соплеменников; им обеспечили покровительство местных вельмож. «Мальчики нашли на острове Отаити своих земляков с острова Анны и весьма обрадовались, увидя их. Старший подвел одного ко мне и сказал, что он с острова Анны; когда я в том усомнился, он показал на теле испестрения, которые были такие же, как у него, и какие я видел на ляжках у приезжавшего к нам с острова Нигири. Из сего заключаю, что лодка на острове Нигири была там для промысла с острова Анны.»
Так что эта робинзонада закончилась благополучно.

Пребывание русских на Таити было сравнительно недолгим, однако насыщенным и познавательным, так что заслуживает отдельного очерка. И об островах, открытых на обратном пути к Австралии, и их обитателях — тоже, наверное, как-нибудь в другой раз.

Via

Saygo
Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)

Для нас Беллинсгаузен и Лазарев — прежде всего, если не исключительно, первооткрыватели Антарктиды. «Открытия и изыскания в больших южных широтах» действительно значились первым пунктом в правительственной инструкции относительно этого плавания; но сам глава экспедиции, подводя её итоги, отмечал другие достижения. Прежде всего — длительность плавание и пройденное расстояние (почти пятьдесят тысяч миль); а во вторую очередь — открытие островов и атоллов: «В продолжение плавания нашего обретено двадцать девять островов, в том числе в Южном холодном поясе два, в южном умеренном – восемь, а девятнадцать – в жарком поясе; обретена одна коральная мель с лагуном». Для некоторых из этих островов Беллинсгаузен и Лазарев оказались не первооткрывателями, а «переоткрывателями» — на них кто-нибудь уже натыкался лет на двести раньше, но на карту не нанёс или нанёс неверно; других европейцы действительно раньше не знали. Всем им Беллинсгаузен присваивал имена своих соотечественников — членов царской семьи, крупных сановников, полководцев или адмиралов, а нередко — и членов своего экипажа. Восточная часть архипелага Туамоту и до сих пор зовётся «островами Россиян», хотя все названия, конечно, давно сменились на местные. Большая часть этих открытий была сделана на пути от Новой Зеландии к Таити — отчасти по следам Коцебу.
Почти все эти острова очень невелики, но многие были населены, и о первых встречах русских с местными жителями можно тут рассказать.
0_fc8a9_1d257dea_XL.jpg
Современная карта

Поначалу плавание было трудным, у берегов Новой Зеландии попали в несколько штормов кряду. Потом погода улучшилась, было тепло, но не жарко — 15-20 градусов Цельсия. «Таковая умеренная теплота в воздухе поддерживала на обоих шлюпах совершенное здоровье служителей, которые занимались днем переделыванием такелажа. По вечерам я велел им быть наверху на чистом воздухе, они пели песни, играли, забавляясь русскою, казацкою и цыганскою плясками; иные пускались в английские контрдансы, которым выучились на шлюпе; перескакивали друг чрез друга. (При сей игре от сотрясения, производимого беганием, нередко повреждается острие шпильки, на которой утверждена картушка компаса. На таковые случаи компаса портсмутского компасного мастера Стевинга преимущественнее прочих по той причине, что картушка с медною тонкою шпилькою лежит на агате, совершенно выпалированном в полушарие, следовательно, никакого повреждения иметь не может от сотрясения, случающегося на судах при бегании, пальбе, игре и проч.) Все сии забавы служили к поддержанию здоровья, ибо от движения тела, сопряженного с внутренним удовольствием, питаются жизненные силы, а потому я старался служащим под начальством моим доставлять и то и другое», — пишет Беллинсгаузен. (Значит, в это время на морском жаргоне множественное число было «компасА»!)
Первым примечательным островом оказался Рапа-Ити (единственный обитаемый из островов Басса), он же Опаро. «Остров в длину по параллели шесть, в ширину три с половиной мили; в окружности около пятнадцати миль. На некоторых из вершин гор видны некие устроения, как будто бы укрепления, куда токмо по тропинкам входить можно.» Открыл его ещё Ванкувер тридцатью годами раньше, остров с тех пор видели не раз, но лишь однажды высаживались на него. Беллинсгаузен решил подождать близ берега и пообщаться с местными обитателями. «Мы недолго ждали, лодки скоро приближались; на каждой было по 5, 6 и 7 человек; сначала останавливались, не доезжая шлюпа, и с жаром громко обращали к нам речь. Когда я им показал некоторые вещи, маня их к себе, они тотчас решились взойти на шлюп. Я с важнейшими здоровался прикосновением носа и сделал им разные подарки. Спустя несколько времени приехал на таковой же лодке человек большого роста, стройный и плотный, наружность его и уважение прочих островитян доказывали, что он начальник, за какового и сам себя выдавал. Я его пригласил в каюту, на что он сперва не соглашался, но после с робостью вошел и всему удивлялся. Я подарил ему топор, зеркало и несколько аршин выбойки. Жители острова Опаро обнаруживали великую наклонность к воровству и старались красть все, что только им попадалось в руки. Часовые с заряженными ружьями везде присматривали за ними. Один из островитян, бывших в кают-компании, успел украсть спинку от стула и бросился с оною прямо в воду Лишь только сие увидели, прицелили на него ружье, он испугался и возвратил украденное. Действие огнестрельного оружия им известно и производит в них большой страх; когда на шлюпе “Мирный” выпалили из пушки, они все бросились за борт. Островитяне ничего не привезли, кроме раков, мелких кореньев таро и черствого жесткого теста, завернутого в листьях, приготовленного впрок. Мы выменяли несколько весел и леек, коими они выливают воду из лодок. Пробыв некоторое время на шлюпе, гости наши возвратились на берег. Они приезжали на пятнадцати лодках. […] В 8 часов утра, когда находились прямо против залива, жители опять приехали на шлюпы. Хотя накануне я просил их привезти рыбы, свиней, кур, показывая на сих животных, у нас бывших, но островитяне не исполнили моего желания и привезли только небольшое количество раков и таро.
Островитяне удивлялись величине шлюпа и всем предметам для них новым. Один мерил маховыми саженями длину шлюпа по верхней палубе, ложась при каждом разе на палубу, дабы распространить руки; мерил ширину на шканцах. Гости наши не сходили по ступеням со шлюпа, а бросались прямо в воду и потом уже влезали на свои лодки. Я их всех одарил разными безделицами: сережками, зеркальцами, огнивцами, ножами и проч.
Лодок сегодня приезжало на оба шлюпа до двадцати; и как шлюпы были близко один от другого, то островитяне переезжали с шлюпа на шлюп, ибо, получив подарок от меня, спешили за тем же к господину Лазареву. Одаренные им, возвращались ко мне, протягивали руки и знаками объясняли, что еще ничего не получили. Пробыв более часа на шлюпе, вдруг все второпях бросились один за другим в воду, кроме одного, который просился остаться, на что я согласился. Он стоял у шкафута, смотрел на своих земляков, они убеждали его возвратиться к ним. Островитянин долго не соглашался, наконец начал внимать их увещаниям и просьбам, стоял, как вкопанный, на лице его видна была сильная борьба внутренних чувств. С одной стороны, как думать должно, какое-то ожесточение против земляков своих, а с другой – врожденная каждому человеку любовь к своей родине производили в нем сильное противоборство. Но когда последнее похвальное чувствование превозмогло неудовольствие на соотечественников, тогда просил у меня позволения возвратиться к ним; я нимало его не удерживал и не гнал, а совершенно предоставил на его волю. Подождав немного, он простился со мною, бросился в воду и соединился с своими земляками.
Причину скорого и внезапного удаления островитян с шлюпов объяснил мне господин Лазарев…»

Записки Лазарева не сохранились, так что пусть об этом расскажет мичман Новосильский с его судна: «Опарцы стройны, приятной наружности, с черными живыми глазами; они были совершенно нагие, выключая известного пояска; цвет лица и тела у них бронзовый. Опарцы очень любопытны: все предметы они рассматривали с большим вниманием и, как бы не доверяя глазам своим, еще меряли их. Длину и ширину палубы вымеряли они маховыми саженями. Но, кроме любопытства, опарцы склонны и к воровству. Один островитянин, выдернув со шкафута железный сектор с фалрепом [то есть стойку для верёвочного поручня], бросился с ним в воду. В то же мгновение и все островитяне, как будто по сигналу, последовали его примеру, только один старик по дряхлости своей не успел броситься за борт и был задержан. Ему дали знать, что освободят его не прежде, как возвращен будет похищенный сектор, и указали лодку, в которой он был спрятан. Старик подозвал ближе лодку и, переговорив с сидевшими на ней опарцами, уверял нас, что в ней нет ничего. Видя, что старика не отпускают со шлюпа, опарец, укравший сектор, выдернув из него фалреп, спрашивал: не ту ли вещь у них требуют? потом шарил внутри лодки и показывал то изломанную корзину, то кусок камыша и, подняв руки кверху, делал знаки, что более ничего нет. Наконец, удостоверясь, что все его хитрости ни к чему не ведут и задержанного старика не освобождают, принужден был, хотя очень неохотно, достать спрятанный сектор и отдать на шлюп. Тут старик и прочие островитяне стали бранить виноватого. Нетрудно было видеть, что это одна только комедия и что задержанный старик если не главный виновник, то и не противник похищения. Впрочем, капитан наш делал вид, как будто бы ни в чем не подозревает старика, и, отпуская его, подарил ему гвоздь».

Беллинсгаузен продолжает: «Островитяне, приезжавшие на шлюпы, были вообще среднего, а некоторые довольно высокого роста, по большей части все стройны, крепкого сложения, много дородных; в телодвижениях ловки и проворны, волосы имеют кудрявые, особенно быстро сверкающие черные глаза, бород не бреют, цвет лица и тела темно-красный, черты лица приятные и не обезображены испестрением, как то водится у многих жителей островов сего Великого океана. Один только из опарцев, 17 или 18 лет от роду, весьма стройный телом, имел самые светло-русые волосы, голубые глаза, несколько горбоватый нос, цвет лица и тела подобный жителям северной части Европы [Симонов уточняет, что этот парень был ещё и шестипалым!]. В его происхождении можно легко усомниться, не родился ли он от опарки и путешествующего европейца; господин Михайлов нарисовал весьма похожий портрет сего островитянина и некоторых других.
0_fc8a4_53e4d2d4_XL.jpg
Житель острова Опаро на рисунке П. Михайлова

Желая что-нибудь получить, островитяне разнообразно кривляли лица и протягивали руки, сим смешили матрозов и приобретали от них европейские безделицы. Неотступно приглашали нас к себе на остров, но опасно было отважиться на таковом расстоянии ехать на берег, ибо тихий противный ветр препятствовал шлюпам подойти ближе.
Как по близости сего острова нет других островов, то кажется, что островитяне, находясь в хорошем климате и не нуждаясь в жизненных потребностях, могли бы наслаждаться вечным миром, а выстроенные на вершинах гор укрепления, в коих были домики, подают повод к заключению, что островитяне разделены на разные общества, имеют также свои причины к прерыванию взаимных дружественных сношений, и в таком случае укрепления служат им убежищем и защитою.
Из произведений рукоделия и искусств, кроме лодок, на которых островитяне приезжали, нам ничего не удалось видеть; лодки, вероятно по неимению на острове достаточной толщины дерев, составлены из нескольких досок, вместе скрепленных веревочками, свитыми из волокон древесной коры. Некоторые длиною до двадцати пяти футов, но не шире одного фута и двух дюймов; с одной стороны вдоль лодки на отводах был брус в три с половиной дюйма толщиною, заостренный с обеих сторон наподобие лодки, который служит для равновесия. По узкости лодок дородные островитяне не усаживаются в оные, а местами прикреплены дощечки, на которых они покойнее сидеть могут. Господин Лазарев доставил модель таковой лодки в Музеум государственного Адмиралтейского департамента. Весла и лейки для выливания воды похожи на новозеландские, но с рукоятками без всякой резьбы; лейки удобнее употребляемых европейцами для выливания воды из гребных судов.»

Астроном Симонов описывает местных жителей ещё красочнее:
«Островитяне скоро согласились взойти на шлюп, подарили нам морских раков и какого-то квашеного теста. Мы отдаривали им вещами, для них редкими и полезными. Островитяне, заметив нашу щедрость, стали напрашиваться на подарки и раков своих не отдавали иначе, как на обмен. А когда уже у них мало осталось привезенных ими гостинцев, то двое раздирали одного рака, и каждый хотел променять нам на какую-нибудь вещь свою половину рака. Других же любопытных и редких для нас вещей с ними не было – ни одежды, ни оружия. На одном островитянине был кушак из древесной коры, и он был в восторге, что променял его на удочку. Впрочем, они брали с приметными знаками радости всякую безделицу, и когда я продел в ухо одного островитянина бумажку, вместо бывшего там листочка травы, то и все стали просить меня о таком же наряде. Начальнику их подарен был топор, бутылка, стакан и две бронзовые медали. Другие дарили и меняли на раков серьги, перстни и подобные мелочи, но железо они более всего ценили. Один гость наш отдал капитану корень, похожий на редьку, и, подавая его, сказал: “Ма гиппка”. Без сомнения, он хотел сказать, что из этого корня они заготовляют впрок свое квашеное тесто. Жители островов Общества делают такое тесто из хлебного дерева и называют его маги. У нас этот корень варили и нашли, что он очень питателен и имеет приятный вкус. Но квашеное тесто островитян отвратительно по своему кислому вкусу и по запаху, похожему на татарское квашеное кобылье молоко, которое называется кумыс. Тесто, привезенное к нам с острова Опаро, было двух родов: одно зеленое, кажется, старое, и другое белое, вероятно, молодое.
Жители острова Опаро по большей части люди среднего роста, но очень жирны, плотны и плечисты: народ, должно быть, сильный. Средний рост их, по измерению моему, оказался 2 аршина 6 вершков, а средняя ширина плеч слишком 10 вершков. Форма лица их не очень много разнится от европейских лиц, но цвет как лица, так и тела бронзовый; носы орлиные, но недлинные, губы обыкновенные, глаза карие, волосы черные и несколько курчавые, а у иных и совсем ровные; они стригут их так, как русские мужики; бороды небольшие, но довольно густые. Наши матросы называли их опаринскими ребятами. Мы видели между ними очень древних и седых стариков. Это признак долголетия.
Дикость и необузданность приметны во всех чертах их и во всех их движениях. Радость их выражается неистовым криком. Голос их – бас и очень густой. Они плавают с такою легкостью, что вода, кажется, есть их обычная стихия. Лодки их так узки, что в ширину ее можно сесть одному только человеку. В этот первый день их посещения нас окружало 23 лодки, и на каждой из них менее пяти человек не было. […] Но вообще надобно заметить, что в искусстве делать лодки опаровцы далеко отстали от новозеландцев, равно как и в других искусствах и рукоделиях. Никакая резная работа не украшала лодки жителей острова Опаро, и никакие ткани не покрывали их тело. Мы только и заметили на некоторых кушаки или пояса из древесной коры или из травы, а на других – мочальные веревочки на шее. Из вещей, привезенных к нам с острова Опаро, самая примечательная вещь была сухая тыква, нигде не прорезанная. Ее выменял капитан Беллинсгаузен, но неизвестно, на какое употребление она была назначена.
Когда они возвращались домой, то не давали себе труда сходить по трапу вниз, но поодиночке прямо бросались с борта в море и вплавь достигали до своих лодок.»
И дальше он тоже описывает рыжего островитянина и досадное происшествие с кражей.

2 июля пересекли тропик Козерога, а ещё через несколько дней вышли к коралловым островам. Беллинсгаузен не забывал, что хотя естествоиспытателей на судах и нет, но их работу делать всё равно надо: «Когда мы находились около острова, фрегаты и бакланы подлетали к нам близко; лучший наш стрелок матроз Гайдуков подстрелил их несколько. Они были только ранены и после того еще жили, но их окормили ядом, дабы набить в чучелы. Сих бакланов некоторые натуралисты называют кусающими, потому что они кусали приходящих и тех, кто их дразнил. Но мне известно, что все морские птицы кусают, и прибавление к названию, сделанное, чтоб отличить породу, кажется неосновательно. Птицы-фрегаты бросались с высоты перпендикулярно в воду и хватали в струе за кормою шлюпа, что выброшено было из кухни. При рассмотрении их внутренности увидели, что грудная кость и вилка составляют одну кость, отчего и могут так смело бросаться грудью в воду.»
Миновали один из описанных Куком островов и, наконец, достигли первого незнакомого. «Когда мы подошли к коральному берегу, о который разбивался большой бурун и без опасения повредить гребное судно на подводный коралл пристать было трудно, на берегу к сему же месту сбежались до 60 мужчин, число коих беспрерывно умножалось. Некоторые были с бородами, волосы на голове у всех не длинные, а курчавые, черные; островитяне среднего роста, тело и лицо, загоревшие от знойных солнечных лучей, бронзового цвета, подобно как у всех островитян сего Великого океана; детородные части закрыты узкою повязкою. Все были вооружены длинными пиками, а некоторые в другой руке держали деревянную лопатку, коею, как и в Новой Зеландии, неприятелей бьют по головам. Женщины стояли поодаль у леса саженях в двадцати, также вооружены пиками и дубинами; с пупка до колен тело их обвернуто тонкою рогожею.
Лишь только мы приближились, чтоб пристать к берегу, островитяне все с ужасным криком и угрозами замахали пиками, препятствуя нам приставать. Мы старались ласками, бросая к ним на берег подарки, привлечь и склонить их к миру, но в том не успели. Брошенные вещи охотно брали, а допустить нас к берегу не соглашались. Мы выпалили из ружья дробью поверх голов их, они все испугались, женщины и некоторые из молодых людей отступили подалее в лес, а прочие все присели. Видя, что сим никакого вреда им не делаем, они ободрились, но после при всяком выстреле приседали к воде и плескали на себя воду, потом дразнили нас и смеялись над нами, что им никакого вреда сделать не можем. Сие явно доказывает, что смертоносное действие огнестрельного оружия им неизвестно. Видя исходящий огонь из ружья, вероятно, заключали, что мы их хотим обжечь, для того мочили тело водою, которую черпали руками из моря. Когда шлюп “Мирный” подошел, и по сигналу пущено было с оного ядро из пушки в лес выше островитян, все испугались, присели и мочили тело водою; женщины и некоторые молодые мужчины бежали и зажигали лес на взморье, производя длинную непрерывную линию ужасного огня с треском, и сим прикрывали свое отступление на великое пространство.
Из подарков они больше всего обрадовались колокольчику, которым мы звонили. Я бросил им несколько колокольчиков, предполагая, что приятный их звон установит между нами согласие; но лишь только приближались гребные суда к берегу, островитяне с ужасным криком от большой радости приходили в великий гнев.»

0_fc8a1_d0f672f8_XL.jpg
Посещение острова Моллера. Рисунок П. Михайлова

«Таковое упорство принудило нас возвратиться. Упорство сие, конечно, происходит от совершенного неведения о действии нашего огнестрельного оружия и превосходства нашей силы. Ежели бы мы решились положить на месте несколько островитян, тогда, конечно, все прочие пустились бы в бегство, и мы бы имели возможность без всякого препятствия выйти на берег. Но, удовлетворив свое любопытство в довольно близком расстоянии, я не имел особенного желания быть на сем острове, тем паче что хотя и представилось бы небольшое поле к изысканиям по натуральной истории, особенно по части кораллов, ракушек и несколько по части растений, но как я натуральною историею мало занимался, а натуралиста у нас не было, то пребывание на берегу мало бы принесло пользы. Не желая употребить действие пороха на вред островитян, я предоставил времени познакомить их с европейцами.
Когда мы от острова уже довольно удалились, тогда из лесу на взморье выбежали женщины и, приподняв одежду, показывали нам задние части тела своего, хлопая по оным руками, другие плясали, чем вероятно хотели нам дать почувствовать слабость сил наших. Некоторые из служителей просили позволения, чтоб островитян наказать за дерзость, выстрелить в них дробью, но я на сие не согласился.»
Астроном Симонов по сему поводу рассудительно замечает: «Напрасное кровопролитие не в духе русского народа, а потому всегда кроткий, всегда благородный капитан Беллинсгаузен не хотел этим средством проложить путь к удовлетворению бесполезного любопытства. И что бы мы нашли или узнали там полезного для науки или человечества? Тропический климат, свойства коральных островов, вид и характер жителей, произведения природы? Все это мы надеялись в непродолжительном времени видеть и узнать на других коральных тропических островах, где жители более дружески расположены будут принять европейских странников.»

Остров этот, первый из островов Россиян, Беллинсгаузен назвал островом Моллера — в честь своего приятеля, уже достигшего к тому времени адмиральских чинов. Сейчас остров зовётся Аману.

(Вторая часть завтра)

Прочитать полностью

Saygo
0_fddd5_40f15ed_orig.jpg
Мы тут уже давно не выкладывали новых картинок из «Рисунков с пояснениями о травах и кореньях» (本草図説, «Хондзо: дзусэцу»). Дело в том, что наш неисчерпаемый источник – архивный сайт Токийского Национального музея — встал на ремонт-переделку-улучшение, и хотя сулят, что он вновь откроется до конца 2017 года, но когда именно — непонятно. У нас в запасе есть где-то под сотню заранее отложенных картинок, но далеко не по всем темам сборника (например, насекомых почти нет, крабов или растений…)
Поэтому мы хотим спросить читателей этого журнала: как нам лучше поступить?
1. Прерваться, пока не будут доступны все рисунки из сборника
2. Выкладывать пока, что запасено, а потом когда-нибудь дополнить
3. Оставить это дело вообще


Кое-что ещё можно добавить из других «японских бестиариев» токугавских времён, там тоже есть интересные картинки (вроде той русалочки, что на заставке).

UPD: ну, в общем, ясно. Через неделю где-то будет следующий выпуск.

Прочитать полностью

Saygo
0_fcf60_3fe4aa4f_orig.jpg «Я теперь большой любитель серебра. У меня одних ведерных сосудов штук около ста. На них вычеканено, как Кассандра своих сыновей убивает: детки мертвые — просто как живые лежат. Потом есть у меня жертвенная чаша, что оставил мне один из моих хозяев; на ней Дедал Ниобу прячет в Троянского коня..»
Трималхион

Вообще «Описание Эллады» Павсания — это путеводитель по достопримечательностям Южной и средней Греции (про другие области если и было написано, то не сохранилось; видимо, было — текст обрывается почти на полуслове, и среди посулов автора «об этом я расскажу ниже» выполнены не все). История Греции для Павсания цельна и едина от Прометея до римского завоевания: города могут стираться с лица земли, племена переселяться, роды пресекаться, но всё это — один поток, и «древность» от «современности», «мифы» от «истории» отделяются очень условно. Гомер для Павсания историчен и документален от слова до слова; другие источники могут быть искажены (особенно драматургами), но не вымышлены полностью.
В итоге в «Описании Эллады» множество пересказов мифов. А поскольку это путеводитель, то многие из них — местные и малоизвестные (или более известные в других изводах) или объясняют попавшиеся Павсанию статуи, картины и рельефы. Всё это пересыпано эвгемерическими объяснениями — причём порою выбор материала для рационализации неожиданный.
Мы уже видели, что трёхглавый адский пёс Кербер на самом деле был змеем; змей Пифон, в свою очередь, оказывается эвбейским разбойником, которого пристрелил Аполлон по просьбам населения; Дедал с Икаром покинули Крит не на крыльях, а на первых парусных лодках, и так далее. Гиганты, скажем, пришли из Индии и змеиных хвостов не имели, что научно обосновывается (VIII, 29, 3):
«Утверждение, что гиганты вместо ног имели хвосты драконов, — насколько оно нелепо, об этом можно судить на основании многих доказательств и, между прочим, на основании следующего рассказа.
Так как река Сирии, Оронт, не везде до моря течет по ровному месту, но по скалистым протокам и порогам, и с них стремительно несется вниз, то римский император, пожелав, чтобы было возможно плыть на кораблях вверх по течению до города Антиохии, велел выкопать удобный для плавания канал, затратив на это много труда и денег, и отвел в него течение реки. Когда, таким образом, старое русло высохло, то в нем был найден гроб из обожженной глины, больше чем на 11 локтей длины, в нем был труп величиной, соответственной этому гробу, по всему же строению тела это был обыкновенный человек. Когда сирийцы обратились за прорицанием, то бог из Клароса [Аполлон] сказал им, что это Оронт и что родом он индиец. Если верно, что солнце, согрев землю, в древние времена бывшую влажной и исполненную творческих соков, могло родить первых людей, то, конечно, какая иная земля, кроме Индии, раньше других могла или родить детей, или дать им рост больше обычного, страна, которая еще в наше время производит на свет таких невероятных по виду и величине зверей?»


Иногда «разумное» объяснение выглядит не менее странно, чем «сказочное». «Если идти дальше, то будет гора, откуда, говорят, Сфинкс делала нападение и губила тех, кто попадал в ее руки и кому она задавала свою загадку. Другие же говорят, что она блуждала по морям, как морская разбойница, с войском и флотом, что она достигла Анфедона и, захватив гору, занималась разбоем, пока ее не уничтожил Эдип, подавив многочисленностью войска, с которым он пришел из Коринфа. Говорят также, что она является побочной дочерью Лая и что Лай из-за любви к ней сообщил ей тайну изречения дельфийского бога, данного Кадму. Кроме царей, никто не знал этого вещания. Когда кто-либо приходил к Сфинкс, претендуя на власть — а у Лая от наложниц было много сыновей, изречение же дельфийского бога было известно только Эпикасте и детям, рожденным ею, — то Сфинкс хитро обращалась к нему, как к своему брату, с вопросом — знает ли он, если он сын Лая, божье слово, данное Кадму. Так как они не могли ответить на это, то она наказывала их смертью, под предлогом, что они незаконно претендуют и на происхождение и на власть. Эдип же пришел к ней, получив во сне откровение и истолкование этого божьего слова» (IX, 26, 2). Сфинкс в качестве службы династической безопасности — в этом и впрямь есть что-то египетское!

В истории Нарцисса Павсания смутила психологическая недостоверность: «На земле феспийцев есть место, которое называется Донакон (Тростниковое ложе); там есть источник Нарцисса. Говорят, что Нарцисс увидал в его воде изображение и, не поняв, что он видит свою собственную тень, незаметно влюбился сам в себя, и от любви его у этого источника постигла кончина. Действительно, это сущая чепуха, чтобы человек, доживший до такого возраста, что может быть охвачен любовью, не мог бы разобрать, где человек, а где человеческая тень. Есть о нем и другое сказание, менее известное, чем первое, но все же распространенное: говорят, что у Нарцисса была сестра-близнец, точка в точку похожая на него во всем: оба они были одинаковы и лицом и прической волос, одевались в одинаковую одежду и в довершение всего вместе ходили на охоту. И вот Нарцисс влюбился в сестру, и, когда девушка умерла, он стал ходить к этому источнику, и, хотя он понимал, что видит собственную тень, но даже, понимая это, ему все же было утешением в любви то, что он представлял себе, что видит не свою тень, а что перед ним образ сестры. А цветы нарциссы, как мне кажется, земля выращивала и раньше, насколько можно судить по поэмам Памфа. Он жил много раньше, чем Нарцисс из Феспий, однако он говорит, что Кора, дочь Деметры, была похищена (Плутоном), когда, играя на лугу, собирала цветы, и была она похищена, увлекшись не фиалками, а нарциссами» (IX, 31, 6).

Вообще иногда Павсаний бывает чуток к душевным переживаниям мифологических героев: «У делосцев есть небольшой ксоан [идол] Афродиты, у которой правая рука попорчена от времени, внизу же вместо ног у нее четырехугольная колонна. Думаю я, что эту статую Ариадна получила от Дедала, и когда она последовала за Тесеем, то она захватила из дому и это изображение. Делосцы говорят, что, лишившись Ариадны, Тесей посвятил этот ксоан богини Аполлону Делосскому для того, чтобы, привезя его домой, при виде его, невольно вспоминая об Ариадне, он не испытывал бы все новых страданий от этой любви» (IX, 40, 3-4).
С другой стороны, некоторые душераздирающие истории он излагает с крайней сухостью: «Недалеко от этого храма Анактов (Владык) находится храм Илифии; он посвящен Еленою в то время, когда, пользуясь уходом Тесея с Перифоем на войну с феспротами, Диоскуры взяли Афидны и увезли Елену обратно в Лакедемон. Аргивяне говорят, что Елена была тогда беременной и, родив в Аргосе, она основала храм Илифии (Помощнице в родах), родившуюся же дочку отдала Клитемнестре, которая была уже замужем за Агамемноном, а сама после всего этого вышла замуж за Менелая. Вот почему поэты Эвфорион Халкидский и Александр из Плеврона, а еще раньше их Стесихор из Гимеры одинаково с аргивянами говорят, что Ифигения была дочерью Тесея» (II, 22, 7). Учитывая, что Елене в пору похищения её Фесеем было, по один данным, двенадцать, а по другим — и вовсе десять лет, эта арголидская история рассказана с редким хладнокровием. Кстати, то, что Фесей с Перифоем, как и другие посетители подземного царства, побывали вовсе не в Аиде, а в феспротском царстве (в Эпире), где нравы жестокие и течёт речка под названием Ахеронт, — на этом Павсаний настаивает всюду.

Гомер для Павсания — высший образец, и не удивительно, что и рассказы о богах он выбирает вполне в гомеровском духе, почти (или вполне) бытовом:
«Говорят, что Гера, рассердившись за что-то на Зевса, удалилась в Эвбею. Так как Зевс никак не мог убедить ее вернуться, он, говорят, обратился за помощью к Киферону, бывшему тогда царем в Платеях; относительно Киферона считалось, что он никому не уступает в мудрости. И вот он велел Зевсу сделать деревянное изображение и, закрыв его одеждой и покрывалом, везти на паре быков и говорить, будто он везет себе в жены Платею, дочь Асопа. Зевс поступил по совету Киферона. Как только Гера услыхала об этом, она немедленно явилась сюда. Когда же она приблизилась к повозке и сорвала со статуи одежду, она обрадовалась этому обману, найдя деревянный обрубок вместо живой невесты, и помирилась с Зевсом» (IX, 3, 1).

«Говорят, что дочери Ахелоя [сирены], по совету Геры, вступили в соревнование с Музами по пению. Музы победили и, ощипав перья сирен, говорят, сделали из них себе венки» (IX, 34, 2).

Павсаний очень благочестив и любит рассказывать про кары, постигшие кого-либо (от Алоадов до Суллы) за непочтение к богам. Вот занятный пример (VIII, 28, 3):
«С Фейсойской областью граничит поселок Тевфида; в древности эта Тевфида была хоть и маленьким, но городом, и для войны с Троей ее жители избрали собственного вождя; имя ему было Тевфид, другие же называют его Орнитом. Когда для эллинов, стоявших в Авлиде, не было попутного ветра и сильная буря долгое время держала их здесь запертыми в гавани, то Тевфид поссорился с Агамемноном и собирался увести назад своих аркадян. Тогда, говорят, Афина в образе Мелана, сына Опса, стала отговаривать Тевфида от возвращения домой; он же, пылая яростью, ударил богиню копьем в бедро и все-таки увел свое войско назад домой из-под Авлиды. Когда он вернулся домой, то ему показалось, что явилась перед ним богиня с раной в бедре. И с этого времени Тевфида поразила истощающая болезнь, а жителям Тевфиды, одним из всех аркадян, земля не приносила плодов. Впоследствии они получили вещание из Додоны, чем они могут умилостивить богиню, и, кроме всех других приношений, им было приказано воздвигнуть статую Афины, имеющей рану в бедре. Эту статую я видел сам; у нее бедро перевязано пурпурной повязкой. Кроме того, в Тевфиде есть еще храм Афродиты и Артемиды. Вот что там есть.» Между прочим, этот отрывок в XIX веке послужил важным доводом для сторонников крамольной (но верной) гипотезы, что античные мраморные статуи сплошь и рядом не были блистательно-белоснежными, а раскрашивались.

Книга Павсания — путеводитель, и большинство мифов привязаны к местным достопримечательностям, иногда довольно хитроумно. Вот в полутора километрах от аркадского Мегалополя стоит храм богинь Безумия — не здесь ли гонимый Эринниями Орест впервые обезумел? «Недалеко от этого храма есть небольшой земляной холм; на нем возвышается сделанный из камня палец, так что и самое название этому холму Памятник Дактиля [Пальца]. Здесь, говорят, Орест в припадке безумия откусил на одной руке палец. Рядом с этой местностью есть другая, называемая Аке [Исцеление), так как здесь произошло исцеление Ореста от болезни; и в этом месте [тоже] воздвигнут храм Эвменидам. Эти богини, когда они собирались свести с ума Ореста, говорят, явились ему черными; когда же он откусил себе палец, они вновь явились ему, но уже белыми, и при виде их он вновь обрел разум и, таким образом, первым он принес очистительную жертву, отвращая от себя их гнев, а белым богиням принес благодарственную жертву» (IX, 34, 2). Что до памятника, то скорее всего, «это был не палец», как говорится в неприличном анекдоте, но все названия собраны в одну историю очень складно.

Некоторые истории очень романтические — и мрачные. Про Дафну обычно приводится рассказ о том, как она убегала от домогательств Аполлона и превратилась в лавр. Павсаний же рассказывает кое-что из предыстории этой девушки, бросающее новый свет на её характер:
«У Эномая, бывшего правителем в Писе, был сын Левкипп. Этот Левкипп был влюблен в Дафну, но не имел надежды взять ее в жены, сватаясь за нее открыто, так как она избегала всякого знакомства с мужчинами. Тогда он придумал против нее следующую хитрость. Левкипп отращивал свои волосы, собираясь принести их в дар Алфею. Так вот, заплетя их, как делают девушки, и надев женский наряд, он пришел к Дафне, а придя, выдал себя за дочь Эномая, говоря, что хочет охотиться вместе с Дафной. Так как он выдавал себя за девушку и превосходил всех других девушек знатностью рода и искусством в охоте и, кроме того, проявлял к Дафне исключительную услужливость, то он вошел в сильную дружбу с Дафной. Поэты, воспевающие любовь Аполлона к Дафне, прибавляют к этому, что Аполлон почувствовал ревность к Левкиппу вследствие его счастья в любви. Как-то Дафна и другие девушки вдруг пожелали купаться в Ладоне и заставили Левкиппа раздеться против его воли. Увидав, что он не девушка, убили его, поражая копьями и ножами. Так они рассказывают об этом» (VIII, 20, 1). Её афинский товарищ по артемидиным обетам Ипполит всё-таки себе такого не позволял…

Знакомая по Геродоту история про сокровищницу египетского царя Рампсинита здесь (IX, 37, 2-3) рассказывается о минийском прорицателе Трофонии, только кончается дело не свадьбой:
«На празднике Посейдона Онхестия несколько человек из фиванцев убили Климена, придя в столь неистовую ярость из-за какого-то пустяка. Тогда Эргин, старший из сыновей Климена, вступил на царство, и тотчас же вместе с братьями, собрав войско, он двинулся против Фив. В сражении фиванцы были побеждены, и поэтому они согласились ежегодно платить дань за убийство Климена. Но когда в Фивах подрос Геракл, то благодаря этому фиванцы освободились от уплаты дани, а минийцы понесли на войне большие поражения. Видя, что его сограждане дошли до крайней степени бедствий, Эргин заключил мир с Гераклом, и, стремясь восстановить прежнее благополучие и богатство, он ни о чем другом больше не думал, так что он не заметил, как он дожил до старости без жены и без детей. Когда же у него накопились богатства, то тут он захотел иметь и детей. Когда он пришел в Дельфы и вопросил бога о детях, то Пифия ему изрекла:
“Сын Климена Эргин из славного рода Пресбона!
Поздно пришел ты сюда и жаждешь потомства. Но все же
Пробуй на старое дышло накинуть новую петлю”.

Когда он на основании этого вещания взял себе молодую жену, у него родились Трофоний и Агамед. Есть предание, что Трофоний был сыном Аполлона, а не Эргина. Лично я этому вполне верю, как и всякий, кто ходил к Трофонию, чтобы получить от него вещание. Говорят, когда они выросли, они оказались искусными строителями: для богов — храмов, для людей — дворцов. Они выстроили храм Аполлона в Дельфах, а Гириею — сокровищницу. Но здесь они сделали так, что один из камней можно было вынимать снаружи, и поэтому они всегда могли брать, что хотели, из спрятанных здесь сокровищ. Гирией был повергнут в полное недоумение, видя, что ключи и всякие печати целы и невредимы, а количество сокровищ все уменьшается. Тогда он приделал к сосудам, в которых у него лежало серебро и золото, петли или капканы, или что-либо подобное, что должно было захватить и задержать того, кто войдет туда и коснется сокровищ. Этот капкан и захватил Агамеда, когда он вошел туда. Тогда Трофоний отрубил ему голову, чтобы на следующий день он не подвергся пыткам и мучениям и о нем самом не открылось бы, что он принимал участие в этом дерзком преступлении. Трофония поглотила здесь расступившаяся земля».

Несмотря на такое воровское прошлое, оракул Трофония считался одним из самых надёжных (и тамошние необычные обряды очень подробно описаны Павсанием).

И в заключение — одна из любимых моих историй (VI,6, 2-4). В ней как раз очень видна «непрерывность истории»: от времён Одиссея через времена кулачного борца времён примерно греко-персидских войн — и до свидетельств, которые павсаний в своём II веке видел своими глазами:
«Что же касается кулачного бойца Евфима, то было бы несправедливо с моей стороны обойти молчанием рассказ о его победах и об остальных его славных подвигах. Родом Евфим был из италийских покров, которые занимают область около мыса Зефириона; назывался он сыном Астиклея, но местные жители говорят, что он сын бога реки Кекина, которая служит границей между областями локров и Регия. [Дальше — типичное для Павсания отступление о голосах живущих в тех краях кузнечиков и подробный отчёт о спортивных достижениях Евфима]. Вернувшись в Италию, он боролся там с Героем. Дело было так. Говорят, что когда Одиссей после взятия Илиона блуждал по морям, то ветрами он был занесен в разные города Италии и Сицилии; между прочим он со своими кораблями прибыл в Темесу; здесь один из его спутников, напившись пьяным, изнасиловал девушку и за такое беззаконие был побит местными жителями камнями. Одиссей, не обратив никакого внимания на его гибель, поплыл дальше, демон же побитого камнями человека все время предавал смерти без сожаления и старого и малого как в Темесе, так и за ее пределами, так что они совсем уже были готовы бежать из Италии и покинуть Темесу, но им не позволила сделать этого Пифия, а велела умилостивить Героя, выделить для него священный участок и выстроить храм и каждый год приносить ему в жертву в качестве жены самую красивую из девушек Темесы. Когда они выполнили приказание бога, то в дальнейшем демон уже не наводил на них страха. Когда же Евфим, придя в Темесу как раз в то время, как совершался этот обряд в честь демона, узнал, что у них делается, он пожелал войти в храм и там посмотреть на девушку. Когда он ее увидал, сначала его охватила жалость к ней, а затем появилась у него к ней и любовь. Девушка поклялась ему, что, если он спасет ее, она станет его женою; тогда Евфим, снарядившись, стал ожидать нападения демона. В этой битве он его победил, и так как он выгнал его из этой страны, то Герой исчез, погрузившись в море. Евфим блестяще справил свою свадьбу, а местные жители навсегда получили свободу от этого демона. Еще слыхал я об Евфиме, что он, достигнув глубокой старости, избег смерти, уйдя из жизни каким-то другим, чем все люди способом [Евфим утонул или утопился в реке Кекине, считавшейся его отцом, и тела не нашли]. От человека, плававшего туда по торговым делам, я слыхал, что и до сих пор Темеса заселена и обитаема. Это я передаю по слухам, но вот какую картину мне пришлось видеть самому — это была копия с древней картины. Изображены юный Сибарис, река Калабр и источник Лик; тут же святилище Герою и город Темеса. В нем изображен и демон, которого изгнал Евфим, страшного черного цвета и видом во всех отношениях ужасный; на нем в качестве одежды была накинута волчья шкура. Надпись на картине давала ему имя Ликаса. Но достаточно обо всем этом.»

А вся книга Павсания (в том виде, как она дошла до нас) кончается очень милой быличкой про богатого жителя Навпакта (это через пролив напротив самого северного выступа Пелопоннеса) и поэтессу Аниту из Тегеи (в южной Аркадии, то есть довольно далеко от Навпакта). Жили они в III в. до н.э. — по меркам Павсания, совсем недавно по сравнению с предыдущими героями, но всё равно это «древность».
«От храма Асклепия остались одни только развалины; в древности построил его частный человек по имени Фалисий. Он был болен глазами и почти ослеп. И вот бог из Эпидавра [Асклепий] послал к нему поэтессу Аниту с запечатанной дощечкой (письмом). Женщина получила это поручение в сновидении; она тотчас проснулась и пришла в себя — и нашла у себя в руках запечатанную табличку. Отплыв в Навпакт, она велела Фалисию снять печати с дощечки и прочесть написанное. Фалисий вообще думал, что он не сможет увидать и прочесть то, что там написано, при таком состоянии его зрения. Но надеясь, что он может получить для себя что-либо полезное от Асклепия, он снял печати, и, как только взглянул на воск, покрывавший дощечку, он стал здоровым и выплатил Аните то, что было написано на дощечке, — 2000 статеров золотом.» (Х, 38, 13)
Статеры бывали разные, в зависимости от места и времени чеканки, но в любом случае это заметно больше полутора килограмм золота получается. Но глаза-то дороже! Так или иначе, у Фалисия ещё остались средства, чтобы храм Асклепию построить. В общем, конец у «описания Эллады» хороший.

Прочитать полностью

Saygo
Праздник святилища Камо (賀茂祭, Камо-мацури) посвящён богам реки Камо, хранителям и кормильцам Столицы. Справлялся (и справляется) этот праздник летом, в пятом месяце, славился прежде всего роскошным шествием из дворца в святилище. Чтобы посмотреть на него, жители столицы занимали места вдоль Первой улицы: знать в повозках, а простолюдины — пешком. В хэйанской словесности сохранилось много описаний празднества Камо — шествия жрецов и придворных в роскошных нарядах; по этим описаниям такое костюмированное шествие устраивают и сегодня.
В «Собрании наставлений в десяти разделах» есть две истории, связанные с этим праздником — точнее, с давкой среди зрителей и ссорами за удобные места.
0_fcd65_1035150f_XL.jpg

Рассказ 1–27
Внутренний сановник Комацу
[он же Тайра-но Сигэмори平重盛, 1138–1179, самый мудрый и добрый из сыновей Киёмори] сказал: собираюсь посмотреть на празднество Камо. И велел выкатить четыре или пять пар повозок на Первую улицу.
— Чью бы повозку подвинуть, чтобы втиснуться? — люди во все глаза высматривали, не удастся ли выкатить какую-нибудь из тех повозок, что заняли удобные места. А ни в одной из них, похоже, никого не было. Их и стали выкатывать. Ведь сановник заранее занял место, и нарочно, чтобы не беспокоили других зрителей, расставил пять пар пустых повозок.
В ту пору Внутренний сановник был влиятелен, и сколько бы он своих повозок ни расставил, едва ли с ним стали бы спорить. Но он, должно быть, помнил старинный случай с госпожой Рокудзё, служительницей государевой опочивальни: чего уж хорошего! И отзывчивость его, и милость были глубоки.



С госпожою Рокудзё: в «Повести о Гэндзи» правда получилось нехорошо: Гэндзи к ней охладел, она на празднике пыталась подъехать поближе к нему, чтобы хоть насмотреться на любимого — но её грубо оттеснил возок законной жены Гэндзи, госпожи Аои. После этого случая враждебность госпожи Рокудзё к Аои стала необратимой и закончилась очень печально.


Шествие Камо в исполнении деревянных куколок:
0_fcd66_104b9016_orig.jpg


Рассказ 1–28
Однажды в старину в день праздника Камо старик, бывший дворцовый служитель, живший в западной части Восьмой улицы, на рассвете поставил табличку на Первой улице у перекрестка с улицей Хигаси-то:ин [одно из самых удобных мест для зрителей]. На табличке было написано: «С этого места будет смотреть Старец, другим не занимать!». Люди, не зная, что это место выбрал себе какой-то старик, решили: должно быть, отсюда изволит взирать на шествие государь-монах Ё:дзэй! И никто к тому месту не приближался. Пришло время, явился старец в светло-синем простом платье. Он шумно обмахивался веером и с удовольствием глядел по сторонам. Люди же разглядывали его.
Когда слух об этом дошёл до государя-монаха Ёдзэя, тот затребовал к себе этого старика. Слуга государя расспросил, как было дело, и старик рассказал:
— Лет мне восемьдесят, я бы и не решился идти смотреть шествие, но в этом году мой внук, младший служитель государевой сокровищницы, шёл в шествии, и я очень хотел на него посмотреть. Решил только взглянуть, но чтобы меня не затоптали насмерть и чтобы было хорошо видно, я поставил эту табличку. Я вовсе не писал, что оттуда будет взирать государь-монах!
Быть по сему, — решил отрекшийся государь и без всякого разбирательства отпустил старика с миром.
Это пример большой наглости, но забавно, как старик предусмотрительно подготовился.


Надо признать, что старый слуга был смелым человеком. Государь Ё:дзэй (陽成天皇, 869–949, прав. 876–884) смолоду прославился безумствами и жестокими выходками. Например, заставлял слуг забираться на высокие деревья, а потом приказывал снизу колоть их пиками: они так забавно падают и расшибаются! Какого-то придворного он зарубил собственноручно, осквернив весь дворец. В пятнадцать лет его принудили к отречению — что тоже прошло непросто, так как Ё:дзэй не расставался с вооружённой охраной. Канцлер (и тесть государя) выманил его из дворца на скачки и по дороге перехватил и низложил. Государь плакал и взывал к народу о помощи, но народ его почему-то не поддержал. После свержения Ё:дзэй много лет прожил как государь-монах, но в делах правления не участвовал и нрава своего не изменил. Охотился на кабанов и священных оленей, а однажды наведался по старой памяти во дворец и учинил там очередное безобразие: передушил придворных музыкантш, чтобы не играли для его преемника, а тела побросал в пруд... В общем, неприятный был человек этот государь «золотой хэйанской поры», и проделка с табличкой легко могла оказаться последней для старого слуги. Правда, действие рассказа, вероятно, относится к 940-м гг., когда и самому Ёдзэю было под восемьдесят, и к той поре он несколько приутих, но его прошлые подвиги бывший дворцовый слуга не мог не помнить…

Прочитать полностью

Saygo
0_fb131_e9053e44_orig.jpg Когда я был маленький, у нас дома было два сборника английских сказок — «детский» и «взрослый». Один и тот же перевод Н.Шерешевской (стихи в переводе Н.Воронель и М.Клягиной-Кондратьевой), одни и те же источники (большинство – из двухтомника Джозефа Джекобса 1890 года), но немного разный состав и разные картинки.
Детгизовский сборник 1960 года был с рисунками Конашевича к каждой сказке — их можно посмотреть, скажем, тут. Конашевич вполне привычный, хотя надо сказать, что мне одна из этих картинок на десятилетия сбила представление об эльфах. На ней Чайлд-Роланд побеждает короля эльфов, оба откровенно срисованы с оперных Лоэнгрина и Тельрамунда; так я и запомнил, что типичный эльф носит густую чёрную бороду…
0_fb124_7852e426_L.jpg Сегодня речь, однако, пойдёт о втором сборнике — ГИХЛовском, 1957 года, с рисунками Давида Дубинского (1920—1960). Он более известен иллюстрациями к русской классике, а из детских книг — к Гайдару. В отличие от Конашевича с его фирменными кудряшками, эти рисунки грубее, проще — и мною однозначно воспринимались как «взрослые».
0_fb125_850cd788_XL.jpg «Джек Хэннефорд». Кстати, почитать все (вроде бы) эти сказки можно здесь, а сам сборник скачать тут.

0_fb126_b4dd712f_XL.jpg «Ученик чародея»

Рисунков меньше, чем в «Как Джек ходил счастья искать», и отбор иллюстрируемых сказок иногда загадочен — самыми, казалось бы, зрелищными сценами, с драконами и эльфами, Дубинский пренебрёг. Так что общее впечатление более «бытовое» — даже когда на картинках черти и великаны.

0_fb127_62bcead6_XL.jpg «Титти-мышка и Тэтти-мышка»

0_fb12a_97bc4bee_XL.jpg «Старушка и поросёнок»

Занятно проследить, какие сказки не попали в детский сборник. Например, кумулятивные, «цепные» — вроде «Титти-мышки…» и «Старушки и поросёнка»; наверное, их сочли скучными. У Дубинского же именно старушка с поросёнком даже на обложке изображена!

0_fb128_b66e1727_XL.jpg
«Мистер Уксус» (в детской книжке — «Мистер виноградинка», но сказка та же)

0_fb129_cc652e7e_XL.jpg
«Джек и бобовый стебель». Единственный великан на картинках.

Отсеяны «Три медведя» — наверное, чтобы не соперничать с русским, толстовским вариантом. Толстой, правда, пересказывал не джекобсовский текст (с «маленькой старушонкой»), а другой английский извод, где правда героиней была девочка.

0_fb12b_c4b10a29_XL.jpg
«Рыба и перстень» с незабвенным письмом: «Дорогой брат! Схвати подательницу сего и немедленно предай её смерти. Любящий тебя Хэмфри».

0_fb12c_4ff97da7_XL.jpg «Осёл, столик и дубинка»

«Мистер Фокс» (который пушкинский «Жених» и гриммовский «Жених-разбойник») в детский сборник не включён, видимо, как слишком страшный, равно как и «Три головы в колодце».
0_fb12e_d70a5ba_XL.jpg «Три головы в колодце»

0_fb12d_54893462_XL.jpg «Домовой из Хилтона»

Занятно при этом, что песенка из сказки про Рыжего Эттина в детском сборнике дана в самом двусмысленном варианте перевода — «он бил её, терзал её, завязывал узлом и каждый день пронзал её серебряным жезлом…» Привязывалась она мгновенно, я, шестилетний, вовсю эту песенку распевал — и удивлялся, что в ней смущает старших…

0_fb12f_d8eda32e_XL.jpg «Джек-лентяй»

0_fb130_48f2725_XL.jpg «Три умные головы»

В целом в сборнике 1957 года сказок где-то на четверть больше, а рисунки Дубинского мне и сейчас кажутся более «взрослыми» по сравнению с конашевчичевскими. Хотя нравятся и те, и другие.

Прочитать полностью

Saygo
(Окончание; начало 1, 2)

0_fccef_eec9be99_orig.jpg 3. «На голове у них волосы такие же, как у лягушек…»

С другой стороны, Павсаний любит подчёркивать своё недоверие к расхожим байкам, в том числе о животных: «В течение многих веков, в древности происходившее часто, да и теперь изредка встречающееся утратило к себе доверие народа благодаря тому, что люди на основу правды нагромоздили много лжи. Так, например, рассказывают, что со времени Ликаона при жертвоприношении в честь Зевса Ликейского всегда кто-нибудь из человека превращался в волка, но не на всю жизнь: если, став волком, он воздерживается от человеческого мяса, то спустя девять лет, говорят, он снова обращался в человека; если же он отведал человеческого мяса, он навсегда остается зверем. […] Слыхал я и многое другое, будто грифы в таких же пятнах, как и леопард, и будто тритоны говорят человеческим голосом; другие же рассказывают, что они умеют еще трубить в просверленные раковины. Любители таких сказок склонны к тем чудесам, о которых они слышат, прибавлять придуманные самими и этою примесью лжи и выдуманного, они портят и унижают истину» (VII, 2, 3).

Тритон для него — именно зверь, пусть и частично человекообразный. Именно от тритона — точнее, от его изваяния в танагрском храме Диониса —Павсаний возвращается к лосям, носорогам и прочим диковинным зверям в другом месте (IX, 20, 4):
«Но еще большее удивление вызывает тритон. Исполненный большого благочестия рассказ о нем говорит, что танагрские женщины, перед тем как праздновать оргии в честь Диониса, спустились к морю для совершения очистительных обрядов; когда они купались, на них напал тритон. Тогда женщины взмолились Дионису, прося его явиться заступником им. Бог услыхал их мольбу и в борьбе одолел тритона. Второй рассказ уступает первому в величавости, но более правдоподобен. Говорят, когда танагрцы гнали свой мелкий скот к берегу моря, этот тритон устраивал на него засады и похищал его; нападал он и на легкие суда. Продолжалось это до тех пор, пока танагрцы не поставили для него целый кратер вина. Говорят, он тотчас же пришел сюда, найдя его по запаху; выпив, он свалился и заснул на берегу моря. Тогда один из танагрцев ударом топора отрубил ему голову, почему у него и нет головы. А так как им удалось захватить его только пьяным, то они и считают, что погиб он от Диониса.»
И от статуи переходит к другому тритону — возможно, составному чучелу из какого-то римского собрания диковин (IX, 21, 1—4):
«Видел я другого тритона в числе римских достопримечательностей, по величине уступающего танагрскому. У этих тритонов вид такой: на голове у них волосы такие же, как у лягушек, живущих в болотах, как по цвету, так и потому, что один волос от другого у них нельзя отделить. Все остальное тело у него покрыто тонкой чешуей, как у рыбы-ската; жабры у них за ушами, а нос человеческий; рот — более широкий и зубы, как у диких зверей. Глаза, как мне кажется, голубые; есть у них и руки с пальцами и ногтями, похожими на крышки раковин улиток. Под грудью и животом у них вместо ног хвост, как у дельфинов.»
И это — повод потолковать о других редких зверях, в том числе уже знакомых нам лосях и носорогах: «Видел я и эфиопских быков, которых по их характерному признаку называют носорогами, потому что у них на краю носа торчит кверху рог, а за ним другой, небольшой, а на голове у них рогов совсем нет. Видал я быков и из Пэонии — они покрыты по всему телу густою шерстью, но особенно густа она на груди и под нижней губой
[зубры, наверное; Пэония — это во Фракии, на нынешней болгарско-македонской границе]. Видел я и индийских верблюдов, по цвету шерсти похожих на леопардов [это жирафы!]. Есть животное, которое называется лось, по виду нечто среднее между оленем и верблюдом; водится оно в кельтской земле. Это единственное из всех животных, которых мы знаем, такое, что его нельзя человеку ни выследить, ни даже издали увидеть. Иногда только людям, отправившимся на охоту за другими дикими зверями, бог посылает в руки и лося. Говорят, что он чует человека на очень большом расстоянии и скрывается по оврагам и в очень глубоких пещерах. Охотники, окружив или по ровному месту пространство по меньшей мере в 1000 стадиев, или целую гору, стараются нигде не разорвать этого круга, но постепенно суживая его, они таким образом захватывают все то, что находится в середине этого круга, в числе прочих животных и лосей. Если в этом месте не встретится его логова, то другого средства поймать лося нет никакого. Что же касается зверя, о котором Ктесий говорит в своем повествовании об Индии, — индийцы называют его “мартихора”, а эллины — людоедом, то я думаю, что это тигр. То, что они передают, будто бы у него на каждой челюсти по три ряда зубов и что у него на конце хвоста какие-то острия и что этими остриями он защищается вблизи, но может бросать их и далеко, подобно стрелкам из лука, так вот, мне кажется, что индийцы сообщают друг другу такие неправдоподобные рассказы вследствие крайнего страха перед этим зверем. Ошибочно сообщили они и об окраске его шерсти: когда тигр являлся перед ними в лучах заходящего солнца, он представлялся им красным и одноцветным или вследствие быстрого бега или, если он не бежал, вследствие постоянных движений тела, тем более, что видели его не с близкого расстояния.»
И заключает рассуждением: «Думаю я, если кто пойдет к крайним пределам Ливии или земли индийцев или арабов, желая найти там диких животных, которые водятся у эллинов, то, во-первых, одних из них он вообще там не найдет, а другие явятся ему совершенно в ином виде. Не один только человек имеет свойство вместе с изменением климата и почвы приобретать и другой облик, но и все другие существа переживают то же самое. Так, например, из диких животных ливийские и египетские аспиды имеют не одну и ту же окраску, а в Эфиопии почва производит таких же черных аспидов, как и людей. Поэтому относительно более или менее редких явлений не следует делать слишком поспешных заключений, но не нужно и быть слишком скептическими. Так, например, лично я никогда не видел крылатых змей, но я верю, что они могут быть, верю потому, что один фригиец привез в Ионию скорпиона, у которого были крылья, совершенно похожие на крылья саранчи.»
Любопытно, что это за скорпион был?

Про пэонийских зубров (в переводе Кондратьева — бизонах) Павсаний поминает и в другом месте (Х, 13, 1-3): «Этих бизонов поймать живыми труднее, чем какое-либо другое животное, и нет таких крепких сетей, (чтобы сдержать их, когда они) бросаются вперед. Охотятся на них следующим образом. Когда охотники найдут покатое место, спускающееся к котловине, то прежде всего они огораживают его кругом крепким частоколом, а затем спуск и ровное место на конце этого спуска они застилают только что содранными шкурами; если таких шкур под рукой у них нет, то они и сухие кожи, намазав маслом, делают скользкими. После этого лучшие наездники все вместе гонят в намеченное место бизонов, которые тотчас же, поскользнувшись на первых же кожах, катятся вниз по склону, пока не достигнут ровного места. Попавших сюда сначала оставляют в покое; приблизительно на четвертый или пятый день, когда голод и истощение уничтожат у них неукротимый дух, люди, умеющие их укрощать, приносят им туда, где они лежат, плоды домашней сосны, очистив их от малейшей шелухи: к другой пище в данный момент эти дикие животные не прикоснутся. Наконец, связав их веревками, они их уводят. Вот только таким, как я указал, способом они могут поймать их».

Китай вне поля зрения Павсания, но если он о нём и вспоминает — то в связи с шёлком и шелкопрядами: «В земле серок есть насекомое, которое эллины называют сером, самими же серами он называется различно и вовсе не сером. Величина его вдвое больше, чем величина самого большого навозного жука, во всем же остальном он похож на пауков, которые ткут свою паутину под деревьями, и даже число ног, восемь, он имеет одинаковое с пауками. Этих животных серы выращивают, приготовив им для зимнего и летнего времени подходящее помещение. Продукт, вырабатываемый ими, является в виде тонких нитей, которые вьются вокруг их ножек. Жители кормят их в продолжение четырех лет, давая им в пищу просо; на пятый же год, зная, что дольше они не проживут, они дают им в пищу зеленый тростник; для этого животного это самая любимая пища из всех; наевшись этого тростника через меру, оно лопается от переполнения. По смерти от этого внутри его они находят много нитей» (VI, 26, 4). Впрочем, и о самом Китае у Павсания представление столь же смутное: то ли это остров в индийском океане, то ли вообще речные острова, вроде островов Нильской дельты; и сами китайцы — не то эфиопы, не то помесь индийцев со скифами… Между прочим, это первое античное свидетельство об искусственном разведении шелкопрядов — и у Аристотеля, и у Плиния они описываются ещё как «дикие».

Все чудовища, с которыми боролся Геракл, конечно, существовали на самом деле (хотя Кербер, по мнению Павсания, и был змеем). А некоторые и до сих пор уцелели, и не только львы и быки: «В пустынях Аравии водятся среди других диких животных также и птицы, которых называют стимфалидами. Для людей они ничуть не менее свирепы и опасны, чем львы и леопарды. На тех, кто приходит охотиться на них, они нападают, ранят их своими клювами и убивают. Все те медные или железные доспехи, которые носят люди, эти птицы пробивают; но если сплести толстую одежду, сделав ее из коры, то клювы стимфалид застревают в этой коре, все равно как крылья маленьких птиц захватываются птичьим клеем. Эти птицы величиною будут с журавля и похожи на ибисов, но клювы у них много короче и не загнуты как у ибисов. Эти птицы, которые в мое время живут в Аравии, носят ли они только одинаковое название с теми, которые некогда были в Аркадии, различаясь от них по своему роду, этого я не знаю. Но если подобно коршунам и орлам, также и стимфалиды были во все века птицами неизменно одинаковой породы, то мне кажется, что они были родом из Аравии и что часть их некогда могла залететь в Аркадию на Стимфал. Возможно, что вначале арабами эти птицы назывались не стимфалидами. Но слава имени Геракла и превосходство эллинов над варварами заставили усвоить это имя, так что и птицы, живущие в пустыне Аравии, стали называться вплоть до нашего времени стимфалидами» (VIII, 22, 4). Арабского языка Павсаний, впрочем, скорее всего, не знал.

Но в целом, конечно, со странными животными из дальних краёв лучше лично не сталкиваться — просто во избежание неприятностей. И в этом смысле Эллада времён Павсания куда безопаснее и Эллады мифической поры, и чужих стран: «В эллинских реках не водятся животные, причиняющие гибель людям, подобно тому как в Инде, египетском Ниле, равно и в Рейне и Истре, Евфрате и Фасиде. В этих реках живут твари, пожирающие людей подобно самым прожорливым зверям; по виду они похожи на сомов, живущих в Герме и Меандре, только цветом они темнее и сильнее их. В этом сомы им уступают. В Инде и в Ниле — в обоих водятся крокодилы, а в Ниле, кроме того, и гиппопотамы, для людей — зло не меньшее, чем крокодил. В эллинских реках людям не грозит никакой опасности со стороны каких-либо чудовищ, так как и встречающиеся в реке Аое, текущей по земле феспротов в Эпире, акулы водятся не в самих реках, но приплывают с моря» (IV, 34, 1). А больше всего страшных гадов водится в Мессинском проливе — недаром Гомер там поместил Сциллу и Харибду!

Но есть и вполне милые рыбы — например, в реке Ароании, в той же Аркадии: «Среди других рыб в Ароании есть так называемые пестрые рыбы. Говорят, что эти пестрые рыбы издают такой же звук, как пение дрозда. Я видел их пойманными, но не слыхал, чтобы они издавали какой-нибудь звук, хотя я простоял у реки до самого солнечного захода: говорили, что рыбы особенно в это время издают свой звук» (VIII, 21, 1)
Кстати, о дроздах: альбиносам и вообще светлоокрашенным породам Павсаний тоже уделил внимание (VIII, 17, 3): «Гора Киллена [в Аркади] представляет еще следующее чудо: на ней водятся совершенно белые дрозды. Те птицы, которых беотийцы называют белыми дроздами, принадлежат, по-видимому, к другой породе, не певчей. Так называемых «лебединых» орлов, названных так за свою белизну, делающую их почти похожими на лебедей, я знаю на Сипиле, и я сам их видел на так называемом озере Тантала. Белых диких свиней и белых медведей из Фракии могли и раньше приобретать себе даже и частные лица. Что касается белых зайцев и оленей, то белые зайцы водятся в Ливии; белых же оленей я сам видел в Риме, и, увидав их, я удивился, но мне не пришлось спросить, откуда они доставлены — с материка или с островов. Но довольно об этом: я начал говорить об этом по поводу белых дроздов на горе Киллене, чтобы ни у кого не вызвать подозрения своими словами относительно их цвета.»

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение; начало тут)

0_fccee_f392df3_orig.jpg 2. Рогатые змеи и рогатые слоны

Драконы у Павсания — это в основном любые большие змеи, просто их в древности было больше, чем в нынешнее время. И примером таких оказываются как раз змеи из святилища Асклепия в Эпидавре: «Все змеи и особенно одна их порода с более желтоватой кожей считаются священными змеями Асклепия; к людям они кротки и водятся только в области Эпидавра. То же самое я наблюдал и в других странах: так, только в одной Ливии водятся сухопутные крокодилы, длиною не меньше как в два локтя, только из одной Индии доставляется много странных животных, а из птиц — попугаи. Змей же больших, в тридцать и более локтей, которые водятся у индусов и в Ливии, эпидаврийцы считают другой породой, а не драконами» (II, 28, 1).
Большинство драконов (кроме Гидры), стало быть, не ядовиты; но о ядовитых змеях Павсаний тоже пишет много. «Эпита, когда он отправился на охоту за дикими зверями, убило не какое-либо более сильное животное, но совсем невидная сепс. Эту змею я и сам как-то видел. Она меньше ехидны, пепельного цвета, кое-где покрытая пятнами; голова у нее плоская, шея узкая, брюхо широкое и короткий хвост; ползает она так же, как и другая, так называемая рогатая змея, двигаясь вбок, как раки» (VIII, 4, 4).

С другой стороны, есть в Греции и сравнительно безвредные змеи, причём даже не Асклепиевы (IX, 28, 1-2): «Из всех гор Эллады Геликон обладает наиболее плодородной почвой и весь зарос культурными деревьями; так, кусты земляничного дерева, густо поросшие по нему, дают здесь повсюду прекрасную пищу для коз. Живущие по горе Геликону говорят, что все травы и коренья по этой горе никогда не причиняют смерти человеку. Даже у змей травы здешних лугов делают их яд более слабым, так что многие, укушенные ими, обычно избегают смерти, если обратятся к какому-нибудь ливийцу из племени псиллов или вообще примут какое-либо подходящее противоядие. Достоверно известно, что яд наиболее ядовитых змей вообще в равной степени гибелен как для людей, так и для всех животных, но что сила яда у них зависит главным образом от того, чем они питаются. Так, я знаю — а это я слыхал от одного финикийца, — что в горной Финикии особенно ядовитыми делают гадюк коренья, которыми они питаются). Он говорил, что сам видел человека, который бежал от нападения гадюки; спасаясь, он влез на дерево; подоспевшая гадюка дохнула струей яда на дерево — и человек перестал жить. Вот что я слышал от него.
А вот в стране арабов с теми гадюками, которые живут под кустами бальзамового дерева, насколько я знаю, происходит другое. Величина куста бальзамового дерева приблизительно такая, как у миртового куста, а листья его такие же, как у зелени майорана. Арабские гадюки в большем или меньшем количестве живут под каждым кустом. Пищей им служит сладкий сок бальзамового дерева, да и вообще они любят жить в тени растений. Когда наступает пора для арабов собирать сок бальзама, каждый из них несет против этих гадюк две деревянные палки и, стуча по дереву, прогоняет гадюк; убивать их они не хотят, считая их посвященными этому бальзамовому дереву. Если кому случится быть укушенным этими гадюками, то рана похожа на рану, нанесенную железным оружием, но яда их бояться не приходится: так как эти гадюки питаются самым душистым соком, то и их яд, смешавшись с ним, превращается из смертоносного в более безвредный. Таковы-то там случаи.»


К другим диковинным животным Павсаний, как мы видим, тоже питает немалое любопытство. И на первом месте для него слоны — потому что как же ими можно не интересоваться?
«Слоновую кость, которая употреблялась для разных изделий и бывала в руках у художников, конечно, все знали с давнего времени; самих же животных, прежде чем македоняне не перешли в Азию, вначале никто не видал, кроме самих индийцев, ливийцев или их соседей. Это видно из Гомера, который ложа и жилища самых богатых царей разукрашивает слоновой костью, а о слоне как живом звере нигде не упоминает; если бы он его видел или слышал о нем, то, мне кажется, упомянул бы о нем гораздо скорее, чем о сражении пигмеев с журавлями.» (I, 11, 4)

Правда, представление о слонах у него несколько своеобразное:
«Те люди, которые считают, что у слонов изо рта выдаются наружу зубы этих животных, а не рога, этим людям надо посмотреть на лосей (это дикие животные в стране кельтов) и на эфиопских быков. Рога у лосей-самцов растут над бровями, а у самок их совсем не бывает; а у эфиопских быков рога растут на носу. Чему же тут так удивляться, если у животного рога растут изо рта? Кроме того, они могут понять свою ошибку вот из чего еще: рога у животных через известный период времени спадают и затем снова вырастают; это бывает у оленей, у косуль, то же случается и со слонами. А чтобы зубы вновь выросли у какого-нибудь уже взрослого животного, этого никогда не бывает. Если бы у слонов это были не рога, а выдающиеся изо рта зубы, как бы они могли вторично вырасти? Кроме того, по своей природе зубы не поддаются огню; рога же как и быков, так и слонов можно сделать из круглых плоскими и придать им любую форму при помощи огня. (У гиппопотамов и кабанов бивни растут из нижней челюсти; рогов же, которые бы росли из нижних челюстей, мы не видим). Да будет всякому известно, что у слона рога, начинаясь у висков, растут сверху вниз и затем уже выходят наружу. Это я пишу не на основании слухов, но сам видел череп слона в Кампании в храме Артемиды; храм находится от Капуи на расстоянии тридцати стадий, а эта Капуя является столицей Кампании. Конечно, рога слона не похожи на рога других животных и по природе своей различны, так же как и слон по величине и виду не похож ни на одно животное. И мне кажется, это является доказательством большого честолюбия эллинов и их щедрости при почитании богов, если они, не жалея денег, ввозили: слоновую кость от индийцев и из Эфиопии, чтобы делать из нее статуи» (V, 12, 1)
Видимо, капуанский череп (принадлежавший одному из слонов Ганнибала) был составлен из отдельных костей — в соответствии с представлениями служителей храма. Но для Павсания «я сам видел» — важнейшее доказательство в любом вопросе (что и неудивительно). А встречал ли он живых слонов — непонятно.
Слоны долговечны, но ещё дольше могут прожить олени: в IV в. до н.э. в Аркадии поймали лань, которая: «была уже стара и слаба, и на шее у нее был ошейник, и на этом ошейнике надпись: “Поймана ланью была я еще молодой и цветущей. Это то время, когда уж под Троею был Агапенор.” Таким образом, этот рассказ доказывает, что олень — животное еще более долговечное, чем даже слон.» Свидетельство, конечно, сокрушительное!

Прочитать полностью

Saygo
0_fccd5_1aa75532_orig.jpg
1. "Если кто никогда не видел дракона..."
С огромным удовольствием перечитываю сейчас «Описание Эллады» Павсания, в старом переводе С.Кондратьева, который люблю (хотя, конечно, Лонг у Кондратьева ещё прекраснее). Предисловие — в модном тогда стиле: «Пышная и ядовитая “вторая софистика”, как орхидея, присосавшаяся своими звонкими фразами к многовековому стволу античной литературы…» и т.п. Но сам перевод, конечно, не такой — благо Павсаний вообще прост и не очень риторичен (когда не списывает у кого-нибудь).
Очень занятно следить, как у Павсания сочетаются трудносовместимые вещи. Предельное благочестие —включая объяснение исторических событий волей богов и хвастовство тем, что он, автор, посвящён во все мыслимые таинства своего времени, кроме уж чисто женских; безоговорочная вера Гомеру (все прочие могут врать, но у Гомера каждоен слово правда! недаром Шлиман так любил Павсания — и это, кстати, есму в микенах очень пригодилось); и откровенный эвгемеризм в духе «акулов не бывает». Ну, не совсем не бывает — Химера, скажем, была вполне себе трёхтелым чудищем, ибо так пишет Гомер; Минотавр, скорее всего, был или быком, или царевичем — но мог оказаться и впрямь человеком с бычьей головой, потому что и в наше время каких только уродов не родится. А вот Керберу — твёрдое «нет». В описание Тенарского мыса и пещеры (III, 25, 5-7) Павсаний рассуждает: «Некоторые из эллинских поэтов написали, будто Геракл вывел этой дорогой из Аида пса, хотя через пещеру нет под землю никакой дороги и едва ли кто легко согласится, что под землею есть какое-либо жилище богов, в котором собираются души умерших. Вот Гекатей Милетский нашел более вероятное толкование, сказав, что на Тенаре вырос страшный змей и был назван Псом Аида, так как укушенный им тотчас же умирал от его яда; этот-то змей и был приведен Гераклом к Эврисфею. Гомер — он первый упоминает о “Псе Аида”, которого привел Геракл, — не дал ему никакого имени и не описал его вида, как он сделал это с Химерой. Позднейшие писатели дали ему имя Цербера и, уподобив его во всем остальном собаке, стали говорить, что он имеет три головы. Между тем Гомер мог подразумевать здесь собаку, домашнее для человека животное, с таким же вероятием, как и какого-нибудь дракона, которого он мог назвать “Псом Аида”.» (Позднейшие писатели – это уже Гесиод, скажем…)

То есть трёхглавых псов не бывает, а драконы — вполне? Ну да. Вот в другом месте Павсаний пишет о савроматах: « панцири они приготовляют следующим образом. У каждого из них много лошадей, и так как они кочевники, то их земля не поделена на отдельные участки и ничего не родит кроме дикорастущих деревьев. Этими лошадьми они пользуются не только для войны, но также приносят их в жертву местным богам и вообще питаются их мясом. Собрав их копыта, они их очищают и, разрезав на части, делают из них пластинки, похожие на чешую драконов. Если кто никогда не видел дракона, то, конечно, видел зеленую шишку сосны; и он не ошибся бы, сравнив это произведение из копыт с видимыми нами чешуйками на плоде сосны. Пробуравив их и связав жилами лошадей или быков, они пользуются этими панцирями, ничуть не менее красивыми, чем эллинские, и ничуть не менее прочными: они хорошо выдерживают удары мечами и копьями в рукопашном бою. Льняные же панцири для сражающихся не столь полезны, при сильных ударах они пропускают железо, но при охоте они полезны: зубы и львов, и барсов застревают в них..» Кто после таких слов усомнится, что сам путешественник Павсаний драконов видывал, и немало!

Лернейскую Гидру Павсаний ограничивает так же, как и Кербера (II, 37, 4): «Я уверен, что это животное превосходило величиной других гидр и что она обладала таким сильным ядом, что Геракл ее желчью намазал концы своих стрел, но голову она имела, как мне кажется, одну, не больше. Поэт Писандр из Камирея для того, чтобы это животное показалось более страшным и его поэма оказалась более интересной, вместо одной головы приписал этой гидре много голов.» В общем, «Ну с дубинкой, ну с метёлкой, ну ещё туда-сюда, но с заряженным ружьём — это просто ерунда!»

Зато встречаются и очень хитроумные драконоборцы — например, у феспийцев под Геликоном (IX, 26, 7-8): «Некогда их город опустошал дракон; бог приказал давать дикому чудовищу каждый год одного из юношей, на кого падал жребий. Жители говорят, что они не помнят имен погибших, но когда жребий пал на Клеострата, то любивший его Менестрат, говорят, придумал следующую хитрость: он сделал медный панцирь, на каждой пластинке которого был загнутый кверху крючок. Надев этот панцирь, он добровольно отдал себя на пожрание дракону, исполненный решимости, отдав себя, погибнуть самому, но погубить и чудовище.» Мрачно, но изобретательно — и вроде бы сработало…

Бывают, однако, и добрые змеи и драконы — как в фокейских Амфиклеях (Х, 33, 9-10), которые раньше назывались немного иначе: «Местные жители рассказывают по поводу этого города следующую легенду: один из правителей, подозревая, что его враги злоумышляют против его маленького сына, положил его в большой сосуд и скрыл его в той части страны, где, по его убеждению, ребенок будет в безопасности. На ребенка хотел напасть волк, но дракон, обвившись вокруг сосуда, зорко его оберегал. Когда отец пришел за ребенком, считая, что дракон хочет причинить вред его сыну, он, пустив в него дротик, убил как дракона, так вместе с драконом и своего сына. Но, узнав из рассказов пастухов, что он убил своего благодетеля и сторожа своего сына, он устроил погребальный костер одновременно и дракону и сыну. Они говорят, что это местечко до сих пор похоже на горящий костер и что от имени этого дракона и город получил свое название Офитеи (Змеиный).» История странноватая: работал ли волк на врагов правителя? насколько пострадал сосуд от дротика? Но дракон явно повёл себя благородно.

Ещё один благодетельный дракон явил себя в Элиде — там он оказался ещё и оборотнем (VI, 20, 4-5): «Говорят, когда аркадяне вторглись с войском в Элиду и элейцы выступили против них, к элейским военачальникам пришла женщина, с новорожденным ребенком у груди, и сказала, что этого ребенка родила она, но в силу сновидения она отдает его элийцам как их будущего союзника. Поверив словам этой женщины, начальники положили перед войском нагого ребенка. Аркадяне стали наступать, и тогда вдруг ребенок обратился в дракона. Аркадяне пришли в смятение от такого зрелища и обратились в бегство; элейцы насели на них, одержали блистательную победу и дали этому богу имя Сосиполида (Спасителя города). Там, где после битвы, по их мнению, дракон исчез, уйдя в землю, там они поставили храм.»

А вот (III, 23,7) и вовсе милый случай про паломников, остановившихся по воле вещего сна на лаконском побережье по пути на остров Кос: «Рассказывают также, что из дому, из Эпидавра, они везли с собой дракона и что он убежал здесь с корабля и скрылся в земле, недалеко от моря, и что на основании явившихся им сновидений, а также и на основании знамения, данного драконом, они решили, что им нужно тут остаться и построить город. Там, где исчез дракон, стоят жертвенники Асклепия и вокруг них растут оливковые деревья.» Но тут «дракон» — просто крупная змея, священное животное Асклепия Эпидаврского — так что и новый город тоже назвали Эпидавром (Эпидавр-Лимера).

А ещё (это уже не имеет отношения к драконам) мне понравился герой Мегар, давший название соответствующей области и городу. Про таких «именных» персонажей обычно мало интересных мифов, но этот примечателен: он от Девкалионова потопа спасся не в ковчеге каком-нибудь, а вплавь (и так, следуя за летящими журавлями, добрался до безопасной горы, торчавшей из воды). Не всякий сумеет!

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fc2df_17669c04_L.jpg 20. Умницы и красавицы

Сегодня пойдут те птицы, которых выделяли за странные повадки, за диковинную внешность или просто за красоту. Или за всё вместе — как, например, попугаев:
0_fc2dc_fcd875b0_XL.jpg

0_fc2da_1bb471a_XL.jpg

Любопытно, что если в Европе, Персии или Индии прежде всего привлекали к себе внимание говорящие попугаи, то японцы к этой их (и других птиц) способности отнеслись достаточно равнодушно. Даже в Кабуки с посланиями посылают почтовых соколов, а не говорящих попугаев, майн или воронов.

0_fc2db_7d3cc36b_XL.jpg 0_fc2de_a4cb55e2_XL.jpg

Зато внешность попугаев производила глубокое впечатление…

Тайваньская горная лазоревая сорока напоминала японских длиннохвостых родственниц — но цвет оперения, конечно, японцев поразил:
0_fc2f3_577b3139_XL.jpg

0_fc2f2_90e9803d_XL.jpg

0_fc2f0_dc20df6a_XL.jpg

А это не трёхлапый образец, это просто художник увлёкся подробностями:
0_fc2f4_e2408f1d_XL.jpg

Местных красавиц, впрочем, тоже хватало. Например, маленькая питта-нимфа:
0_fc6b3_bb96f066_XL.jpg

Она же в подробностях:
0_fc2d9_744e6ebd_XL.jpg

Или горная сосновка, изображённая в китайском духе:
0_fc2f5_d4269847_XL.jpg

Если новогвинейские райские птицы до Японии добирались только в виде чучел, то райская мухоловка была местной:
0_fc2e9_8925bd88_XL.jpg

0_fc2ed_7fcc8eb7_XL.jpg

Широкоротами тоже заслуженно любовались:
0_fc2ee_a071196c_XL.jpg

Очень красивыми считались и более знакомые нам птицы. Например, дятлы:
0_fc2d4_10e9c5e6_XL.jpg

Их в «Хондзо: дзусэцу» множество разновидностей: жёлтые, зелёные, пёстрые, большие и малые…
0_fc2d0_ab19f54b_XL.jpg

0_fc2d1_e4499030_XL.jpg

0_fc2d2_11189da6_XL.jpg

Не менее любопытны были авторам и художникам удоды:
0_fc2e5_4b66cbfb_XL.jpg

0_fc2e6_1aff23b8_XL.jpg

0_fc2e7_668031f5_XL.jpg

В том числе и несколько фантастические — немножко удод, немножко японская выпь:
0_fc2d7_2a198247_XL.jpg

Хохлатые птицы вообще пользовались большим успехом. Вот красавцы-свиристели:
0_fc2e2_bdd25a8e_XL.jpg

0_fc2e1_3631d319_XL.jpg

0_fc2e3_7e22b8d4_XL.jpg

Чибисы:
0_fc2eb_68e50237_XL.jpg

0_fc2ec_f6ac1bd7_XL.jpg

Сойки разнообразные:
0_fc2e4_a09d7253_XL.jpg

0_fc2e8_f240262a_XL.jpg

Козодоев не обвиняли в преступном воровстве молока, как в Европе (за неимением коз), но, конечно, и японцы обратили на них внимание:
0_fc2d5_a164cc6_XL.jpg

0_fc2d6_ed74ab85_XL.jpg

Некоторых птиц и опознать-то непросто:
0_fbe17_1e2f1afe_XL.jpg

А есть и совсем сказочные, со звериными лапами:
0_fbe1a_17a76a91_XL.jpg

И на этом мы с птицами заканчиваем и делаем перерыв. А потом можно будет показать всяких гадов, рыб и чудовищ…

Прочитать полностью

Saygo
К началу Х века Аббасидский халифат уже начал стремительно разваливаться на части. Одни провинции захватывались местными князьками, в других появлялись новые пророки, не признававшие багдадских халифов в качестве наследников Мохаммеда, а чаще всего просто наместник, назначенный Багдадом, начинал вести себя всё более и более самостоятельно. Одной из самых богатых провинций был, конечно, Египет, и тамошние наместники мало считались с халифской властью – на деле, а иногда и на словах. Ещё в 870-х годах наместник Ахмад ибн Тулун начал оставлять для местных нужд куда большую долю египетской дани, чем полагалось, а когда халиф послал войско, чтобы его сместить — просто разбил это войско и по ходу преследования отхватил себе ещё изрядный кусок Сирии и Палестину. Ибн Тулун хорошо воевал, хорошо управлял, покровительствовал зодчеству, литературе и искусствам (кое-что из его построек стоит до сих пор и впечатление производит); он попытался основать в Египте свою династию, но она оказалась недолговечной: первый преемник Ахмада был талантлив, следующие — бездарны, но алчны; в 904 году один из них попытался вторгнуться поглубже в халифские земли, был разгромлен, убит, а следующий Тулунид сдался Аббасидам. Теперь Египет снова управлялся наместниками, верными правительству и совершенно бесцветными, и хватило этого на тридцать лет. А потом появился Абу Бакр Мохаммад ибн Тугдж (882-946), человек куда более деятельный и яркий. Иногда его называют «первым мамелюком», но чаще — просто Ихшидом, по полученному им позднее почётному титулу.
Мамелюки — это египетское военное сословие, воины-гвардейцы, набиравшееся из тюркских и кавказских рабов и пленников. На самом деле при Мохаммаде ибн Тугдже мамелюкской дружины в строгом смысле слова ещё не существовало — она была набрана и названа так лет через сорок после его смерти. Тем не менее тюрки — и невольники, и наёмники, — уже много лет составляли главную военную силу халифата, нередко выходили в главнокомандующие и порою ставили и низлагали халифов. Род Ихшида происходил от ферганской знати, но уже его дед служил в Багдаде, а отец — в Дамаске и Тивериаде. Сирия в это время принадлежала Тулунидам, сам Мохаммад родился в Багдаде, а рос в Сирии при отце и уже в 25 лет порою замещал его. Крах Тулунидов едва не погубил и эту семью: старый Тугдж в багдадской политике не разбирался, поддержал не того притязателя на престол, так что Мохаммад с отцом и братьями угодили в тюрьму; старик там и умер, а братьев вскоре освободили. Поучаствовав (не слишком удачно) в борьбе багдадских партий, Мохаммад счёл за лучшее покинуть халифскую столицу и вернуться на запад, на службу к новому египетскому наместнику. Служить его направили в хорошо знакомую Сирию, и справлялся он хорошо, а заодно обзаводился связями. Ему благоволила мать халифа, чью придворную даму он спас от разбойников во время хаджа; а чуть позже на дельного молодого человека обратил внимание старый Мунис Победоносец, евнух-главнокомандующий халифа, победитель византийцев, аравийских карматов и африканских Фатимидом (всех этих побед хватило не очень надолго, но на несколько десятилетий Мунис полный развал халифата отсрочил). С таким покровителем уже был прямой путь в наместники — сперва сирийские, а потом, в 933 году, и в египетские. Но тут девяностолетний Мунис умер, и Мохаммед вылетел из Египта и едва не потерял место в родном Дамаске. Он ждал, договаривался, давал взятки, — и ещё через два года всё же стал египетским наместником, каковым и считался до самой смерти. Но по сути он оказался больше чем наместником.
0_fc4d2_3e472807_XL.jpg
Золотой Ихшида с полным его титулом

Мохаммад ибн Тугдж был великолепным управленцем — Египет при нём оказался избавлен от внутренних распрей, в кои-то веки монетный двор начал чеканить полновесные золотые, а поля и мануфактуры (льняные прежде всего) стали приносить больший доход, чем прежде. В итоге Багдад получал из Египта достаточную дань — но большинство доходов всё равно оседало внутри страны, в том числе в личной казне ибн Тугджа. Халифов это вполне устраивало, в 938 году государь ар-Ради даже пожаловал Мохаммада почётным титулом Ихшид, «Князь», который якобы носили его ферганские предки ещё чуть ли не при Сасанидах. А Ихшид всячески подчёркивал свою верноподданность: при встрече с халифом, например, бил земные поклоны, вопреки приглашениям упорно отказывался сесть на коня и оставался пешим, — «ибо прежде я ни одному халифу лично не служил и не смею вести себя как бывалый придворный!» Халиф, которому эти бывалые придворные в Багдаде навязывали решение за решением и в конце концов выжили его оттуда, был польщён и объявил: «Я жалую тебя наместничеством в Египте, Сирии и Палестине на тридцать лет, а заместителем при тебе пусть будет твой сын!» Ихшид снова бил земные поклоны и радовался — ибо этого ему и было надо: основать свою династию. А будут он и его потомки числиться в ней государями, князьями или наследственными наместниками — уже не так важно. И правил он с тех пор в своих землях (а это были не только Египет с Сирией, но и изрядный кусок Аравии с Йеменом, Меккой и Мединой!) уже вполне самовластно, откупаясь от Багдада лишь данью. Халифа-благодетеля, аль-Муттаки, Ихшид пытался зазвать к себе в Египет — тот не послушал, попробовал вернуться в Багдад, был разбит, свергнут и ослеплён. Но преемник его с могущественным правителем Египта ссориться тоже не стал. Ихшиду сделали почётное предложение стать градоначальником разорённого междоусобицами Багдада, тот вежливо отказался — и остался в своих процветающих владениях.
А там внутренние дела шли хорошо, внешние — похуже. В самом начале своего правления Ихшид успешно отбился от очередного похода Фатимидов. Хуже обстояли дела на севере: создать из Сирии такое же владение, равно независимое или на деле независимое и от Багдада, и от Фустата\Каира, охотников было немало, в их числе — блестящий Сайф ад-Дауля из Алеппо. С северо-сирийскими князьями ибн Тугдж воевал почти непрерывно, Сайфа ад-Дауля разбил — но, чувствуя приближение смерти, заключил с ним мир с уступками, а тот поклялся признавать сына Ихшида как повелителя Египта, Аравии и Южной Сирии. В деловых и военных дарованиях сына Ихшид уверен не был и в 946 году оставил его под опекой своего самого надёжного человека — чёрного евнуха Кафура. Время показало, что это был неплохой выбор и для династии (продержавшейся ещё четверть века после смерти Ихшида), и для всего Египта.
0_fc4d3_6bedd470_XL.jpg
«Государство Хамданидов» вокруг Мосула — это как раз родина Сайфа ад-Дауля

Портрета Ихшида, естественно, не сохранилось — а скорее всего, и не было. В отличие от ибн Тулуна, он вообще не увлекался поощрением искусств. Описания есть: тучный, могучий, голубоглазый человек, богатырской силы («никто не мог натянуть его лук»), но страдающий падучей болезнью или чем-то похожим. (Цвет глаз удивлять нас не должен — половина халифов того времени описываются как «рыжеволосые и голубоглазые» или «рыжеватые и сероглазые» — пошли в матерей и бабушек, а не в отцов и дедов, а матери и бабки эти сплошь и рядом были славянскими, кавказскими и греческими рабынями. О матери ибн Тугджа неизвестно, кажется, ровным счётом ничего, но, скорее всего, тут тот же случай.) У Ихшида была лучшая армия во всех арабских странах — но воевать он не любил и захватывать чужие земли не пытался (вот за свои держался крепко). Любил поесть; был довольно равнодушен к выпивке; обожал амбру. Последнее обстоятельство все знали, амбра к нему поступала в огромных количествах в качестве подарков и взяток, и он время от времени распродавал её запасы для пополнения казны. А пополнять казну, египетскую и личную (впрочем, их Ихшид на деле объединил) он любил больше всего на свете. Любыми средствами — и вот за алчность его в основном и ругали.
Ихшид исходил из допущения, что все чиновники воры, так что давал им послужить, потом снимал с должности за злоупотребления и изымал имущество. Так вели себя многие правители, включая халифов, но те делали вид, что это чрезвычайные меры и казнокрадов заменят честными чиновниками, а Ихшид до такого притворства не опускался. Эту последовательность он отчасти возмещал мягкостью в методах: не использовал при таком вымогательстве пыток (что в Багдаде было общепринятым) и не обирал уж совсем дочиста женщин и купцов. Впрочем, купцам и банкирам тоже приходилось делать не слишком добровольные крупные взносы в казну — «потому что вся равно эти деньги нажиты обманом», заявлял Ихшид. «И брал у каждого все, что мог получить, отдавая предпочтение рабам-оруженосцам знатных господ вкупе с их оружием, лошадьми и одеждами, которых он определял в свою лейб-гвардию». Налог на наследство богачей (не прописанный ни в каких законах) при нём составлял не меньше трети всего имущества покойного — чем тот был богаче, тем больше из наследства отходило в казну.
Не брезговал он и меньшим. Один из его современников рассказывает: «Я сшил себе шубу за 600 сребреников [это много — на половину такой суммы бездетная супружеская чета могла тогда прожить год]. Она была красива и очень мне нравилась, и когда в Дамаске я пошёл на приём к Ихшиду, то надел эту шубу, чтобы похвастаться. Ихшид правда восхитился, долго щупал её, выворачивал наизнанку и всячески расхваливал, а я радовался и гордился. Потом наместник ушёл, а ко мне приблизился его секретарь и сказал „Садись, Ихшид соизволил пожаловать тебя почетной одеждой”. Принесли целый тюк одежды, а шубу с меня сняли и куда-то уволокли. Я подождал, когда вернётся наместник, но мне сказали, что он уже лёг спать, — приходи, мол, завтра. “Ладно, а где моя шуба?” — “Какая шуба? Мы никакой шубы не видели!” Назавтра прихожу я снова к Ихшиду — а он сидит в моей шубе! Он посмотрел на моё возмущённое лицо и засмеялся: “Ну я уж тебе намекал-намекал, что твоя шуба мне нравится и я не откажусь от такого подарка, а ты изображал из себя тупицу! Вот и обходись почётной одёжкой с моего плеча — а подари ты мне шубу сам, я уж отдарился бы куда щедрее!”».
При этом Ихшид был человеком благочестивым до суеверия, ездил лично от одного святого подвижника к другому и выказывал им всякое почтение; любил слушать чтение Корана и неизменно при этом рыдал. Когда ему доложили из провинции, что у одного разбойника, которому по приговору суда отсекли руку, она выросла заново, Ихшид велел доставить к себе и разбойника, и свидетелей, видевших его как одноруким, так и двуруким. Разбойник рассказал, что ему во сне явились Посланник Божий и праведный Али в сопровождении архангела Гавриила, он стал молить их об исцелении, пророк велел Гавриилу принести отрубленную руку, приставил — и та приросла, и по пробуждении была на месте. Ихшид подивился и щедро одарил разбойника. А уж потом выяснилось, что это всё мошенничество и под видом разбойника ему показали совсем другого человека…
Или ещё был случай. В Мекке близ священного источника некий житель Ирака возопил «О люди! Мне вчера во сне явился Посланник Аллаха и рек:: „Ступай в Египет, предстань перед Мохаммадом ибн Тугджем и передай ему от моего имени, что он должен отпустить такого-то персидского банкира, которого держит в узилище”». «И вот в Египет отправился караван, а с ним и этот человек, и прибыли они в Фустат. Ихшид уже прослышал об этом деле, велел доставить его к нему и спросил его: „Что ты видел?“. Тот доложил, тогда Ишхид полюбопытствовал: „Сколько истратил ты на свою поездку в Египет?” Тот отвечал: „Сто золотых".— „Вот тебе сто золотых,— молвил Ихшид,— возвращайся в Мекку, ложись спать на том же самом месте, где ты узрел Посланника Божия, и если ты опять увидишь его, то скажи: Я передал всё как велено, но Ихшид мне сказал, что тот банкир ему должен ещё большие тысячи (и он назвал точную сумму) — как только заплатит, так сразу и будет освобождён”. Тогда иракец ответил: „С Посланником Божьим не шутят, я поеду в Медину на свои деньги, предстану перед Посланником, но уже бодрствуя, а не во сне, и всё ему расскажу”. Встал и хотел уйти, но Ихшид его удержал и молвил: «ладно-ладно, сейчас выпущу этого негодяя…”» И правда выпустил.
А простой народ любил Ихшида за то, что он был жаден, но не скуп — в том числе на развлечения. Устраивал бега на ипподроме (и сам, как подобает тюрку, был заядлым лошадником), вкладывался в устройство больших праздников. Между прочим, одним из самых пышных праздников в Египте в это время было христианское Крещение — христиане устраивали крестные ходы и водосвятие, а мусульмане любовались. Ихшид, по свидетельству современника, тоже любил этот праздник и устраивал богатую иллюминацию по такому поводу. «Он приказал осветить берег острова и города тысячью факелов, к тому же и жители Мисра [Египта] зажгли факелы и свечи. В эту ночь на Ниле были сотни тысяч мусульман и христиан, одни — в барках и в прилегающих к реке домах, другие на берегу. Там можно было увидать все, что только мог показать человек, из еды, питья, одежд, золотой и серебряной посуды, драгоценных камней, музыки, игры на флейте и танца. В Мисре это самая прекрасная и самая радостная ночь, когда не закрывают улицы. Большинство людей погружаются в Нил, считая, что это оберегает их от болезни». И другие праздники тоже справлял пышно и весело, а вот публичных казней при нём, к огорчению народа, было мало.
Зато некоторые развлечения преследовались — например, кабаки и игорные дома время от времени закрывались. С шуточками в том духе, который мы уже видели по истории с шубой. Однажды Ихшид приказал перехватать завсегдатаев кабаков и игорных заведений — чтобы оштрафовать, разумеется. Среди них предстал перед ним очень почтенный старец. «Неужели и это игрок?» — удивился Ихшид; ему объяснили: «Нет, он сам не играет, а только подзуживает других игроков играть и отыгрываться проиграл деньги, играй на плащ, проиграл плащ — играй на халат, и так вплоть до туфель. А сам он живёт не на выигрыши, а на постоянное жалование от владельца игорного дома; таких зовут “игроделами” и “мастерами развлечений”». «Рассмеялся тогда Ихшид и сказал: „О старец, обрати-ка ты помыслы свои от этого греха к Аллаху единому!". Старик покаялся, и Ихшид приказал выдать ему халат, плащ и тысячу сребреников и велел также ежемесячно выплачивать ему по десять золотых. Старик пошел прочь, благодаря и благословляя наместника за щедрость; но тут Ихшид сказал: „Верните-ка его, заберите у него все, что было пожаловано, а вместо этого дайте сотню палок!“. И когда дело было сделано, молвил охающему старику: „Ступай теперь с миром — и помни, что я тоже большой забавник и мастер развлечений!» Отпустите его! А ведь правда, я умею по-иному веселить, чем ты?“»
Как уже было сказано, после смерти Ихшида его династия продержалась четверть века — и двадцать два года из них на деле управлял Египтом чёрный евнух Кафур, человек не менее талантливый, чем сам Ихшид. А потом он умер, и вскоре Египет захватили африканские Фатимиды — всерьёз и надолго. Они уже не притворялись наместниками, а сами объявили себя халифами. Про некоторых из них можно будет как-нибудь тоже рассказать.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fc2c9_2ba30524_L.jpg 19. Дрозды, скворцы и прочие певцы

Из певчих птиц едва ли не разнообразнее всех в нашем сборнике представлены дрозды. И рыжие, и пёстрые, и синие каменные!
0_fc2bd_6ec6b018_XL.jpg

0_fc2c0_89e6326a_XL.jpg

0_fc2be_11e8fd6c_XL.jpg

0_fc2bf_2bbb6715_XL.jpg

0_fc2c1_ad3e3310_XL.jpg
Глазки дорисовывались в последнюю очередь, так что многие птички остались без них.

Скворцы тоже тщательно разбираются:
0_fc2cb_603c9a06_XL.jpg

0_fc2ca_c700a3b2_XL.jpg

Слева и ниже— японский скворец-белоглазка:
0_fc2bb_cc64853d_XL.jpg

0_fc2bc_a3db8490_XL.jpg

Хохлатая майна, лучшая птица-говорун:
0_fc2c5_ed40439f_XL.jpg

В переводах с японского соловьём обычно именуют камышевку угуису, но настоящих европейских соловьёв японцы уже тоже знали:
0_fc2ce_ecf493fc_XL.jpg

Чаще, конечно, попадаются их азиатские родичи, из бюльбюлевых:
0_fc2cc_d9e07496_XL.jpg

0_fc2cd_f9730309_XL.jpg

Очень любимой певчей птицей была китайская иволга:
0_fc2c3_861a2162_XL.jpg

У личинкоеда название некрасивое, а голос приятный и окрас яркий. Недаром он попал в подборку «птиц на цветах» в паре с шиповником. Правда, шиповник недораскрасили…
0_fc2c4_e23686de_XL.jpg

Разных овсянок тоже множество:
0_fc2c7_42d2655d_XL.jpg

0_fc2c8_6f2a912e_XL.jpg

А тут красноухая овсянка в компании других певцов — синего соловья и черноголового чекана:
0_fc2c6_a9f0642e_XL.jpg

Это ещё не все певчие птички, конечно. Но те, кого ценят больше за внешнюю красоту, пойдут в другой выпуск. (И он будет, наверное, самым длинным и последним про птиц.)

Прочитать полностью

Saygo
0_fc511_cac097b5_XL.jpg В этом году для календаря у нас будут картинки Цукиоки Ёситоси из серии «Наброски Ёситоси» (芳年 略画, «Ёситоси рякуга», вышли в 1882 году). Набросками они считаются потому, что фон подробно не прорисован и не отпечатан, а в остальном — всё вполне тщательно отделано. На самом деле их сильно больше дюжины, так что будем отбирать по паре или иногда дополнять другими гравюрами Ёситоси (и не только его) на те же темы, для сравнения.
Сюжеты там очень пёстрые, и хотя в серии картинки распределены попарно, не всегда понятно, почему одна попала в пару к другой. Делались, впрочем, они всё равно порознь и в разные годы. Так что исходные пары мы не всегда будем сохранять.

0_fc515_39831c2d_XL.jpg
Комацу-хики, обычай, известный с хэйанских времён: в первый день Мыши в новом году нужно тянуть из земли молодые сосенки ради продления жизни. У чьего деревца корни длиннее, тот дольше проживёт. Выдергивать друг у друга, впрочем, не обязательно…

0_fc52a_1a5c5bfb_XL.jpg

0_fc546_ee9d9aca_XL.jpg Вот этот же обряд в изображениях других художников и мастеров

Конечно, это был самый подходящий день для обмена стихами с пожеланиями долгой жизни. В «Сборнике наставлений в десяти разделах», в разделе о предусмотрительности, есть такая история о двух хэйанских поэтах Х века — сыне и отце:
«Оонкатоми-но Ёсинобу рассказывал своему отцу Еримото:
— Недавно у принца из ведомства Церемоний, вступившего на Путь, в день Мыши я сумел сложить хорошую песню.
— И какую же? — спросил Ёримото.

Титосэ мадэ кагирэру мацу мо кэфу ёри ва
Кими-ни хикарэтэ ёродзу ё я хэму


“Тысячелетье прожить нам обещано вещей сосною,
Но десять тысяч веков да проживёт господин!”

— В свете говорят, получилось удачно, — сказал Ёсинобу.
Отец, Ёримото, несколько раз повторил песню вполголоса. А потом схватил изголовье, что лежало поблизости, и запустил им в Ёсинобу. И прибавил вот что:
— А вдруг тебя призовут ко двору? Будет следующий праздник в день Мыши у Государя, и какую песню ты сложишь тогда? Что за дурак, сколько от тебя беспокойства! Надо же было у принца, столь влиятельного господина, сложить такую песню!
Ёсинобу бежал от него.
Требовать такой предусмотрительности, пожалуй, уже чрезмерно.
»
Действительно — нельзя же будет пожелать Государю долголетия такого же, как принцу, или, избави боги, меньшего! А больше уже некуда!
(Впрочем, все три поэта — и отец, и сын, и принц Ацудзанэ, один из многочисленных сыновей государя Уда, — действительно прожили долгую жизнь. Ёсинобу тут особенно повезло: упомянутое изголовье — это не подушка, а увесистый деревянный ящик, таким и убить можно!)

0_fc540_300452ef_XL.jpg

Ещё одна сосна как образец стойкости и долголетия, а кроме того – верности в любви. Под нею долгожители, старик со старухой у побережья Такасаго. Действо Но про них мы пересказывали здесь. Журавли тоже обозначают долголетие, видимо, это первый новогодний рассвет.

Прочитать полностью

Saygo
Приснился ещё один сон на корейскую тему. Сюжет не слишком интересный — очередная подпольная организация, в которой у меня было двое весьма хлопотных подопечных (которым я считался соответственно урабони и хённимом) и много суеты и беготни. Но вот фон, на котором всё это происходило, был необычным. Дело в том, что где-то при монголах Китай в этой версии принял ислам. Сперва корейцы этому сопротивлялись, но в пору основания Чосона Чон До Джон взял новое учение на вооружение — и Корея тоже омусульманилась.
Прошло это сравнительно гладко — Конфуция отождествили с каким-то древним пророком, посланным к китайцам, которые его то ли недопоняли, то ли исказили, а вот теперь можно стало вернуться к его истинному учению. На госэкзаменах к числу изучаемых текстов прибавились Коран и Сунна (Коран — по-арабски, Сунна — в переводе), но бывалым учёным это оказалось по плечу. Упёртые конфуцианцы, не желавшие принимать ислам, были признаны «людьми Писания» и платили подушную подать. Они ходили в старинных причёсках и (учёные) в сетчатых шляпах, а омусульманившиеся брили головы и на шляпу учёного накидывали вуаль-покрывало. Ко времени действия сна всё это уже вполне сочеталось с европейскими пиджаками и пальто. Маньчжуры ещё до завоевания Китая переняли ислам, более того, Нурхаци или кто-то из первых его преемников отверг разложившихся (по его мнению) турок и провозгласил себя халифом. Работало всё это очень неплохо. Была построена крупнейшая в мире мечеть в Пекине. Сановных заговорщиков и изменников не казнили, а отправляли в хадж — за счёт у них же конфискованного имущества; оттуда возвращался один из ста, среди конвоиров-штрафников — чуть большая доля. На конспиративной квартире, где проходила часть действия сна, лежал затрёпанный трогательный роман о любви такого конвоира к одной из ссыльных, то бишь паломниц. Города и учреждения имели по два названия — арабское и китайское, маньчжурское или корейское, но в быту использовались только местные наименования. Женщины лиц не закрывали, по-арабски только молились, а уже проповедь и богословие всякое были на китайском и корейском.
С Турцией, правда, начиная с создания собственного халифата традиционно не ладили — но зато корейцы устояли против Японии, в Первую мировую войну из антитурецких соображений оказались на правильной стороне и получили с этого какие-то плюшки, во Второй мировой войне из антияпонских соображений тоже оказались на стороне победителей… Японию, правда, пришлось оставить американцам, но зато и Циньский халифат, и Чосон устояли вплоть до времени действия сна — а это где-то 1970-е годы.
Но не всё шло гладко. Местные корейские шаманы приспособились и представляют собою что-то вроде среднеазиатских бакши, а вот с буддистами, особенно монахами, вышло хуже: они остались тверды в вере и ушли в боевое подполье. Кто-то укрылся в неприступных (кроме как для авиации) горных монастырях и совершенствовал боевые искусства, другие, верные заповедям, от боевых действий отказались и занялись организацией забастовок (под лозунгом недеяния) и саботажем, причём жертв от этого саботажа было куда больше, чем от действий боевиков. Головы они, по уставу, продолжали брить — но это их среди добрых мусульман не выделяло; а бороды у кого сами не росли, а для кого в тайных лабораториях разрабатывались средства для облысения. Радио неустанно предостерегает против того, что под личиной ваших соседей могут скрываться «буддисты и коммунисты» — благо они нашли общий язык очень успешно, нашу организацию возглавлял во сне дядька, принадлежавший одновременно к тем и другим. Крайне немногочисленные, но отчаянные мусульманские ортодоксы, считающие господствующий в Циньском халифате толк ересью, тоже дополняли картину и боролись и с правительством, и с красными буддистами. Один такой, под видом среднеазиатского эмигранта-охотника, был, возможно, даже внедрён в нашу ячейку, но разоблачить его мы не успели — сон кончился.
Да, поскольку хадж совершался через индийские порты — сношения с Индией (и судоходство вообще) тоже упрочились; кстати, многие паломники и конвоиры сбегали именно там. В итоге мы то и дело укрывали пантеру-оборотня Багиру, которую занесло в Чосон; общего языка с властями она не нашла, исповедуя закон джунглей; буддисткой или коммунисткой тоже не стала, но считалась попутчицей. Видел я её в основном, когда она в чулане на конспиративной квартире отлёживалась, зализывая раны, и учила всех жить.
Что представляло собою в это время корейское кино — увидеть не удалось. Впрочем, весь сон был в духе корейского сериала, даже со знакомыми актёрами в некоторых ролях.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)

0_fc2f7_eb81c509_orig.jpg 18. Птицы знакомые и не очень

Самые обычные птички — воробьи, голуби, синицы, сороки — в «Хондзо: дзусэцу» тоже обильно представлены. Но и для них производился отбор — чтобы показать и привычные, и редкие виды и породы. Ну, и привычными для японцев не всегда были те же виды, что для нас.

Воробьёв любили, они и в сказках, и в поговорках, и на картинках, и даже на гербах нередки. И причисляли к ним многих похожих птиц. Но вот обычный, домовой:
0_fc2a5_e0b1ce7e_XL.jpg

«Полевые воробышки», поярче:
0_fc2a4_83f837bf_XL.jpg

Голуби — тоже родные и почитаемые птицы, вестники бога Хатимана. Но, конечно, ещё интереснее непривычные западные породы — им посвящён большой раздел нашего сборника:
0_fc2a6_fdf47206_XL.jpg

0_fc2a7_e47b9e63_XL.jpg

0_fc2a8_7f0f0c62_XL.jpg

Трясогузка, как известно, сыграла большую роль в личной жизни богов Идзанаги и Идзанами:
0_fc2ba_3103613f_XL.jpg

Ласточки у нас уже мелькали среди поэтических птиц:
0_fc2b0_d6b6c0fd_XL.jpg

А вот непривычная нам горная (скальная) ласточка, очень нарядная и в китайском духе:
0_fc2ae_c28c3c96_XL.jpg

Ещё её же родственницы, уже и на ласточек не очень похожие:
0_fc2f6_98160e_XL.jpg

Стрижи:
0_fc2af_14b1ea3d_XL.jpg

Просто синички:
0_fc2b3_4d750eb3_XL.jpg

Клёст и завирушка с подробностями:
0_fc2ac_a47ff9eb_XL.jpg

Крапивник:
0_fc2ad_be2acb71_XL.jpg

Оляпка:
0_fc2b2_20e5283b_XL.jpg

Кедровка:
0_fc2ab_d7a5c4b9_XL.jpg

Очень любимы сороки, доброхоты Волопаса и Ткачихи:
0_fc2b4_73e9843d_XL.jpg

Длиннохвостым сорокам, конечно, удобнее из хвостов небесный мост складывать:
0_fc2b5_c642a08_XL.jpg

А тайваньская лазоревая сорока пойдёт отдельно — среди самых нарядных, с точки зрения составителей сборника, птиц, почти как феникс!

Зато японский сорокопут пусть будет тут, хоть это и непривычная нам разновидность:
0_fc2b6_9bb9826a_XL.jpg

0_fc2b8_4dc8714a_XL.jpg

Он же в подробностях:
0_fc2b7_2bf7dfd8_XL.jpg

В следующий раз будут в основном певчие птички.

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fb9d5_15298b23_XL.jpg
Все рисунки — Павла Михайлова

Из Новой Голландии «Восток» и «Мирный» в мае 1820 года направились в Новую Зеландию. Переход был трудным, попали в шторм, да ещё умер судовой слесарь, упавший с мачты ещё при ремонтных работах в Порт-Джексоне и так и не оправившийся. Переход занял почти три недели — зато сама Новая Зеландия и местные жители путешественникам понравились настолько же, насколько не приглянулись австралийцы. Предоставим слово астроному Симонову:
«Скоро увидели мы берега Новой Зеландии, без труда вошли в Куков пролив, но не скоро проникли в залив Королевы Шарлотты. […] Едва мы остановились на время в этом месте, как две лодки, наполненные жителями острова, отъехали от берега и плыли к нам. Большая часть сидящих на лодке гребла короткими веслами, каждый про себя, без всякого порядка. Подъехав к шлюпу, на передней лодке, вероятно, старший из присутствующих там жителей встал и долго говорил нам нараспев что-то на своем, довольно приятном для слуха, но непонятном нам языке. Чтоб объяснить им наше дружеское расположение, мы распустили белые платки и показывали им знаки, чтоб они безбоязненно приставали к шлюпу. Не знаю, поняли ли они наши знаки, но нескоро они нам вверились, однако же пристали к борту, и сначала вошел на шлюп один только старший. Он поздоровался с нами пожатием руки и вновь начал говорить что-то очень продолжительное, а капитан, чтоб прекратить его длинную и непонятную для нас речь, подарил ему зеркальце, ножик и несколько пронизок, что очень красноречиво высказало ему наши дружеские намерения, и притом язык подарков понятен для всех народов. Старшина новозеландцев был очень доволен подарками, но ему хотелось получить что-то другое, и усердно толковал нам, что ему нужно “фау”, но мы его на этот раз не поняли.
Между тем, приискав в путешествии капитана Кука, что по-новозеландски рыба называется “ика”, мы сказали это слово старшине, бывшему на шлюпе. Он тотчас понял, что мы желаем получить от них свежей рыбы, и, обратившись к своим лодкам, закричал громко: “Ика”. За ним и люди, сидевшие в лодках, несколько раз повторили: “Ика, ика”. При этом казалось нам, что они телодвижением своим выражали некоторого рода удовольствие, что легко могут удовлетворить желанию нашему. Капитан приказал подать старшине рюмку рому; он выпил полрюмки и, кажется, не очень был рад нашему напитку, а толковал нам что-то такое, чего мы не поняли. Наконец, он сделал несколько знаков, выражающих его к нам дружелюбие, и уехал вместе с другими добывать нам рыбу – по-новозеландски “ика’’. В лодках не было с ними никакого оружия, что означало, по-видимому, совершенное их к нам доверие.
Это уже совсем другой народ в сравнении с новоголландцами. Новозеландцы показались нам людьми с огнем ума в глазах, с воинственной гордостью в осанке, с приятными чертами лица. Некоторые из них напоминали мне древних римлян, как я видел их на эстампах, особливо когда мантия висела на плечах новозеландца, а перья развевались на голове его. Разумеется, их правильные и приятные лица обезображены были некоторою одичалостью и татуировкой, которою они тщательно покрывали различные части своего тела. Рост их довольно высокий; костистые, плечи широкие, сложение крепкое, мускулистое; лица худощавые; цвет лица и тела очень смуглый, почти бронзовый; волосы черные, длинные, у иных гладкие, а у других курчавые. Сзади они отпускали свои волосы длинными локонами, а спереди стригли их и пересыпали красным порошком или мазали красной краской.
0_fb9d8_2e554510_XL.jpg

Так как […] в этой широте Южного полушария бывает довольно холодно, то новозеландцы имели уже нужду в платье. Для этого они делали пряжу из широких листьев растения, называемого новозеландским льном (phormium tenax). Из этой пряжи, которую можно сучить так тонко, как лен, они ткали различные ткани, смотря по потребности, и тонкие, и плотные, и косматые, как наши меха. Все платье их делалось из этих тканей – более или менее тонких, более или менее теплых, – смотря по временам года. Оно состояло, во-первых, из камзола, которым они обертывали свое тело от груди до пояса; сверх этого, они перепоясывали себя лоскутом ткани, наподобие юбочки, висящей от пояса до колен. Как юбочка, так и камзол придерживались на поясе плетеным кушаком, а сверх этого нижнего платья накидывалась и укреплялась у шеи веревочкой теплая или холодная мантия, смотря по погоде и по температуре воздуха.
Главное украшение и щегольство новозеландцев состояло в татуировке, то есть в расписывании лица и тела. Эти операции делались с малолетства и обыкновенно влекли за собою лихорадку, продолжавшуюся несколько дней. Затем они делали маленькие сквозные отверстия в средней преграде носа, как новоголландцы, для вкладывания палочки поперек носа над верхней губой, а в ушах пронимали большие дыры и вкладывали в них вместо серег пучки птичьего пуху.
Несмотря на то, что природа или бездействие изобретательного духа лишили их металлических средств и важных пособий для общежития, какие извлекаются на твердой земле из железа, надобно еще удивляться искусству новозеландцев делать ткани и лодки. […] Подводная часть их обыкновенно выдалбливалась из одного дерева, а сверху привязывались веревками еще по две доски на каждой стороне, вышиною в поларшина, а чтобы не было течи, то в связах досок и лодки они клали камыш и закрывали его снаружи и внутри лыками […] Украшение лодок состояло по большей части из резной работы, представляющей карикатурное изображение человеческого лица, а на корме – из бревна, поднимавшегося на 2 аршина вверх; резные фигуры, кормовое бревно и верхние доски были покрыты красною краскою.»


И далее: «Едва мы бросили якорь и, прекратив работы, сели обедать, как новозеландцы опять приехали к нам и без всякой боязни вошли почти все на борт, оставляя на лодках по одному человеку. Капитан попросил пригласить старшину с нами обедать, встретил его со всею вежливостью Океании: обнялся с ним, поздоровался прикосновением носов и посадил его за столом на первое место между собою и М. П. Лазаревым, который у нас же обедал со своими офицерами. Все лежащее на столе его удивляло, он все с любопытством рассматривал, но кушанья отведывал не прежде, как удостоверясь, что и мы едим то же. Всего охотнее он ел сухари и сладкие кушанья. Вино ему не очень нравилось. Между тем он объявил, что люди его привезли много ика (рыбы), и опять толковал “фау” и “токи”. Между тем капитан всеми известными ему способами уверял его в своих дружелюбных намерениях к жителям Новой Зеландии и в доказательство своего дружеского к ним расположения подарил ему, как старшине их, прекрасно выполированный топор. Получив эту драгоценность, он вскрикнул: “Токи, токи”, и радость выразилась на его лице. Он истощил все способы изъявления благодарных чувств к капитану и назвал его “гоа” (приятель). Тут мы узнали, что “токи” значит топор. Более он был уже не в силах сидеть за столом: спешил показать полученный им драгоценный подарок своим соотчичам. Как обед наш кончился, то и мы пошли за ним на шканцы.
Тут началось совершенное торжище: по приказанию капитана командир шлюпа выменил у них на запасенные во множестве пронизки, гвозди, зеркальцы, шелковые ленточки и другие безделицы до семи пудов рыбы, между которыми была камбала, форели, макрели и треска. Прочая рыба была совсем нам неизвестна, но вообще очень вкусна. Судя по ничтожной цене вещей, которые они у нас охотно брали, новозеландская рыба и вкусные морские раки очень дешево нам обошлись. Офицеры также меною приобретали новозеландские ткани, одежды, военное оружие, домашние их вещи и рыболовные орудия и другие предметы любопытства – ничтожные, но редкие для нас – европейцев. Мы узнали, что “фау” значит гвоздь.
Из примеров моей личной мены с новозеландцами можно видеть, какую цену они приписывали нашим вещам, совершенно не понимая их употребления. Так, я выменил у начальника очень хорошо обточенную костяную иглу, с помощью которой они делают свои ткани, на отломанную от медного подсвечника ручку, похожую на перстень; на другой день я видел этот обломок в ушах, вместо серьги, у постороннего новозеландца, а не у того, кто от меня получил его. Другой за костяную удочку выменил у меня маленькую красную ленточку и прыгал от радости. Третий таинственно показывал мне из-под плаща своего долото, сделанное из нефрита, и, по-видимому, дорожил им, потому что он не соглашался уступить его мне ни за гвозди, ни за бутылку, ни за красную тесемку, ни за замок, которого я объяснил ему употребление. Наконец, после многих неудачных моих предложений, он отдал мне долото за предложенный мною ему в шутку лоскуток простой писчей бумаги, величиной в осьмую долю листа…»

Беллинсгаузен с удовольствием отдельно отмечает трезвость гостей: «я пригласил начальника к себе в каюту с нами отобедать. Его посадили в первое место между мною и господином Лазаревым. Он все столовые вещи с удивлением перебирал и рассматривал, но есть не принимался прежде, нежели другие показали пример; тогда осторожно, и притом неловко, вилкой клал кушанье в рот. Вино пил неохотно. […] Прочих зеландцев угощали на шканцах сухарями, маслом, кашицею и ромом. Они охотно все ели, но рому достаточно было на всех одной чарки. Таковая трезвость их служит доказательством весьма редкого посещения просвещенных европейцев, которые, где только поселятся, приучают жителей пить крепкие напитки, курить, за губу класть табак и напоследок, когда сии люди непросвещенные испытают бедственное употребление горячих напитков, тогда принимаются доказывать им, как гнусно вдаваться в пьянство и прочие вредные склонности.
Зеландцы, по окончании своего обеда, сели в два ряда друг против друга, начали петь довольно изрядными напевами и весьма согласно. Один из них всегда запевал, а потом все вдруг подхватывали и оканчивали весьма громко и отрывисто; тогда тот же человек снова запевал, и таким же образом все к его пению приставали и отрывисто оканчивали. Нам казалось, что напев их некоторым образом похож на наш простонародный и пение зеландцев состоит из разных небольших куплетов. Наш барабан с флейтою хотя на некоторое время и обратил внимание наших посетителей, но они равнодушно слушали звуки сих инструментов, и начальник объяснил, что и у них есть музыкальное орудие, звукам флейте подобное.»
На следующий день удалось полюбоваться и танцами. О них красочнее всех пишет Симонов: «при взаимных посещениях наших, новозеландцы предлагали нам в виде удовольствия представить зрелище их военной пляски, называемой гейва. Это какое-то дикое бешенство, очень странное и единообразное. Пляшущие островитяне обыкновенно становятся рядом, топают в такт ногами на одном месте, руки подымают вверх, бросают друг на друга бешеные взгляды, делают неистовые кривлянья лицом и телом и с диким криком поют песни. На конце каждого куплета они вдруг одновременно останавливаются на правой ноге, наклоняют голову, левую руку опускают вниз, а правую колеблют над головою и с хрипением оканчивают куплеты своей песни. Пляска их выражает что-то воинственное, и, по-видимому, все новозеландцы к ней страстны: едва один начинает, и все мгновенно к нему пристают. Нам понравился один молодой островитянин; однажды мы увели его в кают-компанию и угощали его там различными сластями, а живописец между тем написал с него портрет. В это время вдруг дикие крики его земляков возвестили пляску, и приятель наш никак не мог устоять на месте. Он выпросился наверх, схватил с лодки какое-то копье, пристал к пляшущим, мускулы его пришли в движение, глаза засверкали, и молодой островитянин обратился в исступленного. По окончании пляски всякое действующее лицо гейвы смотрело, как герой, торжествующий победу над своими неприятелями…»

0_fb9d6_61aec096_XL.jpg

Мичман Новосильский тоже описывает и посещение островитянами кораблей, и высадку русских на остров и с обычной охотой описывает местные нравы: «30 мая новозеландцы на тех же двух лодках посетили наш шлюп; их было человек тридцать. Гости наши были среднего роста; лица их были испещрены черно-синими узорами. Одежда состояла из ткани, которая покрывала их от груди до колен и застегивалась на груди базальтового шпилькой или костью. На плечи наброшена была коротенькая нараспашку епанча, вроде бурки, сделанная из новозеландского льна. Волосы на голове завязаны были на темени в пучок, в который воткнуты были белые перья.
Островитяне здоровались с нами прикосновением носа к носу. Начальник и старшины угощены были обедом; охотнее всего ели они коровье масло, даже попорченное. В это время на шлюпе вытягивали ванты и поднимали из трюма бочки. Зеландцы тотчас принялись помогать матросам и кричали в такт; если случалось, что веревка, которую они тянули, обрывалась, они падали и громко смеялись. Потом началась у них пляска. Все стали попарно в длинный ряд, скакали с ноги на ногу и громко пели:
– Гина реко,
Гина реко!
Тови гиде,
Ней ропо!
Пение это сопровождалось разными кривляньями; глаза их страшно вращались и закатывались под лоб; мускулы были в сильном напряжении, язык высовывался; они сильно топали ногами и предавались неистовым движениям. Пляска эта казалась воинственною и означала презрение неприятелей и торжество победы.
31 мая рано утром, по приглашению капитана Беллинсгаузена, мы отправились на двух, вооруженных фальконетами, катерах на берег. Все офицеры имели при себе ружья и пистолеты; матросы были также с ружьями. Мы пристали в том самом месте, где Кук, во время пребывания своего здесь, видел, как новозеландцы на пиршестве ели куски человеческого мяса. При виде нас все жители разбежались, исключая одного островитянина, по-видимому, более отважного. Когда его обласкали и дали ему некоторые подарки, начали сбираться около нас и прочие новозеландцы. Мы посетили начальника их, человека уже пожилого; он сидел на рогожке в открытом шалаше; потом явились жена его и дочь. Последняя была очень недурна собою и получила от капитана Беллинсгаузена в подарок зеркальце.
Отсюда мы отправились на катерах далее к северу к нашим знакомцам. Подъезжая к селению, мы заметили небольшую речку, впадающую в море. От этой речки в обе стороны тянулся палисад выше роста человека, примыкающий к лесу. С правой стороны было отверстие вроде калитки, чрез которую мы вошли в селение. Навстречу вышел знакомый нам старик начальник; он принял нас очень дружелюбно, приветствовал прикосновением носа к носу и повел к своему дому.
Мы шли вдоль извивающейся речки, берега которой обложены булыжным камнем; по сторонам без всякого порядка разбросаны там и сям шалаши островитян, которые толпою за нами следовали. По перекладине, или живому мостику, перешли мы к дому начальника. Наружный вид его походил на русскую избу и состоял из столбов, в три ряда поставленных. Средние столбы, вышиною в полторы сажени, оканчивались наверху грубым изображением человеческой головы, выкрашенным красною краской; крайние были гораздо пониже и соединялись с средними перекладинами, на которых лежала кровля из брусьев, покрытых листьями. Домик имел в длину около трех и в ширину около двух сажен. На место двери было отверстие в два аршина, закрывавшееся доскою. На противоположной стороне проделано было окно в два квадратных фута, закрывавшееся, когда нужно, рогожкою. Домик разделялся на две комнаты – одну большую, другую гораздо меньшую. В большой, как в наших деревенских избах, были по сторонам широкие скамьи, на которых лежали корзины, пустые тыквы для воды, базальтовый, наподобие лопатки, гладко выполированный камень, кости для удочек и проч. По стенам, обтянутым тонкими рогожками, висели пики в 24 фута длиною, жезлы, начальнические знаки и истуканчики, выкрашенные красною краской. В правой стороне от дома мы видели одно толстое дерево с обрубленными сучьями, наверху которого вполовину уже было вырезанное изображение человеческого лица. Зеландцы очень искусны в резьбе; доказательством тому служат украшения на их лодках, и между тем, кроме острых камней да ракушек, они не имеют для резьбы никаких инструментов.
Старик начальник, помня сделанное ему на шлюпах угощение, желал как можно лучше отблагодарить нас и решился предложить капитану Беллинсгаузену в супружество не старую, но отвратительной наружности зеландку. Капитан Беллинсгаузен, потрепав по плечу начальника, от предложения этого отказался.
При прощании старик удержал капитана Беллинсгаузена и приказал вынести жезл длиною в восемь футов, верх которого был резной, изображающий человеческое лицо с глазами, сделанными из ракушек. Капитан сначала полагал, что этот жезл назначается ему в подарок, но старик желал его продать и, получив за него два аршина красного сукна, очень был этим доволен и показывал свой подарок всем зеландцам. […]
. 4 июня мы были уже готовы сняться с якоря. Прибывшие к нам зеландцы еще раз менялись с нами, отдавая свои ткани, копья, резные коробочки, жезлы, кистени из зеленого камня, топоры, застежки и украшения из зеленого базальта за наши топоры, долота, буравчики, зеркальца, огнива и бисер. Когда они узнали, что мы отправляемся, то, прощаясь с нами, повторяли слова: “Э! э! э!” Один молодой островитянин желал остаться на “Востоке”, но товарищи уговорили его возвратиться на берег.
Жители залива Королевы Шарлотты вообще среднего роста, хорошо сложены и сильны. Обычай намазываться рыбьим жиром и охрою и подвергать себя всем переменам погоды делают природный их цвет лица чернее. Женщины невысокого роста, довольно полны. Замужние скоро теряют свежесть, но молодые девушки довольно миловидны; их черные глаза – не без выражения; маленькие зубы блестят, как перлы; некоторые из зеландок поспорили бы в красоте с европеянками, несмотря на темный цвет лица и татуировку.
Первые путешественники изобразили новозеландцев самыми мрачными красками, но это происходило большею частию от незнания обычаев этих островитян. Они имели обычай встречать иностранцев с военного церемонией, которую европейцы, не поняв, приняли за вызов к бою и отвечали им ружейными и пушечными выстрелами. Новозеландцы, в свою очередь, жестоко мстили европейцам, попадавшимся в их руки, отчего и утвердилось мнение о зверстве и кровожадности этих островитян. Впрочем, ничто не может оправдать их гнусного каннибальства, хотя оно и имеет некоторую связь с их суеверием.
Новозеландцы любят посмеяться, пошутить и очень забавно передразнивают европейцев. Они деятельны, постоянны в своих занятиях, способны к искусствам механическим и понимают торговлю.
Новозеландцы пускаются в дальние путешествия, но не забывают своей родины, о которой говорят всегда с чувством. Когда же, после долгого отсутствия, возвращаются восвояси, восторг и радость их неизъяснимы.
Между родными и близкими существует у них величайшая дружба. По смерти любимого человека они предаются глубокой печали: иные раздирают лицо и тело острыми камнями и ракушками, полагая, что ничем нельзя лучше почтить память умершего, как проливая вместе со слезами и кровь свою.
Можно похвалить новозеландцев за почтение, которое они оказывают старым людям. Старцы всегда занимают у них почетные места на совещаниях, пиршествах и вообще при всех торжественных случаях. Молодые люди слушают их с почтительностью. Часто старики призреваются начальниками единственно по преклонности своих лет.»
0_fb9d7_831a7847_XL.jpg

«В политическом отношении новозеландцы делятся на разные поколения, напоминающие древние кланы в Шотландии. Каждое поколение имеет своего начальника, избранного из рангатирас, или благородных. Рангатирасы бывают различных степеней, начиная с тех, которые владеют многими землями и невольниками, до тех, которые, кроме звания воина, ровно ничего не имеют. Низший класс народа – вроде невольников. Начальники управляют поколениями неограниченно; впрочем, степень власти их зависит некоторым образом от большего или меньшего влияния, которое они приобретают над народом, или подвигами в битвах, или мудростью в советах, или, наконец, богатством в землях и невольниках. Право наследства и власти переходит обыкновенно от старшего брата к младшему и возвращается потом к сыновьям старшего.
Родовые преимущества так важны между новозеландцами, что простолюдину решительно невозможно возвыситься до степени рангатираса. Рангатирасы очень важничают своими преимуществами. Встречаясь с нами, они тотчас сообщали о своем звании и желали знать, кто из нас какого ранга. Эти благородные дикари легко поняли наши морские чины и тотчас капитана, лейтенанта и мичмана сравняли с соответствующими рангами на их острове.
Закон возмездия (talion) существует в полной силе у новозеландцев: смерть за смерть, кровь за кровь, расхищение за кражу.
Новозеландцы не наблюдают порядка в распределении времени: спят и едят, когда им вздумается, и любят слушать рассказы о битвах. На пиршествах участвуют и женщины; невольники разносят тыквы, наполненные чистою водою. Вина новозеландцы не употребляют, по крайней мере не любят рома и крепких напитков; чай, кофе, шоколад пьют охотнее, когда им предлагают. Спят в хижинах как попало, летом без всякой одежды, а зимою, покрываясь тканью. Полено служит им изголовьем, камышевая рогожка – тюфяком.
Молодые люди женятся между двадцатым и двадцать четвертым годами. Многоженство дозволяется, но редко случается, чтоб две жены жили под одною кровлей.
[…] Татуировка в обыкновении у новозеландцев. На других островах она служит украшением и делается только на верхней кожице; у новозеландцев, напротив, татуировка идет очень глубоко и почитается знаком особого отличия. Женщины не могут пестрить себя только над бровями, около губ и на подбородке, но на теле имеют право выводить везде какие угодно узоры.
Пища новозеландцев состоит из рыбы, ракушек, кореньев папоротника, бататов и картофеля; едят также крыс и собак, которые из животных только и водятся на острове. Иногда ловят они акул и считают эту рыбу лакомым кушаньем.
Новозеландцы не так чистоплотны, как другие островитяне; они редко моются и плавают.
[…] Новозеландцы поклоняются идолам. Главный их истукан – Атуа; прочие ему подчинены. Островитяне имеют смутное понятие о будущей жизни, верят в добрых и злых гениев, и каждый имеет своего хранителя. На шее носят амулеты. Если новозеландец сильно занеможет, они думают, что Атуа вошел в тело больного под видом ящерицы, которая гложет его внутренность; поэтому ящерицы внушают островитянам страх и отвращение; никто до них не дотрагивается. Гром, по их понятиям, происходит от движения огромной рыбы, которая, перевертываясь, производит страшный гул. Новозеландцы слепо верят своим жрецам, или арикисам, которые могут укрощать бурю, утишать ветры и изгонять некоторые болезни. Когда кто опасно заболеет, жрец не отходит от страждущего, пока тот не получит облегчения или не умрет. Врачебные их пособия состоят большею частью в одном шарлатанстве и иногда в совершенной диете: больному не дают ни пить, ни есть; средство это, по крайней мере, решительно: оно очень скоро или убивает болезнь, или самого больного.
Часто начальники соединяют в себе власти военную, гражданскую и духовную и тем более почитаются…»

Рассказывает Новосильский и о погребальных обрядах, и о законе табу («Начальники извлекают большую выгоду из этого veto. Если они хотят удалить докучливых соседей от своего дома или полей или предохранить во время путешествия хорошенькую жену свою от соблазна, то налагают на них табу».
А Беллинсгаузен, помня, что вынужден заменять естествоиспытателя, заключает описание пребывания в заливе Королевы Шарлотты так: «Из четвероногих животных мы видели здесь только собак небольшой породы. Капитан Лазарев купил две новозеландские собаки. Они ростом невелики, хвост их пушистый, уши стоячие, пасть широкая, лапы короткие.
Вероятно, что на прибрежные каменья Новой Зеландии иногда выходят отдыхать котики, ибо я выменял у зеландцев из шкуры сего зверя сделанные одежды наподобие фуфаек.
»

Прочитать полностью

Sign in to follow this  
Followers 0