Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    71,472

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

Прошлым летом мы показывали номер журнала «Пионер» пятидесятилетней давности — 1966 года (а потом писали ещё про пару повестей из тогдашнего «Пионера» отдельно). Почему бы не продолжить?
0_100ecf_30767e75_orig.jpg

Итак, «Пионер» за 1967 год, июльский номер.

Удивительно, но в год пятидесятилетия революции материалов на эту тему сравнительно немного, а в некоторых номерах (в том числе в этом) вообще практически нет. К столетию Ленина было уже иначе…

Зато в номере — два рассказа, и оба — с участием собак.
0_100eb3_37f3914d_XXL.jpg
У М.Левина, впрочем, собака действует в основном в завязке: ребята завели буйного щенка, он налетел на старые неисправные часы, те внезапно пошли, а герои рассказа приписали эту заслугу себе и прослыли искусными часовщиками.
0_100eb6_2a3e5c17_XL.jpg
Они надеялись на этом подзаработать (за первую «починку» старшие их премировали), но их завалили неисполнимыми заказами, а отказаться уже было нельзя. Пришлось обращаться к настоящим часовщикам и тратить собственные деньги… Вообще действие куда больше вращается вокруг денег, чем обычно в «Пионере».

0_100ebc_98ca7f50_orig.jpg
Во втором рассказе пёс, «чёрный, как пишущая машинка», — главный герой. Действие во время войны и на войне, и в конце пёс получает трофейную «невесту» — суку из Германии.
0_100ebd_6673ac89_orig.jpg
А к рассказу прилагается послесловие Виктора Шкловского об авторе — его приятеле Исае Рахтанове. С недавно разрешёнными упоминаниями их общих знакомых — Олейникова, Хармса и т.д.
0_100ebe_f105733e_orig.jpg

Со стихами в летних номерах, как обычно, хуже, чем в зимних: здесь только разворот Эммы Мошковской и страничка посредственных переводов с болгарского:
0_100eb8_9afe58a3_orig.jpg

Ну, и читательская поэтическая самодеятельность в разделе «Кораблик»:
0_100ec7_aac0f83d_orig.jpg

Зато сразу две повести с продолжением. Одна, как положено, Крапивина — «Люди с фрегата “Африка”».
0_100ec3_567bd2e3_orig.jpg
Читая эту повесть в «Пионере», я понятия не имел, что это продолжение «Той стороны, где ветер» — первая часть печаталась ещё в том году, когда мы «Пионер» не выписывали. Надо сказать, что повесть, где в первой же главе гибнет положительный юный герой, произвела сильное впечатление.

А ещё так же с продолжением в этом году публиковались «Чистые камушки» Лиханова и «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Но они пришлись на начало и конец года, вторая же повесть в номере 7 — это «Мэри Поппинс» в заходеровском изводе.
0_100ec9_68ecbad5_orig.jpg

Иллюстрации Владимирова и Терлецкого для меня так и остались «картинками по умолчанию» к этой вещи…
0_100eca_2dc28b37_orig.jpg

0_100ecb_cca472a3_orig.jpg

Вообще 1967 год для «Пионера» оказался поразительно урожайным именно на сказки — и народные, и авторские. О них, может быть, сделаем потом отдельный пост, если кому будет интересно.

Как и в предыдущем году, много публицистики и всякого познавательного. Большой очерк о московском метро:
0_100eb7_c2f17e19_orig.jpg

О военном сотрудничестве соцстран:
0_100ebb_d9c23fab_orig.jpg

Краеведение — о Кижах, даже цветная вкладка задействована:
0_100ebf_ed57b1da_orig.jpg

Николай Сладков ведёт рубрику о животных и птицах:
0_100ec5_cd7f6180_orig.jpg

Большой очерк о крушении нефтеналивного танкера и экологических последствиях этого:
0_100ec8_57e3ea31_orig.jpg

И к кинофестивалю — обширный обзор новых детских фильмов, включая «Айболита 66» и «Неуловимых мстителей».
0_100ec1_ae841393_orig.jpg

«Неуловимым» особенно много место отведено, на радость почитателям: и очерк, и встреча с актёрами, и вклейка…
0_100ec2_2b495802_orig.jpg

0_100ec0_4c3c2be7_XL.jpg

Одна из новых рубрик в этом году — архивно-музейная (кстати, единственный материал в номере на тему революции и гражданской войны), даже с шифровками на бересте:
0_100eb9_b44c9f22_orig.jpg

Продолжаются многие рубрики прошлого года — например, познавательная «Почему и отчего»:
0_100eba_1c604501_orig.jpg
Очерк о том, как работают в музеях с мумиями, большой, на этой странице только начало…

Неизменный шахматный раздел:
0_100ec6_c7b6f7cd_orig.jpg

Спортивный:
0_100ecc_da94ba5b_XL.jpg

0_100ecd_b9544298_XL.jpg

А вот раздел головоломок исчез (ничего, уже в следующем году в «Пионере» появится и останется на много лет «Ума палата»!) Из юмора заметнее всего длинный, на весь год, комикс про Смехотрона и Полиглота работы Ведерникова:
0_100ec4_e59ab29e_XL.jpg
Увы, придуманный в предыдущем году раздел доктора Полиглота по обучению иностранным языкам прервал своё существование почти сразу. А персонаж остался.

Не все из постоянных разделов «Пионера» представлены в этом номере. Нет здесь, по каникулярному времени, другого нового раздела — математического, зато в других номерах «Трое Неизвестных» появляются регулярно:
0_100eb5_1e5e3126_orig.jpg

Нет и «Кругосветки» — самого зубодробительно-идеологизированного раздела, «про зарубеж»:
0_100ed0_bcae21ca_orig.jpg

В других номерах есть и книжные рецензии:
0_100ed6_a2f0d72b_orig.jpg

И материалы для самодеятельного театра — пьесы и советы к постановке:
0_100ed4_663478b1_orig.jpg

0_100ed3_5729ef54_orig.jpg

И даже «отдел мод» (рубрика «Храбрые портняжки», из которой потом выросла «Академия домашних волшебников») иногда удостаивался картинки на задней странице обложки:
0_100ed5_5b1ffe03_XL.jpg

В целом 1967 год оказался не менее интересным, чем предыдущий.
0_100ece_29c65345_XL.jpg

А в следующем году журнал ждали большие перемены — в основном к лучшему…

Via

Snow

Этому «живому журналу» сегодня десять лет. И мы его отметим игрой сугороку к намного более солидному юбилею: 2600-летию японской монархии, которое праздновали в 1940 году. Дата, конечно, фантастическая, но вот, считалось, будто государь Дзимму основал династию в 660 г. до н.э.

Игра так и называется: «Свиток с картинками к празднику по случаю 2600-летия основания государства по императорскому летосчислению» (皇紀二千六百年奉祝建国絵巻双六, «Ко:ки нисэн-роппякунэн хо:сюку кэнкоку эмаки сугороку»). Издана в журнале для семейного чтения «Сюфу-но томо» (主婦之友, «Подруга матери семейства»), и на самом деле это не одна игра, а несколько, но об этом позже. Вот что напечатано на лицевой стороне большого листа (54 на 76 см).
1.jpg.2b6680ad23dbd6ac817edca320b7641c.j
Тут вся история Японии, какой она виделась на ура-патриотический имперский взгляд. Играть в игру можно обычным способом, кидая кости и двигая фишки, но на картинках предлагаются и некоторые дополнительные правила.
Рассмотрим картинки по порядку.
2.thumb.jpg.ea0c97d4141a4497113a490ee5da
1. Начало игры. Ликование при основании державы. Первый год императорского летосчисления (дальше – и.л.). У горы Унэби, под сенью благовещих облаков, государь Дзимму вступает на престол, ликование потрясает небо и землю.
Изображён посланец Солнечной богини, ворон (больше похожий здесь на орла) – это он вёл первого государя к победе.

2. Истоки японской борьбы. 638 год и.л. Богатырь Номи-но сукунэ в безоружном состязании победил могучего Таима-но Кэхая, и тем самым положил начало борьбе сумо. Если двое игроков встречаются на этой клетке, они состязаются в игре «камень-ножницы-бумага», и кто выиграет, получает дополнительный ход.
Занятно, что борцы показаны полностью одетыми и даже в сапогах, хотя обычно их рисуют в сумоистских набедренных повязках. Наверное, такое для семейного журнала было неприлично.

3.thumb.jpg.5c2d65d52e045ed895b18b3a63d5
3. Покорение трёх царств Кореи. 860 год и.л. Верный подданный Такэноути-но сукунэ по велению государыни Дзингу собрал войско и отправляется за море покорять три царства Кореи. Этот старец служил многим поколениям государей.
Четвёртую клетку покажем ниже: как и во многих сугороку, картинки здесь скомпонованы замысловатым образом.

5. Основание храма Хо:рю:дзи. 1267 год и.л. С тех пор как из корейского царства Пэкче был заимствован буддизм, начался расцвет зодчества и ваяния. При государыне Суйко в краю Ямато был основан храм Хо:рю:дзи, ныне он признан мировым шедевром деревянного зодчества.
Заметим: не какой-нибудь другой из ранних храмов, а именно Хо:рю:дзи выбран потому, что сохранился в не сильно перестроенном виде, и западные историки искусства уже успели объявить его шедевром. Но антибуддийская установка империи таки работает: на этой клетке игроки пропускают ход.

4.jpg.07b612b236675358927b848aae750092.j
4. Усвоение материковой культуры. 966 год и.л. При государе О:дзине из Пэкче прибыл Вани и познакомил японцев с «Беседами и суждениями Конфуция» и «Тысячей иероглифов». А из Китая ткачиха Курэ-хатори переняла искусство шелкоткачества. И с этих пор в Японии процвели науки и ремёсла.
На картинке и ткацкий станок (не древний, конечно), и ткань в рулонах, и великолепные наряды по моде Пэкче, с полосатыми юбками. На этой клетке очень много возможностей, каждая цифра на кубике ведёт к какой-нибудь клетке (а бывает, что переход – только на 4-5-6, а при других цифрах пропускаешь ход).

5.thumb.jpg.bade8215fc3fa0fca8703b306717
6. Реформы Тайка – Великие Перемены. 1305 год и.л. Накатоми-но Каматари, скорбя о беззакониях Сога-но Ирука, приблизился к царевичу во время игры в мяч и стал его советником. Хитроумный план позволил одолеть род Сога и начать великие реформы.
Вот с этой клетки, например, выход только на цифре 1, ибо реформы-то были на китайский лад, а нынче это непопулярно. Вообще Каматари должен преподносить принцу туфлю, которую тот потерял во время игры, а тут у него в руках непонятно что.

7. Стражи границ. 1323 год и.л. С этих пор стали укреплять границы, учредили пограничную стражу на острове Кюсю и сторожевой флот. Лучшие воины разных земель, оставляя дома жён и детей, отправлялись служить на Кюсю и вставали на стражу наших рубежей.
Кто сумеет пропеть песню «Има ёри-ва», получает дополнительный ход.
Текст песни написан прямо на этой клетке, но надо ещё решиться и спеть!

Има ёри-ва каэриминакутэ Оокими-но сико-но митатэ-то идэтацу варэ-ва
Это песня из собрания «Манъё:сю:» № 4373, сложил её пограничный страж Имамацурибэ Ёсоу. Вот она в переводе А.Е. Глускиной:

С сегодняшнего дня,
Назад не оглянувшись,
На службу в стражи отправляюсь я,
Чтоб жалким стать щитом,
Хранящим государя!

В имперские времена снова пошла в ход.

6.jpg.d9a9006e638b5ddb185c610f5eff5441.j
8. Первая летопись Японии. 1372 год и.л. Оо-но Ясумаро со слов сказительницы Хиэда-но Арэ записал китайскими знаками древние предания и преподнёс ко двору. Это первая из сохранившихся летописей Японии, «Записи о делах древности» («Кодзики»).
Ясумаро изображён, а сказительницы не видно. Или, может быть, он тут пишет своё знаменитое предисловие к летописи.

9. «Собрание десяти тысяч поколений». 1420 год и.л. В эпоху Нара была составлена первая антология древней поэзии нашей страны – японских песен вака. Это «Собрание десяти тысяч поколений» («Манъё:сю:»). Самые знаменитые его поэты – Какиномото-но Хитомаро, Ямабэ-но Акихито, Яманоуэ-но Окура, Оотомо-но Якамоти.
Рядом с портретом написано: Какиномото-но Хитомаро, а сам портрет вольно перерисован с того изображения, которое, как считается, сделано со слов одного из почитателей поэта, кому Хитомаро лично явился во сне с кистью в руке. Этот портрет считался священным в кругах стихотворцев, они поклонялись Хитомаро как богу-покровителю поэзии.

7.jpg.c0973451dc2b27728a014ed0a73876d8.j
10. Расцвет буддизма. 1407 год и.л. При государе Сё:му буддизм достиг высшего расцвета, по государеву велению построили храм То:дайдзи и соорудили статую Большого будды. Её высота пять дзё три сяку пять сун (примерно 16 метров, на самом деле 30 метров), это самое большое бронзовое изваяние в мире.
И опять пропуск хода! Надо же поклониться Большому будде…

8.jpg.7605cda922fffc87babb03bd441df19a.j
11. Преданное увещевание Вакэ-но Киёмаро. 1429 год и.л. При государыне Сё:току преданный сановник Вакэ-но Киёмаро получил оракул бога Хатимана в святилище Уса и явил преданность государыне: рискуя жизнью, обличил беззакония злонравного монаха До:кё:.
Киёмаро сидит в святилище с мечом и должностной табличкой, умоляя Хатимана подтвердить, точно ли бог предрёк, будто До:кё: станет государем. Бог, конечно же, вещал, что никогда такого не говорил, и позже Киёмаро не побоится гнева монаха-временщика и обнародует слова оракула.

9.jpg.0c770a813f089c8bafab33fba033efbd.j
12. Посланцы в Танский Китай. 1466 год и.л. При государе Камму было открыто сообщение с Танским Китаем, посланцы и учащиеся отправлялись за море, приобретали там новые знания. Монах Ку:кай побывал на материке, вернулся и основал школу Сингон.
На портрете в кружочке – монах Ку:кай. Здесь можно бросить кубики два раза, корабль всё-таки.

10.jpg.ceef2d432f8870cc4a585a127d873119.
13. Литература эпохи Хэйан. 1666 год и.л. В эпоху Хэйан стала процветать литература, при дворе собрались, подобно цветам, одарённые женщины. Мурасаки Сикибу написала «Повесть о Гэндзи», а Сэй Сёнагон «Записки у изголовья», несравненные шедевры.
Здесь игроки могут проверить и свои умения, например, прочитав горизонтальный заголовок справа налево, уже не очень привычным способом. Подпись говорит, что на картинке – Мурасаки Сикибу. На этой клетке игроки женского пола могут бросить кубик дважды.

11.thumb.jpg.7cc30373b07ab47ec06f2f18d12
14. Минамото-но Ёритомо и Масако. 1852 год и.л. В 3-м году под девизом Кэнкю:, победив надменных Тайра, Ёритомо основал в Камакуре воинскую Ставку. Он много сделал для поощрения воинского пути (так и сказано — бусидо:), управления страной и умиротворения народа, и во всём ему помогала жена, Масако.
Что и должно послужить примером для читательниц, взрослых и юных.

15. Божественный ветер. 1941 год и.л. В четвёртый год под девизом Ко:ан монгольские полчища наступали на остров Кюсю. Камакурский сиккэн Хо:дзё: Токимунэ не испугался, когда стране грозила беда, и получил помощь от богов – божественный ветер. Враги были уничтожены. Это – пример, какова должна быть стойкость духа у сынов Японии.
В кружочке – Токимунэ, уже принявший монашество.

(Продолжение будет, и не одно!)

Via

Snow

Другие посты про сугороку - по метке "Игры"
0_101215_c16faba2_XL.jpg

В прошлый раз мы выложили сугороку 1910 года про женщин, где были и телефонистки, и фабричные работницы, и студентки… Для сравнения покажем, как выглядели игры на женские темы на десять-пятнадцать лет раньше. Вот, например, сугороку «Обыкновения красавиц» (美人風俗壽語六, «Бидзин фудзоку сугороку», 1894 г., художник Моримото Дзюндзабуро: 森本順三郎):
0_101212_495dee63_XL.jpg

Это ещё гравюра на дереве, в старом духе, без анилиновых красок. Начинается с того же беспечного детства с ракеткой и воланом, крыльцо украшено к Новому году, вдали — кровля святилища, а героини ещё маленькие:
0_10120a_483c5330_XL.jpg

Работы в основном надомные или в собственном хозяйстве. Здесь справа стирают и выколачивают бельё (а дитя приползло на стук), слева — щиплют вату для подбивки одежды:
0_10120b_489820cc_XL.jpg

На следующих полях — и труд, и культурный досуг: чайная церемония и ткачество.
0_10120c_73236176_XL.jpg

Дальше слева — единственное занятие вне дома и двора: сельское хозяйство. И то, судя по всему, в поле муж, а жена и сын несут ему обед. А рядом — подготовка к буддийскому домашнему обряду, приношению цветами и благовониями:
0_10120d_76982459_XL.jpg

Мама учит дочку сочинять стихи, а две женщины по соседству занимаются кройкой и шитьём:
0_10120e_84490ff5_XL.jpg

Художница пишет картину, а вторая женщина на довольно сложном домашнем станке скручивает шёлковые нити:
0_10120f_9514118f_XL.jpg

Чем выше на листе, тем меньше трудов и больше досугов. Одна женщина собирается сыграть на гуслях-кото, а остальные увлечены старинной игрою в ракушки, каи-авасэ:
0_101210_492f6bbf_XL.jpg

И, наконец, поле выигрыша. Героиня собирает из множества мелких кусочков новогоднее украшение в виде острова бессмертных с водопадом, журавлями и всем, чем положено. Кропотливое занятие, но, видимо, увлекательное (и сугороку заодно рекламирует набор для сборки такой модели).
0_101211_f2c0306_XL.jpg

За окнами то и дело видны какие-нибудь растения, определяющие соответствующее время года (кажется, игровые поля вообще распределены по двенадцати месяцам). И никакой работы по найму!

А вот ещё одна игра, которую рисовал Маки Кинносукэ к новому 1898 году.
0_101208_f8bd0cf7_orig.jpg

Называется она тоже «Женские домашние дела» (女子家庭双六, «Дзёси катэй сугороку»), но из неё выкинут уже не только наёмный, но в основном и домашний труд.
0_101202_40977d3a_XL.jpg

Зато здесь принимают гостей и ходят в гости, играют в го и на музыкальных инструментах, читают книги и любуются светлячками или видами с балкона…

0_101205_3817dfbb_XL.jpg

0_101204_b995b56b_XL.jpg

А чтобы такую игру покупали не только женщины, но и мужчины, все эти приличные дамы и девицы переодеты в куртизанок и их учениц. Гравюры про «будни весёлых кварталов» были в большом ходу ещё с токугавских времён, и занятия здесь подобраны такие, которые и гейшам подходят, и приличным дамам. Два в одном!
0_101206_501283ab_XL.jpg

0_101213_62d312ff_XL.jpg

И выигрышное поле — тоже не с обычным Новым годом, а с подготовкой невесты к свадьбе. Но тут тоже присутствует солидное благопожелательное украшение с соснами, журавлями и живущей в согласии четою из легенды о Такасаго:
0_101216_b05150a1_XL.jpg

Так что отличие от игры с женщинами-профессионалками бросается в глаза. На самом деле у «женских» сугороку из сегодняшнего выпуска есть совершенно чёткий образец — это куда более распространённые настольные игры, где персонажами оказываются дети (тоже часто — но не всегда! — девочки отдельно, мальчики отдельно). Там, как правило, примерно три четверти клеток отведено играм, забавам и досугам, а оставшиеся — школьным занятиям, помощи родителям по дому и т.п.. Ну вот и женщины в настольных играх до начала ХХ века вполне намеренно изображаются несколько инфантильными. А ещё позже, с конца 1920-х годов, происходит новая перемена: рынок женской рабочей силы насытился, и героини сугороку вновь возвращаются к образу образцовой домохозяйки — а место наёмного труда занимает бесплатная общественная деятельность (вплоть до разоблачения шпионов!). И эти игры, и всякие «Детские забавы» мы авось ещё покажем, но уж не сейчас…

Via

Snow

(Окончание. Начало: 1, 2)
0_100a51_8bd4089c_L.jpg

1837-1838 годы оказались для Ватанабэ Кадзана переломными. В эту пору он рисовал много, в том числе и самые знаменитые свои картины, очень разные. Вот два портрета конфуцианского учёного Итикавы Бэйана — вверху, так сказать, «частный», внизу — «официальный», оба в европейской манере, как Кадзан её понимал.
0_100a50_3fb052b9_XL.jpg
Над официальным портретом там вверху ещё китайские стихи. Самому Бэйану картина очень понравилась, он в ответ подарил Кадзану собрание китайских рисунков и всячески его расхваливал. Через три года всё изменится…

А вот пейзажи «в китайской манере»:
0_100a4a_7cee24f8_XL.jpg. 0_100a5e_ad0ee4d5_XL.jpg

И уже в духе местных портретов красавиц — гейша Отакэ, любовница художника. И не только любовница: китайские стихи на картине (с цитатами из старинных поэтов) имеют смысл: «это мой лучший критик!» Вообще женских портретов у Кадзана мало, два или три.
0_100a5a_a5bb199d_XL.jpg

Ещё один портрет тех же лет — Таками Сэнсэки. Он же — Ян Хендрик Даппер: Таками отвечал за ведомство по делам иностранцев и взял для общения с ними голландское имя. Он был боевым офицером (участвовал в подавлении одного самурайского мятежа), астрономом-любителем (благо европейский телескоп имелся) и большим знатоком заморских стран по меркам токугавской Японии.
0_100a6c_42c03aa9_XL.jpg
А Кадзан в это время всё больше интересовался этими самыми заморскими странами — и уже не только по части искусства. Эдо как раз посетил глава голландской фактории в Нагасаки, Йоханнес Ниманн, большой книгочей и человек образованный — он успел поучиться с трёх или четырёх крупнейших европейских университетах. Кадзан поспешил свести с ним знакомство — встречался лично, кажется, лишь однажды (Ниманн показался ему огромным!), но зато начал обмениваться подробными письмами со множеством вопросов, на которые Ниманн охотно отвечал. Как устроено европейское образование и кто самые выдающиеся тамошние учёные? Как маленькая Португалия сумела подчинить огромную Бразилию? Бывают ли в Европе такие процессии, как у японских князей, когда те направляются в Ставку? У какой европейской страны самое сильное войско, а у какой — самое храброе? Если Луну изучают в телескоп, то узнали ли уже, она обитаема или нет? Богата ли, на иноземный взгляд, Япония, и какими японцев вообще видят иноземцы? И так далее. Ниманн терпеливо (и, кажется, довольно честно) отвечал — и ответы его повергали Кадзана одновременно в восхищение и уныние.
Восхищался он успехами «южных варваров» - научными и военными (университетская система образования произвела на него особенно глубокое впечатление). Но тем страшнее было представлять, что случится, если этот чужой и могучий мир столкнётся с Японией не через узенькую калитку в Нагасаки, а напрямую — и особенно если столкновение это будет враждебным. А такого не избежать, недаром Ниманн сказал: «Самое удивительное в японцах — это их миролюбие. Двести лет мира — такого не может даже вообразить ни одна европейская страна! В Европе где-нибудь да воюют каждый день».
А только что, в прошлом году, случилось неприятное происшествие. Англия, желая наладить отношения с Японией, отправила на корабле «Моррисон» на родину нескольких японских моряков, которых отнесло к канадским берегам (и ещё нескольких, потерпевших крушение близ Филиппин и уступленных Англии испанцами). Увы, судно направилось не в Нагасаки, а прямо в Эдо, причём без предупреждения. С берега по нему открыли огонь — правда, пушкари были неумелыми (Ниманн тоже о японской артиллерии был самого низкого мнения — как, впрочем, и о фортификации) и промахнулись. На «Моррисоне» пушек не было, судно ретировалось, двинулось дальше вдоль побережья, попыталось пристать в Сэндае — и снова, конечно, нарвалось на огонь. Тут уж капитан понял, что ничего не получится, и покинул японские воды с самыми недобрыми воспоминаниями. А в Эдо только через год (как раз когда приехал Ниманн) узнали, что это было за странное явление. Между прочим, Кадзан не знал, что человека и судно можно называть одинаково; то есть если корабль называется «Моррисон», то, наверное, это по имени капитана. А одного европейского Моррисона он отлично знал по книгам — миссионера, автора китайского словаря и переводчика Библии на китайский; и по такому-то великому учёному, прибывшему с благими намерениями, мы открыли огонь! Англия не простит… (На самом деле тот Моррисон уже несколько лет как умер, но в Японии этого никто не знал.)
0_100a69_f45ab2ac_XL.jpg

Су У, древний китайский посол, много лет проведший в плену у сюнну

Чем больше становился интерес Кадзана к Европе, тем он был и опаснее. Основа Японии — конфуцианство; значит, видимо, основа Европы — тамошнее главное учение, христианское. Если не разобраться, что оно собой представляет, — Япония окажется не в силах понять образ действий европейцев. Христианство в Японии, правда, запрещено под страхом смертной казни, но любознательный человек найдёт способ разобраться в чём угодно. Кадзан раздобыл какую-то голландскую книжку на религиозные темы и попросил одного из своих друзей перевести ему текст. Кадзан пробовал и сам читать ту самую китайскую Библию в переводе Моррисона, но далеко не продвинулся.
Он понимал, что играет с огнём. Самое ценное, что у него было — пятьсот с лишним книг и два-три десятка картин, всё, что скопил за жизнь, — он передал своему князю. «Зачем мне это?» — удивился князь. «Будет голод — продайте, купите риса и раздайте подданным», — мрачно ответил Кадзан. Он понимал, что в случае чего вырученные за собрание средства пойдут скорее не на бедных, а на уплату долгов удела Тахара — но лучше так, чем если Кадзан попадётся и всё его имущество конфискует Ставка.
0_100a70_8291edf7_XL.jpg

Тигр в бурю, 1838. Куда более мрачный, чем тигр с первой картины Кадзана (и даже не полосатый)… Говорят, после смерти художника этой картиной князь покрыл долги своего удела на три тысячи золотых. Сумма сказочная, так что это может быть легендой, — но легендой показательной.

Вообще 1837-1838 годы были для княжества неудачными: недороды, тайфун, пожары… Кадзан на своём посту сумел добиться раздачи зерна из княжеских амбаров и из запасов местных зажиточных крестьян — голод оказался смягчён, но опасность следующего недорода смягчать было уже нечем. И это, конечно, способствовало мрачному настроению удельного чиновника.
Вскоре он составил первую свою политическую записку — о том, что такое Запад и что он думает об иноземной угрозе. О том, что нет никакой единой «заграницы», что Китай, Россия и Англия, скажем, — это совсем разные страны и вести себя с ними стоит по-разному. Что у нас до сих пор со страхом и ненавистью вспоминают русских пиратов тридцатилетней давности (Хвостова и Давыдова) — но никто не задумывается о том, что Россия славна не флотом, а армией, а вот Англия, которую недавно так обидели в случае с «Моррисоном», может прислать куда более страшный флот, чем те маленькие русские «Юнона» и «Авось». Что из пяти частей света одна — Европа — уже захватила три — Африку, Америку и Австралию; да и в Азии осталось всего три державы, на которые она ещё не наложила руку: Япония, Китай и Персия (Турция для Кадзана была европейской страной). Что Наполеон уже показал, на что способно европейское оружие даже против такого же европейского. Что как только Англия с союзниками и Россия поделят между собою Китай и Персию, настанет очередь Японии. И никто — даже полководцы в Ставке, даже мудрые конфуцианцы! — об этом всерьёз не думает. Мы, писал Кадзан, подобны лягушке в колодце, не понимающей, что кроме колодца есть и океан…
Вывод был для Кадзана очевиден: море — прекрасная, но недостаточная защита для наших островов, необходимо укреплять побережье, и укрепления строить на западный лад, а не такие, которые можно снести залпами с одного военного судна. У Кадзана тут были единомышленники в Ставке, где как раз, после случая с «Моррисоном», рассматривался вопрос о береговой обороне; но там же имелись и противники, и их было куда больше. Сановник Эгава Хидэтацу, в основном единомышленник Кадзана, прослышал о его записке (Кадзан её, разумеется, не публиковал, но читал друзьям, знакомым, в конфуцианских кружках) и попросил Кадзана составить доклад на эту тему. Кадзан составил: и про иностранную угрозу, и про каменные крепости и форты, и про то, что от крепостей будет мало толку, если Япония не попытается строить суда по западному образцу. Эгава прочёл, сказал: «Слишком резко вышло, смягчи»; Кадзан вздохнул, но переписал помягче.
Одновременно его добрый знакомый Такано Тё:эй написал и распространил в списках собственное сочинение на тему западной силы и европейской угрозы (в частности, о том, что англичане уже посягают на острова Огасавара, они же Бонин). Это сочинение некоторые тоже стали приписывать Кадзану.
Главным противником Эгавы был Тории Ё:дзо:, тоже высокопоставленный политик и видный конфуцианец. С Эгавой ему тягаться было непросто — тот был влиятелен и со связями; а вот нанести удар по Кадзану и Тё:эю — легко. Тории завербовал одного из кадзановских приятелей, тот уговорил художника прочесть ему целиком и записку, и доклад, и переписку с Ниманном, всё запомнил и доложил Тории. Стало складываться замечательное обвинение из двух пунктов — правда, противоречивых. Во-первых, Кадзану вменялось низкопоклонство перед Западом и сеяние панических настроений. Во-вторых — разжигание розни с Англией и чуть ли не подготовка частного военного похода на острова Бонин (они заботили в основном Тё:эя, но Кадзан же его друг и единомышленник!) Ну, заодно попробовали пришить и связи с мятежниками — теми самыми, с которыми расправлялся недавно Таками Сэнсэки. Летом 1839 года Кадзан оказался в эдоской следственной тюрьме для самураев. Все обвинения он, конечно, отрицал и устно, и письменно.
Сперва Кадзан духом не падал: обвинения ложны, Тёэй вроде бы на свободе, Эгава — тем более, друзья и ученики за него, Кадзана, хлопочут, скоро всё разъяснится. Больше всего он тревожился за свою старую мать — которую препоручил заботам своего любимого ученика Цубаки Тиндзана; жена и дети, судя по письмам, его волновали меньше — пусть, если что, отрекутся от него.
0_100a68_1e2f75f7_XL.jpg

Тюремные наброски

Назначили нового следователя — и обвинений сразу прибавилось. Теперь Кадзан обвинялся ещё и в том, что через острова Бонин собирался бежать на Филиппины или даже в Америку (прямо на судне «Моррисон»!), и других на такое же подбивал; а кроме того, выдал Ниманну, явному шпиону, много сведений о Японии — пусть устарелых, но всяко не предназначенных для иностранцев. Всё это тянуло на смертную казнь.
Снаружи тоже дела шли плохо. Тё:ана всё же арестовали. Косэки Санэй, тот, что переводил для Кадзана христианскую книжку и раздобыл словарь Моррисона,  перерезал себе вены, чтобы избежать суда и казни. Бакина взяли, но он сумел убедить следствие, что лично с Кадзаном был знаком, а никаких преступных замыслов его не только не разделял, но даже не знал о них. Итикава Бэйан, когда его спросили, знает ли он Кадзана, прилюдно заявил: «Мы даже незнакомы! Кто это вообще такой?» Портрет его был уже знаменит, и Бэйан разом прослыл на весь Эдо и лжецом, и трусом. Сато: Иссай, когда его попросили вызволить ученика из тюрьмы, ответил: «Я сперва дождусь приговора», и не пошевелил и пальцем. Зато другой наставник и друг, Мацудзаки Ко:до:, хлопотал за художника где только можно.
0_100a56_9e484d8a_XL.jpg

Мацудзаки Ко:до: с наставничьим жезлом

Кадзан отрицал всё, что мог, но своих текстов отрицать не мог. В руках следователей был первый извод его доклада, где о беспечности правительства говорилось очень резко. Кадзан попросил Эгаву представить итоговый, исправленный и смягчённый доклад — но Эгава уже понял, что Кадзан тонет, и не удостоил его ответом. За полгода в темнице Кадзан разболелся — и основательно, несколько раз врачи говорили, что он не выживет.
В начале 1840 года дошло до суда. Приговорили, как и ожидалось, к смертной казни, но Мацудзаки Ко:до: подал прошение о помиловании. Он умел быть убедительным: Кадзана не казнили и из эдоской тюрьмы перевели «по месту происхождения» — в удел Тахара, под домашний арест. Кадзан говорил: «Есть один человек, которому я в жизни обязан большим, чем своему господину и чем родному отцу — это Ко:до:».
В Тахаре Кадзан вновь встретился с матерью, женой и детьми; он был ещё болен, но уже пробовал рисовать. Своего дома у него там давно не было, художнику уступил жильё тот агроном, которого тот несколько лет назад выписал поднимать сельское хозяйство в княжестве. Денег не было, только долги; кое-как выручали подарки от оставшихся немногих друзей и учеников. Сперва художник надеялся прожить огородом при доме, но земледелец из него был никакой. Вообще Кадзан был на деле всё-таки эдосцем и к деревенской жизни не просто не приспособлен — она внушала ему отвращение: «как можно жить в месте, где идёшь в нужник во дворе — а там сидит лиса и смотрит на тебя?» Мать утешала его: «Ну, считай, что мы всей семьёй на даче».
0_100a54_ced47d49_XL.jpg

Портрет матери

Писать и рисовать ссыльному было можно, заниматься каким-либо промыслом или торговлей — запрещено; вообще содержать его полагалось князю, но тот об этом не заботился — в это время он вообще пребывал в Осаке по правительственному заданию. Пришлось в обход запрета продавать картины и рисунки. А работал Кадзан много — «если положу кисть, совсем расхвораюсь». Вот несколько его работ этого последнего года — целиком и куски покрупнее:
0_100a7d_f647ea66_XL.jpg. 0_100a4f_6fc440c8_XL.jpg

0_100a4e_8ef439e4_XL.jpg

Картины по старинным китайским историям — «Пока варилась каша» (за это время вся жизнь во сне прошла) и «Ворота сановника Ю» (справедливого судьи).
0_100a60_8e91895_XL.jpg. 0_100a44_904ad222_XL.jpg

0_100a45_4094f4b7_XL.jpg

0_100a61_9cf2fba9_XL.jpg

Для заработка особенно годились гравюры, в том числе «открытки»-суримоно:
0_100a6a_ff09501e_orig.jpg

Покупатели находились — к домику ссыльного приезжали самураи из Эдо и сходились окрестные крестьяне позажиточнее. Пошли слухи (кажется, всё же ложные), что приходят они не только ради живописи. А тут Кадзан ещё задумал устроить выставку своих работ (первую в жизни). И тут прошёл грозный слух: в Тахара прибывает важный чиновник, подчинённый того сановника, при котором служили и господин Эгава, и господин Тории — якобы с проверкой. За Кадзаном накопилось уже много нарушений в ссылке, и он не сомневался: чиновник едет, чтобы в лучшем случае перевести его на дальний остров. (На самом деле и у чиновника, и у его начальника были совсем другие дела в этих краях, к Кадзану не имевшие ни малейшего отношения.) Сподвижники тахарского князя Ясунао прямо говорили: «Кадзан делает всё, чтобы подвести своего господина и не дать ему продвинуться на службе Ставке». Ответить на это можно было только одним способом: он простился с семьёй и в ноябре 1841 года покончил с собой.
Перед смертью Кадзан оставил письма для родных и друзей. Десятилетнему сыну от писал: «Позаботься о бабушке и будь хорошим сыном своей матери: она очень несчастный человек. Ты теперь глава семьи: ты в ответе за старшую сестру и младшего братца. Но запомни: даже если будешь умирать с голоду — никогда не служи двум господам!» Брату писал: «Прости за хлопоты, но я должен умереть, чтобы не подвести господина. Длинно писать не буду: долгие проводы — лишние слёзы». Ученику Цубаки Тиндзану писал: «Моя смерть вызовет злословие и насмешки — прошу тебя во имя нашей дружбы, вытерпи это. Пройдёт несколько лет, наступят большие перемены — и кто знает, не начнут ли люди горевать обо мне?»
Кадзан вспорол себе живот в хозяйственном сарае близ дома, где жил. «Помощника», чтобы снести голову и прервать мучения, у него не было — но он успел вытащить из тела короткий меч и полоснуть себя по горлу. Матери его не было дома; вернувшись, она нашла тело в луже крови и сказала: «Какой позор! Мой сын перерезал себе горло, как женщина?» Но, подойдя ближе, увидела рану в животе и кивнула: «Нет. Всё-таки это действительно мой сын, он умер как подобает». Она пережила Кадзана на три года.
Старый Мацудзаки Ко:до: записал в дневник: «Кадзан был осуждён из-за чужих необоснованных страхов и погиб из-за собственных необоснованных страхов». Он тоже умер через три года.
Цубаки Тиндзан прожил на десять лет дольше и прославился как знаменитый мастер в жанре «цветы и птицы». Писал он и портреты, но никому из многочисленных учеников этого умения не передал.
Дочь Кадзана вышла замуж, через развелась, всю жизнь прожила в Тахара и умерда в 1880-х, няней при детях последнего тахарского князя. Сыновья Кадзана тоже служили князьям Тахара. Старший рано умер (он никогда не служил двум господам), младший дослужился до отцовской высокой должности, но в Тахара ему было тяжело. Он женился на приёмной дочери Тиндзана, учился при его мастерской, оставил службу, стал известным художником и получал награды на уже мэйдзийских выставках. Внуков у Кадзана не было.
Князь Ясунао на следующий год получил долгожданный пост при ставке. Его преемник выхлопотал Кадзану амнистию — в последний год сёгуната.

(Приложение будет)

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев»)
Хостинг картинок yapx.ru
II.
Августа 6-го, часу в третьем по полудни, пары были готовы, и мы снялись с якоря. He успели отойти нескольких сажен, смотрим, догоняет нас китаянка; это были наши прачки, не успевшие привезти нам нашего белья. Вместе с бельем очутилась и вертлявая прачка на клипере и объявила решительное намерение идти с нами. Таким образом, китайцев расположилось на палубе нашего клипера довольно. Каждый из них вез свои вещи и свою пищу. В узелке прачки, который мы развязали, был целый новый костюм, панталоны, блуза, пара маленьких башмаков на толстой подошве и довольно большая связка чохов (чохи или коши, медные деньги, единственная китайская ходячая монета), «Баба на судне не к добру», — вероятно, подумал не один матрос.

[…] Часу в первом пополуночи бросили наконец якорь близ Вампу. Вскоре на клипере все успокоилось; затушили машину; провели свою известную песню выкачивающие из трюма воду паровые донки; подвахтенные захрапели на кубрике, и тишина, изредка прерываемая боем склянок, да короткими замечаниями вахтенного офицера, распространилась по всему клиперу.
На другой день утром мы ясно рассмотрели местность. Мы стояли в реке, катившей свои желтые волны между холмистым берегом с одной стороны и отлогим с другой; сама река делилась на несколько рукавов, так что трудно было определить её главное ложе. Отлогий берег, находившийся у нас справа, составлял довольно большой остров; широкое водное пространство отделяло его от идущих в даль лугов, озер, холмов, увенчанных редко-растущими лесами, наконец от гор, исчезающих в прозрачной воздушной перспективе. В одном месте виднелась островерхая башня, возвышающаяся между густых зеленых дерев, где можно было разглядеть довольно большое селение. У подножия отдаленной возвышенности должен был находиться Кантон.

Хостинг картинок yapx.ru

Отлогий берег начинался длинным рядом серых домиков, построенных на сваях, под которые Чу-Кианг заплескивал свои волны во время прилива. Домики стояли плотно друг подле друга; не было малейшего пространства, намекавшего на улицу или переулок. В тени навесов, между сваями, стояли сотни лодок, привязанных к бамбуковым шестам; можно было сказать наверное, что половина народонаселения жила на воде; все эти лодки имели до трех и четырех крыш, устроенных так, что средние стояли выше крайних; внутри лодок целый дом, с божками и целым хозяйством, с детьми, привязанными, как обезьяны, на веревочках, чтобы не падали в воду Все домишки были похожи один на другой; от каждого висячая лестница, сходящая прямо на воду. Взойдя по лестнице, ступишь на живой мостик из нескольких дощечек, a потом опять лестница. Во время отлива, кругом этих лодок увидите разную дрянь, выброшенную вон, и собак, промышляющих себе пропитание; увидите оставшиеся на мели лодки, a иногда китаянок, стоящих немного поодаль в воде по грудь и выжимающих из своих черных кос прохлаждающую влагу. Между домиками на берегу отличался один своими белыми стенами и зеленым деревом, разросшимся около него. […] Впереди нас было несколько холмообразных островов, уходящих в даль своими мысками, с редкою растительностью. Налево отлогие места между холмами и зелеными, рисовыми плантациями, орошаемыми высокою водою Чу-Кианга и, кроме того, обширною системой ирригации, в которой китайцы очень искусны. Никакое поле, никакой луг не блестит такою изумрудною зеленью, как рисовый посев.
Местность поднималась, восходя искусственно сделанными полукруглыми террасами, на которых неутомимый китаец возделывал хлеб и зелень. Местами группы дерев бросали густую тень на гряды; проведенные каналы впускали воду, стекающую с террасы на террасу, и орошающую гряды и борозды и рисовое поле, находящееся на самом низу. Эти низменные пространства, разделяемые холмами, очень удобны для доков, и этим-то воспользовались предприимчивые люди, взяв в расчет постоянные приливы и отливы реки. Здесь, в этой мирной, буколической стране, часто видишь военный корабль, возвышающийся из-за холмов своими мачтами: это судно, разлученное с своею родною стихией, обнаженное до самых сокровенных частей и оставленное для починки. Хладнокровный строитель обдирает его медь, стучит молотом около самого киля, ломает ахтерштевень, точно как опытный хирург вводит исцеляющий нож в части человеческого тела. Около такого судна белеются домики и разрастается целое местечко; видны высокие навесы, крытые листом латании; под ними копошатся труд и нужда, a из высокой трубы клубится черный дым, паровая машина быстро выкачивает из бассейна воду, на отведение которой в старину нужно было столько рук и усилии. На самой реке целая флотилия, конца которой и не видно. Все эти суда пришли сюда, после бурь и океанов, искать обновления. […] Мы стали устраиваться на берегу; сначала решили разбить палатку на горе, вне бамбуковой изгороди; но все местные жители, даже китайцы, отсоветовали. Действительно, это было бы неблагоразумно: в одну прекрасную ночь мы могли бы быть все перерезаны. A между тем, на этой горе так хорошо продувало, и какой вид был оттуда! На все четыре стороны разливы реки, которая широкою лептой обвивала пологие и холмистые острова, с их лесами, рисовыми плантациями, красиво обделанными полями, с пизангами и бамбуками вокруг; разливы и заливы, — загогулины, как говорят матросы, — широкой реки виднелись далеко; то блестит яркая полоса воды светлым озером над поверхностью леса, то серебряною полосой врежется в долины, зеленеющие кустарником. Вдали виднеется клубящийся дым: пароход спешит в Кантон. Там возвышаются высокие пагоды, и зелень сгустилась около них развесистыми деревьями, рисовые поля облегли их правильными изумрудными квадратами. A у ног наших первый план картины: южный склон зеленеющегося холма, на котором видны кресты и памятники европейского кладбища. […] От этого грустного холма направо, в ложбине, каменный док, из которого теперь видны три наклонные мачты нашего клипера. Налево, влажное рисовое поле врезывается в реку, и часто по его жидким бороздам бредет буйвол, глубоко завязая своими мясистыми ногами в топком грунте, или китаец в конусообразной шляпе каким-то инструментом, в роде мотыги, разрыхляет и без того рыхлую землю. Прямо под нами разбросанные группы дерев, и в их тени полукруглые террасы, на которых возделывается всякая зелень. Местами белеются китайские гробницы. Известно, какое почтение питают китайцы к своим мертвым. Богатые воздвигают по своим усопшим высокие пагоды; несколько таких пагод теперь перед нами. Бедные выстилают камнем круглую площадку, обнося ее невысокою стеною; немного отступив, делается другая ниже, с небольшими арабесками; обе стенки упираются в землю, которая нарочно для этого и обкапывается; на гробницах надписи. […] Подобные гробницы здесь на каждом шагу; они не вместе, но разбросаны, и преимущественно по склону холмов. Окиньте разом весь этот пейзаж, не забыв отдаленной цепи гор; представьте себе, что мы могли бы любоваться им и в ясное утро, и при великолепном вечернем освещении, — и вы легко поймете, отчего нам так хотелось поставить палатки на холме. Но нечего было делать, — расположились близ дока, у канав, в которых сотни лягушек каждый вечер составляли концерт. В ложбине, стесненной с трех сторон холмами, свободного воздуха было мало; камни дока накалялись, как печка, и жар был нестерпимый. Никогда не страдали мы так от жара, как здесь; свободно дышать можно было только утром, да вечером, когда садилось солнце, и то если бы притом не было москитов, которые в первые же дни наделили нас волдырями. разнообразно украсившими все наше тело.
[…] Тотчас же за нашего изгородью тянулось рисовое поле, и часто, среди нестерпимого зноя, неутомимый пахарь, по колено влачась в грязи, с своим товарищем, буйволом, наводил нас на бесконечный ряд мыслей, делавших нестерпимый зной еще нестерпимее. […] Кроме риса, близ Вимпу возделывается сахарный тростник, но немного. Китайцы выделывают из него леденец и темный песок, рафинировки они не знают. В садах и по всему берегу много фруктовых дерев […], также особенный вид сосны, которую китайцы называют водяною (Thuja), бамбук и род нашей плакучей ивы, которую китайцы очень поэтически называют «вздыхающей ивой». По берегу реки много водяных лилий и лотосов; они разводятся как для красоты, так и для пользы: корни их употребляются в пищу. Летом и осенью эти поля лотосов, во время цветения, действительно очень красивы.

Хостинг картинок yapx.ru

Потянулся однообразно день за днем. Жизнь в палатке была во всяком случае отдыхом после жизни на клипере: свободнее и просторнее. Лежишь себе полдня, лениво-перевертывая страницы туго понимаемой книги; встаешь, чтобы пить, и пьешь, чтоб утолить ничем неутолимую жажду; силы возвращаются мало-помалу, когда солнце начнет гаснуть, скрываясь за холмом и рощей. Тогда пойдешь бродить по ограниченному пространству владений, принадлежащих доку. Зайдешь в сарай, где работают две паровые машины, и поневоле подумаешь, смотря на эти несложные работы, как все просто, если захочешь делать дело. Станут строить у нас, в Европе, доки, и начнут с великолепных дворцов, которые лет десять прождут машин и работы; a здесь точно конный привод какой-нибудь круподерки: сгорожен из бамбука обмазан глиной, стоит грош, a сделает много. К выкачивающим машинам приделан привод для точильного станка, далее кузница, где выливают медные вещи; одним словом, сарай удовлетворяет почти всем требованиям для починки судна. Зайдешь потом и под высокий бамбуковый навес, где китайцы-плотники пилят, сверлят, строгают и, когда солнце совсем уже скроется, укладывают в мешки свое плотничьи и всякие инструменты, и усаживаются около стола ужинать, на скамеечках; перед каждым круглая чашка и две палочки; по середине стола, в широкой миске, вареный рис. Около них собаки и дети, ожидающие скудной подачки. Ужин идет тихо, без шума; поднесет китаец свою чашечку к самому рту и сваливает в него палочкой надлежащую порцию.
Пойдешь на пристань, где наша команда купается: плавают, перегоняя друг друга, матросы, довольные и оконченными работами, и свежестью воды, и кратковременною свободой; тут же, вблизи, человек сто китайцев, валовых рабочих, тянут на берег с разгружающегося французского фрегата «Audacieuse» мачту. Движения их тихи, не видать в их лимфатических мускулах усилия и игры, плохо двигается мачта из воды на берег, точно не хочет покинуть свою родную стихию. […] Пятерым в день платят доллар, и в этот день каждый из них должен выполнять всякую работу, лошадиную и воловью. Но если б его запрягли в плуг, безропотно пошел бы он пахать, будь только сила. В работах китайцы апатичны, не видно никакого участия к делу или желания хоть поскорее окончить работу. […]
У берега столпились шампанки; на иной старуха, изогнувшись, махает зажженною бумагой над готовым ужином и потом бросает ее с огнем на воду; зажигает тоненькие свечки и ставит их во все места, куда только можно поставить; это все различные обряды, которых так много у буддистов. Бумага для сжигания должна быть особенная, нарезанная квадратами, с наклеенным посереди клочком серебряной бумаги. На других шампанках делают чин-чин — это род фейерверка: несколько картонных трубочек, набитых пороховою мякотью и соединенных между собою стапином, который зажигается; и трубочки взрываются последовательно одна за другою. Этот-то треск, подобный батальному огню, поминутно раздается со всех концов, и его-то мы слышали в Гон-Конге, не зная чему приписать. Чин-чин (слово в слово значит: здравствуй) делается и в честь божества, и в честь новой луны, и в честь полной луны; наконец, при всяком торжественном случае. Целые лавки торгуют только тоненькими свечами, бумагой и трубочками для чин-чина. На один шиллинг можно сделать такую иллюминацию, что останетесь довольны. Звук чин-чина заглушается часто звуком гонга и медных тарелок; эта музыка начинается под вечер на военных джонках и продолжается часа два; потом она возобновляется при всяком удобном случае; сели есть покойник, то бьют в тарелки целую ночь, как будто если один уснул вечным сном, то другие не должны спать. Хуже этой музыки трудно где-нибудь слышать; вообразите десятки медных тазов, в которые бьют немилосердно палками. При описании китайского вечера можно не жалеть никаких красок, только уж о гармонических звуках следует умалчивать. Всю прелесть зеленеющей природы в состоянии отравить подобный концерт.
Настанет вечер, сидишь себе на пристани до глубокой ночи, смотря на звезды да на летающих светящихся насекомых, и так проходят дни. Работы на клипере идут успешно. Иногда является хозяин, Купер. Вдруг раздается крик «Лови, лови!» Несколько матросов бросятся за убегающим китайцем, вероятно, стянувшим что-нибудь. «Нету на них никакого начала; только заглядишься, уж стащил что-нибудь; ишь, бритый черт, как удирает: люминатор украл!..» — говорит на бегу матрос, и действительно, бритый китаец, как заяц, скачет через рвы и канавы и, юркнув в небольшую калитку, сделанную в бамбуковой изгороди, несется по рисовому полю и скоро скрывается из глаз. Эти сцены повторялись почти каждый день; один стащит какую-нибудь железную штуку, другой наполнит все карманы медными гвоздями; терпенье истощилось; за каждым нужно было ставить надсмотрщика, увещевали старшин, частным образом таскали за косы, — ничто не помогало. Поймали наконец двух, связали им руки и посадили на док до решения их участи. Один был старик со сморщенным лицом, с редкою косичкой на затылке, весь в лохмотьях. Что принудило его украсть какой-нибудь гвоздь — нужда или привычка? Другой был моложе и с страшно-плутовскою физиономией, испорченною оспой. Их, как водится, окружили; между китайцами заметно было движение; они толпами собирались около доков. «Вас расстреляют!» — кто-то сказал пойманным, и они поверили. […] Мы в Китае, но не в том идеальном Китае, который знаем по картинкам на чайных ящиках и по рассказам лорда Макартнея, — Китае, с миниатюрными ножками, мандаринами и торжественными церемониями, в которых блещет золото и пурпур, — мы в Китае нищих бродяг, пиратов, в настоящем Китае, несколько действующем и шевелящемся.

Хостинг картинок yapx.ru
[…] Между тем, стали показываться последствия сильных жаров и работ в доке: лихорадки и дизентерии. Мы платили обычную дань климату, и хорошо, что расплатились дешево; ни один у нас не умер. Заболел и я; утомительны и тяжелы были летние дни. Меньше 25 градусов в тени Реомюр не показывал, a выйдешь на солнце — несмотря на зонтик, веер и другие предохранительные средства, точно огнем пышет. Бритые головы китайцев привыкли к этому солнцу, однако и из них не было ни одного, которой бы не имел веера. Веера делаются из листа латании, которому сама природа дала веерообразную форму. Целые часы проводят китайцы на воздухе, изредка прикрывая веером слишком накалившийся лоб; другой обвернет несколько раз голову косою, которую, впрочем, всегда распустит, если говорит с человеком выше его званием, как будто снимает шапку.
Когда клипер вытянулся из дока в реку, я, как больной, поместился на китайской лодке, на которую сгрузили паруса и другие вещи, мешавшие работам на судне. Лодка была длинная, с круглым навесом; наверху род палубы, в кормовой части которой стояло несколько горшков с зеленью и цветами. Под этою оранжереей жили хозяева, целое семейство. Лодка была очень вместительна и чисто содержалась: везде выполированное дерево, тростниковые плетенки и бамбуковые перекладины. Если шел дождь, то мгновенно закрывались все окна тростниковыми покрышками; у меня была постоянная тень и сквозной воздух. В известные часы дня приходила хозяйка, или её сын в ту часть, где я жил и где в угольном шкафчике помещались домашние пенаты: кукла из сермяги, обклеенная снаружи фольгой и бумагой, бумага для чин-чина и еще какие-то принадлежности; хозяйка зажигала бумагу и, потом, помахав ею в различных направлениях, бросала на воду, ставила маленькие свечки во все углы, куда только можно было ткнуть их, и уходила. Все это делалось без всякой мысли, без всякого религиозного чувства. Китайцы суеверны, и наклонность к религиозным церемониям, как у всех буддистов, развита в них сильно. Нет дома в южных провинциях, в котором бы не было домашней часовни, помещаемой обыкновенно в конце столовой. Обряд исполнен, и китаец спокоен. Во время богослужения в храмах смеются и глазеют по сторонам. Зачем молиться? на это есть бонзы, которые действительно не развлекаются общим шумом и с торжественностью повторяют свои молитвы, держа в скрещенных на груди руках четки, звоня в колокол и по временам ударяя в гонг, чтобы привлечь внимание Будды к молитве. На юге буддизм распространен более учения Конфуция и секты Тау, или Разума. Кроме того, в Китае есть мусульмане и евреи.
Кроме домашних суеверных обрядов, в Китае в большом ходу приношение общественных жертв и другие торжественные церемонии и процессии, которые тянутся иногда на несколько миль. Идолов убирают в дорогие одежды, несут их на великолепных носилках; поклонники тысячами следуют за ними и забегают вперед, разодетые в праздничные платья. Страшное количество известной бумаги, с серебряною пластинкой, сжигается под конец, как жертва. He распространяюсь об этих церемониях, потому что говорю о них только по слухам; мне не удалось видеть ни одной. […]


Хостинг картинок yapx.ru
III.

Мы все стояли в реке; я целые дни скрывался в своей крытой лодке и только к вечеру выходил на клипер. Иногда ездили на берег; китайская шампанка с утра до вечера была к нашим услугам за полдоллара в сутки (клиперские шлюпки поправлялись и красились). На кормовом весле сидела молодая хозяйка Яу-Хау, очень интересная, даже, можно сказать, хорошенькая; при ней был сын её Атом, который сначала дичился нас, a потом сделался общим нашим приятелем. Бывало, крикнешь ему с клипера: «Атом, чин-чин!» — «Цинь, цинь!» послышится в шампанке, и вслед затем покажется из отверстия детская головка, кивающая с тою безыскусною улыбкою, которою обладают только дети. На носу лодки сидит муж Яу-Хау, молодой китаец, с добрым и простоватым лицом, и брат его, мальчик лет двенадцати; иногда и Атом подсаживался на маленькой скамеечке к дяде, обхватив весло своими коротенькими ручонками, и следил серьезно за греблей, как будто он был тут главным работником. Сядешь, или, скорее, ляжешь на чистые циновки посередине шампанки и забудешься под тихое качание лодки; a сзади хорошенькая Яу-Хау, на глазки которой иногда и засмотришься. Все у них так чисто, божки убраны пестрыми цветами и фольгой; смотришь на эту своеобразную жизнь, на этот угол, и иногда даже как будто позавидуешь, хотя, по правде сказать, не завидная перспектива — всю жизнь прокачаться на воде. Укажешь Яу-Хау пальцем, чтобы везла в Ньютаун, пристань у трактира, который содержит какой-то космополит, говорящий на всех языках и ни на одном порядочно. Иногда маленький Атом вдруг закричит во всю мочь, и мать, привязав его на веревочку, сажает около себя, и он опять скоро успокаивается. Иногда к нашей лодочнице приезжали гости, какая-то старуха, вероятно родственница, с маленькою дочерью крысиным хвостиком на затылке. Атом счел долгой познакомить нас с нею; брал каждого из нас за руку, по очереди, и подтягивал к девочке. Гости прохлаждаются чаем, пока мы плывем. Вот и пристань, то есть небольшая деревянная лестница, висящая над водой, a иногда и над землей, если отлив велик; в последнем случае нужно прыгать с лодки и непременно попасть на ступеньку, рискуя в противном случае завязнуть в липкой тине. Лодка привязывается к воткнутому тут же бамбуковому шесту; домашняя жизнь в ней не прерывается, a мы идем по зыбким перекладинам мостика до небольшого дворика, из которого два выхода, один на улицу, другой по довольно крутой лестнице на балкон трактира. Чтобы попасть на улицу, нужно еще пройти несколько темных комнат, лавочку с бутылками различного вида и всегда со спящим на прилавке матросом; из лавочки, наконец, выходишь на улицу.
Здешнюю улицу нельзя воображать себе вроде европейских или даже китайских в европейском городе; вся она шириною много три аршина и длинным коридором тянется под тенью навесом идущих с обеих сторон домов. Часто из окна одного дома протягивается жердь до окна противоположного, и на этой жерди, с распростертыми рукавами, висят блузы, рубашки и прочее, различных цветов и покроя. Иногда исполинский паук перебросит свою ткань с крыши на крышу, a сам, в виде украшения, висит по середине. Улица вымощена каменными плитами, и на ней постоянная тень; дома смотрят на улицу своими каменными половинами, к реке же они оборотились деревянными пристройками. В каждом доме внизу лавка или мастерская; окна второго этажа безмолвны и пусты; изредка только выглянет оттуда бронзовая головка черноглазой китаянки, о уродливою колесообразной куафюрой; по улыбке на её лице и по крепким деревянным решеткам нижнего этажа можно догадаться, кто эта черноглазая красавица. При нас много лавок было заперто; однако, с каждым днем число их увеличивалось по мере возвращения удалившихся китайцев. Открылось несколько чайных лавок; […] черные и зеленые чаи в пирамидальных кучах стали красоваться на прилавках. Несколько китайцев распивают чай и, увидя нас, дружески кивают головою, приговаривая вечный «чин-чин». В стороне кумирня с божками и фольгою, a далее лавка, где можете достать любого идола ex ipso fonte; тут же лаковая мебель, резные из пахучего дерева шкафчики и разные религиозные принадлежности. Вдруг чувствуется ужасный запах, как будто загнившей, залежалой рыбы; вы проходите скорее и натыкаетесь на чисто сделанный котух [плетёный свинарник], за решеткой которого, на гладком, чистом полу, покоятся белые, грузные свиньи.
Наконец, улица прерывается площадью. Опять не надо принимать слово площадь в нашем значении; не надо думать, что здесь на площади просторнее, воздух чище и открывается какой-нибудь вид, — ничуть не бывало: на площади еще меньше места, чем на улице; она вся застроена какими-то павильонами с соломенными грибообразными крышами, под тенью которых копошится уличная торговля, мелкая промышленность, бедность и праздность. Эти крытые рынки составляют у китайцев род клубов; здесь, между бесчисленными торговцами, толкаются люди, желающие узнать новости, ищущие рабочих, пришедшие совершить свой туалет, пообедать. Действительно, вы здесь видите всевозможные кушанья, совсем готовые, во не совсем аппетитно смотрящие с своих лотков и фарфоровых чашек. В соседстве вареного риса, этого насущного хлеба китайцев, лежит жареная курица, часть свинины, студень, пироги с зеленью, которые тут же бросают на сковороду и подпекают на жаровне, для желающих. Некоторые расположились около столика с низенькими ножками, вооружась палочками и чашками. Рядом с ними одутловатый китаец, на лице которого пристрастие к опию провело резкие следы, подставляет свою голову искусной бритве бродячего цирюльника. Очень любопытно остановиться на подобной площади и постоять минут пять; непременно доглядишься до какой-нибудь сцены: сочинится драка, и разнохарактерная толпа, с различными телодвижениями, мигом обступит поссорившихся; и вот предстоит вам удовольствие в звуках незнакомого языка узнавать и угадывать знакомое; угадаешь и подстрекающего молодца, и резонера, и какого-нибудь дядю Хвоста, сказавшего свое многозначительное слово. На этой же площади продается всевозможная зелень, плоды, живность, готовое платье, дождевые костюмы, сделанные из травы и дающие такой оригинальный вид носящим их. Сюда же, на рынок, смотрит фронтон буддийского храма пестрым и разноцветным портиком, с исполинскими фонарями, которые раскрашены и убраны всевозможными арабесками. Много фарфоровых драконов и других. фигурок по карнизу и крыше. Войдя в храм, в таинственном полумраке увидишь все то же, что во всех китайских храмах, то есть почтенных, толстопузых богов, комфортабельно сидящих в своих нишах; на алтарях бесчисленные приношения, вода в чашечках, тоненькие свечи, фольга и блеск сусального золота. На потолке фонари, которые, вырезываясь на темном фоне своими причудливыми формами, дают всему довольно оригинальный вид.

Хостинг картинок yapx.ru
За площадью опять та же улица, узкая, пестреющая давками, навесами, китайцами и пауками. Здесь курят опий; вместе с ним продается китайский табак, очень слабый и невкусный, и папиросная бумага. Китайцы делают папиросы по-испански, то есть свертывают табак с бумагой сейчас перед курением. Если китаец немного говорит по-английски, то непременно скажет вам, что — Russian good, a French and English not good, и предложит на пробу папироску; в некотором отношении он и прав… […] Продавец табаку был очень доволен, сказав комплимент русским. Симпатия китайцев к нам, замеченная мною прежде, подтверждалась несколько раз впоследствии; китаец дружелюбно кивает нашему матросу и мимикой показывает, что надувает англичанина или француза, заставляющего его работать. В каждой лавке русского ждет дружеский чин-чин, между тем как недоверчиво смотрит китаец на пришедшего к нему англичанина. He знаю, поздравлять ли себя с подобною симпатией?..
В табачной лавке можно рассмотреть весь процесс курения опия. На улице часто встречаются физиономии, с выражением тупоумия в глазах, лишенных всякого блеска, окруженных дряблыми складками кожи, потерявшей энергию; походка этих людей неуверена. Следы преждевременной старости и маразма видны во всех членах; если кого-нибудь из них взять за плечо, то даже в намека на мускул не почувствуешь в руках; лица их всегда можно узнать и отличить в толпе. Как известно, курение опия — одна из самых разрушительных страстей; ни пьянство, ни самый раздражающий разврат не в силах так расшатать организм. К тому же, курение опия очень дорого, и промотавшийся готов на все, чтобы достать себе это-то запрещенного плода, потому что страсть к нему, раз возбужденную, человек ничем не в силах остановить. К нам на клипер приезжает каждый день маляр, курящий опий. Сколько раз с сокрушением говорил он, что поступает нехорошо; что прежде у него было две жены, бывшие им совершенно довольны, a теперь он и с одною не знает что делать; но что не может заснуть; ни затянувшись опием. «А как затянешься, приятно?» спросили мы, и он в ответ зажмурил глаза, как Манилов, и явил на своем дряблом лице выражение такого наслаждения, что, кажется, будь под рукой опий, сам бы накурился!

Хостинг картинок yapx.ru
[…] Куритель прислоняет свою голову к подушке, поставив перед собою лампу; довольно длинною иголкой кладет он немного опиума на огонь и, зажегши его, прикладывает к отверстию трубки. Во все время курения, трубка держится на огне. Так как в одной трубке не больше двух затяжек, то привыкшие к курению выкуривают несколько трубок. Едва куритель втянет в себя несколько опийного дыма, глаза его оживляются, дыхание становится спокойнее, вялость и боли в членах проходят, он наслаждается! Вместо вялости чувствуется свежесть, вместо отвращения от пищи — аппетит; является разговорчивость и откровенность. Но скоро улыбка опять пропадает с лица, трубка вываливается из рук, глаза снова приобретают свой стеклянный вид, верхнее веко опадает, и куритель засыпает беспокойным, тяжелым сном. При разрушившемся здоровье, у курителя развивается равнодушие ко всему и тупость умственных способностей; он становится забывчив и пренебрегает всеми обязанностями, и наконец слабоумие овладевает им все больше и больше.
Некоторые говорят (Smith), что укорочение жизни, вследствие курения опия, преимущественно заметно между бедными; на богатых влияние это не так заметно. Это очень может быть, вследствие многих различий в образе жизни тех и других. При общем равнодушии к еде, курители опия едят со вкусом только сахар и лакомства.

Хостинг картинок yapx.ru
[…] В пяти портах, открытых европейцам, существует совершенная свобода вероисповеданий; она поддерживается европейскими консулами и достоянным присутствием военных судов, и при всем том число христиан не увеличивается больше, нежели во внутренних провинциях. В Маниле, Сингапуре, Батавии, Пуло-Пенанге, где большинство народонаселения состоит из китайцев, конечно, не боятся преследований, но и здесь число прозелитов не прибывает. В Маниле, правда, китаец крестится, чтобы жениться на тагалке, — без этого венчать не станут; но он, при этом условии, так же охотно сделался. бы магометанином. Если ему приходится возвращаться в Китай, то он оставляет жену, детей и религию, и приходит домой так, как ушел оттуда, то есть без веры и без мысли о душе и бессмертии. Материализм в природе китайца, и это, конечно, главная и единственно важная причина медленного распространения христианства в Китае. Китаец погружен в ежедневные свои интересы; выгода и барыш — его единственная цель, к которой устремлены все его желания. Духовному он не верит, не занимается и не хочет им заниматься. Если он и читает религиозную книгу, то читает из любопытства, для развлечения, чтоб убить время; она служит для него таким же занятием, как курение табаку или питье чаю. В своем равнодушии ко всему нематериальному, китайцы зашли так далеко, что они даже не заботятся, истинно ли учение веры или нет, хорошо или дурно; религия у них — мода, которой можно следовать и не следовать. И миссионеры, после стольких усилий и труда, имеют одно утешение сказать, что глас их раздается в пустыне.
А между тем, дела с опием пошли очень быстро!.. Впрочем, этот предмет так обширен, что может повести слишком далеко; a мы еще не дошли до конца узкой улицы, на которой может быть натолкнемся на что-нибудь другое.

Вот еще лавчонка; слышен звук серебра; не меняла ли? Войдем. В лавке, видно, торгуют столярными произведениями. Доски, ящики, весла, запах крепко-душистого дерева. Два китайца, сидя на корточках, близ горящих углей, кладут клейма на американские и испанские доллары; один приложит клеймо, другой хватит молотом, и доллар летит со звоном в сторону, где набросана их уже порядочная куча. Хозяин лавки, вероятно, банкир. В Китае, из иностранных монет ходят только серебряные, преимущественно американские доллары и испанские талеры, и только те, которые имеют штемпель какого-нибудь китайского банкира, пользующегося кредитом. Между ходячею монетою очень много фальшивой, и расплачиваться с китайцем совершенная мука: всякую монету он непременно взвесит на руке, и как скоро она покажется ему сомнительною, звякнет ею по полу, рассмотрит, подумает, — конца нет!
[…] На реке движение; несколько китайских джонок идут по течению, одна за другой, нагруженные до последней возможности; на ставших на якорях джонках началась вечерняя музыка; иногда послышится последовательное лопанье чин-чина, носовой крик разносчика, что-то продающего на своей небольшой лодочке и появляющегося только пo вечерам, a иногда и ночью. «Каато!» вдруг раздается среди ночной тишины у самого клипера, и кто-нибудь, еще не заснув, узнает пo носовому и дребезжащему звуку знакомого, но загадочного разносчика; во все время нашей стоянки никто не мог догадаться, чем торговал он.
Где-нибудь на лесенке, спустив свои ноги в воду, задумался меланхолический китаец. Тихо напевает он грустную песню… […] На нашей лодке, привязанной у пристани, идут разговоры; хозяйка все еще угощает гостью свою чаем; мальчик помахал зажженною бумагою над водой, и потом, бросив ее в тихо плещущие волны, свернулся калачиком и смирно заснул. Атом и его маленькая гостья давно уже спят. С противоположного берега долетают звуки трубы, играющей вечернюю зорю; с судов свистки, дающие знать о каком-нибудь движении; иногда прошумит канонерка, спешащая зачем-то в Кантон, и черная полоса дыма далеко стелется за нею. Скоро все успокаивается, кроме тазов и тарелок воинственных джонок; они еще не скоро угомонятся, потому что теперь новолуние, и ему хотят воздать подобающую честь.
Так проходили дни за днями.
21-го сентября мы оставили наконец гонконгский рейд, и снова начались штормы, качки и вся та благодать, которая называется «впечатлениями морской жизни».

Via

Snow

(Продолжение. Начало — 1, 2)

8 августа
Третий день на маленьком буксирном пароходе. Мы единственные пассажиры.
Ночевали сегодня посреди Шилки. По обыкновению, в три часа ночи спустился туман, и простояли до восьми утра.
Ночь тихая, сырая и гулкая. Это вода Шилки, мутная, озабоченная, обгоняет нас. Скорость воды здесь, по определению капитанов, до ста верст в сутки. Вероятно, это так и есть, так как плесов, то есть тихих мест на реке, где нет струек и водяных вихрей, очень мало.
Часам к десяти утра выяснилось, и холод сразу сменился порядочной жарой, — одна параллель с Харьковом чувствуется.
Все те же гористые, пористые леса, пустынные берега. В них медведи, козы. Ниже верст на шестьсот начнутся тигры. Через двадцать — тридцать верст попадаются одинокие домики — это почтовые станции, их семь, или, как называют их здесь, — семь смертных грехов.

Они тянутся до села Покровского, там, где сливаются Аргунь и Шилка, откуда, как известно, и начинается уже Амур.
Переезд от такой почтовой станции до другой, в лодке, занимает около суток.
Места живописны, иногда горы громоздятся и ближе жмутся к реке, иногда расходятся и, покрытые синей дымкой, далекой декорацией стоят на горизонте.
Но все пустынно: нет людей, и не тянет к себе своей пустыней эта далекая сторона; увидеть и забыть.
[…] На острой косе, между Аргунью и Шилкой, расположилось наше небольшое казацкое селение — Усть-Стрелка [Та самая Усть-Стрелка, к которой пристали аргонавты бывшего фрегата «Паллады» на сделанной ими самими в Японии шкуне «Хеде». Как известно, остов фрегата «Паллады», за ветхостью, был оставлен в Амурском заливе, а экипаж перешел на фрегат «Диану». Вследствие землетрясения, бывшего в Японии, «Диана» потерпела крушение, и ее заменила самодельная «Хеда» («Фрегат „Паллада“», том седьмой, стр. 554, соч. И. А. Гончарова). (прим. автора)].
Отсюда, ниже, весь правый берег уже китайский.
Такой же пустынный, покрытый рублеными лесами, как и наш. На его берегу стога сена — это казаки наши снимают у китайцев их угодья в аренду.
По китайскому берегу в голубой блузе и широких штанах, с косой сзади, пробирается китаец — это нойон, начальник пограничного поста. Вот его избушка. Этому нойону пароходчики дают несколько рублей и рубят китайский лес на дрова, на сплавы, и так же поэтому мало леса у китайцев, как и у нас. Молодяжник растет, а от старого только следы, — дорожка, по которой спускали его со стосаженной высоты. Много таких следов. Спущенный к реке лес вяжется в плоты и спускается к Благовещенску.
А еще через полчаса мы пристали и к станции Покровской.
На мгновение улыбнулась было надежда, что стоявший у берега большой пароход повезет нас вниз по реке. Но, увы! большой пароход идет вверх, а вниз, часа четыре тому назад, ушел почтовый, следующий же пойдет не раньше трех дней.
Поистине в нашей злополучной поездке какая-то скачка с непреодолимыми препятствиями: и чем больше напряжения с нашей стороны, тем все хуже выходит.
На наш вопрос: сколько наш пароход взял бы за доставку нас в Благовещенск, ответ: «Пятьсот-шестьсот рублей».
Этого барьера по крайней мере не перескочишь. Сегодня ночуем на пароходе, а завтра перебираемся на берег, если, впрочем, найдем квартиру, так как ни гостиниц, ни постоялых дворов нет. Ни того, ни другого не желают всесильные здесь казаки.
[…] Село Покровское на небольшом от берега возвышении — все, как на ладони: две церкви, несколько зажиточных домов, но большинство бедных.
— Вот казаки, прямо сказать, грабят, а нищими живут: все кабак…
Это говорит пришедший к нашему капитану в гости капитан большого парохода, на который мы возлагали было наши надежды. Мелкая фигурка, блондин, лет тридцати пяти. Полный контраст с нашим. Наш капитан старый морской волк, громадный, с кожей темной и блестящей, как у моржа, шестидесяти двух лет, молчаливый и несообщительный. Новый. же капитан охотник поговорить, и в полчаса он рассказал много интересного. Он сам казак, но признает, что ленивее казака ничего нет на свете.
С постройки Забайкальской и Уссурийской дорог, когда появились в качестве рабочих китайцы, казаки возненавидели китайцев. В борьбе с ними все меры дозволительны. Их убивают, обкрадывают.
— Вы слыхали, вероятно, что вот китайцы детей в котлах варят. Выдумка голая: знает, что врет, и врет, — врет и верит уже сам: сам себя разжигает… Вчера пришел я с пароходом сюда; атаман на пароход: так и так, на каком основании китайцев-пассажиров на пароходе везете, паспорты у них неисправные. — «А я откуда знаю? Я не полиция… Пассажир сел, деньги отдал, больше до меня не касается». А вся штука в том, что эти пассажиры взялись по три копейки с пуда выгружать наш груз. Так вот откажи им, а казакам по пятаку отдай. А дай по пятаку, по гривеннику запросят, сами себя не помнят. Составил протокол, к мировому тянет меня. Ну, однако, мировой не то, что было: можно сказать, с ними пришел и закон, наконец, старое пора и забыть.
— Хорошее было старое?
— Денной грабеж был. У какого-нибудь полицейского чина в полной власти… Как вот у китайцев, такая же организация…
— А китайцы ваши действительно были без паспортов?
— А без паспортов, шельмецы… Есть у них что-то по-ихнему написанное, а что. такое, кто разберет? Настоящих паспортов ни у одного нет, у всех, кто здесь работает… идут и идут… и нельзя их не брать в работу: кто ж работать будет? Из-за чего же? Мы все из Маньчжурии покупаем: и хлеб, и мясо, и водку, а без них мы досиделись бы до двадцати рублей за пуд говядины, как было во время Желтугинской республики…
На берегу в раздумье, слегка покачиваясь, стоит рабочий в блузе, высоких сапогах и слушает, что говорит капитан.
Лицо его слегка вспухло, он светлый блондин, маленькие умные глаза его впились в говорящего.
На последние слова капитана он раздраженно говорит:
— Не придется…
— Что не придется?
— Не придется, и господин прокурор господ китайцев, прохвостов и жуликов, вон выселит всех до последнего на ту сторону (он показывает на китайскую границу)… чтобы и казаки могли есть хлеб, который им посылается судьбой. И не для того посылается, чтобы его китайским тварям отдавать. Так-с… На копейку бы просил казак всего больше, и того нельзя уважить…
— Вот и слушайте его… А скажите им, что в России за пятачок семьдесят верст везут, да нагрузят и выгрузят…
— Россия нам не указ.
— Не указ? А в Америке копейку за это самое платят.
— И Америка не указ, а что вот господа пароходчики недостаточно гуманны к рабочему русскому человеку и в свое время поплатятся за это, так это тоже верно-с.
— Ты рабочий? Пропойца чиновник…
— Вот…
Пропойца проговорил это с горечью, протянул руку и вскрикнул патетически:
— О незабвенный Некрасов… Помните-с? Кому вольготно, весело живется на Руси? Купчине толстопузому…
С трагическим жестом и энергично покачивая головой, он отошел к небольшой группе казаков.
— Вот и разговаривайте с ними, — с не меньшей горечью сказал мой собеседник, — китаец в день зарабатывает до десяти рублей на выгрузке, русскому мало: дай двадцать, а за тысячу верст провоза мы берем всего двадцать копеек. Из них за нагрузку отдай пятак, да пятачок за выгрузку, что ж останется? И ведь так и будут сидеть, так и сидят, поджавши колени, вот как на… Ну-с, мне пора…
Капитан ушел, а я остался. Темнеет. Синеватый прозрачный туман заволакивает горы, даль, село. Дымится река, все так же тяжело стонет пароход. Какая-то фигура подошла к берегу.
— Господин…
Я подхожу. Пропойца чиновник.
— У вас выгрузки не будет?
— Завтра…
— Вы нам?
— Вам…
— Я интеллигентный человек: копейки денег нет.
Я бросаю монету, он ловко ловит и с ужимками быстро скрывается.
Пока стоял он, слушая разговор наш, прошло больше часа.
В это время шла выгрузка, и он мог бы заработать ровно в десять раз больше, чем то, что получил от меня.
— Истинно образованного человека сейчас видно, — раздается его поощрительный голос из темноты.
Мне стыдно и за себя и за него, и я быстро ухожу в каюту.

9 августа. Село Покровское
Месяц, как выехали мы из Петербурга, а до Владивостока еще дней пятнадцать. Вот и короткий путь. Думали сделать его меньше месяца, но он вышел длиннее всякого другого. А что он стоит, этот путь… При всех лишениях, с отсутствием горячей пищи включительно обойдется до тысячи рублей на человека. Тогда как на пароходе пятьсот рублей со всеми удобствами культурного пути. […] Проснулся в семь часов. Туман густой, серый, сплошной висит кусками какими-то. Пронизывающая сырость. Все спят еще. Не хочется спать: горечь бессилия грызет, – лучше вставать. Встал, оделся и вышел. Наши вещи уже вынесены на берег. Идет нагрузка муки на пароход. Рабочие всё китайцы. Работают сегодня по четыре копейки с пуда.
– А казаки?
Спят казаки.

0_10332f_5841a6a5_XL.jpg

[…] Пью чай на палубе. Туман расходится. Усть-Стрелка верстах в четырех выглядывает уютно на своей косе. Казаки просыпаются. Целый ряд на берегу маленьких лодок-душегубок. На них ездят по реке на ту сторону. Ребятишки гурьбой соберутся и плавают в этой валкой и ненадежной лодочке: вот-вот опрокинется она – звонкий их смех несется по реке.
Душегубка побольше пришла с той стороны: в ней трое. Казак постарше, в шапке с желтым околышком, серой куртке с светлыми, пуговицами, с желтыми нашивками, казак помоложе и третий, какой-то рабочий: у них в лодке таинственный бочонок – водка китайская.
Привезли с той стороны барана нам. Баран худой, и в России красная цена ему 4 рубля, здесь – 9 рублей и шкура хозяину. Пуд мяса выйдет. Сейчас же на берегу зарезали его. Снимают шкуру, вынимают внутренности.
Ноги, голову и часть барана подарили команде, половину передка – капитану, внутренности забрали китайцы. Они бросили работу и, присев на корточки, моют эти внутренности в реке.
Доктор выглянул. Прошел на берег, осмотрел барана:
– Дорого…
– В покупке участвуете?
Доктор экономен.
– Нет.
– Порциями будем отпускать. Сколько дадите за порцию?
– Тридцать копеек.
Бекир, уже догнавший нас, смеется. Бекир очень рад барану, называет его не иначе, как барашек, и хвалит.
Но кухарка нашего парохода, старенькая, как запеченное яблоко, говорит:
– Дрянь баран: тощий, смотреть не на что. Бекир не унывает:
– Ничего, хорош будет.
[…] Китайская фелюга прошла. Широкая черная лодка, сажени в четыре, с парусиновым навесом посреди… Четыре китайца на веслах, два на руле, один выглядывает из-под навеса. Посреди мачта, и к ней прикреплен римский парус.
– Что они везут?
– Водку свою казакам, а то опиум.
Подальше у берега стоит более нарядная раскрашенная фелюга, тоже китайская. Посреди устроена деревянная будочка, раскрашенная, узорно сделанная.
По берегу гуляет китаец, молодой, одетый более нарядно. В костюме смесь белых и черных цветов. Туфли подбиты толстым войлоком в два ряда. Он ходит, кокетливо поматывая головой, выдвигая манерно ноги.
– Кто это?
– Так, писарь какой-нибудь… – говорит наш капитан. – А называет себя полковником… Казаки спрашивают: «А сабля твоя где?» Мотает головой. Так думает, что если скажет полковник, – важнее будет. На пароход ихнего брата много придет. «Я полковник, мне надо отдельную каюту…» В общую с людьми его, конечно, не посадишь…
– Почему?
Наш старый капитан смотрит некоторое время недоумевающе на меня.
– Так, все-таки же он нечистый… Кому приятно с ним?
– Злые китайцы?
– Когда много их и сила на их стороне, – люты… А так, конечно, ниже травы, тише воды… умеют терпеть, где надо.
В час дня пароходик наш «Бурлак» ушел назад в Сретенск, а мы переселились в слободу.
Наш домик в слободе из хорошего соснового леса, сажен шесть в длину, с балкончиком на улицу. Обширная комната вся в цветах (герань, розмарин), прохладная, вся увешанная лубочными картинками.
После жары улицы здесь свежо и прохладно, но на душе пусто и тоскливо, и с горя мы все ложимся спать. А проснувшись, пьем чай. После чая доктор с Бекиром принялись за разборку своих вещей, а мы, остальные, сидим на балконе и наблюдаем местную жизнь.
Дело к вечеру, на улице скот, телята, собаки, дети, взрослые, едут верхом, едут телеги.
В перспективе улицы, в позолоте догорающего дня, получается яркая бытовая картинка. А на противоположной стороне улицы огороды – в них подсолнухи, разноцветный махровый мак, громадный хмель, напоминающий виноградные лозы.
Проходят казаки, казачки. Народ сильный, крепко сложенный, но оставляющий очень многого желать в отношении красоты. Главный недостаток скуластого, продолговатого лица – маленькие, куда-то слишком вверх загнанные глаза., От этого лоб кажется еще меньше, нижняя часть лица непропорционально удлиненной. Это делает лицо жестким, деревянным, невыразительным. Напоминает слепня – что-то равнодушное, апатичное.
– Просто заспанные лица, – язвит Андрей Платонович.
[…] Улица стихла. Вечереет. Потянуло прохладой и ароматом лесов. Бекир приготовляет все для шашлыка из баранины.
– Ну вот выискалась долинка, вы живете здесь, а там за этими горами что? – спрашиваю я хозяина, старого казака. Я показываю на север, где в полуверсте уже встают горы.
– Там горы да камни.
– И далеко?
– По край света.
– Не сеете там?
– И не сеем и не косим. Медведь там только да коза. Здесь насчет посева…
Казак машет рукой.
– Ну, вот вы говорите, что на каждого рожденного мальчика наделяется сейчас же сорок десятин, – вероятно, уже немного свободной земли?
– Где много. Если б не умирали…
– Давно живете здесь?
– Сорок лет, как основались, здесь.
– У вас старинных женских одежд нет или всегда ходили так?
– Как так?
– Да вот в талию?
– Прежде рубахи да сарафаны больше носили, а нынче вот мещанская мода пошла.
Мода очень некрасивая: громадное четвероугольное тело слегка стиснуто уродливо сшитой талийкой, а между юбкой и талией торчит что-то очень подозрительное по чистоте. Нет грации, нет вкуса, что-то очень грубое и аляповатое. Нет и песен. Прекрасный предпраздничный вечер, тепло – где-нибудь в Малороссии воздух звенел бы от песен, но здесь тихо и не слышно ни песни, ни гармонии.

0_103324_9ba59a15_XL.jpg
Молчит и китайский берег. Мгла уже закрывает его, потухло небо, и река совсем темнеет, и безмолвно пуста улица – спит все. Иногда разносится лай громадных здешних собак. Пора и нам спать. И спится же здесь: сон без конца. Прозаичный, скучный сон, без грез и сновидений. А зимой-то что здесь делается?..

10 августа
Хотели вчера пораньше лечь спать, но увлеклись приготовлением шашлыка и засиделись долго.
Учителем был Бекир, конечно. Жарили во дворе, у костра. Шашлык вышел на славу. Было ли действительно вкусно, или нравилась своя работа, но он казался и сочным и вкусным, таким, словом, какого мы никогда не ели.
– Заливайте красным вином, обязательно красным, – дирижировал доктор, последним отставший от шашлыка.
Мы уже давно пили в комнате чай, когда со двора раздался его отчаянный вопль:
– Тащите меня от шашлыка, а то лопну.
Он и сегодня с сожалением вспоминает:
– Много хороших кусков пропало: жир все.
– Жир разве полезен для желудка?
– Для моего и гвозди полезны.
Конкурент доктору в еде Н. Е. Мы им обоим предсказываем паралич.
Ночью спалось плохо: много уж спим. Ночь мягкая, теплая, с грозой и дождем. Пахнет укропом и напоминает Малороссию с ее баштанами, свежепросоленными огурцами, арбузами и дынями.
Пробуждение утром неприятное: сразу сознание бесцельного торчанья в каком-то казацком селе.
Но так как ждать придется, может быть, и несколько дней, то решил забрать себя в руки. Встал, умылся, напился чаю и отправился в соседний дом заниматься: сперва английским языком, затем чтением о Корее и Китае. Сижу и занимаюсь под аккомпанемент визгливой ругани моих хозяев-казаков.
Как они ругаются! И мужские и женские голоса…
Старухи голос:
– Я тебе не молодуха, и не имеешь надо мной больше закона.
Или:
– Ах ты, пьянчужка, вредный старик, поперечный…
Мужскую ругань, к сожалению, по совершенной нецензурности, привести нельзя: грубая, плоская, с громадной экспрессией.
Ясно мне во всяком случае, куда девают избыток своей энергии казаки и с кем они воюют в мирное время.
А между тем разгар жнитва, и с вечера собирались уехать. Но так как-то не поехалось. Послали молодуху с китайцами жать, а сами вот и отец, и сын, и мать, и сестра здесь не наругаются.

0_103325_841f41ee_XL.jpg

[…] Три часа, мы уже на пароходе «Михаил Корсаков» и едем до Благовещенска. […] Собственно, пароход несравненно больше «Бурлака», но помещение наше хуже. Нам уступили столовую – небольшую каюту. Она внизу, с двумя небольшими круглыми окошками. Бросили жребий, кому где спать. Мне с Н. А. пришлось на скамье, доктору на столе, А. П. под столом. Впрочем, оба они устроились на полу. Кормить нас взялись, чем бог пошлет, и с условием не быть в претензии. После двадцатидневного сухояденья, о каких претензиях может быть речь?
Большая часть команды – китайцы. Нам прислуживает подросток китайчонок Байга. Он юркий, живой, полный жизни и веселости. Говорит, как птица.
У китайцев множество горловых и носовых звуков, чрез разные наши «р» они прыгают, и поэтому в их произношении наш русский язык немногим отличается от их китайского.
[…] Мы плывем, и опять зеленые горы по обеим сторонам. Старый лес весь срублен и сплавлен, молодой зеленеет.
Мы, русские, рубим и на своем, и на китайском берегу, но и за свой и за китайский лес наша казна берет ту же таксу: восемьдесят копеек с сажени.
– Так ведь это китайский лес?
– Китайский.
– А китайцы берут что-нибудь за свой лес?
– Ничего не берут.
Оригинально во всяком случае.
Мы уже верст семьдесят отъехали от Покровского, было около шести часов вечера, самое приятное время, – время, когда от гор уже спускается на реку тень, когда прохладно, но солнце еще на небе и золотит еще своими яркими лучами, и небо прозрачное, нежно-голубое, и даль воды, и зелень гор.
Я и доктор сидели на палубе и работали, когда торопливо спустился с своей рубки капитан и слегка взволнованно обратился к нам:
– О Желтуге вы слыхали?
– Ну, конечно.
– Вот она.
– Где, где?
Мы жадно поднялись с своих мест, всматриваясь в китайский берег. Между двух гор, в незаметном сразу ущелье показались какие-то домики, обнесенные забором. Это и есть устье Албазихи, в которую впала Желтуга. На берегу китайский городок. Верстах в двадцати выше по этой реке и был центр знаменитой Желтугинской республики. Там и добывали хищническим образом китайское золото жители всех стран, но по преимуществу китайцы и русские.
Население республиканской Желтуги достигало до 12 тысяч жителей. Основатель ее – наш интеллигент из судебного мира. Каждые 20 человек имели своего выборного, и этот выборный имел свое ближайшее начальство.
Во главе стоял выбираемый общим собранием старшина. Старшина этот получал 12 тысяч. Жалованья у всех были крупные: было из чего платить – вырабатывали на человека до 20 золотников, то есть до 150 рублей в день.

0_10332a_7274cf8b_XL.jpg

Наш капитан сам был и работал в Желтуге. За шесть месяцев он вывез чистых 8 тысяч рублей. При этом за фунт сухарей приходилось платить золотник золота: других денег там не было.
– Вы сами работали?
– Но там все сами работали.
Состав был самый разнообразный: беглый каторжник, студент университета, чиновник, он – наш капитан – жили и работали вместе. Нарытое золото оставляли в незапертой лачужке, и не было случая воровства. Порядок был образцовый. Содержалась громадная полиция из конных маньчжур. Законы Линча – короткие и суровые. За смерть – смерть. За воровство – наказание плетьми и вечное изгнание из республики.
– Вот, вот на этом месте, на льду, и происходили все экзекуции. – Капитан показывает рукой.
Мы вплоть проходим около китайского городка. Он постройками не отличается от наших сел: окон только больше и окна больше, из мелких рам, с массой маленьких стекол. Много решетчатых и резных украшений, но редкий дом открыт. Большинство же с улицы скрыто за забором из частокола. Стоят китайцы: рослые, крупные, уверенные. Ни одной китаянки ни в окне, ни на улице.
Русских не видно, а в наших селах китайцев больше иногда, чем русских.
– Вся Желтуга в золоте, от самого устья. Теперь китайцы там машины поставили. Во главе предприятия Ли-Хун-чан. Сколько таких приисков, где русские разыщут золото, а китайцы потом работают. Весь китайский берег золотой, а на нашем ничего нет… Вот долинка перешла и на нашу сторону – прямое продолжение, а золота нет.
Я говорю капитану:
– А теперь есть какая-нибудь новая Желтуга?
– Нет, следят. Вот проведем дорогу, будет Маньчжурия наша, бросаю опять капитанство и иду.
– В новую республику?
– Обязательно.
– Понравилось?
– Забыть нельзя.
– Нам дайте телеграмму, – говорит доктор, – тоже приедем.
Капитан, красивый, лет тридцати пяти, среднего роста человек: очевидно, житель Сибири, по-американски готовый всегда взяться за то дело, которое выгоднее или больше по душе.
– А отчего вы ушли оттуда, капитан?
– Начались преследования. Сперва мы дали было отпор китайским войскам, а затем, когда и китайские и русские войска пришли, решено было сдаться. Я-то раньше ушел: кто досидел до конца, тот должен был оставить и имущество и золото китайцам. Уходили только, в чем были. Золото китайцы взяли, а дома сожгли. Русские войска паспортов не требовали и всех отпустили, а китайцы своим порубили головы (до трехсот жертв). Некоторые китайцы, чтобы спастись, отрезали косы себе, но, конечно, это не помогало. Где-то есть фотографии расправы китайских войск со своими подданными: целыми рядами привязывали их к срубленным деревьям и потом рубили головы. По одну сторону дерева головы, по другую – тела. Там насчет этого просто.
– По поверью китайцев, он без косы и в свой рай не попадет, – тащить его не за что будет?
– Хотя косы, собственно, не религиозный знак, а признак подданства последней маньчжурской династии. А это поверие относительно рая у китайских масс действительно существует.


(Про Желтугинскую республику много любопытного здесь)

Мы плывем и плывем. Горы всё меньше и меньше. Это уже не горы, а холмы. Все больше и больше низин, поросших мелким лесом. Вероятно, почва годится для культуры, но та же пустыня и у китайцев и у нас.
Настал вечер, и мы остановились у сравнительно высокого и скалистого берега. В нежном просвете последних сумерек, на фоне бледно-зеленоватого неба, видны в окна на выступе берега отдельные деревья, две-три избы, сложенные дрова.
Мы берем дрова, и треск и грохот падающих на железную палубу дров гонит нас из каюты.
На берегу горят костры, освещающие путь носильщикам дров. Русские и китайцы носят. Русские несут много (до полусажени двое), китайцы половину несут. Из мрака вырисуется вдруг, при свете костра, такое лицо китайца, желто-бледное, с широко раскрытыми от напряжения глазами, и вся фигура его, притиснутая непосильной тяжестью. Но в конце концов китайцы кончили свой урок раньше русских: они быстрее носили…
Доктор, Н. А. и А. П. взобрались на верх утеса, развели там огонь и сидят. Свет костра падает на их лица, и лица эти рельефно и мертвенно вырисовываются во мраке ночи… Встал доктор и запел «Проклятый мир» и «…и будешь ты-царицей мира» эффектно, сильно и красиво, но вряд ли доступно уху аборигенов. Китайцы, впрочем, любят пение, и глазенки нашего Байги каждый раз разгораются, когда доктор берется за свою гитару. Ужинать позвали. С выезда из России первый раз ем порядочно. Было два блюда всего – суп и котлеты, но и то и другое по крайней мере можно было есть: просто и вкусно. Готовила какая-то простая кухарка, средних лет, с красивыми, но уже поблекшими глазами. В этих глазах какая-то скорбь, что-то надорванное и недосказанное. Когда доктор поет, она замирает где-нибудь за углом и вся превращается в слух.
[…] Новые и новые песни. Вот тоска ямщика, негде размыкать горе, и несется подавленный, сжатый тоской отчаянья припев: «Эй, вы, ну ли, что заснули? шевелись живей, – вороные, золотые…»
Все слушает больше молодой, сильный народ, со всяким бывало, и песня, как клещами, захватила и прижала их: опустили головы и крепко, крепко слушают.
Доктор кончил, и из мрака вышел какой-то рабочий. Протягивает какие-то ноты и говорит:
– Может быть, пригодится: Шуберта…
– Благодарю вас, – говорит доктор и жмет ему руку.
Ответное пожатие рабочего, и он уж скрылся в толпе.
Кто он? Да, в Сибири внешний вид мало что скажет, и привыкший к русской градации в определении по виду людей сильно ошибется здесь и как раз миллионера золотопромышленника примет за продавца тухлой рыбы, а под скромной личиной чернорабочего пропустит европейски образованного человека.


(Продолжение будет)

Via

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)

0_fde0b_65fb9f67_L.jpg   21. Черепахи и крокодилы

К черепахам в Японии питали особый интерес со времён Урасимы Таро: - не меньший, а то и больший, чем в Китае. В энциклопедии «Хондзо: дзусэцу» они представлены обильно — в том числе и того типа, который на гравюрах обычно сопровождает Урасиму, помавая пышным пушистым хвостом. Но в нашем сборнике хорошо видно, откуда легенды об этой пушистости взялись: от панцирей, обросших водорослями:
0_fde1c_4d567c42_XL.jpg

Черепах любили и огромных морских, и совсем мелких. У большой и хищной особое внимание художника привлекли многорядные зубы (хотя на самом деле настоящие зубы были только у черепах доисторических и давно вымерших):
0_fde16_34eb5b62_XL.jpg

А маленькие зато виляют длинными хвостами!
0_fde15_a4715165_XL.jpg

Чешуйчатая черепаха — тоже в китайском вкусе:
0_fde1e_aee9600b_XL.jpg

Обычная маньчжурская, сухопутная:
0_fde14_e713f38f_XL.jpg

Расцветка тоже имеет значение — особенно непривычная. Вот морская черепаха в нарядном пёстром камуфляже:
0_fde17_b906c6b7_XL.jpg

Вот красные:
0_fde12_c321fb_XL.jpg

0_fde11_f62674bd_XL.jpg

И особое внимание, как всегда, белым, благовещим:
0_fde07_ab1f4a0_XL.jpg

0_fde0f_5bcce2ea_XL.jpg

У последней панцирь сравнительно мягкий, кожистый. Вот ещё одна такая, уже другой породы, но тоже мягкая и тоже китайская:
0_fde10_b7851d79_XL.jpg

Некоторых тщательно срисовывали не с китайских, а уже с европейских гравюр:
0_fde1a_80346ec_XL.jpg

Где черепахи, там и крокодилы с аллигаторами. Их охотно отождествляли с мифическим зверем вани, известным из древних преданий, встреча с которым ничего хорошего не сулит:
0_fde05_fc9c3405_XL.jpg

Иногда и их срисовывали с западных гравюр — прямо с подписями, как этого каймана:
0_fde13_83d0cbcf_XL.jpg

Но вообще крокодилы в «Хондзо: дзусэцу» куда малочисленнее черепах.

О других пресмыкающихся — в следующий раз.

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe114_64e640eb_XL.jpg

Что больше всего привлекала команду «Востока» и «Мирного» в этом плавании? Конечно, не антарктические льды и не полупустынные атоллы, даже не колонии в Бразилии или Австралии. Всеобщей мечтою был «счастливый, всеми благами природы наделенный остров Отаити» (Таити), за полвека уже прославленный среди европейских моряков благоприятным климатом, гостеприимными обитателями и сговорчивыми обитательницами. Последнее обстоятельство побуждало Беллинсгаузена, неизменно опасающегося заразы, по возможности сократить пребывание на Таити, но очарованию острова поддался и он, даже изменив своему обычно сухому слогу:
«Перо мое слишком слабо, чтобы выразить удовольствие мореплавателя, когда после долговременного похода положит якорь в таком месте, которое с первого взгляда пленяет воображение. Мы были почти окружены берегом. Матавайская зеленеющаяся равнина, к морю кокосовая роща, апельсинные и лимонные деревья, занимающие ближние места к берегу, огромные деревья хлебного плода, превышая кокосовые; с правой стороны высокие горы и ущелины острова Отаити, обросшие лесом; на песчаном взморье небольшие домики – все сие совокупно составляло прекрасный вид.
<Мы не успели еще убраться с парусами, отаитяне на одиноких и двойных лодках, нагруженных плодами, уже со всех сторон окружали оба шлюпа. Друг пред другом старались променять апельсины, лимоны, кокосовые орехи, бананы, ананасы, кур и яйца. Ласковое обхождение островитян и черты лица, изображающие доброту сердца, скоро приобрели нашу доверенность.»
Тем более увлёкся этим краем юный мичман Новосильский. Он джае изложил всю известную ему историю Таити — иногда путаясь, но в целом добросовестно. С этого его описания мы и начнём.

«Остров Отаити состоит из двух полуостровов, соединенных узким низменным перешейком; большой называется Отаити, а меньшой – Таиа-Рабу. К отаитскому архипелагу принадлежат следующие острова: Отаити, Маитиа, Эймео, Табу-Эману, Вагине, Раиатеа Тагаа Бора-Бора, Тубаи, Маупити и низменный островок Тетуа-Роа.
Отаити открыт был в 1606 г. испанцем Квиросом, которого жители приняли дружелюбно. Спустя 160 лет Отаити посетили Валлис [Сэмюэл Уоллис] и Бугенвиль. Валлис останавливался на Матавайском рейде и едва не потерпел кораблекрушения на Дельфиновой мели. В одно утро он окружен был 300 лодками. Островитяне начали осыпать судно его градом каменьев. Когда лодки подошли ближе, Валлис пустил в них картечью, и дикари бежали.
Урок послужил в пользу: мир был водворен; отаитяне сделались ласковы, услужливы. В это время владычествовала на Отаити Обереа, или Пурия, женщина лет сорока пяти, величественной наружности; она познакомилась с Валлисом и была с ним в дружбе. У отаитян был тогда такой обычай: если у властителя родится сын, то последний уже считается настоящим оту, или царем, а родитель получает звание только правителя до совершеннолетия сына. Во время пребывания на Отаити Валлиса правителями за малолетнего оту Темаре были Оаммо и жена его Обереа.»

0_fe124_48fa2958_XL.jpg
Встреча Уолллиса и Обереа (Пуреа)

«В 1768 г. заходил на Отаити Бугенвиль; он представил этот остров в такой роскошной, увлекательной картине, что вся Европа заговорила об открытии новой очаровательной Цитеры в Полинезии. Вскоре после того случился на Отаити переворот. Явился честолюбец Тутага, который, соединясь с стариком Вагу-Адуа, правителем Таиа-Рабу, низверг правительство Оаммы и царицы Пурии и на место оту Темаре возвел в этот сан другого юношу.»
0_fe125_eef979f2_XL.jpg 0_fe118_4d2c97df_XL.jpg
Уоллис и Бугенвиль

«В 1769 г. прибыл на Отаити Кук для наблюдения прохождения Венеры по солнцу. Он был в сношениях с Тутага и с бывшей царицей Пурией, тогда уже отцветшею красавицей.
При посещении Куком Отаити в 1774 г. собран был отаитский флот, состоявший из трехсот лодок, для действия против Эймео. Воины, числом более семи тысяч человек, – надо заметить, что в этом ополчении не участвовал полуостров Таиа-Рабу, – казались издали в самом живописном виде. Одежда их состояла из трех кусков материи – белой, красной и темной; щиты были сделаны из ивовых ветвей и украшены разноцветными перьями и зубами акул. У начальников висели на спине хвосты из желтых и зеленых перьев, а главный начальник, вроде адмирала, Товга имел пять таких хвостов и на голове род чалмы; ему было около шестидесяти лет от роду, и он отличался высоким ростом и приятною наружностью.
Кук, не дождавшись отплытия флота, впоследствии узнал, что война эта не имела решительных последствий: сначала Эймео покорен был под власть двоюродного брата отаитского оту, Моту-Ара, который вскоре опять был прогнан оттуда дядею своим Магине. После сего отаитский оту женился на родственнице своей, прекрасной Гидии, сестре Моту-Ара. Первенец от этого брака безжалостно был умерщвлен родителями, чтоб не лишиться своих высоких титулов. Но при рождении второго сына они не решились повторить подобного варварства, хотя отец и должен был переменить титул оту на звание правителя.
При этом случае властитель отаитский придумывал, как бы наименовать себя, и напоследок назвался Помаре I. Слово это, которое он принял в память болезни, полученной в одном из своих походов, означало простуду, а малолетний сын его известен был под именем Помаре II.
В 1788 г. заходил на Отаити английский капитан Север, перевозивший колонистов в Новый Южный Валлис: к нему явился Помаре I и спрашивал о знаменитом Куке; Север не только воздержался сказать ему о насильственной на Сандвичевых островах смерти Кука, но вручил Помаре от имени его подарки. Помаре имел тогда от роду лет тридцать; жена его, Гидия, была все еще прекрасна собою, а сыну их, Помаре II, было лет шесть.

0_fe121_525ffcaa_XL.jpg

Потом заходил на остров Отаити на судне Боунти капитан Блей [то есть Блай, штурман Кука и капитан “Баунти”] для перевезения из Отаити в Западную Индию хлебного дерева; он остался для этой цели около пяти месяцев на острове. По отправлении Боунти чрез два месяца судно опять явилось пред Отаити, но без своего капитана. Лейтенант Христиан уверил островитян, что прислан от друга их Кука за несколькими таитянами и таитянками для населения одного прекрасного плодородного острова, где дожидается и капитан Блей. Тридцать островитян и одиннадцать островитянок согласились ехать на Боунти; но путешествие это было неудачно, они опять возвратились на Отаити. Напоследок Христиан с восемью англичанами и несколькими островитянами и островитянками пристал на необитаемый остров Питкарн, и, после нескольких кровавых сцен, колония эта окончательно на нем утвердилась и доныне процветает.
0_fe117_cdab1b8_XL.jpg
Что касается до несчастного капитана Блея, то он возмутившимся экипажем посажен был с восемнадцатью человеками, оставшимися ему верными, на баркас; его снабдили провизией и свежей водою, дали компас и секстан и оставили на произвол стихий. После 32-дневного бедственного на этой скорлупе, среди океана, под раскаленным солнцем плавания, после испытания бурь и неимоверных трудностей, опасностей и лишений они чудесным образом достигли острова Тимора, потом голландского селения Купанг, и оттуда перевезены были в Англию.
После Блея посетил Отаити капитан Ванкувер, бывший прежде офицером в экспедициях Кука. Он нашел величайшую перемену на этом острове. Мало уже было стройных мужчин и прекрасных женщин! Народонаселение, видимо, клонилось к упадку. У отаитян распространилась заразительная болезнь и произвела гибель и опустошение на острове.
[Сифилис и грипп были завезены как раз командами Уоллиса и Кука.]
В 1792 г. еще раз явился на Отаити капитан Блей и вывез оттуда для Западной Индии хлебное дерево. В 1797 [году] прибыл к Отаити капитан Вильсон, развозивший по островам Южного океана миссионеров для распространения слова Божия. Приезд на Отаити миссионеров произвел на островитян большое впечатление. Главный их жрец Мани-мани объявил себя в пользу новых жителей, которым тотчас уступлены были в полное владение некоторые участки земли.
С ревностию принялись миссионеры за богоугодное дело и прежде всего старались изучить отаитский язык. В 1802 г. миссионер Нот обошел весь остров, проповедуя христианскую веру; он встречал повсюду ласковый прием и более или менее сочувствие к учению. На возвратном пути, когда проходил Ата-Гуру, в тамошнем морае, или храме, он нашел оту, отца его и многих начальников, совершающих жертвоприношение в честь главного их идола Оро. Ужаснулся Нот, видя на деревьях пред мораем висящих людей, принесенных в жертву истукану Тщетно старался образумить заблуждающихся идолопоклонников – никто не хотел его слушать.»

0_fe11e_4e9fc29b_XL.jpg
Кук в мораэ

«На другой день в морае было бурное собрание. Оба Помаре объявили народу, что великий Оро желает быть перенесенным из Ата-Гуру в Таутара на полуостров Таиа-Рабу Начались споры, сделался страшный шум, но по знаку Помаре I вооруженные воины бросились из лодок, схватили истукан Оро и увезли на полуостров Таиа-Рабу. Следствием этого была междоусобная кровопролитная война, известная у отаитян под названием войны Руа, по имени начальника возмутившихся атагурцев. Помаре потерпел поражение и принужден был бежать морем на Матавай, а противники их взяли из Таутара знаменитый истукан Оро и перенесли опять его в Ата-Гуру. Тогда обе враждующие стороны, утомленные войною, остались на некоторое время в перемирии.
В 1803 г. скоропостижно умер Помаре I на 55 году от рождения. В течение тридцати лет он был главным действующим лицом на Отаити. Умный, храбрый, с сильными страстями, которые умел однако ж обуздывать, Помаре I, вопреки обычаям страны, умел сохранить власть свою и при совершеннолетнем сыне и постоянно до конца своей жизни покровительствовал миссионерам. По смерти Помаре I власть его законно перешла к Помаре II.
Между тем миссионеры ревностно занимались богоугодным делом. Изучив в совершенстве отаитский язык, они перевели в 1805 г. на него пространный катехизис и составили отаитскую азбуку, послужившую основанием для перевода на этот язык книг Священного Писания.
Вскоре началась опять междоусобная война между атагурцами и отаитянами; начальником первых был Танта, прежний полководец Помаре, а теперь злейший его враг; он разбил Помаре II и принудил его бежать на остров Вагине, где находились тогда некоторые миссионеры. В это время экипаж стоявшей у Отаити шхуны “Венера“ едва не был весь принесен в жертву идолу Оро, но, к счастию, подоспевшим судном “Урания“ исторгнут был из плена.
В 1809 г. на Отаити и других островах были непрестанные смуты и волнения, так что почти все миссионеры принуждены были удалиться в Порт-Джаксон, за исключением Гейвуда, оставшегося на острове Вагина, и Нота на Эймео; на последний остров переселился и изгнанный Помаре II. Несчастия его послужили ему в пользу: он сделался ревностным учеником Нота; божественное учение озарило его душу, и Помаре по внутреннему убеждению принял христианскую веру. Примеру его последовали некоторые островитяне, и прежние начальники, товарищи его, стали к нему отовсюду стекаться.
Помаре решился торжественно объявить себя христианином, и вот как это сделал. Однажды принесли к нему черепаху; он велел просто сварить ее и подать к обеду. Надобно знать, что на черепаху наложено было табу, и ее дозволялось употреблять в пищу не иначе как по приготовлении с известными обрядами в морае и отделении некоторой части кумирам. Но Помаре стал ее просто кушать, ничего не оставляя истуканам. Ужас объял присутствовавших; все думали, что земля разверзнется и поглотит нечестивца. Разумеется, ничего не случилось, и Помаре умел этим воспользоваться. Встав из-за стола, он сказал окружавшим его начальникам:
– Теперь вы сами видите, что ваши боги ложны и бессильны: они бездушные истуканы и не могут ни вредить, ни благодетельствовать.
Эта простая речь, а также и пример Помаре сильно подействовали на начальников, и многие из них тут же обратились в христианство.
Между тем Отаити предан был всем ужасам безначалия и разврата. Островитяне только и занимались перегонкою растения ти для извлечения из него пьяного напитка. Везде видны были кубы, под вытекающую из них жидкость подставляли кокосовую скорлупу, и тут же, напиваясь допьяна, иные в бесчувственности валялись, другие, приходя в бешенство, дрались и резались между собою. Благоразумнейшие из островитян явились к Помаре и убеждали его возвратиться на погибающий остров. Помаре решился отправиться на Отаити, но запретил миссионерам следовать за собою, доколе не водворится совершенный порядок. Сначала один Матавайский округ признал над собою власть Помаре II.
Между тем церковь процветала на Эймео. В 1813 г. торжественно освящена там главная часовня. Великий жрец на этом острове Паии, убежденный миссионером Нотом, бросил в огонь всех идолов и объявил себя христианином. На островах Вагине, Ранатеа и Тагао также были многочисленные обращения.
В это время исчезающее на Отаитском архипелаге идолопоклонство сделало последнее усилие и вступило в отчаянную за жизнь и смерть борьбу с христианством. Закоснелые язычники решились жестоко преследовать и, буде возможно, истребить всех христиан. Они составили для этого тайный заговор вроде Сицилийской вечерни и положили ночью с 7-го на 8 июля 1814 г. вырезать всех христиан. Почти в самый час исполнения заговора узнали христиане об ожидающей их участи, поспешно спустили с берега лодки и убежали на Эймео. Толпою в темную ночь шли заговорщики на убийство; невозможно описать их изумления и бешенства, когда в домах, обреченных на гибель, не нашлось ни одной жертвы! Начались взаимные обвинения в измене; от споров дело дошло до драк и резни, и прекрасный Отаити в эту ночь, освещенный пламенем пожаров, представлял ужасную картину убийств и опустошения.
Идолопоклонники коварным образом вновь призывали на Отаити Помаре и начальников, ушедших на Эймео. Помаре не дался, однако ж, в обман и возвратился к ним с тремястами хорошо вооруженных воинов. 12 ноября 1815 г. в воскресный день, когда Помаре с начальниками и воинами был на молитве в местечке Нарии округа Атагурского, идолопоклонники, неся впереди знамя Оро, с диким воплем устремились на Помаре. “Не бойтесь, – воскликнул он своим воинам, – Иегова защитит нас! “
Сделалось кровопролитное сражение, в котором Помаре одержал полную победу; он велел, однако ж, щадить бегущего неприятеля и даже похоронил с честью убитого вождя их Упу-Фара. Подобное великодушие со стороны победителя к побежденным было на Отаити делом неслыханным и показало самым упорным идолопоклонникам, как велико преимущество истинной религии! Между тем воины Помаре по его велению разрушили до основания капище Оро, повергли на землю деревянный кумир, имевший грубое человеческое изображение, отрубили голову и сожгли все в огне. Так кончилось на Отаити идолопоклонство.»

0_fe123_8726aa7_XL.png Помаре II в молодости

«Миссионеры с новою ревностью принялись за распространение между островитянами книг Священного Писания, которые печатались прежде в Порт-Джаксоне, а потом миссионер Эллис привез оттуда на остров Эймео типографский станок и буквы. Помаре сам набрал первую страницу и сам сделал на станке первый оттиск. Невозможно описать общего восторга островитян при появлении первых печатных листов! Сначала книги раздавались даром, а потом миссионеры назначали за них плату кокосовым маслом. Нередко даже с других островов приезжали новые христиане на Эймео за духовною пищею и проводили ночи возле типографии, чтоб наутро ранее других получить священные книги, и, получив их, спешили, ни с кем не видясь, на свои лодки, чтоб скорее возвратиться домой с полученным сокровищем.
Жаль, что миссионеры впоследствии обложили новообращенных христиан, с согласия Помаре, разными для печатания книг налогами, которые в бытность нашу на Отаити состояли из кокосового масла, арарута, хлопчатой бумаги и пр. и становились уже для островитян слишком тягостными.
В последнее время, как выше уже было замечено, Помаре предался до такой степени страсти к крепким напиткам, что они нередко помрачали его рассудок и вконец расстраивали его здоровье. Жаль было смотреть на гибнущего властителя, так много сделавшего для отаитского архипелага…»

Via

Snow

0_100864_89b2aa2_L.jpg

Был среди японских воинов XII века такой Сайто: Санэмори (斉藤実盛), участник нескольких междоусобных войн. Бился сперва на стороне Минамото, а после поражения Минамото-но Ёситомо перешёл на сторону Тайра и им был верен до конца. Как часто бывает, этот конец и стал основным сюжетом, по которому Санэмори известен.
Последний свой бой он принял при Синохаре (на месте нынешнего города Кага в префектуре Исикава), сражаясь против Минамото-но Ёсинаки. Гибель Санэмори подробно описана в «Повести о доме Тайра», где ей отведена отдельная глава:

«Санэмори Сайтоо, житель земли Мусаси, хоть и видел, что все свои уже покинули поле битвы, один повернул коня и продолжал биться, отражая натиск врага. В тот день он с умыслом облачился в красный парчовый кафтан, поверх него надел панцирь, вверху светлый, книзу — темно-зеленый, крепко затянул шнуры двурогого шлема, опоясался мечом с позолоченной рукоятью, вложил в колчан стрелы с черно-белым оперением, взял лук, обвитый пальмовым волокном и сверху покрытый лаком. Конь под ним был серый в яблоках, седло украшено позолотой.
Мицумори Тэдзука, один из вассалов Кисо, заметил Санэмори. «Вот достойный противник! — подумал он. — Доблестный витязь! Все его войско бежало, а он остался и продолжает сражаться — прекрасный, славный поступок!»
— Кто таков? Назовись! — обратился он к Санэмори.
— А ты, желающий знать мое имя, сам-то кто таков?
— Я — Мицумори Тэдзука, житель края Синано! — назвался Тэдзука.
— Значит, мы достойны сразиться друг с другом! Не думай, будто я тебя презираю, но есть причины, по которым я не могу назвать тебе свое имя! Подходи же, сразимся, Тэдзука! — И, сказав так, Санэмори уже поравнял было коня с конем Тэдзуки, но в этот миг, изо всех сил нахлестывая коня, подоспел один из ратников Тэдзуки. Стремясь защитить своего господина, он вклинился между всадниками и схватился с Санэмори Сайтоо.
— О, вот как?! Ты желаешь сразиться с первым богатырем Японии?! — воскликнул Санэмори, сгреб ратника в охапку, стащил с коня, прижал к передней луке седла, одним взмахом отсек голову и швырнул ее прочь. Увидев гибель вассала, Тэдзука заехал слева и, приподняв защитную пластину панциря Санэмори, дважды поразил его мечом, когда же тот пошатнулся, схватился с ним, и оба рухнули наземь. Санэмори был храбр душой, но утомился в долгом сражении и к тому же был стар годами; Тэдзуке удалось подмять его под себя. Тут подоспел еще один из вассалов Тэдзуки, и Тэдзука передал ему отрезанную голову Санэмори. Представ перед господином своим, Ёсинакой из Кисо, он сказал:
— Мне, Мицумори, довелось победить в поединке странного, непонятного человека! С виду как будто бы рядовой самурай, но кафтан на нем из красной парчи... Опять же — походит на знатного военачальника, но дружины, которая следовала бы за ним, нет... «Назовись!» — требовал я, но он так и не назвал мне своего имени!
— Да ведь это же Санэмори! — воскликнул Кисо. — Я не раз видел его в детстве, бывая в Кадзусе. Уже в те годы голова у него была наполовину седая. А сейчас он, несомненно, должен был стать и вовсе седым! Странно, что у убитого и волосы, и борода черные... Канэмицу дружил с Санэмори, он знает его в лицо. Эй, позвать сюда Канэмицу!
Как только Канэмицу бросил взгляд на отрезанную голову, он воскликнул:
— Несчастный! Ведь это же Санэмори Сайтоо!
— Но если это и вправду он, ему, верно, сейчас за семьдесят и он должен быть совсем седовласым... Отчего же борода и волосы у этой головы черные?
— Я хотел объяснить вам это, — проливая слезы, отвечал Канэмицу, — но мне стало так жаль его, что невольно заплакал... Каждый самурай, посвятивший себя бранному делу, должен заранее подумать, какие слова оставить на память о себе людям на случай, если смерть внезапно его настигнет... Санэмори часто со мной встречался и всегда говорил в беседах: «Если мне придется воевать на старости лет, я выкрашу волосы и бороду в черный цвет, чтобы выглядеть моложавым. Неразумно соперничать с молодыми и стараться превзойти их в проворстве и силе; но обидно, если станут презирать тебя за старость и пренебрегать тобою в сражении...»
«Вот оно что!» — подумал Ёсинака, услышав эти слова, и приказал вымыть отрубленную голову в воде; и все увидели, что она стала совсем седой.
А красный парчовый кафтан Санэмори надел вот по какой причине: придя к князю [Тайра-но] Мунэмори для последнего прощания, он сказал:
— В минувшем году, когда мы пошли походом в восточные земли, мы бежали с Камышовой равнины в краю Суруга, испугавшись шума крыльев водяной птицы, так и не выпустив ни единой стрелы по вражьему стану... Пусть не я один тогда обратился в бегство, все равно — это мой позор на старости лет, единственный в жизни поступок, которого я стыжусь. Вот почему на сей раз, выступая в поход на север, я решил лечь костьми на поле сражения. В последние годы я, повинуясь приказу, долго жил в краю Мусаси, в Нагаи. Однако родом я из земли Этидзэн, а ведь есть поговорка: «Вернись на родину в парчовом наряде!» Позвольте же мне надеть кафтан из парчи!
— Хорошо сказано! — ответил князь Мунэмори и разрешил ему носить парчовый кафтан.»


Чаще всего Санэмори изображали именно стариком, красящим бороду перед последним боем. Таков он у Кикути Ё:сая —
0_100867_74467d22_orig.jpg

Таков и на посвящённом ему памятнике —
0_100862_b7276fa3_orig.jpg

Этому же бою посвящено и действо Но: «Санэмори» (実盛), построенное по обычному образцу: странствующий монах близ старого поля битвы расспрашивает местных жителей о былых временах, загадочный старик вмешивается в разговор и начинает поправлять рассказчиков, и монах обнаруживает, что никто, кроме него, этого старца не видит. Старик исчезает в пруду, а ночью снова объявляется уже в парчовом боевом кафтане и при оружии — это призрак Санэмори, готовый поведать пением и пляской о своей славной гибели.
0_100868_7d82787c_orig.jpg
На гравюре Цукиоки Ко:гё: главная фигура — Санэмори, каким он предстаёт на сцене, а во врезке — всё то же окрашивание бороды.

Но история Санэмори разрасталась от эпизода его гибели в две стороны. Во-первых — вглубь, в его прошлое. В «Повести о доме Тайра» Ёсинака говорит: «Я не раз видел его в детстве, бывая в Кадзусе. Уже в те годы голова у него была наполовину седая». Вот из этих «воспоминаний» выросла легенда о том, как в своё время Санэмори было поручено убить малолетнего Ёсинаку, но тот его пощадил и спас — даже понимая, что делает это на свою будущую погибель. Эта их давняя встреча стала важной сюжетной линией в пьесе Кабуки «Война Минамото и Тайра, или Водопады Нунобики» (源平布引瀧, «Гэмпэй Нунобики-но таки»), которую мы пересказывали когда-то (1, 2).
А во-вторых, история Санэмори простирается и вперёд, в посмертие, и не самым обычным образом. Как и многие герои древности, он удостоился посмертного почитания (в том числе в очень-очень древнем святилище Тада Хатимангу близ места его гибели, где хранится шлем Санэмори). А вот в народе в тех же краях о нём сложилась иная легенда — увы, насущная до сих пор.
Здесь рассказывают, что Санэмори погиб не совсем так, как описано в «Повести о доме Тайра». В бою его конь заехал на край заливного рисового поля, поскользнулся и сбросил всадника; враги воспользовались этим и убили лежащего в грязи старика, прежде чем тот успел им противостоять. Такая постыдная смерть разгневала Санэмори, и в смертный миг он воспылал яростью на погубившее его топкое поле — и вообще на все пола и всех крестьян.
И, как часто бывает с сильными духом людьми, предсмертный гнев его не остался бесплоден. Мстительным призраком Санэмори не стал — зато возродился в виде насекомого унка, оно же «жучок Санэмори» (実盛虫, «санэмори-муси»), страшного вредителя рисовых посевов, обрушивающегося на них тучами во второй половине лета.
0_100865_570eac1d_orig.jpg
По-русски унка называются «цикадки», это обширное (двадцать тысяч видов, хотя в Японии обитают далеко не все из них) семейство насекомых-вредителей. Мелкие прыгающие насекомые в полсантиметра или даже меньше длиной, разнообразные и часто очень яркие, они губят и зерновые, и чайные кусты, и плодовые деревья, и другие посевы и посадки.
0_100866_9c2cadd5_orig.jpg
Собственно «санэмори-муси» - это общее название для цикадок-дельфацид, у многих дельфацид голова напоминает на самурайский шлем (тех из них, которые и в России пакостят, у нас зовут свинушками).
Для защиты от этих тварей в Исикаве и по соседству до сих пор проводится особый обряд. Изготовляют куклу и нарекают её Санэмори (одна такая кукла, связанная из соломы, — на снимке в самом начале этого очерка, но вообще они делаются довольно разными — бывают и набивные чучела, и другие). Потом «Санэмори» под барабанный бой и пронзительный писк флейт и дудок обносят вокруг полей, а под конец на самой границе земель деревни сжигают на большом костре. Кое-где за компанию с «Санэмори» сжигают и другие соломенные чучела — собственно насекомых и даже драконов иногда.
0_100869_29892b39_orig.jpg
Обряд многолюдный, участвуют в нём все — от солидных глав деревни до школьников и детсадовцев. Часто он справляется в ходе дня поминовения предков О-Бон, одновременно поля окуривают с помощью больших факелов — чтобы изгнать вредителей.

Вот таким зловредным оказался после смерти доблестный Санэмори — а всё потому, что предсмертный гнев обратил не на своих врагов, не на Минамото вообще и даже не на лошадь, а на скользкое рисовое поле. И это напомнило нам одну из наших любимых японских баек. Героями её могут выступать разные персонажи, так что перескажем эту историю в общем виде.
Князь принародно казнит мятежного вассала, меч уже занесён над головою осуждённого. Тот кричит: «Я гибну понапрасну, но последняя предсмертная воля моя да обратится против тебя и твоего рода, князь! Всеми силами своей души я стремлюсь после смерти стать гневным духом и отомстить тебе!» Князь отвечает: «Какая у тебя может быть воля? Какие силы души? Если и впрямь ты так целеустремлён и яростен — докажи это: пусть твоя отрубленная голова укусит меня за ногу». — «Докажу! — ревёт осуждённый. — Укушу! Вот увидишь, укушу!» Палач рубит, голова слетает с плеч, подкатывается к ноге князя и впивается зубами в его сапог. Все присутствующие в ужасе — кроме самого князя. Он отталкивает отрубленную голову и говорит: «Теперь можно не опасаться этого человека. Последним его отчаянным желанием было не стать мстительным духом, а всего лишь укусить мой сапог. Этим дело и ограничится, двух последних желаний быть не может».

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2)
0_1066c1_a5081020_orig.jpg

Ещё одна постоянная тема у Сайто: Киёси —старинные японские города и буддийские храмы. «Националистической пропагандой» это не считалось даже при оккупационной цензуре, благо буддизм — религия международная (позже на гравюрах Сайто: появится и немного святилищ и замков), а страну показывало и местным, и иностранцам. Другие мастера (например, Като: Тэрухидэ или Моримура Рэй, о которых мы писали) тоже любили такие сюжеты. Нелюбимого художником Токио на этих картинках, как мы уже говорили, почти нет, а вот древние столицы представлены обильно.
Вот Нара и окрестности:
0_1066b8_76b7c0ef_XL.jpg

0_1066b6_16f4e9cf_XL.jpg

Рядом с храмом Хо:рю:дзи — всё та же хурма, как фонарики:
0_1066ba_2914edcd_XL.jpg

А вот древняя Нара а в современном и совсем не парадном виде:
0_1066b9_6a25db7a_XL.jpg

Это Икаруга рядом — тоже посёлок возрастом в 1300 лет:
0_1066b7_2a25bbd8_orig.jpg

Ещё больше киотоских храмов:
0_1066c0_fc376319_XL.jpg Киёмидзу

0_1066c3_a1f67389_XL.jpg

Нандзэндзи

0_1066c2_7f1a5924_XL.jpg
Кодзандзи

И ещё, и ещё… Хандзэндзи, Сисэндо:, Онри-ин, Сандзэн-ин…
0_1066c7_66e5ed3e_XL.jpg

0_1066c4_87dc43ef_XL.jpg

Гион, конечно:
0_1066bd_d4c4db40_XL.jpg

Целая серия посвящена Кацура:
0_1066be_79b46242_XL.jpg

0_1066bf_ad8c6714_XL.jpg

Сады камней и просто храмовые сады:
0_1066c5_703b48e3_XL.jpg

0_1066c6_b7e3c717_XL.jpg

И другие края Японии. Вот Каминояма:
0_1066cc_7705f0ae_XL.jpg

Камакурский Хатиман-гу и киотоский Золотой Павильон:
0_1066cb_5cd3b403_XL.jpg

Старые камакурские ворота и Журавлиный замок:
0_1066ca_d01f5a41_XL.jpg

Хирато близ Нагасаки:
0_1066ce_1f6fd663_XL.jpg

И ещё храмы, звонницы и иже с ними:
0_1066bb_be72abdb_XL.jpg 0_1066cd_3bf84d45_orig.jpg

0_1066bc_b05642b7_XL.jpg

Под вишнями:
0_1066c8_ffa16292_XL.jpg

А тут вишни уже опали…
0_1066c9_2c4d72d_XL.jpg

Про храмовые статуи и всякую другую скульптуру на гравюрах Сайто: Киёси, а также про Мексику и Париж — в следующий раз, после небольшого перерыва.

Via

Saygo

(Окончание. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe98c_41c5dfdb_orig.jpg 26. Из преданий и легенд

В бестиариях часто самое увлекательное — разные фантастические существа: драконы, мартихоры и иже с ними. Составители «Хондзо: дзусэцу» оказались перед трудным выбором. С одной стороны, издание научно-энциклопедическое; с другой — если обойти всем известных драконов, фениксов и киринов, читатели не поймут. Пришлось прибегнуть к полумерам.
Драконов, скажем, почти нету: только для порядка. И те срисованные с китайских образцов:
0_fe977_b2a9a313_XL.jpg

Фениксов чуть больше, но их мы уже показывали тут.
Кирин, китайский цилинь, 麒麟, тоже присутствует. Но если сравнить с китайскими изображениями, он выглядит куда скромнее: ни пышного хвоста, ни черепашьего панциря (только чешуя кое-где, как у зеркального карпа), и даже рог совсем маленький, сразу и не заметишь:
0_fe97a_21c4cfa4_XL.jpg

Зато жираф, которого в Китае одно время отождествляли с цилинем, имеется в нескольких изводах, например, таком:
0_fe98b_f4512ea8_XL.jpg

А вот другой, многорогий собрат кирина, и китайский зверь рэйдзю с цепким и хватким хвостом:
0_fe982_65c93d85_XL.jpg

В общем, сдержанно подошли. Но есть два исключения.
Первое — это перерисовки из европейских печатных бестиариев. Тщательно, даже подписи скопированы:
0_fe978_50ed518b_XL.jpg

Единорогам особенно повезло — тут и традиционные, вроде того, что выше приведён, и явно произошедшие от носорога, и помеси единорога с козерогом и даже с вервольфом!
0_fe98d_af0e5e1e_XL.jpg

0_fe97d_e29c120b_XL.jpg

0_fe97b_f217fcfe_XL.jpg

0_fe976_427c299f_XL.jpg

В общем, может сложиться впечатление, что на Западе этих единорогов разных видов — как коз каких-нибудь!
0_fe98f_aafb152a_XL.jpg

Как видим, некоторые единороги подписаны как «онагры — дикие ослы». Этот зверь упоминается в Библии и попал во многие западные бестиарии, иногда с удивительными подробностями: и равноденствие он якобы встречает двенадцатикратным криком ночью (и таким же днём), как кукушка в часах, и подрастающих сыновей своих из ревности кастрирует… На самом деле — кулан как кулан, и никаких рогов у него, конечно, нет.

Второе исключение — это японские водяные, каппы, «речные дети» 河童. Кое-кто из авторов (и художников) нашей энциклопедии к ним явно был неравнодушен. Облик каппы в народных легендах довольно противоречив: кожа как у лягушки, лапки с перепонками, клюв и панцирь — черепашьи, в заднице — не одна дырка, а три; на волосатой макушке — ямка с водою, без которой каппа захворает или помрёт; руки могут вытягиваться одна за счёт другой, и так далее.
0_fe983_65619b0c_XL.jpg
Но встречаются и горные каппы, мохнатые и клыкастые.
0_fe985_9e859140_XL.jpg

0_fe986_fd6cf4c6_XL.jpg

Водяной и горный каппы рядышком:
0_fe989_582bb3de_XL.jpg

Составителей нашей энциклопедии эти противоречия не смутили: просто капп много разных видов, а в рассказах их путают и смешивают воедино. А так — несомненно существующее создание, есть новейшие сведения о поимке капп и зарисовки с натуры! Вот этого, говорят, в 1801 году обнаружили:
0_fe987_ef17b9a7_XL.jpg

Ещё водный и горный каппы:
0_fe988_578ee456_XL.jpg

О том, насколько каппы разумны, способны ли они к членораздельной речи и так далее, много обсуждается (примерно как обезьяны, насколько мы поняли). Почему они так любят огурцы — ответа внятного нет (кроме как насчёт того, что в огурцах воды много, а каппам она необходима). А почему любят сакэ — даже вопроса такого не ставится!

0_fe98a_89331144_XL.jpg «Как вы меня достали, рисовальщики!»

Много интересного про капп можно почитать ещё здесь.

Вообще трудно провести грань между естественным, противоестественным и сверхъестественным. Вот в Мацумаэ недавно родились у нормальной матери сросшиеся близнецы — так ведь сущее чудовище, судя по рассказам!
0_fe981_d78aeb5c_XL.jpg

Но в целом всюду, где можно, даются вполне естественнонаучные толкования. Просто мир велик и разнообразен.

И на этом мы пока заканчиваем очерки о «Рисунках с пояснениями о травах и кореньях». Если получится, когда-нибудь покажем и раков, и насекомых, и пауков, и собственно травы и коренья… Но пока наш источник иссяк — надеемся, что временно.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Покажем сегодня небольшой альбом «Собрание картинок Ёситоси» 芳年画集, «Ёситоси гасю:», 1885 года. В него вошли вошли иллюстрации Цукиока Ёситоси к разным книжкам – и про старую жизнь, и про новую. Некоторые книги – похоже, по мотивам театральных пьес (вроде вот этой, мы ее недавно показывали), и картинки тоже отсылают к театральной гравюре. А кое-где видны и отсылки к западной книжной иллюстрации.

Обложка:
Хостинг картинок yapx.ru

Портреты действующих лиц: борец и красотки.
Хостинг картинок yapx.ru

Мы не знаем, что тут к какой книге относится, но и подряд картинки вполне можно смотреть, как сцены из одного, безразмерного и нервного, романа эпохи перемен.
Хостинг картинок yapx.ru

"Бывшие" люди, с эдоскими причёсками, и новые, стриженые:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Как же у Ёситоси да без терзаемых женщин? Эту вот оставили, кажется, на съедение волкам:
Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Хостинг картинок yapx.ru

Батальное:
Хостинг картинок yapx.ru

Театральное:
Хостинг картинок yapx.ru

Бытовое, но драматичное:
Хостинг картинок yapx.ru

Герои новой эпохи, ко времени издания альбома - уже привычные: полицейский и рикша
Хостинг картинок yapx.ru

Другие сцены в темноте, уже будто бы не на театральных подмостках, а под открытым небом:
Хостинг картинок yapx.ru

Несчастные влюблённые и ко всему привычные вояки. А парень, кажется, не понимает, за что его ругают:
Хостинг картинок yapx.ru

Совсем несчастные:
Хостинг картинок yapx.ru

Коварство, насилие, и в конце, разумеется - все плачут...
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

0_10070f_34c1ee49_L.jpg
(Окончание, начало тут)
4
Итак, Гомпати прибыл в Эдо и вступил в шайку городских рубак. Как ни странно, о его подвигах на этой стезе в пьесах говорится очень мало — однако Тё:бэй был им доволен и положил богатое жалованье (все удальцы в его шайке не промышляли каждый на себя, а получали выделенные атаманом доли из денег, которые платили подзащитные торговцы — и чувствовали себя не бандитами, а служилыми людьми). С новыми товарищами молодой удалец тоже поладил. От них и узнал, что в весёлом доме Миура есть красавица-девица по имени Комурасаки, и краше неё не найти во всём Эдо. И, конечно, захотел на неё поглядеть.
0_10079b_2e26d8f9_L.jpg0_10079c_2faaf076_L.jpg
Такиой её изобразили Китагава Утамаро и Кикудзава Эйдзан.

Эта Комурасаки (小紫, «Маленькая Мурасаки», имя взято, скорее всего, не по пурпурному цвету, а в честь героини «Повести о Гэндзи) — тоже лицо вполне историческое и, в отлитчие от Тё:бэя, правда современница и знакомая Хираи Гомпати. От 1670-х годов осталось немало «Путеводителей по весёлым домам Эдо», с описаниями тамошних красоток, их достоинств и недостатков. О Комурасаки в некоторых из этих книжек говорится довольно резко: она-де и капризна, и тщеславна, и вздорна, и даже хрома на одну ногу. Значит это (кроме хромоты) прежде всего то, что описываемая девица отказалась сочинителям «Путеводителя» оплатить рекламу. И всё же даже они не отрицали, что лицом она красива, почерк у неё прекрасный, а к стихосложению подлинный дар — ей даже приписывалась очень известная песенка «Слива, дважды расцветшая».
Была эта красавица в высоком ранге таю: и в большой славе, встреча с нею стоила огромных денег — почти годового заработка Гомпати в шайке, но не мог же он уступить товарищам, которые её уже хотя бы видели! Так что он явился в весёлый дом, выложил золото, к нему вышла знаменитая Комурасаки — и оба ахнули: это была та самая девушка из Микавы, с которой они спасли друг друга в разбойничьем логове год назад! «Как дошла ты до жизни такой?» — возопил Гомпати, а Комурасаки разрыдалась и поведала ему свою печальную историю. После ограбления дела отца её так и не поправились, родители ещё и расхворались, и она, как почтительная дочь, продала себя в весёлый дом, чтобы заработать им на еду и лекарства. Сменила имя, прославилась, денег у неё теперь предостаточно — но отец с матерью умерли прежде, чем она успела вытащить их из нужды и недугов. Теперь к ней ходят князья, сёгунские телохранители и богатейшие купцы Эдо, многие готовы её даже выкупить за бешеные деньги, но ей никто не мил, потому что на самом деле она давно уже любит только своего спасителя Гомпати.
А что же сам Гомпати? В одних изводах он тоже полюбил её ещё во время приключения с разбойниками, но покинул, ибо был разыскиваемым преступником и с тех пор тосковал. В других тогда она не произвела на него впечатления, но сейчас, увидев Комурасаки во всём блеске, он понял, что это девушка его мечты. В третьих, наконец, истории с разбойничьим притоном вообще нет, и в заведении Миура он полюбил её с первого взгляда. Так или иначе, но образовалась одна из самых знаменитых эдоских пар влюблённых. В XVIII веке их очень любили изображать на гравюрах.
0_10079a_5b28a257_orig.jpg0_10071b_e95bd0cb_orig.jpg
Такие они у Утамаро.

Разумеется, выкупить свою милую из весёлого дома Гомпати не мог — ему и просто посещать-то такую дорогую красавицу было не по карману, как ни щедр был Тё:бэй. Похитить Комурасаки тоже было бы непросто, но Гомпати, наверное, справился бы — только ему это и в голову не пришло. Персонажи Кабуки вообще не ищут прямых путей. Так многие из них, положив кучу народу в поисках пропавшего княжеского меча и, наконец, обнаружив этот меч в закладной лавке, никогда не грабят эту лавку, а предпочитают перерезать ещё одну кучу народу, чтобы раздобыть денег и меч выкупить. Вот и Гомпати подумал-подумал, а потом подстерёг богатого торговца на берегу реки, зарубил, ограбил, а добычу спустил в весёлом доме. И ещё раз. И ещё.
0_100797_f758ed86_orig.jpg0_100718_6c1ce7a2_orig.jpg
Гравюры Кунимасу и Тоёкуни Третьего

Узнав о таком его поведении, Тё:бэй сперва увещевал молодого товарища: «Прекрати, мы же благородные разбойники и защитники горожан!», а когда это не помогло — вышвырнул из шайки. Тут уж Гомпати решил, что ему ничего не остаётся, как продолжать в том же духе. Как мы помним, ему приписывается заметно больше сотни ограблений и убийств. Почему было не ограничиться ограблениями? Ну, во-первых, чтобы не оставлять свидетелей, а во-вторых — Гомпати уже привык убивать, и обычный грабёж без кровопролития ему казался даже чем-то недостойным его меча.
Понятно, что его искала вся городская стража. На гравюре Тоёкуни Третьего Гомпати идёт под дождём по Эдо, его обквакивают лягушки, и сыщики спешат по пятам. Ничего, в этот раз он выкрутится…
0_100712_6397e0e8_XL.jpg

А у Куниёси просто крадётся по ночному Эдо:
0_10070d_d6a0d74a_XL.jpg

Но, конечно, бесконечно так продолжаться не могло. И тут мы переходим к пьесе Фукумори Кю:сукэ «Сновидения и песни Ёсивары».

5
Начинается действие неожиданно: прямо на лобном месте в Эдо, где предстоит казнь попавшегося наконец-то Гомпати. Два чиновника, которым это получено, обсуждают между собою всю его историю, нищие-хинин, которым предстоит совершать саму казнь и потом закопать тело, вставляют свои замечания, толпа зрителей глазеет в ожидании… Слышится: «Везут, везут!» — и появляется сам приговорённый, связанный, позорно усаженный на неосёдланного коня лицом к хвосту. Его стаскивают на землю, ставят на колени на циновку и зачитывают приговор. Потом привязывают к распятию и готовятся пронзить копьями — но он ещё имеет право на последнее слово.
0_100702_ff3528cd_XL.jpg
Сцена из постановки 1930 г.

И Гомпати не упускает случая оттянуть свою гибель — перед всем честным народом он кается, рассказывает, как любовная страсть и алчность довели его до такого конца и предостерегает слушателей: не следуйте моему примеру! Говорит он долго — а сквозь толпу тем временем пробирается Комурасаки во всём блеске своего облачения. Она умоляет чиновников позволить ей проститься с возлюбленным и поднести ему последнюю чарку сакэ. Или хотя бы глоток воды! Чиновники не могут ей отказать — а она, обняв милого, незаметно перерезает ножом стягивающие его верёвки. И Гомпати одним молодецким прыжком исчезает в толпе…
…И просыпается в следующей сцене. Всё это было кошмарным сном, а на самом деле он едет в носилках по Ёсиваре в весёлый дом Миура; носильщик споткнулся и разбудил его. Комурасаки уже выслала ему навстречу младших девиц, слуг и вообще устроила, как всегда, пышную встречу, чтобы лишний показать, кого она любит на самом деле. Девочка-служанка передаёт Гомпати письмо от своей хозяйки и заодно даже привязывает его своим поясом: «Так госпожа велела, чтоб ты точно никуда не делся и ни в какое другое заведение не завернул!»
0_10071d_6f416656_XL.jpg0_10071c_a3be18d1_orig.jpg
Тоёкуни Третий и Кунитика охотно обыгрывают перекличку двух сцен, где Гомпати читает письмо: здесь — любовное, а у Цуруя Намбоку — то, где его объявляют в розыск.

Гомпати отправляется на свидание с возлюбленной, но дурной сон запал ему в голову, и он не весел. Комурасаки радушно его принимает, они обмениваютсяч словами любви и мило проводят время — он играет на флейте, она — на гуслях-кото. Но вдруг струна рвётся — дурной знак! Мурасаки видит, что её друг встревожен больше обычного, и начинает расспрашивать, что стряслось. Гомпати рассказывает свой сон. «Но всё не так плохо! — утешает она. — В конце ты же спасся!»
0_10071a_e6d1c551_XL.jpg0_100719_e81111ef_XL.jpg
Так их изобразили Тамагава Бунро: и Итиракутэй Эйсуй. На обеих гравюрах у Гомпати в руках или на голове — большая плетёная шляпа, такие шляпы посетители Ёсивары нахлобучивали поглубже, чтобы кто не надо не увидел их лиц.

За дверью слышатся шаги, и Комурасаки поспешно велит Гомпати спрятаться за перегородкой: вдруг это сыщики? Но входит Сиробэй, один из трёх владельцев этого весёлого дома, человек благодушный и доброжелательный. Он пришёл предостеречь девушку: говорят, стража уже напала на след её дружка, ему вменяют больше сотни убийств; у них уже и портрет его есть, опознать легко! «Порвала бы ты с ним, а то не оберёшься бед! Да и ему самому лучше убраться из Эдо, если жить хочет!» Произносит всё это Сиробэй так зычно, что нет сомнений: он прекрасно знает, что Гомпати прячется где-то здесь и хочет, чтобы тот его наверняка расслышал. Комурасаки благодарит хозяина и учтиво его выпроваживает. Гомпати покидает своё убежище, и влюблённые в тревоге советуются, что делать дальше. Наш прекрасный головорез готов бежать — дабы не подвергать милую опасности; но Комурасаки не собирается его отпускать и наконец-то предлагает: «А похить меня, и давай скроемся из Эдо вместе!»
0_10081e_e7263a65_XL.jpg
Гравюра Тоёкуни Третьего

Но раз у стражи есть изображение Гомпати — значит, ему надо изменить внешность. Комурасаки достаёт зеркало, белила, румяна, гребень, накрашивает и причёсывает его. И им, и зрителям такое занятие увлекательно само по себе — а зря… Сыщики уже здесь, и среди них — начальник стражи, неудачливый соперник Гомпати в любви к Мурасаки, который давно хочет её выкупить, а она всё противится. Вот он на гравюре Куниёси стоит с портретом подозреваемого, а сам подозреваемый собирается выпрыгнуть с галереи:
0_10070c_23e22935_XL.jpg

Уже на крыше ему приходится принять бой (гравюра Китагавы Тоёхидэ):
0_100796_8c6502b6_orig.jpg

С трудом улизнув от стражи, раненый Гомпати пробирается к реке и, задыхаясь, просит лодочника скорее перевезти его на другой берег. Но лодочник — тоже переодетый сыщик; он пытается оглушить Гомпати, а когда это не удаётся, вытаскивает дудку и пронзительно свистит, вызывая подмогу.
0_10070e_630b66fe_XL.jpg

Гравюра Куниёси

Гомпати рубит его мечом, но уже слышен топот ног и мелькают вдали фонари стражи, пристань окружена. Гомпати вспоминает свой недобрый сон. «Не подобает потомку самурайского рода умирать позорной смертью на лобном месте!» — восклицает он. И мечом вспарывает себе живот — как был, стоя на ногах. Эту его эффектную гибель очень охотно изображали на гравюрах к нашей пьесе:
0_100720_373cc7e3_XL.jpg

Утагава Куникадзу

0_10071f_122f62e4_XL.jpg0_100710_5aba2b7f_XL.jpg
Тоёкуни Третий в разные времена

А в некоторых постановках Гомпати ещё и горло себе сам перерезает:
0_100711_27320e38_XL.jpg0_10070b_916fcf1c_orig.jpg
Вторая гравюра — Госотэя Хиросады, первую мы не опознали…

6
Так кончаются «Сновидения и песни Ёсивары». Но в действительности (да и в некоторых других пьесах и повестях) красивого самоубийства на пристани или в лодке не было: Гомпати схватила стража. Уже из-под ареста он бежал вновь — последний раз встретиться с Комурасаки и вручить ей письмо о том, что он порывает с нею всякие отношения (а то бы её могли зачислить в соучастницы и тоже казнить). Комурасаки, однако, письмо принять отказалась и заявила, что жить без милого не будет. После этого Гомпати то ли вновь был схвачен, то ли сам сдался властям, устав скрываться. Комурасаки уже в тюрьму прислала ему письмо в стихах: «Я смотрю на цветок, что ты подарил мне при последней встрече, и плачу — он так похож на тебя! Во всём виновата я, но если боги и будды смилостивятся, мы не расстанемся и после смерти!» Эти стихи, так называемая «Цветочная клятва», сохранились и считаются очень трогательными.
Хираи Гомпати казнили в Эдо на лобном месте, и всё было как во сне в пьесе Фукумори Кю:сукэ — и распятие, и копья, и чиновники, и хинин, и зеваки. Только Комурасаки не было, потому что предусмотрительные владельцы весёлого дома посадили её под замок. Тело Гомпати обезглавили и зарыли в безвестном месте, как собаку; в пьесах Тё:бэй, жалея незадачливого товарища и будучи человеком благочестивым, выкупил и тело, и голову за большие деньги и перезахоронил их близ храма Борондзи в Мэгуро.
Комурасаки после казни Гомпати внезапно согласилась, чтобы её выкупил один из поклонников (говорят, тот самый самурай, который так долго ловил её возлюбленного) и взял к себе в наложницы. Но из его дома она сумела бежать в первую же ночь, добралась до Борондзи, внесла большое пожертвование на молитвы о Гомпати и на памятник ему, сложила последнее предсмертное стихотворение и закололась на могиле.
0_100799_3c106cea_orig.jpg
Гравюра Ёситоси

Настоятель храма похоронил её вместе с Гомпати, посадил на могиле раздвоенное дерево и поставил им памятник с трогательной надписью. На самом деле памятник гораздо более поздний (и с неверной датой), но к нему приходили обмениваться любовными клятвами ещё спустя две сотни лет. Стоит он там и сейчас.
0_10081f_9e8a9945_orig.jpg

И, скорее всего, именно самоубийство Комурасаки превратило в глазах эдосцев ужасного убийцу в героя-любовника прежде всего. Знаменитую красавицу очень многие жалели, а ради неё начали жалеть и её возлюбленного, каким бы злодеем он ни оказался. И пошли картинки с изящной юной парой, повести и пьесы… Гомпати и Комурасаки очень популярны до сих пор, а от тех ста тридцати двух убитых не осталось даже имён…

Via

Snow

В одном хорошем корейском блоге нашёл подробный ответ на любопытный мне вопрос: почему в корейских исторических фильмах и сериалах до XV века охотно спят на кроватях, а дальше – уже только на матрасике на полу?

1.jpg.9eca1e8881aedfe17ad2391ed371a3cd.j
Старинные кровати сплошь и рядом довольно высокие (а у королей и придворных ещё и с роскошными занавесями и балдахинами — но последнее, скорее всего, для киношной красоты).

А вот в чосонские времена стелют на полу уже всем — от королей до школяров и прислуги…
2.thumb.jpg.e395328df86635efb77449814a15
3.jpg.51620754cca36f8bc21e490ea20ff0de.j

И граница проходит очень чётко — вот в «Шести летящих драконах» ещё кровати (и стулья!)…
4.jpg.5eb893df006141929aab3503042a25e4.j

А в «Дереве с глубокими корнями» тех же авторов, где действие происходит через неполных полвека, — уже только постели на полу:
5.jpg.e2e12954df9c803551f01d633c84c5ad.j

Объяснение оказалось двойным, взаимодополняющим и противоречивым.
С одной стороны, в конце XIV века пошла усиленная пропаганда простого конфуцианского образа жизни, борьба с роскошью и т.п. А кровати и стулья подавались именно как примеры роскоши — по-диогеновски, «как много на свете вещей, без которых можно обойтись». (Забавно, но Чон Доджон и его товарищи эту роскошь обзывали «буддийским обычаем» — хотя «не спать на ложе» вполне себе требование буддийского устава. Но где устав, а где тогдашняя практика…»). И хотя сам Чон Доджон кончил плохо, идею «мы — конфуцианская страна!» расправившиеся с ним чосонские короли приняли очень рьяно. А спать на полу получалось вроде бы более по-конфуциански…
Возможно, это начинание столкнулось бы с основательным сопротивлением — но тут вступило в силу «с другой стороны». Как раз в это время, как предполагается, стала достаточно дёшева и, соответственно, достаточно распространена корейская система обогрева помещения — «тёплый пол», ондоль. Это когда горячий воздух из кухни идёт по дымоходу под полом под всем жилым помещением и выходит из труб с противоположной стороны.

6.jpg.ec523bf712a22621858817c349aaead8.j

7.jpg.45409ffc640807ef642064a975d15103.j

Соответственно, самое тёплое место — поближе к источнику жара (где на картинке устроились старые и малые), а самое прохладное — на веранде ( где парень разлёгся):
8.jpg.1a13b16289d237c61bf708f8c826e2bc.j

Вообще ондоль был изобретён едва ли не во времена Силла и Пэкче, но совершенствовался — и как раз в началу XV века научились строить воздуховоды так, чтобы топлива требовалось меньше, а тепло держалось дольше. А на таком «тёплом полу» кровать уже не обязательна. Объявить же сам «тёплый пол» чуждой конфуцианству роскошью так и не собрались.
Эта система имела множество достоинств и некоторые недостатки. Зимой всё было прекрасно. А вот в летнюю жару из отапливаемого помещения (стряпать-то всё равно приходится!) приходилось выбираться — кому в неотапливаемые пристройки без «тёплого пола», а кому — на топчаны во дворе. Во дворцах, конечно, было удобнее — там всё равно кухня и жилые покои были разделены, и последние отапливались только в холодную погоду, независимо от стряпни. Зато дымоходы при большой площади жилья приходилось делать разветвлённее и обширнее — поэтому во всех дворцах во дворах торчит столько не сразу узнаваемых дымовых труб. Правда, очень редко показывают, что из них идёт дым — зато за ними прекрасно могут прятаться соглядатаи и убийцы…
9.thumb.jpg.dc8ae6aaed8aa8ad54b9452a3d72

Эта труба даже не из фильма, а из настоящего дворца.
А как же те бедняки, у которых не было средств построить или купить дом с «тёплым полом»? А у них и прежде на кровати не хватало…
Надо сказать, что в некоторых картинах про совсем поздний, прогнивший Чосон «китайские кровати» вновь появляются в последнее столетие существования династии — но тут уже вполне как признак упадка и разложения. Да и то — только во дворцах.
10.jpg.4e5c506bf95d0721d13de434f4d91721.

Via

Snow
Предыдущие страницы: И-Ро, Ха-Ни

Хостинг картинок yapx.ru

Буквы Хо и Хэ

Хостинг картинок yapx.ru
Хо:дзуки, физалис
Хоко, копья, здесь – как часть праздничного убранства.
Хо:рай, он же Пэнлай, остров бессмертных, на спине у огромной черепахи.

Хостинг картинок yapx.ru
Хоримоноси, резчик, персонаж одной из пьес на любимый в Японии сюжет: про то, как оживают изделия искусного мастера. Здесь у него дракон взлетает.
Хототогису, кукушка
Хо:нэнтори, новогодние «птички урожая»
Хотару, светлячки

Хостинг картинок yapx.ru
Хорикири, еще одна окраина города Эдо.
Хонда Хэйхатиро: Тадакацу (1548—1610), один из ближних сподвижников Токугава Иэясу.
Хо:ноки, магнолия
Хомма Сукэтада, герой «Повести о великом мире», пишет на столбе предсмертные стихи. 

Хостинг картинок yapx.ru
Хотэй, бог счастья
Хо:о:, птица феникс

Хостинг картинок yapx.ru
Хэйси хэйроку, «военные заметки».
Хэйдзи, бумажные полосы для подношения богам
Хэби, змея
Бэникан 紅勘, «человек-оркестр». Пошёл этот танец, говорят, от одного эдоского коробейника: он торговал вразнос помадами и прочими товарами для красоток и рекламы ради играл на нескольких инструментах сразу: на самодельном сямисэне, барабане, а порой еще и на флейте. Потом танец Бэникана появился в театре Кабуки.

Хостинг картинок yapx.ru
Монах-странник Бэнкэй, герой многих пьес
Бэни-но хана, сафлор, он же красильный чертополох, Carthamus tinctorius
Бэндзайтэн, богиня музыки (про нее было здесь, здесь и здесь).

Хостинг картинок yapx.ru

А вот так выглядел Бэникан (в исполнении Накамура Сикана VI) на гравюре Утагава Тоёкуни III:
Хостинг картинок yapx.ru

Via

Snow

1.jpg.fdd3a9276f108aeed1e8fff38b557f62.j

Ещё одна старая книжка из моего детства — не могу сказать, что любимая, но небезынтересная. В сети её вроде бы нету…

2.jpg.0581df35a175295d12dc85344616ed92.j
Монгольские сказки. Пер. с монгольского. \Составление и послесловие Г. Михайлова, художник В.Носков. М.: ГИХЛ, 1962

Книжка довольно странная. Сказки отбирались из нескольких свежих тогда монгольских сборников очень разной степени точности\адаптации, поэтому с очень приглаженными и идеологически правильными соседствует полная жесть. Кстати, оговорки «сборник рассчитан на взрослого читателя» ещё нет (в отличие от последующих сказок этого типа), а зря.

3.jpg.20f303cc96a8a7b4446e26269f36d05a.j

Сюжеты примерно пополам международные бродячие и местные, непривычные. Иногда читается очень занятно: «Однажды бадарчины [два бродячих монаха] увидели огромное гнездо орла, а в нём — три яйца. Из одного яйца вылупился борзой щенок, из другого — ремень, а из третьего — орлёнок. Вот злой бадарчин и уговорил доброго взять из гнезда щенка и ремень…»

4.jpg.0137ca44283dcf38e3be7ce5f39cdb6b.j

«Однажды во дворце поднялся переполох: взбесился слон хана и, сорвавшись с цепи, пошёл крушить всё вокруг. Испуганная челядь разбежалась, лишь один [семилетний богатырь] Живаа, засучив рукава и подогнув подол, вышел навстречу бешено скачущему животному. Живаа обхватил его обеими руками, приподнял и, размахнувшись, так ударил о землю, что вдребезги разбил ему голову. Лишившись своего любимого слона, хан пришёл в ярость и приказал отправить Живаа на край своих владений, где уже жили сосланные по его приказу двое юношей. Один из них обладал способностью глотать всё что угодно, и из-за этого заслужил немилость хана – тот боялся, как бы юноша не проглотил всё его ханство…»

5.jpg.0c2493c24a8bbb1229bcef6fc8f27730.j

«Когда разбойник вошёл в юрту, некрасивая женщина ударила его кувалдой и убила. Скоро второй разбойник зарезал красавицу, вернулся назад и закричал:
— Ну как ты — разделался с ними?
— Да, сейчас кончаю, — ответила некрасивая женщина. — Здесь темно, вот я и замешкался. Заходи сюда!»

6.thumb.jpg.4223fa34167d3b0fc381fd8ef834

7.jpg.92ac669164693756d72a07b9a4a6dfcf.j
Событий в истории про Мальчика-Хвостика я в дошкольном возрасте просто не понял, а книжку невзлюбил из-за прежалостной истории «Сиротинка белый верблюжонок», где, в сущности, ничего сказочного нет — просто описываются будни большого скотоводческого хозяйства с точки зрения, собственно, скота.

8.jpg.b1382964cba2385a70d8d77b5c37ad15.j

Иллюстрирована книга немногочисленными полосными линогравюрами и заставками — впрочем, часто повторяющимися. Делал их Владимир Александрович Носков (Носков-Нелюбов, 1926-2007), очень трудолюбивый график. С его гравюрами что только не выходило: от «Слова о полку Игореве» до «Фауста», от Еврипида и Лукиана до «Эдды» и «Нибелунгов», от Филдинга до Эдгара По, от Уэллса до «На краю ойкумены»…

9.jpg.2c0851d495545ce48caad621015b6f07.j

В «Монгольских сказках» он ещё сравнительно подробно и реалистично изображает своих персонажей — особенно зверей; но люди и тут уже несколько условные… … Впрочем, основной своей славы Носков тогда ещё не набрал и даже, кажется, не был ещё главным художником «Молодой гвардии». И «Слово о полку…», и картинки ко многим томам «БВЛ» и «Библиотеки античной литературы» были ещё впереди…

10.jpg.19b0aed5920231385f2b98dc92cb10bd.

Но вот запомнились мне эти картинки почему-то даже больше, чем сами сказки (ну – чем большинство сказок). Пусть тут будут.
11.jpg.7d6117ecda7a2d574469fd1717a3ad9f.

Via

Snow
Скорее всего, «Собрание стародавних повестей» в XX веке осталось бы где-то в задних рядах почтенной хэйанской классики – интересной знатокам, в отрывках изучаемой на уроках истории литературы, но и только. Так могло бы случиться – если бы в 1910-е годы за эти средневековые рассказы не взялся Акутагава Рюноскэ (1892–1927). Взялся и как писатель, и как критик: стал их пересказывать для современного читателя и на их примере показывать, как можно заново прочитать родную словесность, найти в ней именно то, чего ищет новая литература.
Есть у Акутагавы очерк «Восприятие “Стародавних повестей”» (今昔物語鑑賞, «Кондзяку моногатари кансё:»), уже, как оказалось, итоговый, 1927 года. Там он рассказывает, за что полюбил эту книгу. Прежде всего, за то, что в ней действуют живые люди: ведут себя не по прописям этикета, как герои придворных романов той же эпохи Хэйан, – а уж по-глупому или по-умному, но по сути точно так же, как люди нашего века, «модерн бойз и модерн гёрлз» (Акутагава эти слова пишет японскими буквами: モダアン・ボオイやモダアン・ガアル). А ещё в «Кондзяку» нет всеведущего автора, литератора, который решает, как построить сюжет. Говорит всегда кто-то, кто лично видел этих будд, демонов, праведников, злодеев… Конечно, между потрясённым (и пристрастным) очевидцем и книгой всегда стоят еще какие-то люди, которые нам это всё катари-цутаэтару, «передают с его слов», добавляя своей пристрастности. Но такая передача не мешает рассказу оставаться «сырым», наманамаси, а если говорить по-западному – «брутальным», неотделанным, живым. И надышавшись запахами этого «грубого» средневековья – голодного, кровавого, весёлого, иногда неожиданно бережного к людским чувствам – можно по-новому прочитать и «Повесть о Гэндзи», и прочую классику первого ряда (добиться «остранения», как, наверно, написал бы Шкловский, ровесник Акутагавы). А ещё можно и на себя, и на современников посмотреть свежим глазом. Вот так, как в «Кондзяку», выглядит настоящее варварство. А мы-то, в наших модных нарядах эпохи Тайсё – всё ещё варвары или уже нет? Или мы, наоборот, наследники Хэйана, а сейчас варваризируемся по западным образцам? Или по всему миру наступает новое средневековье, и как раз пора вспомнить, каким было то средневековье, первое?
И ещё, конечно, «Стародавние повести» прекрасны тем, что это составленный из коротких рассказов целостный мир, как пишет Акутагава – Human Comedy: одни и те же люди неожиданно появляются в разных историях, в разных ролях, единства сюжета нет, но всё это одна компания. И главная буддийская идея книги, неизбежность воздаяния, тоже работает во вполне литературном смысле, поддерживая эту связность: ведь если учитывать перерождения, то и герои индийских историй потом появляются в Японии – всё с теми же своими неизжитыми страстями, недоделанными делами, несведёнными взаимными счётами.
Но раз герои «Кондзяку» современны – значит, их мотивы к действию ничуть не более просты и однозначны, чем у героев современной литературы. Акутагава в своих пересказах эти мотивы восстанавливает – или перетолковывает по-своему. Тем более что при всей брутальности это не та словесность, где люди только действуют: в «Кондзяку» они много «думают» (или «чуют», «хотят», «решают», всё это называется ёмким словом омоу). Они думают в самых неприспособленных условиях: падая в пропасть, убегая от демонов, улетая в рай… И лгать себе, и думать одно, а делать другое, умеют замечательно.
Среди рассказов Акутагавы больше десятка основаны на «Стародавних повестях». Вот они с номерами по «Кондзяку»; про некоторые сюжеты непонятно, взяты они именно из «Кондзяку» или же из «Рассказов, собранных в Удзи», сборника более популярного и, как считается, литературно более изящного:

«Юноши и смерть» (1914 г.) = 4–24;
«Ворота Расёмон» (1915 г.) = 29–18 и 31–31;
«Нос» (1916 г.) = 28–20, тж. «Удзи» 25;
«Бататовая каша» (1916 г.) = 26–17, тж. «Удзи» 18;
«Счастье» (1917 г.) = 16–33;
«Беседа с богом странствий» (1917 г.) = 12–36, тж. «Удзи» 1;
«Разбойники» (1917 г., не рассказ, а скорее, повесть) = 29–3, 29–6, 29–7, 29–8, 25–12, 26–20, 29–12;
«Кончина праведника» (1921 г.) = 19–14;
«Сладострастие» (1921 г.) = 30–1;
«В чаще» (1922 г.) = 29–23, 29–22, 29–2;
«Барышня Рокуномия» (1922 г.) = 19–5, 26–19, 15–47;
«Нидай» (1925 г.) = 3–21.

Что 29-й, «разбойничий» свиток у него любимый, Акутагава не раз признавался сам. Но он задействует и другие свитки, в том числе индийские, которые вообще мало кто читал, их и переиздавали гораздо реже, чем японскую часть.
Попробуем посмотреть, что сделал Акутагава со «стародавним» сюжетом в рассказе «В чаще». Это один из самых известных текстов Акутагавы, тот самый, где история про молодых супругов и разбойника рассказана от лица нескольких свидетелей, а потом от лица участников, в том числе духа убитого мужа. Именно из этого рассказа взяты основные события в фильме Куросавы Акиры «Расё:мон». Собственно, известность «Кондзяку» вне Японии как раз и началась с фильма: «Расё:мон» вышел и прогремел по всему миру в 1950 г., а уже к концу 1950-х появились и английский, и немецкий, и французский переводы избранных «Стародавних повестей». Само заглавие «В чаще» 藪の中, «Ябу-но нака», в японском стало нарицательным: в литературе – для такого повествования, где есть несколько версий произошедшего от разных лиц, но нет ответа на вопрос, как было на самом деле; а в бытовом смысле – для ситуации, где «всё неоднозначно» и у всех причастных к делу есть свои причины врать.
Вот тут – рассказ «В чаще» в переводе Н.И. Фельдман.
А здесь – перевод рассказа 29–23 из «Кондзяку»: его сделал В.С. Гривнин для предисловия к публикации «Мыслей о литературе» Акутагавы в «Иностранке» в 1974 г. Перевод в очень необычном стиле, ближе к модернистской русской прозе, чем обычно бывают переводы японской классики.
Мы попробуем перевести рассказ так же, как остальные истории из «разбойничьего» свитка.

Рассказ о том, как муж с женой ехал в край Тамба, и у горы Ооэ его связал грабитель
В стародавние времена один столичный житель женился на женщине из края Тамба. Вместе с ней он поехал в Тамба, жену посадил на коня, а сам пошёл пешком позади неё, при себе у него был лук и бамбуковый колчан с десятком стрел. И вот, возле горы Ооэ с ними на дороге поравнялся могучий на вид детина с мечом.
Пошли вместе, разговорились, куда, мол, путь держите… Детина с мечом говорит: вот у меня меч из края Муцу, прекрасный меч! На, посмотри! Вынул меч из ножен, показал – и правда, замечательный меч. Муж глядит – и безмерно ему захотелось такой же. Детина по лицу его это заметил и предлагает: если тебе нравится этот меч, могу его сменять на твой лук! У мужа лук был не так хорош, а меч и вправду отличный, понравился ему этот меч. Он думает: очень удачно! И без долгих разговоров поменялся.
Идут дальше, детина говорит: теперь у меня только лук, люди увидят – засмеют. Пока мы тут, в горах, одолжи мне пару стрел из колчана! Я же с вами иду, не всё ль равно? Муж это слышит, думает: и в самом деле! Согласился, раз уж сменял плохой лук на хороший меч, отдал в придачу две стрелы, как тот просит. Детина с луком и двумя стрелами в руке пошёл позади, а муж впереди – с колчаном и с мечом за поясом.
И вот настало время обедать, сошли они с дороги в лес. Детина мужу: мимо люди ходят, увидят – неудобно будет. Отойдём подальше! И пошли вглубь леса. Муж ссаживает жену с коня – а детина вдруг наложил стрелу на тетиву, прицелился в мужа, крепко натянул лук и говорит: двинешься – застрелю! Муж такого никак не ожидал, и теперь ничего не понял, только и сел перед ним. Тогда детина велел: идите дальше в лес, живей, живей! Страшно, жалко жизни своей, вот муж вместе с женой и пошли дальше в лес, на семь или восемь тё [700–800 м]. Детина велит: брось меч и кинжал! Муж бросил, детина подошёл, подобрал, а мужа скрутил и конским поводом крепко привязал к дереву.
А потом подошёл к жене, пригляделся – а ей чуть за двадцать, хоть и простого звания, а милая на вид, красивая. Детина на неё поглядел – и загорелся, ничто другое на ум не идёт. Велел ей раздеться, женщина не смогла противиться, разделась, как он сказал. Детина и сам разделся, повалил женщину наземь и лёг с нею. Она ни слова не могла вымолвить, поддалась ему, а муж её, связанный, на всё это смотрел – и каково ж ему было!
Потом детина поднялся, оделся, как прежде, закинул за спину колчан, сунул меч за пояс, взял лук, сел на коня, женщине сказал:
– Жаль мне, но делать нечего – поеду! Мужа твоего отпускаю, убивать не стану. А коня заберу, чтоб убраться отсюда поскорее!
И ускакал неведомо куда.
Потом жена подошла, развязала мужа, а тот сам не свой, по лицу видно. Жена ему: дурак ты! Отныне никогда на твой ум полагаться не стану! Муж ничего не сказал, и оттуда они вместе пошли в Тамба.
Детина – вот каков, человек не без стыда: он и одежду у женщины не забрал. А муж – редкий дурак. В горах человеку, кого видишь в первый раз, отдать лук и стрелы – воистину глупо! А о том детине так ничего и не узнали. Так передают этот рассказ.


Что меняется у Акутагавы – кроме появления нескольких рассказчиков?
Прежде всего: кто тот первый повествователь, с чьих слов передают эту историю в «Кондзяку»? Видимо, муж, раз только он в этом рассказе «думает» (впрочем, иногда в «Кондзяку» в одном рассказе «думают» разные герои, хотя сомнительно, чтобы они потом вместе рассказывали о случившемся).
Итак, муж не погибает, как у Акутагавы, и супруги на самом деле даже не расстаются (как в переводе Гривнина), а вместе продолжают свой путь. Сложно сказать, получается ли эта же история, но с убийством (или самоубийством) – более жестокой и «варварской», чем без него.
Имя для разбойника Тадзё:мару 多襄丸 Акутагава берёт из другого рассказа: 29–2. Он совсем короткий, про двух воров: Тасуймаро: 多衰丸 и Тё:букумаро: 調伏丸. Они воровали вместе, но Тасуймаро: всегда попадался, а Тёбукумаро: – никогда, и почему так получалось, неизвестно. В имени неудачливого вора Акутагава меняет второй знак на похожий, но противоположный по значению: не «убывать», суй, а «возрастать», сё:. При этом Тёбукумаро в хэйанских текстах кое-где упоминается как неуловимый вор, а про Тасуймаро вроде бы нигде кроме «Кондзяку» ничего нет.
Когда у Акутагавы стражник рассказывает о поимке Тадзё:мару, он говорит: «Помните, в прошлом году на горе за храмом Акиторибэ, посвященном Биндзуру, убили женщину с девочкой, по-видимому, паломников? Так вот, говорили, что это дело его рук». Это можно считать пересказом ещё одной истории из «Кондзяку»: там паломница со служанкой приходят в безлюдный храм на поклонение Биндзуру (賓頭盧, он же Пиндола, индийский подвижник, один из учеников Будды), и в храме даже не разбойник, а чей-то слуга нападает на них, отбирает одежду и насилует госпожу. А потом служанка в соседнем храме всё-таки находит монаха и раздобывает у него одежду для госпожи, чтобы вернуться в город. Очень здорово у Акутагавы сделаны эти свидетели: как они домысливают увиденное из собственного опыта, и опыт их взят всё отсюда же, из того же мира «Стародавних повестей».
В «Кондзяку» сразу за рассказом про храм Биндзуру (29–22) идёт рассказ про мужа, жену и «детину» (29–23). А следующий рассказ (29–24) мы пересказывали: он про то, как слуга продал свою госпожу. Вообще в «Стародавних повестях» сказать, «про что» каждый из рассказов, часто можно вот только так: исходя из его места среди других. Наш рассказ, стало быть, из серии историй о преступлениях против женщин. Вообще то, что мужчины с женщинами «ложатся», когда захотят и где захотят, не спрашивая согласия – это бывает во всей книге, в рассказах мирских и буддийских, про простых людей и про знатных, даже монахи порой ведут себя точно так же. И кажется, только тут, в самом «грубом», «разбойничьем» свитке речь заходит про то, что так делать нехорошо. Тут есть ещё одна история, про атаманшу разбойников, Акутагава мимо неё, конечно, пройти не мог: та случайная встреча с женщиной кончилась совсем плохо для кавалера. Но если вернуться к рассказу про «детину», то он продолжает и другую тему «разбойничьего» свитка: про глупость, про то, как стать жертвой преступления. И про то, что оружие в руках у небоеспособного человека – не защита, а источник опасности.
Муж в «Кондзяку» – не самурай, а «столичный житель», видимо, небедный простолюдин. С разбойником они на равных: едва только «детина» появляется, рассказчик его называет има-но отоко, «второй мужчина», а мужа – мото-но отоко, «первый мужчина» (первый и второй – просто по порядку появления). Так что повода доказывать своё благородство у «детины» здесь нет. Но в самом конце про него сказано, что у него кокоро ито хадзукаси, «в сердце столько стыда» – стыда не за то, что натворил в этот раз, а вообще. Если в «Кондзяку» кого-то хотят назвать благородным не по рождению, а по образу мысли и по поступкам, про него говорят: хадзи ару хито, «человек со стыдом», примерно то же самое, что «человек чести». Да и то, что «детина» был разбойником по роду занятий, в «Кондзяку» не очевидно: мало ли у кого может быть меч? Может быть, из этого «стыда» в рассказе как раз и получился такой разбойник, как у Акутагавы, а потом в фильме.

Via

Snow

Продолжаем выкладывать большое юбилейное сугороку. Итак, эпоха Камакура кончается…
1.jpg.ca2c0d6a72009ae7e45a27b8755eb83b.j
16. Реставрация Кэмму. 1993 год и.л. При государе Годайго верные подданные Кусуноки Масасигэ, Нитта Ёсисада, Нава Нагатоси и другие выступили против жестокого беззаконника Хо:дзё: Сигэтоки и пошли до конца, отстаивая волю своего государя. Масасигэ устранил вражескую угрозу и проводил государеву повозку из края Хё:го в столицу.
На этой клетке можно бросить кубик еще раз.

2.jpg.ea671a2adeec31d08649d921d6dc1aae.j
17. Верность Ода Нобунаги. 2228 год и.л. В эпоху Воюющих провинций, когда местные вожди, борясь за власть, чинили смуту в стране, Ода Нобунага усмирил мятежников и, пожертвовав собственные средства, восстановил государеву резиденцию, причём лично руководил строительством.

3.jpg.7598817c7d0648d2f45a3a6798803336.j
18. Отважный замысел Тоётоми Хидэёси. 2252 год и.л. Следующий после Нобунаги объединитель страны, Тоётоми Хидэёси, задумал заморский поход и отправил большое войско на Корейский полуостров, разгромил войска Минского Китая и заставил боевую мощь Японии проблистать за морем.

4.jpg.5930508e12282ff58c92fc4360a04866.j
19. Ямада Нагамаса. 2280 год и.л. В начале эпохи Токугава Ямада Нагамаса отправился в далёкий Сиам (нынешний Таиланд), усмирил тамошнюю смуту и получил в удел княжество Лигор.
Примечательно, что про Токугава Иэясу – ни слова, хотя вообще в исторических сугороку он любимый персонаж.

5.jpg.3f965ce005700b6d869b360fe0ea497f.j
20. Попрание икон. 2289 год и.л. В 6-м году под девизом Канъэй Токугава Иэмицу запретил христианство и распорядился, чтобы людей проверяли, не веруют ли они во Христа, заставляя наступать на икону. Десять лет спустя сообщение с заморскими странами было прекращено.
Пропуск хода, конечно же: прогресс затормозился.

6.jpg.1886435d00198d3a76c02a55a74e07fb.j
21. Верные самураи из Акахо. 2362 год и.л. В наступившие мирные времена, когда воинский дух стал истощаться, самураи из Акахо (Ако), оставшись без господина, отомстили его врагу, и их воспевают как цвет воинской доблести.
Это те самые сорок семь ронинов, про которых пьеса «Тю:сингура», «Сокровищница вассальной верности».

22. Развитие «голландских наук» 2434 год и.л. Сёгун Токугава Ёсимунэ отменил запрет на заморские книги, и западные знания хлынули в страну, а затем стали развиваться «голландские науки», рангаку. В третий год под девизом Анъэй Маэно Рё:таку и Сугита Гэмбоку, положившие много труда и таланта на изучение западной медицины, выпустили «Новую книгу о строении тела» (解體新書, «Кайтай синсё»), перевод западного учебника анатомии.
Здесь пропуск хода, перевод – дело долгое.

7.jpg.1b1163f2973b15469e37504948973cd5.j
23. Укрепление обороны страны. 2451 год и.л. Расцвет «национальной науки» (кокугаку) вызвал к жизни учение о почитании Императора, а прогресс «голландских наук» дал японцам знания о зарубежных странах. В третьем году под девизом Кансэй учёный Хаяси Сихэй выпустил «Беседы о военном деле морского государства» (海國兵談, «Кайкоку хэйдан»), где призывал ускорить меры по укреплению обороны страны.
Переход с этой клетки – на те, где говорится о заграничных походах Японии, причём не оборонительных, а наступательных операциях.

8.thumb.jpg.772adf29b9c76ecf1c3282fbb497

24. Экспедиции по всему миру. 2468 год и.л.
Русские исследовали северные окраины нашей страны, и сёгунская ставка ради укрепления границ отдала приказ Кондо: Дзё:дзо: отправиться с экспедицией в край Эдзо (на остров Хоккайдо), а Мамия Риндзо: совершил путешествие на Карафуто (Сахалин). Название «Пролив Мамия» нанесено теперь на географические карты всего мира.

Пролив Мамия – это наш Татарский пролив, между Сахалином и материком. Вот отсюда переходы на те клетки, где оборона от внешней угрозы.

9.jpg.a9cc93924ddd512238dfd2cea21b3fa2.j
25. Ниномия Сонтоку. 2447 год и.л. Человек из края Сагами, Ниномия Киндзиро:, трудом и талантом прославил свою семью и побудил всех князей даймё: и сёгунскую ставку возделывать запустевшие земли.
Статуи этого Киндзиро:, мальчика с вязанкой хвороста за плечами и с книжкой в руках, в империи были расставлены повсюду – как пример для юношества. Но здесь Ниномия назван уже по взрослому имени (не скажешь – литературному; этим именем он подписывал свои труды по сельскому хозяйству и счетоводству). А крестьяне возделывают пустошь.

10.thumb.jpg.dfd21117ddb46bee5eb6e52f76d
26. Сельская школа под соснами (松下村塾, Сё:ка сондзюку). 2516 год и.л. Самурай, верный почитанию Государя, Ёсида Сё:ин, собирался совершить путешествие за море, но не смог, был взят под стражу, в третьем году под девизом Ансэй был освобождён и открыл Сельскую школу под соснами. В ней он собрал одарённых молодых людей и привил им великую решимость чтить Государя.
Чем на картинке занимаются ученики Сё:ина, непонятно, возможно, готовят сырьё для выделки бумаги, а сами читают за работой. Из этой школы вышло сразу несколько деятелей Реставрации Мэйдзи.

27. Великая Реставрация. 2527 год и.л. В десятом месяце третьего года под девизом Кэйо: сёгун Токугава Ёсинобу сложил с себя властные полномочия, была восстановлена власть Императора, начались преобразования Мэйдзи.
Кто попал на эту клетку... возвращается к самому началу игры. На картинке Ёсинобу отрекается.

11.jpg.f5a58a7805d95a46ab60a6558fa5db38.

28. Девочки отправляются за море. 2531 год и.л.
В четвёртый год Мэйдзи Цуда Умэко и ещё пять девочек взошли на тот же корабль, на котором в Европу и Америку отплывало посольство Ивакуры, и отправились в Соединённые Штаты. Это была первая поездка японок на учёбу за рубеж.
Цуда Умэко позже прославилась как одна из основательниц женского образования в Японии, На этой клетке игроки женского пола получают конфеты в западном стиле, шоколадные монетки (запасти их должна, видимо, мать семейства).

(Продолжение будет)

Via

Saygo
Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)

Для нас Беллинсгаузен и Лазарев — прежде всего, если не исключительно, первооткрыватели Антарктиды. «Открытия и изыскания в больших южных широтах» действительно значились первым пунктом в правительственной инструкции относительно этого плавания; но сам глава экспедиции, подводя её итоги, отмечал другие достижения. Прежде всего — длительность плавание и пройденное расстояние (почти пятьдесят тысяч миль); а во вторую очередь — открытие островов и атоллов: «В продолжение плавания нашего обретено двадцать девять островов, в том числе в Южном холодном поясе два, в южном умеренном – восемь, а девятнадцать – в жарком поясе; обретена одна коральная мель с лагуном». Для некоторых из этих островов Беллинсгаузен и Лазарев оказались не первооткрывателями, а «переоткрывателями» — на них кто-нибудь уже натыкался лет на двести раньше, но на карту не нанёс или нанёс неверно; других европейцы действительно раньше не знали. Всем им Беллинсгаузен присваивал имена своих соотечественников — членов царской семьи, крупных сановников, полководцев или адмиралов, а нередко — и членов своего экипажа. Восточная часть архипелага Туамоту и до сих пор зовётся «островами Россиян», хотя все названия, конечно, давно сменились на местные. Большая часть этих открытий была сделана на пути от Новой Зеландии к Таити — отчасти по следам Коцебу.
Почти все эти острова очень невелики, но многие были населены, и о первых встречах русских с местными жителями можно тут рассказать.
0_fc8a9_1d257dea_XL.jpg
Современная карта

Поначалу плавание было трудным, у берегов Новой Зеландии попали в несколько штормов кряду. Потом погода улучшилась, было тепло, но не жарко — 15-20 градусов Цельсия. «Таковая умеренная теплота в воздухе поддерживала на обоих шлюпах совершенное здоровье служителей, которые занимались днем переделыванием такелажа. По вечерам я велел им быть наверху на чистом воздухе, они пели песни, играли, забавляясь русскою, казацкою и цыганскою плясками; иные пускались в английские контрдансы, которым выучились на шлюпе; перескакивали друг чрез друга. (При сей игре от сотрясения, производимого беганием, нередко повреждается острие шпильки, на которой утверждена картушка компаса. На таковые случаи компаса портсмутского компасного мастера Стевинга преимущественнее прочих по той причине, что картушка с медною тонкою шпилькою лежит на агате, совершенно выпалированном в полушарие, следовательно, никакого повреждения иметь не может от сотрясения, случающегося на судах при бегании, пальбе, игре и проч.) Все сии забавы служили к поддержанию здоровья, ибо от движения тела, сопряженного с внутренним удовольствием, питаются жизненные силы, а потому я старался служащим под начальством моим доставлять и то и другое», — пишет Беллинсгаузен. (Значит, в это время на морском жаргоне множественное число было «компасА»!)
Первым примечательным островом оказался Рапа-Ити (единственный обитаемый из островов Басса), он же Опаро. «Остров в длину по параллели шесть, в ширину три с половиной мили; в окружности около пятнадцати миль. На некоторых из вершин гор видны некие устроения, как будто бы укрепления, куда токмо по тропинкам входить можно.» Открыл его ещё Ванкувер тридцатью годами раньше, остров с тех пор видели не раз, но лишь однажды высаживались на него. Беллинсгаузен решил подождать близ берега и пообщаться с местными обитателями. «Мы недолго ждали, лодки скоро приближались; на каждой было по 5, 6 и 7 человек; сначала останавливались, не доезжая шлюпа, и с жаром громко обращали к нам речь. Когда я им показал некоторые вещи, маня их к себе, они тотчас решились взойти на шлюп. Я с важнейшими здоровался прикосновением носа и сделал им разные подарки. Спустя несколько времени приехал на таковой же лодке человек большого роста, стройный и плотный, наружность его и уважение прочих островитян доказывали, что он начальник, за какового и сам себя выдавал. Я его пригласил в каюту, на что он сперва не соглашался, но после с робостью вошел и всему удивлялся. Я подарил ему топор, зеркало и несколько аршин выбойки. Жители острова Опаро обнаруживали великую наклонность к воровству и старались красть все, что только им попадалось в руки. Часовые с заряженными ружьями везде присматривали за ними. Один из островитян, бывших в кают-компании, успел украсть спинку от стула и бросился с оною прямо в воду Лишь только сие увидели, прицелили на него ружье, он испугался и возвратил украденное. Действие огнестрельного оружия им известно и производит в них большой страх; когда на шлюпе “Мирный” выпалили из пушки, они все бросились за борт. Островитяне ничего не привезли, кроме раков, мелких кореньев таро и черствого жесткого теста, завернутого в листьях, приготовленного впрок. Мы выменяли несколько весел и леек, коими они выливают воду из лодок. Пробыв некоторое время на шлюпе, гости наши возвратились на берег. Они приезжали на пятнадцати лодках. […] В 8 часов утра, когда находились прямо против залива, жители опять приехали на шлюпы. Хотя накануне я просил их привезти рыбы, свиней, кур, показывая на сих животных, у нас бывших, но островитяне не исполнили моего желания и привезли только небольшое количество раков и таро.
Островитяне удивлялись величине шлюпа и всем предметам для них новым. Один мерил маховыми саженями длину шлюпа по верхней палубе, ложась при каждом разе на палубу, дабы распространить руки; мерил ширину на шканцах. Гости наши не сходили по ступеням со шлюпа, а бросались прямо в воду и потом уже влезали на свои лодки. Я их всех одарил разными безделицами: сережками, зеркальцами, огнивцами, ножами и проч.
Лодок сегодня приезжало на оба шлюпа до двадцати; и как шлюпы были близко один от другого, то островитяне переезжали с шлюпа на шлюп, ибо, получив подарок от меня, спешили за тем же к господину Лазареву. Одаренные им, возвращались ко мне, протягивали руки и знаками объясняли, что еще ничего не получили. Пробыв более часа на шлюпе, вдруг все второпях бросились один за другим в воду, кроме одного, который просился остаться, на что я согласился. Он стоял у шкафута, смотрел на своих земляков, они убеждали его возвратиться к ним. Островитянин долго не соглашался, наконец начал внимать их увещаниям и просьбам, стоял, как вкопанный, на лице его видна была сильная борьба внутренних чувств. С одной стороны, как думать должно, какое-то ожесточение против земляков своих, а с другой – врожденная каждому человеку любовь к своей родине производили в нем сильное противоборство. Но когда последнее похвальное чувствование превозмогло неудовольствие на соотечественников, тогда просил у меня позволения возвратиться к ним; я нимало его не удерживал и не гнал, а совершенно предоставил на его волю. Подождав немного, он простился со мною, бросился в воду и соединился с своими земляками.
Причину скорого и внезапного удаления островитян с шлюпов объяснил мне господин Лазарев…»

Записки Лазарева не сохранились, так что пусть об этом расскажет мичман Новосильский с его судна: «Опарцы стройны, приятной наружности, с черными живыми глазами; они были совершенно нагие, выключая известного пояска; цвет лица и тела у них бронзовый. Опарцы очень любопытны: все предметы они рассматривали с большим вниманием и, как бы не доверяя глазам своим, еще меряли их. Длину и ширину палубы вымеряли они маховыми саженями. Но, кроме любопытства, опарцы склонны и к воровству. Один островитянин, выдернув со шкафута железный сектор с фалрепом [то есть стойку для верёвочного поручня], бросился с ним в воду. В то же мгновение и все островитяне, как будто по сигналу, последовали его примеру, только один старик по дряхлости своей не успел броситься за борт и был задержан. Ему дали знать, что освободят его не прежде, как возвращен будет похищенный сектор, и указали лодку, в которой он был спрятан. Старик подозвал ближе лодку и, переговорив с сидевшими на ней опарцами, уверял нас, что в ней нет ничего. Видя, что старика не отпускают со шлюпа, опарец, укравший сектор, выдернув из него фалреп, спрашивал: не ту ли вещь у них требуют? потом шарил внутри лодки и показывал то изломанную корзину, то кусок камыша и, подняв руки кверху, делал знаки, что более ничего нет. Наконец, удостоверясь, что все его хитрости ни к чему не ведут и задержанного старика не освобождают, принужден был, хотя очень неохотно, достать спрятанный сектор и отдать на шлюп. Тут старик и прочие островитяне стали бранить виноватого. Нетрудно было видеть, что это одна только комедия и что задержанный старик если не главный виновник, то и не противник похищения. Впрочем, капитан наш делал вид, как будто бы ни в чем не подозревает старика, и, отпуская его, подарил ему гвоздь».

Беллинсгаузен продолжает: «Островитяне, приезжавшие на шлюпы, были вообще среднего, а некоторые довольно высокого роста, по большей части все стройны, крепкого сложения, много дородных; в телодвижениях ловки и проворны, волосы имеют кудрявые, особенно быстро сверкающие черные глаза, бород не бреют, цвет лица и тела темно-красный, черты лица приятные и не обезображены испестрением, как то водится у многих жителей островов сего Великого океана. Один только из опарцев, 17 или 18 лет от роду, весьма стройный телом, имел самые светло-русые волосы, голубые глаза, несколько горбоватый нос, цвет лица и тела подобный жителям северной части Европы [Симонов уточняет, что этот парень был ещё и шестипалым!]. В его происхождении можно легко усомниться, не родился ли он от опарки и путешествующего европейца; господин Михайлов нарисовал весьма похожий портрет сего островитянина и некоторых других.
0_fc8a4_53e4d2d4_XL.jpg
Житель острова Опаро на рисунке П. Михайлова

Желая что-нибудь получить, островитяне разнообразно кривляли лица и протягивали руки, сим смешили матрозов и приобретали от них европейские безделицы. Неотступно приглашали нас к себе на остров, но опасно было отважиться на таковом расстоянии ехать на берег, ибо тихий противный ветр препятствовал шлюпам подойти ближе.
Как по близости сего острова нет других островов, то кажется, что островитяне, находясь в хорошем климате и не нуждаясь в жизненных потребностях, могли бы наслаждаться вечным миром, а выстроенные на вершинах гор укрепления, в коих были домики, подают повод к заключению, что островитяне разделены на разные общества, имеют также свои причины к прерыванию взаимных дружественных сношений, и в таком случае укрепления служат им убежищем и защитою.
Из произведений рукоделия и искусств, кроме лодок, на которых островитяне приезжали, нам ничего не удалось видеть; лодки, вероятно по неимению на острове достаточной толщины дерев, составлены из нескольких досок, вместе скрепленных веревочками, свитыми из волокон древесной коры. Некоторые длиною до двадцати пяти футов, но не шире одного фута и двух дюймов; с одной стороны вдоль лодки на отводах был брус в три с половиной дюйма толщиною, заостренный с обеих сторон наподобие лодки, который служит для равновесия. По узкости лодок дородные островитяне не усаживаются в оные, а местами прикреплены дощечки, на которых они покойнее сидеть могут. Господин Лазарев доставил модель таковой лодки в Музеум государственного Адмиралтейского департамента. Весла и лейки для выливания воды похожи на новозеландские, но с рукоятками без всякой резьбы; лейки удобнее употребляемых европейцами для выливания воды из гребных судов.»

Астроном Симонов описывает местных жителей ещё красочнее:
«Островитяне скоро согласились взойти на шлюп, подарили нам морских раков и какого-то квашеного теста. Мы отдаривали им вещами, для них редкими и полезными. Островитяне, заметив нашу щедрость, стали напрашиваться на подарки и раков своих не отдавали иначе, как на обмен. А когда уже у них мало осталось привезенных ими гостинцев, то двое раздирали одного рака, и каждый хотел променять нам на какую-нибудь вещь свою половину рака. Других же любопытных и редких для нас вещей с ними не было – ни одежды, ни оружия. На одном островитянине был кушак из древесной коры, и он был в восторге, что променял его на удочку. Впрочем, они брали с приметными знаками радости всякую безделицу, и когда я продел в ухо одного островитянина бумажку, вместо бывшего там листочка травы, то и все стали просить меня о таком же наряде. Начальнику их подарен был топор, бутылка, стакан и две бронзовые медали. Другие дарили и меняли на раков серьги, перстни и подобные мелочи, но железо они более всего ценили. Один гость наш отдал капитану корень, похожий на редьку, и, подавая его, сказал: “Ма гиппка”. Без сомнения, он хотел сказать, что из этого корня они заготовляют впрок свое квашеное тесто. Жители островов Общества делают такое тесто из хлебного дерева и называют его маги. У нас этот корень варили и нашли, что он очень питателен и имеет приятный вкус. Но квашеное тесто островитян отвратительно по своему кислому вкусу и по запаху, похожему на татарское квашеное кобылье молоко, которое называется кумыс. Тесто, привезенное к нам с острова Опаро, было двух родов: одно зеленое, кажется, старое, и другое белое, вероятно, молодое.
Жители острова Опаро по большей части люди среднего роста, но очень жирны, плотны и плечисты: народ, должно быть, сильный. Средний рост их, по измерению моему, оказался 2 аршина 6 вершков, а средняя ширина плеч слишком 10 вершков. Форма лица их не очень много разнится от европейских лиц, но цвет как лица, так и тела бронзовый; носы орлиные, но недлинные, губы обыкновенные, глаза карие, волосы черные и несколько курчавые, а у иных и совсем ровные; они стригут их так, как русские мужики; бороды небольшие, но довольно густые. Наши матросы называли их опаринскими ребятами. Мы видели между ними очень древних и седых стариков. Это признак долголетия.
Дикость и необузданность приметны во всех чертах их и во всех их движениях. Радость их выражается неистовым криком. Голос их – бас и очень густой. Они плавают с такою легкостью, что вода, кажется, есть их обычная стихия. Лодки их так узки, что в ширину ее можно сесть одному только человеку. В этот первый день их посещения нас окружало 23 лодки, и на каждой из них менее пяти человек не было. […] Но вообще надобно заметить, что в искусстве делать лодки опаровцы далеко отстали от новозеландцев, равно как и в других искусствах и рукоделиях. Никакая резная работа не украшала лодки жителей острова Опаро, и никакие ткани не покрывали их тело. Мы только и заметили на некоторых кушаки или пояса из древесной коры или из травы, а на других – мочальные веревочки на шее. Из вещей, привезенных к нам с острова Опаро, самая примечательная вещь была сухая тыква, нигде не прорезанная. Ее выменял капитан Беллинсгаузен, но неизвестно, на какое употребление она была назначена.
Когда они возвращались домой, то не давали себе труда сходить по трапу вниз, но поодиночке прямо бросались с борта в море и вплавь достигали до своих лодок.»
И дальше он тоже описывает рыжего островитянина и досадное происшествие с кражей.

2 июля пересекли тропик Козерога, а ещё через несколько дней вышли к коралловым островам. Беллинсгаузен не забывал, что хотя естествоиспытателей на судах и нет, но их работу делать всё равно надо: «Когда мы находились около острова, фрегаты и бакланы подлетали к нам близко; лучший наш стрелок матроз Гайдуков подстрелил их несколько. Они были только ранены и после того еще жили, но их окормили ядом, дабы набить в чучелы. Сих бакланов некоторые натуралисты называют кусающими, потому что они кусали приходящих и тех, кто их дразнил. Но мне известно, что все морские птицы кусают, и прибавление к названию, сделанное, чтоб отличить породу, кажется неосновательно. Птицы-фрегаты бросались с высоты перпендикулярно в воду и хватали в струе за кормою шлюпа, что выброшено было из кухни. При рассмотрении их внутренности увидели, что грудная кость и вилка составляют одну кость, отчего и могут так смело бросаться грудью в воду.»
Миновали один из описанных Куком островов и, наконец, достигли первого незнакомого. «Когда мы подошли к коральному берегу, о который разбивался большой бурун и без опасения повредить гребное судно на подводный коралл пристать было трудно, на берегу к сему же месту сбежались до 60 мужчин, число коих беспрерывно умножалось. Некоторые были с бородами, волосы на голове у всех не длинные, а курчавые, черные; островитяне среднего роста, тело и лицо, загоревшие от знойных солнечных лучей, бронзового цвета, подобно как у всех островитян сего Великого океана; детородные части закрыты узкою повязкою. Все были вооружены длинными пиками, а некоторые в другой руке держали деревянную лопатку, коею, как и в Новой Зеландии, неприятелей бьют по головам. Женщины стояли поодаль у леса саженях в двадцати, также вооружены пиками и дубинами; с пупка до колен тело их обвернуто тонкою рогожею.
Лишь только мы приближились, чтоб пристать к берегу, островитяне все с ужасным криком и угрозами замахали пиками, препятствуя нам приставать. Мы старались ласками, бросая к ним на берег подарки, привлечь и склонить их к миру, но в том не успели. Брошенные вещи охотно брали, а допустить нас к берегу не соглашались. Мы выпалили из ружья дробью поверх голов их, они все испугались, женщины и некоторые из молодых людей отступили подалее в лес, а прочие все присели. Видя, что сим никакого вреда им не делаем, они ободрились, но после при всяком выстреле приседали к воде и плескали на себя воду, потом дразнили нас и смеялись над нами, что им никакого вреда сделать не можем. Сие явно доказывает, что смертоносное действие огнестрельного оружия им неизвестно. Видя исходящий огонь из ружья, вероятно, заключали, что мы их хотим обжечь, для того мочили тело водою, которую черпали руками из моря. Когда шлюп “Мирный” подошел, и по сигналу пущено было с оного ядро из пушки в лес выше островитян, все испугались, присели и мочили тело водою; женщины и некоторые молодые мужчины бежали и зажигали лес на взморье, производя длинную непрерывную линию ужасного огня с треском, и сим прикрывали свое отступление на великое пространство.
Из подарков они больше всего обрадовались колокольчику, которым мы звонили. Я бросил им несколько колокольчиков, предполагая, что приятный их звон установит между нами согласие; но лишь только приближались гребные суда к берегу, островитяне с ужасным криком от большой радости приходили в великий гнев.»

0_fc8a1_d0f672f8_XL.jpg
Посещение острова Моллера. Рисунок П. Михайлова

«Таковое упорство принудило нас возвратиться. Упорство сие, конечно, происходит от совершенного неведения о действии нашего огнестрельного оружия и превосходства нашей силы. Ежели бы мы решились положить на месте несколько островитян, тогда, конечно, все прочие пустились бы в бегство, и мы бы имели возможность без всякого препятствия выйти на берег. Но, удовлетворив свое любопытство в довольно близком расстоянии, я не имел особенного желания быть на сем острове, тем паче что хотя и представилось бы небольшое поле к изысканиям по натуральной истории, особенно по части кораллов, ракушек и несколько по части растений, но как я натуральною историею мало занимался, а натуралиста у нас не было, то пребывание на берегу мало бы принесло пользы. Не желая употребить действие пороха на вред островитян, я предоставил времени познакомить их с европейцами.
Когда мы от острова уже довольно удалились, тогда из лесу на взморье выбежали женщины и, приподняв одежду, показывали нам задние части тела своего, хлопая по оным руками, другие плясали, чем вероятно хотели нам дать почувствовать слабость сил наших. Некоторые из служителей просили позволения, чтоб островитян наказать за дерзость, выстрелить в них дробью, но я на сие не согласился.»
Астроном Симонов по сему поводу рассудительно замечает: «Напрасное кровопролитие не в духе русского народа, а потому всегда кроткий, всегда благородный капитан Беллинсгаузен не хотел этим средством проложить путь к удовлетворению бесполезного любопытства. И что бы мы нашли или узнали там полезного для науки или человечества? Тропический климат, свойства коральных островов, вид и характер жителей, произведения природы? Все это мы надеялись в непродолжительном времени видеть и узнать на других коральных тропических островах, где жители более дружески расположены будут принять европейских странников.»

Остров этот, первый из островов Россиян, Беллинсгаузен назвал островом Моллера — в честь своего приятеля, уже достигшего к тому времени адмиральских чинов. Сейчас остров зовётся Аману.

(Вторая часть завтра)

Прочитать полностью

Snow

(Начало здесь)
0_101900_442b1ea1_orig.jpg

Главной авторской сказкой в журнале «Пионер» 1967 года была, конечно, «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс в переводе Бориса Заходера.
0_101867_1fb0e777_XL.jpg

Иллюстрации, как и следовало ожидать, Ю. Владимирова и Ф. Терлецкого.
0_101868_19bdd6ce_orig.jpg

Я с «Мэри Поппинс» познакомился именно с этими рисунками и привык к ним. Когда чуть позже вышло книжное издание, картинки Калиновского для меня так и не стали «своими». А иллюстрации Владимирова и Терлецкого, кажется, не переиздавались…
0_10186d_1db9e7d1_L.jpg
0_10190d_fdbb1ee5_orig.jpg

Текст журнальной редакции, впрочем, тоже не вполне совпадал с книжным вариантом — некоторые главы были отобраны иные, чем в книге 1968 года.
0_10186a_10b5295c_orig.jpg

Перевод (а местами пересказ) и там, и там был неполным, но, кажется, все мои сверстники привыкли в основном к заходеровскому изводу…
0_101869_84655314_orig.jpg

А в декабрьском номере, перед самым Новым годом, в «Пионере» дали целую подборку авторских сказок — с рамкой про волшебника-сказочника. И даже цветную вклейку ему выделили:
0_10186e_e01d894c_XL.jpg

И рамку, и первую сказку иллюстрировал Андрей Брей. Это была сказка того же Заходера «Отшельник и роза».
0_10186f_cf1f014e_XL.jpg

Сказка большая, при желании её можно прочитать или перечитать тут, а мы дадим только картинки:
0_101870_f7f2d23f_XL.jpg

0_101871_d4108a98_XL.jpg
0_101872_f932162b_XL.jpg

Дальше — пара сказок Петера Хакса из очередной книжки про Генриэтту и дядюшку Титуса.
0_101873_a73a3134_orig.jpg
0_101874_5f175bf9_orig.jpg
0_101875_ee3c65b6_orig.jpg
0_101876_1f59ee57_orig.jpg
0_101877_80793b4b_orig.jpg

Сказки Хакса я к тому времени уже знал (и любил) вот по этой книжке. А пьесы его попали мне в руки гораздо позже.

Затем шла чешская сказка Милоша Мацуорека:
0_101878_27cfb587_orig.jpg

Вот тут она целиком. Картинок Евгения Медведева к ней всего пара.
0_101879_8185589_orig.jpg

Но самым неожиданным был большой отрывок из «Дерева желаний» аж самого Уильяма Фолкнера!
0_10187a_97d0f7df_XXL.jpg

Кстати, не знаю, переведена ли эта повесть на русский целиком…
0_10187b_c3545d03_XXL.jpg

Как и положено, её иллюстрировали те же Владимиров и Терлецкий.
0_10187c_1a9b6d92_orig.jpg
0_10187d_c34e91e6_orig.jpg

0_10187e_4406aa35_XXL.jpg

И в виде приложения — английские стишки в переводе В.лугового и с картинками моей любимой Натальи Доброхотовой:
0_10187f_2da9d537_XXL.jpg
0_101880_1b608dc_XXL.jpg

Ни до того, ни после не помню в «Пионере» столь урожайного на сказки года!

Via

Snow

(Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский»)

25 сентября
Холодно: два градуса мороза. […] вот уже семь часов, а вокруг все еще крик и шум корейцев, и вьюки еще не готовы.
Уже приехали корейцы с той стороны, взрослые, дети опять кричат, обступают толпой. Только женщин никогда нет. […]
С утра и горы поблекли, – желтизна их тускло сверкает, – краски осени, как годы утомленной после блестящего праздника красавицы, уже чувствуются и выступают ярче, говоря о ее будущей еще, но уже скорой непривлекательности.
Но выше поднимется солнце и скрадет все эти печальные намеки, и мы успеем еще спуститься к югу, не испортив впечатления последней и лучшей красоты.
Окружили корейцы и, раскрыв рты, смотрят.
– П. Н., скажите им, что вот мужчины-корейцы глаз с нас не сводят, а женщины их и смотреть на нас не хотят. Нам приятнее было бы, если б было наоборот.
Вот дружный хохот раздался, и долго они хохотали.

Наконец тронулись.
Мы едем китайской землей. На другой стороне вся в горах Корея, а здесь хлебородная, версты в две-три долина. Урожай в этом году и здесь превосходный: высокий красный гоалин, могучая кукуруза, чумиза, буда, яр-буда, бобы сои: я собрал до тридцати сортов всех этих семян.
Через десять верст опять переправа на корейский берег в том месте, где в Туманган впала многоводная и быстрая Тагаион.
Между двух рек высокая скала, и дальше, по берегу Тумангана, ряд скал.
Пока идет переправа, подходит высокий кореец с шкурой барса: он убил его в четырнадцатый день восьмой луны, то есть неделю тому назад.
Длина туловища без хвоста два аршина.
Вот при каких условиях он убил этого барса: женщина из соседней деревни сидела на берегу реки и мыла салат (салат корейцы солят на зиму и посыпают перцем). Это было часа в два дня, ходил народ, и тем не менее барс с наглостью, присущей только ему, подкрался и бросился на нее, по обыкновению, сзади и, по обыкновению, схватив ее за шею. Затем с этой двадцатипятилетней женщиной он бросился в воду, но тут закричал народ, и барс, выпустив свою жертву, один уже переправился на другую сторону. Но там, несмотря на крики, он остановился и следил за своей жертвой, которую несло водой и которую никто не решался, ввиду его присутствия, спасать.
Этот стоящий теперь передо мной охотник успел сбегать домой, зарядить свое фитильное ружье, возвратиться и, выстрелив, положить на месте хищника.
Кореянка, хотя и спасена, но в безнадежном состоянии.
Теперь по закону он везет эту шкуру в Мусан к начальнику города, который и определит цену за нее, взяв известный процент в пользу государства.
Отвратительный закон, отбивающий у населения охоту убивать тигров и барсов, так как представления этих шкур, пошлины и все неправильности произвола, уничтожая все выгоды добычи, оставляют корейцу только риск быть разорванным зверем.
П. Н. написал начальнику города, что я очень прошу продать мне эту шкуру и прислать в деревню Тяпнэ, последний населенный пункт.
День жаркий, на солнце 30°, совершенно летний, летняя мгла покрыла горы, небо. Перед нами узкая тропа, теряющаяся на трехсотфутовой высоте: по этому подъему мы сейчас пойдем.
Эпизод с Бибиком.
Не хотят лошади сходить в узенькую лодочку, где и человеку трудно сохранить равновесие. Уже с час тянут их за узду и кричат корейцы, но лошади уперлись передними ногами у самой лодки и ни взад ни вперед.
Подъехал Бибик, посмотрел, слез с своей лошади, подошел к упиравшейся лошади, и взяв ее за передние ноги, поднял и опустил их уже в лодку.
После этого лошадь спокойно втащила и свои задние ноги, – так поступили и с другими лошадьми.
Когда корейцы стали выражать ему свое удовольствие и даже восторг, Бибик отвернулся, чтоб скрыть улыбку, и проговорил;
– Вот як стану вас сшивать здесь…
Мы опять на корейской стороне, много гор, но совсем нет пахотных мест. На перевалах кой-какой лесок, но плохонький. Порядочные сосны попадаются иногда только на могилах предков. Добрая часть Кореи в этих могилах.
Проехали еще обильный водой приток Тумангана, и Туманган уже превратился в десятисаженную, с множеством перекатов, горную речонку. Четыре раза поднимались и спускались с перевалов. […] До Тяпнэ не добрались и заночевали на одном из перевалов, с которого спуск очень затруднителен.
Из трех фанз одна сколько-нибудь сносная, но из нее только недавно унесли покойника, и чувствуется еще явственный запах трупа.
Разбили поэтому палатки, хотя и очень холодно. Холодно сразу, как только садится солнце.
Солнце теперь как раз садится, и опять перед нами панорама гор. Но сегодня закат какой-то тяжелый, сумрачный. Только на мгновение сверкнули огнями горы, а затем последний блеск пурпура, последний печальный отсвет фиолетовой воды, и быстро гасятся огни неба и земли.
Холодная тьма заволакивает округу, и хочется тепла, уютного покоя. Нескоро еще все это.
Выпили по стакану чая и стали приводить в порядок работу дня. Еда без хлеба, да и еда невозможная, работа тяжелая, целый день на лошади, – сегодня мой пояс стянут на пять дырок меньше.
Смотря на других, видишь, как каждый сдает: лица вытягиваются, фигуры тоньше.
Переносная кузница работает у фанзы.
Как тяжелую мельницу нашу кореец заменил легкой толчеей, так и тяжелый горн наш заменен игрушечным ящичком, в котором движется поршень. Ящик трубкой соединен с обыкновенным горшком, наполненным горящим углем. Кореец двигает игрушечный поршень, и пламя ярче горит, а в угле подкова или расплавляемый чугун.
– Можно посмотреть ящик внутри?
– Теперь, когда плавится чугун, нельзя показать, если б даже дед встал из могилы.
А чугун плавится – много-много копеек на пять.
– А снять фотографию можно?
Можно. И я снимаю кузницу, фанзы, долину реки с ее гористою далью.
0_1041e6_a3ed470_XL.jpg

Через речку перекинут мостик. Он буквально из щепок, а вместо помоста – плетень, засыпанный сверху песком.
Ширина моста – аршин. Ехать верхом нельзя – провалишься, в поводу надо вести лошадь.
Идешь, и все качается, а внизу с бешеным шумом скачет по порогам река, шириной саженей в десять.
Это поразительная черта корейца – доводить до минимума всякую потребность. Все есть, но все в самой минимальной дозе.
Достаточно посмотреть на их обеденный, в пол-аршина высотой и такой же в диаметре, столик, со всем их обедом и семью закусками.
В таких маленьких чашечках дети у нас угощают своих кукол.
Такие же маленькие у них и лошадки. Скот более крупный, но я думаю, что большим он кажется по сравнению с мелкорослой лошадкой, на самом же деле это средний скот, пудов на 17 мяса, симментальского типа. Уступает и нашему малороссийскому, и венгерскому, и итальянскому.
Надо принять во внимание, что кореец не пьет молока, не ест масла, и все молоко коров идет на прокорм теленка.
Под вечер выбрались на плоскогорие, и в первый раз в Корее открылось пространство, которое можно назвать полем: тысяч десять десятин годной к пашне земли, и все, как на ладони.
Урожай, впрочем, здесь значительно хуже, чем на китайской стороне – китаец отнял счастье корейца.
Оригинальный маленький скромный народ, ни на что не претендующий, безобидно утешающийся тем, что счастье его отнято китайцами и всеми другими.

26 сентября
Ночью в окрестностях где-то мяукал тигр.
На рассвете я видел волка, который не спеша переходил ближайшее поле. Пока я доставал ружье, волк исчез. Мелкий, величиной с среднюю собаку, беловатый, худой.
Вчера Беседин долго рассказывал про известного из Владивостока охотника В. П. Хлебникова.
Зимой он отправляется один с своей собачонкой по следам тигра. Иногда неделю он так ходит, выбирая для ночлега всегда саженей на двести открытые места. Там спит он, разгребши снег, в меховом мешке. На нем спит его собачонка.
– Один брат только и есть у меня, а в такие ночи собака и брата дороже. Чуть что без лаю начинает лапами трогать меня, пока не проснусь. Раз так, пока тигр подкрадывался, я успел вылезть, приложиться и уложить его в тот момент, когда он прыгнул, – я всегда тогда только стреляю и отскакиваю в сторону: всего сажени на две. Если даже промахнусь или и попаду, да не убью, – тигр не бросится, а опять обежит саженей двести круг, опять, не доходя саженей десять, нацелится, сделает прыжок, опять отскочи и бей.
Ему приходилось таким образом всаживать до семи пуль, пока убивал тигра.
Из двадцати семи случаев только два раза удалось ему убить тигра наповал, попав в сердце.
И он всегда стреляет разрывными пулями.
Одному тигру он разорвал все внутренности, и тот еще два дня после этого жил. Этот тигр был убит жителями одной деревни, когда, обезумев от боли, он ворвался в эту деревню, успев на улице разорвать трех быков, пока его убили. Есть он уже не мог, только рвал.
0_1041f9_3c2b67f2_XL.jpg

На медведей Хлебников охотится двояко, – овсянику, который встает при встрече на дыбы, бросает железный шар с заершенными иглами. Медведь обеими лапами со всей своей силой схватывает такой шар, но лапы его благодаря заершенным иглам пришиваются таким образом к шару. И тогда такого медведя можно вести куда угодно: будет реветь, но пойдет.
Муравейник-медведь на дыбы не встает, а старается врага сбить с ног: он очень опасен, и надо, не зевая, стрелять.
Дикий кабан в одиночку – пустяк, но в стаде кабаны стоят друг за друга, тогда скорее на дерево, выбирай потолще, иначе перегрызут ствол клыками.

Сегодня и поднялись рано и уложились рано – обычный двухчасовой урок английского языка по самоучителю я успел все-таки сделать.
Впереди горы словно меньше, но зато вся местность поднимается и становится на горизонте в уровень с пройденными горами. Но там опять, хотя и редкие, вырастают новые горы.
Мы спускаемся, поднимаемся, опять и опять все у той же реки Туманган. Здесь она уже саженей шесть ширины.
Верст тридцать вверх от Мусана она течет в каменистом ложе. Громадные камни торчат, и между ними бело-зелено-синяя бурно рвется река.
Камни разнообразных причудливых форм. Вот громадное кресло, вот высунулась громадная уродливая каменная голова и круглыми черными глазищами смотрит сфинксом из воды на синеющую даль гор.
Местность сразу обрывается. Исчезает открытое поле, пашня, жилье. В узкой теснине бешено рвется Туманган. Крутые откосы его уходят в небо, покрытые мелкой желтой, как золото, лиственницей. Вверху нежно-голубое небо, белое облако. Это сочетание цветов – реки бело-сине-желтой, гор нежно-золотистых, голубого неба, контраст этого дикого порыва реки и безмятежного покоя – ласкает глаз, чарует душу.
Следующая маленькая деревня как раз та, где барс (по-корейски тхоупи, а тигр – хораи или поми) схватил женщину. Вот та фанза, где жила эта женщина, вот место, где она сидела.
Вся деревня собралась и рассказывает.
Упустив добычу, барс, оказывается, возвратился назад на этот берег, не обращая внимания на кричавший народ. Охотник стрелял почти в упор в барса. Рассказали это нам, обступив по-корейски, и замолчали. И все мы под впечатлением рассказа. Какой-то кореец лениво бросил слово. Другой что-то сказал. Переспросил равнодушно П. Н., и неохотно вмешался третий. Еще один какое-то слово бросил, и вдруг оживился П. Н., глаза загорелись, и все сразу закричали, заговорили, и удивляешься только, как можно при таком гвалте что-нибудь понять. Кажется, что ссорятся все они насмерть, если бы не спокойное добродушие их лиц, когда, кончив, они затягиваются из своих длинных трубок.
– Да, так вот в чем дело, – радостно переводит П. Н., – тут целая история выходит. Семь лет тому назад за нее сватался один человек. Он был бедный, и отец не хотел отдать ее. Тогда он сказал: «Буду же я богатый» – и пошел рыть жень-шень. Они поклялись друг другу, что будут мужем и женой. Уходя, он сказал: «Жди меня». Хунхузы убили его. Прошло три года, и девушку выдали за другого. В день свадьбы он явился к ней во сне и сказал: «Помнишь клятву, – жди меня». А теперь он пришел за ней, – не он, душа его, вошедшая в барса. Оттого барс и не думал о себе и не видел охотника. А обыкновенный барс так разве делал бы? Убежал бы и конец.
– Ну, что ж теперь?
– Теперь неизвестно. Если женщина выздоровеет, позовут тоина или шамана. Через сорок дней Окон-шанте скажет душе барса свою волю, – может, сделает его опять барсом, или тигром, или медведем, или кабаном, или змеей – словом, таким зверем, который опять придет к ней или скажет: «Довольно», – и возьмет его душу к себе на небо, или в червяка превратит, и она его раздавит на дороге. Может, женщина, если жива будет, успеет упросить Оконшанте. Шаман поведет ее на гору, где устроена «кукша», и будет там молиться с ней.
П. Н. закончил так:
– Ну, словом, корейцы уже успели запутать все дело так, как их самих запутали их горы.
Так на наших глазах создалась новая легенда. Этот народ или не вышел еще, или в вечном периоде творчества сказок, легенд. […]

Еще одна деревня Тяпнэ, и затем конец всякому жилью.
Но и здесь уже пахнет глухой дичью.
Нависли утесы, шумит река, мелкая поросль с обеих сторон. Откуда-нибудь с утеса того и гляди прыгнет барс. Или просто треснет ветка, испугается лошадь, метнется, и полетишь с ней на острые камни Туман-гана.
Мы вытянулись в линию по одному.
Хунхузы стреляют в первого, тигр бросается на последнего, барс на кого попало, – все места таким образом равны.
Эти три сильных мира сего оспаривают здесь власть и свое право.
Право сильного: наши винтовки за плечами заряжены и штыки при них. Веселое возбуждение у всех. Хватило бы только его, пока мы в диких и действительно опасных местах. Как бы не осилила русская беспечность.
Бибик уже говорит:
– Яки таки хунхузы: сколько ходыв, так и не видав. Да и что они могут?
В. В., наш китайский переводчик, сообщает, что сорок хунхузов ушло к Пектусану: это говорили ему и в Мусане и встречный китаец.
Все смолкают на мгновение – известие действует неприятно.
Бибик говорит:
– Хоть и сорок, як зачнем их сшивать…
Его громадная фигура качается в это время на маленькой лошадке.
– А что ж, – продолжает он, – если на пули пойдет дело, сколько их уложишь? А в штыки?
Бибик смеется.
– Он от штыка, як черт от ладана…[…]
На глухом повороте стоит западня для тигров.
Западня длиною две сажени, шириною аршин. Четыре стены из бревен, вырубленных в лесу. Высота всего здания шесть четвертей. Вместо потолка громадные камни.
Входная дверца западни приподнята, с противоположной стороны такая же дверца, за которой приманка: собака, свинья.
Тигр лезет внутрь, дверь за ним опускается, и стоит он там, не будучи в состоянии ни уйти, ни съесть приманки.

Все более и более наглядные признаки глухой стороны.
Последний перевал перед Тяпнэ.
С него открывается уже новый вид: перед глазами на запад равнина с небольшими бугорками, покрытая лесом. […] Один день всего, один переход, но какая перемена: ни одного зеленого листа. Все они желтые – от дуба с темно-коричневой листвой до березы и лиственницы, нежно-золотистых. Все листья еще на деревьях, – первая буря оборвет их.
Я с тревогой думаю, как будем мы кормить наших лошадей, но мой конь, как бы отвечая на мой вопрос, с величайшим наслаждением ест эти листья, грызет ветви, жует сухой бурьян.
Да, только на таких лошадях, если нет верблюдов, здесь и можно ездить.
На вершине перевала два молитвенных дома: кукши.
Одна в честь Оконшанте (начальника неба), другая, на противоположном скате – государственная (Вон-нан), где два раза в год молятся за императора. Первая пользуется большой популярностью во всей Корее.
Из рисунков обращает на себя внимание райская птица – аист, белый с черными крыльями и хвостом, красными лапами и клювом. Аист нарисован очень хорошо. Затем уродливая голова – Натхо – род наших дельфинов, как их рисуют в наших сказках. История этого Натхо уже известна.
Я снял фотографию и с рисунков и с самой кукши; я воспользовался моментом, когда проводник еще раз молился по моей просьбе о благополучном путешествии.
Я спохватился потом уже, что сделал неловкость, и извинялся за свою неловкость.
Он ответил:
– Я молился перед небом по просьбе и за русских.
Признаюсь, я был смущен и деликатностью его, и вежливостью, и его искусством дипломата как в отношении неба, так и меня.

Сегодня утром замерзла вода; не особенно приятно, потому что народ в партии налегке. Три солдатика при легких шинелях, а маленький кореец, кроме пиджака, ничего не имеет.
Так как теплое здесь можно достать только корейское, то в костюмах наших корейцев выйдет порядочное разнообразие: башлыки корейские, у одного пиджак европейский, у другого брюки.
– Ничего, – утешает Бибик маленького корейца, – дадим тебе ружье, все-таки за капитана бабы примут.
Что до солдат, то они с гордостью отказываются от теплого корейского платья. – Холодно будет. Бибик презрительно бросает:
– Привыкать, что ли, к цыганскому поту?
Какой-то кореец пристал к П. Н. Тот нетерпеливо несколько раз что-то ему повторяет, а кореец методично все задает тот же вопрос.
– Ах, и любопытный же народ, как дети!
Вдруг лицо П. Н. оживляется, и он начинает с очень довольным видом что-то рассказывать корейцу. Так тот и отстал.
Догоняет П. Н., и на лице его полное торжество.
– Пристал: скажи ему, зачем мы идем на Пектусан? Говорю: так, путешествуем. Нет, – зачем мы идем? Ну, я ему хорошую штуку выдумал. Говорю ему, что нашему начальнику снился сон. Прилетел к нему дракон с Пектусановского озера и сказал, что в последний день восьмой луны он поднимется на небо, и так как место освободится, то вот не хочет ли начальник положить туда в озеро кости своего деда, и тогда из рода его выйдут французские императоры. А у корейцев место после дракона считается самым счастливым, императорским. Вот, дескать, начальник и везет теперь кости своего деда; Вот теперь, говорит, понял. Очень довольный ушел.
– Зачем же вы так сделали?
– Да это еще лучше. Сам все равно выдумал бы такое, что хуже бы еще было. Я ведь осторожно, – не сказал корейский или китайский император, а чужой, французский. Ищи там. Он спрашивает: «А начальник разве нашей веры?» А я ему говорю: «Чудак, чай каждому охота быть императором, а ведь не все же императоры нашей веры». – «Верно», – говорит.
Разговор происходил с жителем последней деревни Тяпнэ, куда мы теперь и спускаемся.
За несколько часов, что мы не видели Туманган, он успел еще похудеть. Правда, стремительный поток, но сажен пять всего, и глубины – пол-аршина.
Этим, в сущности, все надежды на Пектусанское озеро, как и на то скалистый, то песчаный Туманган в смысле судоходства разбиваются. Надежды вот какие: из озера берут начало три реки – следовательно, при соответственных работах, можно всегда располагать запасом воды трех рек. Но если такие речки, то, и соединив три в одну, ничего не получим. […]
Затем вопрос дорог. Двести лет тому назад один англичанин попал на Пектусан с восточной стороны. Наш русский путешественник, полковник генерального штаба Стрельбицкий, бывший на Пектусане в 1894 году, прошел от Тяпнэ и возвратился той же дорогой назад. Хорошо бы было найти другой выход и пройти дорогой, которой не ходили еще европейцы. По теории такая дорога должна быть, если есть выход на Туманган, то тем более должен быть выход на гораздо большую реку – Ялу.
П. Н., пользуясь рекомендательным письмом пусая, сейчас же, как приедем, сделает совет из жителей Тяпнэ.
– И без рекомендации все прибегут.
Действительно, не успели и с лошадей слезть, как все уже налицо. Бросили полевые работы.
И было же дела нашему проводнику: сперва поздоровался он со старостой, причем оба присели на корточки и положили руки на землю. В таком положении они говорили долго и затем оба встали. Затем староста знакомил его со своими односельчанами, и наш чистенький старичок то и дело и очень проворно припадал к земле, бросал несколько фраз и озабоченно вставал, чтобы опять припасть. В моменты припадания лицо его ласково и заискивающе, а когда он на ногах, на лице его сдержанное достоинство. И какой миллион оттенков в этих припаданиях!
0_1041e7_abed68d4_XL.jpg
Если перед ним человек с камилавкой – дворянин, он первый валится. Валятся, кажется, оба, а смотришь, каждый раз коснется земли как раз тот, кому надо по чину.
Кто в трауре, того вторично опрашивает, и опять оба припадают: молятся за упокой души усопшего.
Нам отвели очень хорошую фанзу, и все набились туда.
Расспросы, разговоры, миллион разговоров, и наконец заговорил высокий, представительный старик.
Да, он знает дорогу на Пектусан и прямо на Ялу оттуда. Он ходил там.
– Не желает ли он быть проводником?
Он пойдет с товарищем, – один боится. Товарищ в поле и придет вечером.
Вечером опять полная фанза народу. Но перед этим я, или, вернее, П. Н., сделали очень важное открытие: Цой-сапаги, наш высокий кореец из провинции Хуан-ха, города Хиджю, знает множество сказок. За любовь к сказкам и чтению он был избран местными корейцами во Владивостоке даже председателем любителей чтения. Сейчас же мы устроили ему экзамен.
И вот он, высокий, с длинными тонкими ногами, в узком пиджаке, корейской прическе, с котелком на голове сидит перед нами и уже рассказывает прекрасную сказку о Симчони. Она уже записана у меня, но он передает много новых подробностей, существенно изменяющих смысл сказки.
Жители Тяпнэ все здесь и во дворе слушают с открытыми ртами и, когда Сапаги кончает, задают ему ряд вопросов: знает ли он такую-то и такую-то сказку и еще такую-то, и после долгих переспросов объявляют, что такого начитанного и знающего редко встретишь.
Сапаги не слышит их отзывов. Он, кончив, возится уже с лошадьми. Весь день он бегал, разыскивая овес, солому, провизию, теперь повел поить лошадей.
Неделю тому назад он пришел просить расчет за то, что я что-то резко сказал ему. Ни одного слова брани не было мною произнесено при этом.
Я извинился и просил его остаться.
Получив удовлетворение, высокий Сапаги еще энергичнее поднимает свои длинные ноги, прыгая между тюками, делая все дела, которые только ему поручали.
– Если вы его не облегчите, – сказал вчера
П. Н., – то он прямо не выдержит и заболеет.
Но отныне судьба его изменяется: Сапаги переходит на мой личный счет, а вместо него нанимается новый кореец.
Дело его отныне – закупка припасов и рассказы.
– Ну-с, теперь сказки надо оставить, – объявляет мне П. Н., – собрались старики.
Я покорно оставляю сказки, и мы переходим к обсуждению предстоящего похода.
Старик проводник совсем не явился, вместо него его товарищ – лет сорока пяти, большой, энергичный и уверенный в себе кореец.
– Так вы желаете идти на Пектусан?
– Да. Со Стрельбицким я ходил.
– Я не только хочу идти на Пектусан, но оттуда пройти на Ялу.
– Нет туда дороги.
– Но старик говорит, что есть.
– Старик ничего не знает, – там теперь снег по колено, там хунхузы, там четыреста верст надо идти до Ялу.
– Но вся Ялу четыреста берет, – как же до верховьев выйдет четыреста?
– Много изворотов.
– Скажите ему, – говорю я, – что изворотов много в его словах.
– Он говорит, что в крайнем случае он проводит нас до первой корейской деревни по этой дороге, – двести ли от Пектусана.
– Значит, есть дорога?
– Опасных людей много.
– А спросите его, много он встретил со Стрельбицким?
– Двух.
– Вот в том-то и дело, потому что зимой опасным людям делать там нечего, – они ходят туда за жень-шенем, за рогами изюбра, за золотом, – ничего этого зимой не достанешь, а теперь уж зима. Скажите ему, что книга Стрельбицкого передо мной.
Я показал ему книгу.
– Сколько он хочет, чтобы проводить нас?
– Он хочет сорок долларов.
– За пятнадцать дней работы?
– Стрельбицкий дал ему двадцать долларов и ходил с ним только до Пектусана.
– Но Стрельбицкий шел с тяжелым обозом, гнал баранов, он шел шесть дней до Пектусана, а мы пойдем два.
– Опасно, он меньше не желает, и никто не пойдет, кроме него. – П. Н. понижает голос и говорит: – У них стачка.
– Тогда я пойду без проводника или возьму хунхуза.
– Хунхузов теперь нет.
– А какая же опасность тогда?
– Ничего не можем на это сказать. Меньше сорока долларов не желаем.
– Ну и довольно, – я не беру проводника. Теперь вьючные: есть охотники? Сколько хотят?
– Десять долларов за лошадь, и только до Пектусана.
– Сколько пудов на лошадь?
– Четыре.
– Я дам четыре доллара.
– Не хотят.
– Мы навьючим своих лошадей и все пойдем пешком. Скажите старикам, что я благодарю стариков и не утруждаю их больше.
Наш проводник очень взволнован, что-то горячо говорит, все уходят.
– Проводник упрекает их в негостеприимстве, – переводит П. Н., – в желании схватить за горло, говорит, что для Кореи выгодно, когда приезжают знатные иностранцы, и не надо отбивать у них охоты ездить к нам, потому что они привозят много денег.
С горя я сажусь за английский язык. […]


(Продолжение будет)

Via

Snow

0_1018ff_47c479c1_orig.jpg

1967 год в жернале «Пионер» оказался удивительно урожайным на сказки — и народные, и авторские. Первые мы покажем сегодня, а об авторских сказках (большинство из них были напечатаны подряд, под Новый год) речь пойдёт в следующий раз.

Особенно повезло сказкам африканским: в первом же номере выложена ашантийская сказка про Ананси в пересказе В.С. Диковской (она по сказкам ашанти специализировалась, но в «Пионере» их больше не было).
0_101903_fc25ea78_XL.jpg

0_10185a_792d78ed_orig.jpg

0_10185b_9df2276f_XL.jpg
(А вот моя любимая сказка ашанти в пересказе Диковской, но не из «Пионера», а так, к слову).

Иллюстрировал африканские сказки Олег Зотов (более известный, кажется, стилизованными под лубок картинками к сказкам Пушкина, к албанским сказкам и к книжке М.Годуновой про бирманских мальчишек — он вообще умел работать в очень разных стилях).

В пятом номере с его рисунками — снова африканские сказки. На этот раз, как ни странно, в пересказах Анны Гарф, которую мы знаем почти исключительно по сказкам алтайским:
0_101905_966f753_XXL.jpg
0_101907_f891ce55_XXL.jpg
0_101908_64e0647d_XXL.jpg
0_101906_d995d0bb_XXL.jpg
0_101909_d60a6f7d_XXL.jpg
0_10190a_1516b6e2_XXL.jpg

Впрочем, алтайскую сказку Анна Гарф тоже дала — в одиннадцатый номер. Владимиров и Терлецкий в «Пионере» иллюстрировали прежде всего авторские переводные сказочные повести (в предыдущем году — «Короля Матиуша Первого», в этом же — «Мэри Поппинс»), но алтайские боги, герои и чудища у них тоже получились:
0_101863_4a462c8b_XXL.jpg
0_101864_e397105b_XXL.jpg

И напоследок — пара мексиканских сказок, тоже в пересказе, из мартовского номера:
0_101865_5886515e_XXL.jpg
0_101866_fc817190_XXL.jpg

(Окончание будет)

Via

Snow

0_1002e5_ce75e97b_orig.jpg Среди японских нэцкэ поразительно часто попадается фигурка сидящего старика, который запустил руку в короб (или в корзину) непонятно с чем. Это — Дед Ханасака (花咲か爺, Ханасака дзидзи:), герой старой и очень любимой в Японии сказки. Содержание её примерно такое.

Жили-были старик со старухой, и не было у них детей, так что они завели себе собачку и назвали её Сиро:. Однажды собачка стала рыть в саду под деревом ямку, старик присоединился к ней — и выкопал клад.
0_1002e3_92a01bb5_XL.jpg

Это увидел злой сосед (иногда вместо одного соседа действуют другие старик со старухой, злые) и решил, что это такая особая собака-кладоискатель. Сосед украл или одолжил Сиро:, заставил искать золото — но пёсик нашёл только старые кости (или черепки, или горшок со змеями и жабами — в общем, всякую гадость и скверну). Сосед рассердился, убил собаку, а хозяевам сказал, что та сама умерла. Старик со старухой очень горевали, похоронили Сиро: под тем самым деревом, где нашли клад, — а ночью собака явилась хозяину во сне и сказала: «Сруби дерево, сделай из него ступу и колотушку-пест, и будет тебе счастье». Тот так и поступил, а в годовщину смерти Сиро: старик и старуха решили устроить поминки. Начали толочь в ступке рис для поминальных колобков, а из ступы посыпались деньги. Злой сосед опять подглядел за этим, одолжил ступу и пест, начал толочь — а оттуда опять всякая гадость полезла. Разозлился сосед ещё больше и сжёг ступу и толкушку. В ту же ночь доброму старику снова приснился Сиро: и сказал: «Собери пепел от ступы и посыпь им землю у засохшего вишнёвого дерева». Дед так и поступил — и вишня вдруг расцвела краше прежнего. (Тогда-то деда и прозвали «Ханасака» — от слова «Расцветать») И так было со всеми увядшими деревьями, которые он посыпал пеплом — а пепел не кончался!
0_1002e2_ac92edc3_XL.jpg

Прослышал об этом князь, подивился и щедро пожаловал Ханасаку. Завистливый сосед, конечно, и тут стал обезьянничать: собрал остатки пепла из костра, на котором сжёг ступу с колотушкой, и явился к князю. Но когда он попытался развеять пепел среди деревьев, увяли даже те, что цвели, а всем присутствующим, включая князя, запорошило глаза. Тут негодяю и пришёл заслуженный конец.

Сказка эта известна во многих изводах, иногда собака в вещих снах не является, а старик всё делает по случайности или по наитию, иногда князь в действии не участвует, а только односельчане стариков, и так далее. История эта рано попала в английские сборники Фримен-Митфорда и Лэнга, а у нас известен в основном вот такой вариант в переводе Веры Марковой.
Сказку иллюстрировали многие художники, попали Ханасака и Сиро: даже на почтовые марки:
0_1002eb_cc0709d6_XL.jpg

И для рекламы дед пригодился:
0_1002e9_bc9689ac_orig.jpg

А ровно сто лет назад по этой истории был снят один из самых первых японских мультфильмов.
Потом, конечно, тоже были и комиксы, и мультфильмы на этот сюжет:
0_1002ea_2b2c548b_XL.jpg

Но ещё в XVIII-XIX веках деда Ханасаку очень полюбили резчики нэцкэ. Одновременно благопожелание и богатства, и красоты, и утешения в печали. Вот ещё несколько штук:
0_1002e7_6b4b860d_XL.jpg

0_1002e8_688db95d_XL.jpg

А вот для гравюр эта история, видимо, казалась слишком «деревенской» и на городские печатные картинки не попадала. Но и тут есть исключение, причём неожиданное. У преизящного Тории Киёнаги, обычно изображавшего красавиц-куртизанок, есть большой лист с девятью картинками к нескольким сказкам.
0_1002ed_915d1029_XL.jpg
Тут и заяц с тануки, и Момотаро со спутниками, и другие. А среди них — и наш дед с пёсиком, злым соседом и вишнями:
0_1002e6_2b5e836d_XL.jpg

Via

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe4d8_6a8469ce_orig.jpg 25. Прочая морская живность

В море, конечно, обитают (и бывают полезны человеку) не только рыбы. Моллюски, кораллы и иглокожие представлены в нашей энциклопедии едва ли не обильнее, чем собственно рыбы.
И, конечно, на почётном месте — спрут:
0_fddd4_f3f02736_XL.jpg

Без каракатиц и кальмаров тоже немыслимо обойтись:
0_fdda9_46e8e7aa_XL.jpg

0_fddc2_cb1e9e51_XL.jpg

Несметное разнообразие раковинных моллюсков:
0_fddc7_65d0cadb_XL.jpg

0_fddc3_136d3b21_XL.jpg

0_fddd0_35010696_XL.jpg0_fddcf_d6ecb6c8_XL.jpg

0_fddd2_6e55a1af_XL.jpg

Раков и крабов тоже премного, но здесь мы вынуждены ограничиться одним красавцем (авось потом и других наберём):
0_fddcd_d9942218_XL.jpg

Морские ежи:
0_fddcc_49d13dd6_XL.jpg

Ежи-то и устрицы всякие в пищу шли, хотя бы частично, а морские звёзды и офиуры-змеехвостки, кажется, пленили составителей в основном красотою:
0_fddc9_e07af4a3_XL.jpg 0_fddca_e446016a_XL.jpg

0_fddc8_cde8fb59_XL.jpg0_fddcb_c5af828f_XL.jpg

И напоследок — кораллы и их родичи:
0_fddc1_32d464aa_XL.jpg

0_fddc4_e02eb5c9_XL.jpg

0_fddc5_9e6f90fc_XL.jpg0_fddc6_ebcac6b2_XL.jpg

Прочитать полностью

Saygo
(Продолжение. Предыдущие выпуски — по метке «Японский бестиарий»)
0_fe14f_25647efa_XL.jpg 23. Лягушки, жабы и компания

Земноводные в «Хондзо: дзусэцу» представлены обильно — часто по многу рисунков на листе, а порою и отдельных портретов удостаивались. Вот, скажем, обычные лягушки:
0_fe155_aa1933f1_XL.jpg

0_fe152_440dfe3e_XL.jpg

0_fe159_e001dbfc_XL.jpg

Когда на листе их много, а окрас одинаковый, обычно раскрашивали не всех:
0_fe154_c86e91e4_XL.jpg

Или древесные:
0_fe151_9feadee0_XL.jpg

0_fe147_3443ccff_orig.jpg

Ну, и «литературными» и даже «театральными» животными лягушки и жабы тоже были. Жабы в «Хондзо: дзусэцу» тоже присутствуют, иногда вперемешку с лягушками, а иногда отдельно, и даже удостаиваются более пристального внимания.
0_fe14d_60dec032_XL.jpg

0_fe14c_b894dd73_XL.jpg

Особенно жабы необычные. Они ведь вообще животные чудесные: и ядовитые, и целебные, и на луне жаба живёт, и Токубэй-Индикоплов и прочие колдуны помощных жаб вызывали и летали на них…
0_fe15a_8353b376_XL.jpg

0_fe148_8662db79_orig.jpg Слепая пещерная жаба.

Из чудесных жаб особенно привлекала внимание трёхногая — благо подобные уродства не только в легендах встречались, но изредка были и наблюдаемы в жизни.
0_fe149_dab19e1d_XL.jpg

Кроме лунной, очень известна была трёхногая жаба, приносящая богатство — та самая, которую китайский мудрец Лю Хар (или Лю Хай) в Х веке выудил из отравленного ею колодца на денежку и та самая, которая и у нас вовсю продаётся на сувенирных лотках как «китайский талисман богатства»
0_fe14a_9376065e_XL.jpg

А из прочих земноводных на самом почётном месте находится японская исполинская саламандра.
0_fe156_ec433570_XL.jpg

Потому что местная (китайская такая тоже, впрочем, нарисована, но они очень похожи). Большая (метровые встречаются и больше, до двух пудов весом!). Неторопливая, особенно на суше, — рисовать с натуры легко. И очень вкусная!
0_fe146_7048a461_XL.jpg

Via

Sign in to follow this  
Followers 0