Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    60,936

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow
О том, как досточтимый Синкайбо: исчез без следа
В наши дни живёт отшельник по имени Синкайбо:. Он не имеет постоянного пристанища, странствует, полагаясь на облака и ветер. Кажется, по мирскому счёту он – потомок господина Ханадзоно. Он – сын министра Ясимы, прежде носил имя Мунэтика и был наместником края Ава.
Неизвестно, какие помыслы он имел в прошлом, но когда дом Тайра погиб, мир на глазах переменился, стал для него ничтожен, и сердце его пробудилось, он встретился с давно уже ушедшим от мира отшельником по имени Буссё:бо: и стал служить ему. Они затворились на горе Ко:я и там подвижничали много лет.
А потом отшельник Дайбуцу отправился в Китай, и Синкайбо:, связанный с ним общей судьбой, поехал вместе с ним. В тех краях он пробыл несколько лет, и способ его подвижничества был необычен. Он совсем не жалел тела и жизни. Однажды он предался сосредоточению сидя под деревьями: вместе с ещё тремя подвижниками ушёл далеко в горы, и там они даже не стали плести себе изголовья из трав, всецело вверили тела свои росе и ветру, подвижничали сорок или пятьдесят дней, двое из четверых не выдержали, бросили это дело и ушли, но Синкайбо: остался.
Потом он вернулся в нашу страну, жить в окрестностях столицы ему сделалось немило, и кажется, он всё время проводил в таких местах, как Эйсука, Акуро, Цукару или Цубо-но Исибуми. У Синкайбо: было несколько сестёр; та, что поселилась в келье Риэмбо: при храме Тэнно:дзи, в прошлом, кажется, известна была как госпожа Хатидзё: из свиты государыни Кэнрэймон-ин. Отшельник же странствовал по горам и лесам, следов его нельзя было найти. Порой вести о нём доходили, но в последнее время никто не сообщал, что видел его лично, где он и что с ним, неизвестно.
Однажды он по пути зашёл по старой памяти поговорить с сестрою; два или три года перед тем о нём уже никто не вспоминал, а тут явился страшный человек, каких свет не видел. Мальчишки толпой шли за ним, смеялись и поносили его: сумасшедший!
Госпожа-монахиня оглядела его – а это словно бы и не человек: истощённый, почерневший монах, бумажное платье грязно и изорвано в клочья, поверх него конопляный плащ из лоскутов, собранных там и сям, едва держится на плече, на голове шляпа из коры с обломанными краями. Госпожа подумала: удивительно! кто же это такой? – а это Синкайбо:, о ком она годами не имела известий.
У госпожи при виде брата в глазах потемнело, стало ей его жаль, больно безмерно. Сначала ей показалось, что с ним – таким – она не сможет говорить, но он скинул ветхие лохмотья, переоделся, и брат с сестрой спокойно побеседовали обо всём, что случилось за эти годы.
– Ты теперь состарился. Прошла пора твоих всегдашних странствий. Тебе нужно где-то осесть и предаться молитвам! – настойчиво убеждала сестра, и решили так: Синкайбо: в Ямадзаки построит хижину, вместе с одним младшим монашком поселится там, и этот монашек будет сообщать сестре о делах брата.
Наставник и монашек прожили там много дней и месяцев, и однажды проведать Синкайбо: зашёл отшельник из Хирокавы, что в краю Кавати. Наставник увиделся с ним, они беседовали всю ночь, и монашек издали слышал слова Синкайбо:
– А я не считаю, что надо непременно усердствовать ради будущего века. Временами это мешает. Бродить, как раньше я бродил, блуждать, не зная, куда идёшь, – только такая жизнь, думаю я, совсем не пятнает сердца…
Странно! – подумал монашек, но сразу не решил, что делать, прошёл мимо, а через четыре или пять дней после той ночи Синкайбо исчез неведомо куда.
Монашек был человек с сердцем, очень опечалился и в слезах отправился на поиски, но нигде Синкайбо: не нашёл. Той ночью наставник упомянул, что отправится в край Тамба, я же слышал обрывок разговора! – вспомнил он, полный решимости, стал искать там и нашёл в месте, что зовётся Анау.
Отшельник с удивлённым видом спросил:
– Ты как здесь очутился?
Монашек ответил:
– Не я ли день за днём старался служить вам, как подобает! Вот и захотел узнать, что с вами! – так он говорил с глубоким чувством.
– Решимость твоя редкостна и трогательна, – отозвался Синкайбо:, – но так дело не пойдёт.
И наотрез отказался оставить монашка при себе. Тот ничего не мог поделать, вернулся восвояси. Куда он делся потом, неизвестно.
Сколь достойный пример в нынешнем веке! Когда слышишь о таком, понимаешь, как глупо твоё собственное сердце, и хоть сравняться с таким подвижником трудно, но надо к этому стремиться.

Тут один человек сказал:
– Подобное подвижничество – не наша доля. У одних тело слабо, подвержено недугам, у других мало одежды и еды, и сердце от этого приходит в смятение. То ли дело – устроить тело как следует, успокоить сердце и мирно молиться, памятуя о будде!
Всё это говорится лишь потому, что решимость мелка, помыслы о пути скудны. Если истинные помыслы не пробудились, трудно следовать Закону Будды. Жизнь-росинка тает легко. Помышляя об одном, не надо думать о посторонних делах. Если хоть на полчаса ощутишь страх – надо отбросить это, как ядовитую змею, отвратиться от тела, как от источника страстей. Так, решительно отбросив нынешнее тело ради Пути Будды, надо думать о том, как обрести то тело, которое больше не вернётся в этот мир. Недуги приходят, смерть близится – неужто об этом теле стоит жалеть? Оно – основа дурных деяний. Оно – хранилище нечистоты. А предстоит ему в итоге стать землёй у дороги. Зачем же им дорожить? И как бы там ни было, одежда и еда – воздаяние, получаемое в этой жизни. Они зависят от небесной судьбы. Болезни тоже приходят как наследие прежних жизней, их лечат, но не обязательно они уходят. Мы видим, как чахнет богатый человек: когда процветал, надевал много слоёв одежды принимал лекарства, завешивал свои покои занавесами, всячески обихаживал своё тело, при ветре и жаре всегда тревожился, божество-сердце его никогда не было спокойно. И вот, этот же человек обеднел: тело мучают голод и холод, лекарств не достать, всевозможные бедствия одно за другим рушатся на него. Будь всё по-старому, если бы внезапно заболел, он бы умер; но теперь, когда тело брошено, болезни тоже уходят вслед за ним: как раз потому, наверное, что через тело мы получаем наследство прежних жизней, а судьба имеет свои пределы. И конечно, сила будд не ничтожна – какой недуг с ней сразится? А если есть их чудесный отклик, то и тело делается сильным.
Вообще же, хоть и отвратишься от него, оно умирает. Хоть и жалеешь его, сохранить это тело не сможешь. По счастью встретился с Законом Будды, услышал о пути, что ведёт к непременному возрождению, – и всё же заботишься о временном теле, проводишь весь свой срок, опутанный пятью желаниями. Разве не напрасно?
Когда мы приходим к тем вратам, где нас побуждают к ученью, слышишь о милосердном обете Амиды и его деяниях ради нашего возрождения, то всё это кажется простым. Но, если хорошенько подумать, с безначальных времён мы снова и снова рождались и умирали в круговороте, и родиться в пределах Великой колесницы, с благими корнями, в стране радостной, счастливой и беспорочной, должно быть очень трудно – если сердце не пробудится и если никто не поможет! При этом обычай нынешнего века – лишь иногда с рассеянными помыслами повторять молитву и рассчитывать, что в последний час удастся вознести истинную молитву, трудную для постижения. Мы не понимаем, что ближние наши, обретшие возрождение, унаследовали благо из прежних жизней и имели внутренние заслуги, считаем, что нам самим будет легко. До чего же глупо! Вот если подумать: грешнику, виновному в пяти тягчайших злодеяниях, за одну молитву, за то, что он один раз произнесёт имя, обеспечена помощь будды. Кажется: почему бы и нам на это не надеяться? Однако кто творит худшие злодеяния, тот способен на это из-за того, что сердце его уже сейчас отважно, а значит, когда одумается, он тоже будет сильным. Ведь чтобы обрести свидетельство в единый миг, когда жизни приходит конец, – для этого нужна сила! А у таких, как мы, сердца изначально слабы, никчёмны, мы даже на тяжкие грехи не способны. И на истинное раскаяние тоже не способны, а потому и расцвести сердце наше не может. Мы глупы, безумны, темны, тупы, с нами иметь дело – всё равно что резать грязь.
Кто хочет, чтобы сердце его пробудилось до самой глубины и в этот раз он непременно продвинулся к возрождению, тот быстро отвращается от славы и корысти, отбрасывает тело и жизнь, истово трудится: вот к чему нужно постоянно стремиться. Если пловец даст отдых рукам, он утонет и погибнет. Кто бросился в огонь, если не истратит все силы, ничего не получит. И возрождение в краю Высшей Радости тоже таково. Нужно всем сердцем стараться, трудиться и ни в коем случае не лениться.
Если привязанность к миру ещё не исчерпана, нужно спокойно обдумать и разобрать состояние этого тела. Обычно это тело есть – и его нет, и к тому же оно – не та вещь, что остаётся надолго. И не такая вещь, что рождается-превращается вдруг. Во сне, в потоке рождений и смертей причины-связи сами собой согласуются и на время являют облик, в котором нам воздаётся за дела, – только и всего. Можно сказать, что тело подобно жилищу странника, снятому на одну ночь. К чему тут можно привязаться? А раз так, то «облик – не хозяин навсегда, дух – не дом навсегда», – так сказано.
Это тело – вот такое никчёмное, и всё же, смотря по тому, мудро или глупо наше сердце, тело может становиться нам и врагом, и мудрым другом. Как сказано в сутре, «у человека за один день бывает 800 миллионов 4 тысячи мыслей, и ни одну из них нельзя назвать безгрешным деянием». И за год, за два таких нет, и за всю жизнь таких тоже нет. С безначальных времён они накапливаются, и конца им опять-таки нет. Эти грехи, как тень, следуют за телом, и даже те, кто родился на высшем небе без мысли и без безмыслия, не отдаляются от них, и когда воздаяние исчерпается, неизбежно с этими грехами отправятся снова на три знакомые дурные дороги.
Грехи эти называют глубокими – почему? Потому что каждый дорожит своим телом. Тело – корень и исток грехов, враг для сердца, но, однажды родившись, тело и сердце истово любят друг друга. Потом, когда жизнь исчерпается, тотчас тело бросят в горах, оно понапрасну станет пищей для зверей и птиц, сердце же одно отправится на Тёмную дорогу и будет тогда досадовать и каяться: что же я, думаю о теле, а оно со мной не осталось до конца! Совершив всевозможные грехи, с какой горечью смотрю я на них!.. Но что тогда со всем этим поделаешь?
В «Смешанных сутрах агамы» приводится такое сравнение: у человека в доме был слуга. Всё, что он делал, господину было по сердцу, ни в чём он не плошал. Хозяин и слуга всецело полагались друг на друга, хозяин слугу с утра до вечера жалел и опекал. Чего бы тот ни пожелал, начиная с одежды и еды, вплоть до пустых увеселений и шуток – всё ему разрешалось. Будто бы он и не был слугой: ни в чём его сердце не знало отказа. И при этом слуга много лет, как враг, строил козни, служа хозяину, и понимал ли он решимость хозяина? В итоге слуга выбрал время, внезапно убил хозяина и исчез. Слуга этот – наше тело. Хозяин – наше сердце. По глупости сердца мы не понимаем, что тело наш враг, теряем благо, унаследованное из прошлых жизней, попадаем в дурные пределы.

В древние времена почитаемый Маудгальяяна шёл по широкому полю, а там страшный на вид демон бил молотом по белым иссохшим костям. Маудгальяяна удивился и спросил, а демон ответил:
– Это тело моей прежней жизни. Пока я был жив, я получил это тело, и потому, желая вещей, жалея вещей, совершил множество грехов, и теперь получил тело голодного духа. Страдая, я злюсь и досадую на это тело, вот и прихожу сюда всякий раз и бью его.
Выслушав, Маудгальяяна пошёл дальше, а в другом месте несказанно прекрасный небожитель явился и осыпал цветами мёртвое тело. Маудгальяяна снова спросил, и небожитель ответил:
– Это как раз моё прежнее тело. В этом теле я накопил заслуги, и поэтому теперь возродился на небе, получаю всевозможные радости, и чтобы воздать за это, прихожу сюда и подношу ему дары.

Итак, всецело досадовать на тело не нужно. Смотря по тому, следует ли оно благу или злу, оно может стать великим мудрым другом. Общинный старейшина Какутё: из молельни Тосоцу обрёл свидетельство, созерцая лунный круг. В записи его обета говорится: «Даже если получу чудесное тело из багряного золота, поклонюсь прежним своим костям в жёлтой земле». Воистину, для людей, кто помышляет о Пути, это тело само по себе – не то, что следует чтить и чему радоваться. Они понимают основы, не щадят тела и жизни ради Пути Будды, и даже если не совершают покаяния ни на уровне основы, ни на уровне дел, даже если не исчерпывают до конца трудных деяний на шести переправах, всё равно обретают заслуги, ведущие к переправе.


Отшельник Синкайбо: в миру носил имя Тайра-но Мунэтика 平宗親, даты жизни неизвестны. Его приёмным отцом был министр Ясима 八島の大臣, он же Тайра-но Мунэмори 平宗盛, один из сыновей Киёмори (см. выше рассказ 2–6); сестрой Мунэтики и тёткой Синкайбо: была государыня Кэнрэймон-ин建礼門院, супруга государя Такакуры, о которой говорится ниже. Мунэтика в юные годы числился наместником края Ава 阿波 (когда родичами Тайра, в том числе невзрослыми, были заняты все руководящие должности), принял монашество около 1185 г., когда род Тайра потерпел поражение в междоусобной войне с родом Минамото. Родная семья Мунэтики состояла в родстве с Минамото. Об отшельнике Буссё:бо: 仏性坊 ничего не известно. На горе Ко:я находились главные храмы школы Сингон и селились подвижники «таинств»; там разрабатывали и «тайную» версию амидаистского учения.
Отшельник Дайбуцу 大仏 – Тё:гэн 重源 (1121–1206), прозвище получил за то, что собирал средства на восстановление храмов города Нара, сожжённых войсками Тайра в пору междоусобицы, и в частности, на починку знаменитой статуи Большого будды, Дайбуцу. В Китае Тёгэн побывал несколько раз; вероятно, Синкай сопровождал его в 1199 г. «Связанный общей судьбой» – таёри-ни цукитэ, имевший причины подвижничать вместе с ним. «Изголовье из трав» – поэтический образ временного пристанища (восходит к «Исэ-моногатари», 83). О каких местах странствий Синкайбо: идёт речь (Эйсука, Акуро, Цукару), не ясно, но они упоминаются и в историях других странствующих монахов XII–XIII в., в том числе поэта Сайгё:; возможно, как и Цубо-но исибуми, эти названия отсылают к дальнему северо-востоку острова Хонсю:.
«Облик – не хозяин навсегда…» – цитата из «Сутры о человеколюбивых государях» («Нинно:-кё:», TСД 8, № 245, 830b). Источник следующей цитаты («У человека за один день…») неизвестен. Сравнение тела и сердца с господином и слугой восходит к 5-му разделу «Смешанных сутр агамы» («Дзо: агон-кё:»).
Рассказ о встрече Маудгальяяны (ученика Будды) с демоном и небожителем восходит к «Сутре притч государя Ашоки, проповеданных Чтимым богами» (天尊説阿育王譬喩經, «Тэнсон сэцу Аикуо: хию-кё:», ТСД 50, № 2044), входит также «Хяку иннэнсю:», «Хэйдзи-моногатари» и в пьесу «Ямамба».
Какутё: 覚超 (960–1034) – наставник школы Тэндай, ученик Гэнсина; цитируется его сочинение «Госо:кайсин-сики»五相戒身私記.

Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru

Тем временем прошла ежегодная большая конференция японоведов, ее теперь выкладывают вот тут: https://www.youtube.com/user/SutepanRodin. На этом канале у Степана Родина есть ещё много всякого интересного.
А на конференции среди прочего я на докладе Дианы Кикнадзе увидела ту картинку, что в начале этого поста (она из «Жизнеописания Хо:нэна»): к лодке с монахами приближается лодочка с весёлыми девицами. Такой мотив много где встречается, в том числе и у Тё:мэя в «Пробуждении сердца».

О том как дева веселья возле пристани в Муро пропела песню и завязала связь с досточтимым
В недавнюю пору жил человек по прозвищу Странник – Младший военачальник. По делам он был в краю Харима и на ночь остановился у пристани, что зовётся Муро; луна в ясном небе была прекрасна, и девы веселья наперебой пели песни. Как жалок их вид! – глядел странник, и тут одна из лодок с девицами подошла к его лодке, и его лодочник крикнул девице:
– Нет! Это лодка почтенного монаха! Хочешь смутить его помыслы?
– Я вижу, – ответила девица. – Ну и что? Что за предрассудки!
Ударила в барабанчик и запела:

Кураки-ёри
Кураки мити-ни дзо
Иринубэки
Харука-ни тэрасэ
Яма-но ха-но цуки


Из тьмы выходя,
Во тьму погружаясь, блуждаю
Зыбкими тропами.
Освети же мне путь, далекая
Луна над горной вершиной!

Повторила песню два или три раза, а потом сказала:
– В этом грешном теле я, должно быть, получаю положенное воздаяние. Но неужто вся жизнь в этом мире для меня пройдёт, как во сне? Непременно спасите меня! Всем сердцем я завязываю связь с вами!
И отплыла прочь.
¬– Нежданно это было так трогательно, я прослезился, – так странник потом рассказывал.


Хостинг картинок yapx.ru

Другую похожую историю мы в своё время рассказывали, а самый известный извод этого сюжета – пьеса театра Но: «Эгути».

В рассказе у Тё:мэя Странник – младший военачальник 少将聖, Сё:сё:-хидзири, – сын Минамото-но Масанобу 源雅信 (он же Масадзанэ, 920–993), в миру носил имя Токинобу 時叙 (даты жизни неизвестны). Песня, которую поёт девица, принадлежит знаменитой поэтессе Идзуми-сикибу 和泉式部 (конец X в. – начало XI в.), приведён перевод. Т.Л. Соколовой-Делюсиной). По преданию, песня сложена для того, чтобы «завязать связь» со знаменитым отшельником Сё:ку: и представляет собой переложение слов из главы VII «Лотосовой сутры» («Сравнение с призрачным городом») о странствии живого существа «из мрака во мрак» в кругу перерождений.

Via

Snow

Этим именем подписаны в основном драматические сцены, но есть у него и стихи; часть их перешла потом под псевдоним "И. Оказов".

ГЕЛИОС

Долгий день летит моя квадрига,
От востока к западу спеша:
Кони яро рвутся из-под ига,
Веселится жаркая душа.

Я – не бог, но я работник неба,
Без меня богам не обойтись:
И Деметра не поучит хлеба,
И лозы не вспоит Дионис.

Не найдёте для меня препону –
Только вижу каждый день: стоят,
Протянувши ветви к небосклону,
Три ствола злосчастных Гелиад.

Но нельзя коней сдержать вознице,
Но нельзя промедлить нипочём –
Можно только осветить их лица
Мимолётным золотым лучом.


САТИР

Взором блещущим окиньте
Весь Всемирный океан!
Я дошёл до всяких Индий,
Потому что был я пьян!

Пусть в лукавом этом взоре
Не проглянется изъян –
Я в беде не вижу горя,
Потому что вечно пьян!

Я в беспутстве не раскаюсь,
Я весельем обуян –
Встретив Смерть, не испугаюсь,
Потому что буду пьян!


КЕНЕЙ

Я вышла из забытых мифов
Беспутной родины моей,
И вот сижу среди лапифов,
И не Кенида, а Кеней.

Вино из чаш бежит рекою
И гости начали орать…
Зачем на свадьбу Перифоя
Кентавров было приглашать?

Один Фесей умеет драться
Среди сидящих здесь парней…
Но мне не стоит восхищаться:
Я – не Кенида, я – Кеней.

Ну вот, я так и знала – свара,
Бьют копья по плечам моим,
Но я не чувствую удара,
Ведь я – Кеней – неуязвим.

А уязвима – та, былая…
Что? Это падает Фесей?
Он ранен? Я сегодня злая,
Я и Кенида, и Кеней.

И полукони-полулюди
Афинянина не сразят,
Пока моей железной груди
Их стрелы-дуры не пронзят!

Но камни сыплются лавиной,
Всё тяжелее груз камней…
Ну что же, я умру мужчиной:
Я – не Кенида, я – Кеней!


Via

Snow

Как известно в Японии, переписывание буддийских священных всем даёт большие заслуги, и китайцам, конечно, тоже. Только не всегда эти заслуги работают ожидаемым образом. Вот два рассказа об этом из китайской части "Собрания стародавних повестей".

Рассказ о том, как в Китае монахиня из Хэдуна читала «Лотосовую сутру» и на ее свитки вернулись знаки
В стародавние времена в Китае в местности Хэдун жила монахиня, ревностная подвижница. Телом была чисто, читала «Сутру о Цветке Закона», и так прошло много лет.
И вот однажды она задумала переписать «Сутру о Цветке Закона». Стала искать человека, кто бы переписал. Тщательно всё обсудила с одним писарем, заплатила ему больше обычного. Устроила особенно чистое место, и там он сел переписывать сутру.
Писарь всякий раз, как выходил из комнаты, совершал омовение и возжигал благовония, потом входил обратно и продолжал переписывать. А ещё в комнате, где он работал, в стене проделали дыру, вставили в неё коленце бамбука, и когда писарь хотел передохнуть, он дышал через эту трубку. Так в чистоте, согласно Закону, он переписывал, и на восьмой год закончил семь свитков сутры. Потом со всею искренностью помыслов сутру поднесли в дар общине. После поднесения монахиня поклонялась ей и чтила её безмерно.
Меж тем в храме Лунмэньсы жил монах по имени Фа Дуань. Он задумал у себя храме созвать великое собрание и устроить чтения «Сутры о Цветке Закона», а для этого решил одолжить на время ту сутру, которую хранила монахиня. Фа Дуань попросил у монахини сутру, а монахиня крепко пожалела, не дала её Фа Дуаню. Тот настойчиво убеждал, чтобы она одолжила сутру, и монахиня смиловалась, решила дать ему сутру на время. Но посланцу сутру не отдала, сама принесла её в храм Лунмэньсы и вручила Фа Дуаню, а сама вернулась восвояси.
Фа Дуань, получив сутру, обрадовался, созвал великое собрание, собирался устроить чтения. Развернул свиток, глядь – а там только жёлтая бумага, ни одного знака нет! Видя такое, он удивился, развернул другой свиток, посмотрел ¬– там то же самое. Все семь свитков одинаковые, знаков нет. Фа Дуань счёл это странным, показал свитки собранию. Люди посмотрели – увидели всё то же, что и он.
Тогда Фа Дуань, а с ним и великое собрание, устрашились, устыдились и вернули сутру монахине. Монахиня в неё заглянула, стала плакать и сетовать, каяться в том, что одолжила её, – но всё без толку.
Тогда монахиня, плача, омыла ларец с сутрой благовонной водой, сама совершила омовение, сложила свитки в ларец, осыпала их цветами, окурила благовониями и, ходя вокруг изваяния Будды, семь дней и семь ночей, вовсе без отдыха, всем сердцем истово молилась. После этого открыла ларец, смотрит – знаки явились снова, как были! Видя их, монахиня в слезах поклонилась им и поднесла дары.
Думается, даже от монаха знаки сутры скрылись, значит, не было у него искренних помыслов! А монахине знаки сутры явились снова в ответ на молитву. Значит, искренние помыслы её были глубоки! – Так говорили люди той поры и так передают этот рассказ.


Рассказ о том, как при танском государе Гао-цзуне писарь переписывал «Большую сутру о запредельной премудрости»
В стародавние времена в Китае при танском государе Гао-цзуне в первый год Цяньфэн [666 г.] один человек, писарь, тяжко заболел и вскоре умер. Через две ночи и день он ожил и рассказал:

«Когда я умер, явились служители Тёмной дороги в красных одеждах, принесли повестку, вызвали меня. Я сразу пошёл за ними и пришёл к воротам большой крепости. Посланцы говорят: это царь Си-чжэн (он же Яньло-ван, он же Яма). Это к нему мы тебя доставили по повестке! Я услышал, удивился, устрашился, оглядел себя – а из правой руки лучится яркий свет. И достигает это сияние как раз того места, где сидит царь, и превосходит это сияние свет солнца и луны.
Царь его увидел, удивился, устрашился, встал со своего сиденья, соединил ладони и пошёл искать, откуда лучится свет. Вышел за ворота, увидел меня и спрашивает: какие заслуги ты накопил, что из правой твоей руки исходит сияние?! Я отвечаю: я никаких заслуг особо не копил и причин этого свечения не знаю.
Царь выслушал, вернулся в крепость, заглянул в свиток с записями, снова вышел к воротам и с радостью объявил мне:
– Ты по велению Гао-цзуна переписал десять свитков «Большой сутры о запредельной премудрости». Писал ты правой рукой, вот потому она и излучает свет!
Когда я это услышал, я вспомнил: было дело.
Царь молвил:
– Я отпускаю тебя. Сейчас же возвращайся!
Тогда я сказал царю:
– Я уже не помню дороги назад.
– Иди за светом, – молвил царь, – и вернёшься домой.
Я последовал царскому наставлению, пошёл, куда указывал свет, и пришёл к своему дому. Тут сияние исчезло, и я смог ожить.»
Так он рассказывал, заливаясь слезами, плакал и рыдал.
Потом он отдал всё богатство, все сокровища, какие у него были, и переписал сто свитков «Большой сутры о запредельной премудрости».
Думается, так и бывает с теми, кто переписывает часть сутры по государеву приказу, а не по собственному замыслу: заслуги всё равно накапливаются. Что уж и говорить о тех, чьи сердца пробудились, кто переписывает всю сутру! Можно понять, каковы их заслуги! Так передают этот рассказ.


Вот такой Яньло-ван на одной из картин Цзинь Чу-ши, китайского мастера XII века, из музея Метрополитен:
Хостинг картинок yapx.ru

На той же картине служитель Тёмной дороги показывает грешнику в зеркале его грехи:
Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow

Снова переводы М.Л. Гаспарова, продолжение подборки, начатой в прошлый раз.

Э. Сент-Винсент Миллэй

ПЛАЧ

Детки, слушайте: папа умер.
Из его пиджака
Я сошью вам курточки,
Из его старых брюк
Выкрою штанишки.
По карманам у него
Много всякой мелочи:
Там в табачной пыли
Монетки и ключики.
Дэн возьмёт монетки,
Положит их в копилку,
Энни возьмёт ключики,
Будет ими звякать.
Жизнь должна идти вперёд
И не помнить мёртвых,
Жизнь должна идти вперёд,
Даже если мертвецы –
Хорошие люди.
Энни, кушай завтрак.
Дэн, прими лекарство.
Жизнь должна идти вперёд –
А зачем, не помню.


К. Сэндберг

ТРАВА

Громоздите трупы под Аустерлицем и Ватерлоо,
Забросайте землёю и оставьте их мне.
Я – трава; я покрываю всё.

Громоздите трупы под Геттисбергом,
Громоздите под Ипром и под Верденом,
Забросайте землёю и оставьте их мне.
Два года, десять лет – и пассажиры
спросят проводника:
«Где это мы едем? Что это за место?»

Я – трава.
Дайте мне делать моё дело.


У.Х. Оден

* * *

А Джонни был добрый мальчик,
Господи, помоги.
А папа сказал ему вот что:
Смолоду честь береги.

А у Джонни глаза были круглые,
Господи, помоги.
А папа сказал ему вот что:
Никогда-никогда не лги.
А Джонни сидел в колясочке,
А с дерева падал лист,
А папа прочёл из Писания:
Блаженны, кто сердцем чист.

А время было морозное,
А с папой случился удар,
И Джонни пошёл кассиром
В самый хороший банк.

Он жил в меблированных комнатах,
Ему было восемнадцать лет,
И дружки его звали к женщинам,
А он отвечал им: «Нет».

А начальник сидел в конторе,
А начальник сигару курил.
«Аккуратный малыш, только тихий, как мышь», –
Про Джонни он говорил.

А Джонни складывал цифры,
И в этом была его цель,
А на ночь читал из Библии
Главу про Иезавель.

А потом он увидел Анну,
Всем дававшую задарма.
Она с виду была, как школьница,
Но мужчин сводила с ума.

Он сделал ей предложение,
А она засмеялась в ответ.
Он сделал ей предложение,
А она отвечала: «Нет».

А потом поглядела в зеркало,
И на раме потрогала плюш,
И сказала: «Он очень скучный,
Но мне тоже ведь нужен муж».

И они поженились в августе,
И она говорила: «Ах!»,
А он говорил: «Королева моя!»
И носил её на руках.

А потом он пришёл на службу,
Это было сентябрьским днём,
А дружки за незакрытою дверью
Говорили о ней и о нём.

А они говорили об Анне
(И он понял, что быть беде):
Хорошо, мол, что он не знает,
Как мы все её, и т.д.

А Джонни стоял, как статуя,
(И он понял, что быть беде):
Хорошо, мол, она давала
И ему, и мне, и тебе.

А Джонни вышел на улицу,
Он бедный был человек.
И он шёл, не глядя, по улице,
И слёзки капали в снег.

А он посмотрел на звёзды,
А они начинали мерцать;
Он спросил: «Ты в раю ведь, папа?»
Но ответило небо: «Как знать?»

А он посмотрел на горы,
А на них белый-белый снег,
Он спросил: «Так и надо, папа?»
Но горы ответили: «Нет».
А Джонни пошёл на опушку,
А ветер свистел меж ветвей,
Он вскричал: «Я люблю её, папа!»
Но ветер сказал: «Убей!»

А Джонни пошёл на речку,
А река текла всё быстрей.
Он вскричал: «Что мне делать, папа?»
Но река сказала: «Убей!»

Анна сидела и гадала,
Такой у неё был вкус.
И выпала ей не дама червей,
А выпал пиковый туз.

А Джонни встал у двери
И ни слова ей не сказал.
А она говорит: «Что с тобою?»
А он словно и не слыхал.

А слышал он голос слева:
«Она не смеет жить»,
И слышал он голос справа:
«Ты должен её убить».

Он достал перочинный ножик,
А на лезвие падал свет.
И Джонни сказал ей: «Анна,
Не родиться б тебе на свет».

А она вскочила из-за столика,
А она закричала: «Ах!»,
А он шёл за нею, как демон,
С острым ножом в руках.

А она побежала на лестницу,
А он побежал за ней,
И она бежала очень быстро,
Но он бежал быстрей.

Он стоял над убитым телом,
А духом в небе кружил,
А кровь на ноже его пела:
«Я есмь воскресенье и жизнь».

И тогда его взяли и сказали:
«Пройдёмте, гражданин»,
А он шёл и твердил три слова:
«Я есмь Человеческий Сын».

Он сидел и лепил он женщину,
Как лепят скудельный сосуд,
И твердил: «Я альфа и омега,
И мой суд будет страшный суд».


Via

Snow

Сегодня – рассказ из «Стародавних повестей» про храм Ямасина (он же Кофукудзи), семейный храм Фудзивара, тот самый, где процветала школа Хоссо.

Рассказ о том, как храм Ямасина-дэра сгорел и его отстроили заново
В стародавние времена Тайсёккан для своих детей и внуков выстроил храм Ямасина-дэра. Сначала он изготовил образы бодхисаттвы Сякамуни ростом в один дзё: и шесть сяку [4,8 м], а также двоих бодхисаттв, его спутников, построил зал в северной усадьбе Ямасина и поместил их там. Это было сделано, когда государь Тэнти пребывал во дворце Авадзу. А при сыне Тайсёккана, господине Танкае, храм был перенесён туда, где стоит и сейчас. И хотя место сменилось, храм до сих пор зовётся Ямасина-дэра.
И вот, прошло триста с лишним лет, и в год, что звался первым годом Эйдзё: [1046 г.], ночью двадцать четвёртого числа двенадцатого месяца храм впервые сгорел. И тогдашний глава рода, канцлер – Левый министр, решил отстроить его, как прежде.
А место, где стоит храм, отличается от других: земля там выгибается кверху наподобие панциря черепахи, поэтому, хотя и копали колодцы, воды не было. Так что с полей Касуга воду из речки отвели ко храму, к жилым кельям, и храмовые монахи брали её.
И вот, когда храм отстраивали заново, кроме главного зала возвели галереи, средние ворота, главные южные ворота, зал для чтений на севере, звонницу, книгохранилище, западный зал будд, южный круглый зал, восточный зал будд, трапезную, переходы, на севере верхние кельи для монахов, кельи на западе, на востоке и посредине, большие и малые. Чтобы отделать стены такого множества зданий, со всех краёв собрали мастеров, а воду для них приходилось носить издалека, за два или три тё: [около 220–330 м], её не хватало, работа шла долго. Начальник работ сетовал, но поделать ничего не мог, и вдруг летом однажды вечером прошёл дождь. Во дворе храма к западу от зала для чтений в небольшой низине собралась лужа. Мастера-отделочники подходили и брали из неё воду себе для работы, а вода всё не иссякала. Тут люди удивились, стали копать, глядь – а со дна лужи бьёт родник! Чудо! – решили они, и тотчас с четырёх сторон окопали лужу на три сяку [90 см], углубили на [сколько-то] сяку, получился настоящий колодец. Из него стали черпать воду, отделали все стены – а вода всё не кончалась. На воде из этого колодца отделка стен вышла даже лучше прежней, той, когда за водой ходили далеко. Храмовые монахи, видя такое, говорили: кстати же явилась эта вода! Обложили колодец камнем, вода в нём есть и поныне. Это – одно из чудес.
А вот другое. За два года храм отстроили, все здания были готовы, и в третий год Эйдзё: во второй день третьего месяца храм передали общине. Глава рода привёл из столицы родичей, знатнейших и всех остальных, устроил обряд, как подобает по Закону. Вести обряд должен был главный общинный старейшина Мё:сон из храма Миидэра. Пятьсот монахов собрались исполнять музыку, от всего сердца старались безмерно.
И вот, в день обряда в час Тигра [с 3 до 5 часов утра], когда будд надо было переносить на новое место, собрался дождь, небо заволокло тучами, сделалось темно, звёзд не видно, понять, который час, никак нельзя. Там был знаток Тёмного и Светлого начал Абэ-но Токитика, но он сказал:
– Небо потемнело, звёзд не видно, по каким признакам я расчислю срок? Ничего не поделать!
И едва он это вымолвил, хоть ветер и не дул, в небе точно над храмовыми залами тучи разошлись на четыре стороны, открылся просвет в пять дзё: [15 м], и Семизвездье стало ясно видно. Так звездочёт определил время: вторая половина часа Тигра. Будд с радостью перенесли на новое место. А небо, лишь только показались звёзды, потемнело опять, как было. И это тоже одно из чудес.
А вот ещё одно. Когда будд перенесли, стали вешать балдахин, и тут ваятель Дзё:тё: говорит:
– Балдахин велик, чтобы подвесить его на крючьях, нам вверху нужны балки, толщиной в один сяку девять сун [32,7 см] и длиной в два дзё пять сяку [7,5 м], нужно было проложить три такие балки. Но об этом забыли, не проложили их! Что же делать? Чтобы эти балки поднять сейчас, нужно сперва подвести опоры под них и в нескольких местах сломать стены. Работы много, сегодня провести обряд не получится. Большая беда!
Все передавали его слова из уст в уста, а среди строителей был мастер по имени [Оо]-но Ёситада. А у него среди подручных был тот плотник, кто отвечал за возведение стен. Он услышал эти речи и говорит:
– А я, когда строили это здание, поднимался наверх, видел, что про три балки в один сяку и девять сун забыли. Я решил: куда ж это годится? И сказал начальнику работ. Так что [надобные] балки там есть! И балдахин, конечно, можно подвесить!
Дзё:тё: это услышал, обрадовался, велел младшим ваятелям подняться и посмотреть, на месте ли балки; ваятели поднялись под крышу, посмотрели, спустились и говорят: точно, балки проложены в точности так, как надо, чтобы подвесить балдахин! Ни на пылинку не смещены!
Тогда поднялись, вбили все крючья, никакой заминки. И это тоже одно из чудес.
Хотя и настал последний век, на самом деле будды являют вот такие чудеса. Что уж и говорить о заслугах, невидимых глазу: они-то каковы! Люди в свете все, должно быть, с почтением глядели на тот храм. Так передают этот рассказ.


Храм Ямасина (он же Ко:фукудзи) основал Тайсёккан 大織冠 (обладатель Большого тканого венца), он же Накатоми-но Каматари 中臣鎌足 (614–669), первым получивший прозвание Фудзивара. Его сын Танкай 淡海 – Фудзивара-но Фухито 藤原不比等 (659–720). Во дворце Авадзу в краю Ооми государь Тэнти пребывал в 667 г.
Почему Сякамуни назван здесь «бодхисаттвой», а не Буддой, неясно. Двое его «спутников» 脇士, кё:си, – бодхисаттвы Фугэн и Мондзю (Самантабхадра и Манджушри).
Годы Эйдзё: 永承 – 1046–1053 гг., начало правления государя Горэйдзэй; на них приходится начало эпохи «конца Закона» (1052 г.), и пожар в старинном храме, прежде ни разу не горевшем, – одна из примет наставшей поры страшных бедствий. Канцлер, он же Левый министр, здесь – Фудзивара-но Ёримити 藤原頼通 (992–1074), дядя государя, глава рода Фудзивара. Монах Мё:сон 明尊 (971–1063) происходил из рода Оно, доводился внуком знаменитому каллиграфу Оно-но То:фу. Мёсон принадлежал к общине храма Миидэра, занимал должность главного общинного старейшины 大僧正, дайсо:дзё:, в 1048 г. был назначен главой школы Тэндай (29-м по счёту), но из-за возмущения монахов храма Энрякудзи был смещён всего три дня спустя. При канцлере Ёримити Мёсон состоял в качестве постоянного наставника по обрядам.
На ранний утренний час Тигра перенос изваяний будд был назначен, видимо, согласно выкладкам звездочёта, знатока Тёмного и Светлого начал 陰陽師, оммё:дзи. В этом качестве здесь появляется Абэ-но Токитика 安倍時親 (даты жизни неизвестны), человек из рода Абэ, к которому принадлежало несколько знаменитых гадателей. Итак, благоприятный час вычислен заранее, но в день обряда звездочёт не может определить точное время, не видя звёзд. Семизвездье – Большая Медведица.
Подвесной «балдахин» 天蓋, тэнгай, санскр. чатра, над изваяниями будд обычно изготовлялся из дерева и/или металла, со множеством металлических украшений. Прозвание мастера в рассказе пропущено, в других источниках по истории храма Кофукудзи он именуется Оо-но Ёситада 多吉忠. Скульптор Дзё:тё: 定朝 (ум. 1057) создал статую будды Амиды для храма Бёдоин, ему и его школе принадлежит ещё несколько статуй, сохранившихся до наших дней; также с его именем связан один из канонов изображения будд. Дзё:тё: работал по заказам Фудзивара-но Ёримити и его отца Митинаги.


Via

Snow

Вдогонку ко вчерашнему. Ещё один рассказ из китайской части "Стародавних повестей".

Рассказ о том, как в Китае Чжи-да из уезда Тяньшуй с помощью сутр о премудрости продлил себе жизнь
В стародавние времена в Китае в краю [Таком-то] в уезде Тяньшуй жил один человек. Звали его Чжан Чжи-да. Он изначально полагался на мирские книги, восхвалял закон даосов , верил в него. А о Законе Будды совсем ничего не знал.
В ту пору он как-то раз пришёл в дом к близкому другу. А хозяин дома переписывал «Большую сутру о премудрости». Чжи-да её увидел, не понял, подумал: это книга Лао-цзы. Спросил у друга-переписчика: это книга Лао-цзы? Переписчик в шутку ответил: да.
Чжи-да услышал, что это книга Лао-цзы, взял её, переписал три строки – на книгу Лао-цзы совсем не похоже. Тогда Чжи-да решил: пустые слова! Закрыл книгу, бросил и вернулся к себе.
Потом прошло три года, Чжи-да тяжело заболел и вскоре умер. Но миновала ночь – и он ожил. Заливался слезами, плакал, сетовал, каялся в прошлых делах, пошёл к тому человеку, кто переписывал «Большую сутру о премудрости» и в слезах сказал ему:
– Ты мой лучший друг, добрый и мудрый! Сейчас я твоими заслугами продлил свой срок, смог вернуться к жизни.
Хозяин дома это услышал, удивился, устрашился, спрашивает, в чём дело. Чжи-да отвечает:
– Я умер, пришёл к царю Яньло. Царь увидел, что я явился, и молвил: ты глупейший из глупцов! Доверял пути дурных учителей, не понимал Закона Будды! Так он молвил и тотчас взял свиток с записями, развернул, стал проверять перечень моих дурных деяний, двадцать с лишним листов прошёл – и только тогда список кончился. Но половина листа ещё осталась. Царь прочёл, что там написано, и вдруг остановился, поглядел на меня, улыбнулся и молвит: у тебя есть великие заслуги. Ты был в гостях у близкого друга и ненароком переписал три строки «Большой сутры о премудрости». Это безмерные заслуги! Мы в прошлом, когда жили в мире людей, подвижничали, следуя сутрам о премудрости, и потому здесь трижды в день получаем краткую передышку в наших муках. Твой срок был уже исчерпан, но заслуга от того, что ты нечаянно переписал три строки из «Большой сутры о премудрости», продлила твой срок. Так что я отпускаю тебя. Скорее возвращайся в мир людей, прими и храни сутры о премудрости, воздай мне за сегодняшнюю милость, за то, что я отпустил тебя! Я это услышал и ожил. Так разве не по твоей милости такое случилось?!
Друг его слушал и радовался безмерно.
Чжи-да вернулся домой, потратил всё своё имущество, переписал восемь раз «Большую сутру о премудрости», от всего сердца поднёс ей дары.
Потом, в восемьдесят три года, он на вид не был болен, но срок его окончился. После его смерти люди, что остались в доме Чжи-да, заглянули в бумаги, что остались после него, и в одной записи говорилось: тысяча будд пришли проводить меня. Сутры о премудрости стали моими крыльями, и я возрождаюсь в Чистой земле!
Все, кто это слышал, от всего сердца приняли сутры о премудрости и стали хранить их. Так передают этот рассказ.


«Книга Лао-цзы» – это «Дао-дэ цзин», главная даосская книга приписывается мудрецу Лао-цзы.
Вот для сравнения страницы из двух книг. Даже не зная иероглифов - как можно было перепутать?
Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow
Рассказ о том, как в Китае Ли Сы-и ожил силой «Сутры о нирване»
В стародавние времена в Китае жил человек по имени Ли Сы-и. Родом он был из уезда Чжао, служил в государевом святилище.
В двадцатом году Чжэньгуань [646 г.] в восьмой день первого месяца он внезапно перестал говорить, онемел. А в тринадцатый день того же месяца умер. А через несколько дней вернулся к жизни.
Домашним своим он рассказал:
– Когда я умер, меня повели по Тёмной дороге, шли мы на юг, и вот, вошли в ворота. Я смотрю – а за воротами большая дорога ведёт с севера на юг, а сама узкая, вправо-влево ступить некуда. Пошли по ней, а впереди – ворота управы. Прошли мы, наверное, десять ли [около 40 км]. Там – дорога с запада на восток, ширина её – около пятидесяти шагов. Много стражников, много мужчин и женщин, стражники их гонят на восток, и вся дорога ими полна.
Я спросил: что это за люди? Мне ответили: это всё недавно умершие. Их ведут на суд, а потом будут карать.
Я перешёл дорогу, что была к югу прямо передо мной, и очутился в управе. Тамошний чиновник спросил меня: давно, когда тебе было девятнадцать лет, ты совершил убийство? Я ответил: не помню такого. Тогда немедля вызвали того человека, кого я будто бы убил, допросили его, в каком месяце и в какой день он погиб. Тут я вспомнил: в день, когда я, по его словам, убил его, я был в Хуанчжоу у наставника Закона Хуэй-миня, слушал чтения «Сутры о нирване». Как я, будучи там, мог кого-то убить? Чиновник выслушал и спросил: а где сейчас наставник Хуэй-минь? Кто-то ответил: Хуэй-минь давно скончался, наверное, он возродился в мире Золотых Зёрен.
Тогда чиновник сказал: чтобы выяснить дело, надо послать гонца туда, где возродился наставник Хуэй-минь, но мир тот далеко отсюда, быстро добраться будет трудно. Так что я отпускаю тебя, Сы-и, возвращайся пока домой!

Итак, Сы-и вернулся. А между тем недалеко от его дома был храм Цинчаньсы. Монах из того храма, Сюань-тун, давно дружил с Сы-и, часто бывал у него в доме. И когда Сы-и умер, его домашние позвали Сюань-туна, чтобы тот прочёл сутру, монах пришёл совершить поминальный обряд – и вдруг увидел, что покойный вернулся к жизни. Сы-и тотчас рассказал, что было с ним на Тёмной дороге. Тогда Сюань-тун научил Сы-и правилам покаяния, вручил ему заповеди. Вместе друзья побудили всех домашних пять раз прочесть «Алмазную сутру о премудрости», а после этого, ближе к вечеру, Сы-и обмер снова.
На следующий день он опять ожил и рассказал:

– Меня, как в прошлый раз, привели в ту же самую управу. Чиновник издалека меня увидел, очень обрадовался, спросил: какие заслуги ты накопил, пока был дома? Я в ответ подробно описал, как принял заповеди и прочёл сутру. Ты взрастил корни великого блага! – сказал чиновник.
Тут я увидел какого-то человека со свитком сутры в руках, он протянул мне свиток и говорит: это «Алмазная сутра о премудрости»! Я попросил у него свиток, взял, раскрыл, прочёл заглавие – знаки те же, что и в мире людей. Тогда я закрыл глаза и в сердце своём дал обет: хочу понять смысл сутры и проповедовать её живым существам! Тогда кто-то сказал: великие помыслы пробудились у тебя! Тем самым ты принёс пользу тому человеку, кого убил когда-то!
Чиновник молвил:
– Ты вот что… На самом деле срок мой здесь исчерпан. Я мог бы обрести новое рождение в мире людей. Твои домашние ради тебя творят благие дела, а потому ты пока из мира людей не уйдёшь. Вот я и хочу возродиться якобы вместо тебя, а твои годы и так продлятся. На самом деле ты не виноват. Но я тебя якобы счёл виновным – договоримся так?
На том он окончил свою речь. Тут я вдруг увидел двоих монахов. Они сказали:
– Мы прибыли сюда гонцами от Хуэй-миня, учителя Закона!
Чиновник тоже их увидел, удивился, устрашился, встал, повернулся к ним. Монахи чиновнику говорят:
– Сы-и в прошлом слушал чтения. И никого из людей не убивал. Что же ты возводишь на него напраслину?!
И тогда чиновник Тёмной дороги отпустил меня.
Я пошёл прочь, следуя за теми двоими монахами. Они меня проводили до дому и напутствовали так:
– Твори добрые дела с чистыми помыслами!
Сказали это и исчезли. А мне показалось, что я вернулся к жизни. И как я вижу сейчас, я и вправду ожил.
Когда впервые услышал об этом, старший сыщик Ли Дао-ю послал гонца к Сюань-туну, чтобы заново расспросить монаха и записать его слова. Так передают этот рассказ.


Герой рассказа служит в святилище, где почитают императорских предков. Мир Золотых Зёрен – Чистая земля того будды, которым стал знаменитый мирянин Вималакирти.
Насчет алиби в этом рассказе всё понятно. А вот в чём состояло загробное злоупотребление – с этим сложнее. Рассказ взят из китайского сборника «Минбао-цзи» («Записки о загробном воздаянии»), в русском переводе М.Е. Ермакова получается так, что героя рассказа оклеветал тот человек, кого якобы убили в день чтений (а на самом деле этот человек умер своей смертью). В японской версии реплика этого якобы убитого передана чиновнику Тёмной дороги и звучит так, будто чиновник сам подстроил ложное обвинение. Каким образом в обоих случаях кончина героя помогла бы этим недобросовестным людям вновь родиться в мире людей? Выглядит это место так, будто бы наряду с законом воздаяния на Тёмной дороге есть ещё какая-то разнарядка на хорошие перерождения, и можно попытаться влезть без очереди, оттерев другого человека. Героя рассказа (заведомого праведника) затащили на тот свет, чтобы записать в очередь на рождение в мире людей, потом из этой очереди вычеркнуть (якобы ошиблись) и на свободное место всунуться самим. И насколько я понимаю, в японской версии чиновнику это удалось.
Ли Дао-ю упоминается и в других источниках в связи с событиями годов Чжэньгуань, здесь его должность – старший чиновник сыскного ведомства.

Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложен ранний сборник "Дым" 1982 г., предшественник "Общей тетради". В нём вместе с Оказовым впервые появляются поэты его круга: Т. Лейранов, И. Евражкин, К. Лемминг.

Вот одно стихотворение оттуда, подписано Оказовым и Лейрановым

CORONA SPINEA

Над чёрной пихтой – белая звезда
Сверкает искрою костра живою
И, отражаясь на алмазах льда,
Луч – добрый или страшный – режет хвою.

Луч – добрый или страшный – режет хвою,
Освещена им дикая орда,
Поёт шаман, и волки вторят вою,
Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода.

Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода,
Сполохи ходят горнею тропою,
Камланье длится, мечется беда –
То бубен бьёт напастною порою.

То бубен бьёт напастною порою,
С губ – пена, пот со лба, глаза – слюда,
И пляшет он – иль дух? – порой ночною…
Над чёрной пихтой – белая звезда.


Над чёрной пихтой – белая звезда,
Луч – добрый или страшный – режет хвою,
Рвёт рот, жжёт сердце, вьётся борода,
То бубен бьёт напастною порою.



По зодиаку за звездой звезда
Вершит свой путь над тихою землёю;
Дорога их извечна и тверда –
Уходят и приходят в вечном строе.

Уходят и приходят в вечном строе,
Ушли весна, и лето, и страда,
И мирны звёзды тёмною порою
И их торжественная череда.

И их торжественная череда
Алтарь Деметры ясной пеленою
Покрыла, и богинина узда
Влечёт мужей то к плугу, то к покою.

Влечёт мужей то к плугу, то к покою,
Даёт достичь желанного плода,
И ходят зёрен жёлтою струёю
По зодиаку за звездой звезда.


По зодиаку за звездой звезда
Уходят и приходят в вечном строе,
И их торжественная череда
Влечёт мужей то к плугу, то к покою.



На чёрном куполе блестит звезда
Над хижиной крестьянскою простою;
Цари и пастухи бредут сюда,
Седая ночь нахмурилась совою.

Седая ночь нахмурилась совою,
Когда прошли священные года
И поднялось над лобною горою
Крылатое страдание креста.

Крылатое страдание креста,
Восставшего в безмолвие глухое –
Лишь мать вздыхала, глянув иногда
На первый нимб над скорбною главою.

И первый нимб над скорбною главою
Затмил собой небесные стада,
Светила – только искрой голубою
На чёрном куполе блестит звезда.


На чёрном куполе блестит звезда,
Седая ночь нахмурилась совою,
Крылатое страдание креста –
И первый нимб над скорбною главою.


Via

Snow
С огромным удовольствием слушай сейчас лекции Сергея Викторовича Дмитриева по истории Китая – про древность и следующие века. Очень много интересного, и про саму историю, и про ее изучение. Сегодня вот попалась такая штука:

Хостинг картинок yapx.ru

Это не кубик для игры. Это печать. Известно, кому она принадлежала: Дугу Синю 獨孤信 (503–557), общему дедушке последнего государя династии Суй и первого – династии Тан. Личностью этот сановник был многогранной – и печать его тоже многогранная. На ней, во-первых, разные его должности, а во-вторых – разные резолюции («написано со слов Дугу Синя», «секретно», «приказываю», «доверяю» и пр.).

Хостинг картинок yapx.ru

Вот ее оттиски.

Via

Snow

Ещё один рассказ из японских "Стародавних повестей", из той же серии про путешествия на тот свет, что мы как-то уже выкладывали. Взят рассказ из любимого в Японии китайского сборника "Минбао-цзи".

7-19. Рассказ о том, как в Китае монах читал «Лотосовую сутру» на горе Тайшань и увиделся с богом
В стародавние времена в Китае при династии Суй в годы Да-е (605–616) жил один монах. Он решил: стану подвижничать по Закону Будды! Странствовал по разным местам, и однажды пришёл к святилищу горы. Поселюсь тут! – решил он, но вышел распорядитель святилища и сказал:
– Здесь нет отдельных жилых покоев. Можно поселиться под галереей священной палаты. Но все, кто раньше приходил и селился под той галереей, непременно умирали.
Монах говорит:
– Умереть всяко придётся. Меня это не печалит.
Распорядитель выдал монаху постель, и тот расположился на галерее.
Настала ночь, монах спокойно сидел, читал сутру. Тут внутри палаты раздался стук. Что это? – думает монах, испугался, а к нему вышел некто величавый, благородного вида. И тотчас поклонился монаху.
Монах ему:
– Я слышал, год за годом те, кто ночевал здесь, во множестве умирали. Но неужто это боги вредят людям? Прошу тебя, божество, защити меня!
Бог в ответ молвит:
– Я людям вовсе не вредил. Но когда я появлялся люди, слыша звук, пугались и нечаянно умирали. Прошу, о наставник, не бойся меня!
– Раз так, – говорит монах, – садись поближе.


Хостинг картинок yapx.ru
(Бог горы Тайшань на китайском свитке XIV века из собрания музея города Нара)

Бог сел рядом с монахом, и они беседовали, как люди. Монах у бога спросил:
– Я слышал, люди в свете передают, будто души наши вверены горе Тайшань. Это так?
– Да, – молвит бог. – Ты бы повидался с кем-то, кто уже умер?
– Есть двое уже умерших монахов, я с ними вместе учился. Хочу повидаться с ними.
– Каковы их имена и прозвания?
Монах назвал имена и прозвания тех двоих. Бог молвит:
– Из них один уже возродился, вернулся в мир людей. А второй в подземных темницах. Грехи его весьма тяжелы, побеседовать с ним нельзя. Но следуй за мной, я отведу тебя в подземные темницы, ты его увидишь.
Монах обрадовался, вместе с богом вышел за ворота и недолгой дорогой куда-то пришёл. Глядь – там горит жаркое пламя. Бог подвёл монаха к какому-то месту. Если поглядеть издалека – там человек среди огня. Говорить не может, только кричит. Облик его такой, что узнать невозможно. Лишь кровь да мясо. Смотришь – сердце в смятении, страшно безмерно. Бог говорит монаху:
– Это твой соученик.
Монах это услышал, и было ему очень жаль, но бог по другим местам его водить не стал, а двинулся в обратный путь, и монах с ним.
Пришли в святилище, бог снова сел рядом с монахом. Монах богу говорит:
– Я хочу этого своего товарища спасти от мучений.
– Ты можешь скоро спасти его, – молвит бог, – перепиши ради него «Сутру о Цветке Закона». Тогда он будет избавлен от грехов.
Монах последовал наущению бога, вышел из святилища. Утром пришёл распорядитель, увидел монаха, удивился, что тот не умер. Монах распорядителю всё рассказал. Тот выслушал, думает: удивительно! И ушёл восвояси.


Хостинг картинок yapx.ru
(Мучения грешников на том же свитке)

Потом монах вернулся к себе в храм, тотчас переписал «Сутру о Цветке Закона» и поднёс ей дары общине ради своего соученика.
А потом взял эту сутру, снова пошёл в святилище и устроился спать на том же месте. И ночью бог явился опять, как в прошлый раз. Бог с благодарной радостью поклонился монаху, спросил, зачем тот прибыл. Монах говорит:
– Чтобы избавить от мучений того монаха, с кем я вместе учился, я переписал «Сутру о Цветке закона» и поднёс ей дары.
Бог отвечает:
– Когда ради своего товарища ты переписал ещё только заглавие сутры, он уже был избавлен от мук и недавно обрёл новое рождение.
Монах это услышал, обрадовался безмерно и говорит:
– Пусть же эта сутра хранится здесь в святилище!
– Это место нечисто, – молвит бог, – так что сутры здесь хранить нельзя. Прошу, о наставник, вернись к себе в храм и отнеси сутру туда!
Так они долго беседовали, а когда бог удалился восвояси, монах вернулся к себе и по слову бога, отнёс сутру к себе в храм.
Думается, хоть бога этого и зовут выдающимся, он почтил монаха. Из тех, что прежде приходил в это святилище, никто живым не возвращался, только этот монах удостоился почтения от бога, спас от мучений товарища-монаха и благополучно вернулся! – так передают этот рассказ.


В Японии бога горы Тайшань (по-японски имя его звучит как Тайдзан-фукун) нередко изображают как ближнего советника или заместителя бога Эмма, судьи мёртвых. Ещё его (как властителя судеб) почитают гадатели, приверженцы Оммё:до:, а кроме того, школа Тэндай на горе Хиэй чтит его как одного из своих защитников. В этом рассказе нам особенно нравится, что монах попробовал было заняться прикладным религиоведением, как герой другого рассказа из той же серии, а бог от разговора на общие темы ушёл и предложил заняться судьбой конкретного умершего. Почему с буддийской точки зрения святилище нечисто? Возможно, потому, что там приносят жертвы.


Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложены выпуски 6 и 7 альманаха "Общая тетрадь". В них помимо стихов, рассказов и прочих текстов появляется раздел "Хроника" - из жизни того кружка поэтов, который заполнял альманах. Вот например.

Почти все авторы альманаха «Общая тетрадь» собрались 22 декабря у Ивана Ивановича Евражкина. В этот день отмечалась годовщина памятной встречи царёвококшайских литераторов с Ильёй Андреевичем Оказовым, встречи, которая повлекла за собой их переезд в Москву, издание альманаха «Дым», в свою очередь, породившего «Общую тетрадь». Но не только четыре автора «Дыма» встретились в гостеприимном доме Евражкина: к ним примкнули и старый товарищ И. Оказова Алексей Галанин, и его новый товарищ Дэвид Сильвер, и проф. Иванов-Отнюдь. Впрочем, двое последних сели в противоположных углах гостиной и не вмешивались до поры до времени в происходящий разговор; Д. Сильвер не снял даже шляпы, широкие поля которой затеняли его лицо.
После кратких воспоминаний о царёвококшайской встрече И. Оказов тепло поблагодарил капитана Галанина за посвящённую ему поэму «Гость».
– Твои стихи, – сказал он, – буквально спасли меня – ты смог описать в них всё, что я собирался сделать, так хорошо, что необходимость осуществлять мои намерения на практике отпала – так хорошо я не смог бы этого сделать.
– Меня интересует, – сказала Клара Лемминг, – кем была написана повесть или рассказ «Путешествие в Горький»?
– Анонимом, – хладнокровно ответил Галанин. – Не всё ли равно, чей это бред.
– Ваша рука, капитан! – воскликнул Т. Лейра-нов. – И стены-зеркала, и тема России – это из ва-ших вещей!
– Помилуй, Тимоша, – вмешался в разговор Иван Иванович, – кто же сейчас не пишет о России?
– Я оставил эту тему позади, – сказал Лейранов. – Я не считаю Россию альфой мироздания, так же как не считаю католицизм его омегой. А ведь именно произнесение знака, соответствующего альфе, России, началу, спасает Анонима от «Омеги», конца.
– Действительно, Алексей, твой мистицизм чувствуется в этой вещи, – заметил Оказов, но капитан тотчас одёрнул его:
– Может быть, ты скажешь, что про Понтия Пилата и Малюту тоже писал я?
Все с подозрением посмотрели на Оказова. Из угла, где скрывался Сильвер, донёсся смешок. Не поднимаясь со стула и не снимая шляпы, он сказал:
– Что касается стиля Ильи Андреевича, то его не так-то просто уловить, хотя какой-то неизвестный мне критик и сделал подобную попытку. Мне кажется, что Оказов сегодня – это «Моя надежда, как зерно…» и всё, что относится к теме случая.
– Ну, последняя навеяна нашей хозяйкой, – улыбнулся Оказов.
– Тем не менее вы оба могли бы написать вот что:


СТИХИ НА СЛУЧАЙ, КОТОРОГО НЕ ПРОИЗОШЛО

Играет, играет валторна,
Играет, играет орган.
И музыка даже тлетворна,
Когда ты тоской обуян.

По небу луна прокатилась
И солнце на небо взошло.
Мне просто сегодня приснилось,
Что что-то не произошло.

Чему не случилось случиться?
Всё будет, как раньше, давно:
Из зёрен родится пшеница,
Из колоса будет зерно.

Играют орган и валторна
Далёкий неясный хорал.
И кажется всё же упорно,
Что случай меня миновал.

– Очень мило, – улыбнулась Клара Лемминг. – Как жаль, что в моих стихах никогда не упоминается музыка и никогда нет рифмы.
– В этом есть своя прелесть, – сказал Лейранов. – Каждый должен творить в своей сфере. Я чувствую себя неудобно в любой форме, кроме сонета. Мною был в последние дни написан такой сонет:


ДЕЛЬФЫ

«Не зря я принял щит отца и шлем,
Не зря его мечом рассёк полмира –
Перед собою, Феб, ты видишь Пирра,
Мстить за отца пришёл Неоптолем!

Не ослепит сиянье диадем
Меня, не оглушит струнами лира –
Перед подножьем грозного кумира
Бросаю вызов! Отвечай!» Но нем

Стоит над юношей недвижный курос,
Бровями медными сурово хмурясь, –
И тишина гудит, как гонг, окрест.

Но за спиною жёсткой Аполлона,
Прямой, как идол, стройный, как колонна,
Клинок из ножен потянул Орест.

– И тут не без Фесея, – многозначительно заметил проснувшийся от знакомых слов проф. Иванов-Отнюдь.
– Что вы имеете в виду?
– Совершенно ясно, что он имеет в виду! – рявкнул Оказов. – И тут не без Оказова! Вы считаете, что достаточно переложить моего «Неоптолема» из «Теней гор» в сонет, сменить название и придумать концовку (тоже в моём стиле), чтобы выдавать ваше стихотворение безо всяких ссылок на меня. Тимофей! Слушай истинно твоё стихотворение:

ВАКХ
Плескались волны и качался пирс,
Когда твоя весёлая трирема
Отчалила от отческого дема –
И листья – паруса, и мачта – тирс.

Ты плыл, распугивая робких мирз,
Хозяев сладострастного гарема,
До острова, в чьём гербе – хризантема,
К материку, где позже будет Бирс.

Ты направлял упругое кормило
В венке из гибких виноградных лоз,
И зеленели воды – купорос,

И ты гордился собственною силой;
Вино, что на борту своём ты вёз,
За бортом на пути твоём бурлило!

Вот единственное, что ты можешь написать без плагиата!
– Клевета! – взметнулся Лейранов. – Гнусный пасквиль! Дуэль… дуэль… немедленно дуэль!
– Предоставь Дэвиду разговаривать пятистоп-ными ямбами, – сказал Оказов.
– Я не допущу! Ты издеваешься над моим сти-лем!
– А что же, поэтично и интересно, – заметил проснувшийся проф. Иванов-Отнюдь. – Трирема… Дем… Тирс… А кто такой Бирс? Это что-то из Во-сточной империи?
– Я не переношу, – спокойно сказал Оказов, – когда воруют мои темы и рифмы: «курос – хму-рясь»…
– Илюша! Тимоша! Опомнитесь! – увещевал Евражкин. – Ну что вы из-за какой-то там рифмы…
– Не вам говорить о рифме, Иван Иванович! Вы сами украли у меня рифму «фейерверк – осмерк»!
– Её сказала мне жена…
– Не впутывайте Клару в ваши махинации! Дуэль!...
– Дуэли не будет, – сказал Оказов с любезной улыбкой. – До неё я могу говорить о вас правду, Тимоша, а после – уже только хорошо или ничего.
Неизвестно, что совершил бы в этот момент Тимофей Аркадьевич, если бы Галанин не положил ему руки на плечо.
– Вы не пробовали писать тенцон, Лейранов? – спросил он. Лейранов несколько опешил:
– Вы знаете, что такое тенцона?
– Я могу написать с вами на пару сонет. Начи-найте! Тему пусть даст профессор.
– Пиндар, ода I.7, – сказал проснувшийся проф. Иванов-Отнюдь. – Родос.
– Отлично!


РОДОС
Возлюбленную Солнца, Роду
Я видел в алости зари,
Облившей розовым природу,
Разбрасывавшей янтари.

Продолжайте, капитан!

– И вдруг, почувствовав свободу,
Как будто выиграв grand-prix,
Не зная броду, лезу в воду,
Все строки сирым раздарив.

– Волна перехлестнёт за плечи,
А я пойду смертям навстречу
В познании первопричин –

– И вдруг почувствовав так остро,
Что подо мной скалистый остров
Иглой выходит из пучин.

Ну, так у кого же лучше, граждане?
– Безусловно, у Галанина острее, – заметил Оказов.
– Пристрастно! Пусть решает человек непричастный – профессор или хозяйка! – возопил Лейранов.
– Хозяйка – непричастный? – цинично хмыкнул Галанин, но, не желая прослыть сплетником, умолк.
Все взгляды устремились на профессора.
– Знаете, – промолвил не вполне проснувшийся Иванов-Отнюдь, – Рода, это хорошо, но вот янтари… их там не добывали.
– Это поэтический образ! – умоляюще прошептал Лейранов.
– У Гомера янтарей нет, мой юный друг, – непреклонно ответил профессор и погрузился в дрёму.
– А хозяйка?
– Извините, пожалуйста, – сказала Клара Лемминг, – я не слышала ваших стихов. Но я в это время сочинила сказку.


КОТ В САПОГАХ

Маркиз Карабас
жил в своем новом замке
с королевской дочкой
в довольстве и счастье,
как и положено в конце сказки.
а Кот даже не ловил мышей.

К маркизу пришли братья
и сказали, что мельница сгорела,
у них остался один осел,
и им нечего есть.
Но тот ответил:
«У меня был только Кот,
а я стал маркизом Карабасом».

А Кот тем временем
беседовал с ослом
о старых временах,
и в ту ночь ему приснилось,
что он живет на мельнице,
ходит по траве босиком
и ловит мышей.

Утром он встал,
надел сапоги и шляпу
и сунул ослу в седельную сумку
пять су на дорогу обратно.

Лейранов и это принял за намёк на него, но остальные успокоили его, и после заключительного слова хозяина все разошлись по домам.

Хостинг картинок yapx.ru


Via

Snow
Хостинг картинок yapx.ru
Ещё из находок в моих закромах: подборка номеров японского журнала モンキー («Монки») за конец 1950-х годов. Откуда они у меня, не помню начисто, библиотечных штампов на них нет. А сам журнал интересный. Его начал издавать в 1957 году Japan Monkey Centre, созданный годом раньше в Инуяма (в окрестностях города Нагоя). Статьи научно-популярные – в основном по зоологии и по организации зоопарков в Японии и в разных странах мира. В каждом номере – портрет одного из видов обезьян и статья про него. А ещё много материалов об обезьянах в литературе, в живописи, в театре, в религиях… И рассказы об экспонатах обезьяньего музея, который собирали при этом центре.
Вот страницы из январского номера за 1959 год (по клику должны увеличиваться):
Хостинг картинок yapx.ru
Хостинг картинок yapx.ru
Журнал потом закрылся, но с 2016 года выходит опять, уже под названием «Monkey», стал цветным, вот его сайт: https://www.j-monkey.jp/publication/monkey/index.html
И эмблема центра мне нравится:
Хостинг картинок yapx.ru
Если кто бывал в этом центре – расскажите: что там теперь?

Via

Snow

Сегодня - переложения из "Ригведы".

ИГРОК

Ореховые кости, рождённые давно
Свирепым ураганом, по жёлобу трещат.
Как пенистая сома, как пряное вино,
Они меня пленяют, спасают и казнят.

Жена меня любила, жена была нежна,
Её добру и ласке был рад мой друг и гость,
Но я её отринул, и прочь ушла она,
Когда очко неверно мне выбросила кость.

Меня ругает тёща, жена меня клянёт,
Любое моё слово для них одна лишь ложь:
«Как кляча, отработав, бессильная падёт,
Так и игрок ничтожен, он стоит медный грош»

Решаю: «Брошу кости, забуду про игру», –
И мирно засыпаю. Но сам себе я лгу:
Едва они покличут, лишь брякнут поутру,
Как я к ним на свиданье, забывши ночь, бегу.

И я бегу с надеждой, спешу в игорный дом,
Твержу себе: «Сегодня я выиграю, да!» –
Но не игрок костями, а кости игроком
Играют, и победы не будет никогда.

Ведь кости все в колючках, ведь кости все в шипах,
И в маленьких костяшках живёт большая злость –
Подарят и отнимут, и вскрикнешь ты в сердцах,
Но снова сладким мёдом обмазываешь кость.

Они взлетают кверху и падают опять,
Без рук упрямо душат, могуществом полны, –
Нам неземные угли даны сердца сжигать,
И вот они сжигают, хоть сами холодны.

Жена грустит-томится, её терзает страх,
И мать, чей сын блуждает, не нужен никому:
Он всюду ищет денег, он по уши в долгах,
И бдит лишь за костями, и спит в чужом дому.

И тяжко ему видеть уют чужих семей,
Жену чужую, пламя чужого очага –
Но оседлал с утра он ореховых коней,
И никнет у огня он, и грудь его нага.

«Паши родную ниву и разводи свой скот,
Забудь навеки кости, твой старый срам и стыд.
Вот твой очаг родимый, жена-подруга вот.
Живи!» – так Солнце с неба мне каждый день твердит.

Играть не стану в кости я больше никогда!
Простите и примите – иль мне спасенья нет?
Простите – пусть угаснут обида и вражда.
Другому – паутина ореховых тенет!


ГИМН СОМЕ

Выпущен сок, как обычай велит,
Выпущен дивный на истинный путь –
Конь златорыжий, могучая грудь.

Вдаль по стремнине, по сладостной, мчит,
Солнцем ныряет в крутые валы –
Жертва из жертв, ты достоин хвалы.

Путы словес порываешь ты вдруг.
Бык в деревянном сосуде мычит,
Истая жертва – на жертвенник мчит.

Вот – растекается, плещет вокруг,
Жаждет в жрецов и воителей влить
Силы, и Солнце само покорить.

Чистый, берёт он в осаду врагов –
Царь так разит неприятельский дом,
Жреческим мудрым прозреньем ведом.

Пламенно-рыжий поток без брегов,
Радостью ты опьяняешь святых
Митру, и Индру, и сонмы иных.

Боги твоим отдаются волнам –
Ветры, и Силы, и Солнце, и Гром
Слились в могучем потоке твоём!

Дай, Двоемирье, сокровище нам,
Сладостный дар златопенистых струй –
Славу, награду для нас завоюй!


Via

Snow

Примерно год назад мы показывали здесь насколько свитков с десятью ракшаси – грозными девами, защитницами всех тех, кто почитает «Лотосовую сутру». Вот история об одной из них из «Стародавних повестей».

Рассказ о том, как в краю Симоцукэ монах поселился в старой отшельничьей пещере
В стародавние времена в краю Симоцукэ был один монах. Звали его Хоку. Жил он в храме Хорюдзи [в городе Нара], изучал книги Закона, явные и тайные. А ещё он хранил «Сутру о Цветке Закона», каждый день и каждую ночь по три раза прочитывал её, не ленился.
И вот, в сердце у Хоку пробудилось отвращение к миру, он решил: пойду искать путь бессмертных отшельников! Покинул храм, вернулся в родные края, обошёл все горы в Восточных землях – и дошли до него рассказы, будто в горах, где теряются людские следы, есть старая отшельничья пещера. Он нашёл то место, увидел пещеру – а она вся поросла пятицветным мхом: будто и навес, и ограда, и крыльцо. Перед входом огорожен двор. Хоку всё это увидал, обрадовался: вот где я буду подвижничать на Пути Будды! И затворился в пещере, только и делал, что читал «Сутру о Цветке Закона», и так прошли годы и месяцы. Вдруг к нему стала приходить прекрасная дева, подносить в дар хранителю сутры чудные кушанья. Хоку, хотя и удивился, не ждал такого, но не испугался, отведал – вкус сладкий, прекрасный безмерно!
Хоку спрашивает у девы: кто ты и откуда? Здесь поблизости и духа людского нет. Очень странные места! А дева отвечает:
– Я не человек, я дева-ракшаси. Ты предался подвижничеству, погрузился в чтение «Сутры о Цветке Закона», и конечно, я пришла с дарами!
Хоку это услышал, почтил её безмерно. И так дева приходила постоянно, Хоку не знал нужды в питье и пище.
А меж тем птицы, медведи, олени, обезьяны приходили к нему, во дворе постоянно слушали сутру. А в ту пору жил один монах по имени Рокэн из общины [Такой-то]. Он ценил одни лишь заклятия, обходил места, славные чудесами, во всех землях, нигде не поселялся насовсем. Так он странствовал, и однажды нечаянно сбился с дороги и пришёл к той пещере. Хоку увидел Рокэна, думает: странно! Спрашивает:
– Кто ты и откуда пришёл? Здесь горная глушь, даже духа людского поблизости нет. Нечасто сюда заходят люди!
Рокэн отвечает:
– Я зашёл в горный лес, подвижничал на Пути Будды, сбился с дороги, нечаянно забрёл сюда. А ты, отшельник, кто и откуда?
И Хоку ему всё подробно рассказал, как есть.
Так они несколько дней вместе прожили в пещере, а дева-ракшаси, как обычно, приходила с дарами для хранителя сутры. Рокэн на неё глядит и спрашивает у отшельника:
– Здесь поблизости даже духа людского нет. Как же такая красивая девушка сюда ходит с дарами? Откуда она?
Отшельник отвечает: откуда она приходит, я не знаю. Она с радостью следует за хранителем сутры, вот почему постоянно ходит сюда.
А Рокэн увидел, как она прекрасна, думает: просто деревенская девушка, чтит хранителя сутры и носит ему еду. И тут же в сердце у него проснулись любовные помыслы. А дева-ракшаси неведомо как поняла, что на сердце у Рокэна, и молвит отшельнику:
– Бесстыдный нарушитель заповедей явился в спокойное и чистое место! Я тотчас его покараю, прерву его жизнь!
Отшельник отвечает:
– Не надо карать его смертью. Пусть целым и невредимым возвращается назад, к людям.
Тогда дева-ракшаси вдруг отбросила свой прекрасный облик, приняла исконное грозное, гневное обличье. Рокэн это увидел, испугался, растерялся безмерно. А дева-ракшаси его погнала – сюда он шёл много дней, а она за час выгнала к людскому селению, оставила там и удалилась восвояси. Рокэн какое-то время лежал без чувств, потом очнулся. Опомнился, стал каяться и сетовать: виноват я, недалеко я ушёл от обычного глупца, вот и возникли у меня любовные помыслы об одной из десяти дев-ракшаси, защитниц «Цветка Закона»! И тотчас у него пробудились помыслы о Пути. Хоть тело и измучено, сердце в смятении и сам он едва остался жив, но в итоге вернулся в родное селение и рассказал людям, что с ним случилось. Впервые принял и выучил «Сутру о Цветке Закона», от всего сердца стал читать её про себя и вслух.
Думается, Рокэн допустил великую глупость. Но надо думать, у защитниц сутры сердца добрые. Так передают этот рассказ.


Рокэн ценит «одни лишь заклятия» 一陀羅尼, хитоцу-дарани, то есть изучает в сутрах только санскритские мантры, считая их чудотворными словами самого Будды, а остальному тексту, переведённому на китайский язык, не придаёт такого значения.


Via

Snow

Клара Лемминг, август 1983

ЖЕНЩИНЫ СОДОМА

Женщины Содома,
Испепелённые взрывом,
Ослеплённые за чужую вину,
Рожавшие в муках,
Зачавшие по поблажке,
Росшие одинокими,
Рожденные ненужными –

Вы любили этих презрительных мужчин,
Терпели их отвращение,
Принимали их нрав за должное;

В награду за это
Вам позволили погибнуть вместе с ними.


Иван Евражкин, октябрь 1983

– Я был мальчишкой и гляделся в небо,
Хотелось – пел, а не хотелось – плакал,
И будущее озорным мальчишкой
Бежало и манило за собой.

Я подрастал, я стал смотреть на горы,
Учился за напевом прятать слёзы,
И настоящее шагало рядом
Со мною – в ногу, как хороший друг.

Я постарел, гляжу себе под ноги,
И плачу даже от весёлых песен,
И прошлое таскаю за спиною,
Как будто одряхлевшего себя.

Но час придёт, перед глазами встанут
На самое короткое мгновенье
Мальчишка, и седой старик, и сверстник,
Я всех троих увижу – и умру.


Via

Snow

На сайт Ильи Оказова выложено ещё три выпуска альманаха "Общая тетрадь" за 1983 год: восьмой, девятый и десятый.

Здесь пусть будут стихи из восьмого выпуска, за подписью Оказова.

ВЕРТЕП

Любовь моя, найди дорогу
В мой пёстрый маленький вертеп.
И я, и ты покорны Богу,
Велению седых Судеб.

Звезда сусальная пылает,
Мул, вол, волхвы и пастухи;
Младенец отпустить желает
Нам все грядущие грехи.

А в нижнем этаже – цыганка,
Солдат и скоморох – друзья,
И заливается тальянка,
И ко двору здесь ты и я.

Картонный дом не знает тленья –
Весёлый, пёстрый, молодой…
Рождаются стихотворенья
Под Вифлеемскою звездой.


ТРОИЦА

Когда уже иссякнет сила,
Когда закроет солнце тень –
Рубашку, вышитую милой,
На грудь усталую надень.

Когда метнутся тени лугом
И лапами всплеснёт огонь –
Надень поверх рубашки другом
Из стали кованную бронь.

Когда же отблистают шашки
И безысходность душу ест –
Поверх кольчуги и рубашки
Надень тяжёлый отчий крест.

И станешь твёрд при общем плаче –
Ты лишь на помощь призови
Крест веры, сталь шальной удачи
И полотно былой любви.


Via

Sign in to follow this  
Followers 0