Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    66,333

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Рассказ о попугае из царства Аршак
В стародавние времена жители индийского царства Аршак по глупости не понимали Закона Будды. И вот, однажды в их царстве объявился попугай. Цвета золотого с белым и синим. Он умел говорить, как человек. А потому царь, сановники и весь народ им дорожили, разговаривали с ним.
Этот попугай был хоть и упитан, но слаб на вид. Люди думают: птице есть нечего, вот она и выглядит слабой. Спрашивают: что ты ешь? А попугай отвечает:
– Когда я слышу, как возглашают «будда Амитабха», это для меня пища, я от этого полнею, силы прибывают. А другой пищи для меня и нет. Если хотите накормить меня, возгласите: будда Амитабха!
Жители царства услышали и все – мужчины и женщины, знатные и простые – стали возглашать: будда Амитабха!
Тогда птица окрепла, взлетела в небо, полетала, вернулась на землю и говорит: хотите увидеть замечательное место, где всё процветает? Люди говорят: хотим! Птица им: если хотите посмотреть, забирайтесь на мои крылья! Люди последовали её словам, все сели ей на крылья.
А птица говорит:
– Я всё ещё слабосильна, возглашайте «будда Амитабха», прибавьте мне сил!
И все, кто забрался ей на крылья, возгласили: будда Амитабха! Птица тотчас взлетела в небо и полетела к западу, исчезла вдали.
А царь, сановники и весь народ, глядя на такое, думают: чудеса! Говорят:
– Это сам будда Амитабха превратился в попугая, чтобы привлечь к себе глупых жителей окраинной земли!
А попугай не вернулся, и люди, что с ним улетели, не вернулись.
– Неужто они в нынешних телах возродились в Чистой земле? – говорили люди. И построили на том месте храм. Назвали его храмом Попугая. В том храме каждый постный день устраивают моления будде Амитабхе. С тех пор жители царства Аршак понемногу стали понимать Закон Будды, узнали о причинах и плодах, и многие возродились в Чистой земле.
Стало быть, будда Амитабха вот так привлекает к себе даже тех, кто не молится ему, чьи сердца не пробудились. Что уж и говорить о тех, кто молится от всего сердца! Они войдут в край Высшей Радости, сомнений нет! Так передают этот рассказ.


Аршак 安息, Ансоку – Парфянское царство, названо по правившей там династии Аршакидов (III в. до н.э. – III в. н.э.). В этом рассказе из индийской части «Кондзяку» впервые заходит речь о будде Амитабхе 阿弥陀, Амида, и его Чистой земле на Западе. Их почитанию посвящён свиток 15-й; в Японии эта традиция, амидаизм, станет одной из самых влиятельных. Согласно обету будды Амитабхи, в его Чистой земле могут возродиться все, кто позовёт его по имени. К этому попугай и побуждает людей. «Моления» 念仏, нэмбуцу, ¬– это повторение слов «Слава будде Амитабхе!» 南無阿弥陀仏, «Наму Амида-буцу». Такой способ подвижничества очень прост, доступен даже для говорящих птиц (не чудесных, а таких, как попугаи), а значит, и для людей тоже, в том числе и для самых глупых и неучёных. «Постные дни» 斎日, сайдзицу, – восьмой, четырнадцатый, пятнадцатый, двадцать третий, двадцать девятый и тридцатый дни месяца; в эти дни благочестивые буддисты-миряне воздерживаются от убийства животных и едят только постную пищу.

Хостинг картинок yapx.ru

Картинки взяты вот отсюда, из китайского пересказа этой истории.
Но попугаи – это бы ещё ладно. Порой славу будде Амиде возглашают даже рыбы!

Рассказ о том, как к берегам Львиного царства приплыли крупные рыбы
В стародавние времена в Индии был остров далеко в море – не знаем, как далеко, – к юго-западу от Львиного царства [Шри-Ланкb]. На острове в ряд стояли дома, жило больше пятисот семей. Они ловили рыбу и ею кормились, о Законе Будды не слыхали.
И вот, несколько тысяч крупных рыб приплыли к их острову. Островитяне увидели, обрадовались, подошли, пригляделись – а рыбы все что-то говорят, будто человечьими голосами возглашают: будда Амитабха! Рыбаки на них глядят, не понимают, в чём причина, только дивятся: как это рыбы говорят? И прозвали их рыбами Амитабхи.
А когда сами рыбаки кричали: рыбы Амитабхи! – рыбы подплывали ближе к берегу. Рыбаки зовут – рыбы приближаются, и хотя их у берега убивают, не уплывают. Рыбаки их ловили и ели, вкус замечательный. И чем больше рыбаков зовёт рыб, тем вкус лучше. А если мало тех, кто зовёт, вкус рыбы портится, немного горчит. Поэтому жители острова все вместе стали без конца повторять: рыбы Амитабхи!
И вот первый из тех, кто ел эту рыбу, дожил свой век и умер. Прошло три месяца, а потом он прилетел на багряном облаке со стороны моря, излучает ясный свет и говорит островитянам:
– Я тот старик, кто с вами вместе ловил тех крупных рыб. Жизнь моя кончилась, и я возродился в мире Высшей Радости. Чтобы рыба была вкуснее, я возглашал имя будды Амитабхи, потому и возродился. В этих крупных рыб превращается сам будда Амитабха! Жалея нас, глупых, он явился в телах рыб, побудил нас молиться ему, а сам кормил нас. Завязав связь с ним, я родился в Чистой земле. Если кто не верит, сейчас же взгляните на рыбьи кости!
Так он сказал и исчез. Люди обрадовались, посмотрели на выброшенные рыбьи кости – а это не кости, а цветы лотоса! И у всех, кто увидел это, в сердцах пробудилось сострадание, они навсегда отказались от убийства живых существ, стали молиться будде Амитабхе. Все жители острова возродились в Чистой земле.
А потому остров тот уже давно запустел. Там побывал великий архат [Такой-то] из Львиного царства, он перенёсся на остров чудесной силой. Так передают этот рассказ.


Via

Snow

С наступившим Новым годом! На сайте Ильи Оказова выложены теперь все его пьесы, какие удалось найти. Вот тут можно скачать сборник пьес целиком в виде pdf или fb2 (Okazov drama).
А тут пусть будут очень старые "Грешники", начала 1980-х.

ГРЕШНИКИ
Фарс в 1 действии

Действующие лица:
ЗЕВС, главный бог
АИД, или ПЛУТОН, загробный бог
Грешники:
ТАНТАЛ, 40 лет
СИЗИФ, 30 лет
ИКСИОН, 20 лет

Действие происходит на том свете

ТАНТАЛ. О господи, господи, за что такие муки! Как хочется есть! Как хочется пить – хотя бы глоток воды! (пытается зачерпнуть что-то с пола, машет рукой) А, пустое. Но как я был глуп! У меня каждый день были и мясо, и рыба, и вино – так нет, захотел амброзии. Как мне приходилось пресмыкаться перед ними, лизать им пятки – мне, сыну Солнца! Ведь если рассудить, они мои кузены – Зевс, и Аид, и Посейд… Ох, я не могу больше! Хоть бы корочку хлеба, господи!!!
АИД (входит). Ну что ты вопишь, сын Солнца?
ТАНТАЛ. Я возмущаюсь и протестую!
АИД. А, ну давай. Только тише.
ТАНТАЛ. Ну, Аид, брат, дай хоть корочку хлебца!
АИД. Ну ты чудак, право. Откуда я возьму тебе хлеба? У нас больше никто есть-пить не хочет.
ТАНТАЛ. Хоть косточку от Цербера принеси!
АИД (грустно). Умер Цербер. Умер друг человека.
ТАНТАЛ. Так сдох, наконец? Ничего себе друг – спокон веку сторожит нас.
АИД. А вы не люди. Вы покойники. Выпусти вас – беды не оберёшься. Знаешь, что люди говорят, когда вас, привидений, встречают? Чур меня! – говорят.
ТАНТАЛ. Да отчего же он сдох, собака?
АИД. От любви.
ТАНТАЛ. Что?!
АИД. Полюбил какую-то вольную суку, а она ему и говорит: «Ты, мол, урод, но я бы не посмотрела, что у тебя три головы, хотя больно умный мне тоже не нужен. А вот что ты жандарм – стыдно».
ТАНТАЛ. И ушла?
АИД. И ушла. А он, бедняга, не мог.
ТАНТАЛ. На цепи он, что ли?
АИД. На службе. Так и умер с тоски.
ТАНТАЛ. Ну и дурак. Жил сытно, в три глотки жрал…
АИД. Пошляк ты, Тантал. Не знаешь ты тоски.
ТАНТАЛ. Я не знаю?
АИД. Ты. Вот я – бог, а всё равно – Персефона к матери уехала, и тот свет мне не мил. Не любил ты, Тантал.
ТАНТАЛ. Я сына любил!!
АИД. Не ты один.
ТАНТАЛ. Тиран! Садист! Дай мне поесть!
АИД. А ты не ругайся. Я бог подневольный: Зевс велел голодом мроить – я и морю. Мне тебя, может, жалко, почём ты знаешь? А ослушаться не могу.
ТАНТАЛ. Я не боялся, а ты трусишь? (почти истерично) Ну, велели, а издеваться-то зачем? Зачем эта ветка с яблоками, ручей?
АИД. Навязали психа на мою голову! Да нет тут никакой ветки, на сухом месте сидишь!
ТАНТАЛ. Врёшь, я вижу! Я же понимаю, вы начальству доказать хотите, что у вас тут сытно, очковтиратели! Дайте мне папируса и чернил, я вас разоблачу!
АИД (обиженно). На дураков не обижаются. Я же понимаю, с сыном неприятности – это всякого заденет. Но беситься-то зачем? А ты вот тронулся.
ТАНТАЛ. Не трогай моего сына… Этот грех на мне – признаю. Mea culpa.
АИД. Да какой грех? Ну, ушёл во флот, разругались – дало житейское, извечный – как это? – конфликт отцов и детей.
ТАНТАЛ. Но к кому он ушёл?
АИД (не слушая, мечтательно). А вот был бы у меня сынок, я бы с ним, наверное, никогда бы не ссорился…
ТАНТАЛ. Да уходи ты, не трави душу!

(Входит СИЗИФ)

АИД. А ты тут зачем? Я тебе бездельничать не позволю! Знаю вас, лодырей – только от работы отлынивать.
СИЗИФ. Обижаешь, начальник. Когда это Сизиф отлынивал? Камень весь стёрся, вот и всё. Давай новый.
АИД. Легко сказать – давай. Где я его возьму? Все поискатал.
СИЗИФ. Ну так что же делать-то?
АИД. Может, распять тебя, а? Крест есть.
СИЗИФ. Не советую. Ведь я за кого страдаю? За человечество. Когда на него работают, оно, и впрямь, не замечает. А распнёшь меня – они же богом объявят. Тебе же хуже будет.
АИД. А что же делать?
СИЗИФ. Сходи к Прометею, отломи кусочек скалы. Кавказ большой, я там бывал: все горы – Казбеки.
АИД. Молодец. Благодарность тебе обеспечена за отличную работу. (Уходит)
СИЗИФ. Как живёшь, Тантал?
ТАНТАЛ. Я есть хочу. (Жалобно) Хлеба нет?
СИЗИФ. Нет. Покурить дам.
ТАНТАЛ. Спасибо. (Закуривает) А ты как?
СИЗИФ. Ничего – работаю. Про меня уже поговорка есть – Сизифов труд.
ТАНТАЛ. Про меня тоже… Муки мои поминают.
СИЗИФ. Ты уж извини нас.
ТАНТАЛ. Да за что?
СИЗИФ. Ну, ты же из-за нас погорел. Это всё Иксион, лакомка – принеси да принеси нектара. Но правда ведь, обидно – ты с богами пируешь, а мы – нет. (Горячо) А ты бы нас не слушал! Или уж воруй, да не попадайся.
ТАНТАЛ. А, всё равно. И ты не ангел.
СИЗИФ. Я же тоже не для себя… ты уж, тантал, извини что тебя через нас так…
ТАНТАЛ. Да не из-за вас меня!

(Треск. Вкатывается сломанное колесо, за ним ИКСИОН с горстью спиц в руке)

ИКСИОН. Вот, полюбуйтесь! Техника на грани фантастики! Даже колеса толком сделать не могут, (с неописуемым презрением)… боги!
СИЗИФ. Иксион? Ты откуда взялся?
ИКСИОН. А, вышло дело… Я теперь в колесе по всему миру катаюсь – тридцать восемь оборотов вокруг Земли в сутки, подсчитал!
ТАНТАЛ. Сам придумал?
ИКСИОН. Чёрта с два! Зевс колесовал. Так что мы с вами – три сапога пара.
СИЗИФ. Да, не повезло! И всё время ты так?
ИКСИОН. В движеньи мельник жизнь ведёт, в движеньи! Да я не жалуюсь – столько всего повидал за неделю, сколько в жизни не видывал. Не поверишь – живого китайца чуть не раздавил!
СИЗИФ. Да ну? А что ж сейчас стоишь?
ИКСИОН. Колесо сломалось. Рельеф тут в аду, доложу я вам – чёрт ногу сломит. Ну, я, раз так, с вами посижу.
ТАНТАЛ. Хлебца нет, Иксион?
ИКСИОН (шарит по карманам). Нет. Вот сахару кусочек есть – хочешь?
ТАНТАЛ. Давай! (грызёт сахар) Не мог чего посущественнее прихватить.
ИКСИОН. Не до того было. Тут такие дела!
СИЗИФ. Да за что тебя?
ИКСИОН. Не поверите. Я Самому рога наставил.
СИЗИФ. Шутишь?
ИКСИОН. Ей-богу! Я Гере подмигнул, она и пошла. Ну и баба, доложу я вам!
СИЗИФ. Врёшь, как всегда.
ИКСИОН (обиженно) А за что я кручусь, как белка в колесе? За нарушение паспортного режима, что ли?
ТАНТАЛ (повеселевший). Да бог его знает, за что. Только Гера на тебя и смотреть не станет.
ИКСИОН. А ты, Тантал, по себе не суди. Я – парень видный. А вот ты-то за что?
ТАНТАЛ. Не спрашивай.
ИКСИОН. Что? Тоже по такому делу?
СИЗИФ. Не трогай его. Он сына зарезал.
ИКСИОН. Какого сына? Красавчика Пелопа? За что?
ТАНТАЛ. Он на меня Посейдону донёс. Про нектар.
СИЗИФ. Да, из-за нас пострадал Тантал.
ИКСИОН. А что – из-за нас? Мы его палкой гнали? Не умеешь – не воруй! (Танталу) И ты его за донос?
ТАНТАЛ. Да не за донос… Да отстань, ради бога!
ИКСИОН. Нет уж, извини. Ты людей резать будешь, а я, стало быть, и знать не буду, за что?
СИЗИФ. Ну… ты знаешь, что про Посейдона говорят?
ИКСИОН. Да про него чего только не говорят! А!.. да неужто это?..
СИЗИФ. Именно. А потом во флот сразу офицером.
ИКСИОН. Вот сволочь! А мы в лепёшку расшибаемся!
СИЗИФ. Ничего, работать полезно.
ИКСИОН. И ты, Тантал, его зарезал? Ну и правильно!
ТАНТАЛ. Да уйди ты, ради бога!
ИКСИОН. Уйду, мы не гордые. Укачу, дай колесо починить. Только… Я ведь две недели назад его видел, Пелопа.
ТАНТАЛ. Не мог ты его видеть! Убил я его.
ИКСИОН. Вот этими глазами!
ТАНТАЛ (навзрыд). Я убил его!
СИЗИФ (отводит Иксиона в сторону). Да перестань ты. Не видишь – тронулся он.
ИКСИОН (разочарованно). Ну, так бы и говорил… Так никого он не резал?
СИЗИФ. Никого. Просто не в себе. Яблоки ему чудятся, груши какие-то…
ИКСИОН (хохочет). Так я и подумал. А то ведь не мог же этот красавчик и впрямь воскреснуть! Кишка тонка.
СИЗИФ. А ты бы мог?
ИКСИОН. А я и не умер ещё, твоей милостью. (Серьёзно) Я бы не мог… Вот ты, если бы захотел – смог бы.
СИЗИФ. Я не хочу.
ИКСИОН. Да ведь на воле-то лучше, чудак!
СИЗИФ. А, всё равно – тут вкалываешь и там вкалываешь. Только вот в карты тут нельзя.
ИКСИОН. Проверяют? Ну как же, пуганые теперь.
ТАНТАЛ. О господи, за что такие муки! Слушай, Иксион, сорви мне яблочко.
ИКСИОН. Какое ещё яблочко? (СИЗИФ делает ему знаки) А ты что, сам не можешь?
ТАНТАЛ. Не могу. Я встану, а они исчезнут. Я присяду, а вода утечёт.
ИКСИОН. Вот чокнутый, доложу я вам! С тобою не соскучишься.
ТАНТАЛ. И ты надо мной издеваешься! Я объявлю голодовку протеста! Я буду жаловаться вплоть до… (оседает) Нет, я убил, я виноват. Простите, люди!
СИЗИФ (укоризненно). Зря ты с ним так, Иксион.
ТАНТАЛ. За что так мучаюсь, господи!

(Появляется ЗЕВС)

ЗЕВС. Сам знаешь.
ТАНТАЛ. Знаю грехи свои! (Причитает)
ЗЕВС. Ну и помалкивай. (Иксиону) А ты что тут делаешь?
ИКСИОН. На твои рога любуюсь. (Ржёт) Что ты, мало любишь свою Геру, что меня к колесу привязал, а не камни вон ворочать заставил? А зря – она баба славная.
ЗЕВС (почти нежно). Ох и дурак же ты, Иксион!
ИКСИОН. А что?
ЗЕВС. Я тебе тучу вместо Геры подсунул. А она мне сразу сама всё рассказала.
ИКСИОН. А, вот почему у ней кентавры родились!
СИЗИФ. Да, Иксион, дал ты маху!
ИКСИОН. А мне чего – туча-то ничуть не хуже оказалась! (Ржёт) И вообще, Зевс, не верю я тебе.
ЗЕВС. Что?
ИКСИОН. Врёшь ты всё, Зевс. Просто стыдно тебе признаться, что Гера твоя от меня таких деток наплодила. Вот ты и…
ЗЕВС (грохочет и сверкает). Вон!
ИКСИОН. Рад бы – колесо не работает.
ЗЕВС (выкатывает) Вот тебе новое! Привязать или сам уцепишься?
ИКСИОН. Спасибо, я сам! (Распластывается на колесе)
СИЗИФ. Прощай, Иксион!
ИКСИОН (укатывается) До свиданьица! Земля круглая ¬¬– авось увидимся!
ТАНТАЛ. Господи! Да до чего же пить хочется!
ЗЕВС. Перебьёшься. А ты кто?
СИЗИФ. Сизиф, сын Эола.
ЗЕВС. Шулер, что ли?
СИЗИФ. На досуге.

(Входит АИД)

АИД. Камня нет.
ЗЕВС. Слушай, я его дела не припомню. Что он натворил?
АИД. Пусть сам скажет.
СИЗИФ. Ну, я дом строил, меня бревном и стукнуло. Лежу я, помираю. Приходит ко мне Танатос…
ЗЕВС. Кто такой?
АИД. Дух смерти. Уже уволен.
СИЗИФ. Ну, я ему и предлагаю – перекинемся, мол, в картишки. Ну, сыграли. Он говорит: «Дай отыграться! Прежде чем отыграюсь, не встану». Ну, думаю, и посидишь ты у меня. Я-то играть умею.
АИД. Карты у тебя краплёные.
СИЗИФ. Ну пусть и так – я же всё для людей. Триста восемьдесят етыре тысячи восемьсот девяносто девять раз его дураком оставил. А люди всё это время не умирали.
ЗЕВС (с интересом). И как ты попался?
СИЗИФ (досадливо). Продул. Устал очень – камни ворочать легче.
АИД. А Земле-то каково столько народу носить?
ЗЕВС. Это я уладил. Сейчас там Троянская война. Полегчает.
АИД. Ну, раз так, может, помиловать его? Тем более что и камня нет.
ЗЕВС. Ладно. Я милостив. Амнистию ему!
СИЗИФ (ошарашенно). Да… да как же это, господи? Да я же сдохну теперь без работы!
АИД. Ты уже помер.
СИЗИФ. Да всё равно. Не могу я так! Да я сам камень найду, вот увидите! (Уходит)
ЗЕВС. Ну, иди. Чудной нынче грешник пошёл.
АИД. Зевс… Как там Персефона?
ЗЕВС. Да ничего! Загорела. Окрепла. Посейдон к ней приглядывается.
АИД. Что? (жалобно) Ты уж проследи, чтобы чего не было, а, брат?
ЗЕВС. Ладно. А ты что новенького скажешь?
АИД. Да вы всё знаете. Ну, умер великий Пан.
ЗЕВС. Да? А я и не заметил. Кстати, анекдот: подходит Пан к кентаврихе…

(ЗЕВС и АИД уходят, беседуя)

ТАНТАЛ (один). Боги! Боги! Куда же вы? (Плачет)


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
С наступающим Новым годом! Сосна, бамбук и слива, черепаха и журавль – старинные благопожелательные образы в исполнении мастера «творческой гравюры». Долголетия и стойкости всем, кто сюда заходит!
Сам Хирацука Унъити признавался, что чёрный и белый – его любимые цвета. И что самое трудное и самое интересное в гравюре – это работа с белым цветом; на каждом из листов он всегда разный, и когда в паре с ним только чёрный, именно от линий и объёмов чёрного зависит, каким будет белый: плотным или прозрачным, теплым или холодным, будет сверкать или мягко светиться…
Послевоенные работы Хирацуки еще и очень небольшие, точнее – допускают уменьшение до совсем крошечного, не теряя выразительности. Сказывается в том числе и опыт учёбы у резчика печатей.
Японские достопримечательности:
Хостинг картинок yapx.ru
Храмовый сад

Хостинг картинок yapx.ru
Сад камней

Хостинг картинок yapx.ru
Мостик

Хостинг картинок yapx.ru
Серебряный храм Гинкакудзи

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Хорюдзи в Нара

Хостинг картинок yapx.ru
Пагода в небе

Хостинг картинок yapx.ru
Храмовая лестница

Хостинг картинок yapx.ru
Будды

Хостинг картинок yapx.ru
Пруд Сарусава – наш любимый.

Хостинг картинок yapx.ru
Уже знакомые мосты в Нагасаки

Хостинг картинок yapx.ru
Фудзи

Корея и Китай:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Великая Китайская стена


Американские достопримечательности:

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
Луна над Гринсборо


Портреты:
Хостинг картинок yapx.ru
Автопортрет

Хостинг картинок yapx.ru
Портрет Дж. Мичнера, знатока и ценителя японской гравюры

Хостинг картинок yapx.ru
И в общем-то тоже портрет – кукла Бунраку для роли Зеленщицы Осити

Хостинг картинок yapx.ru
За уроками

Малый формат не противопоказан и жанру «цветов и птиц»:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

И конечно, очень подходит к стихам:
Хостинг картинок yapx.ru

Было бы удивительно, если бы в такой манере Хирацука не делал экслибрисов. Их у него множество, вот только два примера:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru
А тут – большая подборка американских и японских работ Хирацуки из Музея искусств Карнеги.
Хоть и прожил в США больше тридцати лет, именно Хирацука Унъити первым из мастеров гравюры получил японский орден Священного Сокровища. Так «авторская гравюра» получила своеобразное признание: других мастеров, может быть, и ценили не меньше, но в их случае награждать бы пришлось всю мастерскую.

Via

Snow
Продолжу серию рассказов про то, как государи расследуют преступления. Предыдущие два рассказа тут и тут. В этот раз прошу вашей помощи. Похожая история, а точнее, ее части порознь, встречаются у многих народов. Японские комментаторы неуверенно говорят про возможное заимствование у Геродота (II-121), правда, непонятно, через каких посредников. А в каких сказках или преданиях такие воры попадались вам?

Рассказ о том, как в Китае воры пробрались в государевы кладовые, украли сокровища, и сын убил отца
В стародавние времена в Китае при династии [?] у государя были огромные кладовые, там хранились его сокровища.
В эти кладовые, чтобы украсть сокровища, забрались двое воров, отец и сын. Отец вошёл внутрь, брал сокровища и подавал, а сын стоял снаружи и принимал.
И тут явилась охрана кладовых. Сын, стоя снаружи, заметил их издали и думает: если кто и подойдёт, я убегу, меня не поймают. А отец внутри, убежать не сможет, его непременно схватят. Чем ему жить в позоре, лучше уж я убью отца, и люди не узнают, кто он! Так решил сын, подошёл ближе, говорит отцу: сюда идут, что делать? Отец услышал, высунул голову наружу: где, где они? Сын мечом срубил ему голову, тело бросил, а голову забрал и убежал.
Тут охрана проходит мимо кладовых, видит: дверь взломана. Похоже, кто-то зашёл внутрь. Всполошились, засуетились, поднялись внутрь, ищут – а там льётся кровь! Удивились, пригляделись хорошенько – там мертвец без головы. И множество сокровищ исчезло.
Тогда обо всём этом доложили государю. Тот молвил:
– Мертвец без головы, найденный в сокровищнице, – это вор. Их было двое, отец и сын, отец забрался внутрь и подавал сокровища, а сын стоял снаружи и принимал. Тут пришли люди, и чтобы отца не схватили – ведь выбежать наружу он не успел бы – сын срубил отцу голову, чтобы непонятно было, кто это такой, а сам сбежал.
Государь всё это понял. А по обычаю того царства умерших всегда хоронили в три дня после смерти, не выбирая хороших и дурных дней. Так что царь велел: вынесите этого обезглавленного мертвеца, положите на перекрёстке, а кто-нибудь пусть тайно наблюдает.
Вор увидел, что отца его вынесли и бросили на перекрёстке, понял: его непременно кто-то сторожит! И ближе к вечеру устроил вот что: раздобыл вина, от которого люди легко пьянеют, налил в несколько бутылок, прихватил закуски, изменил себе внешность, взял угощенье и пошёл мимо мертвого тела. Соглядатаи к вечеру устали сторожить, сильно оголодали, и когда прохожий с выпивкой и закусками шёл мимо, остановили его, крепко напились.
А ещё вор сделал вот что: нагрузил повозку хорошо просушенными дровами, такими, что загораются сразу, едва поднесёшь огонь. Впряг в повозку вола и поехал по той дороге. Когда проезжал мимо мёртвого тела, в темноте будто бы по ошибке опрокинул воз дров на мертвеца. Возчик говорит: я страшно оплошал, сейчас позову людей, мы вместе всё уберём! – оставил дрова и уехал.
Соглядатаи были крепко пьяны, спали, закинув головы, ничего этого не заметили. И никто не заподозрил неладного, люди шли по дороге с факелами, проходили мимо мертвеца, посветили на него, дрова загорелись. Соглядатаи спят, ничего не знают, а мертвое тело сгорело.
И вот, [просыпаются] соглядатаи – а [мертвеца] нет, только пепел. Испугались, растерялись: [горе] нам, нас обвинят и отрубят нам головы! Доложили государю, тот соглядатаев винить не стал, только молвил: этот вор – весьма хитрый малый!
А ещё по обычаю того царства после похорон родителей дети всегда совершают омовение в реке, непременно в три дня. Вор точно придёт на омовение! Так что с нынешнего дня и до послезавтра нужно схватить всех, кто будет совершать омовение в реке. Так приказал государь и добавил:
– Если выставить стражу, вор нипочём купаться не станет. Так что пусть воины наготове ждут поодаль, а у реки сядет молодая женщина и наблюдает. Если кто придёт и полезет в реку, пусть женщина подаст знак, тогда воины его окружат и схватят.
Так решил государь. Женщина села наблюдать. Пришёл мужчина, начал заигрывать с нею, они легли вместе. Потом поднялись, мужчина говорит: очень жарко, пойду искупаюсь! И спустился к реке, окунулся, вышел – и снова к ней: видно, крепко влюбился! Говорит по-хорошему: встретимся здесь же! – и ушёл. Женщина думает: а в реку-то он окунулся. Но людей не позвала, и так прошло три дня. Государь спрашивает: ну, что? Ему докладывают: никто на омовение не приходил. Государь думает: очень странно! Допросил женщину, она говорит:
– На омовение никто не приходил. Пришёл один человек, обещал на мне жениться, мы легли вместе, потом он сказал: жарко, пойду искупаюсь! Спустился к реке, вернулся, на прощанье сказал: встретимся здесь же! И ушёл. Но я не думаю, что он совершал омовение.
Государь выслушал и говорит:
– Это точно он! Он морочит нас, каждый раз подстраивает какую-то хитрость, до чего досадно!
И запер женщину, чтобы она не сошлась ни с кем другим. Государь подозревал, что она понесла дитя от этого вора. И догадка его сбылась: женщина забеременела. Государь рад был безмерно. В должный срок она родила мальчика. А по обычаю того царства, у кого рождается сын, тот всегда, даже если не уверен, точно ли ребёнок от него, в три дня приходит его проведать, и отец непременно целует сына. Стало быть, раз эта женщина забеременела и родила, надо схватить того, кто поцелует её ребёнка. Для этого её и держали взаперти, не давая сойтись с другим мужчиной. И теперь её с младенцем на руках выпустили на рынок, государь велел стражникам: если подойдёт мужчина и поцелует этого ребёнка, непременно схватите его! Но никто не подходит целовать дитя.
И вот, появляется мужчина, несёт колобки моти. Увидел ребёнка, говорит:
– Какой прекрасный мальчик! Скушай колобок!
Разжевал колобок и положил в рот дитяти. Даже мать решила: он просто залюбовался моим сыном, вот и угостил его. И те, кто должен был схватить вора, решили так же, и не схватили его. И женщина не узнала отца своего ребёнка.
Государь опять расспрашивает, ему говорят: никто дитя не целовал, вот никого и не схватили. Подходил только один человек: залюбовался младенцем, разжевал колобок и положил ему в рот. Государь это услышал, страшно досадовал, но теперь уж ничего не мог поделать.
Через несколько лет и месяцев прошёл слух: в соседнем царстве кто-то поднял войска, разгромил тамошнего царя и взошёл на престол. Государь думает: эти хитрости уму непостижимы! А новый государь-сосед прислал письмо: хочу жениться на твоей дочери! Государь сразу согласился, назначил день встречи. День настал, царь-сосед явился с несметным войском. Здешний государь хлопотал безмерно. Он любил дочь и дорожил ею, и вот, отдал замуж.
Прошло три дня, царь-сосед вместе с супругой собрался возвращаться восвояси. Государь-тесть увиделся с зятем, за беседой приблизился и тихонько спрашивает:
– Это ты в прежние годы забрался в мои кладовые и украл сокровища? По всему, что я слышал о твоих замыслах, я думаю: это ты. Не скрывай же!
Зять это услышал, рассмеялся и говорит:
– Да, это я. Но не надо тревожить прошлое!
И вместе с царицей уехал к себе. А государь-тесть думает: этот удивительный человек своими хитростями в итоге меня одолел и даже женился на моей дочери!
Позже другие цари этого государя не презирали. Это всё из-за достоинств царя-зятя! Так передают этот рассказ.


У Геродота дело происходит в Египте; занятно, что эта история идёт сразу после рассказа про Елену Троянскую (что она на самом деле скрывалась в Египте, а в Трое был её призрак). Но у Геродота всё кончается похищением тела, а истории с сыщицей и младенцем нет.

Via

Snow

На сайт Ильи Оказова добавлены рассказы: "Победительница" и "Разговоры без собеседников". А еще один рассказ выкладываю и там, и здесь.

СОКРОВЕННЫЙ ЦАРЬ

*****************************
…И храни, Господи, государя нашего Василия Иоанновича…
Окончив молитву, Георгий поднялся и, бросив на строгий лик Спаса последний взгляд, отошёл к лавке. Под тяжёлыми серыми сводами кельи мальчик казался совсем маленьким и жалким – худой, бледный, русоволосый, с большими испуганными серыми глазами и в слишком широкой для него рясе. Глядя на него, можно было посочувствовать: в то время, когда его восьмилетние сверстники с шумом бегали по лугу и плескались в Каменке, он был обречён сидеть в тёмной, угрюмой келье, не имея никаких развлечений, проживая каждый день так же, как предыдущий, – молитва, работа, не слишком обременительная, но однообразная и скучная, снова молитва, трапеза и опять молитва, и ни шагу без дозволения отца Вассиана или настоятеля отца Порфирия. Но он не знал иной жизни и своею был вполне доволен. Только иногда, по вечерам, лёжа на лавке под тонким грубым одеялом, он начинал мечтать о том, что там, за толстыми воротами, и когда ему снова позволят выйти; но тут же гнал эти мысли как греховные – ему было страшно: вдруг именно сейчас Господь возьмёт его душу, отягощённую мирскими мечтаньями? И, бормоча молитву, он незаметно засыпал.
Но как раз сегодня он снова должен был ненадолго увидеть волю. И вот уже грузный, седой отец Вассиан вошёл в келью. Тяжёлые вериги побрякивали под рясой.
– За тобой приехали, Георгий.
Мальчик поднялся и направился к двери: там стояли те же двое, что и год, и три тому назад в этот день. Между их тёмными спинами двинулся он по переходу во двор и к воротам. На берегу он оглянулся: неподвижный и нерушимый, как крепость, стоял Спасо-Ефимьевский монастырь, и мощные розовые его стены хмуро глядели на отрока узкими бойницами. А дальше, за зелёным свежим склоном, пряно пахнущим медуницей, за серой узкой лентою Каменки, на противоположной, золотисто-зеленоватой низине ослепительной белизною сиял под полуденным солнцем Покровский женский монастырь, куда они и направлялись; и из лодки Георгий смотрел на его ясные, блестящие купола.
Но радость вольного воздуха была слишком короткой. У ворот Покровского монастыря провожатые сдали его с рук на руки дряхлой монахине, и та повела мальчика по узким коридорам – таким же серым и унылым, как и в Спасо-Ефимьевском. Они приблизились к той же маленькой келье, что и год, и два назад, и полная бледная монахиня прижалась к нему рыхлой щекою:
– Сыночек мой! Царевич мой сокровенный!
Ему было неприятно это ласковое прикосновение – он привык к суховатому, жёсткому и в то же время бесспорно доброжелательному обращению отца Вассиана; он него он и знал, что эта женщина, мать София – его собственная мать: он, вероятно, был обещан Богу при тяжёлых родах, и теперь они оба – в монастырях, друг напротив друга, и совершенно незачем вспоминать, как в нечистоте и скверне был он рождён, да и не всё равно ли, кем?
– Мать София, –¬ произнёс он, вскинув на её заплаканное лицо серьёзные серые глаза, – не должно нам вспоминать прошлое, у нас ныне един Отец, Господь наш, и нехорошо нам обнаруживать плотское и кровное родство.
Хотя он и говорил всё правильно, всё же ему подумалось, что раз отец Вассиан ежегодно присылает его сюда, он не одобрил бы этих слов. Но толстая белая женщина была ему неприятна, она не укладывалась в привычку, и Георгия раздражали её всхлипы и непонятные, может быть, безумные слова:
– А от него приезжали… где ты, спрашивали… я им могилку твою показала, а они всё не верят… я им крикнула: не видать вам, мол, сыночка моего, пока не воссядет он в бармах и царском величии…
Георгий не понимал её, но он видел и брата Иосифа, обезумевшего от влечений плотских и диаволова искушения, и отца Януария, обветшавшего разумом от старости; как неприятны и страшны ему были те юродивые, так и эта женщина. И он был рад, когда старушка снова отворила дверь: «Пора, мать София», и монахиня последний раз поцеловала его в хмурый лобик, и он опять вдохнул свежий воздух, и Покровский монастырь снова стал из серого белоснежным, и по синему небу мимо сияющих куполов бежали белые барашки и кричали высокие птицы. И даже его суровая обитель призывно розовела стенами, и он был рад, что возвращается. А потом до вечера, до ночи у него щемило в груди, и он тихо плакал о свежем ветре, стараясь не разбудить отца Вассиана.

*****************************

…И храни, Господи, государя нашего Иоанна Васильевича…
Георгий вскочил на ноги. Теперь он уже мог выходить во двор – отец Вассиан непонятно объяснял это тем, что про него-де забыли. Но Георгий вовсе не чувствовал себя забытым: братия любила его, а перехожие калики, забредавшие в монастырь, умилялись на ясные глаза двенадцатилетнего отрока и на его серьёзное лицо. Он охотно слушал рассказы странников: они шли из Суздаля, и из Москвы, и из Иерусалима, и рассказывали про святые места проще и понятнее, чем говорил с ним отец Вассиан. Тот уже совсем состарился, обрюзг, но по-прежнему истово истязал свою плоть, без устали молился и писал по ночам, шурша пергаментом и порою изрыгая непотребную брань, которая, однако, нисколько не принижала этого святого человека в глазах Георгия: отец Вассиан негодовал на отступников и еретиков, а они, несомненно, этого заслуживали.
Порою, однако, и калики говорили непонятные вещи. Старик, уже два дня сидевший на ступенях монастыря и знавший наизусть Писание, рассказывал, например, что души усопших порою не отлетают прямо в рай и не низвергаются в геенну, а входят в иное тело, в народившихся в этот час младенцев. Вся братия негодовала на его кощунственные слова, и отец Порфирий отпустил его с миром лишь после заступничества отца Вассиана, внимательно выслушавшего старика и заключившего, что это, конечно, ересь, и ересь страшная, но её необходимо сначала узнать, дабы ведать, как с нею бороться, буде она произродится в нетвёрдых умах. Старик ушёл, а настоятель и отец Вассиан долго ещё спорили о его речах, но, конечно, Порфирий не сумел перемочь своего собеседника и убедить его, что таковых еретиков надлежит незамедлительно сжигать и заточать, ибо отец Вассиан, несомненно, был самым умным и красноречивым во всей обители, на всё находил ответ из святых книг и притом блюл устав строже всех, за что некоторые молодые монахи поглядывали на него недовольно и шёпотом передавали тёмные слухи о его прошлом. Потом Георгий спросил у него, что означали слова странника, но старец велел ему забыть их, и мальчик постарался послушаться.
Но сегодня пришли не калики и не убогие – в ворота громко постучались два воина, один постарше, а другой помоложе. Отец Вассиан радостно их приветствовал и имел с гостями долгую беседу, а кто-то из братии сказал Георгию, что это бояре Годуновы, родня первой жены покойного царя, Соломонии. Но Георгию это ничего не объяснило, ни о какой Соломонии он никогда не слыхал, а государя Василия Иоанновича поминал только вкупе с супругою его Еленой.
Однако почему-то бояре очень заинтересовались мальчиком и долго его разглядывали, а потом тот, что постарше, нагнулся к Георгию и, сверкнув чёрными раскосыми глазами, спросил:
– Так ты и есть Георгий Сокровенный?
И мальчик подтвердил: да, он недостойный Георгий и скрывается в монастыре от мирских соблазнов. Сначала он хотел добавить к этому совет: пусть боярин тоже примет постриг и спасёт свою душу, но, глядя на блестящую кольчугу и потёртые уже, но ещё щегольские красные сапожки, решил, что тот не прельстится такою долею. В глубине души Георгий чувствовал: будь он на месте боярина Годунова, разъезжай он каждый день на свободе под ясным солнцем, по зелёным полям и большим городам, где живут (Боже сохрани!) женщины, то и он бы ещё неизвестно что ответил на такой совет. Тут же он устыдился своих мыслей и густо покраснел, но боярин засмеялся, похлопал его по плечу и просил не забывать своих мирских родичей и молить за них Господа; Георгий солидно пообещал, стараясь преобороть смущение.
А воины ещё долго толковали с отцом Вассианом, и смеялись, и под конец разгневали-таки монаха, так что тот своим гулким, как из бочки, голосом накричал на них, обвиняя в блуде и почему-то в нетерпеливости. Георгий никогда не видел его таким взволнованным. А когда гости покинули обитель, отец Вассиан отвёл мальчика в келью, поставил на колени перед образом и велел молиться за упокой души рабы Божией Софии. Георгий догадался, что это он о его, Георгия, матери, монахине Покровского монастыря, куда мальчик уже давно не ездил, и что она умерла; но не огорчился, хотя и понимал, что это нехорошо. И засыпая, он думал о том, что смешливый послушник Никита обещал ему поймать одного из монастырских воробьёв и завтра показать. С этими приятными мыслями он и уснул.

*****************************

…И храни, Господи, государя Юрия Васильевича…
Георгий проснулся в поту. Уже которую ночь снилась ему эта огромная, каких он никогда не видывал, церковь, где на него возлагали венец – с тех самых пор, как отец Вассиан открыл ему, что он, Георгий – сын покойного царя Василия Иоанновича, сын старший и законный престолонаследник, и что скоро, когда – неизвестно, но скоро его ждёт венчание на царство. С тех пор юноша никак не мог опомниться. Нельзя было не верить такому святому человеку, как отец Вассиан, да и не только святой, а и никто бы не стал лгать на смертном одре о таких вещах. И всё же никак не верилось, что мать София, его мать – бывшая царица Соломония, государем Василием Иоанновичем сосланная в монастырь за бесплодие и там неожиданно родившая сына – его. А значит, он, Георгий – родной брат царю Иоанну Васильевичу, и даже старший брат, и имеет такие же права на московский престол. Нет, это немыслимо! Но не лгали же отец Вассиан, и бояре Годуновы, зачастившие в монастырь родичи его матери… Однако разве смеет он, инок Георгий, сложить сан и отправиться в греховный, ну, не греховный, но мирской великий город, и спорить с самим царём, и с наследником Старицким, и отнимать у них то, чему они, наверное, так рады, – нет, это будет неслыханным грехом и скверною, и никак нельзя этого совершить!
Но настойчиво снились ему по ночам высокие царские хоромы, и Годуновы в их блестящих кольчугах и в новых, а не поношенных плащах, – они ведь такие хорошие люди! – и… царица, он ещё не знал, какая царица, но снилась ему она похожей на ту девушку, которую видел он с башни на берегу Каменки, такой же тонкой, юной, красивой, с такими же пшеничными косами и в таком же алом сарафане, только, конечно, не полотняном, а парчовом, в жемчугах! И снилось Георгию, как в золотом шлеме едет он впереди дружины под стены басурманской Казани воевать с царицею Сумбекой, а за ним несут хоругви, и шагают стрельцы, и едут латники, и гремят пушки, и трубят трубачи, как архангелы на иконе, и сам митрополит благословляет его на подвиг приобщения татарской земли к истинной вере. И снилось ему, как встречает он посреди поля того деревенского парня, который увёл тогда в кусты на берегу девушку в алом сарафане, и он, царь, может казнить его, а может и помиловать. И может построить для монастыря новую церковь и призвать лучших изографов расписать её, и пожертвовать на монастыри и бедных столько золота и серебра, сколько пожелает; и будут во всех церквах петь ему «Многая лета», и будут склоняться перед ним… Надо лишь обождать немного, ждать смиренно, как заповедал ему отец Вассиан, умирая, – пока можно будет отправиться в Москву… Ой, грех! Нету сил бороться против злого искуса!
И мечется на лавке Георгий, изгибая, как полоз, молодое семнадцатилетнее тело, и призывает святого великомученика Георгия и самого Господа помочь ему обуздать греховные помыслы. Но не святой стоит перед его глазами, а сам он в бармах и золоте, да та девка в ярком сарафане с берега Каменки… И, утомившись, в холодном поту, скрипя зубами, засыпает Георгий, чтобы вновь увидеть искусительный сон.
*****************************

Быстро шли раньше годы, как чёрные зёрна чёток, сухо щёлкали на нитке, а потом, озарённые недобрым пламенем, тянулись, как вечная пытка ожидания. И вот дождался Георгий, и едет он между двух Годуновых к Москве. Не венчаться на царство, конечно, – объявиться, пока государь с войском стоит под Казанью, и если не минует Иоанна Васильевича татарская стрела, то тогда и сесть на престол вместо Старицкого, вместо сына, которого ждёт царица. А если живым вернётся государь…
Страшно Георгию, ёжится он в жаркой избе, где ночуют они на пути к Москве, и вспоминает того боярина, который полгода назад в разодранной одежде прискакал в их монастырь, сыпал серебро перед отцом Порфирием и молил постричь его. Не успел боярин спасти душу – нагнали его царские слуги, и оттащили от монастырских ворот, и слышны были ночью крики – отвечал боярин за слово и дело, а наутро качался, кивал разбитым, красным от крови безглазым лицом в мелкой воде Каменки. Георгий видит себя на месте боярина, нет, ему страшнее – боярина кончали в спешке, а его в Москве много дней пытать могут. И умрёт он в муках, и пойдёт душа его во ад, за дерзновенность и гордыню…
Георгий приподнялся. Всё было тихо, только храпел усталый Годунов, оставивший дома беременную жену на восьмом месяце и плохо засыпавший. Георгий дрожал, представляя себе муки ада, видя, за какую суетную славу отринул он спасение души… В страхе глядел он в прорезь ставня серыми своими глазами – огромными зрачками во тьму. И как последнее утешение ему вспомнились давние слова старого калики: не всякая душа отходит на небо либо в ад, но может возродиться в теле младенца. Он вспомнил и то, как внимательно слушал покойный отец Вассиан старика-странника, а теперь он не только сам знал, но и от Годуновых слышал, что Вассиан Патрикеев слыл и был умнейшим человеком и в монастырь из Москвы был сослан за то, что противился разводу царя с Соломонией, матерью Георгия…
Матерью ли? Он припомнил могилку младенца, рождённого матерью Софией. Кто знает, не спит ли в ней настоящий царевич, а из него Годуновы, быть может, желают сделать самозванца, своего ставленника… Правда, какое-то давнее, неясное видение смущало его: бледная рыхлая монахиня, роняя тёплые слёзы ему на лицо, шепчет: «Не видать, говорю, вам сыночка моего, пока не воссядет он в царском величии…» Но была ли она, эта женщина, или только снилась ему, или лишь сейчас измыслил он мнимое воспоминание – Георгий не мог понять. Понимал он одно: если он царевич, то не случится беды, коли и ещё двадцать пять лет никто не узнает про него. А ежели нет – если он самозванец, – тогда не будет ему прощения от Судии Всевышнего. Простится – обмануть человека, простится – двух Годуновых, но всю Русь обмануть – непростимый грех. И лучше ему погибнуть, чем принять такое на душу.
Георгий бесшумно слез с полати и выскользнул во двор. Кони дремали, изредка шевеля во сне ушами. Он тихонько разбудил своего жеребца, не дав ему заржать, оседлал и вывел на белую под луною дорогу. И поздно хватились Годуновы на стук копыт – Георгий был уже далеко, скакал по Казанской дороге на смертный бой с басурманами и со своим греховным дерзновением.
Там увидел он молодого царя и облегчённо вздохнул, ибо не был Иоанн Васильевич нимало на него похож. И, вздев бронь, достав щит и копьё, ринулся Георгий к дымящемуся пролому в стене, крича сухим горлом славу царю и Господу. Конечно, он забыл и думать про давнего калику.
Но в ту минуту, когда закачалась в его широкой груди серопёрая татарская стрела, где-то далеко в первый раз запищал на руках у повитухи сын боярина Годунова.
…И благослови, Господи, государя нашего Бориса Феодоровича!..

*****************************


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Из мастеров «творческой гравюры» наш любимый – Хирацука Унъити 平塚運一 (1895–1997), начнём сегодня разговор про него.
Родом он из Мацуэ, как сам он писал и говорил о своём родном городе – «это где жил и работал Лафкадио Хёрн». Иностранный, западный взгляд на Японию и японский – на другие страны будут для Хирацуки не менее значимы, чем для Ёсида Хироси.

Хостинг картинок yapx.ru
Дом Лафкадио Хёрна.

С традиционным искусством, по словам Хирацуки, он впервые познакомился на примере своего деда, строившего дома и буддийские храмы, и отца-столяра, а ещё – на примере знакомого резчика печатей. Еще ребенком Хирацука попробовал резать печати сам – и этот опыт монохромной миниатюры потом будет для него очень важен всю его долгую жизнь. Из других влияний юности мастер называл журналы новых литературных и художественных направлений начала XX века, "Сиракаба" и другие. А потом в Мацуэ приехал Исии Хакутэй, редактор и автор нескольких таких журналов, Хирацука познакомился с ним – и как часто бывало с Исии, он вдохновил молодого художника, стал, по признанию Хирацуки, главным его учителем на всю жизнь. Ещё Хирацука учился в Токио западной живописи у Окада Сабуроскэ (а среди учеников Окады был, например, Кавасэ Хасуй, в будущем – один из самых известных мастеров не «творческой», а «новой» гравюры). А гравюрной технике, по совету Исии, Хирацука учился у резчика Игами Бонкоцу – того самого, кто резал доски для самого Исии, когда тот работал традиционным способом, с разделением труда. И Хирацука освоил ремесло резчика и печатника – настолько, что Исии принял его копии старых гравюр как достойные. Высокая оценка – учитывая, как резко Исии отзывался о халтуре, господствующей в традиционной «японской гравюре», переставшей быть искусством. Закончив учёбу, Хирацука стал печататься в журналах.

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такой работой он отозвался на Большое землетрясение в Канто 1923 г.

В кругу мастеров «творческой гравюры» к 1920-м гг. стало складываться своё разделение ответственности. Хирацука был главным по технике, тогда как Онти Ко:сиро: (о нём мы, авось, ещё расскажем) – главным по идейной части. Важной для этого круга мастеров стала серия «Сто видов нового Токио» 1928–1932 г. Её делали восемь авторов – все приверженцы «творческой гравюры», все разные и каждый по своему интересный, Целиком ее можно посмотреть тут.

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Нихон-баси.

Хостинг картинок yapx.ru
Дворец Акасака.

Хостинг картинок yapx.ru
Мост Сукия-баси

Хостинг картинок yapx.ru
Синобадзу в снегу.

В 1927 г. Хирацука выпустил первую книгу по мастерству гравюры (потом их будет ещё несколько), а в середине 1930-х стал преподавать в Токийской школе изящных искусств. Вёл он курс и в школе у Ямамото Канаэ. В военные годы успел побывать в Китае, преподавал и там, а после войны основал свой институт искусств в Мацуэ.
Вот ещё его пейзажи, японские и не только:

Хостинг картинок yapx.ru
Храм Хо:рю:дзи в Нара.

Хостинг картинок yapx.ru
Гора Асама.

Хостинг картинок yapx.ru
Дождь на реке Тама.

Хостинг картинок yapx.ru
Колокольня под дождём.

Хостинг картинок yapx.ru
Корея: та самая древняя обсерватория, столь любимая в дорамах.

Хостинг картинок yapx.ru
Корея, пагода царства Пэкче.

Хостинг картинок yapx.ru
И ещё храмы.

Хостинг картинок yapx.ru
И христианские тоже.

Хостинг картинок yapx.ru
И как же без лодок!

Хостинг картинок yapx.ru
Вот такие у Хирацуки цветы.

Хостинг картинок yapx.ru
И портреты тоже есть.

После войны Хирацука в цвете почти не работал. А в 1962 г. уехал в США и там прожил до 1990-х, делал гравюры по американским знаменитым видам, очень лаконичные и тоже прекрасные.
Но о них, как и о других его монохромных работах, – в следующий раз.

Хостинг картинок yapx.ru
Хирацука Унъити за работой. А вот тут – его сайт с галереями гравюр и фотографий.

Via

Snow
Покажем сегодня еще одну воровскую историю: как и в прошлый раз, следствие ведет сам государь, только на сей раз индийский.

Рассказ о том, как вор украл камень, сияющий в ночи
В стародавние времена в Индии было одно царство. У тамошнего царя был камень, каких больше на свете нет, сияющий в ночи. Он хранился в сокровищнице, но один вор как-то умудрился его украсть.
Царь печалится, подозревает: что, если камень украл Такой-то? Можно его допросить, но непонятно, как добиться правды. И вот, царь придумал хитрость. Изукрасил высокую башню семью сокровищами, развесил драгоценные стяги, на полу расстелил парчу – красота безмерная. Велел красивым женщинам нарядиться в лучшие платья, надеть венки из цветов и всякие украшения, играть чудесную музыку на цитрах и лютнях. А сам созвал гостей на пирушку и пригласил того человека, кого подозревал. Напоил допьяна, тот заснул, как убитый. А потом его тихонько перенесли в изукрашенную башню. Переодели в чудный наряд, украсили цветочным ожерельем и уложили спать. А он был так пьян, что ничего не заметил.
Постепенно протрезвел, проснулся, поднялся, глядь – не похоже на наш мир, чудесно убранная земля! Осмотрелся – по четырём углам курятся благовония, сандал и алоэ, благоухают немыслимо, приятны бесконечно. Висят драгоценные стяги, потолок затянут чудной парчой, и пол ею застелен. И прекрасные девы с высокими причёсками сидят рядком на драгоценном помосте, играют на цитрах и лютнях.
Видя такое, гость думает: куда это я попал? И у ближайшей из дев спрашивает: где я? А дева отвечает: на небесах!
– Но как же я возродился на небесах?
– На небесах возрождаются нелживые.
По замыслу царя, дева должна была спросить: ты воровал когда-нибудь? А гостю уже сказали бы, что на небе рождаются те, кто не лжёт. Он бы подумал: не стану лгать! И ответил бы: да, воровал. – А царское сокровище, сияющий камень, не ты ли украл? – Да, я. – А где спрятал? И гость ответил бы: там-то и там-то. И когда бы он так проговорился, царь узнал бы место и послал бы людей забрать камень. Вот какова была хитрость.
Итак, дева сказала: на небесах рождаются нелживые. Вор услышал и кивнул. Дева спрашивает: ты воровал? А вор не отвечает, только обводит взглядом лица дев, что сидят рядком. Всех оглядел, кивает головой и ни слова не говорит. Его спрашивают снова и снова – не отвечает! Девам надоело спрашивать, они говорят: кто так неразговорчив, на нашем небе не рождается! И выгнали гостя с башни. Царская хитрость не удалась.
В печали царь задумал вот что: сделаю этого вора сановником, добьюсь, чтобы мы во всём с ним стали заодно, а потом и подловлю его! И назначил вора сановником. С этих пор царь во всех делах, больших и малых, и даже в мелочах стал советоваться с ним. Стали они безмерно близки, уже ничего друг от друга не скрывали. А потом государь говорит сановнику:
– Есть у меня одно заветное желание. В прежние годы у меня украли камень, а я его ценил как несравненное сокровище. Хотел я его вернуть, да не сумел. Если бы узнал, кто украл, я бы полцарства отдал вору под начало. Вот возьму и издам такой указ!
Тут сановник думает: я камень украл для себя. Если смогу вот так получить полцарства – что пользы мне и дальше прятать камень? Признаюсь сейчас и получу полцарства! Подошёл ближе и говорит царю:
– Это я украл твой камень. Если получу полцарства, преподнесу его тебе!
Тут государь безмерно обрадовался, издал указ, передал ему полцарства. Сановник достал камень и вручил царю. А царь говорит:
– Получить этот камень для меня – безмерная радость! Мой давний замысел теперь исполнился! Ты, сановник, и впредь ведай половиной царства. Но тогда, много лет назад, когда я построил небесную башню и велел тебя туда отнести, ты ни слова не сказал, просто кивал головой: почему?
Сановник отвечает:
– В былые годы я промышлял воровством и однажды зашёл в келью к монаху. А он не спал, читал сутру, я ждал, пока он заснёт, стоял у стены и слушал. А читал монах вот что: «У небожителей глаза не мигают, а у людей мигают». Я это услышал, запомнил, что у небожителей глаза не мигают. А те девы на башне все хлопали глазами, так я и понял, что они не небожительницы, вот ничего им и не сказал. Если бы я не был вором, в тот раз попался бы на твою хитрость, ты бы со мной обошёлся жестоко. И теперь я не стал бы сановником, правителем половины царства. Всё это благодаря воровству! – так он сказал. По словам монахов, в сутрах правда есть такое наставление.
Стало быть, нельзя разделить дела на хорошие и дурные. Они – одно и то же. Только те, кто не обладает мудростью, различают благо и зло. Если бы Ангулимала не отрезал палец Будде, он бы не обрёл Путь. Если бы Аджаташатру не убил отца, как бы он спасся от круговорота рождений и смертей? Если бы вор не украл драгоценный камень, не возвысился бы до должности сановника. Отсюда ясно, что благо и зло – едины. Так передают этот рассказ.



Читатель «Стародавних повестей», как и герой рассказа, уже знает, что небожители не мигают: из самого первого рассказа в этом собрании, где говорится про то, как будущий Будда готовился к рождению в мире людей. Ангулимала - злодей, который отрезал всем встречным пальцы и собирал себе из них ожерелье; Будда спокойно отдал ему свой палец, и злодей раскаялся. Аджаташатру уморил отца в темнице и едва не убил мать, царицу Вайдехи; Будда пробрался к ней в темницу и рассказал ей о Чистой земле, этот его рассказ стал одной из трёх главных сутр о буддийском рае. Аджаташатру раскаялся, когда узнал, что Будда скоро уйдёт в нирвану, долго не хотел идти к нему, но по совету лекаря Дживаки всё-таки пошёл, и Просветлённый принял его покаяние.

Via

Snow

ФЕСЕЙ. А всё-таки я не смогу остаться здесь.
ЛИКОМЕД. На Скиросе?
ФЕСЕЙ. Нет, на земле. Знаешь, почему я всё-таки не стал барабанить во врата Аида, когда они захлопнулись за моей спиною? Мне ничего уже не было нужно, но казалось, что хоть я нужен кому-то. Сейчас я беседовал с Акамантом и теперь знаю: и я никому не нужен.
ЛИКОМЕД. Фесей… Фесей, ты герой, а герои нужны земле.
ФЕСЕЙ. Молодые герои. А не старые предатели.
ЛИКОМЕД. Ты отдохнёшь, ты оправишься, ты ещё многое совершишь… Трою возьмёшь, ну, не знаю, найдёшь себе подвиг!
ФЕСЕЙ. Никому уже не станет лучше от моих подвигов. Старым героям нужно уйти и не мешать молодым.
ЛИКОМЕД. Молодых нет, Фесей! Ты и Геракл – последние.
ФЕСЕЙ. Их нет, потому что мы занимаем их место. Пора уступить его новым. Знаешь, когда-то, когда я ещё был царём в Афинах, и хорошим, настоящим царём, в один городок в моей стране, под названием Колон, пришёл слепой старик. Этот старик когда-то был героем, как я, тоже победил чудовище. Потом стал хорошим царём, как я. Потом – грешником. Потом… Потом он понял, что ему нужно уйти, потому что всё, что он мог совершить, он уже совершил, и не только хорошее. Он попросил у меня пристанища, как я – у тебя. И Мать-Земля расступилась и приняла его, Эдипа Фиванского, героя, преступника, страдальца. Но его-то грехи были невольными, мои – тяжелее… Мне пора, Ликомед. Я хочу вернуться к Отцу, к Посейдону, как ушёл к нему мой смертный отец. Не отговаривай меня – ты же всё понимаешь.
ЛИКОМЕД. Да, я понимаю. Возьми меня с собою, Фесей, моё время прошло вместе с твоим, мы – вчерашний день Эллады.
ФЕСЕЙ. Нет, Ликомед, мой последний друг. Кто-то должен остаться. Кто-то должен растить новых героев.
ЛИКОМЕД. Да не будет никаких новых!
ФЕСЕЙ. Будут. Я вернусь, хотя бы в другом обличьи, вернусь, очищенный Посейдоном, морем, смертью. Ты не узнаешь меня, но мы скоро встретимся, поверь мне.
ЛИКОМЕД. Постараюсь, но не обещаю, что смогу поверить. Я ведь не Фесей, я всего лишь Ликомед…
ФЕСЕЙ. Ты тоже нужен миру, не меньше, а может быть, и больше, чем я. Ну, время вышло.

Поднимается

ЛИКОМЕД. Ты не хочешь проститься с сыном?
ФЕСЕЙ. Я не нужен ему. Он этого не знает, он захочет мне помешать – молодой ещё, и совсем другой, чем я… Пусть считает, что я погиб при несчастном случае, так ему будет проще. Ты проводишь меня?
ЛИКОМЕД. Конечно. Пойдём, Фесей.

Они медленно уходят в горы. Чуть спустя появляются АКАМАНТ и ДЕИДАМИЯ

ДЕИДАМИЯ. Ну вот видишь, Акамант, мой отец уже повёл твоего очищаться. Принесут жертву, и всё будет хорошо.
АКАМАНТ. Да, я видел, как они пошли в горы.
ДЕИДАМИЯ. У нас приносят жертвы на самом высоком месте – ближе к небу.
АКАМАНТ. Только они почему-то не взяли с собой ни быка, ни овцы.
ДЕИДАМИЯ. Ну, у нас скот в горах пасётся, поймают. Чтобы такие-то, как наши отцы, да жертвы не нашли! Не они, так боги им найдут. Ведь твой дедушка – бог Посейлон?
АКАМАНТ. Говорят. Я не знаю. Понимаешь, Деидамия, иногда это очень важно – знать, что твой дедушка бог, а иногда лучше в это не верить, чтобы самому не плошать.
ДЕИДАМИЯ. Ну, не знаю. Я бы рада была, окажись у меня в роду боги. Правда, они на смертных женщинах никогда не женятся по-настоящему, а только так, приходят и уходят…
АКАМАНТ. Такая у них работа.
ДЕИДАМИЯ. У них-то да, а женщинам каково?
АКАМАНТ. Ну, у них тоже такая работа. Я слышал, одна женщина, Марпесса, отказала богу: ты, мол, Аполлон, меня бросишь…
ДЕИДАМИЯ. А он что?
АКАМАНТ. Ну, он махнул рукою и ушёл. Она потом замуж вышла, за человека, не помню за кого, до старости дожила, мужа пережила и говорила: «Ах, лучше б муж меня бросил, а бессмертным был, чем вот не бросил – и погиб раньше меня!»
ДЕИДАМИЯ. Откуда ты знаешь?
АКАМАНТ. Когда я был маленьким, ещё матушка жива была, эта старушка к нам приходила бельё стирать. Моя мать была дочерью Миноса Критского, гордая, сама стирать ен любила… жалко, очень жалко мне иногда, что я её почти не помню.
ДЕИДАМИЯ. Она давно умерла?
АКАМАНТ. Да, мне ещё пяти лет не было.
ДЕИДАМИЯ. А долго болела? Это так страшно, когда мама долго болеет – я по своей помню, как она мучилась…
АКАМАНТ. Нет, моя быстро… ну, не надо об этом.
ДЕИДАМИЯ. Конечно, не надо. А как та ваша старушка говорила… «Не пережить бы мужа!» Хорошая была старушка, наверное.
АКАМАНТ. Да. Не знаю, куда она потом делась. Бабушка моя Эфра очень с нею дружила. А теперь бабушка, наверно, сама чужое бельё стирает – её в рабство продали, в Трою, я говорил. Придётся отбивать, мы уже флот готовим… впрочем, это всё политика, это сейчас неинтересно. Я в отпуске.
ДЕИДАМИЯ. Нет, почему, интересно… Так к той, ты сказал, Аполлон приходил, а она отказала? Не везёт Аполлону, а говорят, очень красивый бог, весь золотой. Мне моя подружка писала, к сестре её мужа он тоже приходил, подарки дарил, а она ему, как эта ваша, тоже отказала…
АКАМАНТ. Ох, Деидамия, не дай нам боги с собою повстречаться! Это отцу было под силу, Гераклу, конечно, а нам, младшим – уже нет. Сами выдержим – для других бедою обернётся…
ДЕИДАМИЯ. Вот и та моя подружка тоже так говорит… Слушай, Акамант, ты видел Елену?
АКАМАНТ. С чего это ты про неё?
ДЕИДАМИЯ. Нет, ты скажи: видел?
АКАМАНТ. Ну, видел, она ещё девочкой была, когда отец к нам её привозил.
ДЕИДАМИЯ. Какая она? Правда такая прекрасная, как говорят?
АКАМАНТ. Не помню, я мальчишкой был, ещё младше её. Кажется, красивая. Но знаешь, ведь она из таких красавиц, которые или покорят, захлестнут, так что и не выплывешь, или – совсем ничего, смотришь и удивляешься: что это её хвалят? Не для всех красавица.
ДЕИДАМИЯ. Значит, настоящая, настоящие для всех не бывают.
АКАМАНТ. Как это? Я думал – наоборот.
ДЕИДАМИЯ. Ну, ты не поймёшь.
АКАМАНТ. Ты ещё маленький, да? Ах, Деидамия, голубушка, непочтительно ты с царём Афинским разговариваешь.
ДЕИДАМИЯ. Да ты не сердись…
АКАМАНТ. Что ты, разве я сержусь?
ДЕИДАМИЯ. Так она тебе совсем не понравилась?
АКАМАНТ. Тогда – нет, не помню даже, какая она. Потом брат Демофонт звал меня ехать свататься, но я и сам не поехал, и его отговорил: во-первых, она нам всё-таки вроде мачехи, а во-вторых… из-за неё наш город сожгли. Такого простить нельзя, а Демофонт поехал бы свататься, поглядел бы на неё – и, может быть, простил бы.
ДЕИДАМИЯ. Так ты же говоришь, она не для тебя красавица?
АКАМАНТ. Да, но мой брат – я его люблю и не хочу, чтобы с ним из-за неё что-нибудь случилось. Например, чтобы он из-за неё забыл про Афины. Как отец.
ДЕИДАМИЯ. Обещай мне, что ты и не будешь никогда на неё смотреть!
АКАМАНТ. Да что ты?
ДЕИДАМИЯ. Ну, прошу тебя!
АКАМАНТ. Конечно, не стану, если ты не хочешь. Я и сам – боюсь…
ДЕИДАМИЯ. Ну вот, ты обещал, помни. И ещё одна у меня к тебе просьба…
АКАМАНТ. Ну, ты как та сестра твоей подружки или кто она там – до свадьбы подарков требуешь!
ДЕИДАМИЯ. Не говори так, тут совсем другое. Я потом скажу, почему, только – потом. А пока – обещай мне, что исполнишь эту просьбу. Поклянись своим дедушкой!
АКАМАНТ. Не могу, Деидамия.
ДЕИДАМИЯ. Так ты что, не любишь меня?
АКАМАНТ. Я царь, Деидамия, а чем меньше царь клянётся, тем лучше. И Менесфей мне говорил: не клянись зря, ты – сын Фесея, тебе клятвы ни к чему, пусть просто твоё «да» будет «да», а «нет» – «нет».
ДЕИДАМИЯ. Он очень умный, этот твой Менесфей… И не только умный. Я даже удивляюсь: почему он не герой? Ведь так должны говорить герои.
АКАМАНТ. Он сам не захотел стать героем.
ДЕИДАМИЯ. Потому что… потому что рядом всё время был твой отец?
АКАМАНТ. Нет. Потому что Менесфей знал и знает: так, не героем, а мудрецом и правителем, он нужнее.
ДЕИДАМИЯ. Кому?
АКАМАНТ. Всем. Народу. Царю. Себе. Ну так что ты хотела просить?
ДЕИДАМИЯ. Акамант, всё-таки пообещай мне.
АКАМАНТ. Да не тяни, а то я уже бог знает что подозреваю – захочешь ещё золотого руна или луну с неба! Так я не Ясон и не фессалийская колдунья – луну в блюдечко сводить.
ДЕИДАМИЯ. Нет, Акамант: пообещай, что ты не начнёшь Троянской войны.
АКАМАНТ. Ну Деидамия, милая, это же опять политика!
ДЕИДАМИЯ. Это не политика. Если война начнётся и ты поймёшь, что тебе необходимо там быть, – я слова не скажу. Но начинать – не начинай. Пожалуйста!
АКАМАНТ. А как же моя бабушка? Стыдно – сын Фесея не может спасти мать Фесея… ты же сама утром меня попрекала.
ДЕИДАМИЯ. Да что ты, я просто проверяла, герой ты или нет, а теперь знаю точно, что герой. А что до Трои, так я же говорю, у меня подружка вышла в Трою замуж за их главного царевича, её Андромахой зовут, мы в святой земле, на Делосе познакомились. Я ей напишу, она поговорит со своим Гектором и, вот увидишь, когда троянцы узнают, что это мать Фесея, они вам её так отдадут, без войны! Они ведь войны не хотят.
АКАМАНТ. Да и я не хочу… ну, напиши своей подружке. Я ведь знаю, к чему ты это всё говоришь: чтобы мы с твоего острова базу убрали. Так она нам для защиты нужна. Честное слово, только для защиты, так Менесфей говорит, а он нам с братом никогда не лжёт.
ДЕИДАМИЯ. Да нет, я совсем не потому… ты меня правда любишь, Акамант?
АКАМАНТ. Ну, ещё чего спроси! Конечно, иначе бы я с тобой так не разговаривал. Ты вообще-то очень нахальная девчонка, Деидамия, и я, наверно, растерял бы весь свой царский престиж, подслушай нас кто-нибудь сейчас. Что тебе Троя?
ДЕИДАМИЯ. Понимаешь… нет, не скажу, ты смеяться будешь.
АКАМАНТ. Я не умею.
ДЕИДАМИЯ. Когда я была на Делосе, вот где с Андромахой познакомилась, три года назад, мне одна египтянка гадала, за ручку брала. Не быть, говорит, тебе, дева, замужней женой…
АКАМАНТ. Ну, ты верь больше! Шарлатаны они все.
ДЕИДАМИЯ. Нет, её из Египта сам царь тамошний выгнал – ты же знаешь, у них новый царь всех богов, кроме Гелиоса, запретил и отменил.
АКАМАНТ. Ну, недолго такой царь протянет. Гелиос – великий бог, но он работает, ему защищать таких сумасбродов некогда. Это ведь бунт хуже, чем у моего отца…
ДЕИДАМИЯ. Ну вот, та египтянка мне и толкует: «Будет у тебя, яхонтовая моя, кавалер, и другой будет, ещё лучше, и сына ты ему родишь, а замуж тебя твой кавалер не возьмёт, уедет под Трою-город, и там ему погибель приключится». Вот я и не хочу…
АКАМАНТ. Бредни это. Все египтяне на один лад – мужчины воруют, а женщины зубы заговаривают. Не верь ей.
ДЕИДАМИЯ. Да я и не хочу верить… Правда, она, наверное, всё наврала. Представляешь, Андромахе она предсказала: ты, мол, за её – за моего то есть – сына замуж выйдешь! А Андромаха в прошлом году за своего троянца и вышла – только я на свадьбу не попала, ваш афинский комендант сказал, что плавать по морю сейчас опасно и вредно… Мы тут как в тюрьме живём!
АКАМАНТ. Я переговорю с комендантом, и если он правда вас притесняет, мы с братом и с Менесфеем его отзовём.
ДЕИДАМИЯ. Так ты не поедешь под Трою?
АКАМАНТ. Я ведь всё-таки сын Фесея, Деидамия, и мне иногда очень хочется совершить какой-нибудь подвиг, даже если без него можно обойтись… Хорошо бы всегда можно было обходиться.
ДЕИДАМИЯ. Я понимаю, потому и прошу.
АКАМАНТ. Войны я не начну, а больше ничего обещать не могу.
ДЕИДАМИЯ. Ну ладно, и то хорошо… Что это отца так долго нет? И дыма от жертвенника на горе не видно.
АКАМАНТ. Наверное, мы проглядели, пока о египетских штучках болтали. Да вот он идёт, кажется. Только почему-то один; и лицо у него странное… Отпусти мою руку, Деидамия, мне нужно с ним поговорить. Ликомед! Ликомед Скиросский!

Медленно входит ЛИКОМЕД, и лицо у него действительно не такое, как прежде

ДЕИДАМИЯ. Отец, что с тобой?
ЛИКОМЕД. Со мною? Со мною ничего, дочка. Просто десять минут назад умер великий Фесей.
ДЕИДАМИЯ. Как – умер? Почему – умер? Где?
АКАМАНТ (резко). Отвечай, Ликомед! Я, Акамант, царь Афинский, приказываю тебе – говори!
ЛИКОМЕД (ровным голосом). В горах. Мы поднимались к храму. Ты знаешь, Деидамия, наши горные тропы, а ты, Акамант, потом сходишь со мною, посмотришь. Там дорога вьётся по утёсу и идёт над самым обрывом, а внизу – море… Я седьмой десяток живу на Скиросе и только сегодня увидел – какое большое у нас море… Эгеево и Посейдоново…
АКАМАНТ. Не виляй, Ликомед! Говори об отце, а не о море!
ЛИКОМЕД. Акамант, сын Фесея, не торопи друга Фесея и не кричи так!
АКАМАНТ. Друга?
ЛИКОМЕД. Друга. Фесей по дороге устал. Он давно не ходил по горам, всё-таки десять с лишним лет просидел без движения… Он захотел передохнуть, присел и посмотрел на море, вдаль; потом сказал: «Знаешь, Ликомед, когда я так смотрю, мне кажется, что вот-вот и я увижу свой чёрный парус».
АКАМАНТ. Ах, вот к чему ты ведёшь!
ЛИКОМЕД (спокойно). «А под ним, – сказал он, – увижу молодого царевича Фесея – и Ариадну, критскую царевну. Именно сейчас мне больше всего хочется её увидеть». И замолчал, только вглядывался вдаль. Глаза у него слезились – наверное, от солнца, он отвык. Потом покачал головою: «Нет, не вижу», – и почему-то улыбнулся, а потом добавил: «Может быть, это и к лучшему. Я всю жизнь смотрел туда, в прошлое, и мне казалось, что своими подвигами я смогу продлить его… последний рыцарь Эллады, как говорит мой сын. Но знаешь, Ликомед, ведь он ошибается. Я – не последний, хотя, может быть, десять лет назад мне это было бы лестно. И ты – не последний, помни это, и будет легче. Быть последним – страшно, Ликомед, почти так же страшно, как быть первым. А мы – не то и не другое, мы – в середине цепочки, и у этой цепочки не будет конца. Она такая длинная, что когда-нибудь мы с тобой будем даже казаться первыми, и афиняне через тысячу лет решат, что чудотворные кости Фесея спасут их страну от любой беды; ты построй мне кенотаф; друг Ликомед, пустой курган…» – ну, и ещё кое-что сказал, а потом махнул рукою и засмеялся…
АКАМАНТ. Засмеялся?
ЛИКОМЕД. Да, и произнёс: «Видишь, я научился смотреть в будущее. Это так важно – уметь смотреть не во “вчера”, а в “навеки”. Но мне уже некогда. До свидания!» Так он и сказал – до свидания, а не – прощай, и добавил: «Я ещё вернусь». И встал, и шагнул в пропасть, в море, а я не успел и не посмел его задержать.
АКАМАНТ. Ты убил его?
ЛИКОМЕД. Я подошёл к обрыву и наклонился, я хотел броситься за ним, потому что Ликомед без Фесея – ничто…
АКАМАНТ. И раньше – тоже, и поэтому ты убил его.
ЛИКОМЕД. И я увидал – слушай внимательно, Акамант, и запомни! – Я увидал, как из моря поднялся до пояса его Отец, огромный, с бородою как водопад и с трезубцем, и принял Фесея в свои объятия. На меня он не взглянул, и Фесей больше не взглянул, и они оба скрылись под водою, а я…
АКАМАНТ. Ты убил его! Пусть кто угодно верит твоим сказкам, но меня ты не обманешь! Ты всю жизнь знал, какое ты ничтожество, и теперь, когда рядом с тобою снова встал мой отец, ты сбросил его в море! Трусливый Ликомед, убийца друга, ты стыдился себя и боялся гнева божьего за то, что этот друг перешагнул все пределы человеческого величия и вышел из Аида, смертию смерть поправ!
ЛИКОМЕД. Нет, Акамант, из Аида его всё-таки вывел Геракл. Это сейчас, на скале он смертью смерть попрал.
АКАМАНТ. Довольно, Ликомед, трусливый пёс, ты не обманешь меня своими льстивыми речами! Ты можешь провести Менелая, сказав ему: «Достойный муж…», или моего коменданта, назвав полковника «его превосходительством», но не меня, царя Афин!
ЛИКОМЕД. Да, царя Афин может обмануть только сам царь Афин.
АКАМАНТ. Я не оставлю камня на камне от твоего Скироса! Я сам брошу факел в бочки с греческим огнём на базе!
ЛИКОМЕД. Царь Акамант, будь и сейчас царём, а не только – сиротой. Скирос не виноват, и Скирос тебе нужен. Если тебе так хочется отомстить – ну, убей меня, за чем дело стало? Я только спасибо скажу. Теперь, без Фесея, и мне глупо оставаться здесь, что бы он ни говорил тогда… а если не так уж глупо, то слишком тяжело. Убей, Акамант.
ДЕИДАМИЯ. Акамант, не убивай! Пожалуйста, пожалей его! Он же не виноват, разве не видишь – он не виноват!
АКАМАНТ. А кто виноват?
ДЕИДАМИЯ. Ну, не знаю, время, наверное, боги – всё равно, но он же не мог убить Фесея!
АКАМАНТ. Пожалуй, Деидамия… Какой-то Ликомед и впрямь не мог убить Фесея… а если и мог, то об этом должны знать только мы – но не Афины.
ДЕИДАМИЯ. Да, да, конечно, если ты отомстишь, то и меня сделаешь такой же сиротой, и Афины будут недовольны! Что сказал бы тебе Менесфей, Акамант? Ну, подумай, ну пожалуйста, ну ты же не Геракл, твоя сила в том, что ты умеешь думать!
АКАМАНТ. Странно, что и ты это умеешь. Но – от Ликомеда я никаких клятв не приму, но ты, Деидамия, хотя ещё и девчонка, но тебе я поверю, – ты можешь поклясться, что он, этот твой отец, не станет похваляться тем, что безнаказанно убил великого Фесея?
ДЕИДАМИЯ. Да ты посмотри на него, Акамант.
АКАМАНТ. Да… Такой Ликомед не будет гордиться тем, что убил кого-то…
ЛИКОМЕД. Афинам повезло на царя, Акамант, и это не лесть. Когда царь умеет видеть – это уже немало. А то ведь в мире столько слепых Эдипов, которые и не думают уходить в Колон…
АКАМАНТ. Хватит. Мне неинтересна твоя болтовня, я ухожу.
ДЕИДАМИЯ. Совсем?!
АКАМАНТ. Да, Деидамия. Пусть никто и не узнает, что твой отец – убийца моего, но я-то это знаю… И ты будешь знать это, Ликомед, до самой смерти, и никогда не простишь себе! А я должен уехать отсюда, и уехать один.
ЛИКОМЕД. Фесей всю жизнь искал свою Ариадну, мальчик. Ты хочешь пойти по его стопам?
АКАМАНТ. Ты – не Минос!
ЛИКОМЕД. Это ведь не важно, Акамант. Ариадна была для твоего отца Ариадной не из-за отчества.
ДЕИДАМИЯ. Пусть он едет, отец. Без меня он скорее забудет об этом дне.
ЛИКОМЕД. Если сумеет.
ДЕИДАМИЯ. Сумеет, раз так нужно для Афин. Прощай, Акамант! Не поминай лихом! И вообще лучше не поминай.
АКАМАНТ. Прощай, Деидамия. Прости меня – ты-то ни в чём не виновата, да и я виноват только в том, что я – сын Фесея.
ЛИКОМЕД. Фесея и Федры. Это не вина и не беда, царь, это – судьба.
ДЕИДАМИЯ. А может быть, ты всё-таки… нет, поезжай! Поезжай скорее, слышишь?
АКАМАНТ. Я еду. Не плачь, Деидамия. Клятву свою я сдержу: Афины не начнут Троянской войны. И Елены я никогда не увижу – так хотел и мой отец. Прощай!

Выходит

ЛИКОМЕД. Прощай, Акамант, хотя ты никогда не простишь меня! А ты ведь понимаешь, Деидамия, я ни в чём не виноват… по крайней мере, в смерти Фесея.
ДЕИДАМИЯ. Конечно. Ступай, отец, я хочу побыть одна.
ЛИКОМЕД. А мне нужно насыпать кенотаф – пустую гробницу Фесея. «Когда-нибудь, – сказал от там, на скале, – когда-нибудь твоя дочь похоронит тебя в этом кургане. Надо же, чтобы чьи-то кости всё-таки спасли Афины через тысячу лет».
ДЕИДАМИЯ. Афины… Город Акаманта.
ЛИКОМЕД. Да, этому мальчику – такому взрослому мальчику – всё-таки всю жизнь будет нелегко, ведь все будут говорить: «Афины, город Фесея». Ты знаешь, почему он так разгневался и не захотел мне верить? Не потому, что был убеждён в моей лжи, – он видел, что я говорю правду. Просто, услышав слова «Фесей умер», он на минуту вздохнул с облегчением. И никогда не простит этой минуты ни мне, ни себе.
ДЕИДАМИЯ. Я потеряла его, отец, совсем потеряла, а ведь он – настоящий герой, как Фесей, только другой, но не меньше!
ЛИКОМЕД. Нет, дочка. Таких, как Фесей, больше нет. Это очень грустно, но он – действительно последний рыцарь Эллады, и мы видели его последний привал на дороге в вечность. А в вашем поколении уже не будет ни рыцарей, ни героев, бедная моя Деидамия, и сказок о нас не расскажут, и песен о нас не споют…

Входит подросток лет 12, статный и русоволосый

МАЛЬЧИК. Простите, это вы – царь Ликомед Скиросский?
ЛИКОМЕД. Да, мальчик. А кому ещё нужен Ликомед Скиросский?
МАЛЬЧИК. Ну, значит, я не ошибся. Здравствуйте. Я – Ахилл.


Via

Snow

ЛИКОМЕД. Не может быть!
ДЕИДАМИЯ. Отец! Кто этот страшный старик?
ЛИКОМЕД. Это… это, кажется, он сам.
ФЕСЕЙ. Ты узнал меня, Ликомед, мой друг?
ЛИКОМЕД. Фесей? Да, конечно, я узнал… Ты вернулся? Впрочем, нелепый вопрос, раз ты здесь… Ведь это правда ты, тебя освободили? Или ты… бежал?
ФЕСЕЙ. Ликомед, человек, который спустился по доброй воле в ад, не может бежать. Ты это знаешь.
ЛИКОМЕД. Так тебя отпустили, как Орфея? Конечно, они, наконец, поняли, кто ты, ты – великий Фесей!
ФЕСЕЙ. Важнее, что я сам понял, кто я. Да, я освобождён по амнистии… надвигаются большие события, Ликомед, очень большие – для всего мира, для Фесея и для Плутона.
ЛИКОМЕД. Ты странно говоришь.
ФЕСЕЙ. Я отвык. Эта амнистия – не амнистия перед праздником. Предстоит не праздник… впрочем, об этом мне нельзя рассказывать.
ЛИКОМЕД. Ну, не надо, раз тебя выпустили без права разглашения. В конце концов, главное, что ты вернулся, что ты снова – Фесей Афинский, которому всегда сопутствовала удача: у тебя – отец-Посейдон, чутьё на подвиги, великая слава, великое царство… Вот, кстати, твой сын, он правил им без тебя.
ФЕСЕЙ. Здравствуй, Акамант. Я обязательно переговорю с тобою, но чуть погодя. Прежде разговора с сыном мне необходим разговор с другом. Ты лучше поймёшь меня, Ликомед, мы с тобою – из одного поколения. Я знаю, ты тоже мог бы…
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, если говорить честно – не мог бы. А и мог бы – не стал бы. Я очень рад, что ты прощён богами, но грех всё же был, и страшный грех. Я не труслив, ты знаешь это, я всегда стремился к подвигу; но кощунство – всё же не совсем подвиг…
ФЕСЕЙ. Может быть. Но оно тяжелее любого подвига. Я никогда так не уставал…
ДЕИДАМИЯ. Господи, царь Фесей, ты же еле на ногах стоишь! Отец, я пойду поставлю чайник, и от обеда должно было что-то остаться.
ФЕСЕЙ. Обедать мне здесь пока не стоит, я должен сперва очиститься. И очистить меня должен друг, а не сын, – поэтому я и пришёл сюда прежде, чем в Афины. Я не знал, что Акамант сейчас на Скиросе.
АКАМАНТ. Я отойду, отец. Говори смело, я ничего не услышу.

Отходит в сторону.

ДЕИДАМИЯ. Ну, я всё-таки вскипячу… всё-таки с дороги…

Уходит.

ФЕСЕЙ (опускается на камень). Очень дальней дороги, Ликомед. Я должен сразу сказать тебе: едва ли я прощён богами, как ты думаешь. Помилован, но не прощён. Так что ты имеешь право отречься от меня – я не обижусь.
ЛИКОМЕД. Зачем же ты МЕНЯ обижаешь, Фесей? Главное, что ты раскаялся, и боги поняли это, иначе бы и не помиловали.
ФЕСЕЙ. Раскаялся, да… я всю жизнь только этим и занимаюсь. Грешу и каюсь, хотя и не уверен, что это такой уж верный путь к спасению, как в поговорке. Но, Ликомед, я раскаиваюсь не в том, что пошёл ТУДА. Не в богоборстве. Я видел Иксиона, Капанея, они не раскаиваются в своей жизни, они – такие же, как прежде, хотя у них нет даже надежды на амнистию.
ЛИКОМЕД. Может быть, потому они и не уступают своей гордыни?
ФЕСЕЙ. Недорого стоит покаяние ради прощения. Тантал, он ползает в ногах у Плутона, он строчит Зевсу письмо за письмом: «Господи, прости, что я возомнил себя равным богам, я великий грешник, смилостивься, дай мне напиться из Леты!» Он жалок. Впрочем, всё-таки поумнел: не просит воскрешения или отпуска на землю – подкормиться, просит забвения. Нас там было очень мало – не пивших из Леты. Тени, тени без памяти, с дымными лицами, ещё хранящими прежние черты, но без морщин, без грусти, без радости – без забот… Нас с Перифоем нарочно приковали не в Тартаре, где Тантал и другие, а около Елисейских полей. Я многих повидал за эти годы. Видел Федру, Мелеагра, Ясона и Медею – они пролетали друг мимо друга, не узнавая… Рядом со мною пронёсся призрак Минотавра…
ЛИКОМЕД. Разве чудовища – тоже там?
ФЕСЕЙ. Он внук Солнца, а может быть, и внук Зевса. Кроме того, Минос в Аиде – не последний человек. Кстати, он был нашим с Перифоем прокурором – судил сам Плутон.
ЛИКОМЕД. Да, Минос может судить только грехи людей против людей…
ФЕСЕЙ. Увидев Минотавра, я попытался разорвать свои цепи – змей, которые стискивали нас с Перифоем, обвившись вокруг наших тел и утёса, вдавливая в него… Я думал, что Минотавр узнает меня – это было в самом начале срока. Он не узнал, он пролетел мимо, беззаботный, безвольный, безобидный. И отца – того, Эгея, – я там видел, такого же. Но одной тени – не встретил, той, которой и не могло там быть, но на взгляд на неё, только на один взгляд я надеялся всё время…
ЛИКОМЕД. Ипполита?
ФЕСЕЙ. Нет. Ариадны.
ЛИКОМЕД. Но она же на небе, у Диониса, в звёздной короне.
ФЕСЕЙ. Я сорок лет пытался внушить себе, что это миф – в наше время они складываются так быстро! – что она просто отстала, бросила меня на том островке… И все эти годы знал – нет, я сам уступил её. Я жалею о своём богоборстве в Аиде, Ликомед, но только потому, что богоборствовать надо было на сорок лет раньше – когда Дионис отнял её у меня!
ЛИКОМЕД. Опомнись, Фесей! Не кощунствуй!
ФЕСЕЙ. Мне можно. Я отбыл наказание, теперь мне уже ничто не страшно. Наверное, ад, как и вся жизнь моя – расплата за ту ошибку на Наксосе, когда я решил – глупый мальчишка! – что покровительство Диониса важнее для меня, что богу нельзя перечить, когда он отнимает у тебя любовь! Перифой, тот понял, что – можно. Нужно. Он больше меня, хотя не убивал никаких Минотавров и не возвышал Афин. Он герой, а я…
ЛИКОМЕД. Неужели ты думаешь, что подвиг – это только когда против богов? Неужели ты ничего не понял там? Как тогда тебя отпустили?..
ФЕСЕЙ. Я многое понял, Ликомед. Подвиг среди людей – это много, очень много. Но я видел Плутона, я помню, с каким презрением он смотрел на всех в своём царстве – на Мелеагра, Ясона, лучших богатырей мира. И только изредка я видел молчаливое выражение на его тёмном лице – когда из Тартара доносился рёв побеждённых Титанов!
ЛИКОМЕД. Фесей!
ФЕСЕЙ. И если Зевс, грозный, всесильный Зевс и чтит кого-нибудь – то это Прометея, бунтом, поражением и страданием возвысившегося превы…
ЛИКОМЕД. Не нужно об этом, Фесей! Ты ведь не Титан! А когда человек мечтает о величии Титанов, это не лучше, чем когда о мечтает о величии богов. Зависть – страшна даже на земле, я знаю это лучше других, и ты можешь понять, почему. Я, Ликомед Скиросский, друг Фесея, герой, не нашедший себе подвига…
ФЕСЕЙ. Знаю. Но человек – не бог, не титан, не гигант…
ЛИКОМЕД. Кто?
ФЕСЕЙ. Не важно. Человек велик сам по себе. Я слышал кифару Орфея, когда он спускался в Аид – и оказался сильнее.
ЛИКОМЕД. Но и Орфей погиб, погиб страшной гибелью, а из подземного царства не вывел даже своей возлюбленной…
ФЕСЕЙ. Как и Перифой. Как и я. Я всю жизнь искал Ариадну, я искал её в той амазонке – напрасно, лишь погубил её, она не вынесла моих Афин. Я посватался к сестре Ариадны, к Федре, женился на ней – но и в ней не было ничего от Ариадны, и она тоже умерла, загубленная мною самим – мною, Ликомед, не собою или Ипполитом, ибо когда падает слепец, виноват поводырь. Я ринулся за первой девушкой мира, за Еленою, дочерью Зевса, я похитил эту девочку, рискнув всем! Я думал, что выращу её такою, как та… Нет. Она не меньше Ариадны, но – другая. И тогда я понял, что никогда не смогу вернуть себе того, что упустил в тот раз, уступив богу. И когда Перифой не согласился уступать Плутону, самой смерти, женщину, которую он любил, я пошёл с ним, потому что не мог не пойти. Я бросил ради него Елену, я не знаю, что с нею теперь, но это мне и неинтересно.
ЛИКОМЕД. Жаль. Из-за Елены, кажется мне, случится много страшного и большого.
ФЕСЕЙ. Уже не со мною. Я знал, понимал, что в подземном царстве нет Ариадны. Я устремился туда не за нею, а от себя. Перифой помог мне добыть Елену, и не его вина, что Елена оказалась мне так же не нужна, как и ему. Это – признак настоящего героя, когда он идёт на смерть не оттого, что любит Елену, а вместе с другом.
ЛИКОМЕД. Перифой тоже прощён?
ФЕСЕЙ. Даже не помилован, он остался там… не будем сейчас об этом. Меня вывел из Аида Геракл, спустившийся за Кербером. Возможно, он сделал это зря; я очень стремился к свободе, я истратил на это последнее желание из тех трёх, которые мне подарил когда-то мой Отец – Посейдон. И истратил плохо.
ЛИКОМЕД. Ты не рад свободе? Ты не рад хотя бы тому, что боги способны помиловать даже за такой грех, как твой?
ФЕСЕЙ. Я разучился радоваться, Ликомед. Я потерял веру. Потерял надежду. Потерял любовь – я забыл лицо Ариадны, Ликомед, может быть, я видел её там, внизу, но не узнал, не узнал точно так же, как она меня! И мне трудно поверить, что моё освобождение – доказательство милосердия божия. Милосердие прощает, а не щадит. Его надо заслужить, а я не сумел и уже не сумею.
ЛИКОМЕД. Милосердия не надо заслуживать, оно – как любовь, ему достаточно, что ты – это ты… или даже что я – это я.
ФЕСЕЙ. Тогда боюсь, что его вообще не существует: есть только справедливость, а милосердия – нет. Ни у людей. Ни у богов. Только, быть может, у Матери-Земли.
ЛИКОМЕД. Но уже то, что ты здесь, что ты свободен – разве это не значит, что милосердие есть?
ФЕСЕЙ. Нет. Наверное, это только доказывает, что и справедливости тоже не существует.
ЛИКОМЕД. Мне страшно, Фесей.
ФЕСЕЙ. Если бы я ещё умел бояться, я был бы страшен даже самому себе. Извини, если напугал.
ЛИКОМЕД. Я боюсь богов, Фесей.
ФЕСЕЙ. Да, ты из тех, кто боится богов больше, чем богоборцев. Наверное, это хорошо. Поэтому я и пришёл за очищением к тебе.
ЛИКОМЕД. Разве могу Я очистить ТЕБЯ перед БОГАМИ?
ФЕСЕЙ. Не можешь, и не нужно. Я вернулся не ради них, а ради людей. На что-то я ещё годен. Хотя бы для Афин, если не для себя самого.
ЛИКОМЕД. Фесей, я прошу тебя, покайся перед богами, очисти себя сам, и ты станешь прежним Фесеем, благочестивым и доблестным.
ФЕСЕЙ. Как на Наксосе? Поздно, Ликомед. Прежним мне после того света уже не быть. Ты согласен принести со мною очистительную жертву?
ЛИКОМЕД. Да. Я пойду готовить костёр и алтарь. Наш храм там, на горе… Но я должен приготовить их один. Мне нужно подумать, Фесей. Я слишком запутался душою от твоих слов.
ФЕСЕЙ. Хорошо. Спасибо тебе. Ступай. Я хочу всё-таки потолковать с сыном.

ЛИКОМЕД удаляется.

Акамант, подойди ко мне.

АКАМАНТ. Я здесь, отец.
ФЕСЕЙ. Ты помнишь меня, Акамант?
АКАМАНТ. Я помнил тебя другим, но теперь уже не помню, каким именно.
ФЕСЕЙ. Но ты узнал меня?
АКАМАНТ. Тебя трудно не узнать. Ты совсем не похож на свои памятники, но не узнать нельзя. Пожалуй, ты даже больше похож на эти памятники, чем на того отца, которого я видел в детстве.
ФЕСЕЙ. Это потому, что я действительно, в сущности, мёртв. А разве в Афинах мне ещё ставят памятники?
АКАМАНТ. Нет, новых, конечно, не ставят, но прижизненные… ну, старые, Менесфей свергать и переплавлять запретил.
ФЕСЕЙ (презрительно). Он так любит меня, этот человечек, или так боится?
АКАМАНТ. Нет, он уважает тебя, отец. Он сказал в одной речи: «Последний рыцарь Эллады» – Аянт Саламинский очень обиделся.
ФЕСЕЙ. Последний… значит, говоришь, не боится?
АКАМАНТ. Нет.
ФЕСЕЙ. А ты?
АКАМАНТ (помедлив). Я ¬– боюсь. Менесфей – он с народом, все афиняне – настоящие афиняне – его уважают, а меня, пожалуй, ещё даже не любят, а уж уважать и вовсе не за что.
ФЕСЕЙ. А чего бы ты больше хотел – любви или уважения?
АКАМАНТ. Конечно, второго!
ФЕСЕЙ. Да, здесь, наверху, многое переменилось… И ты завидуешь Менесфею?
АКАМАНТ. Нет, зачем? Я учусь у него.
ФЕСЕЙ. Чему?
АКАМАНТ. Быть хорошим правителем.
ФЕСЕЙ. Но ты – царь по крови.
АКАМАНТ. Быть правителем важнее, чем царём, а мне нужно стать и тем и другим – то есть я собирался…
ФЕСЕЙ. И ты думаешь, этот выскочка уступил бы тебе трон, останься я ТАМ?
АКАМАНТ. Конечно, мне и брату, когда мы выучимся, – республика у него всё-таки не получилась, и он хочет, чтобы у его… у нашего города был царь, а не тиранн. Даже два царя, как в Аргосе и Спарте.
ФЕСЕЙ. На моей памяти в Фивах тоже было два царя и один правитель…
АКАМАНТ. Я знаю. Но Менесфей не завидует Креонту и его правлению, а мы с братом так долго учимся именно, чтобы не вышло, как тогда в Фивах.
ФЕСЕЙ. А вот мне не пришлось учиться. Моя мать… она жива?
АКАМАНТ. Да, но Диоскуры продали её в рабство в Трою, когда разорили Афины за Елену… мы теперь готовим поход для освобождения бабушки. Хорошо бы с нами поехал Геракл – он ведь уже когда-то брал Трою… ты ведь видел его?
ФЕСЕЙ. Да, поэтому я здесь.
АКАМАНТ. Мы с братом долго надеялись, что он тебя освободит, – ведь больше это никому не под силу, он самый большой богатырь…
ФЕСЕЙ. Да, большой. Наверное, у вас все согласны, что – больше меня?
АКАМАНТ. Ну, он же тебя теперь и освободил… Я не в обиду, отец, но Менесфей говорит, что тут дело в том, что Геракл – просто величайший богатырь, как Минос был величайшим царём… (спохватывается, умолкает)
ФЕСЕЙ. Пожалуй. Продолжай.
АКАМАНТ. А ты захотел быть и тем и другим одновременно, и поэтому у тебя…
ФЕСЕЙ. Ничего не вышло?
АКАМАНТ. Я буду прямо, как думаю, мы думаем: когда ты только богатырствовал, с разбойниками и на Крите, это было замечательно, когда только царствовал, с законами и амазонками – тоже, а когда стал смешивать, как с Еленой…
ФЕСЕЙ. Ты видел её?
АКАМАНТ. Нет, я должен жениться на дочке Ликомеда, очень славная девушка. От таких, как Елена, говорит Менесфей, добра не жди, она только Гераклу впору, а ему не до неё, он работает.
ФЕСЕЙ. В общем, верно… Скажи, а всё, что ты говоришь, – это со слов Менесфея?
АКАМАНТ. Не всё, я многому научился.
ФЕСЕЙ. У него?
АКАМАНТ. Да. Я верю ему.
ФЕСЕЙ. А мне? (Пауза) Мне ты веришь, Акамант, или отвык?
АКАМАНТ (помолчав). Я очень уважаю тебя, отец, ты великий, ты второй богатырь после Геракла, я восхищаюсь…
ФЕСЕЙ. Но?
АКАМАНТ. Но мне трудно верить тебе после того, со старшим братом. Я боюсь тебя.
ФЕСЕЙ. Ты об Ипполите?
АКАМАНТ. Да.
ФЕСЕЙ. А что ты об этом знаешь?
АКАМАНТ. Послушай, отец, ты очень хочешь, чтобы я напоминал тебе это?
ФЕСЕЙ. Напомни. Я не так слаб, как кажется.
АКАМАНТ. Мне не кажется. Хорошо, я напомню. Мой брат Ипполит ¬– твой сын Ипполит – был недоволен твоими методами правления, он понимал, что царство и богатырство нужно разделять. Он видел, что меры, принятые тобою после победы над мегарцами, слишком жестоки и оскорбительны для самих Афин, а твой брак с моей матерью он считал бесполезным, так как Крит уже обессилел. Тут он был не прав, просто Крит не хотел ни союзников, ни врагов, но сейчас это не важно. Ипполит высказал тебе это, ты разгневался и прогнал его. Тогда он стал договариваться с другими афинянами, которые думали так, как он; они надеялись, что народное собрание и совет старейшин смогут переубедить тебя. Ипполит настаивал на восстании, старейшины во главе с Менесфеем сумели убедить его, что это неразумно и что с тобою можно договориться. Моя мать знала о заговоре, но была связана клятвой молчания и не решилась сообщить тебе. Когда Ипполит уже согласился пойти с депутацией старейшин на новые переговоры с тобою, мать, которая об этом не знала, потому что боялась заговорщиков и отстранялась от них, не выдержав колебаний, покончила с собою, но в предсмертном письме сообщила тебе о заговоре ¬– так она сдержала клятву и попыталась спасти тебя. Ты не назначил никакого следствия, а тут же приказал арестовать Ипполита и казнить его. Ипполит помчался на колеснице во дворец, чтобы всё тебе объяснить, по дороге его кони испугались чего-то и понесли, он запутался волосами в древесных ветвях и остался так висеть; один из преследователей пронзил его копьём.
ФЕСЕЙ. Менесфей умнее, чем я думал. Продолжай, сын мой.
АКАМАНТ. Продолжу, отец. Старейшины явились к тебе и всё объяснили, привели и свидетельницу, матушкину кормилицу, которая всё про неё рассказала. Тогда ты раскаялся, казнил того офицера, который нанёс Ипполиту смертельную рану, объявил, что наследник погиб при несчастном случае, и стал править как прежде – правда, говорит Менесфей, вернув мегарцам некоторые привилегии. А потом ты затеял войну из-за Елены, которая едва не погубила Афины; а потом ушёл ТУДА.
ФЕСЕЙ. Достаточно. Это всё говорит Менесфей?
АКАМАНТ. Это говорят все в Афинах, кроме женщин.
ФЕСЕЙ. Так я и думал. А что говорят женщины?
АКАМАНТ. Какая-то любовная история, грязь… Я царь, отец… ну, был царём без тебя, а царю нельзя слушать женщин, это губит их и государство.
ФЕСЕЙ. Может быть, вы с Менесфеем и правы; я уже не знаю, правильно ли поступил когда-то, приняв клубок Ариадны… впрочем, это тебе неинтересно.
АКАМАНТ. Теперь ты понимаешь, почему я боюсь тебя и почему мне трудно тебя любить?
ФЕСЕЙ. Хорошо понимаю; ты храбрый мальчик, Акамант, если при этом решился рассказать мне всю эту историю.
АКАМАНТ. Лучше, чтобы напомнил я.
ФЕСЕЙ. А не Менесфей. Да.
АКАМАНТ. Теперь ты вернёшься в Афины, отец?
ФЕСЕЙ. Во всяком случае, не раньше, чем получу очищение. А может быть, и не вернусь. Решай ты – как скажешь, так я и сделаю.
АКАМАНТ. Решать – я не вправе, я могу только сказать: от лица Афин – не возвращайся туда. Там тебя очень чтут, но боятся. Я и брат – из-за Ипполита, Менесфей – потому что у вас разные взгляды на политику и ты разрушишь его старания, народ – потому что помнит и о том, что вышло из твоего похищения Елены, и о том, где ты был. Нет, я знаю, что если ты вернёшься, никто не посмеет не принять тебя – никто из смертных; но лучше останься легендой. Поселись здесь, на Скиросе, не признавайся никому, кто ты, если хочешь, помоги нам в походе на Трою – Менесфей стремится освободить бабушку…
ФЕСЕЙ. Только к этому?
АКАМАНТ. Не только, но для тебя, наверное, важно лишь это, как для Диоскуров тогда. Они не остались в Афинах.
ФЕСЕЙ. Понимаю.
АКАМАНТ. Ну вот… Это я не настаиваю, нет, но просто думаю – и брат наверняка тоже, и другие, – что так нам всем будет лучше. Даже тебе. Но советовать Фесею – этого мы не смеем. Решать за Фесея может только сам Фесей. И если ты решишь казнить меня за то, что я сказал, мне будет очень жаль, но я тебя пойму. Только вот остальные не поймут, вспомнят про Ипполита и могут устроить гражданскую войну… под знаменем благочестия, «невинно убиенный царевич». Пожалей Афины, отец. Если можешь.
ФЕСЕЙ. Ты плохо представляешь себе Аид, раз думаешь, что там можно разучиться именно жалеть. Я там этому научился. И согласен сделать так, как ты говоришь… почти так. Я не потревожу Афин. Только один мой завет тебе: не сватайся к Елене! Ни за что! Ни ты, ни брат!
АКАМАНТ. Елена уже замужем, а брак священен.
ФЕСЕЙ. За кем?
АКАМАНТ. За Менелаем Спартанским.
ФЕСЕЙ. Бедная Греция! Хорошо. Оставь меня одного. Вот идёт Ликомед, он всё приготовил для очищения. Не рассказывай нашим офицерам на острове, кто я; и тем более солдатам. Мною нельзя уже хвастаться.
АКАМАНТ. Нельзя. Не из-за тебя, ты того стоишь, ты последний рыцарь, – а из-за них. Из-за Афин.
ФЕСЕЙ. Да. У тебя хороший учитель, сынок, а у Менесфея – хороший ученик. Ступай.

АКАМАНТ выходит, с другой стороны появляется ЛИКОМЕД.

ЛИКОМЕД. Фесей! Ты слышишь меня, Фесей?
ФЕСЕЙ. Слышу, слышу. Всё готово?
ЛИКОМЕД. Фесей, выслушай меня, как когда-то выслушивал, как я тебя сегодня. Я должен сказать тебе… я ведь твой друг.
ФЕСЕЙ. Говори, Ликомед. Или тебе будет легче, если я сам скажу, о чём ты думал эти полчаса?
ЛИКОМЕД. Может быть, я и трус, Фесей Афинский, но не настолько. Да, я испугался, когда увидел тебя. Испугался ещё больше, когда услышал твои слова… ну, о раскаянии, богоборстве и справедливости. Мне показалось…
ФЕСЕЙ. Ты решил, что за справедливость должен заступиться ты?
ЛИКОМЕД. Пожалуй; если хочешь, так. Наше время кончается, Фесей. Молодёжь – уже другая, герои Эллады уйдут с нами – с тобой, с Гераклом, со мною, в конце концов, хотя я и не совершал никаких подвигов, их всюду успевал совершить ты – или Геракл. Потому что война – это не подвиг, и когда я помогал тебе защищать Афины от амазонок – как давно! каким молодым! – то знал, что этого мало для того, чтобы стать героем. Всю жизнь я был в твоей тени, или в твоём свете ¬– слишком ослепительном, чтобы заметить маленького Ликомеда, который тоже хочет быть великим. Я завидовал тебе, завидовал всю жизнь, но был верен.
ФЕСЕЙ. Понимаю. Только теперь – по-настоящему понимаю. Я могу представить себе это чувство, Ликомед. Ведь, честно говоря, и мои подвиги – ничто рядом с подвигами Геракла. Всю жизнь я слыл вторым богатырём своего времени, всю жизнь хотел стать первым, но угнаться за Гераклом не мог. И не только в Ариадне, не только в Перифое было дело, когда я пошёл в подземное царство, выступил против Плутона; я ещё и думал, что совершу такой подвиг, который не под силу Гераклу, и даже если погибну – то так, как не сможет погибнуть даже Геракл. Я ошибся. Я был освобождён им, и это – моё последнее поражение. Теперь мне и вовсе не угнаться за ним, да я и не хочу этого. Ты знаешь, куда отправился сейчас Геракл?
ЛИКОМЕД. Нет.
ФЕСЕЙ. Мне недолго осталось, а ты выдержишь знание об этом. Там, на северном побережье, сходятся в битве боги с последними порождениями Матери-Земли – гигантами, мстителями за титанов. Там решаются – а может быть, уже решились – судьбы мира. И боги позвали на помощь Геракла и Прометея, потому что без них, без титана и человека, они не смогли бы победить. Когда Геракл поведал мне об этом – а кое-что я слышал ещё ТАМ, когда до меня доносился рёв скованных титанов, у которых впервые за тысячелетия возродилась надежда, – я понял: Гераклу я не ровня. Меня не звали на Гигантомахию. Да я и сам знаю, что не нужен там.
ЛИКОМЕД. Но, может быть, тебя всё-таки освободили для этого?
ФЕСЕЙ. Нет, Ликомед. Меня освободили потому, что я помолился об этом своему Отцу – Посейдону, это было последнее моё желание, третье после Минотавра и Ипполита. Больше во мне нет даже зависти, Ликомед. Но понять её я могу.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, не можешь. Твоя зависть – другая, она вдохновляла тебя на подвиги, она гнала тебя биться с Минотавром, карать Прокруста, похищать Елену, возвышать свой город – это была созидательная зависть, и я завидую ей!
ФЕСЕЙ. Гераклу для его подвигов зависть была не нужна.
ЛИКОМЕД. Так то Гераклу! А я… я ничего не сделал, я мог только утешать себя: когда потомки станут петь песни о Фесее, они упомянут и меня, его маленького друга, как упомянули бы коня, корабль или собаку. Но вот ты спустился туда, и через несколько лет о тебе стали действительно слагать песни – тайные, подпольные, ибо ты был врагом богов, ну, богоборцем, если это тебе больше нравится. Меня и в этих песнях не упоминали, Фесей. Я только мог помогать нищим певцам, которые тайком складывали их, скрываясь от храмовой стражи, – кормить и рассказывать, какой ты великий. Не ради тебя – ради того, чтобы себя самого убедить, что и я чего-то стою, я, друг Фесея. Но ведь я не стал даже твоей тенью, я не пошёл за тобою в ад. Боюсь, что не только из страха божия – просто ты меня не позвал. И певцы, сказав мне спасибо, уходили и забывали обо мне, помня только, что ты – преступен, но велик, а я – ничто, хотя и царь благочестный. Я восхвалял тебя искренне, но любить – не мог.
ФЕСЕЙ. Спасибо за откровенность, Ликомед.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей, рано благодаришь, слушай дальше! Когда ты вернулся – ещё более великий, чем прежде, в чёрной славе богоборца, под грозовой тучей вышнего гнева над головою, – я испугался. За себя, за остров. За то, что эта туча прольётся и на меня. Нет, уже за то, что приходится выбирать между другом и богом – как тебе тогда, с Перифоем. И я решил предать тебя, Фесей. Погубить, сбросить со скалы. Ну, что же ты молчишь? Говори! Убей меня ¬– я предал тебя в помыслах, хотя тут же понял, что не сделаю этого! Ну не молчи же, Фесей!
ФЕСЕЙ. Не предавай меня, Ликомед, друг мой. Мне не страшна смерть – ничто уже не страшно; но я боюсь за тебя. Ты ведь всё-таки герой, Ликомед, а когда предателем становится герой – это вдвойне предательство, потому что он предаёт и себя. Я это знаю. Я сам – предатель.
ЛИКОМЕД. Ты оговариваешь себя, Фесей, этого не может быть! Это ты лишь из жалости ко мне…
ФЕСЕЙ. Нет. Я предал Ариадну – и себя, Минотавроубийцу-Фесея; кара за это – смерть моего земного отца и память о ней. Я предал Афины, когда обрёк их на разорение Диоскурами из-за Елены – и себя, царя Фесея Афинского. Кара за это – заточение в Аиде.
ЛИКОМЕД. За это? Ты же знаешь…
ФЕСЕЙ. Для меня – за это. Но погоди, я ещё не кончил. Там, в аду, я в первый же день, стиснутый шершавыми кольцами змей, истратил своё третье желание – я сказал: «Отец мой Посейдон, дай мне выйти отсюда!»
ЛИКОМЕД. Ты винишь себя в том, что попытался избегнуть наказания за грех? Я же знал, что ты всегда понимал свою вину, что ты раска…
ФЕСЕЙ. Нет. Я предал этими словами друга, самого верного своего друга – я должен был попросить: «Посейдон, дай нам с Перифоем выйти отсюда!» Но попросил лишь для себя, а потом было поздно. Это было последним предательством.
ЛИКОМЕД. Но ведь, наверное, Посейдон разрешил тебе желать только для себя? или, например…
ФЕСЕЙ. Не надо, Ликомед, у меня было время перебрать все оправдания. Геракл подошёл к нам – я почувствовал запах его львиной шкуры, а ведь там нет запахов! ты не поймёшь – и сказал: «Ну, бедолаги, вы свободны. Плутон разрешил мне вывести вас отсюда, а Кербер у меня на цепи и не помешает». И змеи спали с нашей груди, рук, ног, и я впервые вздохнул глубоко, как на земле, и встал, счастливый, что напрасно мучился своим предательством, что Перифой выйдет со мною… Но тот сказал, сверкнув усталыми глазами: «Нет, Геракл, сын Зевса. Мне не нужна свобода в подарок от тебя. И ни от кого я не приму подачек, как не принимал их никогда. Я останусь здесь». И потом добавил тихо – только я услышал эти слова: «И ещё, ведь она иногда пролетает мимо этой скалы – та тень, за которой я пришёл…» А я – я встал и, не посмев проститься с ним, последовал за Гераклом, и радость возвращения заглушала во мне стыд… пока я не вышел, и не ступил снова на траву; и в этот миг, когда врата Аида захлопнулись за моей спиною, а солнце, и воздух, и запах цветов, и пение птиц ударили мне в лицо, – тут, Ликомед, я понял, что мне этого уже не нужно. (Пауза) Не становись предателем, Ликомед – даже если мне назначена карою за друга, оставшегося ТАМ, смерть от руки друга, который ждал здесь. Я очень ослабел в подземном царстве, я теперь не сильнее тебя. Возьми меч, дай мне другой, и ты совершишь свой подвиг, свой долгожданный подвиг, Ликомед, – ты убьёшь Фесея в честном бою. Это всё-таки немало. Хоть что-то, чем я могу отблагодарить тебя.
ЛИКОМЕД. Нет, Фесей – ты скорее отомстил бы мне этим за то предательство в мыслях. Убить друга – это не подвиг. Это преступление, даже в самом честном бою, и никакая слава этого не стоит. Я понял это. Прости меня, Фесей.
ФЕСЕЙ. Прости и ты меня.

Они подают друг другу руки. Пауза


Via

Snow

…Ни сказок о вас не расскажут,
Ни песен о вас не споют.
М. Горький

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
ФЕСЕЙ, бывший царь Афинский, великий грешник, 60 лет
АКАМАНТ, нынешний царь Афинский, его сын, 20 лет
ЛИКОМЕД, царь Скиросский, старый друг Фесея, 60 лет
ДЕИДАМИЯ, его дочь, 15 лет
МАЛЬЧИК, 12 лет

Действие происходит на острове Скиросе в Эгейском море, в год Гигантомахии

Неширокая полоса морского берега, в глубине переходящая постепенно в горы; на дальней вершине стоит белый храм. Царь ЛИКОМЕД, седобородый, опрятный, сгорбленный, сидит на камне. Задумчиво входит его дочь ДЕИДАМИЯ, рассеянно глядя в морскую даль.

ЛИКОМЕД (видя, что она его не замечает). Ты ходишь, как во сне, Деидамия! Что с тобою? Ты опять плакала?
ДЕИДАМИЯ (словно очнувшись, резко). Да, ну и что?
ЛИКОМЕД. С чего это ты? Кто-нибудь обидел? Эти…
ДЕИДАМИЯ. Никто меня не обижал. Ты и сам не слишком весел, отец. Почему я должна делать весёлое лицо, а ты, царь, не должен? И зачем вообще делать весёлое лицо, если всё так нехорошо?
ЛИКОМЕД. Понимаешь, дочка, это верно, царь вообще-то не должен быть ни печальным, ни весёлым – в молодости ему полагается быть мужественным, и я таким и был, а в старости – величественным… И это у меня, в общем, получается – при людях, особенно при афинянах. Я просто не ожидал тебя встретить, не успел сделать величавый вид – к тому же ты сама этого не любишь.
ДЕИДАМИЯ. Я вообще не люблю, когда кто-то делает вид. Когда ты делаешь вид, что спокоен и исполнен достоинства, а в это время офицеры с афинской военной базы ходят по нашему острову как хозяева и даже забывают отдавать тебе честь. Когда эти афиняне, наоборот, делают вид, что очень тебя уважают и считают великим царём, а на самом деле только и ждут, чтобы что-нибудь отобрать у наших крестьян или получить приказ из столицы – вот, даже я называю Афины столицей! – в котором правитель Менесфей напишет, что наш Скирос – исконное афинское владение. Когда наши мальчишки обращаются ко мне «ваше высочество», хотя отлично видят, что никакая я не настоящая царевна, – только ради того, чтобы самим сделать вид, что могут беседовать с царевной… И когда я сама притворяюсь, что верю всему этому. Это так противно!
ЛИКОМЕД. Ты молода, Деидамия, ты ещё слишком молода; жаль, конечно, что твоя молодость пришлась на такое время. Но пойми, я вижу всё, о чём ты говоришь, не хуже тебя, но держусь, потому что вижу и знаю ещё и то, чего мне никак не удаётся передать тебе: что я правда царь, а ты царевна. По крови и по характеру.
ДЕИДАМИЯ. Это у меня-то царский характер? Это у…
ЛИКОМЕД. Да, Деидамия, иначе бы ты так не раздражалась из-за всего, что перечислила. Наши крестьяне не любят афинян – за грубость; но они хорошо понимают, что одними реквизициями афинская база прокормиться не может – между прочим, потому, что я всё-таки царь, – и вынуждена платить им если не за каждую курицу, то за каждую вторую. И наши юноши гордятся, что могут служить в афинских войсках, потому что это звучит не так смешно, как скиросские войска, потому что Афины – правда великая держава, а быть подданным великой державы – не так уж плохо. Для всех, кроме царей малых держав.
ДЕИДАМИЯ. Потому что МЫ не можем ИХ уважать?
ЛИКОМЕД. Афинских офицеров? Может быть. Но, девочка моя, Афины я очень уважаю. Я был там когда-то, ещё при царе Фесее, моём друге, я вместе с ним защищал город от амазонок, и я знаю, что как государство Афины гораздо сильнее и лучше нас. Тогда я и признал зависимость от них – то есть в то время это называлось «войти в Афинский союз». И мне не было стыдно, Деидамия, быть младшим союзником царя Фесея, величайшего героя – потому что он был мне другом, потому что он был героем настоящим, не то что я, неудавшийся герой… Но быть под протекторатом Фесеевых Афин или Афин невесть откуда взявшегося, безродного, нимало не похожего на героя правителя Менесфея – это разные вещи. Мне стыдно, что я, друг Фесея, не могу даже пройти на собственном острове на территорию афинской базы – часовые вежливо, но неизменно прогоняют меня прочь – эта солдатня, эти ничтожества… Я рад, что Фесей не знает об этом.
ДЕИДАМИЯ. До меня доходили какие-то слухи, но я так и не поняла – он что, умер или всё-таки нет?
ЛИКОМЕД. Он не умер, Деидамия; такой человек, как Фесей, не может умереть незаметно, так, что даже на Скиросе об этом не знали бы. У него был друг, Перифой из Фессалии, очень храбрый человек, хотя, насколько мне известно, грубоватый и буйный. Это на его свадьбе была кентавромахия.
ДЕИДАМИЯ. Вот когда победил Геракл?
ЛИКОМЕД. Больше – это когда победил Фесей, с Перифоем вместе. Геракл… он герой, великий богатырь, но не царь, а Фесей – и то, и другое. Ну так вот, у этого Перифоя вскоре умерла та жена, за которую он и сражался с кентаврами. А Фесей в это время уже давно – для настоящего героя – не совершал подвигов. Ну, и ещё были причины, но об этом тебе знать ни к чему. Он спросил у Дельфийского оракула – я тогда тоже ходил в Дельфы, я знаю – что в ближайшее время будет предметом величайших подвигов? Оракул ответил ему – Фесею даже оракул отвечал прямо, а не уклончиво, как всем: «Спартанская царевна Елена».
ДЕИДАМИЯ. Это вот которая самая красивая? Жена царя Менелая, к ней ещё сватались в прошлом году со всей Греции?
ЛИКОМЕД. Да, она; тогда Елена была ещё совсем девочкой. И Фесей решил совершить предсказанное – он пошёл в Спарту, разгромил тамошние войска и увёл Елену с собою в Афины.
ДЕИДАМИЯ. А она его любила?
ЛИКОМЕД. Она была ещё совсем мала, но, конечно, понимала, что Фесей – это единственная достойная её пара. Это вам не Менелай!
ДЕИДАМИЯ. Ты говоришь об Атридах совсем как афинские офицеры с базы!
ЛИКОМЕД. Но я сравниваю Менелая не с Менесфеем, а с Фесеем. В этом походе на Спарту ему помогал Перифой – как я когда-то помогал разгромить амазонок. Конечно, Фесей оба раза справился бы и без нас, но всё же мы – его друзья. И вот Перифой заявил ему после победы: «Я помог тебе добыть жену, помоги ты мне вернуть жену». Фесей спросил: «Откуда?» И Перифой, нечестивец, ответил: «Из царства мёртвых».
ДЕИДАМИЯ. Нечестивец? Он, наверное, очень любил её, и ещё был храбрым.
ЛИКОМЕД. Конечно, но это великий грех против богов – отбирать то, что они взяли. Перифой не решился бы один пойти туда, в Аид. Но Фесей сказал ему: «Ты помог мне, я помогу тебе» – как настоящий герой нашего времени – нашего с Фесеем, а не с тобою.
ДЕИДАМИЯ. А для Фесея это не было грехом? Раз он такой великий?
ЛИКОМЕД. Девочка, мне трудно тебе объяснить… Конечно, это и для него было страшным грехом, но в то же время и настоящим, самым большим подвигом. Он решился даже на грех ради дружбы и славы. И они вдвоём спустились в Аид, и не вернулись. Говорят, что Плутон приковал их обоих к скале огромными змеями.
ДЕИДАМИЯ. Значит, он такой же грешник, как Тантал и Иксион?
ЛИКОМЕД. Больше, потому что страдает не за себя, а за людей. Он первым из смертных выступил против смерти – он и ещё Орфей, каждый по-своему. Разумеется, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал об этом нашем разговоре. Ни подружкам, ни игрушкам.
ДЕИДАМИЯ. Я понимаю. Значит, он там страдает за нас?
ЛИКОМЕД. Да. И этим он поднялся выше Геракла, и только таким же деянием Геракл может сравниться с ним, что бы ни говорили его поклонники.
ДЕИДАМИЯ. А говорят, Геракл сейчас тоже пошёл в Аид, за Кербером…
ЛИКОМЕД. Думаю, это сплетни. Он велик, но с богами не ссорится… почти.
ДЕИДАМИЯ. И после этого в Афинах выбрали царём этого Менесфея?
ЛИКОМЕД. К счастью, до такого не дошло. У Фесея осталось двое сыновей, Акамант и Демофонт, в ту пору ещё маленькие. Когда Фесей ушёл ТУДА, братья Елены, Диоскуры, явились, чтобы отобрать её назад, а мальчики ещё не могли им помешать. Афины взяли штурмом, Елену вернули в Спарту, захватили много пленных, в том числе старую мать Фесея – я помню её; говорят, она ещё жива, проданная в рабство в Трою. И Менесфей, к которому обратился афинский народ с просьбой принять на себя власть в трудную минуту, пока сыновья Фесея ещё дети, не решился бороться с Диоскурами, выкупил только тех пленных, которых ещё не успели продать за море, и стал править так, как ты видишь по нашему острову, – принижая героев и возвышая ничтожества, которые сильны, только когда их много. А сейчас Фесеевы мальчики выросли, но правитель не желает отдавать им власть; говорят, он готов даже установить республику. Фесей тоже хотел когда-то демократии, но что можно Фесею, того нельзя этому выскочке… Афины не его, а мальчиков, по праву.
ДЕИДАМИЯ. А ты их видел?
ЛИКОМЕД. Да, но очень давно, ещё при Фесее – лет двенадцать назад.
ДЕИДАМИЯ. Вот бы посмотреть на сыновей такого человека!
ЛИКОМЕД. А ещё говоришь – «какая я царевна»! Не будь ты настоящей царевною, ты предпочла бы мирно выйти замуж за коменданта базы и жить офицерскою женою.
ДЕИДАМИЯ. Ни за что! Они позорят тебя, меня и Скирос, эти афиняне и их здешние подлипалы! Наверное, я так и останусь в старых девах – ведь на острове больше никого стоящего и нет, а за границей о нас и знать не знают…
ЛИКОМЕД. Ну-ну, не вешай носа! Во-первых, у меня ещё остались друзья. Вот скоро из Фессалии к нам должны прислать на воспитание одного славного мальчика, Ахилла; правда, его отец, хоть и охотился в Калидоне и плавал с аргонавтами, не чета Фесею, но всё-таки новое лицо…
ДЕИДАМИЯ. А ну его, этого Ахилла! Он, наверное, такой же, как все мальчишки. А мне хотелось бы… ты не смейся, но мне очень хотелось бы стать женою настоящего героя… как маме.
ЛИКОМЕД. Ну, честно говоря, тут твоей маме не очень повезло; но герой на примете есть, только я хотел сказать тебе об этом позже. Помнишь, я говорил про поездку в Дельфы?
ДЕИДАМИЯ. Ну, помню, и что? Там же одни жрецы.
ЛИКОМЕД. Разумеется, я ездил в Дельфы не женихов искать и даже не со жрецами толковать, но узнать откровение божие. Следи за своим языком, Деидамия, прогневить богов легко, а вынести этот гнев для нас непосильно.
ДЕИДАМИЯ. А для Фесея?
ЛИКОМЕД. Ты теперь знаешь о возмездии, которое постигло даже Фесея за дерзость, хотя эта дерзость была его величайшим подвигом; самые большие подвиги всегда оканчиваются трагически, ты знаешь об этом по былинам и мифам.
ДЕИДАМИЯ. Беллерофонт, Мелеагр…
ЛИКОМЕД. И они. В Дельфах я спросил Оракул, родится ли у меня сын и что будет с тобою – тогда ещё совсем крошкой. Сына мне не суждено; это тяжело, но такова воля богов. О тебе же было сказано – я передаю своими словами, попонятнее: «Царь Ликомед, в час худшей беды и унижения твоего прибудет к дочери твоей величайший герой, чей род восходит к олимпийцам, и он станет ей мужем, и она родит ему сына…» Ну, дальше не важно.
ДЕИДАМИЯ. Странно, совсем как говорила та старуха… неужели это правда?
ЛИКОМЕД. Боги не лгут.
ДЕИДАМИЯ. Как в сказке – принц из-за моря…
ЛИКОМЕД. Я думаю, что сейчас, после ухода Фесея и появления здесь, на Скиросе, Менесфеевых солдат и всего, что мы видим, – это худшая моя беда и унижение. Я тайно написал в Афины. Если письмо дошло благополучно, то с минуты на минуту сюда должен прибыть царь Акамант, сын Фесея, внук Посейдона. Мы ещё тогда толковали об этом с его славным отцом.
ДЕИДАМИЯ. Отец! Господи, отец! И я стану афинской царицей? И смогу приказать этим медным солдатам убраться со Скироса? И… у меня родится внук Фесея?
ЛИКОМЕД. Об этом вещал бог… хотя, может статься, сделавшись афинскою царицей, ты и забудешь о Скиросе.
ДЕИДАМИЯ. Отец, что ты говоришь! Никогда…
ЛИКОМЕД. Ну, дай бог.
ДЕИДАМИЯ. А если… а если он не приедет – царь Афинский?
ЛИКОМЕД. Вот, по-моему, он сам и идёт сюда.

Появляется АКАМАНТ, среднего роста крепко сбитый юноша с честным лицом, в пурпурном царском плаще.

АКАМАНТ. Добрый день! Не ты ли будешь царь Ликомед Скиросский? Наш комендант сказал мне, что тебя надо искать где-то здесь.
ЛИКОМЕД. Да, это я, царь Акамант, твой комендант не ошибся. На Скиросе вообще очень хорошо поставлена слежка за царём. Я рад приветствовать тебя здесь – за последние десять лет я не был так рад ни одному афинянину, поверь мне.
АКАМАНТ. Я понимаю, Ликомед, что трудно привыкнуть к постоянному присутствию на своей земле хотя бы и союзных войск. Как раз около десяти лет назад у нас в Афинах был оставлен временный контингент спартанцев, и я хорошо помню, с какой ненавистью мы все смотрели на них, – даже я с братом, хотя именно после нашествия Диоскуров нас, словно в насмешку, провозгласили царями. Но нам-то было тяжелее: твой остров процветает, и афинские части – надёжная защита для него от троянцев, а спартанцы тогда ушли сравнительно быстро именно потому, что вся страна была почти пепелищем…
ДЕИДАМИЯ. Мы очень благодарны тебе, царь, что из Скироса ещё не сделали сплошного пепелища. Однако говорят, что если вспыхнут на афинской базе запасы греческого огня, от нашего острова и пепелища-то не останется.
АКАМАНТ. Ты, наверное, и есть та самая Деидамия?
ДЕИДАМИЯ. Не знаю, та ли.
ЛИКОМЕД. Да, царь, это о ней я писал тебе. Моя дочь.
АКАМАНТ. Ну что же, рад познакомиться. Мне приятно, что ты, царевна, интересуешься такими вопросами: среди женщин это встречается нечасто.
ДЕИДАМИЯ. Ты настолько опытен, что можешь судить об этом наверняка, царь?
АКАМАНТ (не уловив колкости). Нет, не настолько, но так говорит Менесфей, а наш правитель – несомненно один из самых мудрых людей в Элладе.
ЛИКОМЕД. Да? Хорошо, что в Афинах начали ценить мудрость, – хорошо и странно, потому что при Фесее, твоём отце – а он был мудрый человек, уж во всяком случае не менее, чем этот твой правитель, – она была не в чести.
АКАМАНТ. Мой великий отец был царём и богатырём, Ликомед, он даже пытался стать мудрецом, но это у него не получилось – не судьба. К сожалению, от мудрости он отказался…
ЛИКОМЕД. Это тоже подвиг.
АКАМАНТ. …отказался, когда похитил Елену, – и это поняла вся наша страна, а потом, когда отец ушёл с Перифоем ТУДА, понял весь мир. Если это мудрость, Ликомед, то, значит, мудростей может быть две, и мне больше по душе Менесфеева.
ДЕИДАМИЯ. Царь Акамант, наверное, двух мудростей быть не может, но твоего великого отца повела за Еленою любовь, а за Перифоем – дружба, и, наверное, это выше любой мудрости любого Менесфея.
АКАМАНТ (невесело). Милая царевна, ты не видела, что было с Афинами, когда Диоскуры пришли отбивать сестру. Я не сомневаюсь, что всё, что ты слышала о греческом огне, безбожно преувеличено, но всё-таки это очень действенное оружие. Афины сгорели из-за Елены, а половина жителей была уведена в плен – даже мою бабушку Эфру, мать великого Фесея, продали в рабство в Трою.
ЛИКОМЕД. Дай бог, чтобы эта война была последней, в которой замешана Елена!
ДЕИДАМИЯ. Послушай, царь, но ведь ныне Афины – очень сильная держава, наверное, сильнее всех…
АКАМАНТ. Почти, хотя мне, наверное, и не следовало бы говорить так нашим союзникам. Аргос с Микенами не менее силён, чем мы, – после союза со Спартою через брак Менелая они выдвинулись, – но у Атридов нет флота…
ДЕИДАМИЯ. Ну да, а у Афин есть, и сильный, я видела много ваших кораблей у нас в порту. Так почему же вы не поедете и не освободите свою бабушку?
ЛИКОМЕД. Дочка, царям не следует задавать таких вопросов.
ДЕИДАМИЯ. Но мне же интересно понять по крайней мере ЭТОГО царя!
АКАМАНТ. Да, испытания, как в сказке, царевна. Кто обгонит колесницу Эномая и ответит на три загадки.
ЛИКОМЕД. Не обижайся, царь, она не хотела тебя оскорбить.
АКАМАНТ. Не сомневаюсь. И на вопрос её я отвечу, потому что тут нужно прислушаться и тебе, Ликомед Скиросский. Троя очень сильна и богата, мы не справились бы с нею не только сразу после пожара Афин, но и пять, и три года назад. Однако как ни горд царь Приам и как ни распространяет он слухи, что к одной его дочери бог сватался, а другой его сынок с целыми тремя богинями толковал, всё-таки будет некогда день, и погибнет священная Троя. Мы с царём Демофонтом, моим братом, и с правителем Менесфеем решили, что настал срок отбить у троянцев старую царицу Эфру, пока там ещё не изобрели против нашего греческого огня свой троянский огонь. Ультиматум уже составлен, осталось подписать его, скрепить печатью и направить Приаму.
ДЕИДАМИЯ. Вот это по-царски!
ЛИКОМЕД. Значит, начнётся Троянская война? Не рано ли?
АКАМАНТ. Время самое подходящее, медлить нельзя, не то Спарта и Аргос найдут какой-нибудь предлог и опередят нас, напав на Трою первыми. А уступать золото Трои мы не хотим никому, и особенно спартанцам. Кто знает, если Агамемнон с Менелаем победят, куда они продадут бабушку дальше?
ЛИКОМЕД. А если не победят?
АКАМАНТ. Если верх одержит Троя, то конец придёт всей Греции; но Менесфей говорит, что троянцы ещё не оправились от Гераклова похода на них (а мы от Диоскуров оправились быстрее, потому что у нас почти демократия, а у них – старый Приам). И как раз сейчас Троя не продержится в осаде и года; а если время будет упущено, продержится и пять, и десять лет, и взять её возможно будет только очень большой кровью. Освободить бабушку ¬ достойное дело, но чем меньше афинян погибнет при этом, тем лучше.
ДЕИДАМИЯ (отцу, громким шёпотом). Никак не могу понять, отец, он всё-таки герой или не герой?
ЛИКОМЕД. Акамант – сын Фесея и царь Афинский, а герой ли он – это станет ясно чуть погодя. Не торопи время и никогда не говори о присутствующих в третьем лице, особенно если это афиняне.
ДЕИДАМИЯ. Афинянин афинянину рознь; царь Акамант всё-таки действительно не то, что наш комендант.
АКАМАНТ. Царевна, или говори немножко потише, или вообще не шепчись при мне, потому что я всё слышу, а подслушивать мне не хотелось бы – именно потому, что я царь, а не комендант и тем более не полицейский агент. Впрочем, наши офицеры тоже гнушаются подобными методами, и коменданта вы осуждаете напрасно.
ДЕИДАМИЯ. Ну, нам всё-таки ближе до него, царь, и мы лучше его знаем.
АКАМАНТ. А какие у вас есть жалобы? Расскажите или лучше напишите, я обещаю всё выяснить.
ЛИКОМЕД. Спасибо, мы обязательно напишем, хотя и неловко царю жаловаться на какого-то полковника.
АКАМАНТ. Я сообщил о наших планах начет Трои именно в связи с тем, что мы очень рассчитываем на Скирос; не исключено, царь Ликомед, что скоро и ты наденешь полковничью бляху. Скирос – очень важный стратегический пункт.
ЛИКОМЕД. Я царь, а не офицер, и в бляхах не нуждаюсь!
АКАМАНТ. Понимаешь, Ликомед, царю не следует так отмежёвываться от офицеров, советников, солдат или мужиков: царь ими и силён. Я сам имею звание полковника и бляху с тремя звёздочками и не стыжусь этого. Сегодня такое время, Ликомед, что мы, афиняне и афинские союзники, сможем устоять перед южными державами, только если введём – потихоньку, исподволь – демократию. Может быть, это звучит не по-царски…
ЛИКОМЕД. Прости, царь, но мне правда кажется, что это говоришь не ты, а Менесфей.
АКАМАНТ. Менесфей – такой же афинянин, как и я, даже больше меня: его предки выросли из афинской земли, как колосья, а у меня дед – Посейдон, бабушка – аркадянка, а по материнской линии одни сплошные критяне. И я смогу стать настоящим афинянином и афинским царём, только если и я, и все граждане будут чувствовать своё единство.
ДЕИДАМИЯ. А ведь он прав, отец! Может быть, поэтому мне и так одиноко на Скиросе.
ЛИКОМЕД. Возможно, ты и прав, царь. Но лучшим афинянином, какого я видел, был именно твой отец. Лучшим афинянином и настоящим героем.
АКАМАНТ. А Геракла ты встречал?
ЛИКОМЕД. Да. Но Фесей – больше Геракла. Геракл служит человеку Еврисфею, а твой отец бросил вызов самим… впрочем, довольно.
АКАМАНТ. По-моему, служить людям – очень хорошее дело для героя; богам он ещё тоже послужит – говорят, что из Аида, куда спускался за Кербером, он отправился на Север по какому-то сверхсекретному заданию Олимпа… впрочем, не будем говорить, о чём не знаем. Мой отец был великим героем, это так, но ведь сейчас другое время. Ещё совсем юношей, не старше меня, он истребил разбойников на перешейке – но через несколько лет собрались новые шайки, очень пригодившиеся Диоскурам, и лишь Менесфею недавно удалось справиться с ними – без героизма, при помощи полиции, но окончательно. Ну, Минотавр – это, конечно, неповторимо, но ведь больше чудовищ нет, даже кентавров отец с Перифоем перебили всех до одного. Отец спас Афины от амазонок, покорил Мегары, построил флот – но после его похода за Еленой и нашествия Диоскуров снова пришлось отстраивать сгоревший флот, Мегарам предоставить автономию, а за то, что амазонки о нас забыли, приходится благодарить всех богов. Мой отец – великий герой, но куда привели его подвиги?
ЛИКОМЕД. Да. Как Беллерофонта. Как Прометея.
АКАМАНТ. Кстати, Прометей освобождён Гераклом и восстановлен во всех правах Зевсом, его берут на Олимп с правом совещательного голоса.
ЛИКОМЕД. Не может быть! Откуда ты знаешь?
АКАМАНТ. У Афин неплохая разведывательная служба, да и сведения это не секретные. Боги что-то готовят; не нам судить – что, но и освобождение Прометея, и то, зачем Геракл отправился на Север, – это не просто так.
ЛИКОМЕД. Новое время настаёт…
АКАМАНТ. Да, Ликомед, да, царевна Деидамия, новое время. Может быть, в этом времени и не будет таких героев, как мой отец, но не будет и таких грешников, как он, не будет такой славы, но не будет и таких бедствий, не будет Гераклов, но не будет и Лернейских Гидр. И я рад этому – за мой народ, за все народы; хотя мне самому и не так-то легко будет смириться, что я, сын Фесея, наверное, не настоящий герой и никогда не стану настоящим. Однако если людям от этого будет лучше –¬ пусть.
ДЕИДАМИЯ. Ты настоящий герой, Акамант! Ты – герой нашего времени! (целует его, косясь на отца).
АКАМАНТ (смущённо). Ну что ты, царевна, неудобно сейчас. Потерпи – царице терпение понадобится.
ДЕИДАМИЯ. Я научусь!
АКАМАНТ. Ликомед, так ты согласен, чтобы твоя дочь училась на царицу Афинскую?
ЛИКОМЕД. Я же сам написал тебе об этом, Акамант, и потому ты и приехал. Я не знаю, герой ли ты; если да, то совсем другой, чем твой отец, – но это как раз замечательно и для тебя, и для моей девочки. Потому что равных Фесею нет и не будет. Ни в подвигах…
АКАМАНТ. Кроме Геракла.
ЛИКОМЕД. Ни в величии царском. Ни в грехах и страданиях за эти грехи.
АКАМАНТ. Да, сейчас он… ну ладно, не стоит в такой день думать об этом.

Входит ФЕСЕЙ, огромный, седой, красивый и измученный

ФЕСЕЙ. Ты уверен, ЦАРЕВИЧ Акамант?


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Продолжим разговор о «творческой гравюре». Сегодня посмотрим, как в этой области работал Исии Хакутэй 石井柏亭 (1882–1958) – человек, введший в оборот сам термин и провозгласивший «Рыбака» Ямамото Канаэ началом нового направления в японском искусстве.
Семья Исии была в чём-то похожа на нашу любимую семью Ёсида. Ещё в XIX в. эти мастера традиционной живописи нихонга стали осваивать западные техники, отец Хакутэя занимался литографией, сам он учился и японской, и западной живописи, писал пейзажи и портреты. Кроме того, уже в 1900-х он стал со-основателем и постоянным автором нескольких художественных журналов: с гравюрами, репродукциями, критикой и многим другим. Исии входил и в литературные группы, в том числе в Пан-но кай, объединение японских «парижан». Начало 1910-х провёл уже собственно в Париже, а когда вернулся, выпустил множество очерков о современном западном искусстве, в том числе и русском.
Хостинг картинок yapx.ru
«Лесоторговля в Киба», наряду с «рыбаком», считается программной для «творческой гравюры».

Гравюры Исии 1910-х – это в основном попытки обновить традиционные гравюрные жанры укиё-э, начиная с самых, условно говоря, коммерческих, где требования рынка, по его оценке, нанесли особенно сильный урон. В 1912 г. Исии Хакутэй выпускает (правда, не заканчивает) серию «Двенадцать видов Токио».
Хостинг картинок yapx.ru
Вроде бы традиционное соединение портретов красавиц с пейзажами – только пейзажи эти современные, девушки – тоже, лишь условно изображают красавиц из веселых кварталов былых времён. Вот тут серия показана полностью. Эти гравюры «авторскими» не были, кроме Исии над ними работали резчик Игами Бонкоцу и печатник Нисимура Кумакити.
Хостинг картинок yapx.ru
Ещё из той же серии

Чуть позже Исии пробует по-своему показать и актёров – в журнале «Син-нигао», основанном для того, чтобы опробовать новые приёмы в театральной гравюре. Кроме него в этом журнале печатался Натори Сюнсэн, чьи работы – гораздо более знаменитые – мы не раз приводили в рассказах о пьесах Кабуки. У Исии чаще актёры появляются не в классических ролях, а в современных.
Хостинг картинок yapx.ru
Актриса Хисамацу Киёко в роли Мицуэ в спектакле по знаменитому «Золотому демону».

А здесь актёры Кабуки, Итикава Энноскэ II (царь) и О:тани Томоэмон VI (злой советник) играют в Императорском театре в пьесе по мотивам той истории, которая у нас недавно была в версии из «Стародавних повестей»: про погибель рода шакьев.
Хостинг картинок yapx.ru
Пьеса драматурга Мусянокодзи Санэацу, антивоенная, называлась «Даже я не знаю», «Васи-мо сиранай». Будду в ней играл Морита Канъя III, вот он на обложке журнала:
Хостинг картинок yapx.ru
(«Даже я не знаю» – ответ Будды на вопрос его ученика Мокурэна в конце пьесы: когда же в мире не станет войн…)

Ещё из актёрских портретов: попытка сохранить основные черты старой гравюры, и в то же время по-новому дать выражение лица и общий настрой.
Хостинг картинок yapx.ru
Накамура Дзюдзабуро в роли Исогая

Потом Исии сосредоточится в основном на живописи, «творческую гравюру» будут развивать уже другие мастера. А он останется открывателем, вдохновителем, критиком и популяризатором этого направления.
Но вот еще несколько его пейзажей, японских и корейских:
Хостинг картинок yapx.ru
Гиндза в 1925 г.

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж с постройками над водой

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж с деревней и речкой

Хостинг картинок yapx.ru
Сеул

Хостинг картинок yapx.ru
Река Тэдон

Хостинг картинок yapx.ru
Горы – совсем другие, чем у Ёсида Хироси

Хостинг картинок yapx.ru
И лодки другие

Хостинг картинок yapx.ru
А это один из опытов Исии в литографии

Via

Snow
В "Стародавних повестях" попалось уже несколько историй, где в роли сыщика выступает государь. Сегодня покажем одну из них. Недавно многоуважаемый userinfo_v8.png?v=17080?v=447japaneseprints начал замечательную серию о водопадах, и в первой части речь шла про монаха Монгаку, грозного Фудо и его двух спутников: грубого Сэйтаку и нежного Конгару. Сегодня будет рассказ, где один из этих спутников, Конгара (здесь - Кукара) действует самостоятельно.

Рассказ о том, как отшельник домогался государыни, государь его покарал, а он стал небесным псом
В стародавние времена в Китае при династии [Такой-то] в местах, что зовутся [Так-то], вдали от людей в глубине гор в укромной долине жил отшельник: построил себе хижину из веток, затворил дверь, ни с кем не знался, так провёл много лет. За годы подвижничества он накопил такие силы, что ему служили боги-защитники Закона; он посылал в полёт свою чашу и так добывал еду, пускал по реке кувшин и так набирал воду. А потому, хоть никто из людей не служил ему, он ни в чём не знал нужды, имел всё, чего хотел.
И вот этот отшельник прочёл в книге рассказ о супруге государя. И за что же её так восхваляют? – задумался он и тотчас решил на неё посмотреть. Это же не небесная дева из иного мира, просто государыня здешних мест, вот бы взглянуть на неё! – эта мысль ему надолго запала в сердце. А поделать он ничего не мог.
Тогда отшельник в тайной книге нашёл рассказ о клятве почитаемого Фудо, Неподвижного. Там говорилось: я исполню любое желание подвижника, даже если он слуга, а хочет заполучить супругу государя. Прочитав эту клятву, отшельник не смог сдержать любовных помыслов, решил попробовать – и отдался под власть Фудо.
Тут явился Кукара, служитель Фудо, отшельник заговорил с ним и признался: есть у меня давнее желание, вот бы его исполнить! Служитель молвит:
– Я изначально дал клятву – если люди на меня надеются, нет таких желаний, каких я не исполню! Служить подвижнику – все равно что служить будде. В мире будд нет лжи. Какое бы ни было у тебя дело – разве могу я нарушить клятву?
Подвижник это услышал, обрадовался и говорит:
– Я давно уже возложил свои надежды на почитаемого Фудо, один жив в глубине гор, усердно подвижничаю. И других помыслов не имею. Но мне очень хочется увидеть, каковы те женщины, что зовутся государевыми жёнами. Вот если бы ты доставил сюда одну из трёх тысяч жён нынешнего государя, самую красивую!
Кукара молвит:
– Дело нехитрое! Завтра к ночи непременно её сюда доставлю! – поклялся так и отбыл восвояси.
Отшельник после этого обрадовался, и рассвет для него занимался слишком медленно, и день клонился к закату слишком долго. Как услышал слова Кукары – ни о чём другом и думать не мог. Все мысли в уме смешались. Наконец, настала ночь, он ждёт: сейчас, сейчас!
И едва стемнело, горы наполнились благоуханием – другого такого на свете нет! Что это? – думает отшельник, приоткрыл дверь, выглянул – а там женщина, подобная небесной деве! Кукара её ведёт к хижине – а наряд её чудесно украшен золотыми подвесками, серебряными, всяческими драгоценностями. Увешана сотней и тысячей ожерелий, одета в парчу всех оттенков, увенчана всевозможными цветами, и платье всё в цветах. Всеми сокровищами изукрашена, а благоухает так, что не с чем и сравнить. Китайская государыня непременно бывает надушена так, чтобы аромат чуялся за тридцать шесть тё: [4 км]. А как пахло в той тесной хижине – можно представить! Подвески на ожерельях звенят, соударяясь, звучат в лад. Волосы подняты в высокую причёску, заколки из драгоценных каменьев в виде бабочек и птичек, словами не опишешь! И весь наряд сверкает в свете огня, будто государыня сама излучает сияние. А лицо прячет за веером. Словно небожительница сошла с неба! Лицо её подобно луне на восходе над горным лесом. Сама не своя, похоже, боится – воистину жалко! Беспримерная красота!
Отшельник её увидел – и сердце опрокинулось, нутро перевернулось. Всё, чего он достиг годами подвижничества, сразу рухнуло, одолеть желания не может. Кукара выбрал из государевых жён самую молодую и красивую, другой такой на свете нет. Была бы и хуже – всё равно отшельнику показалась бы такой. Что уж и говорить о несравненной, лучшей в стране! Отшельник, не чуя сердца и нутра, взял её за руки – а государыне от него деться некуда. Очутилась в горах, в безлюдном месте, словно бы во сне, только плачет от страха. Никогда не видела прежде таких хижин, отшельник на вид весьма страшен – она совсем растерялась, а уж когда он схватил её за руки, только плакала без конца, едва живая. Будто вишня в цвету поникла под дождём!
Тут отшельник сам залился слезами, хоть и боялся, что подумают будды, но не одолел многолетнего своего желания и в итоге стал домогаться государыни. Когда рассвело, явился Кукара, забрал её и удалился. А отшельник после этого не думал ни о чём другом, тосковал и печалился, на сердце у него была только государыня.
Вечером снова явился Кукара, встретился с отшельником, молвит: привести тебе опять эту? Или хочешь поглядеть на других государынь? Отшельник говорит: приведи эту же! Кукара, как в прошлый раз, привёл ей, отшельник говорит: хорошо, что она здесь! И снова на рассвете Кукара забрал её. Так продолжалось много месяцев, в итоге государыня забеременела.
А государь всех своих жён, три тысячи, конечно, не помнил. И вот, наведался к этой жене – а она, похоже, беременна. Государь молвит: ты супруга государя – и сошлась с другим мужчиной? Кто он? Государыня отвечает:
– По своей воле я ни с кем не сходилась. Но недавно случилось нечто очень странное!
– Что? – спрашивает государь.
– Несколько месяцев назад среди ночи вдруг явился отрок лет пятнадцати или шестнадцати, хватает меня и словно бы взлетает, уносит далеко в горы, а там в тесной хижине отшельник, страшный на вид, я очень его боюсь. Тяжко, но бежать некуда, вот я с ним и сблизилась, и само собой вышло так…
Государь спрашивает:
– Как тебе кажется, в какую сторону тебя уносят и как далеко?
– Не знаю, в какую сторону. Отрок мчится быстрее птицы, примерно за час, должно быть, долетает до очень дальних мест.
– Нынче ночью, – говорит государь, – когда он прилетит за тобой, возьми в ладонь растёртой туши и захвати мокрой бумаги, а в хижине оставь на двери отпечаток руки.
Государыня так и сделала, как он научил.
А Кукара явился к отшельнику и молвит:
– Отныне надо это всё прекратить. Иначе быть беде!
– Что бы ни случилось, – говорит отшельник, – приведи её сюда, как раньше!
– Ну так не досадуй потом! – сказал Кукара и, как раньше, доставил к нему государыню. А она, не подавая вида, растворила тушь на мокрой бумаге и оставила на двери отпечаток ладони. Когда рассвело, Кукара, как обычно, явился и унёс её обратно.
Наутро государь приходит к государыне, расспрашивает, она говорит: так, мол, и так, я оставила отпечаток. Тогда государь снова смазал ей ладонь тушью, отпечатал на нескольких листах бумаги, призвал своих людей, раздал им эти листы и повелел:
– В нашем царстве где-то далеко в горах должно быть жилище отшельника, там есть вот такой отпечаток руки. Ищите хорошенько, а как найдёте, возвращайтесь.
Посланцы приняли приказ, обшарили все горы по четырём сторонам света и по четырём углам, в итоге нашли хижину того отшельника. Там отпечаток руки, сравнили – совпадает в точности! Вернулись, доложили государю. Тот выслушал и молвил:
– Этот отшельник надругался над государыней. Его грех – не из лёгких! А потому надо его немедля сослать в дальние земли.
Так решил государь и сослал отшельника в место, что зовётся [Так-то]. Отшельник в ссылке горевал, тосковал, в этих думах и умер. И тотчас стал небесным псом, тэнгу. Многие небесные псы последовали за ним, он сделался их царём.
А другие тэнгу говорили: этого тэнгу государь покарал, он умер в ссылке! И не стали иметь с ним дела. Тогда царь тэнгу взял с собой сто тысяч верных ему небесных псов и перебрался в другую страну. Так передают этот рассказ.


В какой книге отшельник нашёл описание государыни, мы не знаем. А куда подались в итоге китайские тэнгу? Почти наверняка - в Японию, об этом в "Стародавних повестях" есть несколько рассказов (вот тут они в самом начале свитка).

Via

Snow

Пополнение на сайте Оказова: выложены рассказы "Елена", "Ветераны", "Произведение искусства". А здесь сегодня рассказ из ранних подступов к Аббасидам.

ВОЗВРАЩЁННАЯ СТРЕЛА, или АБДАЛЛАХ ИБН-АЛЬ-МУТАЗ, ХАЛИФ НА ДЕНЬ

ПЕРО
В 243 году Хиджры у неправедного халифа ал-Мутаза Аббасида родился сын. По тогдашнему обычаю, его нарекли скромно Абдаллахом – «рабом Божьим», по тому же обычаю, наречение это отпраздновали шумно, с пирами, гульбищами, игрищами и стрельбою в цель. Молодой халиф сам принял во всём этом участие; одна стрела не попала в цель, и её не нашли. Это было сочтено дурным предзнаменованием, а через год аль-Мутаза свергли и уморили голодом в тюрьме.
Абдаллаха растила любящая бабка, оказавшаяся достаточно скупой, чтобы позволить сыну-халифу запутаться в долгах и погибнуть, но достаточно щедрой, чтобы дать внуку царское воспитание. Он рос в её дворце, который то конфисковывали, то вновь возвращали старухе, никогда его и не покидавшей. Мальчик слушал сказки: про Аладдина и волшебную лампу; про Синдбада, пересекшего семь морей и видевшего птицу Рух и одноглазого людоеда; про предшественника Искандера Двурогого, тоже десять лет воевавшего в Азии и убитого стрелою в пятку.
Его пытались приучить к оружию – он уклонялся; его пытались приучить к охоте – он предпочитал слушать охотничьи рассказы.
– Кто был лучший на свете охотник? – спросил он как-то старого егеря. Тот страшным шепотом ответил:
– Немврод Нечестивый. Он построил Вавилонскую башню, а когда Аллах сокрушил её, то вызвал Всевышнего на бой и стал стрелять в небо. Архангел Джибриль ловил его стрелы, окрашивал радугой и бросал обратно, а Немврод думал, что ранил Бога. Потом он обезумел, ушёл в леса и был заеден комарами.
Абдаллах невзлюбил охоту, но полюбил песни и стихи о старых временах; потом он начал писать их сам.

ДРЕВКО
Шли годы; опалу с рода аль-Мутаза сняли, Абдаллах жил при дворе и учился у поэта Абульгасана Сына Грека писать стихи. Абульгасан показал ему языческую картинку: мальчик с луком. Колчаном и завязанными глазами.
– Кто это? – спросил Абдаллах.
– Дух любви, – ответил Сын Грека.
– А я думал, смерти, – сказал Абдаллах.
– Или жизни, – возразил Абульгасан и рассказал юноше странную задачу о летящей стреле, которая каждое отдельное мгновение неподвижна.
– Так что скорость её нельзя рассчитать? – спросил Абдаллах.
– Математики могут, – ответил Сын Грека, – а философы говорят, что она летит бесконечно долгое и бесконечно короткое время.
Юноша сам стал писать стихи. Ему говорили:
– Ты царского рода, учись лучше судить и воевать – это удел властных.
Он ответил стихами:
– Что даёт власть? Боязливую душу, усталое тело, пошатнувшуюся веру.
Его наставник однажды признал:
– Ты пишешь лучше меня стихи и поэмы. Напиши же книгу о том, как у тебя это выходит.
– А почему ты не хочешь сделать этого сам? – спросил Абдаллах.
– Мне не до того: я должен успеть посмеяться, – ответил сын Грека. Через несколько дней он был отравлен пред лицом халифа, читавшего ему в это время вслух его собственную сатиру.
Абдаллах написал книги о том, как слагать стихи, говорить речи, понимать музыку и искать смысл жизни; из последней сохранились лишь отрывки, темнотою соответствующие теме. Как-то он увидел двух охотников-бедуинов: старший учил младшего стихосложению по его книге. Ещё с языческих времён арабам в таких случаях подобала щедрость: Абдаллах одарил их и усадил с собою за стол.
– Да умножит Аллах твои песни, как стрелы в моём колчане! – сказал старший охотник.
– Да умножит Аллах потомство Аббасидов, как стрелы в моём колчане! – воскликнул младший. Поэт нахмурился:
– Не говори так. Чем больше море, тем больше волны, чем больше стрел, тем больше ран, чем больше у царя родичей, тем больше смут.
– О Ибн-аль-Мутаз, – молвил старик, – стрел в колчане много, но убивает лишь одна!
Тот ничего не ответил.
Халиф, отравивший в своё время Абульгасана, после многих подвигов и войн был отравлен сам. Заговор составлял тот везир, что донёс на Сына Грека; яд достал некий индус. Сын покойного, молодой халиф Муктафи, допросил индуса в присутствии Абдаллаха.
– Как ты посмел посягнуть не тело и душу повелителя мусульман? – спросил он грозно.
– Я не мусульманин, – ответил индус, – на тело царя вашего посягнул по приказу, а на душу посягнуть не мог. Вы, верующие в единого Бога, разве не знаете, что все души – одна мировая душа, которая держится на конце вечно летящей и вечно неподвижной стрелы?
– Откуда ты взял эту ересь? – спросил халиф.
– Из нашей книги Упанишады, где сказано многое, – пояснил индус. Муктафи произнёс слова, которые приписываются Омару, сжигавшему Александрийскую библиотеку, и распял индуса. Он был достойнее своих предшественников, но с тех пор Абдаллах избегал его.

ОСТРИЕ
Муктафи умер бездетным. На престол претендовал его мальчик-брат; несколько знатных вельмож пришли к Абдаллаху и сказали:
– О сын халифа, займи престол предков.
– Не хочу, – ответил поэт. – Больше всего бед от власти – облечённому властью; близкий к огню сгорит первым. Чем вам не по нраву брат Муктафи?
– В свои тринадцать он глуп, как в десять, азартен, как в двадцать, и развращён, как в тридцать, – пояснили придворные. – Ты сам сказал когда-то: народ без государя есть тело без души; ты один – достойный государь.
Абдаллах не помнил, когда и где он это сказал, но вздохнул и согласился, заметив:
– Видно, мне пора повстречаться со смертью.
– Что есть смерть, о мудрый Ибн-аль-Мутаз? – спросил некий скептик из его сторонников. Абдаллах взглянул на него и произнёс:
– Смерть – это стрела, пущенная в тебя в день твоего рождения, а жизнь – то мгновение, которое она до тебя летит.
Никто его не понял, никто не вспомнил игрищ в честь его рождения, о которых он и сам ничего не знал.
Абдаллах ибн-аль-Мутаз Аббасид был провозглашён халифом и взошёл на престол отца. В окружении своих приверженцев он стоял на золотом троне десять часов, не произнеся ни одного приговора врагам и не пожаловав ни одной милости сторонникам. Вечером этого дня, третьего в шестом месяце 285 года Хиджры, в толпе приверженцев юного брата покойного Муктафи щёлкнула тетива, в воздухе просвистела стрела и впилась в грудь Абдаллаха. Он упал с престола, обливаясь кровью, а вокруг началась резня. Абдаллах был ещё жив, когда победители подобрали его, лежащего со стрелою в груди, и посадили на кол; но муки однодневный халиф терпел лишь несколько минут. Последним словом, которое разобрали на его пузырящихся кровью губах, было:
– Стрела…


Via

Snow
Рассказ о том, как китайскому царю доставили снадобье агада
В стародавние времена в Китае был царь. У него был сын, собою красавец, сердцем прям. А потому царь-отец царевича любил и миловал безмерно. И вот, царевич тяжело заболел, прошло много месяцев, царь, скорбя, молился, глядя в небо, лечил сына снадобьями, но больному делалось только хуже, ничто не помогало. У царя был один сановник, знаменитый врач. Царь этого сановника очень не любил, будто врага. А потому и о болезни царевича с этим сановником не советовался. Но сановник на пути врачевания весьма преуспел, и царь, чтобы расспросить его о недуге царевича, смягчил свой многолетний гнев и вдруг вызвал сановника к себе.
Тот с радостью явился. Царь вышел сановнику навстречу и говорит:
– Много лет мы враждовали с тобой, не сближались, но царевич болеет, я тревожусь, призываю разных врачей, они его пытаются лечить, но ему не легчает. Вот почему я забыл давнюю вражду и позвал тебя. Скорее вылечи недуг царевича, чтобы он поправился!
Сановник отвечает:
– В самом деле, много лет не получал я приказа явиться к царю, жил словно бы во мраке ночи. Теперь принимаю твоё веление, и словно бы утро настаёт! Я сейчас же осмотрю царевича!
И сановника немедля ввели в покои царевича, и он изучил его недуг.
Осмотрев царевича, сановник говорит:
– Я сейчас же составлю снадобье, – и ушёл.
А вскоре вернулся к царю с лекарством, говорит: если принять вот это, болезнь тотчас отступит. Царь это услышал, с радостью взял снадобье, рассмотрел его и спрашивает:
– А как называется это лекарство?
А сановник на самом деле задумал вот что: это будет не лекарство, а яд, от которого люди сразу умирают, я скажу, что это лекарство, поднесу его своему давнему врагу, сделаю так, чтобы он убил царевича! Так сановник решил, изготовил яд, и вот, царь спросил, как называется снадобье, и сановник смутился, думает: что ответить? Но говорит, чтобы что-то сказать:
– Оно называется снадобьем агада.
Царь услышал про снадобье агада и поверил: говорят, от этого снадобья люди не умирают, если принимают внутрь. Если намазать им барабан и ударить в него – кто услышит звук, у тех все болезни проходят, сомнений нет! И уж конечно, если его принять, как может больному не сделаться лучше?! И дал царевичу лекарство.
После этого недуг царевича вскоре отступил. А сановник тогда вернулся домой и думает: царевич скоро умрёт. И вдруг услышал, что царевич поправился. Удивился безмерно. А царь радуется, что заслугою сановника царевич исцелился от недуга.
И вот, солнце зашло, настала ночь – и вдруг в царские покои кто-то стучится. Царь удивился, спрашивает: кто там стучит? А ему в ответ:
– Снадобье агада здесь.
Царь думает: странно! Открыл дверь, глядь – а там красивые юноша и девушка. Предстали перед царём и говорят:
– Мы – снадобье агада. Сегодня сановник принёс тебе страшный яд, чтобы ты его дал царевичу. Кто это зелье примет, непременно лишится жизни. Сановник хотел убить твоего сына, вот и назвал яд лекарством, принёс тебе, но ты, о царь, спросил, как называется снадобье. Сановник не знал, что ответить, и наобум сказал: снадобье агада. Ты, о царь, с глубокой верой взял его, а мы издалека услышали слова «снадобье агада» и подумали: нельзя допустить, чтобы люди узнали, как кто-то принял снадобье агада и умер! Вот и поспешили сюда, подменили лекарство, а потому недуг сразу отступил. Чтобы рассказать тебе об этом, мы и пришли!
Сказали – и тотчас исчезли.
Царь это слушал – и у него словно бы нутро и сердце разрывались. Сначала он позвал сановника, расспросил – и тот без утайки всё объявил. Тогда царь отрубил ему голову. А потом царевич больше не болел, прожил долго. А всё потому, что принял снадобье агада.
Стало быть, во всяком деле нужна лишь глубокая вера. Если с верою лечить, болезнь вот так проходит! Так передают этот рассказ.


Снадобье агада 阿竭陀, акада, «от всех недугов», упоминает И Цзин (635–713) в записях о паломничестве в Индию. То, что снадобье предстаёт в облике двух существ, а не одного, возможно, отсылает к изображениям Яо-вана, «Царя лекарей», и будды Якуси, «Наставника-врачевателя»: и того, и другого сопровождают двое помощников.

Via

Snow

В нашей семейной саге про Ёсида много раз заходила речь о «творческой гравюре» 創作版画, со:саку ханга, – одном из двух больших направлений японской гравюры XX в. В отличие от сторонников «новой гравюры», син-ханга, которые старались сохранить традиционную технику, устройство мастерских, разделение труда, мастера «творческой гравюры» всю работу он наброска до печати выполняли сами. Несколько художников, в том числе Ёсида Тооси, работали и самостоятельно, и в мастерской.
Мы попробуем в нескольких постах рассказать о других мастерах «творческой гравюры».
Хостинг картинок yapx.ru
Её история начинается с программного «Рыбака» Ямамото Канаэ 山本鼎 (1882–1946), выпущенного в 1904 г. Техника и манера тут, скорее, западные, но тема японская. При этом художник старается уйти от того нарядного «японизма», которого к концу XIX века стало много в гравюре укиё-э, нацеленной в том числе и на экспорт, на западный рынок.
Ямамото начинал как гравер западной школы в газетах: готовил к печати фотографии, карикатуры и прочее. В пору Японо-китайской войны 1894–1895 гг. он уже много печатался. Потом учился западной живописи, познакомился с художником-«западником» по имени Исии Хакутэй 石井柏亭 (1882–1958). «Рыбак» был напечатан в журнале «Мё:дзё:» 明星 вместе со статьёй Исии о новой, «творческой» или «авторской» гравюре, передовой по сравнению с традиционной гравюрой – коммерческой, где замысел художника подчинён вкусам покупателей.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот еще рыбаки из той же серии Ямамото.
Потом Исии и Ямамото с единомышленниками издавали журнал «Хэйтан» 平坦, где впервые появляется японский современный термин для «гравюры» – ханга, вместо привычного укиё-э. Были и другие журналы нового направления, в том числе «Хо:сун» 方寸, Ямамото в них не только печатал свои авторские работы, но выступал и как гравер-ремесленник – делал репродукции графики и живописи других художников.
Хостинг картинок yapx.ru
Обложки журнала «Хо:сун».
Вместе с Сакамото Хандзиро: 坂本繁二郎 (1882–1969) Ямамото в 1911 г. выпустил серию «Наброски сценических образов», 草画舞台姿 «Со:га бутай сугата» – по случаю открытия Императорского театра в Токио. Здесь соавторы возвращаются к японской гравюре, их листы «авторскими» в строгом смысле слова не были, гравировал их Игути Минору. Зато гравюры авторские по способу подачи старинной театральной темы.

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru

В 1912–1916 гг. Ямамото побывал в Европе и в России, где на него особенное впечатление произвёл московский Кустарный музей и новейшие разработки по части детского рисунка. Ямамото посетил, как положено японцу, Ясную поляну, а домой возвращался через всю Сибирь.
Вот несколько его работ из той большой поездки:
Хостинг картинок yapx.ru
Китаянка

Хостинг картинок yapx.ru
Бретонка

Хостинг картинок yapx.ru
Московский пейзаж

Хостинг картинок yapx.ru
Ещё Москва

Позже его за это путешествие в Россию подозревали в симпатиях к коммунистам, а сам он занимался и исследованиями по японскому и тайваньскому народному искусству, и преподаванием «свободного» рисования для детей.
Хостинг картинок yapx.ru
Ямамото в своей школе в Нагано
И ещё несколько его работ:
Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж с детьми

Хостинг картинок yapx.ru
Нам нравятся вот такие его бытовые зарисовки
И напоследок – живописный автопортрет времён путешествия по России:
Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow

Про этого поэта известно хотя бы одно: что он был мужем и/или соавтором куда более известной поэтессы Клары Лемминг. Насколько я понимаю, "Клара Лемминг" - псевдоним в основном М.Л. Гаспарова, а "Иван Евражкин" - в основном Ильи Оказова; есть у этих двух псевдонимов и совместные стихи. На сайт Ильи Оказова загружен их сборник "Врозь и вместе" 1985 г., а заодно и сборник Клары Лемминг "Под ступкой" 1989 г. (чуть полнее, чем те сетевые подборки, что мне попадались).

Иван Евражкин

СТАТИСТ
Я не часто мараю страницы
Чёрным прочерком быстрых чернил:
Есть и ярче в словесности лица,
Я всю жизнь глубоко их ценил.

Не умею писать о сраженьях,
О старинных царях и борцах,
Расходиться с другими во мненьях
И о греках браниться в сердцах.

Лучше тихо, на роли статиста
Подливать этим спорщикам чай
И следить, чтоб не слишком басисто
В полночь пели про ад или рай,

И смотреть, как в грохочущем ливне
Омываются ветви идей…
Я, конечно же, их примитивней,
Но не жаль – для хороших людей.


НА ДОРОГЕ
Над землёй широкой и убогой
Серой сетью небо сеет свет.
Маленький, иду большой дорогой,
А дороги, к сожаленью, нет.

Я иду и радуюсь. Легко мне
У большой дороги на виду.
Ничего худого я не помню,
Ничего хорошего не жду.

Встречный ветер, зверь мой мимохожий,
Друг-злодей, приятель ¬– волчья сыть!
Ты и я, мы оба в воле божьей;
Если нужно обижать – обидь.

Оба мы окончимся бесследно,
Ведь пути следов не сохранят.
Видно, то обидчик слишком бедный,
Что чего-то надо от меня.

Капает дождливыми слезами
Рыжая берёзовая прядь,
Но гляжу я светлыми глазами,
Потому что нечего терять.


Из цикла "ЛЕС"
ВЕДЬМИНЫ КОЛЬЦА
Что за ночь! Как люто ветер воет,
Дождь взбивает в лужах пузыри!
Гул меня далёкий беспокоит –
Пляшут ведьмы в чаще до зари.

Дрыгают костлявыми ногами,
Кружатся, хохочут и поют,
И над головою в общей гамме
Плещет ночи грозовой лоскут.

А к утру исчезли и уплыли,
Кто в стволы вернулся, кто в гробы…
Там, где ведьмы хоровод водили,
Прорастают вкусные грибы.

Я их соберу к себе в лукошко,
На зиму на нитки нанижу…
Может быть, я сам ведьмак немножко,
Только я об этом не скажу.


(Евражкин был мастер посвящений разным поэтам своего круга. Вот два из них)

СОГЛАСИЕ
Так же, как мой друг Илья Оказов,
Я хочу согласия и лада –
И тогда рубинов и алмазов,
Серебра и золота не надо.

Ни к чему молиться слишком много –
Лишь бы был ты человек хороший,
И тогда дороже ты для Бога
Самого настырного святоши.

Складная душа, благие нравы –
Зря над этим многие смеются:
Хоть они порой бывают правы,
Но напрасно бьются и клюются.

Говорят, что рай обещан сирым,
Говорят и то, что рая нету –
Но давайте споры кончим миром
Или до того отложим света.

Потому что слишком много горя
Спорящим и тем, кто с ними рядом,
Потому что, слишком много споря,
Этот свет нетрудно сделать адом.


Т.А. ЛЕЙРАНОВУ – АВТОРУ «ЛИЧИН»
Не тоскуй, что спрятан ты за маской,
Что личина на твоём лице,
Что глаза завязаны повязкой,
Голова – в игрушечном венце.

Не стыдись, что ты невидим людям,
Что твоё лицо укрыла тень –
Мы тебя за это не осудим,
Только маску добрую надень!

ГОРОДУ
Голуби гуляют по лужам,
Зыбкий свет колышет фонарь.
Мы тебе по-прежнему служим,
Служим и сегодня, как встарь.

Город мой завешен дождями,
Серый воздух над головой.
Красных клёнов мокрое пламя
Шелестит последней листвой.

Я люблю твои переулки,
Я люблю твои небеса.
Вечером спокойны прогулки
Для меня, супруги и пса.

Смейтесь надо мной, зубоскальте –
Никогда о том не тужил.
Я хочу на этом асфальте
Умереть спокойно, как жил.


(А вот одно из совместных стихотворений с Кларой Лемминг)

ПОЛУЛИРИЧЕСКИЙ ПОЛУЦЕНТОН
Слышен чей-то квакающий голос,
Наклонились ивы у ручья.
Что под ним рыдало? Что боролось?
Не расскажет исповедь ничья.

Крокодилы нынче разыгрались,
Но один из них уже устал.
Как бы остальные ни старались –
Не найти магический кристалл.

Мелкие пупырышки по коже
Побежали к крупным пупырям.
Боже, боже! Это так похоже
На исход визита к упырям.

Я хочу любить дары природы:
Зайцев, мхи, лишайники, грибы.
Даже очень ценные породы
И далёкий ропот молотьбы
Не изменят горестной судьбы.

Ест корова мокрую ракушку,
И в её глазах стоит печаль.
Выхожу с ружьём я на опушку,
Ибо мне бурёнушку не жаль.

Начинать я ничего не в силах,
Так пойдёмте сразу по второй,
И потом на жизненных могилах
Наша смерть представится игрой.

Топором не вырублено слово,
Хоть, пожалуй, надо вырубать.
Кажется, что всё же не готово
Сердце видеть призраки былого –
Проржавела старая подкова,
Счастья в жизни больше не видать.

Изогнувшись, словно лук Амура,
Облетают розы, спят грехи.
Мелко пишет краль Вукашин Джура
Эти безнадежные стихи.


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Есть вот эти две знаменитые японские статуи, изображают они двух индийских наставников – братьев Асангу и Васубандху (они же Мудзяку и Сэсин). Сегодня покажем, что в «Стародавних повестях» говорится про них, а заодно и про других знаменитых индийцев, кого почитают как основателей махаяны – «Великой колесницы».

Рассказ о том, как двое бодхисаттв, Асанга и Васубандху, передавали Закон
В стародавние времена через девятьсот лет после ухода Будды в нирвану в Средней Индии в царстве Айодхья жил святой мудрец по имени бодхисаттва Асанга. Мудрость его была весьма глубока, обеты широки и велики. Ночами он поднимался на небо Тушита, приходил к Майтрейе и изучал Закон Великой колесницы. А днём спускался на Джамбудвипу и распространял Закон ради всех живых.


Хостинг картинок yapx.ru
Асанга

А ещё у него был младший брат, звали его бодхисаттвой Васубандху. Он жил в Северной индии в царстве Пурушапура. Его мудрость была широка, сердце сострадательно. Но с восточного материка явился почитаемый Пиндола, ученик Будды, и научил бодхисаттву Васубандху Закону Малой колесницы. Поэтому он много лет любил Закон Малой колесницы, а Закона Великой колесницы совсем не знал. Старший брат его Асанга издалека постиг его помыслы и решил устроить так, чтобы побудить его прийти к Великой колеснице. Договорился с одним учеником из своей общины и отправил его туда, где жил Васубандху, велел передать: поскорее приходи ко мне! Ученик последовал словам учителя, прибыл в царство Пурушапура и передал Васубандху веление Асанги.

Хостинг картинок yapx.ru
Васубандху

Васубандху последовал велению, собрался идти к нему. А ночью ученик Асанги за воротами читал «Сутру о десяти ступенях». В тот час Васубандху услышал её строки, а они так глубоки, что сердцу не вместить! И он подумал: я много лет потратил впустую, не слышал такого глубокого учения Великой колесницы, любил и изучал Малую колесницу. Хулить Великую колесницу – грех безмерный! Слова же хулы все сходят с языка. Язык – корень греха! Я сейчас же отрежу себе язык и выброшу его! – взял острый кинжал и хотел уже отрезать себе язык.
Тут бодхисаттва Асанга чудесной силой издалека увидел это, протянул руку и схватил брата за руку, не дал ему отрезать язык. А расстояние между ними было – три йоджаны. И тотчас Асанга явился сам, встал рядом с Васубандху и дал ему такое наставление:
– Резать язык – твоя большая глупость! Учение Великой колесницы в самом деле истинно. Все будды восхваляют её Закон. И толпа святых тоже чтит его. Я хочу научить тебя этому Закону. Не отрезай себе язык, а скорее начни учиться! Отрезать язык не жалко. Но раньше этим языком ты хулил Великую колесницу, а теперь этим же языком восхвали её!
И исчез, будто растаял. Васубандху его выслушал, последовал наставлению Асанги, не стал резать язык и возрадовался.
А потом пришёл к Асанге и впервые принял Закон Великой колесницы, стал вдумчиво изучать его. Словно бы вода переливалась из сосуда в сосуд. Старший брат его Асанга так учил-обращал – непостижимо! А Васубандху потом создал больше ста трактатов о Великой колеснице, распространил их по свету. Зовут его бодхисаттвой Васубандху. Всюду в мире почитают его! Так передают этот рассказ.


«Обеты» Асанги здесь – четыре «широких обета», дать их значить стать последователем махаяны, в Японии они служат второй формулой исповедания буддизма наряду со словами «Тройного прибежища» («Я ищу себе прибежища у Будды, Закона и Общины»). Обеты гласят: я переправлю на тот берег все бесчисленные живые существа; я уничтожу все безмерные заблуждения и страсти; я полностью освою и неисчерпаемый Закон Будды; я до конца пройду непревзойденный Путь Будды. О Пиндоле речь уже заходила. Здесь он является на южный материк Джамбудвипу с материка, лежащего к востоку от горы Сумеру.
«Сутрой о десяти ступенях» здесь названы «Главы о десяти ступенях» из «Сутры цветочного убранства» («Кэгон-кё:», санскр. «Аватамсака-сутра»), где говорится о десяти уровнях совершенствования бодхисаттвы.



Рассказ о том, как Нагарджуна, пока был мирянином, готовил зелье незримости
В стародавние времена в западной части Индии жил святой мудрец, бодхисаттва Нагарджуна. Поначалу, пока был мирянином, он освоил учение иноверческих книг. В ту пору их было трое мирян: они сговорились и изготовили зелье незримости. Это зелье готовится так: надо отрезать ветку омелы длиной в пять сун [15 см], сто дней сушить в тени, из него и готовится зелье. Если освоить надобное учение и носить эту ветку в причёске, сделаешься незримым, как под плащом-невидимкой, никто тебя не увидит.
И вот эти три мирянина сговорились, применили зелье незримости, пробрались в царский дворец и стали приставать к царским жёнам. Жёны не видят, кто это к ним подступается, боятся, страшатся, тайком рассказали царю: недавно кто-то незримый стал приходить и домогаться нас!
Царь это услышал, а был он человек мудрый, думает: кто-то изготовил зелье незримости и применяет его вот так. Вот что можно сделать: всё во дворце осыпать мукой, ведь хотя тот человек и невидим, следы от ног его остаются, так мы сразу и узнаем, куда он идёт! Так решил царь, велел доставить побольше муки и рассыпать по дворцу. А мука у них такая же, как наша рисовая.
Трое приятелей вошли во дворец, на муке натоптали, и по их следам пошли стражники с мечами наголо: где видят следы, там рубят, двоих зарубили наповал.
А третий – это и был бодхисаттва Нагарджуна. Он испугался, что и его зарубят, спрятался под подолом у царицы, лежал там, а в сердце своём дал множество обетов. Быть может, поэтому, когда двоих зарубили, царь молвил: вот они, невидимки! Их было двое! И отозвал стражников. А потом Нагарджуна улучил время, когда никого рядом не будет, и сумел сбежать из дворца.
С тех пор он решил: иноверческое учение бесполезно! Отправился в [?], стал монахом, освоил наш Закон и стал передавать ему, звали его теперь бодхисаттвой Нагарджуной. В веках его почитают безмерно! Так передают этот рассказ.


Нагарджуна (он же Рю:дзю) считается составителем основополагающих трактатов махаяны. Омела – ядориги, Viscum album.


Рассказ о том, как двое бодхисаттв, Нагарджуна и Арьядева, передавали Закон
В стародавние времена в западной части Индии жил святой мудрец по имени бодхисаттва Нагарджуна. Мудрость его была неизмерима, милосердие широко и велико! А ещё в ту пору в средней части Индии жил святой мудрец по имени бодхисаттва Арьядева. И его мудрость тоже была глубока, он широко распространял Закон.
И вот, он прослышал, что мудрость бодхисаттвы Нагарджуны неизмерима, решил пойти к нему поучиться Закону Будды. И пустился в дальний путь в Западную Индию. Дорога длинная, он переправлялся через глубокие реки, переходил по висячим мостам, взбирался на горные кручи, пробирался через непроходимые чащи, прошёл глухие горы, миновал широкие равнины. Шёл он и по безводным местам, бывало, голодал, когда кончались припасы. Так он плакал, но шёл трудной дорогой, чтобы изучить и принять для передачи Закон Будды, прежде не известный.
Бывало ему и горько, и тяжко, и тревожно, и беспокойно, прошли месяцы, и наконец он добрался до бодхисаттвы Нагарджуны. Встал у ворот и ждёт, кому сообщить о своём приходе. Один из учеников возвращался откуда-то и возле домика у ворот встретил его. Ученик спрашивает: [откуда] ты, о мудрец? Арьядева отвечает: я пришёл поговорить. Ученик услышал это, вошёл и доложил своему наставнику, бодхисаттве.
Бодхисаттва, как подобает, через ученика передал гостю вопрос: кто ты и откуда пришёл? Бодхисаттва Арьядева отвечал:
– Я из Средней Индии. Дошло до меня, что мудрость твоя, о Великий учитель, безгранична, я одолел дальний путь, добраться сюда было нелегко. К тому же я стар и слаб, но шёл пешком, а дороги трудны. И всё же я очень хочу изучить и принять для передачи Закон Будды, а потому думал: если есть у меня причины принять Закон Будды, то я дойду! И не жалея тела и жизни шёл сюда.
Ученик выслушал, вернулся к учителю, передал ответ. Учитель спрашивает:
– Этот монах молод? Или стар? Как он выглядит?
Ученик говорит:
– Он в самом деле прошёл пешком дальний путь, устал, истощён и жалок, и всё же вид его величав. Не ломится в ворота, спокойно ждёт в сторонке.
Тогда учитель достал небольшую чашку, налил в неё воды и велел: отнеси, отдай ему. Ученик передал чашку Арьядеве. Бодхисаттва Арьядева взял чашку, увидел, что в ней вода, из воротника вытащил иголку, положил в чашку и вернул ученику. Ученик отнёс чашку учителю. Тот её взял, заглянул – а на дне иголка. Увидев это, учитель удивился, встревожился безмерно. Говорит:
– Это воистину мудрый человек! Очень неучтиво было так долго не впускать его и расспрашивать!
Прибрал в келье, положил чистое сиденье и велел ученику: скорее пригласи его войти! Ученик принял наказ, но сначала спросил учителя:
– Я доложил, что у ворот ждёт монах, пришелец из чужих краёв. Ты, учитель, велел спросить, зачем он пришёл. Он ответил, ты передал ему чашку с водой. Кто пришёл издалека, тот сначала выпьет воду, утолит жажду – мне казалось, ты думал так. Я подал монаху воды, а он пить не стал, вытащил из воротника иголку, положил в чашку и вернул. Я думал, он преподносит иголку тебе, учитель, затем и положил её в чашку. А ты смутился и зовёшь его войти. Не понимаю!
Великий учитель улыбнулся и молвит:
– Слаба же твоя мудрость! Монах пришёл издалека, из Средней Индии, говорит, что хочет принять Закон для передачи. Я на это не ответил, а налил в чашку воды и передал ему. Хоть сосуд этот и мал, но в воде отразится облик того, кто проделал путь в десять тысяч ри. Мудрости у меня немного, как воды в этой чашке, пусть же образ твоей мудрости длиной в десять тысяч ри отразится в этом малом сосуде! Вот что я имел в виду, когда передавал ему чашку с водой. И мудрый гость без слов понял мою мысль, достал иголку и положил в чашку. Моя мудрость подобна иголке, и ею я хочу до самого дна проникнуть в твою мудрость, огромную, как море! – вот что он имел в виду. Много лет мы с тобою живём вместе, но твоя мудрость не такова, ты этого не понял. А мудрец из Средней Индии, хотя и прибыл издалека, мою мысль хорошо понял. Между теми, кто обладает мудростью и кто не обладает, большая разница!
Ученик это слушал, и у него сердце и нутро словно бы разрывались. Но, как и велел учитель, он передал святому мудрецу приглашение войти. Мудрец вошёл, встретился с учителем. И как вода переливается из сосуда в сосуд, так он принял Закон, освоил его. Вернулся на родину и стал его распространять.
Есть мудрость или нет, остёр ум или туп ¬– для этого есть явные признаки. Так передают этот рассказ.


Рассказ восходит к запискам Сюань-цзана о странствиях по Индии. Там Нагарджуна на вопрос ученика отвечает иначе: «Вот вода. Соответственно форме сосуда она приняла круглую форму. Она становится чистой либо мутной в зависимости от веществ, [которые в ней находятся]. Она наполняет [сосуд] целиком. Ее чистота и прозрачность неизмеримы. То, что я наполнил [сосуд водой] и показал ее, ¬– это сравнение с полнотой знаний, которые присущи моей учености. Если он бросил в нее иглу – значит, он постиг ее до самого дна. Этого необыкновенного человека следует немедленно пригласить войти» (перевод Н.В. Александровой). В «Кондзяку» объяснение, как мне кажется, получается не столько глубокомысленным, сколько изысканно-учтивым. «Чашка» здесь – хако, также «ларчик», «ящичек»» вероятно, имеется в виду, что это не монашеская чаша для подаяния, а обычная бытовая посуда.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
На нашем сайте пополнение в разделе японских сочинений про бодхисаттву Каннон: Хакуин, «Ядовитые речи к Сутре сердца» («Докуго сингё:»), 1744 г. Это дзэнское толкование к одной из самых коротких и самых знаменитых сутр. Оно состоит из коротких (и правда ядовитых, от извилистой иронии до прямой ругани) замечаний к каждой фразе сутры и стихов к ней же – от четверостишия до небольшой поэмы. Общий смысл – как читать сутру, не привязываясь к словам, как избежать ее философского, отвлеченного прочтения, а взять ее как руководство к действию. И еще – как почитать бодхисаттву: не столько умудрённого подвижника, сколько помощника и товарища на дзэнском пути. Переводить было непросто, как и всегда с мастерами дзэн, и наверняка я поняла далеко не всё, но в итоге мне это толкование теперь очень нравится: живое, бытовое, хотя это и такой быт, где книги, цитаты из китайской классики – обязательная часть. И приятно было, что у Хакуина звучат отсылки в том числе и к историям, известным из «Стародавних повестей».
А сегодня попробую показать несколько живописных работ Хакуина. Он бодхисаттву Каннон рисовал часто, и среди прочих любил вот это обличье: 蛤蜊観音, Хамагури-Каннон (или Ко:ри-Каннон), Каннон из ракушки. Оно восходит опять-таки к китайскому преданию: танский государь Вэнь-цзун (правил в 827–840 гг.) любил дары моря, ему их часто подавали к столу, и однажды из раковины моллюска хамагури (Meretrix lusoria) ему явилась Каннон в женском обличье и дала наставление, в том числе и о милосердии ко всему живому.
Хостинг картинок yapx.ru
Вот на этой картине Хакуина бодхисаттва как раз проповедует, а слушают не только государь (с морским драконом на голове), но и подданные – осьминоги, рыбы, черепахи, кого тут только нет. Похоже, в тех местах, где жил Хакуин (станция Хара на дороге То:кайдо:, недалеко от моря) Каннон в этом образе чтили как заступницу рыбаков и всех, кто занят морским промыслом, и ей же молились за будущее лучшее перерождение всех этих рыб и прочих существ.
Есть у Хакуина и другие свитки с Каннон, с той же ракушкой или без нее.
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

А вот так Хамагури-Каннон порой выглядит в нынешних храмах: покрывало – оно же створки ракушки.
Хостинг картинок yapx.ru

А иногда и «Сутру сердца» пишут как бы в виде раковины, только не створчатой, а закрученной в спираль:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

Полностью пьеса выложена на сайте Ильи Оказова

Часть третья
ДЕДАЛ В СИЦИЛИИ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер
ИКАР, его сын
МИНОС, царь Крита
ПАСИФАЯ, его жена
КОКАЛ, сицилийский вассал Миноса
ЭРИННА и НАВСИКАЯ, его дочери

Действие происходит в Камике Сицилийском, неподалёку от дворца царя Кокала

Сицилия, окраина столицы, на заднем плане – Этна. ЭРИННА, черноволосая, 25 лет, и НАВСИКАЯ, светловолосая, 15 лет, сидят на камнях и беседуют.

НАВСИКАЯ. Послушай, Эринна, тебе не кажется, что мы живём очень скучно?
ЭРИННА. Во-первых, мне не до скуки, во-вторых, странно слышать это из твоих уст, Навсикая.
НАВСИКАЯ. Ну вот, ну опять ты дразнишь меня этим мальчиком!
ЭРИННА. Он старше тебя.
НАВСИКАЯ. Ну и что? Он мужчина, и как ни делает вид, то уже взрослый, всё равно на самом деле ещё совсем мальчишка.
ЭРИННА. Хвастливый и неумелый.
НАВСИКАЯ. Ну зачем ты так? Он всё-таки работает лучше всех наших мастеров.
ЭРИННА. Просто лентяй!
НАВСИКАЯ. Он ещё не отдохнул. Думаешь, это так просто – перелететь на крыльях через море, да ещё так неудачно сесть…
ЭРИННА. Ну, если это называется «сесть»… В лужу он сел.
НАВСИКАЯ. Не в лужу, а в Средиземное море, и у самого берега, и вышел ко мне из воды, как Афродита Анадиомена (ЭРИННА хохочет), ну, как Гермес – он был весь в перьях и такой забавный, смущённый…
ЭРИННА. Навсикая, да ты просто влюбилась в него!
НАВСИКАЯ. Пускай влюбилась! Это ты не умеешь влюбляться и скучаешь. Он добрый, только унылый какой-то – всё же работал на Миноса, как раб…
ЭРИННА. Да все мы тут рабы Миноса! Посмотри на отца – разве это царь? Он кланяется при встрече с любым критским офицером за шесть шагов – можно подумать, что эти критяне – хозяева Сицилии, а не мы! Минос присылает войска и велит нам кормить их, чтобы переправиться дальше на Запад, дойти до этих Геракловых Столпов и властвовать над миром! А мы должны благодарить этих чужих солдат, что они-де охраняют наш покой! Вот и твоя скука! Если бы в Сицилии нашлись настоящие мужчины, критян бы выгнали в два счёта. Но ведь все здесь – рабы!
НАВСИКАЯ. Раб только тот, кто чувствует себя рабом, а я, например, не чувствую. И отец тоже никакой не раб, просто он мирный человек и не хочет ни мятежа, ни войны…
ЭРИННА. Не хочет войны! Да когда Минос начнёт настоящий поход, он будет вынужден пойти следом, в колониальных войсках! Я ненавижу Миноса, но это настоящий царь… как… как гора!
НАВСИКАЯ. Значит, ни в какой поход он не отправится. Гора всегда стоит на своём месте.
ЭРИННА. Но если уж сдвинется, то раздавит всё на пути, а мы будем сами бросаться ему под ноги: дави, мол!
НАВСИКАЯ. Гора с ногами?
ЭРИННА. Мне не до шуток, Навсикая! Этим нельзя шутить. Сицилия – богатейшая страна, народ у нас замечательный, теперь и мастер какой-никакой есть – катапульты делать; и из-за одного того, что на Крите родился Зевс, а у нас нет ничего, кроме Этны, мы должны лизать пятки Миносу? Ах, будь я мужчиной!
НАВСИКАЯ. Помолись – одна девушка в Фессалии помолилась Посейдону, и он сделал её мужчиной, да ещё и неуязвимым!
ЭРИННА. Так ведь некому молиться!
НАВСИКАЯ. Как некому? А нимфы, наяды, дриады, на каждом дереве, в каждом омуте, все свои, сицилийские?
ЭРИННА. Представляю нимфу в латах у катапульты!
НАВСИКАЯ. Кстати, ты зря думаешь, что Дедал не умеет делать катапульты. Он даже такую тонкую работу, как это колечко, сделал…
ЭРИННА. Одно на уме!
НАВСИКАЯ. …А на Крите, говорят, целый Лабиринт построил!
ЭРИННА. Хорошо хоть этим-то он не хвастает – с него сталось бы!
НАВСИКАЯ. Кстати, когда прежде говорили о Делале, я думала, что он дед, старик, а оказалось, ему всего семнадцать лет.
ЭРИННА. Во-первых, он по крайней мере год себе прибавил, а во-вторых, боюсь, что он врёт и никакой он не Дедал.
НАВСИКАЯ. Но кто же ещё может сделать крылья? И вообще, он мастер, даже лучше папы.
ЭРИННА. Отец – не ремесленник, а царь. Его дело править – мне даже стыдно, что на досуге он мастерит всякую всячину. Лучше бы он критян прогнал.

Входят царь КОКАЛ и ДЕДАЛ – ровесники.

КОКАЛ. Что ты тут про критян, крамольница маленькая? Хорошо, чужих нет, а то бы… Лучше держи язычок за зубами. Ты знаешь, я сам недолюбливаю Миноса, но…
ДЕДАЛ. Его никто не любит, только, может быть, Зевс.
НАВСИКАЯ. Кто это, папа?
КОКАЛ. Да, да – представьте себе, ещё один летун! Припорхнул на крыльях сегодня утром и тоже утверждает, что он Дедал!
ЭРИННА. Так я и думала!
НАВСИКАЯ. Но ведь Дедал давно уже живёт у нас!
ЭРИННА. Врёт он всё.
ДЕДАЛ. Ну, может быть, это другой Дедал, царевна, хотя имя редкое…
КОКАЛ. Да уж, скромник! Еле добился от него, как его зовут. Сперва назвался Агенором, морочил меня битый час.
ДЕДАЛ. Я не люблю своего имени, царь. Оно очень мешает. Всякая слава мешает, а уж слава строителя Лабиринта…
ЭРИННА. Да, если ты и впрямь Дедал, то… Но ты же не по доброй воле строил Лабиринт? Ведь эмигрировал же?
ДЕДАЛ. Лабиринт… не по доброй, конечно. Я знал, зачем он нужен. И всё же, хоть это и стыдно, но работа была очень интересная.
КОКАЛ. Правильно! Главное – интерес!
ЭРИННА. Отец, как ты можешь! Это же не твои курочки!
КОКАЛ. Да, Дедал, кстати, я придумал и вырезал из дерева курочек у кормушки – если дёрнуть за нитку, они начинают клевать!
ДЕДАЛ. Я ещё покажу тебе, как сделать медведя и кузнеца. О господи, как бы я хотел делать только игрушки!
ЭРИННА. Если ты Дедал, то ты сделаешь нам оружие против критян. Ведь ты ненавидишь Миноса?
ДЕДАЛ. Ненавижу? Да нет. Строитель Лабиринта не вправе ненавидеть царя Миноса. Но из-за него погиб мой сын…
КОКАЛ. Неужели в Лабиринте?
ДЕДАЛ. Нет… утонул, несчастный случай или… Не важно. Просто я не люблю делать оружие. Разве вы собрались воевать на стороне Фесея Афинского?
КОКАЛ. Да не собираемся мы воевать!
ЭРИННА. А кто этот Фесей?
ДЕДАЛ. Он восстал против Миноса. Мой земляк…
ЭРИННА. Тогда мы должны поддержать его. Не век быть полуколонией.
КОКАЛ. Да замолчи ты, Эринна! С ума сошла. Много кто восставал, а кто уцелел? Пусть лучше эти критяне едят наш хлеб, чем жгут наши дома.
ЭРИННА. Их всего горстка! Ты же понимаешь, отец, мы легко одолеем их!
КОКАЛ. Гарнизон – может быть, а Миноса?
ЭРИННА. И его!
ДЕДАЛ. Знаешь, девушка, я искал по всему свету мирный угол и думал, что найду его здесь. Неужели и тут думают о войне?
КОКАЛ. Нет-нет, дорогой гость! Не слушай её, я не собираюсь бунтовать. Сделай лучше нам убегающую статую.
ДЕДАЛ. Ну, бегать она не будет, конечно…
НАВСИКАЯ. Я же говорила! Это не настоящий Дедал, настоящий живёт у нас!
ЭРИННА. Как будто твой умеет делать убегающие статуи.
ДЕДАЛ. Да этого никто не умеет! Но статую, изображающую идущего человека, я готов вам сделать.
КОКАЛ. Замечательно! Потом научи меня, чужестранец! А сейчас пойдём, посмотришь мои поделки.
ДЕДАЛ. Я очень устал, царь. Мне хотелось бы немного отдохнуть.
КОКАЛ. Господи, ну конечно же, извини ради богов! Эринна, Навсикая, приготовьте обед! Я сам тоже буду готовить.

Уходит.

НАВСИКАЯ. И всё-таки это не Дедал!
ЭРИННА. Ну так устрой им очную ставку и послушай.

ЭРИННА и НАВСИКАЯ тоже скрываются вслед за отцом.

ДЕДАЛ (один). Ну вот, старый дурак, пожинай свою дурную славу! Оказывается, даже здесь, в забытой всеми богами Сицилии, уже появились твои самозваные соперники. И зачем я назвался-таки этому царю? А ведь хороший царь… хотя я судить не берусь. Минос, безусловно, тоже хороший царь, и наверняка как царь он лучше. Но зато этот мастерит деревянных курочек и прекрасно обходится без мирового господства. Курочки, пожалуй, мне больше по душе.

Входит ИКАР.

ИКАР (изумлённо). Отец!
ДЕДАЛ. Икар? Ты жив?! Ты не утонул!
ИКАР. Нет, выплыл. Когда я летел к солнцу, то думал: лучше сгореть, всё равно, раз Ариадна не хочет меня и знать… И когда падал, тоже так думал. А в воде – испугался… поплыл. Я трус, отец.
ДЕДАЛ. Трусы не летают к солнцу.
ИКАР. Нет, я знаю – трус. Я выполз на берег – там играла в мяч одна девушка, Навсикая. Я окликнул её, она посмотрела и расхохоталась: я был весь в горелых перьях и, наверное, очень глупо выглядел. Я попросил её принести мне какой-нибудь плащ и сидел по пояс в воде, как сирена, пока она бегала за ним.
ДЕДАЛ. Представляю… Хорошая девушка, по-моему.
ИКАР. Да… Не гордая, хотя тоже царская дочь. Правда, не Миносова, и вообще до Ариадны ей далеко…
ДЕДАЛ. Я сомневаюсь, что Ариадна дала бы тебе плащ.
ИКАР. Дала бы! Хотя не знаю… Я начал забывать её.
ДЕДАЛ. Хорошо. Очень хорошо. И что же дальше?
ИКАР. Нет, плохо, стыдно. Дальше? Она пришла с сестрою, которая всё время твердила, что я – шпион, бросила мне плащ, и мы пошли к царю.
ДЕДАЛ. Нет, всё-таки хорошая страна. Из моря – прямо к царю, и кому? Мальчишке.
ИКАР. Отец, я… он не знал, кто я.
ДЕДАЛ. Вот и я говорю – первого встречного во дворец. Я отвык от идиллических нравов.
ИКАР. Отец… я назвался Дедалом.

Пауза.

ДЕДАЛ. Вот оно что.
ИКАР. Понимаешь…
ДЕДАЛ. Понимаю, понимаю.
ИКАР. Ну не мог же я назваться Икаром с Крита. Они бы точно решили, что я шпион. Работать я немного могу, здесь вся техника старая, горшки без круга лепят, колёса сплошные, без спиц…
ДЕДАЛ. Чего тут нет, я представляю. Попробуем научить – раз уж у них даже царь мастерит. Но вот что: а разве Дедал, раз уж он с Крита, не может показаться шпионом? Ты неосторожен.
ИКАР. Тебя никто не посмеет заподозрить. Царь Кокал спал и во сне видел с Дедалом познакомиться. Но я не для славы, отец! Я…
ДЕДАЛ. И то хорошо. Слава – отвратительная штука, хотя, будь я хоть вполовину нынешнего знаменит, когда изобрёл колесо, его легче было бы внедрить. Сейчас, впрочем, при слове «Дедал» думают больше о Лабиринте…
ИКАР. Полно, отец. Это в Афинах так думают. Но я не для славы, я хотел отдохнуть, успокоиться… после Ариадны; я думал, что Дедала они критянам не выдадут.
ДЕДАЛ. Странное предположение. Я всеми силами скрывал своё имя именно потому, что Дедала-то как раз и ищут. О тебе, наверное, там и думать забыли.
ИКАР. Наверно… Она и знать меня не хотела, царевна! Зато здесь так хорошо приняли, любят… Меня же, наверное, не выдали не потому, что я назвался Дедалом, а из-за Навсикаи…
ДЕДАЛ. Вы любите друг друга?
ИКАР. Не знаю. Я всё же слишком хорошо помню Ариадну, а Навсикая, я думаю, любит именно Дедала, а не меня; меня, как Дедала, понимаешь?
ДЕДАЛ. Я-то понимаю, ты ничего не понимаешь. За мастерство не любят. Уважают, ценят, завидуют – но не любят. И помни, Икар: это не так уж хорошо – быть Дедалом. И слава иногда тяжела, а стыд… я был в Афинах, там Фесей велел мне оснащать крыльями солдат, а все остальные смотрели на меня, как на… в общем, как на строителя Лабиринта. Не завидуй мне, Икар, живи не так, как я, женись на царевне Навсикае и помогай царю Кокалу мастерить деревянных кузнецов. Здесь это возможно – здесь люди добрее. Я уеду, и скоро тут станут говорить: «Что Дедал! Вот Икар – это мастер!» Только подучу тебя немного. Жаль, что раньше… не решался; ну, это не важно.
ИКАР. Я не могу жениться отец, я люблю Ариадну, и если она бежала с Фесеем, всё равно люблю, это же не позор для неё, этот Фесей, говорят, правда герой, и с Критом он воюет… Она отказалась от родины ради него, за это я только больше её уважаю…
ДЕДАЛ. И больше любишь?
ИКАР. Да! Да!
ДЕДАЛ. Нет, Икар, я понимаю, что тебе хочется потерзаться – такой у тебя возраст, но ты уже не любишь её, а скоро совсем забудешь.
ИКАР. Нет! Никогда.
ДЕДАЛ. Кстати, Фесея можно уважать даже больше: он отказался от неё ради родины, а не наоборот. Это менее романтично, он вообще деловитый молодой человек, но, пожалуй, честнее.
ИКАР. Но не порядочнее!
ДЕДАЛ. Как знать. В шестнадцать лет, конечно, другие представления о порядочности, чем в шестьдесят.
ИКАР. Он бросил её? Где она? Она осталась одна? Она убедилась в его…
ДЕДАЛ. Успокойся. Она – жрица Диониса, насаждает новый культ в Аттике. Это ей удастся – она подходит для такого дела.
ИКАР. Да, она вакханка…
ДЕДАЛ. Если угодно. Расскажи мне пока про здешних.
ИКАР. Ну, царь Кокал добрый такой трус, наивный, мягкий, любит вырезывать из дерева кентавров, очень плохо, он их никогда не видел, и страшно боится Миноса. Даже не столько Миноса – его он тоже уже много лет не видал, сколько того, что его старшая дочь, Эринна, попадётся. Она уже пять лет тайно помогает Сицилийскому Национальному Фронту.
ДЕДАЛ. Хороша тайна, если даже ты её знаешь.
ИКАР. Все знают, но критяне не обращают внимания. Ведь они только сочиняют песни о свободе, носят национальные костюмы и устраивают собрания, где приговорили Миноса к смерти заочно. Больше ничего не делают и не сделают – что их бояться?
ДЕДАЛ. Понятно, свобода слова. Скоро это запретят, и они разойдутся по домам. Но эта Эринна – энергичная девица, она, может быть, и правда захочет катапульту… Хорошо, а Навсикая?
ИКАР. Она очень славная; весёлая и не говорит о политике, а всё мечтает, как ты скуёшь ей серёжки… то есть я скую. Понимаешь, отец…
ДЕДАЛ. Ладно, ладно. Беги к своей Навсикае и обещай ей серёжки. А на вашу свадьбу я гидравлическую тележку сооружу; мне ещё пришла в голову мысль о водяном паре… но это ещё нужно обдумать.
ИКАР. Ну, я пойду, но я всё равно люблю Ариадну.
ДЕДАЛ. Любишь, любишь, ступай.

ИКАР уходит.

Любит! Только не Ариадну, слава богу. Характер у него тут стал легче – у меня, похоже, тоже. Но надо бы где-нибудь схорониться – всё же критский гарнизон… Впрочем, в лицо они меня не знают, Кокал не выдаст (а то ведь не научу горшки обжигать), а дочери… эта Навскиая, кто её знает… Может, и позаботится, чтобы Икар остался Дедалом.

Вбегает НАВСИКАЯ.

НАВСИКАЯ. Старик, прячься!
ДЕДАЛ. Что случилось, царевна?
НАВСИКАЯ. Да идём же со мною, говорят тебе! Минос приехал, с женой и стражей! Дедала ищут!
ДЕДАЛ. Уже? Быстро работают. Ну, веди.
НАВСИКАЯ. Идём! О господи, обоих вас поймают!

ДЕДАЛ и НАВСИКАЯ скрываются. Входят МИНОС и КОКАЛ.

КОКАЛ. Я и не подозревал о твоем приезде, великий царь! Ничего не подготовлено… еда будничная, чем богаты, тем и рады, в доме только вчера подметали… да после твоих кносских палат вы с государыней и смотреть на наши не захотите…
МИНОС. Ванная есть?
КОКАЛ (с достоинством). А как же, обязательно! Мы хоть и на краю света живём, а чистоту любим.
МИНОС. Это не край света. До края я ещё доберусь. Геракл, князь из Пелопонесса, пару лет назад дошёл до края света, да ни с чем вернулся. Но я не отступлю, я не какой-нибудь Геракл. Пожалуй, Кокал, и ты дойдёшь. Со мною.
КОКАЛ. Государь, уволь; уволь, прошу тебя. Я человек старый, больной: подагра, печень, аллергия на кровь – еле жертвы приношу… Стар я для войн.
МИНОС. Не стар, а труслив: я старше тебя. Впрочем, не уговаривать тебя я прибыл, прикажу – и пойдёшь хоть к амазонкам. Да, амазонки, дикий народ, сейчас со мной, а завтра с Фесеем… впрочем, завтра Фесея не будет.
КОКАЛ. Совершенно справедливо!
МИНОС. Помалкивай! Я не нуждаюсь в льстецах, особенно таких дешёвых.
КОКАЛ. Минос, я всё же царь, как и ты.
МИНОС. Как и я? Ты и на том свете не будешь «как и я». Не забывайся, сицилиец.
КОКАЛ. Прости, царь.
МИНОС. Я не прощать тебя явился, а по делу. Один из моих агентов сообщил, что у тебя скрывается Дедал. Так это?
КОКАЛ. Государь…
МИНОС. Так это?!
КОКАЛ. Нет, государь.
МИНОС. Подумай, Кокал, подумай, прежде чем лгать. Я не нуждаюсь в твоей помощи ни чтобы разыскать Дедала, ни чтобы достичь Геракловых столпов; я пройду и дальше, и если Атлантида ещё не затонула, то и она будет в Критском союзе. Не ставь себя в глупое положение, Кокал. Я жду.
КОКАЛ (упрямо). Ты ошибся, великий царь…
МИНОС. Думай!
КОКАЛ. Нет-нет, не ты, тот агент. Это не Дедал, его приняли за Дедала. Потому что с крыльями, но это не он.
МИНОС. Если ты хочешь сказать, что это был Пегас…
КОКАЛ. Упаси боже! Нет, это был кто-то другой.
МИНОС. Хватит, надоело. Позови этого «кого-то». Нет, прикажи позвать – сам стой здесь.
КОКАЛ. Навсикая! Навсикая! Где ты, непоседливая твоя душа?
МИНОС. Непоседливая душа? Занятно у вас говорят.

Появляется НАВСИКАЯ, бледная.

НАВСИКАЯ. Что, отец? Здравствуй, великий Минос.
КОКАЛ. Сперва здоровайся, потом уж – «что, отец?»
МИНОС. Где Дедал? Приведи его сюда.
НАВСИКАЯ. Ты хочешь убить его, Минос?
МИНОС. Здесь спрашиваю я.
НАВСИКАЯ. Я не хочу, чтобы он погиб.
МИНОС. Здесь хочу тоже я.
НАВСИКАЯ. Не убивай его, Минос, он ещё такой молодой! Он очень хорошо отзывался о тебе, и ничем тебе не может повредить, царь, – пощади его, царь!
МИНОС. Не морочь мне голову, Навсикая! Молодой? Для меня – может быть, а тебе в деды годится.
НАВСИКАЯ. Ему же семнадцать лет…
МИНОС. Чушь!
НАВСИКАЯ. Царь… я не хотела этого говорить, но здесь хочешь ты… на самом деле совсем не Дедал прилетел к нам на крыльях.
МИНОС. Кто же? Ника Самофракийская?
НАВСИКАЯ. Это его сын, Икар. Он назвался Дедалом, чтобы мне понравиться. Я подслушала, как он говорил об этом.
МИНОС. Это правда, Кокал?
КОКАЛ (осторожно). Правда молодой, правда на крыльях и правда назвался Дедалом. Но я сам не считаю, что это Дедал, царь. Он плохой мастер.
НАВСИКАЯ. Хороший, но не как Дедал.
МИНОС. Ясно. Самозванец. Мальчишка. А меня дезинформировали, часовой будет повешен. Впрочем, вы не должны видеть смерти критянина, публичной казни не будет. Хватит с вас казни самозванца.
НАВСИКАЯ. Помилуй его, царь!
МИНОС. Если это Икар, он может слишком много знать. Он работал с Дедалом. Впрочем, хорошо, девушка, я не казню его, а возьму с собою.
НАВСИКАЯ. Зачем он тебе, царь? Зачем ты хочешь увезти его?
МИНОС. Работать. На что ещё он годен?
НАВСИКАЯ. Он плохой мастер, царь!
КОКАЛ. Правда, неважный.
МИНОС. Тогда повесить. Однако, может быть, ты наговариваешь на него, Кокал? Ты же сам механик?
КОКАЛ. У нас в Сиракузах все механики.
МИНОС. Испытаю тебя. Видишь раковину? Эту вот, закрученную, как рог изобилия. Вот нитка. Вот я отламываю у раковины острый конец. Проденешь сквозь неё нить, принесёшь мне.
КОКАЛ. Попробую, государь. Любопытно!
МИНОС. И этому, летуну, дай попробовать. Всё! Проведи меня в спальню, я устал. К вечеру нагрейте ванну.

МИНОС и КОКАЛ уходят.

НАВСИКАЯ. Господи, как же мы выкрутимся? Дедал! Старик, где ты?

ДЕДАЛ вылезает из-за валуна.

ДЕДАЛ. Здесь. Я всё слышал.
НАВСИКАЯ. Они поймают тебя. Или Икара, это ещё хуже.
ДЕДАЛ. Спасибо за откровенность.
НАВСИКАЯ. Не за что. Я люблю его, да! И я скорее выдам тебя, чем его.
ДЕДАЛ. Ну что же. У него вся жизнь впереди, а мне, видно, пора. Я искал покой и волю – это вещи взаимоисключающие, но чаще всего их вообще нет. Ладно, девочка, выдавай. Только знаешь, давай я сначала решу для твоего отца задачу с раковиной. Икар не решит и сам Кокал, думаю, тоже. Это будет мой последний Лабиринт, и в нём мой сын заблудится, как её сын в настоящем…
НАВСИКАЯ. Чей – её?
ДЕДАЛ. Не важно.

Входит ПАСИФАЯ.

ПАСИФАЯ. Как мой сын, Дедал?
ДЕДАЛ. Царица? Ты и впрямь здесь?
ПАСИФАЯ (горько смеётся). Здесь. Минос боится оставлять меня одну – не из-за меня самой, я уже стара; он боится, что буду плохо влиять на Федру. А ты, девочка, ступай.
НАВСИКАЯ. До свидания.
(Уходит)
ДЕДАЛ. Вот где встретились, царица. Когда мы прощались на Крите – это был тяжёлый для тебя день, – ты хотела нового Минотавра.
ПАСИФАЯ. Было и такое. Больше не хочу. Ничего путного из моих детей не получается. Или – с ними не получается. Ты давно тут?
ДЕДАЛ. Нет, только сегодня прилетел. Я пытался поворотить время вспять, был в Афинах.
ПАСИФАЯ. Поворотил?
ДЕДАЛ. Нет. Те, кто помнит старого Дедала, помнят и Лабиринт; а те, кто хочет знать нового Дедала, готовы сами заказать новый Лабиринт.
ПАСИФАЯ. Ты о Фесее?
ДЕДАЛ. Да. Я не политик и не оратор, царица, то есть совсем не афинянин, но хочу сказать тебе: это сильный человек, и он может одолеть Крит.
ПАСИФАЯ. Какая разница? Что мне Крит? Пускай одолевает, мне там всё равно жизни нет; пугай этим Миноса.
ДЕДАЛ. Он не испугается.
ПАСИФАЯ. Да, он не умеет бояться, хотя теперь иногда нервничает. Но он слишком божий сын, чтобы быть человеком. Мой отец – титан, нас поженили, чтобы закрепить мир между богами и титанами, а теперь ходят слухи о какой-то гигантомахии… Но я не пророчица, я просто женщина, которую осмеивает народ, очень не любит муж и презирает дочь… ты видел её? Ариадну?

Пауза.

ДЕДАЛ. Видел.
ПАСИФАЯ. Он женился на ней, этот афинянин?
ДЕДАЛ. Нет.
ПАСИФАЯ. Я этого ожидала. Всё-таки он убил её брата… и вообще нет моим детям счастья. Где она сейчас?
ДЕДАЛ. Говорят, на Наксосе, царица. Говорят, её взял в жёны Дионис.
ПАСИФАЯ. Понятно. Напоил и бросил, чтобы не мешала ему становиться афинским Миносом. Ведь он этого хочет, ваш Фесей?
ДЕДАЛ. Пожалуй. Взял Афины, как быка за рога… прости!
ПАСИФАЯ. Ничего. Как Минотавра за рога, пусть, хотя рогов и не было. Я рада, что он бросил Ариадну, – а то довёл бы до петли. Я только из-за детей не вешаюсь, а то бы давно… Знаешь, Дедал, Федра всё поминает тебя да «афинского дядю» – Фесея. Часто поминает.
ДЕДАЛ. Не приведи судьба им встретиться.
ПАСИФАЯ. Приведёт, наверное. Фесея хватит на всех моих детей. Что он делает сейчас?
ДЕДАЛ. Или воюет с амазонками, или заключает с ними союз.
ПАСИФАЯ. Да-да, Минос говорил. Жалко, что я не амазонка.
ДЕДАЛ. Ты хотела бы воевать с ним или…
ПАСИФАЯ. Или заключить союз. Ладно, Дедал, хватит. Слишком много мы говорим об этом человеке. Пора подумать о себе.
ДЕДАЛ. Ты выдашь меня Миносу?
ПАСИФАЯ. Зачем? Я не держу на тебя зла. Я ни на кого его не держу; кроме Фесея, это-то и нехорошо… Проводи меня во дворец, Дедал, муж спит и тебя не увидит. Я попрошу, чтобы мне дали комнату какой-нибудь царевны – тут есть царевны?
ДЕДАЛ. Ты с одной говорила.
ПАСИФАЯ. Да, вот она снова идёт сюда; веди меня, Дедал, я устала.

Они уходят; появляются НАВСИКАЯ и ИКАР.

НАВСИКАЯ. Вот так и договорились. Это же здорово! Ведь, по чести, ты правда никогда не сумеешь продеть нитку.
ИКАР. Не представляю даже, как это возможно. Только отец сумел бы.
НАВСИКАЯ. Да, но он, конечно, не станет. Вот мой бы на его месте обязательно продел – для интереса, и пусть всё пропадает.
ИКАР. Ты очень меня презираешь?
НАВСИКАЯ. За что?
ИКАР. За то, что я назвался Дедалом.
НАВСИКАЯ. Дурак.
ИКАР. Понимаешь, я же для того…
НАВСИКАЯ. Ещё раз дурак. Конечно, понимаю.
ИКАР. Ты не обижаешься на меня?
НАВСИКАЯ. Слушай, Икар, мне надоело тебя ругать. Помолчи-ка. Нет, скажи: как нам спастись от Миноса?
ИКАР. От него не спасёшься. Но зачем я ему? Я же правда не Дедал, и если тебе это всё равно, то Миносу – очень даже нет.
НАВСИКАЯ. Он говорит, что ты знаешь какие-то военные тайны.
ИКАР. Я все их перезабыл. Я не хочу воевать.

ЭРИННА (входит). А ещё мужчина! Если бы я могла, я бы сегодня же вызвала Миноса на поединок.
НАВСИКАЯ. Он не принял бы вызова. Он позвал бы солдат, и тебя арестовали бы.
ЭРИННА. Солдат? Сколько их здесь у него и сколько на каждого честных сицилийцев? И мы будем сражаться за свободу, а они – только за царя.
ИКАР. Минос – не только царь. Он сын Зевса.
ЭРИННА. Зевс не станет заступаться за него здесь. Это наша земля.
ИКАР. Но для своих солдат он – сын Зевса, и они будут сражаться за него до конца.
ЭРИННА. Даже вашего медного Талоса, говорят, одолели аргонавты. Выбили затычку – и всё!
ИКАР. Минос – не Талос. Он умён.
ЭРИННА. Он всего лишь мужчина, которого боятся другие мужчины – вроде тебя. С ним могут справиться только женщины.
ИКАР. Это нелепо!
ЭРИННА. Помалкивай, трусишка!
НАВСИКАЯ. Не обижай его, он смелый, только ничегошеньки не понимает.
ЭРИННА. А ты поняла?
НАВСИКАЯ. Объяснишь – пойму.
ЭРИННА. Но ты же не член нашей партии… Ладно, пойдём, потом объясню, когда Минос пойдёт принимать ванну…

Скрывается. Возвращается МИНОС.

МИНОС. Так это ты – здешний Дедал?
ИКАР. Да, царь, я назвался Дедалом.
НАВСИКАЯ. Да не бледней же, Икар!
МИНОС. Зачем? Чтобы сбить меня со следа?
ИКАР. Нет – чтобы остаться живым.
НАВСИКАЯ. Говори правду! Это чтобы я полюбила его, царь! Только для этого!
МИНОС. Ясно. Ну как, ты продел нитку в раковину?
ИКАР. Нет, я же не Дедал. Я не умею ходить по Лабиринтам.
МИНОС. Напрасно ты дерзишь. Значит, не сумел. Тогда ты мне ни к чему.
НАВСИКАЯ. Конечно, зачем он тебе, великий царь!
МИНОС. Незачем. Я его повешу.
ИКАР. Твоя сила.
НАВСИКАЯ. Пожалей его, царь! Пощади его для меня! Ну, возьми его на Крит, он будет работать…
ИКАР. Я никуда не уеду от тебя.
НАВСИКАЯ. Молчи! Я отправлюсь с тобою! Великий Минос, можно?
МИНОС. Нет. Я не нуждаюсь в заложницах.
НАВСИКАЯ. Я тоже буду работать!
МИНОС. Ты ничего не умеешь, как все царевны.
НАВСИКАЯ. Я буду прясть, ткать, разводить капусту!
МИНОС. Нет. Назвался Дедалом – полезай…

К нему выходят ДЕДАЛ и КОКАЛ.

КОКАЛ. Навсикая, ступай домой!
МИНОС. А, явился.
ДЕДАЛ. Да, Минос. Вот твоя раковина, вот нитка, которую протащил через неё муравей, вот свидетель этого. А вот Дедал. Отпусти мальчика, Минос, он тебе не нужен.
ИКАР. Отец!
ДЕДАЛ. Делай со мною, что хочешь, царь.
МИНОС. А если захочу казнить?
ДЕДАЛ. Сделаешь глупость, вот и всё. Где ты ещё найдёшь такого мастера? Вот эти руки, вот они – я продаю их тебе за жизнь Икара.
МИНОС. Забавно, что ты ещё торгуешься.
ДЕДАЛ. Ты думаешь, что поймал меня с раковиной? Я пришёл бы и без неё. Муравьём я только развлёк царя Кокала – ему было интересно, как это делается.
КОКАЛ. Честное слово, Дедал, я не хотел! Навсикая, иди же домой!

НАВСИКАЯ медленно уходит.

ДЕДАЛ. Ступай, Навсикая, всё будет хорошо. Минос не сможет заставить меня работать, если прикоснётся к моему сыну.
МИНОС. Ты слишком много себе позволяешь, Дедал. Что ты возомнил о себе? Незаменимых людей нет.
ДЕДАЛ. Тогда зачем ты искал меня? Зачем гора пошла к Магомету? Я нужен тебе.
МИНОС. Ты знаешь то, чего никто не должен знать!
ДЕДАЛ. Знаю я один. А когда ты убьёшь меня, никто не будет знать – даже ты. Я побывал в Афинах, царь.
МИНОС. Надеешься испугать меня этим?
ДЕДАЛ. Нет, я не люблю ни пугать, ни пугаться. Это дело царей, а я только мастер.
МИНОС. Я сын Зевса, Дедал, я знаю больше тебя!
ДЕДАЛ. Ты знаешь, как стать бессмертным? Если это и удастся кому-нибудь из наших современников, то Гераклу, работнику царя Еврисфея: он не царь, а тоже в некотором роде мастер.
МИНОС. Я смертен, но я буду судьёй и в Аиде! Я дал людям законы!
ДЕДАЛ. Ты записал их раньше других. Но сколько продержатся твои законы?
МИНОС. Вечно – их диктовал Зевс!
ДЕДАЛ. Не тебе последнему – Зевс понимает, что времена меняются, а с ними должны меняться законы, даже у амазонок.
МИНОС. Но я был первым!
ДЕДАЛ. Был.
МИНОС. Я и есть первый!
ДЕДАЛ. Есть. Ещё год, три, десять, двадцать ты будешь старый Минос, царь Крита. Завоюешь мир, умрёшь от удара и отправишься служить в Аид.
МИНОС. Предо мною будут трепетать умирающие!
ДЕДАЛ. Не пред тобою, а пред законом, который меняется и в Аиде, даже при старых чиновниках.
МИНОС. Обо мне будут помнить тысячелетия!
ДЕДАЛ. А что вспомнят о тебе, Минос? Мой Лабиринт и твоего Минотавра. И ты уже даже не сможешь доказать, что у Минотавра не было бычьей головы.
МИНОС. Нет, ты всё же афинянин. Язык – афинский. Но хорошо: я не убью тебя, ты снова будешь работать. Дай честное слово, что не бежишь, если я оставлю твоего сына в покое.
ДЕДАЛ. Честное слово Мастера.
МИНОС. Всё! Собирайся. Я приму ванну и лягу спать, а завтра на рассвете мы уплываем на Крит. Дочь Кокала, проводи меня.

МИНОС уходит с НАВСИКАЕЙ.

ИКАР. Беги, отец! Ты пропадёшь на Крите.
ДЕДАЛ. Отстань. Не напрашивайся на комплименты о благородстве.
КОКАЛ. Дедал, бегите вместе. Мне ничего не будет, я не приставлен сторожить вас.
ДЕДАЛ. Я дал слово Мастера. Цари клянутся Зевсом – клятвопреступника поразит гром. Зевс клянётся Стиксом – и, вероятно, тоже имеет к тому основания. Я же клянусь самим собою, и нарушив слово Мастера, я перестану быть им, а это хуже молнии и Стикса. Я работал на Афины, на Миноса, начал было снова работать на Фесея и на тебя, Кокал, – но всегда я оставался самим собой. Иначе кому я нужен? Ни людям, ни себе. Я хотел отречься от имени Дедал, но никогда я не отрекусь от имени Мастер. И, честно говоря, мне всегда было интересно изобретать колесо, строить Лабиринт, делать крылья, продевать нитку через раковину… Да, раковину я оставлю тебе на память, Кокал. Ты царь, но, может статья, посмотрев на неё, снова захочешь что-нибудь сделать руками. Отдай, пожалуйста, свою дочь Навсикаю за Икара – он может стать хорошим Мастером, если не обленится. И ещё: что бы я ни делал у Миноса, в чём бы меня ни винили, помните, почему я пошёл на это.
ИКАР. Отец, не надо!
ДЕДАЛ. Да не из-за тебя, глупыш – из-за того, что я Мастер.

Со стороны дворца слышатся крики ПАСИФАИ; вбегают все три женщины.

ПАСИФАЯ. Он умер! Он умер! Они убили его!
КОКАЛ. Кто – умер? Кто – убил? Что произошло?
НАВСИКАЯ. Несчастный случай, папа – царь Минос хотел обдаться холодной водою, а сам нечаянно вылил на себя шайку кипятку.
ПАСИФАЯ. Вы, вы подменили шайку! Вы убили его!
ЭРИННА. Горе нельзя сходить со своего места – она обречена.
ДЕДАЛ. Я тоже об этом подумал.
КОКАЛ. О господи, что вы натворили! Это же конец!
ЭРИННА. Конец Крита.
КОКАЛ. Конец нам, дура! Его солдаты сожгут весь город, и деревни, и поля – всё!
ЭРИННА. Его солдаты поняли, что это – знаменье, и бегут к своим кораблям. Это конец Крита и конец нашего рабства.
ПАСИФАЯ. И моего. Спасибо, девочки.

Плачет.

НАВСИКАЯ. Мы ни при чём.
ИКАР. Что же теперь будет? Они могут вернуться – якобы за телом, но весь военно-морской флот Крита! Что делать, отец?
ДЕДАЛ. Если Минос умер – что ж, значит, надо его похоронить. Я выстрою храм над могилой у самого высокого дерева в Сицилии, и у вас будет своё святилище героя – пригодится. Конечно, нужны жрецы или даже жрицы…
ПАСИФАЯ. Я пойду. Всё-таки я мать его детей.
ДЕДАЛ. Вот и хорошо. Пусть это будет Древо Матерей, и когда, Навсикая, у вас с Икаром родятся дети, помолитесь там за них.
ПАСИФАЯ. Прощай, Дедал! Я пойду к его телу. Сделай хорошую гробницу, ладно?

Уходит.

КОКАЛ. Эринна, а ты чем недовольна? Вроде и восстание, и свобода – всё как ты хотела, чего же ещё?
ЭРИННА. Критян нет, наша партия освободила Сицилию от засилья чужеземцев, теперь придётся делать революцию. Не сидеть же сложа руки – это скучно.
КОКАЛ. Только этого и не хватало! Стоило освобождаться!
ЭРИННА (тоном Фесея). Нам необходима демократия.
ДЕДАЛ. Знаешь, царевна, я не политик, но мне сейчас пришла в голову одна мысль. Не основать ли тебе новый город?
ЭРИННА. Здесь?
ДЕДАЛ. Ни в коем случае. Где-нибудь за морем.
ЭРИННА. А кто меня туда пустит? Впрочем, можно завоевать Ливию.
ДЕДАЛ. Не надо воевать. Возьми бычью шкуру, а я объясню тебе, как с её помощью получить достаточно места для города.
ЭРИННА. Тогда я заберу её у финикийских колонизаторов. Минос по матери – финикиец.
ДЕДАЛ. Только не меняй названия местности – новое не приживётся. Если финикийцы звали, скажем, Карфаген, то и ты так же назови.
ЭРИННА. Это, конечно, компромисс, ну ничего. Всё равно Карфаген должен быть разрушен.
КОКАЛ. А ты сам, Дедал? Ты останешься у нас?
ДЕДАЛ. Наверное. Я устал летать. Когда-нибудь потом, если потребуется… Но у вас столько работы: гончарный круг, гидравлическая телега, гробница Миноса и, может быть, паровой двигатель… Надо работать!
КОКАЛ. А сейчас ты что станешь делать – для начала?
ДЕДАЛ. То, что обещал, – научу тебя вырезывать кузнеца с медведем. Пойдём!

Уходят вместе.


Via

Snow

Часть вторая
ДЕДАЛ В АФИНАХ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер
ФЕСЕЙ, царь Афин
СТАРАЯ АФИНЯНКА
АРИАДНА, критская царевна
АНТИОПА, амазонка
СТАРШИЙ АФИНСКИЙ МАСТЕР
ФИВАНСКИЙ ПОСОЛ

Действие происходит в Афинах, на площади, неподалёку от Главных Афинских Мастерских, на фоне портика

СТАРАЯ АФИНЯНКА одна стоит у стены. Входит ДЕДАЛ, в волосах у него застряли мелкие перья

СТАРАЯ АФИНЯНКА. Это ты, Дедал?
ДЕДАЛ. Я… А кто?.. Не может быть!
АФИНЯНКА. А я тебя сразу узнала. Ты почти не изменился, только поседел… и устал. Тебе нужно скрываться? Я могу помочь – у себя или у родственников. Под каким именем ты возвратился?
ДЕДАЛ. Под своим. Я вернулся вполне легально: царевич – то есть царь – Фесей амнистировал меня на Крите.
АФИНЯНКА. Вот как? Впрочем, он родился уже после твоего изгнания – ведь четверть века прошло, даже больше, подумать странно. Он, наверное, и не знает, за что тебя изгнали, – ему не до того.
ДЕДАЛ. А другие помнят про то убийство?
АФИНЯНКА. Нет – может быть, одна я. Ну да это неудивительно.
ДЕДАЛ. В самом деле. Так Талос забыт?
АФИНЯНКА. Ты нехорошо это сказал, Дедал. Но не радуйся – его очень хорошо помнят, он – национальная гордость, основоположник, наравне с тобою.
ДЕДАЛ. Ну, если национальная гордость, значит, забыли прочно. И памятник, наверное, есть?
АФИНЯНКА. Есть. Непохожий.
ДЕДАЛ. Меня тоже, вероятно, никто не помнит?
АФИНЯНКА. Нет, Дедал. Ты постарался, ты сделал всё, чтобы тебя запомнили надолго. Так что о той истории с Талосом и не думают при имени – Дедал.
ДЕДАЛ. Дело прошлое, скажи – ты любила его?
АФИНЯНКА. Любила, наверное. А кого из вас больше любила – до их пор не знаю. Вы оба были молодые, красивые, талантливые. Да и я была не та, что теперь. Знаешь, когда тебя судили, я и впрямь думала, что это ты из-за меня… из ревности. Хотя больше всех кричала, что это несчастный случай, а сама не верила, нет. Девчонкой была, даром что за двадцать перевалило.
ДЕДАЛ. Послушай, ты знаешь…
АФИНЯНКА. Ох, Дедал, только не надо, пожалуйста, уверять, что это правда – из-за меня. Мне уже шестой десяток пошёл, навидалась, натерпелась всего – не та уже.
ДЕДАЛ. Я не говорю. Я не буду даже говорить, что наше с Талосом соперничество шло во вред общей работе и, в конечном счете, Афинам, хотя это правда.
АФИНЯНКА. Дедал, не стоит лучше про Афины.
ДЕДАЛ. Хотя это правда. Но это я сейчас вижу, а тогда – обвинитель был прав. Тесно нам было здесь, честолюбие молодое… из-за честолюбия и пошёл на подлость, на преступление.
АФИНЯНКА. Не беспокойся, Дедал. Теперь тебя не винят в этом: как погиб Талос – никто толком не разбирается, то ли несчастный случай, то ли жертва строя, то ли вообще диверсия внешнего врага…
ДЕДАЛ. В самом деле, сейчас выгоднее валить всё на Фивы, мегарцев…
АФИНЯНКА. Мегарцев разгромили и присоединили.
ДЕДАЛ. Ну, ещё лучше – на Миноса.
АФИНЯНКА. Дедал, ПОЖАЛУЙСТА, не надо о Крите.
ДЕДАЛ. Ну – хорошо, как хочешь. Я просто рад вернуться, хотя мне это и стоило дороже, чем я думал.
АФИНЯНКА. Боюсь, с тебя ещё спросят цену.
ДЕДАЛ. Ладно. А ты как жила? Замужем или всё так же?
АФИНЯНКА. Вдова. Сперва тебя ждала, потом стыдно стало из-за Талоса – замуж вышла. Ты тоже, говорят, женился?
ДЕДАЛ. Да, и тоже овдовел.
АФИНЯНКА. И дети есть?
ДЕДАЛ. Был… сын, Икар. Он погиб… совсем недавно.
АФИНЯНКА. И мой мальчик погиб, уже довольно давно.
ДЕДАЛ. На войне.
АФИНЯНКА. На Крите. Его к Минотавру забрали, в твой Лабиринт.
ДЕДАЛ. Вот, значит, как. Да…
АФИНЯНКА.
(Пауза)
АФИНЯНКА. Не надо, Дедал, не придумывай, что мне говорить. Я тебя знаю и понимаю, что не по доброй воле ты за такое взялся, и не из мести, как многие думают. Многие. (Пауза) Напрасно ты приехал, Дедал. Тебе здесь тяжело будет, не легче, чем там.
ДЕДАЛ. Здесь моя родина, хотя не мне это…
АФИНЯНКА. Да, не тебе. Ты не думай, Дедал, я-то всё понимаю, помню, каким ты был, – ты мстить Афинам не стал бы, ты их любил. Но другие этого не знают. У меня переболело уже всё – да нет, что там, болит до сих пор, конечно, – всё же сын…
ДЕДАЛ. Понимаю. Правда – очень хорошо понимаю. Особенно теперь, после Икара.
АФИНЯНКА. Ну, я смирилась, и многие смирились. Но для остальных ведь ты – предатель, убийца их детей.
ДЕДАЛ. Я работал. Это вряд ли послужит для оправдания перед ними, но Фесей…
АФИНЯНКА. Фесею ты нужен, он тобою, наверное, дорожит. Но именно из-за этих мегарских войн, из-за того, что с Миносом война будет, – все ненавидят Крит и всё критское, и Фесей это раздувает.
ДЕДАЛ. Я не критянин, я афинянин!
АФИНЯНКА. Может быть. Только ещё раз говорю – нелегко тебе придётся в Афинах. Ну, вон, кажется, твой Фесей.
ДЕДАЛ. Но ты… простила? Можешь простить?
АФИНЯНКА. Я многое могу, Дедал, хотя и не царь и не знаменитый мастер. Я простила. Но ты лучше ступай к Фесею. Потом… может быть, потом поговорим, а сейчас не надо; пожалуйста!

Она уходит. ДЕДАЛ скрывается под портик. Появляются ФЕСЕЙ и АРИАДНА

АРИАДНА. Всё, Фесей! Сколько можно? Траур трауром, но память твоего отца почтили и увековечили целым морем – мне надоело прятаться от людей.
ФЕСЕЙ. Чего ты от меня хочешь?
АРИАДНА. Будто не знаешь! Того же, что всё это время, – выйти, наконец, за тебя замуж. По-моему, я заслужила это на Крите.
ФЕСЕЙ. Но как на это посмотрит народ? Ты – дочь нашего врага…
АРИАДНА. А стану женой вашего царя. Если ты думаешь отправить меня назад к отцу, то сразу предупреждаю: ничего не выйдет – он меня и на порог не пустит.
ФЕСЕЙ. Придётся воевать – это уже решено. Я оттягиваю всё дело в связи с необходимостью перевести экономику на военные рельсы.
АРИАДНА. Смешные вы, афиняне! Сколько лет грызётесь со всеми соседями, а всё говорите – не готовы. Отец не воюет уже много лет, но у него всё на взводе.
ФЕСЕЙ. Именно. Всё это время Крит и ограничивал наши вооружения, так что даже мегарцы…
АРИАДНА. Сейчас мне не интересна политика. Мне не до военной мощи твоего государства, пока я ещё не царица. Куда ты ведёшь меня?
ФЕСЕЙ. В храм.
АРИАДНА. Наконец-то! Венчаться.
ФЕСЕЙ. В некотором роде.
АРИАДНА. У нашего Зевса или у вашей Паллады?
ФЕСЕЙ. У Диониса. С Дионисом. Послушай, Ариадна, можешь ты выслушать меня, не перебивая?
АРИАДНА. Попробую.
ФЕСЕЙ (слишком быстро). Когда мы ночевали на Наксосе, мне явился бог Дионис и сказал: «Ты должен посвятить мне Ариадну, дабы она стала моей супругой». Мы идём в храм, где ты станешь жрицей.
АРИАДНА. Ты уверен?
ФЕСЕЙ (твёрдо). Да.
АРИАДНА. И напрасно. Стоило мне ехать за море для этого – у нас у самих есть святилище Реи. Я же бежала ради тебя.
ФЕСЕЙ. Божью волю надо выполнять.
АРИАДНА. Ты что, считаешь меня ребёнком, Фесей, или деревенской старухой? Божью – надо, но это – только твоя воля, царь Афинский. Про видение ты выдумал на редкость неудачно.
ФЕСЕЙ. Ты мне не веришь?
АРИАДНА. Я люблю тебя, идиот!
ФЕСЕЙ. Ну хорошо, Ариадна, давай начистоту. С вашим земляком Зевсом я отношения испортил, и отчасти из-за тебя. Паллада – надёжная защитница, но ей, видно, не до нас, и я её никогда не встречал. Нам нужен бог-заступник и покровитель, который уладил бы разногласия между нами и Зевсом; необходим прочный тыл; тыл – это Фивы; Фивы – это Дионис. Поверь, Ариадна, что вся эта история мне самому очень тяжела; я люблю тебя. Но я царь, у меня есть обязанности перед моим народом, и я не имею права на субъективность.
АРИАДНА. Нет, Фесей – просто ты не любишь и не любил меня, неблагодарная скотина, хоть и царь. Я нужна была тебе, как тот Дедалов клубок; меньше – ради Дедалова клубка.
ФЕСЕЙ. Не говори так, Ариадна! Не смей!
АРИАДНА. Смею и говорю. Ты неспособен любить, царь – может быть, именно потому, что ты царь. Мне от этого не легче, тебе, я думаю, всё-таки удобнее. Надо воздать должное и твоим способностям, Фесей – тебе восемнадцать лет, а лгать ты уже научился, как настоящий мелкопоместный государь. Потому что мой отец никогда не нуждался в том, чтобы выдумывать.
ФЕСЕЙ. Неужели? А Минотавр?
АРИАДНА. Это же не вымышленная сила – ведь до тебя никто не мог справиться с чудовищем.
ФЕСЕЙ. Чудовищем? Ну, пусть. Но ты напрасно решила, что у царей нет сердца.
АРИАДНА. Как у медного Талоса, как у гермы, как у булыжника. Сопливый мальчишка, Дедалов подмастерье, был более способен любить, чем ты, славный Фесей, мудрый, храбрый, прекрасный Фесей!
ФЕСЕЙ. Если хочешь, я найду этого подмастерья. Но ведь ты должна стать жрицей Диониса… Правда, там не слишком строгий устав.
АРИАДНА. Ты забыл главное, опять забыл самое главное. Я-то ведь всё ещё ТЕБЯ люблю! Не знаю, за что – ведь теперь я увидела, какой ты, – но всё равно люблю.
ФЕСЕЙ. Дионис лучше меня.
АРИАДНА. Я его не видела, как и ты. И потом – не по хорошему мил, а по милу хорош, как говорила моя мать. Последний раз прошу тебя, Фесей – я, дочь Миноса и внучка Зевса и Солнца, прошу ТЕБЯ! – давай поженимся. Ты убедишься, что я пригожусь тебе и твоей стране во дворце не меньше, чем в храме.
ФЕСЕЙ. Это невозможно. Давай оставим эту тему.
АРИАДНА. Что ж, будь по-твоему. Отпусти мою руку, я сама найду храм. Но помяни моё слово – много ещё бед ты перенесёшь от женщин за то, что нет у тебя сердца. Прощай!

Стремительно уходит. ДЕДАЛ появляется из-под портика. ФЕСЕЙ быстро оборачивается.

ФЕСЕЙ. Кто? Критянин? Шпион Миноса?
ДЕДАЛ. Нет, царь – ты знаешь, я афинянин, а в глазах Миноса – государственный преступник.
ФЕСЕЙ. А, Дедал… Так ты всё-таки смог вырваться? Я слышал, тебя посадили в Лабиринт.
ДЕДАЛ. Не успели. Я вернулся, Фесей Афинский!
ФЕСЕЙ. Это прекрасно… Ты был здесь, под портиком? Отчего ты прятался?
ДЕДАЛ. А ты хотел бы, чтобы я к вам вышел?
ФЕСЕЙ. Так ты всё видел? Нет, мудрый Дедал, ты, конечно, прав. При свидетелях я бы не смог так прямо переговорить с нею. А это было необходимо – ты же понимаешь. Господи, я же в самом деле люблю её, Дедал, но у меня не было другого выхода. Если бы я оставил её у себя, а Минос не пошёл бы на мировую – ты же слышал, она уверена, что он теперь знать её не хочет… Она не лгала? Ты лучше знаешь Миноса – может быть, она хитрила?
ДЕДАЛ. Насколько я знаю Миноса, она сказала правду.
ФЕСЕЙ. Ну вот! Если бы я оставил её при себе, а не сделал жрицей, то получилось бы так, словно Ариадна – заложница. Это… слишком нечистоплотно. И потом, я же люблю её! Но так было нужно.
ДЕДАЛ. Зачем ты оправдываешься передо мою, царь?
ФЕСЕЙ. Я не оправдываюсь! Так было нужно для моей страны, для Афин – я поступил правильно, единственно правильно. Если бы отец был жив, что бы он сказал, женись я на ней! Впрочем, он был так добр – как море, – он сам жил с Медеей… Впрочем, это всё не к месту. Я прошу тебя, Дедал – я, царь, не приказываю, а прошу – не рассказывай о том, что ты видел, афинянам. Они не поймут, что это – ради них. Они осудят меня, а этого нельзя, особенно сейчас.
ДЕДАЛ. Осудят государя?
ФЕСЕЙ. Ты не знаешь, я успел сделать большую ошибку, мастер, – я сказал им: «Мы – великий народ; над великим народом не может быть ни царя, как на Крите, ни двух царей, как в Аргосе, имеющих право судить своих соплеменников. Я – всего лишь знатнейший из вас; вы сами будете вершить суд и управлять государством через меня». Всем это понравилось – даже тем, кто не поверил; потом такой лозунг очень нам пригодится, будущее за демократией; но сейчас это очень некстати оказалось. Так что ты не говори народу о том разговоре, Дедал, хорошо?
ДЕДАЛ. Не скажу. Но у меня тоже есть просьба к тебе.
ФЕСЕЙ. Проси чего хочешь! Ты увидишь, что я, первый самодержец демократического государства, умею по достоинству ценить лучших своих граждан.
ДЕДАЛ. Не все, боюсь, согласятся, что – «лучших».
ФЕСЕЙ. Да ты что, Дедал! Кто ещё в Афинах талантливей тебя? Недаром – ты видел? – перед Главными Мастерскими стоит памятник: ты с колесом и Талос с пилою, держась за руки, поднимаете над головами Славу Афинскую.
ДЕДАЛ. Я уже слышал о памятнике.
ФЕСЕЙ. Ну вот! Скажи, разве так к тебе относились на Крите?
ДЕДАЛ (твёрдо). Нет.
ФЕСЕЙ. Кстати, как тебе удалось бежать? Ты подкупил контрабандистов? Я не верю, что Минос их искоренил.
ДЕДАЛ. Мы улетели.
ФЕСЕЙ. Как – улетели и кто – мы? Ах да, с тобою был твой подмастерье. А где же он?
ДЕДАЛ. Это был мой сын, царь. Он утонул.
ФЕСЕЙ. Неужели? Как жаль! Но ты сказал – улетели: это метафора?
ДЕДАЛ. Я слишком долго жил вдали от Афин и разучился употреблять метафоры. Я сделал крылья из птичьих перьев и воска, укрепил их ремнями вот так – и мы улетели прежде, чем Минос спохватился.
ФЕСЕЙ. Великолепно! Я в первый раз слышу о подобном! Ты гений, Дедал, я не ошибся в тебе! И обе пары с тобою?
ДЕДАЛ. Мой сын… потерпел неудачу. Он полетел к Солнцу, воск растопился, он упал в море и утонул. Не надо об этом, царь.
ФЕСЕЙ. Да-да, очень печально. Мы поставим памятник и ему – первому лётчику-испытателю. Но ты-то долетел, значит, крылья действуют, и если их усовершенствовать – это будет невиданная сила! Я дам тебе в помощь всю Главную Мастерскую, вы снабдите крыльями афинскую армию, и мы обрушим на Миноса и других наших врагов воздушный десант!
ДЕДАЛ. Полёт отнимает столько сил, что после этого не то что сражаться, а и просто стоять трудно. Я отлёживался неделю.
ФЕСЕЙ. Ну, ты обдумаешь это, Дедал – не сомневаюсь, что есть какой-то выход. Вот летал же Пегас! Это очень нужно стране, мастер. Ты не можешь себе представить, в каком тяжёлом положении находятся Афины. Единственный наш союзник и мой личный друг, Геракл, – я познакомился с ним, ещё когда жил у матери, на юге, – на службе и всё время в разъездах. И он всюду нажил себе врагов, как настоящий герой, старого закала. Идём же к мастерам, великий Дедал, – они приветствуют тебя. И сразу же после торжественного обеда – за работу!
ДЕДАЛ. Царь, я говорил, что у меня есть к тебе просьба, – выслушай её. Не называй афинянам моего имени. Я буду работать под чужим.
ФЕСЕЙ. Ты с ума сошёл! Отказаться от такого почёта? Скрыть, что лучшие силы Крита переходят на нашу сторону? Ты с ума сошёл!
ДЕДАЛ. Да, скрыть всё о том, кто я и откуда. Афиняне слишком хорошо запомнили Лабиринт.
ФЕСЕЙ. Но ты же сотрудничаешь с нами, тебя помиловал я – а несмотря ни на какую демократию, это я избавил народ от вашего Минотавра, и здесь моё имя веско! Никто не посмеет слова тебе сказать – клянусь в этом, Дедал!
ДЕДАЛ. Не всё говорится словами.
ФЕСЕЙ. Тем более тронуть – ты в безопасности.
ДЕДАЛ. Не в этом дело. Они ненавидят меня. Ну, скажи, что было два Дедала, – афинский, с колесом и, если хочешь, с крыльями, и критский, с Лабиринтом, и что я афинский, прилетевший, скажем, из Сицилии.
ФЕСЕЙ. Не путай меня. Если даже кто-нибудь поверит этому, ты лишишься половины заслуг, а мы – морального преимущества перед Миносом. Если тебе мало моей защиты, то поступи, как я с Ариадной, – отдайся под покровительство бога. Как раз недавно был освобождён Прометей – мы пригласим его почётным гостем.
ДЕДАЛ. Пожалуйста, царь, не надо…
ФЕСЕЙ. Ну, не хочешь – ладно, тем более что он может не приехать. Но неси свою славу сполна, великий Дедал, и не тверди, как трус, – я, мол, не я!

Входит ФИВАНСКИЙ ПОСОЛ

ПОСОЛ. Могу я видеть царя Фесея?
ФЕСЕЙ. Я слушаю. Кто ты такой?
ПОСОЛ. Я прибыл от Этеокла, государя Фиванского.
ФЕСЕЙ. Проклятье! Нужно было раньше обернуться с Ариадной. Чего желает мой сосед, Этеокл Лабдакид?
ПОСОЛ. Помощи.
ФЕСЕЙ. В чём же нуждаются потомки Кадма, которые слывут самыми богатыми государями после разорения Пелопидов (кстати, Тантал, кажется, попал в ад, как и другие собеседники богов в прошлом и, надеюсь, в близком будущем) и пожара Коринфа (Сизиф тоже, говорят, в аду, и мне его искренне жаль)?
ПОСОЛ. Что до твоих симпатий к Коринфу, то в Афинах им не приходится удивляться – если бы ты не изгнал Медею, которую там так не любят, то, может быть, война с мегарцами окончилась бы иначе.
ФЕСЕЙ. Я не отказываюсь от дружбы с несчастным городом, спасённым мною от Синиса-сосносгибателя, разбойника и претендента на обугленный престол. Все мы, эллины, братья, а кто старший, кто младший, – покажет время.
ПОСОЛ. Во имя этого братства мы и просим тебя о помощи. В богатствах Афин мы действительно не нуждаемся – при последних мудрых и прозорливых царях Лаие, Эдипе, Этеокле и Полинике…
ФЕСЕЙ. Гм!
ПОСОЛ. …Беотия и впрямь процвела и преисполнилась изобилия. Но богатство необходимо защищать. Мы просим военной помощи, славный Фесей Минотавроубийца!
ФЕСЕЙ. Что? Военной? Да кто же на вас напал?
ПОСОЛ. Варварское племя амазонок.
ФЕСЕЙ. Зачем им было так далеко идти? Разорили бы, скажем, Трою – лакомый кусок не только для варваров, Геракл туда собирался…
ПОСОЛ. В Геракле всё и дело. Этот бродяга…
ФЕСЕЙ. Он мой друг!
ПОСОЛ. Прости, царь. Этот вассал Еврисфея Микенского по прихоти своего взбалмошного господина, которому лишь бы спровадить его подальше, разгромил Фемискиру Амазонскую…
ФЕСЕЙ. Славный подвиг! И совершенно неправы всякие критяне, утверждая, что невелика слава справиться с женщинами.
ПОСОЛ. Ныне мы убедились, что все критяне – лжецы. Эти амазонки собрали войско и отправились мстить Гераклу. Разумеется, прежде всего они спросили: «А откуда он родом?» И какой-то идиот ответил им: «Из Фив».
ФЕСЕЙ. Но Геракл и в самом деле родился в вашем городе, и вы должны этим гордиться.
ПОСОЛ. У старого царя Эдипа было на этот счёт другое мнение. Мы гордимся, конечно, твоим другом, но уже лет двадцать в глаза его не видели. А теперь амазонки хотят разорить из-за него Кадмею. Помоги нам, Фесей!
ФЕСЕЙ. Я был бы рад помочь моим соседям и друзьям Этеоклу и Полинику, являющим ныне миру столь поучительный и оригинальный пример попеременного правления и имеющим много других заслуг. Родина Диониса и Геракла священна для меня. Но моя Родина – ещё священнее, а она в ещё более нелёгком положении. Вам грозят варвары, к тому же всё-таки женщины; нам же грозит самый опасный хищник современного мира – Крит. Как я ни сочувствую предстоящей вам героической борьбе, но не могу уделить ни взвода. Будем же, встав спина к спине, защищать нашу добрую Среднюю Грецию от иноземных захватчиков!
ПОСОЛ. Ты отказываешь нам, красноречивый афинянин? Значит, твоя хата с краю…
ФЕСЕЙ. С морского рубежа.
ПОСОЛ. Каждому своя слеза солона, выходит? Ты надеешься, что царь Этеокл, и Полиник тоже, оставят это без последствий?
ФЕСЕЙ. Слушай, чего тебе надо? Я сочетаю благоразумие и благородство, а договоров мы не заключали. Вы, фиванцы, всегда нас недолюбливали; недаром все вы финикийского происхождения – Кадм, Минос…
ПОСОЛ. Вы, афиняне, тоже странно себя ведёте. По слухам, наш добрый старый царь Эдип сгинул без вести где-то в твоих краях, Фесей.
ФЕСЕЙ. Ничего не знаю.
ПОСОЛ. А мы знаем – его следы теряются под Колоном. И особа, хорошо знакомая с вашим домом, считает, что и тут не без Фесея.
ФЕСЕЙ. Кто это? Медея? Я удивляюсь, как вы можете слушать эту вздорную бабу, брато- и детоубийцу, поджигательницу! Зачем нам убивать достойного старца, изгнанного детьми?
ПОСОЛ. Во-первых, его никто не изгонял, он сам ушёл. А во-вторых, не тебе, Фесей, сын Эгея, говорить такое о венценосных старцах – может быть, ты своего отца и не убивал, ты слишком осторожен; довести до могилы можно и аккуратнее…
ФЕСЕЙ. Что за мерзкие намёки? Это опять интриги Медеи?! Я же знаю, она и пустила слухи о каком-то чёрном парусе! Но берегись, посол: Минос ещё плывёт по морю, а до вашей границы рукой подать! Не дальше, чем до мегарской. Передай это своим царям!
ПОСОЛ. Ну зачем же так, доблестный Фесей! Мы нимало не обвиняем тебя; более того, царь Этеокл склонен ныне считать, что Медея – не кто иная, как амазонский агент…
ФЕСЕЙ. Очень возможно – она из тех, или соседних, краёв.
ПОСОЛ. Мы понимаем, что положение Афин сейчас сложно, и не далее как пять минут назад я особенно ясно осознал (и объясню это государю) трудности войны на два фронта. Ты прав – спина к спине, добрая Средняя Греция, Дионис и Деметра… Но всё же скажи, может быть, ты хоть знаешь, где сейчас Геракл?
ФЕСЕЙ. Это уж один Тиресий знает! Мой друг – человек непоседливый, я бы даже сказал, неуёмный.
ПОСОЛ. Но если ты случайно будешь иметь с ним связь, сообщи ему срочно о нашей беде – всё-таки из-за него весь сыр-бор загорелся.
ФЕСЕЙ. Охотно, фиванец! Я думаю, он скоро приедет защищать нашу общую Родину – в широком смысле слова – от Кита и амазонок, и я сразу скажу ему.
ПОСОЛ. Напиши, пожалуйста, об этом царю – я боюсь брать на себя такую ответственность.
ФЕСЕЙ. Тебе мало моего слова? Экие вы, фиванцы, буквоеды – недаром азбуку выдумали… Ну хорошо, будь по-твоему. (Пишет) На, и ступай с богами.
ПОСОЛ. Прости, Фесей, но ты ошибся в адресе – не «царю Полинику», а «царю Этеоклу».
ФЕСЕЙ. Так они же у вас через день правят? Получит как раз Полиник.
ПОСОЛ. На время военного положения Этеокл счёл необходимым продлить своё пребывание у кормила. Интересы народа…
ФЕСЕЙ. Ладно, ладно, исправил. Прощай!

ПОСОЛ уходит.

Замучили они меня, Дедал. Как ты думаешь, я не сделал ничего лишнего?
ДЕДАЛ. Не знаю, царь. Я – только мастер. Впрочем…
ФЕСЕЙ. Да, в самом деле. Хотя ты и представитель нашего народа, но слигком недавно. Я пойду в храм Диониса – чем чёрт не шутит! – а к тебе пришлю твоих собратьев. Первейших из них. Не тревожься, знаменитый Дедал, я обеспечу уважение к тебе!
(Уходит)
ДЕДАЛ. Уважение, почёт… Ценная вещь – почёт! Для Миноса я был слугою, почти рабом – не то что о почёте, даже об уважении сына Зевса к своему подчинённому не могло быть и речи. Труд, неустанный и подневольный, и унижение – вот что нашёл я на Крите, куда гнал меня суд и страх; от этого я бежал с Крита. Отречься от труда я не могу, покоя не найду в Афинах ни от работы, ни от жён и матерей, братьев и друзей поглощённых Лабиринтом. Но почёт – обещанный Фесеем – даст мне хоть какую-то свободу, и свободный Дедал покажет афинянам, что он не так плох, как они думают.

Тем временем появляется СТАРШИЙ АФИНСКИЙ МАСТЕР

СТАРШИЙ МАСТЕР. Мы не думаем, что ты так плох, Дедал. Ты велик. Привет тебе!
ДЕДАЛ. И тебе. Ты послан царём?
МАСТЕР. Да, я Старший Мастер Афинских Государственных Мастерских твоего имени. Здравствуй.
ДЕДАЛ. Здравствуй, мастер. Расскажи мне о ваших мастерских – при мне их ещё не было.
МАСТЕР. Это центр аттической промышленности. Он стоит на месте ваших с Талосом домов, возле статуи. Честно говоря, мы думали, то ты давно умер там, за морем. Для меня большая часть лицезреть нашего Учителя.
ДЕДАЛ. Судя по голосу, ты не слишком рад этой чести.
МАСТЕР. Чести – рад, клянусь Палладой!
ДЕДАЛ. А тому, что я не умер? Не бойся меня.
МАСТЕР. Я не боюсь тебя – нас много, ты один; всех Талосов не убьёт один Дедал, да и не захочет.
ДЕДАЛ. Я сделал на Крите другого Талоса, медного, но почти живого.
МАСТЕР. До нас дошли слухи об этом, и я рад, что ты можешь подтвердить этот факт сомневающимся. Сомнение губит мастера, а уверенность в существовании шедевра будит честолюбие, двигатель прогресса.
ДЕДАЛ. Ну, в Лабиринте, боюсь, никто не сомневается.
МАСТЕР (сдержанно). Нет.
ДЕДАЛ. К сожалению – нет?
МАСТЕР. Дедал, мы люди искусства и ремесла. Всё, что прекрасно и полезно для государства, для нас этично, а ты был подданным Крита. Ты боишься, что чернь попрекнёт тебя Лабиринтом? Может быть, ты и прав; но мастер не может упрекнуть гения за его творенье, даже страшное. Не печалься, что ты служил Криту в ущерб Афинам, не смущайся неприязнью плебеев и филистеров. Ты – художник, и с божьей помощью сможешь послужить Афинам в ущерб Криту не хуже.
ДЕДАЛ. Я не люблю работать в ущерб кому-то.
МАСТЕР. Это неизбежно. Царь хочет дать тебе военные заказы, которые снимут со страны и с тебя критский позор в глазах народа; а для тебя самого вообще не может быть такого позора, клянусь Прометеем!
ДЕДАЛ. Я слышал, его освободил Геракл?
МАСТЕР. Да, и даже если этот титан не посетит нас, постараемся встретиться с ним. Он первый и величайший мастер, он вдохновит нас.
ДЕДАЛ. А Гефест? Разве он не столь же великий мастер?
МАСТЕР. Он совсем уж бог, едва ли не единственный законный сын Зевса.
ДЕДАЛ. У богов нет законов – я убедился в этом на Крите.
МАСТЕР. Тем хуже для них. Закон должен быть – не слишком широкий, ибо анархия крушит искусство, не слишком тесный, ибо тирания душит его. Гефест служит богам за страх и за совесть…
ДЕДАЛ. Он заступился за мать перед отцом и дорого заплатил за это – страха в нём нет.
МАСТЕР. Есть – с тех пор он работает на Зевса и остальных, как каторжный, получая в награду почёт и минуты с Афродитой. Но даже на неё, как ты знаешь, у него не хватает времени, не то что на нас, смертных.
ДЕДАЛ. Я удивляюсь – как ты дерзко говоришь о богах. Но, впрочем, им не страшна наша крамола – мы не Прометеи. Вот Фесею подобные речи пришлись бы не по вкусу.
МАСТЕР. Я говорю не с царём и не с богом, а с мастером Дедалом. А Прометей – он создал людей и дал им огонь; он страдал за нас; он такой же наш покровитель, как Паллада, только ещё человечнее.
ДЕДАЛ. Палладе дороги Афины, за свой город она всегда заступится.
МАСТЕР. Безусловно, и я чту её как мастер и афинянин. А Прометея – как мастер и человек.
ДЕДАЛ. Если то, что доходило до меня о Геракле, правда, то я не уверен, что Прометей станет говорить с нами. Его взяли на Олимп, помиловали – а что делали для него все эти века мы, люди, пока Зевс не разрешил сыну освободить старого мятежника?
МАСТЕР. Мы чтили его.
ДЕДАЛ. Чтили? Боюсь, что ему было от этого не легче. Почёт в оковах… Ну ладно, оставим это. Не будем возлагать надежд на Прометея, а понадеемся сами на себя. Чем заняты сейчас мастерские?
МАСТЕР. Оружием. Кораблями – Афинам нужен флот, не уступающий критскому. Колесницами новой системы, они называются «дедалы».
ДЕДАЛ. Что? Почему именно так?
МАСТЕР. Но ведь именно ты даровал нам колесо!
ДЕДАЛ. Ах да. Вообще-то я делал его на спор с Талосом для одной девушки – ей надо было возить снопы с отцовского поля; но, наверное, теперь это уже не важно.
МАСТЕР. Теперь колесо принадлежит всему миру, а честь открытия – тебе и Афинам. Затем царь сказал, что ты научишь нас делать крылья.
ДЕДАЛ. Ты веришь в это?
МАСТЕР. Художник должен верить в невозможное, иначе оно так и останется невозможным.
ДЕДАЛ. Хорошо сказано; я отвык от красноречия. Но боюсь, что кроме идеи ничего не смогу дать вам: по-моему, крылья – бесперспективны для десанта и тому подобного.
МАСТЕР. Главное – идея; мы доработаем её.
ДЕДАЛ. Не стоит. Я отговорю Фесея от этого замысла, хоть царей и трудно убедить, что их (как они считают) замыслы практически бесполезны, а порою и вредны, – Миносу мои крылья принесли одни неприятности.
МАСТЕР. Бесполезны? Разве в одной практической пользе всё дело? Пусть сотни поколений взлетают и разбиваются…
ДЕДАЛ. Не надо!
МАСТЕР. Но сто первое полетит! К Солнцу! (Осекается, взглянув на Дедала; потом продолжает) А то, что кажется практически полезным, куда вреднее и опаснее.
ДЕДАЛ. Полезное – вредно? Это какой-то афинский софизм. Впрочем, если ты про оружие, то я понимаю тебя.
МАСТЕР. Я не про оружие. Лук Аполлона и лира Гермеса равно замечательны. Но вот ты, Дедал, один сможешь изобрести такой ткацкий станок, который будет действовать, в отличие от попыток наших дерзких, но неумелых новаторов.
ДЕДАЛ. Может быть; пожалуй, смогу, если подумаю.
МАСТЕР. И сотни ткачей и ткачих останутся без работы. А ведь они тоже ремесленники, как, в общем, и мы с тобою. Потому-то я и не сказал тебе тогда, что я рад тому, что Дедал – жив.
ДЕДАЛ. Ты отчасти прав. Прав!
МАСТЕР (поспешно). Нет, я, конечно, не прав, Дедал. Стране нужна ткань, а не ткачи, мечи, а не кузнецы, и так далее. Мы афиняне; мы должны стараться для своего государства.
ДЕДАЛ (тихо). Да?
МАСТЕР (не слыша). Забудь, что я говорил об этом, великий Дедал. Пойдём в мастерские, афинский Прометей!
ДЕДАЛ. Прометей не строил Лабиринтов.
МАСТЕР. Полно!

Ведёт ДЕДАЛА; они сталкиваются с АМАЗОНКОЙ.

АМАЗОНКА. Кто из вас царь Фесей?
МАСТЕР. Мы – его мастера. А что тебе нужно от государя?
АМАЗОНКА. Передай ему – посланница амазонок ждёт его здесь. Поспешите оба – и ты, и царь.
МАСТЕР. Хорошо. Займи её, Дедал – может быть, она знает что-нибудь о Прометее?

Уходит.

АМАЗОНКА. Занимать меня не надо. О Прометее я, конечно, слышала, но он – не наш бог и неинтересен нам.
ДЕДАЛ. А кто ваш бог и кто вам интересен?
АМАЗОНКА. Богиня наша Артемида, а интересует нас сейчас Геракл, тот самый, который освободил твоего Прометея, но причинил нам много бед. Мы идём мстить ему.

Входит озабоченный ФЕСЕЙ.

ФЕСЕЙ. Привет тебе, посланница доблестных амазонок – не знаю, как твоё имя. Я – Фесей Афинский.
АМАЗОНКА. Здравствуй, Фесей, царь Афинский, меня зовут Антиопа. Мы пришли воевать с Гераклом, который гостит у тебя.
ФЕСЕЙ. Что за чушь! У меня нет никакого Геракла. Я понятия не имею, где он сейчас.
АНТИОПА. Ты лжёшь, царь. Этеокл Фиванский показывал мне твоё письмо, и наша переводчица…
ФЕСЕЙ. А у вас есть грамотные?
АНТИОПА. Переводила колхидянка Медея. Она прочла, что ты, хотя и не поссорился с Гераклом – и правда, перед тобою он ни в чём не виноват, – но ждёшь его в гости, чтобы мы пришли и сразились с ним на твоей земле, а не разоряли бы Фив, где он случайно родился.
ФЕСЕЙ. Чёртова баба! Проклятый Этеокл со своей грамотой – чтоб его родной брат зарезал! Достойная Антиопа, они совершенно извратили смысл письма. Геракла здесь нет, клянусь всеми богами Олимпа!
АНТИОПА. Кстати, мы проходили мимо Олимпа – по сравнению с Эльбрусом он совсем не высокий. Но я верю тебе. Мы просто подождём Геракла в твоей Аттике.
ФЕСЕЙ. Я не знаю, когда он придёт; чем я буду вас кормить всё это время? И вообще, я не хочу предавать моего друга.
АНТИОПА. А разве ты этого ещё не сделал?
ФЕСЕЙ. Нет! Он хороший человек, он будет моим союзником против Миноса…
АНТИОПА. А кто этот Минос?
ФЕСЕЙ. Довольно известный критский царь, который заявляет, будто он сын Зевса и тот сказал ему: «Будешь ты властвовать над миром».
АНТИОПА. А мир разве согласен?
ФЕСЕЙ. Нет, и я первый буду сражаться с ним, хоть он и очень силён – поэтому мне и нужна помощь Геракла. Но, может быть, вы поможете мне в этом правом деле? Ведь Критянин и до вас хочет добраться. Кто ваша царица? – я хочу с ней переговорить.
АНТИОПА. Царица я, но у нас вопросы войны решают все вместе.
ФЕСЕЙ. Гм! Демократия у вар… за морем; поучительно! Но поговори со своим народом – Минос и ваш враг.
АНТИОПА. Мы его не знаем; наш враг – Геракл.
ФЕСЕЙ. А что вам от него нужно? Убить?
АНТИОПА. Некоторые хотят этого; но я и большинство народного собрания желаем только вернуть пояс Ипполиты, который он украл. Этот пояс приносит победы.
ДЕДАЛ. А кто его сделал?
АНТИОПА. Не знаю. Это было давно.
ДЕДАЛ. Я думаю, что смогу сделать пояс не хуже. Вероятно, царь, это какой-то особый доспех.
АНТИОПА. Но ты сделаешь новый, а в нём главное, что он – древний.
ДЕДАЛ. Вот так губят лучшие замыслы.
ФЕСЕЙ. Молчи, Дедал! Я не сомневаюсь в твоих способностях, тем более что пояс Ипполиты сейчас у Еврисфея – ты знаешь, Антиопа, Геракл же не для себя старается, он служит у микенского царя, и вообще-то вам незачем ссориться, у него пояса нет. Еврисфею он, насколько мне известно, не слишком помогает – его царство давно отошло бы к Аргосу или к Атрею с Фиестом, если бы не Геракл. Ты достойна другого пояса, царица, и другого царства.
АНТИОПА. Какого другого пояса?
ФЕСЕЙ. Золотого пояса Любви, ибо ты не менее достойна его, чем Афродита.
ДЕДАЛ. Не серди Афродиту, царь, она мстительна.
АНТИОПА. Мне не нужен её пояс – я чту Артемиду-лучницу. А о каком царстве ты говорил?
ФЕСЕЙ. Об этом, Антиопа. Убеди своих дружинниц махнуть рукою на Геракла, и вместе мы безо всяких чудо-поясов разгромим Миноса.
АНТИОПА. Мне не позволят остаться здесь царицей – я нужна своей стране.
ФЕСЕЙ. Тебе, государыне, не позволят? Ну ладно, ты будешь править со мной вместе и Аттикой, и Амазонией, а твои подруги найдут себе достойных мужей в Афинах – не правда ли, Дедал?

ДЕДАЛ уклоняется от ответа.

АНТИОПА. Я должна править из Фемискиры, жить там, видеть родные поля, а не эту вашу красную глину… Мне нельзя стать афинской царицей, даже если изберут новую для Амазонии. Ты мне нравишься, Фесей, но венчаться с тобою я не могу – у амазонок не бывает такого брака, как у вас.
ДЕДАЛ. А если муж хочет поселиться в вашей стране?
АНТИОПА. По старым законам, его изгоняют или убивают.
ДЕДАЛ. Жестокий и глупый закон!
АНТИОПА. Конечно, но он тоже очень древний.
ФЕСЕЙ. Но зачем же ехать? Договорись со своими соплеменницами, поживи со мною – ты мне тоже очень нравишься. Мы вместе разгромим Миноса, прославимся, спасём мир от критской угрозы. А Геракл – бог с ним; если нам так уж нужен этот пояс, мы потолкуем после победы с Еврисфеем, и он уступит его.
АНТИОПА. Пояс нужен не нам с тобою, а моему народу. Он – его.
ФЕСЕЙ. Ну, может быть, отдадим его твоей преемнице – там видно будет. Согласна, Антиопа? Ведь нам будет хорошо, и всем хорошо.
АНТИОПА. Я не знаю… Я верю, что этот Минос правда хуже Геракла, и ты, наверное, очень славный и умный, Фесей…
ФЕСЕЙ. Я увеличу и умножу свою славу!
АНТИОПА. Я не то имела в виду, я ещё путаюсь в вашем красивом языке. Я бы рада сделать, как ты говоришь, постараюсь убедить наших, но не уверена… они вряд ли согласятся. Им неинтересен заморский Минос, о котором ничего точно не известно. Им нужен пояс, и я боюсь, что они решат воевать с тобою, хотя я совсем этого не хочу.
ФЕСЕЙ. А ты?
АНТИОПА. Что я могу сделать? Я просто царица, а они – народ, они главнее.
ФЕСЕЙ. Но ты меня любишь?
АНТИОПА. Я приду потом, царь. Я не знаю… Я сперва поговорю с моими амазонками. До свиданья!

Быстро уходит.

ФЕСЕЙ. Какая хорошая девушка, Дедал, верно?
ДЕДАЛ. Мне тоже так кажется. Только эти их законы…
ФЕСЕЙ. Да, старые законы – скверная штука, особенно при демократии. Жалко, что я не могу на ней жениться. Но даже если мы только добьёмся союза, то берегись, Минос!
ДЕДАЛ. А Ариадна?
ФЕСЕЙ. Слушай, мастер, займись лучше своим делом. Ты говорил с руководителем Мастерских? Принимайся-ка за крылья – это нужнее. Давай!

Уходит.

ДЕДАЛ. Да, без крыльев не обойтись…

Появляется СТАРАЯ АФИНЯНКА

АФИНЯНКА. Ты будешь делать афинянам крылья, Дедал?
ДЕДАЛ. Нет. Я не буду делать новых крыльев, мне жалко афинян. Управлять трудно, очень устаёшь…
АФИНЯНКА. Да, твой сын устал, понимаю…
ДЕДАЛ. Он не устал! Он утопился, он нарочно погиб – я оторвал его от родины, а его родиной был Крит, и он любил Ариадну! А я – Дедал, у меня нет родины, я улетаю отсюда сегодня же. Прости меня.
АФИНЯНКА. Бедный Дедал, ты бросаешь свою страну? Ты же нужен ей сейчас, тебе нельзя бежать, раз будет война, это нехорошо.
ДЕДАЛ. Не знаю. Фесей, конечно, рассмотрит это как дезертирство. Но я – мастер, а мастер работает не для царя и не для государства, а для человечества. Если он делает иначе, от этого всем хуже. Нужно делать не лабиринты, а колёса.
АФИНЯНКА. Мне трудно тебя понять, но ты, наверное, прав, хоть и не совсем. Я не стану удерживать тебя – прошлого не вернуть. Такие, как ты и Талос, правда не должны принадлежать одному какому-то городу, даже самому лучшему, даже нашему. И куда же ты хочешь лететь, Дедал?
ДЕДАЛ. Не знаю. Я служил у царя-тирана, повелителя великой державы – там не было ни покоя, ни воли, ни даже почёта; было скверно. Я побывал у царя-реформатора, который делает своё государство великим и, наверное, сделает – тут есть почёт, но чего он стоит без покоя и воли? Мне нужна какая-нибудь совсем не великая, провинциальная страна. Я подумал было о восточном царстве амазонок, но там не любят ни мужчин, ни нового, и убьют меня. Полечу куда-нибудь на запад, в Сицилию, например. Буду там работать. Начну изобретать колесо сначала. Прощай!
СТАРАЯ АФИНЯНКА. Прощаю, Дедал! Я – за все Афины! Доброй тебе удачи, покоя и воли, которых ты хотел, а почёт пусть останется царю Фесею! Прощай и ты!

ДЕДАЛ удаляется, а СТАРАЯ АФИНЯНКА смотрит ему вслед.


Via

Snow

Часть первая
ДЕДАЛ НА КРИТЕ

Действующие лица:
ДЕДАЛ, мастер и изгнанник
ИКАР, его сын
МИНОС, царь Крита
ПАСИФАЯ, его жена
АРИАДНА и ФЕДРА, их дочери
ФЕСЕЙ, афинский царевич

Действие происходит на Крите, у моря

Дом Дедала недалеко от берега моря. Вдалеке видны прихотливо изогнутые стены Лабиринта. ДЕДАЛ, крепкий пожилой мужчина, опершись на палку, задумчиво смотрит на него. МИНОС в короне, с длинною густою седеющей бородой, подходит к нему и касается посохом его плеча.

ДЕДАЛ (вздрагивает). Кто здесь?
МИНОС. Я. Отчего ты не спишь – ведь ещё так рано, даже птицы не поют.
ДЕДАЛ. Я афинянин, царь. А сегодня трудно найти афинянина, который спокойно спал бы.
МИНОС. Да, они надолго запомнят гибель моего сына. Уже шестнадцать лет прошло с тех пор… Каким статным воином он стал бы, какой преемник был бы для меня! Мне ведь тяжело править, Дедал. Я стар, а моя мудрость обременяет меня, когда я должен заботиться обо всех мелких передрягах, хотя могу покорить мир – и покорю. Но у меня нет наследника – только дочери. И за это афиняне до самого конца моей жизни будут посылать своих сыновей и дочерей в Лабиринт.
ДЕДАЛ. Отпусти меня, царь.
МИНОС. Куда?
ДЕДАЛ. В Афины.
МИНОС. Тебя изгнали оттуда.
ДЕДАЛ. Да, за то, то я убил своего ученика, его звали Талос. Но ведь я создал другого Талоса, из меди, которому не страшны ни болезни, ни мечи и стрелы. Я искупил свой грех.
МИНОС. Перед богами – да, Дедал. Но не перед афинянами. Твой медный Талос – критянин, и гордость критян. И ты – гордость Крита. Скажи, не сладко ли тебе у меня живётся? Ты пользуешься всеми гражданскими правами, ты богат – настолько, насколько нужно, ты говоришь с царём, сыном Громовержца, и он тебя слушает. У тебя сын…
ДЕДАЛ. Я хочу, чтобы он увидел Афины… Мои Афины!
МИНОС. Зачем критянину видеть Афины? Впрочем, сколько ему лет?
ДЕДАЛ. Пятнадцать.
МИНОС. Через несколько годков я смогу зачислить его в морскую гвардию, и он поплывёт в Афины, чтобы конвоировать таких же афинян, как те, что прибыли сегодня. И тогда он убедится, то Афины – жалкая копия Кносса, да и то неполная.
ДЕДАЛ. Что же есть на Крите, чего нет в Афинах?
МИНОС. Прежде всего, старая развалина Эгей не может равняться с сыном Зевса. Затем – там нет Дедала (с улыбкой) и Лабиринта.
ДЕДАЛ. И Минотавра.
МИНОС. Перестань, Дедал, ты знаешь, что рассердить меня невозможно. Если бы Минтоавр так уж стоял у меня поперёк горла, он давно издох бы от голода. И Пасифае всё не так легко бы сошло. А она осталась моей женою и воспитывает девочек. Великим царям нельзя злиться по пустякам, Дедал, – это одна из первых заповедей, преподанных мне отцом в пещере.
ДЕДАЛ. Ты мудрый царь, Минос.
МИНОС. Все жестокости, в которых меня обвиняют, я совершил ради страны и ради закона. Поверь, я не начал бы войны с твоими Афинами только из-за сына. Но Криту необходимо было утвердить своё первенство на море – и я одержал эту победу.
ДЕДАЛ. Не без моей помощи, царь.
МИНОС. Да, но ты сам хотел, чтобы никто об этом не знал. И дань для Минотавра я взимаю с Афин лишь потому, что побеждённые должны платить дань, а величайшему победителю – величайшую дань. Как-то они встретили бы тебя, Дедал, строитель Лабиринта?
ДЕДАЛ. Всё равно. Отпусти меня, царь.
МИНОС. Нет. Я не могу отпустить тебя. И не пытайся меня уговорить. Но я пришлю к тебе нескольких парней – обучи их своему искусству. И когда не Крите будут собственные Дедалы, лучше афинского – тогда, может быть, я отпущу тебя. Ведь ты хороший наставник, и твои ученики превосходят тебя.
ДЕДАЛ. Я же сделал тебе медного Талоса – что же ты попрекаешь меня, царь!
МИНОС. Я не попрекаю тебя – что ты. Но скажи, ты не научил своего сына твоему искусству – поэтому?
(Пауза)
ДЕДАЛ. Да. Поэтому.
МИНОС. Ну, что же. Воля твоя, только смотри за ним получше – в этом возрасте им часто приходят в голову всякие глупости… Андрогей вот поплыл в Афины… (Отворачивается, потом резко:) И не вздумай сбежать! Даже если ты пойдёшь по морю, как посуху, тебе не спастись!
(Уходит)
ДЕДАЛ (усмехнувшись). По морю, как посуху? Ты мудр, царь, но у тебя бедная фантазия.

Из дома выходит ИКАР. Ему 15 лет, он некрасив, но лицо у него доброе – добрее, чем у отца.

Ты уже проснулся, мальчик?
ИКАР. Я не спал.
ДЕДАЛ. Что-нибудь болело?
ИКАР. Да. Душа.
ДЕДАЛ. Ты всё горюешь о матери… Но врач сказал, что ничего нельзя было сделать. А это был личный врач Миноса, и он спас бы её, будь это возможно.
ИКАР. Я понимаю.
ДЕДАЛ. Тогда успокойся и поспи.
ИКАР. Ах, как я хотел бы сейчас маминого совета!
ДЕДАЛ. Почему же не моего – неужели я меньше знаю?
ИКАР. Нет, но ты не поймёшь меня, отец.
ДЕДАЛ. Говори. Дедал ещё не самый бестолковый человек на Крите.
ИКАР. Помнишь, ты когда-то вырезал мне маленького Эрота?
ДЕДАЛ. Помню. Ты любил с ним играть, а когда потерял, то расплакался и заявил, что он убежал. Из-за этого, кстати, пошло много нелепейших слухов про меня.
ИКАР. Я не о том. Я о настоящем.
ДЕДАЛ. Только этого ещё не хватало! Ты влюбился? Сейчас, когда всё готово к полёту?
ИКАР. Я не полечу, отец. Я останусь здесь – подле неё.
ДЕДАЛ. Не говори ерунды! Афины стоят какой-то девчонки, да ещё к тому же критянки.
ИКАР. Мама тоже была критянкой ¬– а разве ты не любил её?
ДЕДАЛ. Любил. Но это никогда не мешало мне работать. И никогда бы, даже в брачную ночь, она не удержала бы меня, если б я уже тогда знал, как выбраться отсюда.
ИКАР. Ты не любил её.
ДЕДАЛ (с горькой усмешкой). Как можно! Она была хорошая женщина и – её дал мне Минос. И велел любить. И я послушался его, иначе у меня не было бы возможности работать. Сейчас я ослушаюсь его в первый и последний раз. Мы улетим.
ИКАР. Я останусь, отец.
ДЕДАЛ. Ты хорошо подумал?
ИКАР. Да. Сделай ей тоже крылья… но она не полетит – не захочет.
ДЕДАЛ. Кто это, хотел бы я знать, не пожелает увидеть Афин?
ИКАР. Она. Ариадна.
(Пауза)
ДЕДАЛ. Ты соображаешь, что говоришь? Ты хочешь уверить меня, что тебя, сына чужака и рабыни, даже не красавца, мальчишку младше себя, полюбила царевна?
ИКАР. Нет. Но я люблю её и не могу не видеть её. Я должен быть рядом.
ДЕДАЛ. Зачем?
ИКАР. Ну я же говорил, что ты не поймёшь.
ДЕДАЛ. Ладно. А теперь слушай. Выбрось всю эту блажь из головы. Мне осталось работы часа на два. Сегодня вечером или ночью, по звёздам, мы вылетаем. И запомни ещё: без меня ты никому здесь не нужен. Ни Криту. Ни Миносу. Ни тем более твоей Ариадне.
(Уходит в дом)
ИКАР. Ах, если бы моей! Но я не могу лететь. Пусть даже я никогда не удостоюсь её взгляда.

Входит АРИАДНА, красивая девушка лет семнадцати.

АРИАДНА. Мальчик!
ИКАР. Царевна?
АРИАДНА. Ты сын или ученик Дедала?
ИКАР. Сын, царевна.
АРИАДНА. Что ты вылупил глаза? Как дурачок, право. Позови отца.
ИКАР (улыбаясь). Да, царевна.
АРИАДНА. Чего же ты стоишь?!
ИКАР. Иду, царевна.

Уходит в дом. Выходит Дедал.

ДЕДАЛ. Что привело тебя ко мне, царевна?
АРИАДНА. Прибыл корабль с молодыми афинянами для Минотавра.
ДЕДАЛ. Для Минотавра? Ну так что же?
АРИАДНА. Ты афинянин, Дедал!
ДЕДАЛ. Да.
АРИАДНА. Ты можешь спасти их!
ДЕДАЛ. Ступай и скажи отцу, что на столь нелепые провокации Дедала не поймать.
АРИАДНА. Я пришла тайно от отца. Среди них, на корабле, царевич Фесей.
ДЕДАЛ. Сын Эгея?
АРИАДНА. Да. Он убьёт Минотавра.
ДЕДАЛ. Ну что же, когда-нибудь это должно было случиться. Я не сомневался, что найдётся достойный афинянин. Бог в помощь! Но зачем ты пришла ко мне?
АРИАДНА. Ты построил Лабиринт.
ДЕДАЛ. Ты хочешь сказать, что после Минотавра этот царевич убьёт меня?
АРИАДНА. Нет, но ты один знаешь, как не заплутаться в Лабиринте. Помоги ему!
ДЕДАЛ. Я один? Об этом знает каждый кносский мальчишка – любой, кто черпает сведения не только из официальных источников. Как бы иначе носили еду Минотавру во все остальные дни года, кроме этого?
АРИАДНА. Как же?
ДЕДАЛ. Но зачем тебе, дочери критского царя, губить единоутробного брата и помогать какому-то афинянину? Всё-таки ты подослана.
АРИАДНА. Всюду тебе мерещится дурное, Дедал. Видно, ты сам очень скверный человек.
ДЕДАЛ (с усмешкой). Как и все афиняне.
АРИАДНА. Не все! Я люблю его.
ИКАР (выбегает из-за двери). Любишь? Любишь, царевна?
АРИАДНА. Да, а тебе-то что? Ты хочешь донести отцу, мальчишка? Доноси – над сердцем моим он не хозяин. Да и не поверит он тебе, сопливому щенку, сыну чужака и рабыни!
ИКАР. Да… что поделаешь…

Медленно уходит в дом.

АРИАДНА. Какой-то странный он у тебя, Дедал! Но как же выйти из Лабиринта?
ДЕДАЛ. Привязать нитку у входа и тянуть её за собой. Подожди, царевна.

Уходит в дом. Возвращается ИКАР.

АРИАДНА. Что тебе нужно?
ИКАР. Царевна! Ариадна! Я…

Убегает. Входит ДЕДАЛ с клубком ниток в руках.

ДЕДАЛ. Вот клубок, Ариадна. Теперь твой афинянин сможет выйти. Я прошу в награду только одного: после этого приведи его сюда. Я хочу потолковать с земляком. Может быть, я буду ему полезен.
АРИАДНА. Хорошо, Дедал. Позаботься, чтобы твой мальчишка не проболтался.
ДЕДАЛ. Позабочусь, не беспокойся.
АРИАДНА уходит.

Икар!
ИКАР. Что, отец?
ДЕДАЛ. Теперь ты можешь успокоиться. Ты видишь, она любит другого.
ИКАР. Да.
ДЕДАЛ. Царского сына.
ИКАР. Да.
ДЕДАЛ. И ты можешь с чистым сердцем улететь с Крита вместе со мною.
ИКАР. Нет.
ДЕДАЛ. Там, в Афинах, ты найдёшь себе другую девушку – простого происхождения, но ничуть не хуже.
ИКАР. Нет. Она его не любит. Ей просто скучно здесь, во дворце!
ДЕДАЛ. Так или иначе, но если Минос узнает про клубок, нам несдобровать. Улетать нужно немедленно.
ИКАР. Кто-то идёт.

Входят ПАСИФАЯ и ФЕДРА, девочка лет семи. Царица уже далеко не молода, но ещё красива.

ПАСИФАЯ. Готово ли моё кольцо, Дедал?
ДЕДАЛ. Готово. Принеси номер третий, Икар.

ИКАР уходит в дом.

ПАСИФАЯ. Так заказ царицы у тебя только под третьим номером?
ДЕДАЛ. Первые два – спецзаказы Миноса.
ПАСИФАЯ. Какие же?
ДЕДАЛ. Не имею права сказать. Секретная работа.
ПАСИФАЯ. Так царица на этом проклятом острове даже не имеет права знать о том, что делает придворный мастер? Говори!
ДЕДАЛ. Не могу. А что было бы, если б в своё время Минос узнал о твоей тайной просьбе?
ПАСИФАЯ. Может быть, было бы и лучше. Почему я люблю тебя, Дедал? Ты иноземец, изгой, ремесленник, твоя выдумка с коровой погубила мою жизнь – а всё же ты мне симпатичен чем-то. Может быть, тем, что ты труженик, как и мой отец, самый работящий среди титанов? Не знаю. Но на этом острове только к тебе я могу приходить и говорить открыто. Минос уже двадцать с лишним лет не разговаривает со мною, Андрогей погиб, моего несчастного Минотавра заключили в Лабиринт – а ведь это твоя выдумка, проклятый хитрец! Это ты построил Лабиринт!
ДЕДАЛ. Мне велели, Пасифая. Что я мог сделать? Я и сам понимал, что бедняга ни в чём не виноват…
ПАСИФАЯ. Да, во всём виновата одна я – и ты, Дедал! Без тебя этого никогда бы не случилось! А теперь моя же дочь Ариадна смотрит на меня с презрением и брезгливостью.
ФЕДРА. Мама, пойдём домой!
ПАСИФАЯ. Домой! Разве это дом – кносский дворец, с его расписными стенами, ваннами и отоплением, в котором никто не любит бедную Пасифаю и её сына! Если бы мой отец был простым царём, я взяла бы мою Федру и ушла к нему. Но у него нет дома, день и ночь он на работе. Недавно было затмение, я боюсь, что сейчас он плохо себя чувствует.
ДЕДАЛ. Успокойся, царица.
ПАСИФАЯ. Я скажу тебе, Дедал, – тебе первому, – что тревожит меня больше всего. Я ведь совсем не помню Минотавра – его сразу отобрали у меня. Я не кормила его своей грудью, не учила его ходить, говорить, не помню его – Минос сразу запер бедняжку сперва в отдалённом покое дворца, а потом в Лабиринте. Но тогда, сразу после родов, я видела его. Я плохо помню эти несколько минут, у меня кружилась голова и глаза застило красным туманом – но мне кажется… мне кажется, что он был таким же, как все дети! И только Минос придумал, что он – чудовище. Хотел сохранить престол для Андрогея, для своего сына. Ох, боги, боги, неужели это правда?
ДЕДАЛ. Правда, царица. А вот и кольцо – Икар принёс.
ПАСИФАЯ. Ты знаешь? Откуда?
ДЕДАЛ. Я вводил его в Лабиринт.
ПАСИФАЯ. Зачем ты мне это сказал!

Входят ФЕСЕЙ, стройный семнадцатилетний юноша, и АРИАДНА.

АРИАДНА. Что вы здесь делаете, мама?
ПАСИФАЯ (испуганно). Ничего.
АРИАДНА. Неужели нельзя гулять с Федрой где-нибудь ещё?
ФЕДРА. Мне ту хорошо – тут такие красивые камушки, а дедушка Дедал делает мне игрушки на верёвочке.
ПАСИФАЯ. Я примеряла перстень.
АРИАДНА. Уходи, мать. Здесь будут речи не для тебя. Этот юноша, Фесей, сын царя Эгея Афинского, только что убил Минотавра.
ПАСИФАЯ. Что?..
АРИАДНА. Он смыл позор и с Афин, и с Крита, он смыл – твой позор.
ФЕСЕЙ. Да, он был чудовищен, но я сразил его твёрдой рукою.
ПАСИФАЯ. Чудовищен?

С горьким смехом уходит с Федрой.

ФЕСЕЙ. Кто это? Неужели Пасифая?
АРИАДНА. Да.
ФЕСЕЙ. Я представлял её другою. А девочка с нею?
АРИАДНА. Это моя сестрёнка Федра.
ФЕСЕЙ. На ней лежит печать чего-то рокового. Она ещё мала, но глаза… у неё глаза самоубийцы. И в то же время чем-то похожа на мать.
АРИАДНА. Дедал, вот твой клубок. Что ты хотел спросить у Фесея?
ДЕДАЛ. Ты сын царя Эгея, юноша?
ФЕСЕЙ. Да.
ДЕДАЛ. И наследник афинского престола?
ФЕСЕЙ. Да, и я горжусь этим. Я горд тем, что я афинянин, ибо нет более великого государства, а если есть, так не будет!
ДЕДАЛ. Я тоже из Афин, Фесей.
ФЕСЕЙ. Тогда ты должен понять, что Аттика обязана сейчас поднять голову, сбросить позорные цепи зависимости от Крита, одолеть Беотию, опередить Аргос и стать первейшей державой Эллады. Наш флот не уступит критскому, и павшие под Мегарами бойцы жаждут отмщения!
ДЕДАЛ. Да, это был страшный разгром.
ФЕСЕЙ. Но больше он не повторится! Афины должны утвердить свою гегемонию над всей Грецией. И я берусь осуществить это.
ДЕДАЛ. Ты возвращаешься в Афины?
ФЕСЕЙ. Да, с Ариадной. Наши дети будут законными наследниками и Афин, и Крита.
ДЕДАЛ. Я помог тебе, помоги и ты мне.
ФЕСЕЙ. Я готов.
ДЕДАЛ. Дай мне вернуться на родину.
ФЕСЕЙ. На корабле нет ни единого места.
ДЕДАЛ. Это не страшно, я доберусь сам. Но позволь мне после этого остаться в Афинах – я же был изгнан оттуда.
ФЕСЕЙ. Я прикажу отцу объявить тебе амнистию. Это будет гораздо разумнее, чем оставить тебя на Крите или отпустить куда-то ещё, давая тем самым возможность сотрудничать с врагом. Я удивляюсь, как отец в своё время позволил тебе эмигрировать – тебе, столь ценному работнику. Он разумнее поступил бы, казнив тебя.
ДЕДАЛ. Спасибо.
ФЕСЕЙ. Нет, я не казню тебя, не бойся. Ты ценный для нас человек, и ты будешь трудиться на благо Родины.
ДЕДАЛ. Так ты примешь меня в Афинах?
ФЕСЕЙ. Да, непременно. Но добираться ты должен сам.
АРИАДНА. Идём, Фесей, милый! Нас могут догнать. Прощай, Дедал!
ДЕДАЛ. До свидания, мастер!
(Уходят)
ДЕДАЛ. Медлить больше нельзя, Икар. Собирайся. Ты полетишь немедленно, со мною.
ИКАР. Теперь мне всё равно.

Входит МИНОС; он в гневе.

МИНОС. Ты помог им бежать, Дедал? Ты?
ДЕДАЛ. Я помог соотечественнику, царь.
МИНОС. Твоя родина – Крит!
ДЕДАЛ. Моя родина – Афины.
МИНОС. Я не стану больше тянуть резину. Ты зажрался, Дедал. Отныне вместе со своим сыном будешь сидеть в Лабиринте – безо всяких клубков! И там ты будешь работать. Через час поймают Ариадну и мальчишку, но ещё раньше ты окажешься в своём Лабиринте. Я даю тебе время закончить мой заказ номер два – его не перетащить. И не вздумай бежать – весь остров оцеплен, и на всех кораблях – мои солдаты. Всё!

Уходит

ДЕДАЛ. Пора улетать, Икар. Сейчас я принесу крылья.

ДЕДАЛ скрывается в доме. Возвращается ПАСИФАЯ.

ПАСИФАЯ. Дедал! Дедал, ты меня слышишь? Мой сын убит. Моя дочь бежала. Сделай мне вторую корову, Дедал! Я хочу нового Минотавра!
ИКАР. Поздно. Крит кончается, царица. Наступает пора Афин. Лучшие мастера Крита, лучшие девушки Крита бегут в Афины – порознь. Я тоже бегу с Крита. Но мне не надо Афин. Я улечу далеко-далеко – к твоему отцу, Пасифая.

Возвращается Дедал с двумя парами крыльев.

ДЕДАЛ. Прощай, царица. Едва ли ещё встретимся. Ты идёшь, Икар?
ИКАР. Всё равно.

Они вдвоём скрываются за домом.
ПАСИФАЯ. Счастливый путь! Передай привет отцу, Икар!


Via

Snow
В «Стародавних повестях» есть рассказ про то, как впервые было сделано изображение Будды – ещё при жизни Просветлённого, он сам дал указания, как его изобразить и какие стихи написать на картине. Эту картину царь небогатого царства подарил – в ответ на драгоценные подарки – своему соседу, чтобы не оскорбить его недостойным отдарком. Царь-сосед поначалу удивился, но потом сам встретился с Буддой и в итоге вступил на Путь. После ухода Будды в Индии, конечно, создавали и картины, и статуи для храмов. Сегодня два рассказа про них.

Рассказ о том, как в Индии в царстве Гандхара образ Будды раздвоился ради двух женщин
В стародавние времена в Индии в царстве Гандхара был великий царь, звали его Канишка. Он построил драгоценную пагоду в семь ярусов. В одном ри к востоку от неё есть раздвоенный образ Будды.
Если спросите, почему он раздвоился, то вот почему. В древности в том царстве жила бедная женщина. У неё пробудились помыслы о Пути, она решила: изготовлю образ Будды! Пошла к художнику, договорилась, заказала нарисовать Будду. А по соседству с ней жила другая женщина. Я тоже нарисую образ Будды! – решила она, пошла к тому же художнику, договорилась, заказала нарисовать Будду. Обе женщины были бедны, полную цену заплатить никак не могли. Поэтому художник нарисовал только один образ ростом в один дзё и шесть сяку [4,8 м].
Прошли дни, первая женщина думает: поклонюсь моему Будде! Пришла к художнику, говорит: хочу поклониться Будде! Художник достал Будду, глядь – вторая женщина тоже решила поклониться своему Будде, пришла и говорит художнику: готов ли Будда?
Тогда художник про того же самого Будду сказал: вот твой Будда! Тут первая женщина говорит:
– Что? Ты же говорил, это мой Будда! А это, оказывается, чужой?
И вторая женщина говорит:
– Этот Будда, значит, не мой?
И стали женщины между собой спорить, обе в смятении.
Художник тогда говорит обеим:
– Золото и киноварь очень редки. А если хоть одну из примет Будде не нарисовать, то и мастер, и заказчик провалятся в подземные темницы – так говорят. Вы за ваших будд заплатили вовсе не достаточно, и я нарисовал одного Будду. Будда есть Будда, польза от него одинаковая. Вы лучше всем сердцем верьте и подносите ему дары!
И всё же две женщины спорить не перестали. Тогда художник встал перед Буддой, ударил в гонг и говорит:
– У двух моих заказчиц не хватало средств заплатить за Будду, а я ни одной из них не обманул! Я нарисовал одного Будду на средства двух женщин. Теперь они спорят и винят меня. Я объяснял, увещевал, но сердца их не унимаются. А потому, о Почитаемый в Мирах, докажи, что я ни в чём не виноват!
И в тот же день образ Будды выше пояса разделился надвое. А ниже пояса остался, как был. Художник рисовал с чистыми помыслами, нисколько не обманул заказчиц, и понятно, почему Будда раздвоился.
Тут обе женщины увидели чудесную силу Будды и стали ещё усерднее почитать его и подносить дары. Так передают этот рассказ.


Царь Канишка в Кушанском царстве правил в первой половине II в. н.э. Рассказ взят из записок китайского паломника Сюань-цзана о странствиях по Индии. У Сюань-цзана заказчики картины – мужчины, а не женщины; в «Кондзяку», возможно, повествователь исходит из того, что в Японии его времени рисованные (а не скульптурные) изображения будд чаще заказывают женщины.

Следующий рассказ – первый в «Стародавних повестях», где появляется бодхисаттва Авалокитешвара, он же Каннон, Внимающий Звукам.


Рассказ о том, как Внимающий Звукам из белого сандала явил своё тело
В стародавние времена, после ухода Будды в нирвану, в царстве [Таком-то] была одна обитель. Называлась она храмом [Таким-то]. В срединном зале этого храма стоял бодхисаттва Внимающий Свободно, изваянный из белого сандала.
Он являл непревзойдённые чудеса, люди постоянно к нему ходили на поклонение, многими десятками, их поток не иссякал. Кто на семь дней, а кто на дважды семь дней отказывался от злаков и от жидкой каши, молились обо всём, чего сердце желает, и если старались от всего сердца, сам бодхисаттва Внимающий Свободно, весь чудесно украшенный, излучая свет, выходил из деревянного изваяния, являлся этим людям. Жалея людей, он исполнял их желания.
Так он являлся много раз, и потому всё больше людей стало искать у него прибежища, подносить ему дары. Итак, множество людей собиралось на поклонение, но приближаться к изваянию они боялись, обнесли его с четырёх сторон деревянной оградой на расстояние в семь шагов от изваяния. Кто приходил поклониться, кланялся, стоя за оградой, а к изваянию не приближались. А кто приносил цветы, рассыпал их из-за ограды, и если цветок упадёт на руку бодхисаттвы или на плечо – считали это добрым знаком, понимали, что желание их исполнится.
Однажды из дальних стран один монах-бхикшу прибыл учиться Закону. Пришёл поклониться изваянию, помолиться о том, чего хотел, купил много разных цветов, сплёл из них венки. Вошёл в зал, со всем усердием поклонился, обратившись к бодхисаттве, преклонил колени и высказал свои три желания:
– Во-первых, если я в здешнем царстве изучу Закон и спокойно невредимым вернусь на родину – прошу, пусть эти цветы окажутся в руке у бодхисаттвы! Во-вторых, я хочу взрастить такие корни блага, чтобы возродиться на небе Тушита и увидеть Милосердного бодхисаттву [Майтрейю]. Если мой замысел исполнится – прошу, пусть эти цветы упадут на плечи бодхисаттве! И в-третьих, святое учение гласит: среди живых существ нет ни одного, в ком нет ни единой доли природы будды. Если у меня есть природа будды, и я, подвижничая, в итоге обрету наивысший Путь, – прошу, пусть эти цветы украсят голову бодхисаттвы!
Он договорил, издалека бросил венки – и каждый из венков упал точно так, как он загадал. Монах понял, что его желания исполнятся, сердцем возрадовался безмерно.
В тот час рядом с ним были стражи храма, видели это, думают: чудо! И говорят монаху: ты, о святой мудрец, в будущем непременно станешь буддой! Хотим, чтобы ты тогда не забыл связь, что мы с тобой завязали сегодня, и нас первыми переправил на тот берег!
Такую они дали клятву и расстались. А потом кто видел, те так и передавали этот рассказ.

В этом рассказе появляется понятие «природа будды», буссё:, – та внутренняя истинная суть человека, которая изначально одинакова у человека, будды, божества, демона и кого угодно; то, что такая природа есть, важно для обоснования махаянского пути подвижничества ради других. Наставники разных школ махаяны спорили о том, может ли какие-то существо совсем не иметь природы будды или не быть в состоянии раскрыть её, делами доказать, что она есть. В Японии подобные диспуты велись между монахами школ Хоссо (последователями Асанги и Васубандху) и Тэндай (приверженцами «Лотосовой сутры»); первые считали, что буддой стать может не каждый, вторые настаивали, что каждый. Здесь монах решает этот вопрос для себя путём гадания.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Тем временем вышла книжка: Илья Оказов. Когда кончается время. Монологи, стихи и рассказы на темы греческих мифов. – М.: OOO «Буки Веди», 2020 г. – 240 с.
Большое спасибо издательству «Буки-Веди» и особенно Кристине Калядиной: всё сделали предельно четко и быстро, несмотря на мои сомнения и метания.
Книжка продаваться не будет, если кому-то нужна – я с удовольствием подарю, когда эпидемическая обстановка будет поспокойнее.

Via

Snow

Вот такой ученик есть у Ёсида Тооси. Американец, родился в 1948 г., один из очень немногих иностранцев, кто освоил всю технологию традиционной японской гравюры. Мы уже показывали одну его работу, портрет Ёсида Фудзио. А сегодня будут его отклики на некоторые знаменитые гравюры школы Ёсида и просто работы на её темы.

Хостинг картинок yapx.ru
Пейзаж


Хостинг картинок yapx.ru
Море

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и горы

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и небо

Хостинг картинок yapx.ru
Вода и луна

Хостинг картинок yapx.ru
«Вслед за Хироси»

Хостинг картинок yapx.ru
«Аналитическая гравюра»: портрет и доски, нужные для него

Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Два листа по знаменитым лодкам Хироси.

Хостинг картинок yapx.ru
Нам нравятся вот такие вертикальные листы
Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow
Сегодня - Алексей Галанин. За этой подписью в машинописных сборниках нашлось несколько десятков рассказов, один роман (или цикл рассказов с общими героями), после Ильи Оказова это самый частый автор домашних "Общих тетрадей". Про Галанина известны даты жизни (1947-1985), его прозу, а может быть, и биографическую статью о нём я надеюсь как-нибудь выложить здесь. А сегодня - подборка его стихов.


ПРОШЛОЕ

Часы отбрасывают миги
В небытие – им не восстать,
Словно прочитанные книги
Страшась их вновь перечитать.

И корчатся в огне страницы
Прошедших дней, недель и лет,
И прошлое не сохранится,
И век залижет года след.

И жизнь без прошлого – окрепла,
И твёрдо мы идём, пока
Не обнаружим среди пепла
Полусгоревшего листка.

И человек из мёртвых литер
Захочет возродить слова,
Но тщетно! Встал и руки вытер,
А дым глотает синева.


ПТЕНЕЦ

Птенец беспёрый пробовал летать,
Но крылья не смогли его поднять.
Ему теперь не деться никуда –
Лежит в тени от своего гнезда.
И мы его обходим стороной,
И мы надеждой тешимся больной,
Что, может быть, на нас за это враг
Когда-нибудь свой не опустит шаг.
Я верю в то, что милосерден Бог.
Но вот беда – птенец уже издох.
И сами мы давно под сапогом,
Когда не можем думать о другом.


ВАРТАРИ

Покоя сумрачные вратари
При государственных Вратах,
Я вижу, вижу – чёрный Вартари
У вас свивается в руках!

Шурша змеёю окольчуженной,
Мне зашивает дерзкий рот:
Молчи, поэт обезоруженный,
У благочестия Ворот.

Но нет – не чёрное, а пёстрое,
А красное оно! Из уст
Выходит лезвие двуострое –
И он разрезан, мёртв и пуст.

Засовы ветхие разрушатся,
Когда вспоётся песня Дня.
Я не хочу Закона слушаться –
Пусть он послушает меня!


ТРЕУГОЛЬНИК

Дьявол мир разбил на треугольники,
И в одном из них вершина – я.
Две других вершины – соневольники,
Беззаветные враги-друзья.

Непутёвый треугольник кружится,
Три вершины тщится слить в одну.
Кровь из трёх сердец смешалась – лужица:
Ты глотнёшь, она и я глотну.

Друг у друга ищем мы прощения
И надеемся порой: а вдруг
Силою безумного вращения
Треугольник обратится в круг?

Но надежды, дерзкие крамольники,
Не избегнут топора и плах…
Вечный дьявол чертит треугольники,
Расставляет пешки на углах.


УМИРАЮЩИЙ

Он тяжко болен, он дрожит и бредит,
Озноб на помощь призывает страх,
И сорок сороков гудящей меди
Гремят в его оглохнувших ушах.

Он ждёт, что вот сейчас свершится кара
За всё, что он посмел когда-то сметь,
И зарево холодного пожара
Бросает блеск на огненную медь.

И скалится гнилая пасть могилы,
Шипит слюной на земляных губах,
И кто-то чёрный и ширококрылый
Застыл, свечу сжимая, в головах.

А утром вскрыли и зашили снова,
Кладбищенский туман был сер и густ,
И над могилой призраком былого
Застыл слепой спокойный медный бюст.


ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Когда-нибудь на земле больше не будет войн,
земля облегченно вздохнёт,
а небо растворит в своей синеве
дым от последнего взрыва.

И это небо будет голубое-голубое,
как на старинных итальянских фресках,
с белыми облаками, очерченными золотом,
вместо бомбовозов.

И снова слава и позор порастут быльём,
и жёлтые вихры одуванчика
просунутся между серых ребер
давным-давно истлевшего солдата.

И дождь смоет кровь, и грязь, и грех,
и птицы, пережившие последнюю войну,
будут петь так же, как пели
перед самой первой в мире войной.

Давай заглянем в это будущее, солдат,
из нашей раскаленной глинистой траншеи,
давай услышим это пение и свист,
чтобы не слышать свиста своей пули.

Когда-нибудь на Земле больше не будет войн,
мягкий язык Времени залижет окопы,
руины, воронки и могилы –
но нас с тобой уже не будет.
Ни одного человека не будет.
Ни одного человека.
Ни одного.

Здесь - другие стихи А. Галанина.

Via

Sign in to follow this  
Followers 0