Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    736
  • comment
    1
  • views
    60,938

Contributors to this blog

About this blog

Entries in this blog

Snow

0_10093f_20c4ce90_orig.jpg

Очень частый (и очень старый – по крайней мере с начала ХVIII века) сюжет настольных игр сугороку — путешествие по дороге То:кайдо:, на каждую станцию по клетке. С игры в такое сугороку начинается знаменитая пьеса Тикамацу Мондзаэмон «Ночная песнь погонщика Ёсаку из Тамба»: только этим способом малолетнюю барышню и удаётся убедить не капризничать и отправиться в настоящее путешествие по тому же маршруту.
Потом появились игры с путешествиями по другим дорогам, по знаменитым местам разных провинций, с осмотром достопримечательностей разных мест, иногда в пределах одного Эдо, Киото или Осаки. А настоящий расцвет сугороку про путешествия начался с открытием страны: теперь всякий мог побывать и за границей — хотя бы понарошку. Заодно школьники (которых было больше всего среди любителей сугороку) получали внеклассные знания по географии: образовательные игры для юношества по разным областям знания начали издавать ещё при Токугавах.
Сегодня мы посмотрим сугороку на один из самых излюбленных во времена Мэйдзи и особенно Тайсё: сюжет — путешествие по всему свету, с осмотром «самого-самого» большого, маленького и удивительного. Так она и называется — «Самое-самое во всём мире» (世界第一双六 , «Сэкай дай ити сугороку», 1920). Сюжет и текст сочинил известный детский писатель Абэ Суэо (安倍季雄, 1880-1962), рисовал игру Окамото Киити (岡本帰一, 1888-1930).
0_100941_f2fb9149_XL.jpg
На верхнем краю поля, по сторонам от названия — вырезные фишки, изображающие юных путешественников. Все они в одинаковой школьной форме, со скатками через плечо и, в общем-то, на одно лицо — только кайма у фишек разного цвета. Игральный кубик, разумеется, имелся в каждой семье, так что он не прилагается к сугороку почти никогда.
0_100943_966dc127_XL.jpg
Переходят фишки по клеткам в соответствии с броском кости — на каждом поле написано, какая из выпавших цифр куда отсылает. Но клетки пронумерованы, так что можно видеть, что перед нами — одно из многих бумажных «путешествий вокруг света» тех лет. И в каждой странен есть что-то самое-самое.
Как в большинстве сугороку, путь начинается с правого нижнего поля: герой отплывает на судне и машет фуражкой, прощаясь с родною страной. А за морем — Китай, и там — Самая Длинная Стена в мире.
0_100934_ba3a1ac1_XL.jpg

В Сиаме — Самый Большой Священный Белый Слон. А на Филиппинах — Самые Маленькие Люди — негритосы.
0_100935_55952134_XL.jpg

Индия славна Самыми Крупными Плодами — хлебного дерева. Герой, кажется, объелся…
0_100936_7396338f_XL.jpg

Обязательный в таких играх Египет с пирамидами и Самым Большим Изваянием — Сфинксом. А западнее лежит Самая БЮольшая Пустыня Сахара.
0_100937_5fde727e_XL.jpg
Заметим, что в жарких краях школьный мундир герой всё-таки меняет на что-нибудь более подходящее к климату. Но в «цивилизованных странах», конечно, так будет нельзя.
Дальше расположение полей на карте идёт зигзагом, причём маршрут выбран неочевидный. Начинается зигзаг в Италии с Самой Падающей Башней в пизе, а заканчивается в Бельгии с местом Самого Большого Сражения — при Ватерлоо (а как же Первая Мировая? А про неё другие игры есть…)
0_100938_9f7b8acb_XL.jpg

А между ними — Испания с Самой Большой Ареной для корриды и Франция с Самыми Большими Воротами — Триумфальной аркой.
0_100939_325ad54c_XL.jpg

Разумеется, для тогдашего японца Европа не была бы Европой без Голландии. Где стоит Самая Большая Ветряная Мельница.
0_10093a_2dc414c8_XL.jpg

В Англии — Самый Большой Парусник — «Виктория». А полярные медведи среди льдов — это не Арктика, а Германия, Самый Большой Зверинец: гагенбековский, со зверями не в клетках, а в вольерах.
0_10093c_8ebce3a3_XL.jpg

Вот и Россия. А там в Москве — Самый Большой Колокол. Даже побольше нарисован, чем на самом деле…
0_100940_6962bc68_orig.jpg

В Северной Америке — Самое Большое Дерево (секвойя) и Самый Большой Водопад (Ниагара) А в Южной — Самый Большой Священный Лотос (амазонская кувшинка Виктория регия — не совсем лотос, но именно она была любимейшим растительным гигантом в детских книжках всех стран).
0_10093e_b6e4a562_XL.jpg

Ну и, наконец, домой в Японию. Что же должно увенчать список Самого-Самого? Конечно, Самый Большой Государев Дворец. А в нём, по умолчанию, Самый Великий в Мире Государь.
0_100942_131573e2_XL.jpg

Другие посты про сугороку - по метке "Игры"

Via

Snow

«Собрание песка и камней» («Сясэкисю», конец XIII в.). Перевод со старояпонского Н.Н. Трубниковой. Трубникова Н.Н. «Собрание песка и камней» в истории японской философской мысли. Том 2. Исследование. Указатели. Приложение. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. 656, 288 с. (Серия «Книга света»). 43,5+18,9 п.л. Тираж 1000 экз.
0_100d79_ada67cc0_XL.jpg
Вот наконец и вышло «Собрание песка и камней» Мудзю: Итиэна, отрывки из него мы выкладывали здесь в течение семи лет.
Если кто будет заказывать книжку в сетевых магазинах, лучше перебрать их несколько: цены в разных местах различаются вдвое.

Via

Snow

0_102ed8_f401053d_XL.jpg

Начало тут

Жизнь Кикути Хо:буна пришлась на пору соперничества между «национальной школой живописи» (нихонга) и «западной школой» (ё:га). Сам он и по обучению, и по вкусам примыкал к первой, а «западную школы» считал бездумным подражательством европейским образцам. «Бездумным» тут важно: сам Хо:бун и его единомышленники ведь тоже использовали и новые материалы, и заимствованные с Запада приёмы — но очень сдержанно, так, чтобы общее впечатление от их работ оставалось безоговорочно «японским». В 1896 году был создан Союз Живописцев этого направления, а в нём ведущую роль играла Киотоская школа, к которой принадлежал Хо:бун.
В Токио были свои художественные объединения «национального» толка — от жёстко традиционалистского Общества Драконьего пруда, оно же Японская ассоциация искусств под императорским покровительством до более гибкого и интересного Общества поощрения живописи, Кангокай, основанного Эрнестом Фенелосой. С киотоскими мастерами токийцы то поддерживали друг друга, то соперничали. Но мы пока ограничимся киотосцами.

Мы уже знакомы с едва ли не самым знаменитым художником Киотоской школы — с Такэути Сэйхо:
0_102efc_5ce7a669_XL.jpg

0_102efb_4ca9f354_XL.jpg

Вместе с ним (и с Хо:буном) работали другие интерсеные мастера. Например, Танигути Ко:кё:
0_102edd_a3df61ff_XL.jpg

Это Девушка-Цапля, призрак из грустного театрального танца, о котором мы рассказывали здесь.

А вот как разнообразен был дугой их товарищ — Цудзи Како:
0_102f04_5008bca0_XL.jpg 0_102f02_cfd2b975_XL.jpg

0_102f03_f9df898c_XL.jpg

Для любителей кошек — Ямамото Сюнкё: (кстати, кажется, ему и Такэути Сэйхо: позировала одна и та же кошка).
0_102ee1_c2d23cc2_XL.jpg

И тоже уже знакомый нам Нисимура Гоун
0_e4cf6_4d34b592_XL.jpg

Художники эти были иногда очень похожими друг на друга, иногда совсем разными. Поощрялось и то, и другое. Любопытны совместные альбомы их гравюр — довольно дорогие, парадные и как правило тематические (но изадававшиеся в том же оформлении, что и авторские «собрания сочинений»). В 1895 году вышло «Собрание прекрасных видов Японии», в котором принимали участие сразу несколько художников Киотоской школы — прежде всего Кикути Хо:бун и Такэути Сэхо:, но и Ямамото Сюнкё:, и Танигути Ко:кё:, и другие. Однако смотреться эти пейзажи должны были так, чтобы обычный зритель, не знаток, мог различить определённых художников только по подписям и печатям, а в целом весь сборник выглядел единым и цельным:
0_102f0f_935cc370_XL.jpg

0_102f10_bd3e32_XL.jpg

0_102f11_a30b128f_XL.jpg

0_102f12_d2a47d55_XL.jpg

0_102f13_237cf6af_XL.jpg

0_102f14_7501a717_XL.jpg

0_102f16_222a5062_XL.jpg

0_102f15_1143243f_XL.jpg

А позже Кикути Хо:бун и Такэути Сэйхо: совместно выпустили огромное «Собрание насекомых» — и тоже так, чтобы казалось, что его создал один мастер. Тут даже авторских печатей на отдельных картинках обычно нет.
0_102f05_680ff910_XL.jpg

0_102f06_feba21f5_XL.jpg

Вот которые из стрекоз чьи?
0_102f08_3c1b5f6a_XL.jpg

0_102f09_c216d6b0_XL.jpg

Тут главного героя (или героев) ещё поискать надо:
0_102f0a_4c6c04aa_XL.jpg

0_102f0c_581dfe4a_XL.jpg

А здесь все на виду:
0_102f0b_6dc69a6_XL.jpg

0_102f0d_2add0a7d_XL.jpg

0_102f17_3db0fcaa_XL.jpg

0_102f18_ba4092a3_XL.jpg

И яркие-преяркие, и скромные:
0_102f19_eb3731fc_XL.jpg

0_102f1a_397c6c44_XL.jpg

0_102f1b_d664abe5_XL.jpg

0_102f1e_b118ecad_XL.jpg

Но ярких больше.
0_102f1c_240af0a3_XL.jpg

0_102f1d_6d7378d6_XL.jpg

У всех этих художников были ученики — тоже и похожие, и непохожие на них, Кикути Кэйгэцу тут хороший пример, а о ком-нибудь ещё мы надеемся написать в будущем.

Via

Snow

0_103504_4474b023_XL.jpg
Игры сугороку рисовались по-разному. Иногда сюжет сочинял автор, а рисунки делал художник; иногда это было одно лицо; а часто, особенно когда приходилось торопиться с выпуском игры к новому году, брали готовые картинки со старых и новых гравюр и объединяли их на одном игровом поле. Нередко издательский штатный художник причёсывал их в едином стиле. Чаще всего так поступали в сугороку на исторические темы или про «знаменитые виды». Сегодня мы посмотрим одно такое историческое сугороку 1935 года — приложение к журналу «Детский клуб» (幼年倶楽部, «Ё:нэн курабу»). Составитель его неизвестен, а картинки — с гравюр полутора десятков художников, в основном современных: это Икава Сэнгай, Исии Тэкисуй, Баба Сяти, Отакэ Коккан, Ямагава Эйга, Садаката Ё:кэй и другие. Называется игра «Сугороку успехов» (出世双六, «Сюссэ сугороку»), по-русски это что-то вроде «Наши достижения» — примеры достойных людей и деяний из японской истории. Некоторые персонажи будут нам знакомы по множеству других гравюр (и по этому живому журналу), а некоторые — довольно неожиданны.

0_103500_4441a85e_XL.jpg

На начальной клетке, — герой из глубокой древности. Это Саканоуэ-но Тамурамаро: (758-811), потомственный порубежный воевода, храбро сражавшийся с «северными дикарями» эмиси в земле Муцу; война эта тогда казалась бесконечной.
0_1034e9_6c3b71a0_XL.jpg
Воевать он начал ещё подростком при своём отце Каритамаро: и прославился не только как доблестный воин, но и как исключительно порядочный человек. Например, он едва не поссорился с двором, когда в Столице казнили двух вождей эмиси, которых Тамурамаро: прислал туда для переговоров, поручившись за их безопасность. На Севере Тамурамаро: воевал успешнее своих предшественников, но тут в Столице сменился курс, Фудзивары заявили, что народ устал от непосильных тягот, что войны и строительство разоряют страну — и наступление на Север было свёрнуто. А когда и Тамуратаро: припрягли к подавлению очередной близстоличной смуты, он поставил условие: державу он охотно спасёт, но только если ему в помощь пришлют всех его старых товарищей по северным войнам, которые сейчас в опале или в заточении (по обвинению в другом заговоре). И своего добился! В общем, образцовый герой колониальный войн — пример очень ко времени. (Доспех на картинке у него явно из более поздних времён, но уж что поделать…)

Дальше пошли клетки нумерованные. Первый — каллиграф Оно-но То:фу (Х век), учившийся упорству у лягушки. Его мы уже встречали не раз.
0_1034ea_b14fe009_XL.jpg

Дальше — его старший современник, поэт, учёный и тоже каллиграф Сугавара-но Митидзанэ (845—903). На вершине успехов он был оговорён врагами и угодил в опалу, его отправили с сильным понижением служить на остров Кюсю, где он с горя и умер.
0_1034eb_897b5984_XL.jpg

На нашей картинке Митидзанэ печально рассматривает перед этой ссылкой пожалованные ему когда-то государем почётные одеяния — а теперь новый государь от него отвернулся и гневается. Сцена эта изображалась довольно часто, но далеко не всегда герой на ней выглядит таким стариком — каким он в действительности в ту пору и был. После смерти его доброе имя было восстановлено, и Митидзанэ даже обожествили, его почитают в качестве покровителя наук и образования — так что в сугороку для школьников он более чем уместен.

На следующем поле — жившая через сто с небольшим лет Мурасаки-сикибу, самая знаменитая японская писательница, сочинившая «Повесть о Гэндзи». И первая (но не последняя!) женщина в нашей игре.
0_1034ec_f44f41b8_XL.jpg
«Детский клуб», в отличие от многих других тогдашних журналов, предназначался и для мальчиков, и для девочек сразу.

Проходит ещё сто лет, и перед нами — Минамото-но Ёсииэ (1041—1108) по прозвищу «Хатиманов сын», герой двух междоусобных войн на севере, в земле Муцу, против мятежного рода Абэ. Подробно о нём можно почитать в «Сказании о земле Муцу», а мы уже сталкивались с ним в приключенческой пьесе Кабуки «Равнина Адати в краю О:сю:» (奥州安達原 «О:сю: Адати-га-хара»). О нём есть истории и не касающиеся ратных подвигов — например, как он наведывался к любовнице монаха, которую ревнивец держал в окружённой рвом башне («Ёсииэ приходил ночью, когда знал, что монаха нет дома. Он останавливал повозку у внешнего края рва, женщина открывала окно в башне и поднимала занавеску, и Ёсииэ прыгал в окно прямо с оглобли повозки». — «Кокон тё:мондзю»). Или о том, как он отгонял демона от государя Сиракавы.
0_1034ed_e82703e8_XL.jpg

Но на нашей картинке — другой эпизод из его жизни, вполне военный. Ёсииэ с войском шёл на решающую битву при Канадзава и увидел, как пролетевшая стая гусей начала спускаться на рисовое поле. Вдруг чем-то встревоженные птицы вновь стали подниматься вверх и в беспорядке полетели обратно. Ёсииэ догадался, что среди колосьев укрылись в засаду воины врага, обошёл их с трёх сторон и разгромил. А всё потому, что вовремя вспомнил советы своих старых наставников — берите с него пример, школьники!

На картинке номер пять — Тайра-но Тадамори и тот случай из его жизни, который мы совсем недавно рассказывали здесь.
0_1034ee_2c28badd_XL.jpg
В многочисленных сугороку с примерами исторических деяний этот случай появляется здесь чуть ли не единственный раз. А он ведь тоже поучителен: не убивать без крайней нужды даже предполагаемого врага, даже оборотня или демона — полезный урок!

Дальше — поединок юного Усивака-мару, он же Минамото-но Ёсицунэ (1159—1189), с разбойным монахом Бэнкэем на мосту Годзё:. Потом они подружатся на всю жизнь. Подробности и другие картинки — здесь.
0_1034ef_ac0a703f_XL.jpg
В отличие от того же боя в сугороку «Пятнадцать мальчиков Японии», здесь задействован мотив из театральной постановки (действо Но: «Флейта в свитке» 笛の巻, «Фуэ-но маки») — Усивака только что сидел на мосту, с головою укрытый покрывалом.

Вообще наша игра уделяет много места войне Минамото и Тайра. Следующая картинка посвящена битве при Ясима (тоже, кстати, попавшей в действо Но:, как, впрочем, и в пьесу Кабуки) — воин Минамото, Мунэтака Ё:ити сбивает стрелою веер, выставленный на вражеском судне в качестве военной хитрости (подробности тут).
0_1034f0_17853d29_XL.jpg

Мунэтака, что немаловажно, считался образцом не только меткости, но и скромности.

Минамото победили, был установлен первый сёгунат, наступила эпоха Камакура. И первым её представляет в нашем сугороку монах Нитирэн,подвижник «Лотосовой сутры». Это случай исключительный — монахи вообще в исторических сугороку появляются не часто, а уж такой смутьян, как Нитирэн…
0_1034f1_91a23357_XL.jpg

Власти его очень не любили, он перенёс множество гонений и на гравюрах любили изображать, как он чудом спасается от убийц. Но на нашей картинке — это чудо самообладания и красноречия, а не огонь с неба и т.п. А сам Нитирэн даже немного похож на свой портрет, что не обо всех героях сугороку скажешь…

XIII век — это не только время религиозных преобразований, но и пора монгольского нашествия, первой «внешней» войны Японии со времён глубокой древности. Тема тоже созвучная времени издания сугороку. Здесь наш герой — Ко:но Митиари.
0_1034f2_98a98b2_XL.jpg
Он прославился тем, что со своим отрядом в 1281 году среди бела дня на двух маленьких лодках подошёл к монгольским военным судам. Монголы решили, что японцы плывут сдаваться — а те перепрыгнули на вражеский борт и вступили в бой. Митиари зарубил капитана, захватил в плен монгольского воеводу, поджёг корабль и благополучно ушёл со своими спутниками и пленником на тех же лодочках. (Совсем скоро свастика на щитах врагов окажется на таких картинках уже неуместной…)
А ещё об этом Ко:но Митиари рассказывают, что он повторил деяние подвижника Ку:кая. Тот когда-то изгнал всех лисиц с острова Сикоку, но за несколько веков оборотни осмелели и вновь туда вернулись. Так что пришлось Митиари, тамошнему уроженцу, снова их припугнуть и изгнать. С тех пор лисиц-оборотней на Сикоку и нет — одни барсуки…

И третий камакурский деятель в нашей игре — не монах и не воин, а ремесленник, знаменитый кузнец-оружейник Горо: Масамунэ (1264-1343).
0_1034f3_e3420919_XL.jpg

Впрочем, и воины, и монахи с его историей связаны. Воины — понятно как (между прочим, через три сотни лет Токугава Иэясу, заполучив один из клинков этого мастера, сделал его родовым мечом сёгунов Токугава). А монах появляется вот в такой поучительной истории. Состязался как-то Горо: с другим оружейником — Сэнго: Мурамасой; оба выковали по мечу и подставили их под водопад, чтобы проверить их качество. Клинок Мурамасы резал все, что его касалось — проплывающие рыбу и водоросли; а клинок Масамунэ резал только водоросли, а рыбу словно бы отталкивал. Мурамаса заявил: «Мой меч лучше!». Проходивший мимо монах заметил ему: «Ты не прав — хороший меч без нужды живого не убивает. Меч Масамунэ благословен, а твой — проклят; обнажив твой клинок, никто не сможет убрать его в ножны, пока меч не отведает крови — хотя бы собственного владельца». И стало так (в Европе, кстати, была соответствующая легенда про меч Атиллы). В общем, та же мораль, что и с Тадамори: не убивай без необходимости!

Горо: Масамунэ полжизни прожил уже в XIV веке, когда государь Годайго попытался восстановить подлинную императорскую власть (и на время это ему удалось; о Годайго и его сподвижниках и врагах мы много писали). В Японии это крушение первого, камакурского сёгуната рассматривалось как прообраз падения сёгуната последнего, токугавского — и, соответственно, соратники Годайго воспринимались как прообразы деятелей Реставрации Мэйдзи. Самым знаменитым из них стал преданный и доблестный витязь Кусуноки Масасигэ (1294 — 1336), памятники которому к выходу нашего сугороку стояли уже едва ли не в каждом городе. Масасигэ героически погиб за своего государя, а уходя в последний поход, простился со своим одиннадцатилетним сыном Масацурой (тоже уже попадавшемся недавно в «Пятнадцати мальчиках Японии»). Масасигэ передал сыну пожалованный некогда государем меч, велел быть верным Годайго, не ожидая иной награды, кроме гибели, — и ушёл на героическую смерть.
0_1034f4_eec3efd9_XL.jpg
Масацура после гибели отца пытался покончить с собой, но мать его остановила — и он достойно и благородно служил преемнику Годайго, пока не нашёл свой конец в очередной смуте. Ему было всего двадцать два, наша картинка делит его жизнь ровно пополам.

Пятнадцатый век из течения нашего сугороку выпадает полностью, и исторический сюжет сразу перескакивает к объединению Японии в конце XVI — начале XVII веков. Ода Нобунага пропущен, зато Тоётоми Хидэёси красуется на лихом коне, указуя веером в будущее.
0_1034f5_719acf9_XL.jpg

На нём и прервёмся — а то ещё пол-игры осталось…

Via

Snow

0_fc530_dc1557a2_XL.jpg
Ёситоси, конечно, не смог пройти мимо знаменитого полководца Минамото-но Ёсицунэ и его верного соратника, монаха-богатыря Бэнкэя. На картинках в нашей серии это прежде всего — театральные герои, благо про них имеются и действа Но:, и пьесы Кабуки, а кукольные представления Дзё:рури вообще унаследовали своё название от одной из возлюбленных Ёсицунэ (как и у других его женщин, судьба её была очень грустной). Картинка выше изображает первую встречу юного Ёсицунэ (тогда ещё носившего подростковое имя Усивака-мару) и разбойного монаха Бэнкэя на столичном мосту Годзё:.Там один из них хулиганил и отбирал у прохожих мечи (в «Сказании о Ёсицунэ» и в Кабуки этим занимается Бэнкэй, в действе Но:, из почтения к монахам, — сам Усивака). Оба героя сошдись в поединке — на сцене это очень красивый танец-бой. Бэнкэй могуч и опытен, Усивака ловок, проворен и прыгуч (недаром учился у летучих демонов тэнгу!) — и в итоге будущий Ёсицунэ побеждает, а монах даёт ему клятву верности и становится ему самым преданным другом и соратником до конца их дней.
На нашей картинке Усивака прыгает так высоко, что его противник даже не попадает «в кадр». Но на других гравюрах Ёситоси можно видеть обоих поединщиков:
0_1004a8_7dca077e_XL.jpg

0_1004a9_53bb6aea_XL.jpg

0_1004a7_9a853713_orig.jpg
А вот такой памятник им обоим стоит сейчас на месте боя. Здесь, кстати, видно, что и Бэнкэй тогда был очень юн, хотя и постарше Усиваки.

Вторая картинка относится, наоборот, к поздним приключениям Ёсицунэ и Бэнкэя, к случаю на заставе Атака (ему тоже посвящены знаменитое действо Но: и несколько кукольных и кабукинских пьес). Ёсицунэ уже попал в опалу и скитается со своими спутниками по стране, скрываясь от погони; на все дорожные заставы разосланы его приметы, в том числе и на заставу Атака, которую ему требуется миновать. Пришлось воинам переодеться горными монахами-ямабуси под началом Бэнкэя, настоящего монаха, а самому вождю Ёсицунэ принять вид даже не монаха, а служки-носильщика. Монахи якобы собирают пожертвования на восстановление храмов старой столицы Нара, и начальник заставы заявляет: «Значит, у тебя при себе должен быть и подписной лист для сбора этих пожертвований. Ну-ка зачитай мне его!» Разумеется, никакого подписного листа у Бэнкэя нет, но он разворачивает чистый свиток и начинает по памяти зачитывать торжественный и подробный текст: по чьему распоряжению собираются средства (самого Государя!), на какие именно святыни и так далее, со всеми положенными оборотами и формулировками. Тогаси кивает: «Впечатляюще! Ладно, можете проходить».

0_fc517_1026a3e9_XL.jpg

На картинке Ёситоси мы как раз и видим Бэнкэя, "читающего" пустой свиток. Сзади — как бы глазами Ёсицунэ и остальных спутников.
Миновать заставу после ещё нескольких затруднений удалось благополучно — в одних изводах благодаря хитростям Бэнкэя, а в других — потому что начальник заставы втайне сочувствует Ёсицунэ и притворяется, что не узнал беглецов. Они минуют заставу и движутся дальше — навстречу своей уже довольно скорой гибели… Но в этот раз — уцелели.

При всей напряжённости и переживаниях обе эти сценки довольно забавные и кончаются благополучно, потому, видимо, Ёситоси их и выбрал. Впрочем, в этой же серии есть и другие гравюры из времён войны Тайра и Минамото, уже куда более серьёзные, но о них — как-нибудь в другой раз.

Via

Snow

0_101ae1_7be0bb28_orig.jpg

Исторические сугороку тоже, конечно, были в ходу — особенно много их развелось с приближением 2600-летия державы (его справляли в 1940 году). Но и задолго до того выходило много настольных игр, в которых каждое поле иллюстрировало какое-нибудь историческое событие или представляло национального героя. Наша сегодняшняя игра — ещё мэйдзийская, 1909 года, и называется она «Пятнадцать мальчиков Японии» (日本十五少年双六, «Нихон дзю:го сё:нэн сугороку»; кто художник, мы не нашли).
0_101ae5_9db3d4f9_XL.jpg
Имеются в виду, конечно, «пятнадцать образцовых мальчиков». И действительно, многих из них мы уже встречали в серии гравюр «Поучительные примеры решительных поступков» — в детском возрасте или уже взрослыми. Здесь, в сугороку, взрослое будущее героев ещё впереди. Кое-какие пояснения к той подборке гравюр мы тут повторим.
0_101ae7_397e600c_XL.jpg
Первым у нас будет юный Сугавара-но Митидзанэ (菅原道真, 845‒903), будущий сановник, поэт, каллиграф и жертва клеветы. Потомственный знаток заморской книжности, он с детства сочинял китайские стихи — и хорошие. Здесь Митидзанэ одиннадцать, и он слагает строки о том, что луна бела как снег, а цветы сливы подобны россыпи звёзд. Это то самое его любимое сливовое дерево, которое через много лет чудом перенеслось вслед за ним на Кюсю, где Митидзанэ умирал в почётной ссылке...

0_101ae8_445f4604_XL.jpg
Знакомый нам по гравюре Ёситоси Сэссю: То:ё: (雪舟 等楊, 1420–1506), живописец, монах и путешественник. Его маленьким ещё отдали в храм, а ему хотелось не пребывать в сосредоточении по всем дзэнским правилам, а рисовать. Чем он и занимался. В наказание монахи привязали его к дереву (или к столбу храма), но Сэссю: и тут не удержался и пальцами ноги нарисовал на земле мышку — да такую, что настоятель принял её за живую. А в более поздних историях эта мышка превратилась в несколько мышей, которые правда ожили и перегрызли верёвки, связывавшие мальчика.

0_101aec_70322dcc_XL.jpg
Токугава Такэтиё (徳川竹千代), более известный нам как Токугава Иэясу (徳川 家康, 1543-1616) — первый из сёгунов этого прозвания и последний и наиболее успешный из «трёх объединителей Японии». Юный Такэтиё, сидя на плечах приставленного к нему дядьки, командует потешной битвой сверстников, которые лихо кидаются камнями на берегу реки Анэгавы. Он наставительно разглагольствует о том, что битвы выигрываются не числом, а умением, — и все, кто это слышит, поражаются «божественному полководческому дару, которым этот отрок, не иначе, наделён с рождения». История эта взята со свитка XVII века «То:сё: дайгонгэн энги», а насколько уж она правдива — кто её знает.

Начинается второй ряд снизу (в игре-то фишки ходят не по рядам, а в замысловатом порядке, по броску кости).
0_101ae4_d7b1036c_XL.jpg
Маленький Ниномия-но Киндзиро (二宮 尊徳), будущий Ниномия Сонтоку (二宮 尊徳 , 1787–1856), усердно учится в бедной крестьянской хижине где он провёл детство. В одной из хижин — своего хозяйства его родители лишились, потом умерли, и Киндзиро батрачил, чтобы прокормить младших сестёр. Потом он вырос, выучился, стал учёным агрономом, философом, чиновником и основателем сельскохозяйственных кооперативов (при Мэйдзи и позже ему даже святилища воздвигали!). В Японии Сонтоку — такой же символ юного крестьянского самородка с неуёмной жаждой знаний, как у нас Ломоносов, и детям его приводили (и приводят) в пример неустанно. (Кстати, он походил на Ломоносова и богатырским ростом и сложением — не только по японским меркам!) Это ещё не самая жалостная картинка — чаще всего изображается сцена, когда батрачонок Киндзиро тащит на спине в непогоду огромную вязанку хвороста и одновременно читает книжку; даже памятник ему такой стоит.

0_101aee_3cd8c470_XL.jpg
С горы обозревает окрестности Нагао Торатиё, будущий Уэсуги Кэнсин (上杉 謙信, 1530‒1578). Его родовые земли захвачены противниками, но подросток указует перстом немногим своим сподвижникам: «Всё это мы ещё вернём!» (по другому изводу: «Взобравшись на гору Ёнэ, он взглянул на лежавший внизу город и сказал: "Когда-нибудь, когда я соберу армию, чтобы вернуть свои земли, я посталю лагерь здесь"»). И вернул, а потом начал бороться за власть на более широкой арене…

0_101ae9_4bbe00f4_XL.jpg
Главным противником Кэнсина стал другой знаменитый полководец, Такэда Сингэн (武田信玄, 1521-1573) — им не посчастливилось оказаться соседями. Существует множество поучительных историй об их кровопролитном, но безупречно рыцарственном соперничестве. Они боролись, пока на них обоих не нашёлся ещё более грозный хищник — Ода Нобунага. Старым врагам пришлось примириться. Но здесь Сингэн предстаёт ещё мальчиком, героем удивительной истории. Как-то будущий полководей играл в войну — и вдруг его деревянная лошадка начала задавать ему хитроумные вопросы по стратегии. Он сперва отвечал, а потом разозлился и замахнулся на неё мечом. Тут-то и оказалось, что говорила вовсе не лошадка, а вселившийся в неё барсук-оборотень, тануки… Юный герой его одолел.
Не можем удержаться и не привести динамичную картинку Ёситоси с этой сценой:
0_101ae0_32f436f0_XL.jpg

Третий снизу ряд. В середине — клетка выигрыша, оставим её напоследок.

0_101ade_716ea504_XL.jpg
Справа обливается холодной водой, чтобы не заснуть за учебными книжками, юный Араи Хакусэки (新井白石, 1657-1725). Выходец из бедной самурайской семьи, Хакусэки сумел стать выдающимся и весьма многогранным учёным — три сотни его сочинений охватывают множество областей от законоведения и экономики до истории, географии и живописи. А тут он ещё один (не последний!) пример школярского рвения.

0_101aef_99562f68_XL.jpg
Слева — царевич Умаядо, он же Сё:току-тайси 聖徳太子 (574–622), один из основателей японской государственности и покровитель буддизма, раздаёт сверстникам проект своей конституции побуждает сверстников учиться китайской грамоте. Вырастет — всю страну многому научит.

0_101aed_deaac4fa_XL.jpg
Новый ряд. Минамото-но Ёсицунэ (源 義経, 1159 –1189), пока просто Усивака-мару (牛若丸), сражается с разбойным монахом Бэнкэем на мосту Годзё:. Потом они подружатся на всю жизнь. Подробности и другие картинки — здесь.

0_101aeb_b8740013_XL.jpg
Каллиграфией занимается малолетний Такэтиё (竹千代), будущий сёгун Токугава Иэмицу (徳川 家光 ; 1604–1651). Он был нелюбимым сыном у родителей, которые продвигал в наследники его брата. Верная кормилица нашего героя Касуга добилась, чтобы Такэтиё предстал перед своим великим дедушкой, Токугавой Иэясу, и явил ему свои таланты. Иэясу был впечатлён и решил спор о наследовании в его пользу. (А с братом-соперником Иэмицу лет через двадцать ещё сочтётся насмерть, но до этого пока далеко…)

0_101ae3_5fb91397_XL.jpg
У заснеженного колодца мы видим почтительного сына Накаэ То:дзю: (中江 藤樹, 1608–1648). Он с отрочества нёс воинскую службу у знатного господина. Когда То:дзю: прослышал, что его старая и одинокая мать заболела и не справляется больше с хозяйством у себя дома, он попросил у господина отпуск по уходу за ней; тот его просьбой пренебрёг. Тогда паренёк ушёл самовольно и вернулся к матери в деревню (их встреча и изображена) — прекрасно зная, что вообще-то его за дезертирство могут казнить или приговорить к самоубийству. Но господин оказался совестливым, и всё обошлось — а сам Накао То:дзю: стал потом видным конфуцианцем (и, между прочим, большим поборником женского образования).

Наконец, верхний ряд.
0_101ae2_855e3f00_XL.jpg
Кусуноки Масацура (楠木正行, 1326–1348), сын знаменитого государева сподвижника Масасигэ, после гибели отца на войне с мятежным Асикагой хотел покончить с собой, но мать ему не позволила и велела лучше готовиться к государевой службе. «Играя с детьми, он всегда придавал играм такой вид, что гонится за убегающим врагом, говоря при этом, что это он гонится за Асикага; он изображал, как будто рубит голову и говорил, что это он добывает голову Асикага» — что и изображено на нашей картинке. Потом он и впрямь отправился воевать за государя. Масацура был верен отцовским обыкновениям: и военными хитростями прославился, и благородным обращением с соратниками и даже с врагами. Государь Гомураками доверял Масацуре «больше, чем своим рукам и ногам». Кусуноки Масацура погиб в двадцать два года так же доблестно, как и его отец. (А с барсуками у него в детстве всё складывалось так же сложно, как и у Сингэна, но это уже отдельная история…).

0_101adf_b6912e99_XL.jpg

Дальше — маленький Бонтэнмару (梵天丸), он же Датэ Масамунэ (伊達 政宗, 1567–1636), будущий великий воин и политик. Он посещает храм (на спине у няни) и оборачивается на изваяние грозного Светлого Государя Неподвижного, Фудо:. Дитя, однако, не испугалось, а спросило монаха, почему Фудо: такой страшний и свирепый. «Это он только снаружи такой, а в сердце своём добр, спокоен и сострадателен», — ответил монах. Говорят, с него Масамунэ и решил брать пример в дальнейшем.

0_101ae6_6471ea21_XL.jpg
В левом верхнем углу — Сайго: Такамори (西郷隆盛, 1827-1877), самурай из Сацумы, был одним из самых видных деятелей антисёгунского движения и раннего Мэйдзи, одним из «Троих великих героев Реставрации». О нём мы подробнее писали здесь. А на нашей картинке он — ещё подросток по имени Китиноскэ, который делит своё время между военными занятиями (вон за спиною у него оружие и доспехи сложены) и книжными. Что, собственно, предлагается и пользователям этой игры.

0_101aea_397de1eb_XL.jpg
А клетка выигрыша в этом сугороку довольно неожиданная. Это Хиёси-мару, он же впоследствии один из «объединителей Японии» Тоётоми Хидэёси (豊臣 秀吉 1536-1598), подростком на большой дороге нанимается на свою первую службу, к самураю Мацусите Кахэю. «Что ты умеешь делать?» — спросил Кахэй. «Ничего, господин. Но у вас я смогу научиться всему — и, если надо, умру за вас», — ответил Хиёси-мару и был зачислен на службу.
С одной стороны, для выигрышного поля это не самый удачный пример: несколько позже Хидэёси не только не умер за своего господина, но бросил его и перешёл к более многообещающему — к Нобунаге. С другой стороны, Нобунагу он встретил, именно выполняя задание Кахэя (в области, так сказать, промышленного шпионажа — требовалось узнать, как устроены доспехи нового образца в войске Ода). Так или иначе, детство кончается трудоустройством, и правильный выбор тут может обернуться выигрышем — даже если на первый взгляд этот выбор и выглядит непритязательно!

Via

Saygo

(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe7b3_b5a9776_XL.jpg

От Таити Беллинсгаузен рассчитывал вернуться в Австралию и оттуда снова отправиться в высокие широты. О его втором пребывании а Порт-Джексоне и в антарктических водах мы уже рассказывали, но кое-что интересное попадалось и по пути. К островам россиян прибавился остров Лазарева (ныне Матахива), оказавшийся, впрочем, необитаемым атоллом. А вот в начале августа обнаружилось и кое-что любопытнее, хотя и небезопасное: показался ещё один остров, побольше.

«Приближаясь к оному, заметили, что принадлежит к коральным островам, густо покрыт кокосовыми деревьями и в средине лагун. На надветренной стороне и в некоторых местах прерывается и образует небольшие острова и пенящуюся сребристую стену от буруна, разбивающегося о коральную мель. Подходя к южной оконечности, мы увидели на взморье множество островитян совершенно нагих (кроме обыкновенных повязок, коими все островитяне Великого океана прикрывают средние части тела). Островитяне были вооружены пиками и палицами. Когда мы проходили мимо острова, они бежали по берегу вслед за нами, держась наравне против шлюпа. Обошед южный мыс на SW стороне, мы усмотрели в тени густой кокосовой рощи селение и несколько лодок, вытащенных на берег, покрытых тщательно листьями, дабы не драло их от солнечного зноя; видели также множество мужчин и женщин, вооруженных пиками. Женщины были обвернуты тканями или матами от поясницы до колен. От мыса к SO продолжался риф, как видно было по буруну. Мы подняли кормовые флаги.
Вскоре имели удовольствие увидеть идущие к нам лодки; тогда под защитою острова мы легли в дрейф. Лотом на 90 саженях не достали дна; как по сей причине, так равно и потому, что приближалось время, в которое надлежало возвратиться в Порт-Жаксон для приуготовления шлюпов к плаванию вновь в южных больших широтах, я имел намерение не останавливаться на якорь, а только держаться под парусами для того, чтобы иметь сношение с островитянами; между тем они спешили к нам, но не подошли ближе полукабельтова от шлюпа.
Лодки их были разной величины, с отводами на одну сторону и лучше всех до сего времени нам известных; весьма остры, нос и корма отделаны чисто и притом так, что воды черпнуть не могут; украшены правильно врезанными жемчужными раковинами, что придавало им хороший вид; на каждой лодке было от шести до десяти островитян; они похожи на отаитян, волосы у них распущенные, длинные, изгибисто висели по плечам и спине, а у некоторых головы были убраны, как у перуанцев, красными лентами из морского пороста или листьев; на шее и в ушах искусно выделанные жемчужные раковины, сверх сего на шее надето для защиты лица во время сражения забрало, сплетенное из волокон кокосовой коры круглыми обручиками, наподобие хлыстика, толщиною в шестую долю дюйма, в двадцать один ряд, сзади одна треть связана в четырех местах тонкими плетенками. Когда сие забрало на шее, оно сжато вместе, а когда приподнято на лице, передняя часть расширяется и покрывает все лицо; спереди некоторые части украшены искусно выделанными из раковин и черепах четыреугольничками; забрало упруго и тем более защищает от ударов; закрываемая часть тела обвязана тканью, или лучше сказать плетенкою, наподобие той, из которой делают в Европе соломенные шляпы; плетенка шириною в шесть дюймов и столько длинна, что обходит вокруг всего тела и между ногами; некоторые из островитян употребляли для сего зеленые кокосовые ветви, и у иных они надеты на шее.
В лодках были пики, булавы и множество кусков кораллов, составляющих приморский их берег. Они все кричали громко, звали нас к себе, а мы разными подарками приманивали их на шлюпы, бросали подарки в воду, но островитяне ничего не брали и не приближались к нам, невзирая, что в руках имели мирные кокосовые ветви.
Видя их непреклонность, я послал господина Торсона
[лейтенанта с “Востока”] на вооруженном ялике к лодкам с подарками; островитяне по наступающей темноте поспешили к берегу. Господин Торсон следовал за ними, но как их лодки далеко были впереди, то я ему дал знать пушечным выстрелом, чтобы возвратился на шлюп.
Сего же вечера по приглашению моему приехал ко мне господин Лазарев и сказывал, что был счастливее меня, островитяне приближились к шлюпу “Мирный” под самую корму и держались за спущенные веревки; господин Лазарев успел сделать им несколько подарков и раздать медали.»

0_fc8a0_55229f5_XL.jpg
Рисунок П.Михайлова

«8 августа. Ночью мы держались под малыми парусами; к 8 часам утра выехали островитяне, сего дня хотя с большим трудом, но мы успели приманить их, чтоб они приближились и схватились за веревки, спущенные за корму. Тогда им произносили на отаитянском языке слова “таио” (друг), “юрана” (приветствие при встрече друг с другом). Казалось, что некоторые из них понимали сии слова. Я их дарил медалями серебряными и бронзовыми, на проволоке, чтобы вместо украшения носили на шее, не так скоро оные потеряли и, может быть, сберегли на долгое время.
При получении топоров и прочих железных вещей островитяне не изъявили такой радости, как жители Новой Зеландии, островов Опаро и графа Аракчеева. Когда же я приказал плотнику перерубить топором кусок дерева, тогда они узнали цену сего орудия и обрадовались. Мы выменяли несколько небольших палиц, забрал, красных лент из морского пороста, матов и шляхт [топоров] из раковин. Из съестных припасов островитяне ничего не привезли, кроме кокосовых орехов, и те были негодные, вероятно, привезенные для того только, чтоб нас обмануть.
Вымененная нами небольшая палица, видом подобная четыреугольному вальку, сделана из тяжелого дерева, которое, кажется, того же рода, каковые мы видели в Новой Голландии; шляхты из больших раковин привязаны к сучку дерева плетеными веревочками из волокон кокосовой коры; а дабы при употреблении в действие сии веревочки не перетирались, они обложены крупною рыбьею чешуею. На всех коральных островах шляхты делают из ракушек, потому что базальту или другого рода крепкого камня нет. Вместо пил островитяне употребляют челюсти больших рыб с зубами; держась на лодках за кормою шлюпа, они старались сими пилами перепилить ту самую веревку, за которую держались.
Изделий из костей животных мы не заметили. Одному островитянину, который по наружности казался мне из отличных, я подарил петуха и курицу с тем, чтоб он их сберег, на что он охотно согласился и изъявил мне, что непременно сбережет. Многие из островитян, увидя сих птиц, называли их боа; на острове Отаити и на других островах так называют свиней.
Когда мы вылавировали к берегу и поблизости оного поворачивали оверштаг, тогда служители разошлись по своим местам. При сем удобном случае островитяне начали бросать на ют и шканцы кусками кораллов величиною от 26 до 27 кубических дюймов. Таковым куском, ежели попадешь в голову, легко можно ранить, даже и убить человека. Холостой выстрел из ружья более ободрил, нежели устрашил сих вероломных посетителей; неприязненные их поступки принудили меня наказать первого зачинщика. Я сказал господину Демидову, чтоб он выстрелил в сего островитянина в мягкое место; сие исполнено, раненый закричал, тогда все лодки разбрелись в разные стороны и коральный крупный град прекратился. Всех лодок, окружавших шлюп “Восток”, было до тридцати. Раненого тотчас повезли на берег, а прочие отгребли далее в сторону и остановились, как будто бы вероломство их до них не касалось.
Нетрудно было вновь приманить островитян под корму, ибо они уже видели нашу щедрость, но мы ни одного не могли убедить, чтобы взошел на шлюп, невзирая на все изъявления приязненного нашего расположения.
Действие европейского огнестрельного оружия не было им известно; ибо, невзирая на наши дружественные поступки, они старались с лодок пикою ранить выглядывающих из каюты, вовсе не опасаясь ружья.
После сего я не решился послать гребное судно на остров, которого жители так вероломны и держат в одной руке мирную ветвь, а в другой для убиения камень; я не мог послать иначе, как подобно Рогевейну и Шутену сильный вооруженный отряд, и показать островитянам ужасное действие европейского оружия. Тогда только можно бы быть уверену в безопасности посланных, но я не хотел наносить вред островитянам тем паче, что первое изустное мне приказание от государя было, чтобы везде щадить людей и стараться в местах, нами посещаемых, как у просвещенных, так равно и у диких народов, обходиться ласково и тем приобрести любовь и оставить хорошую о себе память и доброе имя.
Господин Лазарев сказывал мне, что когда шлюп “Мирный” был довольно далеко под ветром сего острова, тогда один островитянин на лодке пригреб к шлюпу, но никак не согласился взойти на оный. Г-н Лазарев спустил с другой стороны ялик, так что островитянин сего не видел и его перехватили. Когда он взошел на шлюп, тогда, поворачиваясь на все стороны и смотря на окружающие для него новые предметы, выл от удивления. Господин Лазарев, щедро одарив его, отпустил.
Широта сего острова южная 10°2'25” долгота западная 161°02’18”, направление NtO и StW, длина 2,5, ширина 0,75, в окружности 8 миль. Я отличил сей остров наименованием острова великого князя Александра.»

0_fe7b2_456e0ae8_XL.jpg
Этот четырёхугольный атолл Беллинсгаузен и Лазарев открыли «по второму разу»: впервые на него наткнулся ещё Кирос ви назвал его «Островом прекрасных людей», но потом его на два с лишним века потеряли. России остров Александра (будущего Второго), как и остальные острова Россиян, не пригодился, и с тех пор сменил много названий: Реирсон, Литл Гангс, о-в принцессы Мэриан, Алликонга, сейчас зовётся Ракаханга, и на нём ещё живёт несколько десятков туземцев.

Via

Snow

0_105eef_5a551f4e_L.jpg
«Записки о чудесах бодхисаттвы Каннон: паломничество по западным краям»

В 2018 году в Японии будут праздновать большой юбилей – 1300 лет «Паломнического пути по тридцати трём храмам западных краёв» 西国三十三所巡礼, Сайкоку сандзю:сансё дзюнрэй. Этот маршрут, один из самых знаменитых японских паломничьих путей, проложен в средней части острова Хонсю: – от полуострова Кии на север, к окрестностям города Нара, дальше в сторону Киото, по ближней и дальней округе старой столицы; затем он сворачивает ещё немного на запад, а потом на восток, ведёт по берегам озера Бива, и завершается в горах восточнее озера. Общая протяжённость пути – около 1200 км.
0_105ef1_aa82ad97_orig.jpg
Число храмов – тридцать три – соответствует числу обличий, в каких, согласно «Лотосовой сутре», может являться бодхисаттва Каннон 観音菩薩, Внимающий Звукам Мира, милосердный спаситель живых существ. Путь паломничества проходит через старинные храмы Хасэ, Киёмидзу и Исияма, особенно прославленные чудесами Каннон; с остальными тридцатью храмами также связаны многочисленные предания. «Западным» этот маршрут называется в отличие от другого: тот пролегает по тридцати трём храмам в Восточных землях, Бандо, в том числе в окрестностях Камакуры и Токио. Есть и третий путь — по землям Титибу, ещё дальше на запад острова Хонсю.
Как считается, наш путь паломничества по западным краям открыл в 718 году досточтимый Токудо: 徳道上人. Этот монах был тяжко болен, предстал перед судом государя Эмма, владыки ада, и Эмма ему указал: расскажи людям, сколь великие заслуги обретает паломник, когда обходит святыни Каннон. Токудо: вернулся к жизни, принеся с собой первую из «драгоценных печатей»: позже такие печати появятся во всех тридцати трёх храмах, а эта, как рассказывают, хранится в храме Накаяма. Токудо: стал проповедовать, побуждая людей довериться Внимающему Звукам, а потом его дело продолжили многочисленные странники хидзири.
По другой версии, после Токудо: путь паломничества был на время забыт. Восстановил же его отрекшийся государь Кадзан в 991 г., пешком обошедший все тридцать три храма. Как часто бывает в истории японских религий, святое место – или путь по святым местам – открывают дважды: сначала кто-то заключает договор с буддами, богами и другими высшими силами, а потом кто-то другой распространяет весть об этом среди людей.
Вообще о паломниках, посещавших святыни Каннон близ города Нара и в столичной округе, говорится во многих сочинениях эпохи Хэйан – в дневниках, рассказах сэцува, повестях моногатари. Самое раннее достоверное описание паломничества по всему маршруту Сайкоку относится к 1161 г. Оно входит в жизнеописание монаха Какутю: 覚忠 (1118–1177) из храма Миидэра, включённое в в «Дополненные записи преданий храмовников» 寺門伝記補録 «Дзимон дэнки хороку». Какутю: был сыном канцлера Фудзивара-но Тадамити и возглавлял храм Миидэра. Он обошёл те самые тридцать три храма, правда, не совсем в том порядке, как принято сейчас.
Расцвет японских паломничьих путей, как считается, начался с конца XV в. 1507 годом датируется самая ранняя из сохранившихся табличек с молитвами, которые странники оставляли в храмах по пути паломничества (эта хранилась в храме Исияма). Судя по табличкам эпохи Эдо, больше всего паломничеств приходится на годы Гэнроку (рубеж XVII–XVIII вв.), когда Ставка сёгунов отменила многие прежде введённые ограничения на перемещения по стране, а также на 1770-е – 1780-е гг. и на первые десятилетия XIX в.
В каждом из храмов паломнику следовало прочесть величальную песню 御詠歌, гоэйка, – эти песни воспевают красоту святых мест, чудесные силы их обитателей, а также саму дорогу как путь из мира страстей и страданий в мир вечного покоя. Потом надлежало помолиться, оставить табличку со своими пожеланиями и получить от монахов оттиск печати, подтверждающий, что паломник побывал в этом храме. Такие печати ставились в паломничью книжку 納経帖, но:кё:тё:, часто совмещённую с путеводителем и сборником молитв, или на свиток (чтобы потом его повесить в доме), или на куртку паломника (порой почитатель Каннон завещал, чтобы в этой куртке его тело сожгли после смерти).
0_105ee4_724575a9_XL.jpg
Разворот путеводителя 1825 г. «Полный подробный обзор паломничества по западным землям» 西国巡礼細見大全, «Сайкоку дзюнрэй сайкэн тайдзэн». На схемах показано, какие надписи следует нанести на одежду и шляпу паломника.

0_105eeb_bfe4a7b5_XL.jpg
Старинные и современные паломничьи книжки.

0_105eed_318e3f87_orig.jpg

Свиток с печатями.

0_105eee_3ed21302_XL.jpg
Куртка паломника. Вдоль спины написаны: знак письма ситтан, который соответствует имени Каннон, и слова «Слава бодхисаттве Внимающему Звукам Мира, Великому Милосердному, Великому Сострадательному» 南無大慈大悲観世音菩薩, «Наму Дайдзи Дайхи Кандзэон босацу».

От эпохи Эдо сохранились не только таблички и паломничьи книжки, но и множество изданий для паломников, в том числе путеводители, такие как «Подробный обзор паломничества по западным краям»,西国巡礼細見記, «Сайкоку дзюнрэй сайкэнки», 1776 г. В путеводителях говорится, что нужно взять с собой в дорогу, как одеться и как вести себя в пути и в святых местах, чтобы «завязать связь» с Каннон. Здесь же даны описания самих святынь, пересказаны предания о чудесах, приведены паломничьи песни гоэйка и указано, о чём принято молиться: о благом посмертии для родителей и для себя или о процветании в нынешней жизни.
Также для паломников издавали карты. Вот одна из них: «Карта с рисунками — путь по тридцати трём святым местам западных краёв» 西国三十三箇所方角繪圖, «Сайкоку сандзую:санкасё хо:каку эдзу», изданная в 1800 г. в Осака, сохранилась в храме Кокавадэда. Здесь показаны не только храмы, но и множество других достопримечательностей, которые можно посетить по дороге.
0_105ee5_c47b669c_XL.jpg

Если судить по сочинениям Ихара Сайкаку и других эдоских авторов, паломничество по тридцати трём храмам не для всех странников имело собственно религиозный смысл; многие, скорее, любовались красивыми видами, читали стихи, пробовали местные напитки и кушанья, в общем, развлекались (хотя в настоящих путеводителях и говорится, что в пьянстве надо себя ограничивать). Путеводители, где в основном речь идёт о том, как отдохнуть по дороге, тоже сохранились: например, «Достопримечательности тридцати трёх святых мест западных земель с картинками» 西国三十三所名所図会, «Сайкоку сандзю:сансё мэйсё дзуэ» 1848 г.
0_105ee7_a36e898b_XL.jpg

Как и для других путей паломничества, для пути по западным землям небогатые люди объединялись в паломничьи братства: чтобы вскладчину отправить странствовать кого-то одного из братьев, и пусть он молится за всех. Были «профессиональные» паломники, кто, наподобие старинных хидзири, год за годом обходил тридцать три храма; такому человеку можно было дать средств на дорогу и заказать молитвы за таких-то людей. И наконец, существовали разные способы виртуального паломничества: например, книжки с картинками для тех, кто сам странствовать не пойдёт, но хотя бы посмотрит знаменитые виды и почитает благочестивые истории.
Об одном из таких виртуальных путешествий мы и хотим рассказать. Эта серия гравюр издавалась в 1858–1859 гг., её название – «Записки о чудесах бодхисаттвы Каннон: паломничество по западным землям» 観音霊験記西国巡礼, «Каннон рэйгэнки Сайкоку дзюнрэй». Подготовили её двое знаменитых художников – Утагава Кунисада I, он же Тоёкуни III (1786–1864) и Утагава Хиросигэ II, он же Сигэнобу (1826–1869). Исполнил гравюры резчик Ёкокава Такэдзиро:, он же Хори Такэ, тоже очень знаменитый, а издал их Ямадая Сё:дзиро:.
Все тридцать три листа построены по одной и той же схеме, уже привычной любителям гравюр о достопамятних местах:
0_105ef2_fc10e36f_XL.jpg

Имя «Внимающий Звукам», Каннон, соответствует санскритскому Авалокитешвара; другие варианты перевода этого же имени – «Внимающий Звукам Мира», Кандзэон, или «Внимающий Свободно», Кандзидзай. Его почитание основано на 25-й главе «Лотосовой сутры» («Кандзэон босацу фумон-хин», в переводе А.Н. Игнатовича – «Открытые для всех врата бодхисаттвы по имени Внимающий Звукам Мира»), где говорится о решимости этого бодхисаттвы спасти всех страждущих во всех мирах. В сутре говорится о тридцати трёх обличьях бодхисаттвы: среди них образы монахов и монахинь, мирян и мирянок, богов и богинь, знатных и простых, взрослых, старцев и детей. Если в какой-нибудь стране живым существам, чтобы «переправиться на тот берег», от заблуждения к просветлению, нужна помощь кого-то из этих существ, Внимающий Звукам тотчас же является там именно в таком облике. Он помогает тем, кто путешествует по водам, кому угрожают разбойники, кого преследуют власти, кому предстоит родить дитя и т.д.; тем, кто хочет отдалиться от несбыточных желаний, гнева и горестей и обрести счастье.
Есть и другие тексты канона, где бодхисаттва Каннон занимает важное место. Так, в сутрах о Чистой земле Внимающий Звукам появляется как спутник и помощник будды Амитабхи (яп. Амида), владыки буддийского рая, и помогает достичь уже не земного счастья, а благого посмертия; он действует в паре с бодхисаттвой Обретшим Великие Силы (Махастхамапрапта, яп. Дайсэйси). А в буддийском «тайном учении» есть несколько сутр, где говорится отдельно о богоподобных обличиях бодхисаттвы, таких как Тысячерукий и Одиннадцатиликий. В одной из этих сутр бодхисаттва даёт обет: «Если я в будущем смогу приносить пользу и радость живым существам, то да обрету я тысячу рук и тысячу очей!» Тем самым Каннон «обращает заслуги», то есть направляет последствия своих прежних бесчисленных благих дел на пользу тем, кому он решил помогать. Всё это вполне согласуется с учением «Лотосовой сутры» об «уловках», «искусных способах» привести к освобождению, где каждая из «уловок» рассчитана на конкретное существо со всеми его пристрастиями.
Главных разновидностей почитания Каннон, как считается, шесть – по числу шести миров:

Каннон Тысячерукий и Тысячеглазый 千手千眼観音 (Мир ада)
Каннон – Святой Мудрец 聖観音 (Мир голодных духов)
Каннон с головой коня 馬頭観音 (Мир животных)
Каннон Одиннадцатиликий 十一面観音 (Мир демонов асур)
Каннон Дзюнтэй, санскр. Чунди 準胝観音 (Мир людей)
Каннон с жемчужиной исполнения желаний 如意輪観音 (Мир богов)

Соотнесение может пониматься двояко: или бодхисаттва в таком-то обличии помогает обитателям такого-то мира, или же помогает всем существам избежать возрождения в таком-то из миров. Ведь даже новое рождение в относительно благоприятных мирах людей или богов не может считаться благим, коль скоро главная цель – освободиться из круговорота перерождений.
В храмах западных краёв встречаются все эти шесть видов почитания Каннон. Судя по рассказам о чудесах, Внимающий звукам может являться людям в самых разных обличиях, их гораздо больше, чем шесть или тридцать три. А иногда Каннон помогает незримо, и очень часто – путём «уловки», так что со стороны трудно сказать, свершилось ли чудо, или так сложились обстоятельства, или люди сами устроили свои дела, милосердно позаботились друг о друге.
Мы будем постепенно выкладывать всю серию Тоёкуни Третьего и Хиросигэ с пояснениями. Должно хватить на весь год.

Здесь можно посмотреть фотографии храмов.

Via

Snow

(Окончание. Начало: 1, 2, 3, 4, 5)
0_106708_eea350df_orig.jpg

Наверняка некоторые уже давно ждут обещанных кошек. Ну вот дождались....

0_106717_e6876b7_XL.jpg

Но кошки преобладают.
0_106720_472bf593_XL.jpg

0_10671e_d12345b2_XL.jpg 0_106716_e8338b9c_XL.jpg

0_10671f_6d99bf3c_XL.jpg

Из серии «Взгляд»:
0_106713_3e6ed62a_XL.jpg

Из серии «Материнство»:
0_106719_554257ef_XL.jpg

0_106718_99183cc3_XL.jpg

И прочие:
0_10671c_b193934c_XL.jpg

0_10671b_fc4bef44_XL.jpg

Собак, впрочем, Сайто: Киёси тоже не обошёл вниманием. Особенно одну таксу:
0_106723_f01edb0c_XL.jpg

0_106724_8d501fca_XL.jpg

Козы у него — скорее условно-календарные:
0_106714_eb2f9892_XL.jpg

А петухи и куры — целая любовная история:
0_106721_13f59f80_XL.jpg

Эта гравюра, например, называется «Ревность»:
0_106722_d200bc0a_XL.jpg

Вот такой художник. Очень, как нам кажется, показательный для своего времени.
0_106727_1354b743_XL.jpg

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe120_d36c5ca3_L.jpg
Сам Беллинсгаузен сперва рассказывает о посещении Таити его экспедицией, а потом даёт очерк острова. «Восток» и «Мирный» провели на островах Общества меньше недели (с 22 по 27 июля 1820 г.), но впечатлений набралось много.

«Высокие горы покрыты лесами, глубокие ущелины, крутые скалы, ровная и широкая зеленеющая низменность у подошвы гор, покрытая кокосовыми, банановыми и хлебного плода деревьями, в тени которых видны были опрятные домики жителей, желтеющееся взморье, катящиеся с гор ручейки, местами суетящиеся островитяне, плывущие на гребле и под парусами лодки с отводами, все сие вливало в сердце каждого из нас приятнейшие чувствования. Такие разнообразные виды благосостояния в лучшем климате побуждают к какой-то особенной доверенности к народу, населяющему сей прелестный край.
Прибывший с острова европейский ялик прервал размышления наши. В гребле сидели островитяне; о сидевшем на почетном месте мы заключили, хотя после и узнали нашу ошибку, что должен быть один из миссионеров, которые находятся на Отаити с того времени, как приходил к сему острову капитан Вильсон в 1797 году. Дабы ялику дать возможность пристать к шлюпу, я приказал лечь в дрейф. Человек большого роста, собою плотный, лицом смуглый, у которого волосы напереди выстрижены, а сзади все завитые в один локон, как у женщин, взошел на шлюп. На сем островитянине была коленкоровая рубашка, нижняя часть тела до самых пят завернута также коленкором. Я его пригласил в каюту; он тотчас вошел и сел. Когда я его спросил на английском языке: “Что имеет мне объявить?”, тогда вынул из-за пояса письмо, вручил мне и на исковерканном английском языке сказал несколько слов, которых я не понял. Письмо было в следующих словах:

Sir! Tuesday morning.
I have sent off a Pilot to conduct you into Matavai bay, and shall be glad to see you safe at anchor.
Yours etc Pomare.


Государь мой! Вторник поутру.
Я послал лоцмана провести вас на Матавайский рейд и буду рад вас видеть в безопасности на якоре.
Ваш и проч. Помаре


Худо разумея дурное английское наречие сего отаитянина, я пригласил к себе господина Лазарева, но он также нехорошо понимал его слова, однако же узнал, что гость наш лоцман и что еще другой лоцман на ялике. Я предложил господину Лазареву взять его к себе на шлюп и объявил, что мы остановимся на якоре за мысом в Матавайской гавани. […]
С отаитянами приехали два матроза, которые поселились на сем острове и живут своими домами. Один из них, американец Виллиам, остался с американского судна, служил несколько времени Российско-Американской компании, знает всех чиновников в нашей колонии и выучился говорить по-русски наречием того края, отправился на английском судне на остров Нукагиву, где в заливе Анны-Марии женился на прекрасной молодой островитянке. Проживши там недолго, при первом удобном случае с женою на американском судне переехал на мирный остров Отаити, где нынешний владетель Помари дружелюбно принял его, отвел приличное место для построения дома, а Виллиам проводит золотые дни в собственном своем жилище, в 75 саженях от взморья, на берегу Матавайской гавани. Я его взял на шлюп “Восток” переводчиком. Другой матроз был англичанин. Господин Лазарев взял его также переводчиком на шлюп “Мирный”. Они объявили нам, что жители островов Общества миролюбивы, благонравны и все приняли христианскую веру.
Мы приуготовились на случай неприязненной встречи: пушки и ружья были заряжены, фитили на местах, караул усилен, никто из жителей не имел права взойти на шлюпы без позволения и к сему сначала были допущены только одни начальники. Потом, видя кротость и спокойствие отаитян, я позволил всем без изъятия всходить на шлюпы. Тогда в самое короткое время они уподобились муравейникам: островитяне наполняли палубы, каждый с ношей ходил взад и вперед, иные предлагали плоды, желая скорее променять, а другие рассматривали приобретенные от нас вещи. Я приказал закупать все плоды, не отвергая самые малополезные коренья кавы, дабы каждый островитянин, возвратясь домой, был доволен своим торгом. В числе торгующих и посетивших нас мы имели удовольствие видеть и женщин. Все съестное, как то: апельсины, ананасы, лимоны, отаитские яблоки, бананы садовые и лесные, кокосовые орехи, хлебный плод, коренья таро, яме, род имбиря, арорут [мука из амарантового корня], кава, курицы и яйца – островитяне променивали на стеклярус, бисер, коральки, маленькие зеркальца, иголки, рыбьи крючки, ножи, ножницы и проч. Мы все купленное сложили в один угол, и служителям позволено было есть плоды по желанию.»

0_fe127_f7f0780e_XL.jpg
Прибытие Нота и других миссионеров на Таити

«В час пополудни посетил нас господин Нот, английский миссионер, прибывший на острова Общества с капитаном Вильсоном в путешествии его в 1797 году. С того времени господин Нот безотлучно на сих островах просвещает жителей христианскою верою. Он сказал нам, что король едет на шлюпы; для каждого из нас видеть его было любопытства достойно; все стремились к шкафуту, повторяя: “Вот он едет”.
Двойная лодка, в которой сидел король, приближалась медленно; на высунутых горизонтально передних частях сей лодки (подобных утиным носам) был помост, и на сем месте сидел Помари. Сверх коленкоровой белой рубахи на нем был надет кусок белой ткани, в которой проходила голова сквозь нарочито сделанную прорезь, а концы висели книзу, сзади и спереди. Нижняя часть тела завернута была куском белого коленкора с поясницы до самых ступней. Волосы спереди обстрижены, а задние от темя до затылка свиты в один висячий локон. Лицо смуглое, впалые черные глаза с нахмуренными густыми черными бровями, толстые губы с черными усами и колоссальный рост придавали ему вид истинно королевский.
На задней части лодки под крышею, наподобие верха наших кибиток, сидела королева, десятилетняя ее дочь, сестра и несколько пригожих женщин. Королева была завернута от грудей до ступней в белую тонкую ткань, сверх которой наброшен, наподобие шали, кусок белой же ткани. Голова обстрижена и покрыта навесом из свежих кокосовых листьев, сплетенных наподобие употребляемого у нас зонтика для защиты глаз от яркого света. Приятное смуглое лицо ее украшалось зоркими маленькими глазами и маленьким ртом. Она среднего роста, стан и все части тела весьма стройны, от роду ей 25 лет, имя ее Тире-Вагине. На дочери было европейское ситцевое платье, на сестре одежда такая же, как на королеве, с тою разностью, что пестрее. Свита состояла из нескольких пригожих девушек. Все прочие женщины также были в белом или желтом платье с красными узорами, похожими на листья, и, равно как и все островитяне, имели на голове зеленые зонтики, сплетенные из свежих листьев. Гребцы сидели на своих местах и гребли малыми веслами. Расстояние от берега было не велико, лодки скоро пристали к шлюпу “Восток”. Король взошел первый, подал мне руку и подождал на шкафуте, доколе взошло все его семейство.
Я пригласил в каюту, и они сели на диваны. Король повторял несколько раз: “Рушень, рушень” (русские, русские), потом произнес имя Александра и, наконец, сказав: “Наполеон”, засмеялся. Сим, конечно, он желал выразить, что дела Европы ему известны. Королева, сестра ее и прочие девушки осматривали все, между тем пальцы их были также заняты: они ощупывали материи на диване, стульях, сукно и наши носовые платки.
Господин Нот, зная совершенно отаитянский язык, сделал нам одолжение: служил переводчиком в разговоре с королем. Я пригласил его отобедать с нами, извиняясь, что будет мало свежего, а все соленое. Король охотно согласился остаться и, улыбаясь, сказал: “Я знаю, что рыбу всегда ловят при берегах, а не на глубине моря”. За стол сели по приличию: первое место занял он, по правую его сторону королева, потом господа Нот и Лазарев, по левую сторону дочь и я. Сестра королевы не рассудила сесть за стол, а избрала себе место у борта по удобности, она нянчила маленького наследника островов Общества. Король и все его семейство ели охотно и запивали исправно вином. Как вода у нас была из Порт-Жаксона, следовательно, не совсем свежая, то король приказал одному островитянину подать кокосовой воды; островитянин, принеся кокосовых орехов, искусно отбил молотком верхи оных, и король, который пил воду, смешивая с вином, при сем беспрестанно обтирал пот, катившийся с здорового лица его. Когда пил несмешанное вино, при каждом разе, по обряду англичан, упоминал чье-либо здоровье, наклоняя голову и касаясь рюмкой о рюмку. Отобедав, спросил сигарку, курил и пил кофе. Между тем приметил, что господин Михайлов его срисовывает украдкою; чтоб он был покойнее, я подал ему мой портрет, нарисованный господином Михайловым. Он изъявил желание, чтобы его нарисовали с сим портретом в руке; я ему отвечал, что, ежели желает быть нарисован, держа чье-либо изображение, я дам несравненно приличнейшее, и вручил ему серебряную медаль с изображением государя императора Александра I, чем он был весьма доволен.»

0_fe122_e11531be_XL.jpg
Портрет Помаре II работы Михайлова

«В то время, когда господин Михайлов рисовал с Помари, королева взяла грудного сына своего от сестры, кормила его грудью при всех, без малейшей застенчивости. Из сего видно, что на острове Отаити матери еще не стыдятся кормить детей грудью при зрителях и исполняют нежнейшую свою обязанность.
Я повел короля в палубу, показал в деке пушки, канаты и прочие вещи и тогда же велел ему салютовать пятнадцатью выстрелами. Он был крайне доволен сею почестью, однако ж при каждом выстреле, держа мою руку, прятался за меня.
После обеда посетили нас главный секретарь короля Поафай, его брат Хитота (которого считают хорошим военным начальником) и один из чиновников – хранитель общественного кокосового масла, собираемого в пользу Библейского общества. Каждый из сих моих гостей, когда случалось быть со мною наедине, уверял, что он истинный мой друг, и потом просил или носового платка, или рубахи, ножика, топора; прежде всего я дал им по серебряной медали и не отказывал ни в чем, ибо имел много разных вещей, назначенных единственно для подарков и вымена съестных припасов. Вельможи сии предпочитали грок обыкновенному тенерифскому вину, вероятно, по той причине, что крепость выпиваемого ими грока зависела от их произвола.
В 5 часов подъехала другая королевская лодка, на коей привезли мне от Помари подарки, состоящие из четырех больших свиней, множества кокосовых орехов, толченого ядра сих орехов, завернутого в листья, хлебных плодов сырых и печеных, коренья таро и ямсу печеного, бананов обыкновенных и горных, отаитских яблоков и несколько сахарного тростника. Не имея почти ничего свежего, кроме неприятных с виду куриц, оставшихся от похода, которые одна у другой выщипали перья и хвосты, мы вдруг чрезвычайно разбогатели, ибо ко множеству вымененных съестных припасов присоединились полученные в подарок от короля, и даже нас затеснили и занимали много времени на убирание оных. Таковое изобилие во всем и приязненное обхождение отаитян весьма понравилось нашим матрозам. Они с островитянами непрестанно брали друг друга за руки, повторяя: “Юрана, юрана!”, что означает приветствие.
В 6 часов вечера король отправил королеву и всех к ней принадлежавших на своей двойной лодке, а сам еще остался; все островитяне разъехались. Когда совершенно стемнело и Помари пожелал возвратиться на остров, я изготовил свой катер, назначил мичмана Демидова на руль, велел поставить два зажженные фальшфейера на нос катера для освещения. При прощании король меня просил, чтоб положить бутылку рому в катер, и сказал мне, что у него на острове делали ром и могут делать много, но как отаитяне, употребляя крепкий напиток, беспокойны, то он вовсе запретил приуготовлять ром, невзирая, что сам принадлежит к числу первых охотников до сего напитка. При отбытии катера от шлюпа зажгли на носу оного два фальшфейера и тотчас для увеселения короля пустили 22 ракеты; некоторые были с звездочками.
Господин Демидов по возвращении сказал мне, что катер пристал за мысом Венеры прямо против дома короля, который был сим весьма доволен, просил господина Демидова несколько подождать и вскоре сам явился с подарками; отмерил ему восемь, а каждому гребцу по четыре маховых сажени отаитской материи, сделанной из коры хлебного дерева.»

0_fe11f_d2341a12_XL.jpg

«23 июля. Еще солнечные лучи не осветили мачт наших, а уже со всех сторон островитяне на лодках, нагруженных плодами, старались каждый наперед пристать к шлюпу. […] Мы преимущественно выменивали кур и лимоны. Сии последние я имел намерение посолить впрок для служителей и употреблять вместо противуцинготного средства в больших южных широтах.
В 8 часов утра я с господином Лазаревым поехал на берег к королю, его секретарю Поафаю и к господину Ноту. Мы вошли прямо на берег у дома господина Нота. Дом сей построен на взморье, лицом к заливу. Застали хозяина, и он познакомил нас с своею женою. Молодая англичанка привыкла к уединенной жизни, хотя не красавица, но имеет дар сократить скучный образ жизни господина Нота. Оба они, выехав из Англии, не желают ныне возвратиться в свое отечество, считают себя счастливее на острове Отаити.
Господин Нот обязал нас, приняв на себя труд проводить к королю. Мы пошли вдоль по песчаному взморью к мысу Венеры, где нашли господ Михайлова и Симонова, окруженных множеством островитян обоего пола и различного возраста. Господин Михайлов занимался рисованием вида Матавайской гавани, а господин Симонов – поверкою хронометров, на самом том месте, где капитан Кук, Бенкс и Грин наблюдали, за 51 год пред сим, прохождение Венеры и с такою точностью определили долготу сего мыса. Я пригласил господина Михайлова идти с нами, надеялся, что он увидит предметы, достойные его кисти. Отсюда нам надлежало переехать речку, которая течет с гор и, извиваясь на Матавайской равнине, впадает в море. Старуха, стоявшая по другую сторону речки, по просьбе г-на Нота, вошла в воду по колено, пригнала к нам лодку, в которой потащила нас к противулежащему берегу, и в награду за труд получила две нитки бисера, чему весьма обрадовалась.
Мы вышли на берег, прямо в кокосовую рощу. Невзирая, что солнце было уже очень высоко, за густотою листьев пальмовых дерев лучи его редко местами проникали, образуя в воздухе светлые косвенные параллельные пути свои. В тени высоких пальмовых дерев мы подошли к королевскому дому; он обнесен вокруг дощатым забором в 2 ½ фута вышины.
Мы перешли посредством врытых в землю с обеих сторон толстых колод вышиною в половину забора, который необходимо нужен, чтобы оградить дом от свиней; они ходят на воле и питаются упавшими с дерев плодами и кокосовыми орехами. Сделав несколько шагов, мы прошли сквозь дом длиною около 7, шириною около 5 сажен. Крышка лежит на трех рядах деревянных столбов; средний ряд поставлен перпендикулярно, а два крайних, не выше 6 фут, имеют наклон внутрь, покрыты матами; крышка состоит из двух наклонных плоскостей, покрыта листьями дерева, называемого фаро. В горнице по обеим сторонам стояли широкие кровати на европейский образец и были покрыты желтыми одеялами.
Из дома мы опять перешли чрез забор в другую сторону, где возле малого домика, на постланных на земле матах, король с своим семейством сидел, сложив ноги, и завтракал поросячье мясо, обмакивая в морскую воду, налитую в гладко обделанных черепках кокосовых орехов. Завтракающие передавали кушанье из рук в руки, ели с большою охотою, облизывая пальцы; оставшиеся кости бросали собаке. (У князей абазийских, живущих по восточному берегу Черного моря, за обедом также садятся все в большой круг на пол и пристально наблюдают за каждым движением своего князя (который разделяет барана), чтобы не упустить и поймать руками кусок мяса, брошенный каждому в очередь. — Прим. Беллинсгаузена). Вместо воды пили кокосовую воду из ореха, отбив искусно верх оного топориком. В левой стороне от сего места островитянин приуготовлял кушанье из хлебного плода и кокоса; в правой возле самого дома стоял разный домашний прибор.
Король, пожав нам руки, сказал: “Юрана”. По приказанию его принесли для нас низенькие скамейки, ножки коих были не выше шести дюймов, каждому подали стеклянный бокал, полный свежей кокосовой воды. Сей прохладительный напиток весьма вкусен. Разговоры наши были обыкновенные: здоровы ли вы, как нравится вам Отаити и сему подобное. Между тем господин Михайлов, отошед шагов на шесть в сторону, срисовывал всю королевскую группу, сидящую за завтраком. Прочие островитяне окружали господина Михайлова, сердечно смеялись и о каждой вновь изображаемой фигуре рассказывали королю.»

0_fe11b_9736986_XL.jpg
Вот этот завтрак на рисунке Михайлова

«Когда завтрак кончился, король вымыл руки и нас оставил с королевою. Возвратившись, взял меня за руку и повел в малый домик шириною в 14, длиною в 28 фут. Домик сей разгорожен поперек на половине длины. Та половина, в которую мы вошли, служила кабинетом. К одной стене поставлена двухспальная кровать, а у другой, на сделанных полках, лежали английские книги и свернутая карта земного шара; под полками стоял сундук с замком и шкатулка красного дерева, подаренная английским Библейским обществом.
Я приметил, что присутствие господина Нота не нравилось королю, и он поспешил запереть дверь; потом показал свои часы, карту, тетрадь начальных правил геометрии, которой он учился с английской книги и что понимал списывал в сию тетрадь на отаитском языке. Вынул из шкатулки чернильницу с пером и лоскутом бумаги, подал мне, прося написать по-русски, чтоб подателю сей записки отпущена была бутылка рому. Я написал, чтоб посланному дать три бутылки рому и шесть тенерифского вина. В сие время вошли господа Нот и Лазарев. Король смутился, поспешно спрятал записку, чернила, бумагу, геометрическую тетрадь и переменил разговор.
Побыв недолго у короля, мы последовали за господином Нотом извилистою тропинкою в тени лимонной и апельсинной рощи. Сии плодоносные деревья, под открытым небом, в благорастворенном климате, растут, как другие деревья, без всякого от островитян попечения.
Мы видели несколько опрятных домиков и в один растворенный зашли. В доме не было никого; посредине стояла двухспальная кровать, покрытая опрятно желтым одеялом; над изголовьем в крыше за жердью положено было Евангелие. Небольшая скамейка на низких ножках, камень, которым растирают кокосовые орехи, и несколько очищенных черепков сих орехов составляли весь домашний прибор счастливых островитян. Съестные припасы их почти беспрерывно в продолжение года готовы на деревьях, когда им нужны – снимают; нет никакой надобности заготовлять в запас и беречь для будущего времени. Вероятно, хозяева сего дома уверены в неприкосновенности собственности каждого, совершенно покойно полагаясь на честность соседей, оставили жилище свое. Где, кроме как на острове Отаити, можно сие сделать и потом не раскаиваться?
Прошед еще несколько далее по тропинке, между кустарниками и небольшим лесом, мы достигли к церкви; она построена наподобие королевского дома; посередине во всю длину проход между деревянных по обеим сторонам поставленных скамеек, к одной стороне сделана на четырех столбах, вышиною в 5 футов, окруженная перилами кафедра, с которой миссионер проповедует слово Божие. Вообще по внутреннему устроению церковь подобна реформатской.
Из церкви мы вышли на взморье и, прошед к востоку с полмили, достигли к дому секретаря Паофая. Врытые в землю колоды, как выше упомянуто, и теперь способствовали нам перейти чрез низкий дощатый забор. Одна сторона дома была на взморье, во внутренности мы увидели молодую прекрасную отаитянку, жену Паофая, сидящую с подругами своими на постланных на землю матах; она кормила грудью своего ребенка; все были одеты весьма чисто в белое отаитское платье, за ушами имели цветы. Паофая не было дома.
Господин Нот показал нам весьма чистую спальню, в коей стояла двухспальная кровать, покрытая желтым одеялом с красными узорами, столик и на оном шкатулка. Добродушная хозяйка, по просьбе г-на Нота, отворила шкатулку и показала нам хранящуюся в оной книгу; в сию книгу все дела, заслуживающие внимания, записываются на отаитском языке весьма хорошим почерком. Господин Нот выхвалял дарования сего островитянина. Потомство, конечно, ему будет благодарно за таковое хорошее начало истории островов Общества, а имя его останется незабвенно в летописях острова Отаити. При прощании я подарил жене Паофая несколько пар сережек, а подругам ее каждой по одной паре. Они казались довольны нашим посещением и подарками; рассматривали сережки, подносили их к ушам.
Время уже было за полдень, мы пошли назад тою же дорогою, несколько оную сократили тем, что островитяне на плечах перенесли нас чрез речку. В доме господина Нота отдохнули и освежились кокосового водою. Вода сия, когда свежа, при усталости в знойный день кажется лучше всех существующих известных напитков. Мы встретились на мысе Венере с господами Завадовским и Симоновым; первый съезжал на берег для прогулки после сорокадневной тяжкой простудной болезни, чтоб подышать береговым бальзамическим воздухом в тени пальмовых и других цветущих дерев; у мыса Венеры мы сели в катер и отправились на шлюп “Восток”.
После обеда король приехал к нам со всем семейством и приближенными. Хотя я приказывал пускать на шлюп одних начальников, однако сего невозможно было исполнить, ибо сами начальники приводили островитян, называя их своими приятелями, просили, чтоб их пустить; таковых гостей в продолжение дня набралось много. Угощение наше было обыкновенное. Нет ни одного отаитянина или отаитянки, которые бы не выпили с большим удовольствием грок, а как весьма часто графины осушались, и при каждом таковом случае я приказывал моему денщику Мишке вновь наполнять оные, то нередко оставлял графины на довольное время пустыми, дабы не беседовать с пьяными островитянами. Желание пить преодолевало их терпение. Король и некоторые чиновники сами начали кликать: “Миса! Миса!”, и когда он на призыв их приходил, показывали, что графины пусты. Он брал графины поспешно, но возвращался медленно, и то с весьма слабым гроком. За таковую хитрость они его не полюбили и считали весьма скупым. Когда по просьбе их я им что дарил и приказание о сем делал кому-нибудь иному, они радовались, а когда приказывал денщику, чтобы подал такую-то вещь, неудовольствие обнаруживалось на их лицах, и они повторяли: “Миса! Миса!” Таким образом он навлек на себя неблагорасположение знатных людей острова Отаити.»

Дальше Беллинсгаузен рассказывает уже известную нам историю спасённых мальчиков с острова Макатеа и о том, как для развлечения островитян устроил фейерверк: «Король при сем явлении всегда прятался за меня».

Via

Snow

(Окончание, начало — здесь)
0_101e71_b393f827_XL.jpg

0_101e5f_f700563b_XL.jpg
15. Ама-но Хасидатэ, «Небесный мост», поросшая соснами трёхкилометровая песчаная коса в заливе Миядзу на западном побережье. Ещё один из «Трёх прекраснейших видов Японии».

0_101e60_9e9d40aa_XL.jpg
16. Восемь видов земли Оми, лежащей вокруг озера Бива в средней части Хонсю. Эти знаменитые пейзажи можно посмотреть на гравюрах Хиросигэ. А в Кабуки была когда-то посвящённая им пьеса «Восемь видов снова с вами» (閏茲姿八景,  «Мата коко-ни сугата хаккэй»). Самый известный танец оттуда — про местную прачку-богатыршу Оканэ, которая и коня на скаку остановит, и от восьмерых ухажёров отобьётся… Так что не все девушки в этих местах такие томные, как на нашей картинке.

0_101e61_53a593a5_XL.jpg
17. Святилище Исэ, государево, самое главное в Японии (это мы продвинулись ещё на восток). Очень древнее — и персонажи перед его воротами стоят старинные.

0_101e62_b35d9954_XL.jpg
18. Нагоя — совсем рядом, в земле Овари, но времена тут другие. На заднем плане — заложенный Токугавой Иэясу замок, вокруг которого и разросся город (впрочем, городом его признали всего за семь лет до выхода нашей игры), а на переднем — приметы нового времени: рикша, дама под европейским зонтиком и офицеры в мундирах западного образца.

0_101e63_1c6040fb_XL.jpg
19. Край Гифу в самой середине Японии представлен главной здешней достопримечательностью: ночной рыбалкой с ловчими бакланами при свете факелов.

0_101e64_6f5f1d53_XL.jpg
20. Канадзава — это мы снова вернулись на западное побережье. Местный знаменитый княжеский замок сгорел дотла лет за пятнадцать до выхода нашей игры — уцелел только кусок стены с воротами. Вот их Мидзуно Тосиката и изобразил — и не заподозришь, что это ворота крепости-призрака. Сейчас замок восстановлен, но это полный новодел (кроме этих самых ворот).

0_101e65_722fc3e3_XL.jpg
21. Ниигата в «снежном краю» Этиго, посевернее Канадзавы— этот старинный порт тоже был признан городом в 1889 году, вместе с Нагоей и другими. Здесь хозяйничал Уэсуги Кэнсин, здесь была одна из первых пяти гаваней, которые сёгунат вынудили открыть для внешней торговли. А ещё этот край славился своими гейшами — одну из которых мы и видим на этой клетке. К местным красавицам Мидзуно Тосиката питал личную слабость и рисовал их часто.

0_101e66_359dd567_XL.jpg
22. Дзэнко:дзи, Храм Доброго Света в Нагано (это мы немного отошли от берега в глубь суши), очень древний — середины VII века. Собственно, город Нагано начинался как поселение при этом храме (впрочем, городом его признают только через год после выхода этой игры — потому клетка и зовётся «Дзинко:дзи», а не «Нагано»). За эту святыню долго грызлись между собой Такэда Сингэн и Уэсуги Кэнсин. На картинке — очередной храмовый праздник.

0_101e67_f4580ed3_XL.jpg
23. Никко, главное токугавское святилище. И святилищные служители в масках идут разыгрывать действо для паломников (с участием длинноносого тэнгу, в здешних легендах обильно задействованного).

0_101e68_9df5ff3d_XL.jpg
24. Мацусима, Сосновые острова в Тохоку на северо-востоке Хонсю. Самый северный из «Трёх прекраснейших видов Японии». Это он произвёл такое впечатление на Басё:, что он сложил стихотворение, состоящее только из повторения «Мацусима!» и восторженных междометий:
«Мацусима-я
Сатэ Мацусима-я
Мацусима-я»

0_101e69_f1a9d259_XL.jpg
25. Хакодатэ — это уже на острове Хоккайдо. И, конечно, здесь сидят живописные бородатые айны.

0_101e6a_1f7c6bea_XL.jpg
26. Тисима, по-нашему — Курилы. Вот мы и добрались до самого севера. На портрете — лейтенант Гундзи Сигэтада (郡司大尉, 1860–1924), глава «Общества освоения Курильских островов», с товарищами-добровольцами основавший там первое японское поселение (совсем незадолго до выхода игры). В начале русско-японской войны эта община даже высадилась на Камчатке и попробовала объявить её японской землёй — но их мгновенно разбили, а самого Гундзи захватили в плен. Вот тут есть интересная статья про русские и японские описания этого приключения. Но до войны пока далеко, и Гундзи в нашем сугороку — просто смелый первопроходец.

А дальше картинки пойдут не по меридиану, а по выбору художника — что ещё осталось из самого главного?

0_101e6b_d27a32e6_XL.jpg
27. Порт Йокогама. Всё тут европейское: и корабли, и дома, и люди, и даже собачка.

0_101e6c_2d0664a_XL.jpg
28. Гора Фудзи — как же без неё-то?

0_101e6d_b61a478e_XL.jpg
29. Атами на восточном полуострове Идзу, на родине Токугавы Иэясу. Это местечко славно прежде всего горячими источниками — когда-то здесь купались Минамото-но Ёритомо с госпожой Масако, а теперь курорт могут посетить все желающие (а Мидзуно Тосиката и рад дать рекламу, разместив эту клетку на таком почётном месте в игре!). Обратите внимание, какой роскошный саквояж у дяденьки!

0_101e6e_ae9c7605_XL.jpg
30. Камакура тоже, в общем, поблизости. Ставка того самого сёгуна Ёритомо и его преемников. На картинке — Цуругаока Хатимангу, храм Хатимана на Журавлином холме. А мог бы быть и камакурский Большой Будда!

0_101e6f_afa9c8df_XL.jpg
И, наконец, клетка выигрыша — разумеется, столица, Токио. Выглядит так же, как на сугороку про «Самое-самое»: государев дворец, конногвардейцы и зеваки — оцените их модные шляпы!

Via

Snow

(Продолжение. Начало тут)
0_103813_d726fadd_XL.jpg
Итак, вот одна из серий исторических гравюр Мидзуно Тосикаты – «Изящный выбор тридцати шести» (三十六佳撰, «Сандзю:роккасэн», 1891 г.)
Когда говорят «Сандзю:роккасэн», слышится за этим другое, куда более известное заглавие: «Тридцать шесть бессмертных поэтов» (三十六歌仙, произносится так же, последние два знака другие). О шести бессмертных поэтах мы уже писали, но были в ходу и более обширные выборки. Почему великих поэтов именно три дюжины, мы точно не знаем, но таких списков существует несколько. Один – для эпохи Хэйан; другой – для рубежа XII–XIII веков, времени составления антологии «Синкокинсю:», третий для поэтов-воинов и т.д. Очень популярны были сборники: по одной песне от каждого из тридцати шести гениев такой-то эпохи. Во времена Токугава во множестве выходили книжки примерно такого формата: тридцать шесть песен бессмертных поэтов и к ним не портреты авторов, а тридцать шесть знаменитых пейзажей, или тридцать шесть куртизанок, или актёров в любимых ролях, или рецептов полезных кушаний, или советов насчёт праведной жизни, или чего угодно, чего можно набрать тридцать шесть штук. Были и книжки, где самих песен не приводили: ценитель сам мог догадаться, на какую песню намекает какая гравюра. Воспоминания о таких книжках сохранились и после Реставрации.
У Мидзуно Тосикаты песен уже не осталось (хотя намёки при желании можно поискать), а вместо модных красавиц – женщины разных эпох японской истории. Их получилось больше, чем тридцать шесть, да и несколько мужчин среди них затесалось. Время действия каждой картинки на ней и указано рядом с названием. Даты (кроме одной) обозначены по девизам правления, как было принято до перехода на западный календарь и отказа от обычая менять девизы в течение одного царствования. Мы будем указывать год и месяц, когда был введён и отменен каждый из девизов.
Мидзуно Тосиката славился исключительной точностью в изображении исторических костюмов, утвари и т.д.; нынешние историки и реконструкторы ему очень благодарны. (У нас так работал, например, Суриков.) Этой дотошностью отчасти объясняется выбор дат: о сменах мод в XVII–XIX вв. известно больше, поэтому эпоха Токугава охвачена почти целиком, а для более ранних времен дано примерно по одной картинке на столетие.
На заставке — «обложка» этой серии со списком гравюр.

1. Первая картинка даже годами правления не обозначена (единственная!) — просто: «Древность. Глядя на луну».
0_1037e0_dbe03592_XL.jpg
Под «древностью» здесь, судя по одежде и украшениям девушки, имеется в виду эпоха Нара, VIII век. А может, и чуть раньше…

2. Годы Кэнкю: (建久, 1190, IV – 1199, IV)
0_1037e1_49cdc80e_XL.jpg
Это святилищная танцовщица сирабё:си (такой незадолго до этих лет была и Сидзука, возлюбленная Ёсицунэ). Вот и эта девушка, похоже, поминает кого-то из павших на междоусобной войне воинов. Хотя оружие (вон оно в углу стоит) и мужской наряд часто использовались и в плясках самих сирабё:си.
Вообще в этой серии даже картинки, приходящиеся на самые кровавые годы, — очень мирные, хотя порой и печальные. Впрочем, за предыдущие годы Мидзуно Тосиката выпустил столько батальных гравюр, что ему они надолго опостылели.

3. Годы Кэмпо: (建保, 1213, XII – 1219, IV). Собирают хризантемы на осеннем побережье.
0_1037e2_234bf284_XL.jpg

4. Годы Гэнко: (元亨, 1321, III – 1324, XI). Паломница на дороге.
0_103817_fa778bbd_XL.jpg
И она сама, и её спутник — в широкополых шляпах, но у женщины шляпа с вуалью — и от солнца, и от чужих глаз. А мужчина усатый, как тогда воинам полагалось.

5. Годы Буннан (文安, 1444, II – 1449, VII)
0_1037e5_a881a420_XL.jpg
Женщина совсем из простых — зеленщица.

6. Годы Хо:току (宝徳, 1449, VII – 1452, VII)
0_1037e6_89ea4e42_XL.jpg
Для контраста с предыдущей картинкой — знатная придворная дама.

7. Годы Ко:сё: (康正, 1455, VII – 1457, XI). В лавке.
0_1037e7_bf2142f5_XL.jpg
Девушка приценивается к тканям — и можно не сомневаться, что все расцветки и узоры соответствуют времени.

8. Годы О:нин (応仁, 1467, III – 1469, IV). Сумерки
0_1037e8_74464f31_XL.jpg
Скверная пора очередной усобицы. Героини ходят по тёмной улице с осторожностью — мало ли кем может оказаться встречный?

9. Годы Кэйтё:, 慶長, 1596, X – 1615, VII
0_1037e9_15f89525_XL.jpg
Опять прыжок через столетие — уже последний. В это время род Токугава утверждается у власти, пока эти девушки играют в мяч. Впереди — двести с лишним лет мира после долгих непрерывных войн и смут. Токугавские времена для Мидзуно Тосикаты — не пора «проклятого старого режима», а пора светлая и спокойная, только-только не до степени «конфетки-бараночки»…

10. Годы Гэнна (元和, 1615, VII – 1624, II)
0_1037ea_843e8008_XL.jpg
Письмо, которое выронила старшая красавица — судя по всему, печальное. А наряд у неё — «в заплаточку» с надписями, очень выразительная мода.

11. Годы Канъэй (寛永, 1624, II – 1644, XII)
0_1037eb_274bd20e_XL.jpg
Картинка называется «Шляпы напрокат» — вон они висят, широкополые, чтобы прятать лицо, направляясь в дом свиданий или в весёлый квартал. И девушка явно конфузится. А щенки — для пущей милоты.

12. Годы Сё:хо: (正保, 1644, XII – 1648, II)
0_1037ec_8e5e42db_XL.jpg
Банный день: всё семейство только что помыло головы. Только у слуги сзади они сухие — он за одёжками присматривал. Зато какая трубка с подвешенным к ней кисетом у него на плече!

13. Годы Кэйан (慶安, 1648, II – 1652, IX)
0_1037ed_b1907177_XL.jpg
Называется просто «Закат». Взрослых мужчин в этой семье не видно — подались на заработки или, скорее, вызваны на службу в Ставку. Вот и птицы туда же летят…

14. Годы Дзё:о: (承応, 1652, IX – 1655, IV)
0_1037ee_127984a2_XL.jpg
Это театралки новую пьесу обсуждают — а рядом вывеска театра, афиша на стене и их товарищи по увлечению.

15. Годы Мэйрэки (明暦, 1655, IV –1658, VII)
0_1037ef_7eee423_XL.jpg
Просто мама с сыном гуляют ветреным днём.

16. Годы Мандзи (万治, 1658, VII – 1661, IV)
0_1037f0_7a56ea03_XL.jpg
«Первый соловей года», то есть на самом деле — камышевка, конечно. Но и впрямь поёт первый раз этой весной — так что девицы даже от собственного музицирования отвлеклись.

17. Годы Камбун (寛文, 1661, IV – 1673, IX)
0_1037f1_c2185b82_XL.jpg
Называется «Глядя на снег»: семейство в лодочке катается по зимней реке (заметьте, как женщина утеплилась — даже не знаем, шапкой такое назвать, маской или чем?). И вспоминает, видимо, соответствующую сцену из «Повести о Гэндзи». И воробышки…

Дальше до конца — в следующий раз.

Via

Snow

(Продолжение. Начало — здесь)
0_10328e_4f749150_XL.jpg

16 июля
Низко нависли тучи, заходящее солнце придавлено ими и, словно из пещеры, ярко смотрит оттуда тревожно своим огненным глазом. Несколько отдельных деревьев залиты багровыми лучами, и далекая тень от них и от туч заволакивает землю преждевременной мглой.
Напряженная тишина.
Какое-то проклятое место, где низко небо, низки деревья, где словно чуется какое-то преступление.
Это Каинск.
Население его почти всё ссыльные. И ремесло странное. Говорят, в какой-то статистике, в рубрике «чем занимаются жители», против Каинска стоит отметка «воровством».

Несомненно, что и до сих пор часть ссыльного населения города Каинска исключительно занимается тем, что, отправляясь в Томск, заявляет о себе. Из Томска такого сейчас же отправляют обратно в Каинск, выдавая, по положению, ему халат, одежду, сапоги… За все это можно выручить пятнадцать — двадцать рублей. Несколько таких путешествий, и человек на год обеспечен. Зато местные крестьяне, на обязанности которых лежит везти таких обратно, в Каинск, и конвоирующие солдаты ненавидят ссыльных.
Еще бы: они сидят на возах, а жалеющие своих лошадей крестьяне и солдатики, при своих ружьях и ранцах, все время маршируют возле, пешком.

17 июля
Река Обь, село Кривощеково, у которого железнодорожный путь пересекает реку
[сейчас в этом месте Новосибирск].
0_103292_c715c291_XL.jpg

На 160-верстном протяжении это единственное место, где Обь, как говорят крестьяне, в трубе. Другими словами, оба берега реки и ложе скалисты здесь. И притом это самое узкое место разлива — у Колывани, где первоначально предполагалось провести линию, разлив реки — двенадцать верст, а здесь — четыреста сажей.
Изменение первоначального проекта — моя заслуга, и я с удовольствием теперь смотрю, что в постройке намеченная мною линия не изменена.
Я с удовольствием смотрю и на то, как разросся на той стороне бывший в 91 году поселок, называвшийся Новой Деревней. Теперь это уж целый городок, и я уже не вижу среди его обитателей прежней кучки смиренных, мелкорослых вятичей, год-другой до начала постройки поселившихся было здесь.
За Обью исчезает ровная, как скатерть, Западная Сибирь.
Местность взволновалась, покрылась лесом и глубокими падями (оврагами), повалилась вдаль, открывая глазу беспредельные горизонты.
Здесь и тайга, и пахотные места (гривы), государственная земля и общественники-крестьяне.
Села зажиточные, но грязные. В избах гнутая мебель, цветы, особенно герань; всякая баба приготовит вам и вкусные щи и запечет в тесте такую стерлядь, какую только здесь и умеют готовить. Но не обижайтесь, если рядом с стерлядью очутится и черный таракан, а то и клоп, которых множество здесь и которые особенно любят (или не любят?) иностранцев.
Не обижайтесь, если летом, кроме клопов, вас заедят комары, слепни, овода, мошкара — все, что называется здесь «гнусом», зимой 50-градусный мороз отморозит вам нос, а ночью нападут бродяги.
Так и говорят здесь сибиряки:
— Три греха у нас: гнус, мороз и бродяжка.
Все остальное хорошо:
— Пашем — не видим друг дружку, косим — не слышим, мясо каждый день.
Здешний сибиряк не знает даже слова «барин», почти никогда не видит чиновника, и нередко ямщик, получив хорошо «на водку», в знак удовольствия протягивает вам, для пожатия, свою руку.
Здесь нет киргиза, не прививается к оседлости бродяжка, и место их в экономической жизни местного населения заменяет свой же брат победнее, и эксплуатация бедного богатым здесь такая же, как и везде.
Иногда бедные уходят на заработки, а богатые скупают их участки, платя им гроши за это.
В общем же все-таки, и это несомненный факт, что отношение к беднякам здесь неизмеримо более гуманное, чем в русских деревнях, и благотворительность в Сибири крупная.
Что до отвратительных сцен грабежа, — попавшего ли в лапы мира бедняка, осиротевшей ли матери семейства, у которой, за долги миру покойного мужа, отнимают все, несмотря на то, что земля, за которую покойный всю жизнь выплачивал, поступает тому же миру, — то здесь, в Сибири, и помину о них нет.
Это и понятно: оголодалые волки злее рвут.
Другое дело — задетое самолюбие, и здесь сибирский мир не уступит русскому: выскочку, талантливого ли человека заест так же, как и русский, без сожаления и остатка.
В последнее время распорядки пошли иные, и богатеи угрюмо ворчат:
— Доведут, как в России: ни хлеба, ни денег не станет.
Вообще о России осталось впечатление сбивчивое.
Говорят с уважением:
— Расейский плуг, расейский пахарь…
А, поджав руки, баба кричит мне:
— А что в глупой Расеи умного может быть?
Впрочем, что до баб, то отношение к ним тоже смешанное: иные хозяева иначе не называют своих домочадцев-женщин, как средним родом: «женское», но в то же время говорят «вы».
— Женское, насыпьте чаю!
— Женское, плесните гостю!
Насыпьте — налейте, плесните — дайте умыться. […]

19 июля
[…] Коренная тайга, напоминающая хлам старого скряги, гиганты-деревья, поросшие мохом, лежат на земле, тонкая же непролазная чаща, давя друг друга, тянется кверху: сухая уже там, вверху и подгнившая от стоялого болота здесь, внизу: запах сырости и гнили.
Но ближе к сухим пригоркам попадается поразительной красоты лес, ушедший вершинами далеко в небо. Желтые стволы сосен, там вверху заломившие, как руки, свои ветви. Нежная лиственница с своим серебряным, стройным стволом. Могучий кедр темно-зеленый, пушистый. Целая куртина нарядных кедров: больших, стройно поднявшихся кверху, маленьких, как дети, окружившие своих отцов. Между ними сочная мурава, и яркие солнечные пятна на ней, и аромат, настой аромата в неподвижном, млеющем воздухе. Поднимешь голову и, где-то там, вверху, в беспредельной высоте, видишь над собой кусочек яркого голубого неба. Все притихло и спит в веселом дне. Но треск ветки гулким эхом разбудит вдруг праздничную тишину, и проснется все: какой-то зверек прошмыгнет, отзовется редкая птица, а то, ломая сухие побеги, прокатит и сам хозяин здешних мест — косолапый, проворный и громадный мишка.
А то зашумит иногда там, вверху, как море в бурю, тайга, но по-прежнему все тихо внизу.

22 июля
До Иркутска мы не доехали по железной дороге всего семьдесят две версты, хотя путь уже и был уложен до самого города. Но приходилось ждать поезда до утра, и мы решили проехать это пространство на лошадях.
За это мы и были наказаны, потому что ехали эти семьдесят две версты ровно сутки, без сна, на отвратительных перекладных, платя за каждую тройку по сорок пять рублей… На эти деньги по железной дороге в первом классе мы сделали бы свыше трех тысяч верст.
А впереди таких верст на лошадях свыше тысячи: если так будем ехать, когда приедем, и что это будет стоить?
В Иркутске мы останавливаемся на два дня, так как для такой большой лошадиной дороги, какая предстоит нам, надо запасти многое: экипажи, телеги, провизию.
Иркутск — третий большой сибирский город, который я вижу. Первый, несколько лет тому назад, я увидел Томск, и он произвел на меня тогда очень тяжелое впечатление: вся Сибирь представлялась тогда каким-то адом мне, а Томск, через который я вступал в Сибирь, достойным входом с дантовской надписью: las-ciate ogni speranza…
Когда я поделился этим впечатлением с одним своим приятелем, он сказал:
— Слишком громко для Томска и Сибири, — просто российская живодерня.
Помню это ужасное, с казарменными коридорами и висячими замками на дверях номеров, «Сибирское подворье», эти домики с маленькими окнами и дверями, которые и летом имеют такой же нахлобученный вид, как и зимой, когда снег засыпает их крыши.
В девять часов вечера уже весь город спит, темно на улицах, и спущены собаки с цепей.
Обыватель, погрязший в расчетах, прозаичный, некультурный, ничем посторонним, кроме вина, еды и карт, не интересующийся. Сплетни, как в самом захолустном городке.
Развлечений никаких; везде грязь; молодеческие рассказы о похождениях исправников и становых; торговля краденым золотом и всякой гнилью московской залежи.

0_103294_e46f1df4_XL.jpg

Словом, за две недели жизни в Томске тогда я так истосковался, что, когда выехал, наконец, из него и увидел опять поля, леса, небо, я вздохнул, как человек, вдруг вспомнивший в минуту невзгоды, что наверно за этой невзгодой, как за ночью день, придет и радость.
Эта радость заключалась в том, что я больше не в Томске и, вероятно, никогда больше не увижу его.
Может быть, этому скверному впечатлению содействовало и то, что все время я был под тяжелым впечатлением нападок местной прессы на меня, за обход Томска.
Другой большой город Сибири — Омск, я увидел, возвращаясь в Россию, и своим открытым видом, широкими улицами он очень понравился мне.
Впрочем, здесь тоже нужно сделать оговорку: я возвращался в Россию.
Один мой приятель, наоборот — попал в Сибирь через Омск и возвратился в Россию через Томск. Омск ему очень не понравился, а Томск произвел очень хорошее впечатление.

0_103290_76bab100_XL.jpg

Что до Иркутска, то это такой же городок в шубе, как и все сибирские города.
Маленькие здания, деревянные панели, деревянные дома, грязные бани и еще более грязные гостиницы с их нечистоплотной до последнего прислугой.
Из интеллигентного кружка города видел только П. (остальные вследствие лета в разъезде), который и показал нам интеллигентную работу города: музей, детский приют.
Вопрос, занимающий теперь жителей Иркутска: останется ли у них генерал-губернаторство.
Ввиду теперешнего, уже не окраинного положения генерал-губернаторства прежнее его значение несомненно утратилось.

25 июля. Озеро Байкал
Выехали из Иркутска. Тянемся, как на волах. Железная дорога кончилась, а с ней сразу, как ножом отрезало и от всех удобств. Почтовые станции не в состоянии удовлетворять и третьей части предъявляемых к ним требований.
Ожидающие очереди пассажиры всех видов и оттенков.
Вот сидит купеческая семья: он, она и несколько подростков детей, — сидят, пьют чай с горя, в ожидании. Напряжение на детских лицах. Маленький ребенок, с заботой взрослого в глазах. Единственный выход — двигаться дальше на вольных. Но и их скоро не сыщешь: сенокос. За перегон в двадцать верст — пять-десять рублей, то есть в пятьдесят раз дороже, что по железной дороге. А сколько времени пропадает: два часа ищут, два запрягают, два едут, и опять такая же история. В результате скорость три версты в час, а на все сутки и того меньше, потому что дни и недели в дороге нельзя же проводить совсем без сна.
[…] Темный вечер. Монотонно и однообразно барабанит в окна мелкий осенний дождик. Все небо обложено сплошными низкими тучами. В памяти встают картинки пережитого дня. В общем, впрочем, бедные и несодержательные. Многого ждали от Байкальского озера — говорят о его бурях, таинственных волнениях без ветра, объясняя их вулканическими или иными подземными причинами; но при нашем переезде озеро было тихо, был туман, шел дождь, и впечатление от переезда через Байкал получилось не большее, как от переезда на пароме через любую холодную лужу-реку.
В каюте дрянного парохода, или, вернее, в черный цвет окрашенной баржи, холодно и сыро, как в подмоченном погребе, тускло освещенном верхним окошечком.
Вода в Байкале с постоянной температурой около двенадцати градусов. Такая же температура и в красивой Ангаре, вытекающей из него, вдоль которой вчера всю ночь мы ехали.
[…] Пустынно: поросшие лесом косогоры, никаких посевов, селения редки, малонаселенные, с нищенскими постройками. Среди жителей много сосланных с Кавказа.
И холод севера не охлаждает этих южан: бьют, режут друг друга и чужих. Самые сильные разбои и грабежи всегда дело их рук, и другие народности только их неискусные ученики.
Физиономии нехорошие: рассказов много об их делах, — не только, впрочем, о кавказцах, — все Забайкалье кишит теперь всяким бродячим народом.
Железнодорожные работы подходят к концу, приближается зима, денег нет, нет жилья и крова, и идет сплошная облава по большим дорогам.
Ценности жизни — никакой.
Топором рассекает головы трем за то только, что те улеглись на его полушубке.
На днях повешенный здесь разбойник, Бен-Оглы, поражал своими цинично равнодушными ответами на суде и, наконец, заявил, что и таких не намерен больше давать.
Спит душа, и не человек, а зверь, самый страшный из всех, рыскает здесь по этой трущобе.
Плохо и местному населению: у них голод, и пуд овса доходит до двух рублей, сено до рубля восьмидесяти копеек.
Мы слушаем рассказы из местной жизни, а дождь льет и льет.
Мы в номере: столик, кровать, два деревянных стула. Я сижу и думаю, как остроумно я распорядился. В вагоне было жарко, и вот теплые вещи я отправил с багажом, а теперь на дворе холод и дождь. В своих прюнелевых ботинках и с кушаком вместо жилета — хорош я буду. С багажом же уехало и оружие мое, бог весть для чего купленное, обычная, впрочем, судьба таких моих покупок. Потом я все это раздарю. Бекиру подарю карабинку Маузера.
Бекир — кавказец, — наш слуга. Он был сперва в восторге от встречи с своими здесь. Радостно удивлялся и говорил:
— Всё земляки и близко от нашей деревни.
При его протекции эти земляки вздули нас самым безбожным образом: за провоз шестидесяти верст на шести тройках взяли сто двадцать рублей, под всякими предлогами выудили еще пятнадцать рублей, пользуясь моим отсутствием, сорвали еще семь рублей, всучили за тридцать рублей уже поломанную телегу, стащили купленную для экипажей мазь, и, если б мы не уехали, наконец, на пароходе, то, вероятно, не отпустили бы нас до тех пор, пока брать было бы нечего.
При всем желании быть терпимыми, мы все разочаровались в здешних восточных людях. Один Бекир еще отстаивал их. Но они умудрились и у Бекира стащить его узел с револьвером. Узел и вещи — пустяки, но с потерей револьвера Бекир не мог примириться.
— Двенадцать лет, — твердил он, — двенадцать лет. Я пристрелял его к себе, я знаю его, как себя…
И как ни отговаривали мы его, он уехал назад за своим револьвером, с тем, чтобы нагнать нас где-нибудь.
Глаза Бекира мечут искры, и кто знает, чем кончится у них там. Я предсказывал ему худой конец, но он твердил одно:
— Мне только револьвер…

2 августа
Вот и Сретенск.
Сретенск — что такое Сретенск? Сретенск — село на одной параллели с Харьковом, на реке Шилке, Шилка впадает в Амур и т. д. Утро. Тихо и ясно. Я сижу в тени террасы; не смущайтесь названием, — терраса простая, сколоченная из леса, под тон всей остальной простой и деревянной сибирской архитектуре.
В нескольких саженях от меня пристань амурского пароходства, и в настоящую минуту снизу ползет пассажирский пароход: род арестантской барки, с красным колесом сзади; он пыхтит и шумит, плохо подвигается вперед.
А на той стороне, в тесноте, между нависшими камнями надвинувшихся холмов, видны здания железнодорожной станции.
Самого Сретенского еще не видел и даже не справлялся в календаре о значении и истории его.

0_103291_9578ac4b_XL.jpg

Мы в гостинице «Вокзал». Привезли нас в эту гостиницу ночью, после тысячи верст перекладных, и мы моментально уснули на грязных донельзя матрацах.
И. Н. осведомился у прислуживавшего бойкого мальчугана:
— Клопов хватит на каждого?
Подмываемый ласковым тоном, мальчик фыркнул и в тон, лукаво, ответил:
— Хватит…
Засыпая, я думал: какой в сущности грязный и неопрятный народ мы, русские.
Чуть выедешь из Петербурга или Москвы, и уже начинается эта непролазная грязь везде: и в роскошных вагонах первого класса, и в залитых отвратительной карболкой третьего, и на станциях, и в городах во всех этих гостиницах.
Иркутск — большой город, столица Восточной Сибири, а какая грязь, опущенность в лучшей из ее гостиниц, «Деко». А Чита? Теперь этот «Вокзал»? А в избах крестьян, несмотря на цветы, ковры, гнутую мебель?
Во дворах вонь, и негде в селах вздохнуть свежим воздухом.
Но эта же баба, которая вытащила только что из вашего стакана таракана, обтирая палец о свой пропитанный салом сарафан, с пренебрежительным выражением лица говорит об аборигенах здешних мест, бурятах:
— Грязно живут… Падаль у них первое блюдо…
[…] Забайкалье резко отличается от всего предыдущего. На вашем горизонте почти везде хребты гор. Высота их колеблется между 50 и 200 саженями. Вернее, это еще холмы, но уже с острыми, иззубренными иногда вершинами. Они так и застыли, неподвижные, при закате розово- и фиолето-прозрачные, а всегда темно-синие, далекие, рассказывающие вам сказки из далекого прошлого.
Да, эта необъятная, малонаселенная местность, с плохой почвой, с богатейшим лиственным лесом, пораженным безнадежным червем (все, что видел глаз, на две трети уже посохшие, никуда не годные, дырявые деревья), хранящая в своих землях много минеральных богатств, но пока, с точки зрения культуры вообще и переселенчества в частности, не стоящая, как говорит Тартарен, ослиного уха, — в свое время изрыгнула из недр своих все те орды монголов, которые надолго затормозили жизнь востока Европы.
Здесь река Онон — родина великого Чингиз-хана.
Откуда взялись тогда эти толпы? Все пусто здесь, тихо и дико. Шныряет голодный волк, шатается беглый каторжник, да медведь ворочается в этих лесных трущобах. Все вразброс, в одиночку, каждый сам для себя, каждый враг другому.
Только ближе к тракту жмутся поселки, а там, в глубь… Никто не был там, и никто ничего не знает.
Часть этой полосы занимают бурята — остаток того же монгола из 200-тысячного войска Чингиз-хана. Трудолюбивый, воздержный народ, очень честный. Оставляйте ваши вещи на улице и спите спокойно. Их одежда, их косы, темные лица делают их похожими на китайцев.
В их храмах Будда с тысячью руками и тринадцатью головами. Это значит, что надо было бы, чтоб исполнить все задуманное, чтоб одна голова превратилась в тринадцать, и нужно тысячу рук, чтоб успеть делать то, что думают эти тринадцать голов.
Ламы бурят для отвращения от зла надевают в особые праздники уродливые маски и так появляются перед народом. Помогает и молитва от этого, и бурята не скупятся вертеть каток с написанными молитвами, что равносильно тому, как будто бы они их читали.
Бурят тих, покорен и большой дипломат с администрацией. Но во внутреннюю жизнь никого не пускает и умеет заставить уважать себя.
Когда русские рабочие нагрянули на строящуюся здесь железную дорогу, а с ними и всякий сброд, бурята быстро дисциплинировали их при первом удобном случае. Этот случай представился очень скоро. Рабочие поймали двух бурятских коров и зарезали их. Двое резавшие коров исчезли бесследно и навсегда. Это нагнало такой панический ужас на рабочих, что воровство прекратилось сразу, а вера во всеведение бурят дошла до суеверного страха.
Источник этого всеведения — сплоченность и хорошая внутренняя организация бурят. Они, как и китайцы, склонны к тайным союзам и разного рода тайным обществам.

0_10329b_17bfbdf1_XL.jpg

Несомненно, бурята — народ способный к культуре. Между ними и теперь не мало людей образованных. Эти люди — общественное мнение страны, и наивно думать, что бурята не поймут смысла. и значения разного рода административных мер за и против них. Из числа таких предполагаемых мер больше всего пугает бурят возможность земельных ограничений (они владеют землями по грамоте Екатерины Великой), воинская повинность и отчасти православие. Страх перед последним, впрочем, после успокоительных действий генерал-губернатора, барона Корфа, значительно ослабел.
Чтобы закончить с проеханным краем, надо сказать несколько слов о почтовом тракте.
Откровенно говоря, вся почтовая организация никуда не годится. Несколько станций, например, подряд с количеством лошадей в пятнадцать пар (пара не меньше трех лошадей), и вдруг перерыв, и две-три станции с пятью парами. Если и пятнадцать пар не удовлетворяют, то можно судить, что делается на таких, еще более ограниченных станциях: ожидания по неделям, отчаянные проклятия и брань ожидающих.
[…] Через год, два, конечно, пройдет железная дорога, и весь этот ужас отлетит сразу в область тяжелых, невозвратных преданий, но дорога дойдет только до Сретенска, а там остается еще две с половиной тысячи верст, где дорога не предполагается. Там ли только нет дорог у нас?!
А какие цены! Прислуга 20–30 рублей в месяц, мясо 20–25 копеек, хлеб ржаной 2-З рубля пуд. И это в маленьком, захолустном, сибирском городке Чите. Порция цыпленка (половина) — рубль, десяток яиц 60 копеек.
Как же живут здесь мелкие служащие? Все эти несчастные телеграфисты, почтовые чиновники, лесничие, доктора, мелкие железнодорожные служащие? Это мученики.
На железной дороге, да и везде, плата поденному доходит до 2 рублей. Этим еще лучше других было, но и у них уже явился конкурент — китаец.
Появление китайцев здесь, в больших массах, связано с началом постройки Забайкальской железной дороги. Маньчжурская дорога, конечно, усилит движение китайцев к нам.
Уже с Иркутска появляются китайцы; но там их, сравнительно, мало еще, они нарядны. Их национальный голубой халат, длинная, часто фальшивая коса, там и сям мелькает у лавок. Движения их ленивы, женственны, их лица удовлетворенны, уверенны.
Но чем дальше на восток от Иркутска, тем реже видишь эти нарядные фигуры и взамен все больше и больше встречаешь грязных, темных, полунагих обитателей Небесной Империи.
Русский рабочий говорит:
— Вот и тягайся с ним: тут и одетому не знаешь, куда деваться от комара, слепня и паука, а ему и голому нипочем.
И цену китаец берет, что дадут.
Мы смотрим на их бронзовые грязные тела, заплетенные косы, обмотанные вокруг головы. Это здоровое, красивое тело, и, когда оно питается мясом, оно сильно и работает лучше русского.
Китайца здесь гонят все, и в то же время здесь, в Восточной Сибири, китаец неизбежно необходим, и этого не отрицает никто.
Чревато событиями переживаемое здесь мгновение.
Со включением Маньчжурии в круг нашего влияния и занятием Порт-Артура широко растворились ворота, веками, со времен Чингиз-хана, запертые. В них уже хлынула волна чернокосых, смуглолицых, бронзовых китайцев, и с каждым часом, с каждым днем, месяцем и годом волна эта будет расти.
Китаец мало думает о политическом владычестве, но экономическая почва — его, и искуснее его в этом отношении нет в мире нации.
Пока это еще какие-то парии, напоминающие героев «Хижины дяди Тома». Их вид забитый, угнетенный. Завоевание края на экономической почве дается не даром, и они, эти первые фаланги пионеров своего дела, как бы сознавая это, отдаются добровольно в какую угодно кабалу.
Где-то сделанное определение, каким-то бродягой рабочим, стихийного движения китайцев постоянно вспоминается:
— Он ведь лезет, лезет… Он сам себя не помнит: на то самое место, где товарищу его голову отрубили, — лезет, знает, что и ему отрубят, и лезет. Ничего не помнит и лезет. Одного убьешь — десять новых…
Может быть, через десять лет китаец будет так же необходим на Волге, как необходим он здесь, в Восточной Сибири. Это дешевый рабочий, честный, дешевый и толковый приказчик, прекрасный хозяин и приказчик торгового магазина, кредитоспособный купец, образцовый мастеровой, портной, сапожник; самая толковая, самая честная и самая дешевая прислуга.
Нет экономической почвы, на которой можно бороться с китайцем. Сонный казак-абориген тупо воспринимает переживаемое мгновение. К гнусу, морозу, бродягам прибавились и эти желтокожие, оспаривающие его право получать поденщину — 1, 2, 5, 10 рублей — все, что угодно. Зачем стесняться? Там всплывает тело пристреленного китайца, там, изуродованного, его находят в лесу…
В Сретенске в этом году взорвали целый барак, где спали китайцы рабочие. Вчера в Сретенске же нашли под другим бараком, тоже китайским, пятнадцать фунтов динамиту и уже горевший фитиль.
Но сам казак мрачно, как с похмелья, безнадежно говорит:
— Проклятая сила: одного прикончишь — десять новых вместо него… — и сам же казак пользуется дешевкой китайца и нанимает его на свои работы.
Китаец жизнью не дорожит: он равнодушен к этим покушениям, — если он умрет, ему ничего не надо, но если он жив, то он получит свое.
Недавно, буквально из-за недополученного пятака, толпа китайцев чуть не убила железнодорожного техника и его защитников. Китайцев было пятьдесят человек, у техника — двадцать пять, и часть из них вооруженная револьверами и ружьями, тогда как у китайцев огнестрельного оружия не было. И тем не менее победителями остались китайцы, хотя раненых у них оказалось больше, и был даже убитый.
Это не говорит во всяком случае о беспредельной трусости китайцев.
— Китаец робок, а озлится — нет его лютее, — определяют здесь китайца.
— Проклятые дьяволы… сатана вас из пекла прислал к нам.
Китайцы, живущие в России, подчиняются какой-то своей внутренней организации, они очень зорко следят друг за другом и с каждым деморализующимся своим сочленом быстро сводят счеты:
— Кантоми…
То есть: рубят голову. Или в лесу повесят. Обыкновенно признаком такой расправы служит то обстоятельство, что китайцы при обнаружении такого трупа не жалуются и молчат.
На одном из приисков здесь произошло на днях загадочное преступление.
На прииске между прочими работали и китайцы (и там они, конечно, заменят всех других). Нашли убитым маленького, лет одиннадцати мальчика. Подозрение пало на двух китайцев. Их пытали, насекая им тело от шеи и до живота.
Китайцы не выдержали и заявили то, что требовали от них их палачи. Тогда их отправили в Сретенск, но, придя туда, они сказали, что неповинны в смерти мальчика и сделали на себя поклеп, только чтоб избавиться от дальнейших пыток.
Много толков вызвало это происшествие. Казаки, да и не одни казаки, уверяют, что китайцы убили мальчика с целью сварить и съесть его.
— Это первое блюдо у них: православных детей есть.
(Замечательно, что китайцы, у, себя, в том же обвиняют иностранцев.)
Нет сомнения, что это ложь, но такая же ложь относительно евреев жила веками и делала свое страшное дело.
Местное население здесь — казаки. Это крупный в большинстве народ, причем подмесь бурятской и других кровей ощутительна; женщины некрасивы.
Казаки зажиточны; имеют множество немереной земли, на которой и пасутся их табуны лошадей и скота.
Хлебопашество процветает менее. Сеют рожь, пшеницу, овес.
Но главный доход их от скотоводства…
Начиная от Читы, к востоку, эти казачьи поселки тянутся непрерывно. От самого маленького мальчика до самого старого, все жители поселков в шапках с желтым околышем и в штанах с желтыми лампасами. Вместо же мундира большое разнообразие: от рубахи до пиджака. В костюмах значительная щеголеватость: шелковые рубахи, у женщин даже корсеты, ботинки в двенадцать рублей не редкость, шляпы.
Читая здешние газеты, надо прийти к заключению, что нравы, однако, несмотря на эти внешние признаки цивилизации, дики и грубы; пьянство, поединки, кулачные бои. Грамотных мало, и никому грамота не нужна. Казак ленив, суеверен и апатичен.
В свое время казачество здесь сослужило большую службу. Без них, конечно, нельзя было бы России удержать в своих руках весь этот край.
Но наступают другие времена, и, по Гёте, счастье одного поколения — страдание последующих — казаки являют уже в теперешнем виде серьезные тормозы дальнейшей культуре края.
Это и само собой делается. Мы уже видели, как труд их парализирован уже китайцами. В этом отношении казацкую силу можно считать уже сломанной.
Но в борьбе с переселенцами казаки пока имеют сильный перевес. Вся хорошая земля оказывается принадлежащей им, и переселенцев пускают только в такие трущобы, откуда нельзя не бежать. Этих обратных переселенцев много встречается. […] Жалуются на казаков и города.
В Сретенске, например, несмотря на всю наличность города — село, принадлежащее казакам. Право селиться, строиться — все от казаков. Аренда высока и. — кроме того, гнет неграмотной и алчной администрации несносен.
— Помилуйте, будь Сретенск городом, в три года удесятерился бы, а так, кто порядочный сюда пойдет.
Теперь же это улица вдоль реки Шилки с целым рядом магазинов.
— А теперь для кого же эти магазины?
Вам шепчут на ухо:
— Магазины эти только для виду; главная же торговля здесь тайным золотом.
Это тайное золото, промываемое хищниками. Золото в этом крае везде, а с ним везде и воровство, и грабеж, и убийство, и тайная торговля этим золотом.
Оно сбывается в Китай. Сколько его сбывается — неизвестно, но вот факты, по которым можно кое-что сообразить.
Из Маньчжурии в Китай официально (помимо, следовательно, наворованного китайскими чиновниками и хищнического добывания, — оно существует и там) ежегодно идет до четырехсот пудов золота. Частная разработка золота до последних дней не разрешалась в Маньчжурии. На казенных приисках добыча его ничтожна.
Путешественники по Маньчжурии (Стрельбицкий и другие) удостоверяют, что хищническая добыча там ничтожна и едва оправдывает нищенское существование искателей. Откуда же эти четыреста пудов на сумму до восьми миллионов рублей?
Непричастные здесь к делу люди того мнения, что это наше золото. Если к этому прибавить до пяти миллионов официальных, которые составляют излишек в нашей торговле по амурской границе с Китаем, в пользу Китая, то очевидно, что, пока мы заберем еще китайцев в руки, они во всех отношениях хорошо от нас пользуются.
Город Кяхта, половина которого русская, а другая китайская, несмотря на барьеры, бойко и легко торгует этим запрещенным товаром. Как анекдот, рассказывают, что там устроены даже особые кареты китайцами, в которых купцы их возят к себе в. гости русских чиновников, и в этих же каретах едет в Китай золото, а из Китая шелк, или переносят ночью, перебегают и днем, рискуя выстрелами даже.

0_1032a2_49754a50_XL.png

Чтобы кончить с проеханным путем, два слова о Нерчинске. Утром, часов в восемь, мы подъехали к реке Нерче. Все еще было окутано серым, как солдатское сукно, туманом. Едва виднеется тот берег — пустынный, голый, неуютный, такой же, как и вся природа здесь.
Этот же берег крутой, скалистый. Молча, угрюмо, торопливо и озабоченно убегают волны реки мелкими струйками, обгоняя друг друга.
Холодно и неуютно.
Встают фигуры декабристов.
Они тоже переплывали эту реку, сидели, как и мы, на пароме, смотрели в воду и думали свою думу.
Вот и другой берег; пологой степью исчезает в тумане даль…
В этом тумане, там где-то, Нерчинск.
По этой степи шагали они, и в мертвой тишине точно слышишь лязг их цепей.
Может быть, будь здесь жилье, не так вспоминалось бы, но это безмолвие и одиночество сильнее сохраняет память о них.
Самый Нерчинск поражает тем, что среди серых, бедной архитектуры домиков, вдруг вырастает какой-то белый оригинальный дворец в средневековом стиле, с громадным двором, обнесенным красивой решеткой.

0_1032a5_15479085_XL.jpg
Тюрьма? Нет, здания какого-то купца. Здания, которые украсили бы и столицу.
Бедный купец, впрочем, уже разорился, и здания эти приобретает тюремное ведомство.


(Продолжение будет)

Via

Snow

0_104cf7_155d3ed0_orig.jpg

(Продолжение. Начало: 1)

По советским настольным играм-гуськам мы привыкли, что среди них многие — на сюжет сказок, а вот таких японских сугороку мы, кажется, до сих пор не выкладывали. Но, конечно, они были — и чем больше сугороку становилось детским развлечением, тем чаще они включали в себя сказочные мотивы. Можно сравнить три таких игры — разных времён.

0_104cf3_359c26c7_XL.jpg
Первая — совсем старая, ещё токугавской поры. Называется она «Красная книга сказок» (昔咄赤本壽語祿, «Мукасибанаси акахон сугороку», 1860 г.; «красные книги» — общее название для дешёвых изданий с картинками, в таком виде и сборники сказок выходили.) Художника мы уже знаем по «парчовым картинкам» 1870-х годов — газетным приложениям-гравюрам с амурчиками: это Утагава Ёсиику (1833-1904). Но в 1860-м году он был молодым, его ещё «не приняли в Утагавы», и подписывался он как Отиаи Ёсиики (一惠齋芳幾).
Построена игра довольно любопытно. На начальной клетке сидит перед детьми сказитель, а за спиною у него вывешены заглавия сказок — хотя на самом деле сказок у нас окажется больше, не шесть, а все восемь.
0_104cf0_f58e18f3_XL.jpg

На каждую сказку приходится четыре-пять клеток-картинок, и чтобы выиграть, требовалось, видимо, не просто добраться до заключительной клетки вверху, а «собрать» по дороге все картинки к какой-нибудь сказке, а лучше — к нескольким. Разбросаны картинки по полю в более или менее произвольном порядке, но мы для простоты будем давать их подряд, по сказкам. Все истории, разумеется, местные, японские — страна ещё закрыта, заморских сказок никто не знает.

1. Итак, первая сказка — про Момотаро:, Персикового мальчика. Мы о нём уже рассказывали в прошлый раз: он родился из персика, приплывшего по речке, а потом собрал отряд из пса, обезьяны и фазана и с этой дружиной разгромил и разграбил Остров демонов.
Вот персик по ручью приплывает к доброй старушке, а потом из него вылупляется наш герой:
0_104ced_dacf9c8_XL.jpg

У каждой сказки в этой игре есть своя метка в верхней полоски, и у Момотаро: это, конечно, персик.
Вот Момотаро: подрос и собирает своё воинство — начиная с собаки:
0_104cee_d2c14b6b_XL.jpg

А вот побеждённые демоны подносят ему в дань сокровища:
0_104cef_47f52842_XL.jpg
Многие рисунки в нашей игре стилизованы под театральные гравюры — у Момотаро:, например, грим кабукинского грозного воина, арагото.

2. Вторая сказка — про деда Ханасаку и его собачку, мы её подробно пересказывали тут. Метка, разумеется, — цветок вишни.
Пёс отрыл для доброго старика клад, а злой сосед в это время подглядывал из-за забора. Потом он собачку украл и, не добившись от неё сокровищ, убил. А старик со старухой пёсика оплакали и тело сожгли…
0_104cf4_8498b434_XL.jpg

Собака явилась старику во сне и велела развеять её пепел по ветру — и всюду, где он попадал на деревья, даже сухие, расцветали вишни. Князь об этом узнал, подивился и наградил Ханасаку:
0_104cf5_aa644de_XL.jpg

А когда тот же фокус попробовал проделать злой сосед, то опозорился, князя разгневал, и тот велел с негодяем расправиться:
0_104cf6_94f77a46_XL.jpg

3. Третья сказка в списке за спиною у сказителя — «Лисья свадьба». По сути, это даже не сказка, а быличка: считается, что в дни, когда на небе — солнце и одновременно идёт дождик, лисы (в том числе оборотни) играют свадьбы, и иногда за ними удавалось подсмотреть. Постановки таких лисьих свадеб в разные дни устраивали (и до сих пор устраивают) почти по всей Японии: переодеваются, гримируются и составляют шествие.
В нашей игре — просто любовная история. Лисья парочка знакомится, влюбляется — и вот уже за невестой прибывает паланкин:
0_104ceb_42961676_XL.jpg

Собственно свадьба и дальнейшая счастливая семейная жизнь:
0_104cec_b8aea4c2_XL.jpg

4. Четвёртая сказка — про барсука-тануки, перекидывавшегося чайным котлом (который на метке и изображён), а потом ставшего канатоходцем. Мы её вчера уже рассказывали.
Барсук показывает своему спасителю, как он умеет оборачиваться — и котёл продают настоятелю храма:
0_104ce5_30ee20b3_XL.jpg

Котёл начал бегать и перепугал всех монахов. А на последней картинке — котёл-канатоходец даёт представление:
0_104ce6_ebfcf21a_XL.jpg

5. Пятая сказка — тоже уже пересказывалась в связи с картинкой Ёситоси: это история воробья с подрезанным языком.
Старуха с ножницами в руках рассказывает старику, как она обошлась с воробьём. Старик поплакал-поплакал и пустился на поиски своего любимца. И пришёл в воробьиное царство…
0_104ce3_886080fa_XL.jpg

Добрый старик от воробьёв получил в подарок сундук с сокровищами (здесь ещё — и волшебную колотушку-золотушку), а злая старуха — сундук с чудовищами. И поделом!
0_104ce4_66e0fb06_XL.jpg

6. Следующая сказка (и последняя на вывесках у сказителя с первой клетки) — одна из самых свирепых, про зайца и барсука. Поймал старик тануки, отдал своей старухе его сторожить, а сам ушёл. Барсук старуху заморочил, убил пестом и в котле сварил. Старик варева поел, понял, чем его попотчевали, и горько заплакал. Проходил мимо заяц, старик ему пожаловался, и заяц обещал за них со старухой отомстить.
0_104ce1_4571e93c_XL.jpg
Барсук и заяц тоже вполне в духе театральных гравюр — и по позам, и по одёжкам, «злодей» и «герой-мститель», только головы звериные.

Заяц оказался ещё хитрее тануки, долго его изводил (в частности, поджёг вязанку хвороста у барсука на спине), а потом сбросил с лодки и забил веслом.
0_104ce2_d9a74c60_XL.jpg
Почему меткой к этой мрачной истории стал именно свиток — непонятно.

7. Помимо заявленных сказителем сказок, игрокам предлагается ещё две. Одна — про подвиги богатыря-самурая по имени Кимпира — про него ещё в XVI веке сложили сказ дзё:рури, а потом он попал и в лубочные книжки, на театральную сцену (Итикава Дандзю:ро: Первый, основатель «сюжетного кабуки», именно его приводил как пример настоящего арагото). Кимпира побеждал других воинов, диких зверей и демонов, набор подвигов у него в каждом изводе этой истории разный, так что тут мы просто картинки покажем. Метка здесь — иероглиф из имени героя, «кин», «золото»:
0_104ce7_d1c920b0_XL.jpg

0_104ce8_9be5456a_XL.jpg

8. И последняя история — про обезьяну и краба, точнее, про Обезьяна и Крабиху. В ней действуют самые разные звери и предметы, и показаны они тоже по-театральному: Обезьян загримирован, другие персонажи — кто в масках, а кто в шапках с изображениями соответствующего существа, как в действах Но:. Сказка тоже существует в разных изводах, мы будем опираться на наши картинки.
Крабиха нашла рисовый колобок, Обезьян обменяла его на семя хурмы, выросла хурма большая-пребольшая (и метка к этой сказке — плод хурмы). Крабиха на дерево влезть не могла, позвала Обезьяна на помощь; тот залез на дерево, спелую хурму съел сам, а недозрелой, твёрдой закидал Крабиху — насмерть! Дети Крабихи решили отомстить и стали искать союзников. Список их бывает разным, в нашем случае это Яйцо, Водоросль, Шмель и Ступка, все в виде храбрых воинов. На первой картинке Обезьян убивает Крабиху. На второй мстители устроили засаду в обезьяньем доме, и печёное Яйцо первым выпрыгнуло на хозяина и обожгло его (а в той «пьесе», которую нам показывают, Яйцо нападает с мечом):
0_104cf1_a005cdc6_XL.jpg

Обожжённый Обезьян бросился к чану с водой, но поскользнулся на Водоросли и был искусан Шмелём. Тут на него сверху спрыгнул(а) Ступка, и злодею пришёл конец.
0_104cf2_361877a9_XL.jpg

И, наконец, можно добраться до клетки выигрыша. Это — привычный корабль Семи богов счастья, но в нашей игре на него погрузились все герои «пройденных» сказок. А кто не уместился на судно, плещется в воде (как Крабиха и здоровенный синий демон) или летает над мачтой (как Воробей):
0_104cea_481dcf27_XL.jpg

Дальше посмотрим другие сказочные сугороку, поновее и поярче!

Via

Snow

0_102035_2355ca20_orig.jpg

До этого мы в основном выкладывали игры-сугороку, издававшиеся в Токио. Сегодня — приложение к «Осакской ежедневной газете» за 1926 год. Это очередное кругосветное путешествие — хотя страны и континенты на карте (ориентированной, по старому обычаю, востоком вверх) выглядят довольно странно:
0_102038_c66be87c_XL.jpg

Не сразу и поймёшь, где что! А всё потому, что игра «Путешествие вокруг света для домашнего образования» (家庭教育世界一周すごろく, «Катэй кёйку сэкай иссю сугороку») предназначалась не для запоминания карты, а для усвоения маршрутов и — главное — достопримечательностей. Во многих сугороку такого рода, как мы видели, и сама карта-то отсутствует… А в других может искажаться: вот как изогнулась собственно Япония в тогдашней же игре:
0_102042_3758ee0_XL.jpg

В «Путешествии вокруг света» игроки начинают, естественно, в Японии; цель — посетить Лондон, двигаясь по любому маршруту, и первым вернуться домой. А по пути ознакомиться с тем, чем примечательны те или иные края, и заодно запомнить их флаги, которыми обрамлено игровое поле.
0_102034_1bd128e1_XL.jpg
Вверху, конечно, японские, а дальше — каких только нет. Включая некоторые уже «устаревшие» на 1926 год…
0_10203f_5ba2071d_XL.jpg
Страны представлены самыми типичными и шаблонными приметами — хотя некоторые из них для нас будут неожиданны. Но не в Японии: там всё как положено, Фудзи и сакура:
0_102033_e1907454_XL.jpg
В Корее — чосонский учёный с длинной трубкой, представляющий эту страну и в других играх. За Великой Китайской стеной скачут и стреляют хунхузы, а зато Южный Китай славится своими красавицами. Показательно, что красавица — не девица, а мама с ребёнком.

0_10202e_20e69782_XL.jpg
На Филиппинах просто пальмы растут, в Австралии кенгуру скачут, а на диких островах людоеды-дикари. И японские корабли бороздят родной Тихий океан (как, впрочем, и все остальные).

0_102036_d7b72c46_XL.jpg
Вернёмся, однако, в Азию. Тут тоже всё предсказуемо: в Сиаме — белые слоны, в Индии — заклинатель змей и Тадж-Махал.

0_10203e_5a501387_XL.jpg
Персии нет как таковой. Арабский скакун в Аравии почему-то выглядит сущей клячей, в Палестине — родина христианства, а севернее турок во фраке, феске и с кальяном сидит и вестернизируется, совсем как мы! В Египте — неизбежные пирамиды и сфинкс, а в Африке поюжнее (уходящей за край карты) — всякие дикие звери.

0_102030_f8fd953d_XL.jpg
По Сахаре идут караваны, а храбрые марокканцы сражаются с колонизаторами. Но японские суда плавают и по Средиземному морю — вон там, где Сицилия с дымящей Этной!

0_102037_1f51153_XL.jpg
Перебираемся в Европу — она богата достопримечательностями и занимает очень много места. В Испании, как всегда, идёт коррида. На Корсике родился Наполеон. В Италии — пизанская башня, римские развалины, а севернее виднеются Альпы.

0_102040_6f09affe_XL.jpg
В Атлантике водятся большие киты (и неизменные японские суда). В Бордо производят вино, в Париже высится Эйфелева башня, а под нею можно полюбоваться парижскими модами. Надо всем этим летает аэроплан, а ближе к Нормандии гарцует верхом Жанна д’Арк.

0_10202f_cf36b75a_XL.jpg
Самое время переправиться в Англию (где побывать необходимо по условиям игры!), посетить парламент и полюбоваться живописными шотландцами. Рядом плавает великий британский флот. В Голландии крутится мельница, а в Бельгии писает мальчик.

0_10203c_fc0a91b3_XL.jpg
В Дании нет ничего. В Норвегии — фьорды, а в Швеции — лыжники с выпученными глазами.

0_102032_838480e5_XL.jpg

В Центральной Европе тоже много интересного. Берлин — город студентов и военных (в несколько устарелой форме), а над ними главный знак Германии — цеппелин. Вена славится архитектурой, а Мюнхен — пивом. На лоне вод стоит Шильон, а в венгерской пуште пасутся стада. И поезд идёт из СССР.

0_102031_e24a0ed0_XL.jpg
Но прежде чем отправляться на восток, заглянем на Балканы. Там в Греции стоит акрополь, в Болгарии процветает свиноводство (и скотоводство вообще), а в Югославии — «Место, где началась мировая война»: Гаврило Принцип с пистолетом.

0_10203d_8b6d2eae_XL.jpg
Около пляшущих молодцов-казаков обозначено: «Русский народ любит танцевать» — если кто не знал. В Москве пузырятся купола, а Петроград теперь называется Ленинградом в честь вот этого товарища. На севере видна Финляндия — место, где родился девятикратный олимпийский чемпион по бегу, «Летучий Финн» Пааво Нурми. Он останется главным символом своей страны и в сугороку следующих лет… А на Урале виднеется пограничный знак между Европой и Азией.

0_10203b_8097c419_XL.jpg
В Сибири — тайга, олени, собачья упряжка и полосатые волки. Озеро Байкал и русско-китайская граница.

Можно было бы уже и в Японию вернуться, но не пропускать же всю Америку! Там много любопытного.
0_102039_64ea2b0c_XL.jpg
На крайнем севере — айсберги, белые медведи и тюлени, поюжнее — Ниагарский водопад. А между ними — наш соотечественник Маки Ю:ко: впервые покоряет пик Альберта в канадских Скалистых горах (в минувшем году «Осакская ежедневная газета», конечно, много писала об этом достижении). Знай наших!

0_10203a_280d3941_XL.jpg
Соединённые Штаты: небоскрёбы и статуя Свободы, Вашингтон и «Форд», а заодно вещи, всё более модные и в Японии — бейсбол и фильмы с Чарли Чаплином.

0_102041_24488ce8_XL.jpg
Мексиканец в сомбреро затаился среди кактусов. Здесь же разводят комнатных птиц — певчих и для красоты, на таких сейчас в Японии большая мода. Южная Америка за Панамским каналом в целом славна крокодилами и страусами нанду, а конкретно Бразилия — конечно же, кофе.

Вот такой мир —весёлый, красочный и дружелюбный. Каким он станет на таких же «кругосветных» картинках и в играх уже лет через семь-восемь, мы ещё как-нибудь покажем…

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2, 3)
0_1066da_b6d434e8_orig.jpg

В древних храмах — древние изваяния. Из них Сайто: Киёси выбирал самые знаменитые и узнаваемые:

0_1066d2_8ade5661_XL.jpg

0_1066d0_e59b8870_XL.jpg

0_1066d3_62897ca0_orig.jpg

0_1066d1_7be8f9fa_XL.jpg

Вплоть до самой глубокой древности — глиняных погребальных ханива:
0_1066dc_f383673_XL.jpg

А вот совсем другая, но тоже очень японская скульптура — куклы театра Бунраку, на сцене и «на складе»:

0_1066d5_f29128c0_XL.jpg

0_1066d6_850a1a82_XL.jpg

0_1066cf_18ca93a1_XL.jpg

Когда Сайто: брался за портреты, они иногда тоже получались вполне «деревянными»:
0_1066dd_adeef917_XL.jpg

Став знаменитым, Сайто: Киёси много поездил по всему свету. И разные страны попали на его гравюры.
Вот, например, Индия:
0_1066ee_2c875de9_XL.jpg

А вот Мексика:
0_1066f0_5f2f4bf7_XL.jpg

0_1066ef_fb451101_XL.jpg

А во Франции он не просто побывал, но и долго жил в Париже (и учил технике японской гравюры на дереве — он всячески подчёркивал, что это доступно не только урождённым японцам). В Европе он добрался и до музеев, чтобы, наконец, увидеть любимых с отрочества Родена, Гогена и Мунка не только на репродукциях….
0_1066ec_50e89db0_XL.jpg
А Париж изображал и в дождь —
0_1066df_f3baaf7a_XL.jpg

И в снег, разумеется —
0_1066e1_947c0768_XL.jpg0_1066e0_508214bc_XL.jpg

И храмы и статуи
0_1066e6_f71a820b_XL.jpg 0_1066e8_aa5048f1_XL.jpg

И букинистов на набережной:
0_1066e9_61053d40_XL.jpg

И монахинь

0_1066eb_8331a6a1_XL.jpg

0_1066ea_e088cbb_XL.jpg

И просто парижан (и особенно парижанок) на улицах и в кабачках:
0_1066e5_e24ead41_XL.jpg

0_1066ed_27bfea91_XL.jpg

0_1066e3_f54ab682_XL.jpg 0_1066e2_f51fa4ff_orig.jpg

А о других портретах, уже не только европейских, — в следующий раз.

Via

Snow

0_103503_626d0e82_orig.jpg

(Окончание. Начало тут)

В прошлый раз мы закончили на конном парадном Тоётоми Хидэёси. Сегодня на первой же картинке самый крупный — он же, но главный — другой персонаж.
0_1034f6_81d9d582_XL.jpg
А дело было так. Охотился Хидэёси жарким летним днём и заехал перевести дух в буддийский храм. Попросил чаю — и сальчик послушник принёс по очереди не одну, а три чашки. Первую — чуть тёплую, вторую — погорячее, третью — совсем горячую. Для прохлады и утоления жажды, стало быть, для запаха и для вкуса. Хидэёси, большой знаток чайного дела, мальчика похвалил, забрал из храма и к себе приблизил как человека умного, чуткого и тонкого. И вырос мальчик в Исиду Мицунари (1559-1600), очень неплохого полководца и лучшего хозяйственника при Хидэёси (когда его назначили управлять главным торговым городом — Сакаи, он за пару лет поднял доход от тамошней торговли втрое!) После смерти Хидэёси Мицунари стал главою одного из двух опекунских советов при его сына; другой совет возглавлял Токугава Иэясу, и в конце концов Исида Мицунари лишился-таки головы.
История про три чашки чая, скорее всего, выдуманная, но приятная и поучительная: всему свой срок и своя последовательность.

Что до его сперва союзника, а потом противника Токугавы Иэясу, то он предстаёт в уже не раз виденном нам положении: когда он мальчиком, сидя на закорках у служилого, командует сражением своих сверстников.
0_1034f8_dee21ae9_XL.jpg
Эту драку изображают на разных картинках немного по-разному; здесь упор не на рукопашную, а на «перестрелку»: мальчишки кидаются камнями.

Като: Киёмаса (1562-1611), ещё один сподвижник и любимец Хидэёси, был в числе других послан покорять Корею. Это было, мягко говоря, не самое удачное предприятие Тоётоми Хидэёси, да и у Киёмасы дела за морем шли неважно (один раз его даже оговорили, отозвали и посадили под стражу, хотя потом вернули обратно — картинку про этот случай мы уже когда-то показывали). Но запомнилось пребывание Киёмасы в Корее прежде всего тем, что он там одолел тигра: в самой Японии такой подвиг совершить тогда было уже куда сложнее — за отсутствием тигров.
0_1034f7_86cf079e_XL.jpg
Соответственно, и самого Киёмасу охотно сравнивали с тигром — и в положительном смысле (за силу и храбрость), и в отрицательном (за лютость и свирепость). Но здесь перед нами всё же скорее человеческая доблесть, поборающая силы природы.

Картинка номер шестнадцать — к сюжету, уже знакомому нам по «Пятнадцати мальчикам Японии». Там мы видели, как занимается каллиграфией внук Токугавы Иэясу, малолетний Такэтиё, будущий сёгун Токугава Иэмицу (1604–1651). Он был нелюбимым сыном у родителей, которые продвигал в наследники его брата. Верная кормилица нашего героя Касуга добилась, чтобы Такэтиё предстал перед своим великим дедушкой и явил ему свои таланты. Иэясу был впечатлён и решил спор о наследовании в пользу мальчика.
0_1034fb_d5092dd9_XL.jpg

Но в нынешнем сугороку в этой истории главным оказывается не талантливый отрок, а его преданная и пробивная няня, Сайто: Офуку (1579—1643), она же госпожа Касуга. Между прочим, злые языки поговаривали, что Иэмицу — не внук старого Иэясу и вскормленник Офуку, а родной сын их обоих; но это всё же явно лживая сплетня. После того как Иэмицу стал сёгуном, ей было поручено обустройство женской половины в эдоском замке, а в пятьдесят лет она удостоилась чести, редчайшей для женщины её происхождения (она была из семьи простого самурая) — вскормленник представил её императору, и она получила очень высокий придворный ранг (после чего и именовалась по нему — Касуга-но цубонэ). Сохранился её портрет, и на нашей картинке она на него даже немного похожа.

На следующей картинке изображён на ней Ягю: Хида-но-ками Мунэфую (1613-1675), знаменитый мастер боевых искусств, наставник в фехтовании сразу двух сёгунов. Он побеждает вооружённого противника, с ам используя только две соломенные шляпы.
0_1034fd_2a1febfc_XL.jpg

Шляпы эти — не случайный выбор, они изображены на гербе Ягю: (а весь этот род славился фехтовальным мастерством и основал свою школу боя).
0_10356f_5a16068_orig.jpg

Но почему из многочисленных Ягю: в нашу игру попал именно Мунэфую, а не, скажем, его даже более прославленный брат Дзю:бэй или отец Мунэнори? Тому может быть две причины. Во-первых, «Детский клуб» — журнал токийский, а именно при Мунэфую от школы семьи Ягю: окончательно отделилась её эдоская ветвь. Во-вторых (и это более вероятно), имелись хрестоматийные рассказы о том, что в детстве Мунэфцю был слабее и отца, и братьев, но успешно закалил себя многолетними упражнениями, телесными и духовными. Так что перед нами — пример того, что «усердие всё превозмогает».

Насколько мы поняли, тому же посвящена и следующая картинка. На ней — Таникадзэ Кадзиносукэ, великий борец сумо:, живший в XVIII веке и прославившийся не только как исключительно сильный и ловкий мастер (он двадцать один раз завоёвывал самое высшее звание!), но и как добрый человек и хороший товарищ — о нём мы рассказывали вот здесь, ближе к концу.
0_1034f9_e6c08825_XL.jpg  

Но на игровом поле Таникадзэ, похоже, тоже выступает примером упорства и неустанных упражнений: как Милон Кротонский ежедневно носил на плечах телёнка, а тот постепенно вырос в быка, так и наш сумоист в юности ежедневно ворочал всё более тяжкие камни. Однако может быть, перед нами иллюстрация и к какой-то ещё байке о Таникадзэ — их много, его очень любили. Если кто знает, подскажите!

В той же мэйдзийской серии гравюр про «решительных людей», что Таникадзэ, мы встречали и следующего персонажа. Ханава Хокиити (1746-1821 ослеп в семь лет, но тем не менее всю жизнь (на слух и по памяти) изучал литературу, медицину, право, историю и много в том преуспел. Им было составлено самое большое в Японии собрание старинных документов — почти три тысячи свитков. Был он и выдающимся преподавателем — и именно этой его деятельности и посвящена наша картинка (и гравюра в «Решительных людях»).
0_1034fa_84102b6a_XL.jpg
Однажды Хокиити занимался с несколькими школярами, читал лекцию про «Повесть о Гэндзи». Учеников в этот раз набралось немного, все уместились в небольшой комнате, освещаемой единственной лампой. Сквозняк задул светильник, слепой Хокиити этого не заметил и спокойно продолжал читать. Ученики попросили: «Погодите, погодите! Лампа погасла, нам не видно ни книг, ни тетрадей, сейчас мы снова зажжём огонь и можно будет продолжать!» Наставник с улыбкой ответил: «Вот как неудобно зависеть от видимого глазами света, без него вы сразу оказываетесь слепы! А вот наша внутренняя просвещённость всегда с нами!» И продолжил читать лекцию.
Как и на многих других клетках нашей игры, здесь художник попытался передать внешность героя, опираясь на сохранившийся портрет Хокиити.

И Ханава Хокиити, и Таникадзэ прославились давно и на гравюрах были персонажами привычными. А вот следующий герой нашей игры — нет, наоборот, его имя десятилетиями было если не запретным, то нежелательным для упоминания. Это художник Ватанабэ Кадзан (1793-1841), о котором мы недавно подробно рассказывали. Нищий служилый самурай, он одним из первых осознал слабость сёгунской Японии перед лицом Запада, предупреждал об этом токугавское правительство — а в итоге был обвинён в сеянии паники и едва ли не в шпионаже, попал в опалу, и в конце концов его довели до самоубийства. Только при Мэйдзи прозорливость Кадзана оценили и он был реабилитирован.
0_103501_8976a93e_XL.jpg

Но на нашей картинке — эпизод из его детства, описанный Кадзаном в его автобиографии. В двенадцать лет у моста Нихонбаси в Эдо будущий художник столкнулся с пышным шествием — в окружении свиты и охраны ехал его ровесник, князь Бидзэн. Юный Кадзан почувствовал горечь: этот мальчик в носилках не старше его самого, тоже ничего ещё толком не совершил, а род Ватанабэ, если уж говорить о предках, даже гораздо древнее и славнее — так почему же князь окружён почётом и роскошью, а он, Кадзан, представитель такого же воинского сословия, мыкает горе в отчаянной бедности? Пока он размышлял о несправедливости мира, один из охранников грубо оттолкнул его с дороги — и эту обиду Кадзан не забыл до смерти.
Надо сказать, что автобиография Кадзана — это больше публицистика, чем воспоминания, и неточностей там много. На самом деле, например, князь Бидзэн в ту пору был не его сверстником, а вдвое старше. Но всё равно этот случай был хорошим примером несправедливого неравенства (ведь в будущем Кадзан и впрямь оказался куда более талантливым и достойным человеком чем этот князь), и хотя изображался редко, но в наше сугороку попал — наряду с другими не самыми частыми примерами.

Насколько редко появлялся на картинках Кадзан, настолько навяз уже в зубах всем школьникам следующий персонаж — Ниномия Киндзиро:, будущий Ниномия Сонтоку (1787–1856).
0_103502_79a23b2d_XL.jpg

Нищий батрачонок, он усердно учился (и обычно изображается именно вот так — с вязанкой хвороста и книжкой) и в конце концов стал учёным агрономом, философом, чиновником и основателем сельскохозяйственных кооперативов — при Мэйдзи и позже ему даже святилища воздвигали!. В Японии Киндзиро: — такой же символ юного крестьянского самородка с неуёмной жаждой знаний, как у нас Ломоносов. Мы уже встречали его, например, в «Пятнадцати мальчиках Японии», хоть там он и без вязанки.

Там же с ним соседствовал и Сайго: Такамори (1827-1877), самурай из Сацумы, был одним из самых видных деятелей антисёгунского движения и раннего Мэйдзи, одним из «Троих великих героев Реставрации». О нём мы подробнее писали здесь. Принципиальный и последовательный, он стал примером мужества даже несмотря на то, что кончил мятежом против мэйдзийского правительства.
0_1034fc_f4315b3_XL.jpg

В нашем сугороку вообще хватает «оппозиционеров», начиная с Нитирэна. Но Такамори досталась не самая выразительная картинка — такой же скучноватый конный портрет, как у Хидэёси…

На последнем, двадцать третьем из нумерованных полей, генерал Ноги Марэсукэ (1849—1912) принимает капитуляцию Порт-Артура во время русско-японской войны.
0_1034ff_c0c6c73f_XL.jpg  

Вид у него серьёзный и торжественный, но невесёлый: Ноги считал себя виноватым в огромных потерях японской армии при осаде Порт-Артура и просил потом у государя Мэйдзи разрешения на самоубийство в знак раскаяния. Мэйдзи строго-настрого запретил своему любимцу кончать с собою — по крайней мере пока он, Мэйдзи, жив. Ноги повиновался в точности — и зарезался почти сразу после смерти Мэйдзи. А в промежутке между войной и смертью он, помимо прочего, основал японское скаутское движение — с которым «Детский клуб» был тесно связан.

И, наконец, клетка выигрыша. На ней — адмирал То:го: Хэйхатиро: (1848—1934). Он был сверстником генерала Ноги, его соратником в пору русско-японской войны (только на море, а не на суше), после смерти Ноги стал его преемником как воспитатель принца Хирохито (который в пору выхода нашего сугороку уже стал императором Сё:ва). То:го: Япония была во многом обязана своим военным флотом — и на картинке мы видим старого адмирала на палубе боевогог корабля.
0_1034fe_ab8f0e1c_XL.jpg

Почему именно ему досталась последняя, особенно почётная клетка игры? То:го: прожил долгую жизнь — начинал воевать он ещё в гражданской войне в пору Реставрации, а умер — можно сказать, только что, за несколько месяцев до выхода номера журнала с этим сугороку (и в журнале, конечно, по этому поводу о нём много писали в этот год). Для школьников-читателей этот старый адмирал был одновременно и свидетелем и участником легендарного прошлого — и современником, которого они вполне успели застать. Примерно как Будённый для советских школьников моего поколения…

В целом, однако, сугороку получилось очень любопытное: с самыми расхожими персонажами исторических гравюр и игр соседствуют довольно редкие, с образцами вознаграждённой преданности властям чередуются и мятежники со смутьянами, и люди преданные, но властью жестоко обиженные (как Сугавара-но Митидзанэ или Ватанабэ Кадзан), представлены, в общем, все сословия… И то и дело идёт отсылка к главной теме: «не убивай, если можешь не убивать». Для сугороку и вообще печатной продукции тех лет это очень редкая — и очень достойная тема.
Интересно, кто составлял «сценарий» этой игры. Но имена художников мы нашли, а автора — нет.

Via

Snow
Предыдущие выпуски: И-Ро, Ха-Ни, Хо-Хэ.
Хостинг картинок yapx.ru
Буква То
Хостинг картинок yapx.ru
Тайра-но Томомори, воин XII века, времён войны Тайра и Минамото, один из воинов Тайра, по преданию, ставший морским призраком. О нём было тут и тут.
Тобаэ 鳥羽絵, карикатуры, по-японски называются в честь мастера Тоба, того самого, который рисовал «игры птиц и зверей» https://kosanji.com/chojujinbutsugiga/
Ториноко–моти, плоские яйцевидные сладости моти
Токонацу, гвоздика

Хостинг картинок yapx.ru
Тории, ворота святилища, и они же "птичий насест".
«До:дзё:дзи», театральный танец по мотивам истории о том, как влюблённая женщина стала змеёй; в нашей серии уже была картинка с колоколом к тому же сюжету. В танце превращение показано игрой с плоскими «шляпами».
То:бо:саку, он же Дун Фан-шо 東方朔, китайский бессмертный, про него есть пьеса Но. В древности китайскому государю У-ди богиня Сиванму, Хозяйка Запада, принесла персики бессмертия. Дун Фан-шо их забрал себе и стал бессмертным.

Хостинг картинок yapx.ru
Два иноземных овоща: то:насу, «китайская» тыква, и то:морокоси, кукуруза
Тосикоси, последний день года, когда рассыпают бобы, чтобы отогнать демонов (вон один убегает)
То:ро:, подвесной фонарь
Тора, тигр

Хостинг картинок yapx.ru
А на последней странице в выпуске - Токива-годзэн, мать Минамото-но Ёритомо, первого сёгуна, и Минамото-но Ёсицунэ, самого блистательного из героев.

И на придачу – ещё несколько листов из «Азбуки», из разных выпусков:

Хостинг картинок yapx.ru
Ряженые и акробаты

Хостинг картинок yapx.ru
Разное, в том числе керамика Бидзэн и пистолеты

Хостинг картинок yapx.ru
Небесных дев тоже можно увидеть в телескоп!

Хостинг картинок yapx.ru
Оборотни и живые вещи цукумогами

Хостинг картинок yapx.ru
Знаки восточного зодиака.

А всю «Азбуку» можно посмотреть вот тут, переиздание 1903 г.

Via

Snow

1.jpg.fdd3a9276f108aeed1e8fff38b557f62.j

Ещё одна старая книжка из моего детства — не могу сказать, что любимая, но небезынтересная. В сети её вроде бы нету…

2.jpg.0581df35a175295d12dc85344616ed92.j
Монгольские сказки. Пер. с монгольского. \Составление и послесловие Г. Михайлова, художник В.Носков. М.: ГИХЛ, 1962

Книжка довольно странная. Сказки отбирались из нескольких свежих тогда монгольских сборников очень разной степени точности\адаптации, поэтому с очень приглаженными и идеологически правильными соседствует полная жесть. Кстати, оговорки «сборник рассчитан на взрослого читателя» ещё нет (в отличие от последующих сказок этого типа), а зря.

3.jpg.20f303cc96a8a7b4446e26269f36d05a.j

Сюжеты примерно пополам международные бродячие и местные, непривычные. Иногда читается очень занятно: «Однажды бадарчины [два бродячих монаха] увидели огромное гнездо орла, а в нём — три яйца. Из одного яйца вылупился борзой щенок, из другого — ремень, а из третьего — орлёнок. Вот злой бадарчин и уговорил доброго взять из гнезда щенка и ремень…»

4.jpg.0137ca44283dcf38e3be7ce5f39cdb6b.j

«Однажды во дворце поднялся переполох: взбесился слон хана и, сорвавшись с цепи, пошёл крушить всё вокруг. Испуганная челядь разбежалась, лишь один [семилетний богатырь] Живаа, засучив рукава и подогнув подол, вышел навстречу бешено скачущему животному. Живаа обхватил его обеими руками, приподнял и, размахнувшись, так ударил о землю, что вдребезги разбил ему голову. Лишившись своего любимого слона, хан пришёл в ярость и приказал отправить Живаа на край своих владений, где уже жили сосланные по его приказу двое юношей. Один из них обладал способностью глотать всё что угодно, и из-за этого заслужил немилость хана – тот боялся, как бы юноша не проглотил всё его ханство…»

5.jpg.0c2493c24a8bbb1229bcef6fc8f27730.j

«Когда разбойник вошёл в юрту, некрасивая женщина ударила его кувалдой и убила. Скоро второй разбойник зарезал красавицу, вернулся назад и закричал:
— Ну как ты — разделался с ними?
— Да, сейчас кончаю, — ответила некрасивая женщина. — Здесь темно, вот я и замешкался. Заходи сюда!»

6.thumb.jpg.4223fa34167d3b0fc381fd8ef834

7.jpg.92ac669164693756d72a07b9a4a6dfcf.j
Событий в истории про Мальчика-Хвостика я в дошкольном возрасте просто не понял, а книжку невзлюбил из-за прежалостной истории «Сиротинка белый верблюжонок», где, в сущности, ничего сказочного нет — просто описываются будни большого скотоводческого хозяйства с точки зрения, собственно, скота.

8.jpg.b1382964cba2385a70d8d77b5c37ad15.j

Иллюстрирована книга немногочисленными полосными линогравюрами и заставками — впрочем, часто повторяющимися. Делал их Владимир Александрович Носков (Носков-Нелюбов, 1926-2007), очень трудолюбивый график. С его гравюрами что только не выходило: от «Слова о полку Игореве» до «Фауста», от Еврипида и Лукиана до «Эдды» и «Нибелунгов», от Филдинга до Эдгара По, от Уэллса до «На краю ойкумены»…

9.jpg.2c0851d495545ce48caad621015b6f07.j

В «Монгольских сказках» он ещё сравнительно подробно и реалистично изображает своих персонажей — особенно зверей; но люди и тут уже несколько условные… … Впрочем, основной своей славы Носков тогда ещё не набрал и даже, кажется, не был ещё главным художником «Молодой гвардии». И «Слово о полку…», и картинки ко многим томам «БВЛ» и «Библиотеки античной литературы» были ещё впереди…

10.jpg.19b0aed5920231385f2b98dc92cb10bd.

Но вот запомнились мне эти картинки почему-то даже больше, чем сами сказки (ну – чем большинство сказок). Пусть тут будут.
11.jpg.7d6117ecda7a2d574469fd1717a3ad9f.

Via

Snow

Около полугода назад мы писали здесь про художника Ватанабэ Икухару и упомянули его более удачного сверстника-соперника. Сегодня расскажем как раз об этом человеке.
1.jpg.68e370c8bf0c284e0b9a44c7a515b681.j

Звали его Ито: Синсуй (伊東 深水), родился он в 1898 году в семье мелкого токийского предпринимателя и тв детстве звался Ито: Хадзимэ. Отец разорился, мальчик бросил школу и пошёл подсобником в мастерскую, где печатали гравюры. Там его приметил художник Кабураги Киёката (ученик Ёситоси и Мидзуно Тосикаты, сам наставник доброго десятка интересных художников) и взял тринадцатилетнего Хадзимэ в ученики, переименовав его в Синсуя. Уже на следующий год работы Синсуя оказались на трёх очень приличных выставках, а самого его взяли работать в газету иллюстратором.

Прославился он гравюрами сразу в двух жанрах: картинками с современными красавицами (о них в следующий раз) и — поменьше — пейзажами. Вот пара из «Десяти видов края Синао»:
2.jpg.1a6c5fd8d25dfa76560f6edef07c4f54.j

А вот — «Восемь видов края О:ми» на озере Бива, знаменитых ещё с средневековых времён:
3.jpg.ca344cb736e9da5d3531c1e537712a87.j

4.jpg.1e1099659092c43e312f4ebdccb50d26.j

5.jpg.28be7458fce2242f9b99e0ba868fdf16.j

6.jpg.0ab2ddc213a633d9de1d48dda5ae8e96.j

Говорят, что когда Кавасэ Хасуй (мы уже не раз выкладывали его картинки) увидел эти гравюры в не самый лучший свой час, когда уже собирался бросить ремесло художника, он передумал и вернулся к гравюрам. Ито: Синсуй и Кавасэ Хасуй сотрудничали с Ватанабэ Сё:дзабуро:, самым знаменитым тогдашним печатником, в общем-то, спасшим начавшую выходить из моды японскую гравюру.

Паромщик:
7.jpg.2f61316e87681f8090bf3ed92a5f5563.j

Разное снежное:
8.jpg.77561d3ec3360a9dfadeebb0a8d1d428.j

«Снег в святилище» и «Уличный музыкант ночью»:
9.jpg.fdd4388bd48535cce1135dc58d3594ab.j

Уже несколько десятилетий к тому времени для печати использовались в основном анилиновые краски — при Мэйдзи они вошли в большую моду, да и дёшевы были. Синсуй вернулся к краскам натуральным, а некоторые свои работы раскрашивал вручную, акварелью и гуашью. Впрочем, металлическое напыление иногда тоже использовал.
10.jpg.0c451e201918f61fd353e412ce331b93.

11.jpg.e06eb40d65f0b74925cd709fdc49a07a.

Гравюр на исторические сюжеты у него мало, но есть. Вот эдосцы обсуждают слухи о мести сорока семи ронинов, называется «Свершилось!»
12.jpg.b74a98b9d1348236d5de914211af7c75.

Есть у него и гравюры на темы действ театра Но: — те, кто давно читает наш журнал, даже смогут, наверное, угадать, к каким именно:
13.jpg.965a4327ac48e25c2a283c965a942a45.

14.jpg.3306177a260c17ca8a7df079a24d9324.

А это зрительницы шепчутся:
15.jpg.2892a3d47f1fa180a5e4ab35cef6ab29.

И «природа разная»:
16.jpg.1be1c7ffc0aa359778b2040f3b6a6af6.

Молочная ферма — тогда это было ещё новинкой в Японии:
17.jpg.14459b9fe9a453744ad3fb301cb12a5a.

18.jpg.d87ac2885dae6409303d6744e96b143f.

«В рабочий полдень»

В 1927 году Синсуй обзавёлся собственной мастерской и учениками — очень рано по тогдашним меркам.

«Дома» и «Одинокий день»:
19.jpg.6f39861be8770180b271b3bc8bee095b.

Во время войны его, как положено, заняли в ведомстве пропаганды. Но ему повезло: ничего особо воинственного ему рисовать не пришлось, в основном — виды тихоокеанских островов и побережий и их процветание под японским управлением.
20.jpg.7dfaf82f871e4c7a432395d3cfe1a853.

Окинава
21.jpg.b61232bbbde806e42baf08da1fcbd363.

Вьетнам

И в таком духе – три тысячи рисунков и гравюр. Оставалось время и на ностальгические картинки про раннемэйдзийские времена: вот картинка 1942 года «Станция Симбаси 70 лет назад»:
22.jpg.23d231ed71e1fa7db49e8deea39254bb.

Под конец войны, когда всё стало совсем плохо, Ито: Синсуй сумел уволиться со службы, уехать из Токио, из-под бомбёжек, и переселился в горную глухомань. Так что после войны ему ничего плохого не вменили, наоборот, стали всячески поощрять: большинство его пейзажей и девушек были всё-таки очевидно аполитичны. Так что дальше — сплошны почести: в 1952 году Синсуй объявлен «живым национальным сокровищем», в 1958 году — стал, наконец, членом Академии художеств, а в семьдесят два года, за два года перед смертью, получил Орден Восходящего Солнца. А потом его работы и на почтовые марки попали — правда, уже посмертно.
И в семейных делах у него всё складывалось довольно удачно — кстати, его дочь, очень известная в своё время певица и кино- и телеактриса Асаока Юкидзи (朝丘雪路) скончалась совсем недавно, вот этой весною.
В общем, благополучная жизнь и большой успех. Но обязан им Ито: Синсуй был в основном не работам вроде показанных выше, а «картинкам с красавицами». О них — в следующий раз.

Via

Snow

0_103ba0_3b1b736f_orig.jpg

В конце XIX века главным мастером японской театральной гравюры был, конечно, Тоёхара Кунитика (豊原国周, 1835—1900) — ученик Тоёкуни Третьего и учитель Тиканобу. Уже немолодой, но удивительно работящий даже по японским меркам, шумно-дружелюбный и непрошибаемо упрямый, пьяница, бабник и благочестивец, безоговорочно преданный Кабуки. Современники говорили о нём: «Рисование, театр и выпивка — в этом вся его жизнь, и ничего больше ему не надо». Это не совсем так (у него ещё была, например, горячо любимая дочь Охана — Кунитика и умер-то от запоя после её неожиданной смерти), но близко к истине.
0_103ba6_f6e9acd5_orig.jpg

Тоёхара Кунитика в старости

Для многих других художников той поры, вроде Ёситоси, или Огата Гэкко:, или даже Кобаяси Киётики и Мидзуно Тосикаты, Кунитика выглядел страшным ретроградом и традиционалистом, который из новых, западных веяний берёт только самое грубое и «техническое». Например, Кунитика охотно принял анилиновые краски (особенно красную!) и использовал их с такой охотой и такой аляповатостью, что превзошёл его в этом только Тиканобу. А вот актёры на его театральных гравюрах выглядят старомодно, такими их рисовал Тоёкуни Третий, а Кунитика ещё больше подчеркивал все условности: плоские очертания, привычные повороты, лица искажены гримом и страстью, все выражения — по театральным правилам выражения чувств, все черты — по гравюрным правилам, требующим опознания актёров по особым приметам.
И всё же новое на гравюрах Тоёхары Кунитики проявляется не только в подборе красок, но и, например, в тематике и выборе персонажей. Сегодня мы посмотрим его серию «Тени в комнатах актёров на втором ярусе» (楽屋二階影評判, «Гакуя-но никай кагэ-но хё:бан», 1883 год). На втором этаже театра размещались артистические уборные, для Кабуки это аналог европейского «за кулисами». Актёров не на сцене, а пере представлением, после него или в перерывах стали изображать ещё в XVIII веке. Изредка на этих картинках присутствовала и театральная обслуга — костюмёры, бутафоры, слуги, поначалу в этот же разряд попадали и драматурги… Кунитика свои «Тени…» посвятил не только актёрам театра Итимурадза (звездам первой и второй величины!), но и этим незаметным зрителям, но необходимым людям «за сценой» — они-то и есть «тени в комнатах актёров», в честь них и названа вся серия. Они по-прежнему безымянны и безлики — но уже видимы и неизменны.
Все картинки здесь построены единообразно: мы как бы подсматривает за актёрами в щели раздвинутых перегородок, оклеенных бумагой. В просвете частично виден сам актёр, а сквозь бумагу просвечивают силуэты театральных служащих и помощников, с которыми он сейчас, перед выходом на сцену, и имеет дело. Такие тени появились на театральных гравюрах уже давно, но для других целей: например, на первом плане происходили события из основной сюжетной линии пьесы, а за перегородками видны были силуэты героев из другой сцены и из другой ветви сюжета.
Давайте подглядывать за актёрами! (Серия печаталась в двух вариантах — «жёлтом» и «синем», мы будем брать картинки из обоих.)

Начнём с самых знаменитых. Вот Оноэ Кикугоро: Пятый (尾上菊五郎, 1844—1903), друг Каватакэ Мокуами, сыгравший почти во всех его пьесах. Актёр на все роли — он играл и нежных влюблённых, и обаятельных интриганов, и бандитов, и придворных, и женщин, и лис с демонами... Здесь похоже, предстоит роль героическая — костюмёр подаёт ему оплечье для парадного воинского наряда.
0_103baa_dd754310_XL.jpg

Когда император впервые за историю смотрел пьесу Кабуки, в ней играли Оноэ Кикугоро: Пятый и его столь же славный современник — Итикава Дандзю:ро: Девятый (市川 團十郎 , 1838—1903). А в 1899 году они оба были первыми актёрами Кабуки, появившимися на киноэкране. Вот они оба, для сравнения, на фотографиях:
0_103bb0_8ecef0cb_XL.jpg

Роли Итикавы Дандзю:ро: были в основном суровые и героические. В «Тысяче вишен Ёсицунэ» он был Бэнкэем, а Оноэ Кикугоро: — Таданобу и принявшим обличье последнего лисом; в «Пятерых молодцах Белых Волн» Дандзю:ро: — грозный атаман Ниппон Даэмон, а кикугоро: — изящный вор-лицедей Бантэн Кодзо:, и так далее. На нашей картинке Итикава Дандзюро: готовится к одной из своих самых знаменитых ролей — Сукэроку. Актёр-статист на роль какой-нибудь «четвёртой весёлой девицы», уже в сценическом облачении, уточняет у него что-то по росписи сценария:
0_103ba1_791f6cc2_XL.jpg

Третьим их сверстником и товарищем по «троице величайших мэйдзийских актёров» был Итикава Садандзи Первый, но он в 1883 году работал в другом театре и на наши картинки не попал.

Дальше — Сукэтакая Такасукэ Четвёртый (助高屋高助, 1838—1886) в роли Сакурамару из пьесы «Тайны каллиграфии дома Сугавара»). Он подкрепляется, а бутафор подносит ему меч и, кажется, торопит с выходом.
0_103bad_98ffee47_XL.jpg
Сукэтакая Такасукэ играл в основном нежных красавцев-вагото, красавиц-женщин, а также умных положительных персонажей — борцов за правду и разоблачителей злодеев (как в этот раз). Ему, увы, уже недолго оставалось жить — через два с половиной года он умер прямо на сцене от сердечного приступа…

Итикава Удандзи Первый (市川右団次 , 1843—1916) он же Итикава Сайню:, играл любые роли — мужчин, женщин, старцев, героев, злодеев, шутов; особенно он славился как мастер спецэффектов вроде полётов или сцен в водопадах. Лучший Самбасо мэйдзийской поры.
0_103ba3_a6c62e50_XL.jpg
Здесь он готовится играть Снежную Деву (тоже роль не без спецэффектов!), а ему по ходу дела начитывают текст пьесы.

Итикава Кудзо: Третий (市川九蔵 , 1836—1911) утомился в роли лихого ро:нина Нидаю: (в которой много боевых танцевальных сцен), и в перерыве его обмахивают веером после очередной сценической драки.
0_103ba2_323b12c6_XL.jpg
Играл он обычно умных благородных героев (и геринь!) и столь же умных злодеев (и злодеек!). Итикава Дандзю:ро: считал его своим учителем, хотя начали выступать они почти одновременно. На сцене Кудзо: провёл шестьдесят семь лет — с семи лет и до самой смерти.

Вполне возможно, что с веером — это даже не служитель, а постоянный партнёр Итикавы Кудзо: по сцене в эти годы — Оноэ Таганодзё: Второй ( 尾上多賀之丞, 1849—1899), игравший в основном женские роли, как положительные, так и отрицательные.
0_103bab_bb063514_XL.jpg
На картинке Кунитики он уже загримировался, и театральный цирюльник подаёт ему парик.

А Накамуре Сикану Четвёртому (中村芝翫, 1831-1899) парик уже надевают и закрепляют:
0_103ba8_fd316b12_XL.jpg
Это был актёр на любые роли, но особенно на злодейские — от паучихи-оборотня до разбойника Го:эмона. И в театре, и в жизни слыл человеком пылким и буйным, полжизни люто соперничал со столь же страстным Бандо: Хикосабуро: Пятым — на пьесы, где они играли вместе, зрители ломились как на петушиные бои.

И, наконец, Катаока Гадо: Третий (片岡我童, 1851—1895), он же Катаока Нидзаэмон Десятый, один-одинёшенек гримируется перед зеркалом:
0_103ba4_e6535791_XL.jpg
Тоже актёр на любые роли и амплуа. Славен был исключительно склочным характером, особенно лютыми были его распри с родным братом и с Итикавой Удандзи Первым. Неудивительно, что тут он изображён в одиночестве и в гриме буйного арагото — даже театральные служители боятся к нему приблизиться!

Вот такие «закулисные картинки».

Via

Saygo
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)
0_fe119_b540facb_XL.jpg
Таити на рисунке Михайлова

На следующий день путешественики с миссионером Нотом отправились осматривать мораэ — святилище с захоронениями предков, — а заодно и новую церковь: «…не дошед до моря, мы остановились у так называемой королевской церкви. Она обнесена забором в 2 ½ фута вышиною; земля вокруг вымощена камнем. Господин Нот приказал отворить двери и открыть ставни; мы вошли в сие большое здание, коего длина 70 футов, а ширина 50 футов; крышка держалась на трех рядах столбов из хлебного дерева, средний ряд стоял перпендикулярно, а боковые два, коих вышина вполовину средних, наклонены несколько с обеих сторон внутрь строения; верхние концы крайних столбов вырезаны наподобие вилок глубиною в шесть дюймов; в сии вырезки вложена на ребро толстая доска вдоль всего строения. На средний ряд столбов положены брусья; на среднем брусе и досках, ребром поставленных к крайним столбам, утверждены стропила, на ребро же поставленные, поперек оных жерди из легкого дерева, искусно оплетенные веревками из волокон кокосового и хлебного дерева. Сия кровля покрыта листьями дерева фаро. Здание оканчивается к обоим концам полукругом. Вместо железа или гвоздей все связано разноцветными веревками весьма искусно и красиво. Бока во всю длину обиты досками, для света сделаны продолговатые окна, которые задвигаются ставнями. К северной стороне для проповедников три возвышенных места, каждое на четырех столбах. Скамейки поставлены поперек церкви в два ряда, а посередине проход, точно так, как в прежде описанной церкви. Внутренность украшена, по обыкновению отаитян, разноцветными тканями, которые прицеплены кое-как к жердочкам и стропилам, составляют необыкновенное, но приятное украшение. В построении сего большого здания видны легкость и крепость, нет лишнего, тяжелого или какого-нибудь недостатка. Сие служит доказательством природного остроумия и искусства островитян. Господин Нот повел нас к тому месту, где прежде был морай, огромное и великого труда стоившее здание, которое описано капитаном Куком; мы удивились, когда нашли только груду камней; по принятии христианской веры островитяне разрушили морай.
Потом мы шли вдоль берега к западу в тени кокосовых и душистых дерев хлебного плода; прошед около мили, увидели на взморье в маленьком открытом шалашике на постланных чистых рогожах сидящего старика высокого роста, одетого в белое платье. Бледность лица, впалые глаза и щеки доказывали, что он с давнего времени удручен болезнью. Его окружали дети; старшей дочери было около тринадцати, а сыну около пяти лет; они подали нам по приказанию его низенькие скамейки, и мы сели. Господин Нот объявил, что мы капитаны военных шлюпов российского императора Александра, простираем плавание Южным океаном для обретения неизвестных стран. Старик спросил, не желаем ли мы после усталости укрепиться пищей, но мы с признательностью отказались. Тогда велел принести свежих кокосовых орехов. Слуга, отбив искусно верх каждого ореха нарочно для сего сделанным топориком из самого крепкого дерева, подносил каждому из нас по ореху. Прохладная кокосовая вода утолила жажду и подкрепила силы наши. При прощании я подарил дочери зеркало и несколько ниток разноцветного бисера, а сыну ножичек и зеркальце. Старик, коего имя Меноно, любил своих детей; за ласку к ним на бледном лице его изображалось чувство благодарности. Он управляет островом и первый вельможа при короле; в шалашике сидит у взморья единственно для дневного морского прохладительного ветра. В сарае у Меноно мы видели несколько небольших пушек и 24-фунтовых коронад.»

Заодно понаблюдали за строительством местной лодки-катамарана: «нижние части ее из цельного дерева, называемого апопе, которое вырубают на горах; верхняя часть лодок из хлебных деревьев, которые сплачивают, сшивают веревками весьма плотно и залепляют смолою. Вместо стругов для очищения деревьев употребляют кораллы. […] Возвратясь к катеру, мы отправились на шлюп “Восток”. Ветр и течение были тогда прямо от шлюпов; идучи сею струею, удивлялись великому множеству плывущих апельсиновых корок, брошенных с двух шлюпов, и утешались, что служители пользуются таким изобилием плодов.
В то время, когда мы осматривали королевскую церковь, господин Завадовский зашел к Паофаю, где застал всех домашних его, занимающихся разными рукоделиями: одни красили ткани, другие починивали оные, подкладывая куски той же ткани, а прочие приготовляли красную краску, которую составляют из маленьких ягод, содержащих в себе желтый сок, из ягод выжимают сей сок на зеленый древесный лист и, завернув, мнут пальцами, доколе обратится в красную краску, на что потребно весьма мало времени. Ягоды сии величиною с наши вишни, цветом желто-красноватые.
Добродушная хозяйка показывала, каким образом они склеивают свои ткани. Клей, род крахмала, составляется из арорута, весьма много наружностью похожего на картофель, но несколько желтее. Его размачивают, а потом приготовляют клейкость, подобную крахмалу. Молодая прекрасная хозяйка потчевала господ Завадовского и Михайлова, по обыкновению отаитян, свежею кокосового водою. Каждый из них при прощании дарил ее за ласковое гостеприимство.»

0_fe11d_2f79d822_XL.jpg
Таити при Куке. Картина Уильяма Ходжеса, спутника Кука

Помаре с семейством и свитой посетил и «Мирный»: «Господин Лазарев принял гостей и отвел их в свою каюту, где угощал любимым их напитком – гроком. Король скоро проголодался и приказал из находящихся за кормою лодок подать печеных кореньев таро и ямсу. Господин Лазарев, увидя сие, велел подать несколько жареных куриц, и все гости ели весьма охотно, невзирая, что недавно [часом или двумя ранее] на шлюпе “Восток” обедали. Королева, нашед случай быть наедине с господином Лазаревым, просила дать ей бутылку рому, и когда он сказал, что послал к королю, она отвечала: “Он все выпьет один и мне ни капли не даст”; после сего приказано дать ей две бутылки рому.
Когда гости наши осматривали пушки на шлюпе “Мирный”, их более всего занимали рикошетные выстрелы.
По множеству прибывших с берега посетителей, я скоро возвратился на шлюп. Всех чиновников, жен их потчевали чаем, шоколадом и вареньем; но они всему предпочитали грок. Когда кому удавалось быть со мною наедине, каждый уверял меня, что мне истинный друг, и просил подарка, невзирая, что его уже прежде дарили. Обыкновение сие вошло со времен капитана Кука, оттого, что он, господа Банкс, Форстер, Грин, Валлис и многие офицеры имели по необходимости каждый своих друзей, которые их оберегали и не давали в обиду другим островитянам. С того времени и поныне отаитяне, видя большую выгоду быть европейцу другом для подарков, при первой встрече говорят на английском языке слова: “You are my friend” (ты мой друг); а потом “give me a handkerchief” (дай мне платок)…»
«25 июля. В воскресенье солнце взошло уже высоко, но ни один островитянин к нам не приехал, мы сему крайне удивились. Переводчик Виллиам объяснил нам, что они все были в церкви. […] Господа Завадовский, Лазарев, я и почти все офицеры с обоих шлюпов поехали в церковь. Сойдя на берег, мы увидели около домов только одних детей, а все взрослые островитяне отправились на молитву. Когда мы пришли, церковь уже была полна. Королева несколько подвинулась и дала мне место сесть. Все островитяне были весьма чисто одеты, в лучших праздничных белых и желтых нарядах, вообще все на голове имели зонтики, а у женщин, кроме того, сверх уха воткнуты белые или красные цветы. Все с большим вниманием слушали христианское поучение господина Нота; он говорил с особым чувством. Вышед из церкви, островитяне поздоровались с нами; все разошлись по домам, а мы пошли к катеру. После обеда господа офицеры с обоих шлюпов ездили на берег, их принимали дружелюбно и потчевали кокосового водою. Некоторые из островитян для воскресного дня не принимали подарков.
Таковое строгое наблюдение правил веры относительно бескорыстия в народе, у коего еще не могло совершенно изгладиться из памяти дикое, необузданное самовольство, почесть можно примерным.
26 июля. Сего дня островитяне при произведении мены больше всего требовали сережек, которых сначала отнюдь выменивать не хотели, почитая их бесполезными. А как серьги можно иметь в карманах, то при каждом отправлении на берег я брал по нескольку пар с собой, дарил ими знатных женщин, и они серьги надевали в уши. Другие островитяне, увидя сие украшение и желая равняться в нарядах с знатными, приезжали сами или присылали своих родственников, чтоб выменивать непременно серьги, так что мена сегодня была отлично выгодна, и у нас серег, наконец, не стало, невзирая, что оных было много.
Король со всеми своими приближенными обедал у меня; после обеда подарил мне три жемчужины несколько крупнее горошинки и просил, чтобы я показал подарки, которые намерен ему послать. Вещи сии он уже и прежде неоднократно видел, но просил, чтобы оных не отсылать, доколе не пришлет своего поверенного, и отправить, как смеркнется, дабы никто из подданных не приметил. Вероятно, Помари опасался, что чиновники, увидя подарки, пожелают сами иметь часть оных или будут завидовать его отличному богатству в приобретенных европейских вещах. Подарки сии состояли в красном сукне, нескольких шерстяных одеялах, фламском полотне, полосатом тике, платках пестрых, ситце разного узора, зеркалах, ножах складных, топорах, буравах и стеклянной посуде. Все сии вещи принадлежали к числу отпущенных с нами Адмиралтейством для подарков народам Великого океана. Помари более нуждался в белом коленкоре и миткале, ибо его одежда состояла единственно из сих тканей; за неимением оных, я принужден был подарить ему некоторые из своих простынь, которым он более обрадовался, нежели прочим вещам. Все вообще подарки доставлены к нему, когда было темно.»


27 июля стали собираться в обратный путь. «В продолжение нашего пребывания при островах Отаити мы выменяли столько апельсинов и лимонов, что насолили оных впрок до десяти бочек на каждый шлюп. Нет сомнения, что сии плоды послужат противуцинготным средством; прочих осталось еще много, хотя не было запрещения оных есть всякому, сколько угодно; кур также осталось немало.
Сего дня посетил нас король с приближенными. Он мне вручил посылку к государю императору с сими словами: хотя в России есть много лучших вещей, но сей большой мат работы моих подданных, и для того я оный посылаю. Потом Помари дарил всех офицеров. Господину Завадовскому положил в карман две жемчужины и сверх сего подарил ему большую белую ткань; господам Торсону, Лескову и другим дарил также ткани. Каждый из них с своей стороны старался отблагодарить короля разными подарками.
По просьбе моей Помари сдержал слово свое и доставил на шлюп “Восток” шесть свиней, на шлюп “Мирный” четыре, множество плодов и кореньев, годных для употребления во время похода. Переводчик Виллиам, несмотря на запрещение, доставил на шлюп “Восток” четыре свиньи, за что, равно и за труды по должности переводчика, я его щедро одарил европейскими вещами и платьем, также порохом и свинцом, потому что он имел ружья. Во время последнего свидания с королем я ему крайне угодил, надев на верного его слугу красный лейб-гусарский мундир и привеся ему через плечо мою старую морскую саблю. Подарок сей отменно был приятен слуге, и он занимался своею новою одеждою.
Нас посетили сего дня все начальники, и каждый из них принес мне в подарок по куску ткани. Я их отдарил ситцами, стеклянного посудою, чугунными котлами, ножами, буравами и прочим. Сверх того, дарил чиновников серебряными медалями, а простых островитян бронзовыми, объясняя чрез господина Нота, что сии медали оставляют им для памяти, и что на одной стороне изображен император Александр, от которого мы посланы, а на другой имена наших шлюпов – “Bосток” и “Мирный”. Хотя островитяне обещались хранить медали, но уже при нас променивали оные матрозам за платки.
Приехавшие с королевой молодые девушки пели псалмы и молитвы, составляющие ныне единственное их пение; со времени принятия христианской веры островитяне считают за грех петь прежние свои песни, потому что напоминают идолопоклоннические их обряды; по собственному произволу оставили не только все песни, но и пляски.
Калейдоскопами несколько времени забавлялись в Европе, а потому, предполагая, что они забавят и удивят островитян Великого океана, я купил в Лондоне несколько калейдоскопов, но островитяне не обратили внимание свое на сии игрушки.
Я сказал королю, что сего же вечера снимусь с якоря, когда ветр задует с берега. Он меня убедительно просил остаться еще на несколько дней, а когда увидел, что я принял твердое намерение отправиться, пожав мою руку, просил не забывать его; весьма неохотно расставался с нами, сошед в лодку, потупил голову и долго шептал про себя, вероятно, читал молитву, – говорят, что он очень набожен; таким образом, в короткое время мы приязненно познакомились с сими островитянами, и, вероятно, навсегда с ними расстались. Некоторые желали со мной отправиться, но я никого не взял, исполняя желание короля, который убедительно просил, чтоб я его подданных не брал с собою.»

0_fe126_76f16e2f_XL.jpg
Таитянские суда времён Кука. Картина Ходжеса.

«Хотя пребывание наше у острова Отаити было кратковременно, однако по многим обстоятельствам нам послужило в пользу. Главною причиною, побудившею меня зайти к сему острову, было немалое число обретенных нами коральных островов; долготы их, которые мы определили, надлежало поверить по долготе мыса Венеры и сим утвердить все географическое положение сего для мореплавателей опасного архипелага.
На острове Отаити, к удовольствию моему, здоровье моего помощника господина Завадовского, после долговременной болезни, восстановилось. Признаки цинги исчезли на зараженных сею болезнью пред прибытием нашим в Порт-Жаксон, где они не совершенно изменились. На острове Отаити мы вскоре увидели удивительное действие климата: синих пятен на ногах в три дня как будто не бывало. Сему более всего способствовала трехдневная свободная прогулка в тени прекрасных плодоносных деревьев, между народом кротким, приветливым, гостеприимным и услужливым, свежая пища из куриц, зрелые апельсины и целительная кокосовая вода; сверх того, бывшим в цинге я велел непременно тереть ноги свежими лимонами. Все вообще служители были приметно веселее и здоровее»
, — заключает Беллинсгаузен.
0_fe11c_f9864201_orig.jpg
И далее добавляет свои «Замечания об острове Отаити»: географическое положение, историю открытия, общее описание («Два круглые острова, соединенные низменным узким перешейком, составляют остров Отаити. В средине каждого из сих двух островов горы, верхи коих часто бывают покрыты облаками. К взморью находятся места пологие, обросшие прекраснейшими пальмовыми, хлебными и другими плодоносными деревьями и кустарниками»), местные растения и их полезные свойства («Кокосовое дерево также велико, в орехах вода или молоко, составляющие прохладительный напиток; ядро островитяне едят просто сырое или толченое; выжимают из оного большое количество масла, а остающимися выжимками кормят кур и свиней. Выполированные ореховые черепки употребляются вместо посуды; из волокон коры вьют веревки, которые служат к строению домов и лодок; из молодых кокосовых листьев искусно плетут зеленые зонтики, которые носят на головах вообще все островитяне обоего пола и всякого возраста. Отаитянские яблони приносят плоды, которые имеют вид зрелых наших яблоков, вкусом весьма хороши, кроме самой середины, она крепка; цветы красные и белые, женщины украшают оными голову; из коры шелковицы островитяне приуготовляют самые тонкие ткани. Банановое дерево приносит плоды, превосходные для пищи; молодые отростки по цвету трудно отличить от крупной спаржи, а вареные вкусом лучше спаржи», — и т.д.).
Затем — народонаселение. «Нагорные места острова совершенно пусты; напротив того, пологие и равнины к взморью населены. Отаитяне роста одинакового с европейцами, мужчины телом и лицом смуглы, глаза, брови и волосы имеют черные; у женщин вообще лица круглые и приятные. Волосы у всех возрастов обоего пола обстрижены под гребенку. Хотя многие путешественники находят между жителями, населяющими Отаити, разные поколения [племена], но я сего не заметил. Видимому различию между начальниками и народом причиною различный образ их жизни. Первостепенные отаитяне побольше ростом и дороднее, цвета оливкового, а простой народ краснее. Вельможи отаитянские ведут спокойную сидячую жизнь; простой народ в непрестанной деятельности, всегда без одежды и нередко под открытым небом на коральных стенах весь день занимается рыбною ловлею.
Отаитяне приняли нас с особенным гостеприимством; каждый из них радовался и угощал каждого из нас, когда кто заходил в домы их. Ежедневно приезжая на шлюпы, всегда были веселы, и мы никогда не заметили, чтоб между ими происходили размолвки или споры. Число всех жителей на острове Отаити путешественники полагают разное, и разность сия так велика, что не было примера в истории, чтоб какие-нибудь болезни или политические происшествия произвели в народонаселении такое уменьшение, какое читатель увидит…»

А именно: «Капитан Кук во втором своем путешествии полагает народонаселения на Отаити до 240 000, а господин Форстер – до 120 000 человек. Испанец Буенево, бывший на сем острове в 1772 и 1774 годы, полагал от 15 до 16 тысяч. Господин Вильсон в 1797 году заключил, что островитян было 16 000 человек. Предположение последних двух мореплавателей довольно сходно, но весьма различно от заключения капитана Кука и господина Форстера во втором путешествии. Слишком увеличенное ими число жителей, вероятно, произошло или от незнания языка, или начальник острова, желая дать лучшее понятие о своем ополчении, сказал капитану Куку, что собранный тогда флот отаитский, состоявший из 210 больших и 20 малых лодок, принадлежит только четырем округам, а не всему острову, но сказал неправду. Капитан Кук принял показание сие за истину и, полагая остальные округи равными сим округам, заключил о числе всего народонаселения. Ныне господин Нот сказывал нам, что в первых числах мая месяца 1819 года были собраны все островитяне в королевской церкви, и собралось до 8000 человек. Ежели к сему числу прибавить 2000 человек старых, малолетних и хворых, которые не могли явиться, число народонаселения будет до 10 000 человек. Уменьшение жителей против показания Вильсона, Буенево и капитана Кука в первом его путешествии произошло, по словам г-на Нота, от частых междоусобных военных действий, от свирепствовавших в протекших годах болезней и от жестокосердного древнего обычая матерей умерщвлять детей своих, так что из семи рожденных оставляли в живых только четырех, а из пяти – троих, для лучшего об них попечения.»
0_fe112_bf82c5fc_XL.jpg
Затем идёт история деяний короля Помаре II, в основном нам уже знакомая по запискам Новосильского, но с некоторыми подробностями: «В 1819 году в первых числах мая месяца, когда по повелению короля весь народ был собран в королевскую церковь, Помари после молитвы, взошед на среднюю кафедру, в краткой речи к народу объяснил о пользе законов для обеспечения каждого в его жизни и собственности и предложил следующие постановления: учредить из двенадцати знатных островитян Совет, в котором сам король должен председательствовать; составить несколько законов на первый случай: за смертоубийство наказывать смертью; за воровство виновным вымащивать каменьями место около церкви и складывать берег, чтобы водою не размывало; уличенных в прелюбодеянии приговаривать к работам на знатных островитян и проч. Наказания сии должны быть строго исполняемы. Поднятием вверх рук народ изъявил королю свое согласие. И с того времени островитяне блаженствуют под кротким управлением малого числа законов. […] В то время, когда он распространял пределы своих владений, на Отаити возникло новое смятение. Один островитянин из уезда Аропая решился воспользоваться отсутствием короля и заступить его место. Панагиа (так назывался возмутитель) сначала объявил войну приверженным к королю округов Паре, или Матавай, и Фаа, и, по обыкновению островитян Общества, зажег дом свой с той стороны, которая ближе к противникам его (чем изъявляют решимость вести войну до крайности), но еще до возвращения короля был взят под стражу. Как скоро Помари прибыл, не довольствуясь тем, что виновника возмущения имел уже в своих руках, хотел объявить войну всему округу Оропаа; однако ж по уважению к предложению миссионеров, желающих мира и спокойствия, решено повесить токмо двух главных зачинщиков, что немедленно исполнено.»
Затем — административное деление, управление и просвещение: «Всех главных начальников девятнадцать; в каждом округе свой суд и расправа, согласно с вышеупомянутыми законами, предложенными народу. К большой чести миссионеров служит доведение островитян в краткое время до такой степени просвещения, в каковой они ныне.
Множество островитян читают и пишут хорошо; буквы приняты латинские. В Отаити из корня, называемого ти, делали ром; вероятно, по внушению миссионеров король запретил делать сей напиток, невзирая что сам до оного охотник. Сие запрещение много способствовало к достижению благонамеренной цели добрых наставников. Жаль, что вместе с просвещением островитян отменены народные невинные их забавы, пляска и другие игры. Миссионеры говорят, что все празднества и пляски островитян тесно сопряжены с идолопоклонством, и потому отаитяне, будучи от сердца привержены к христианской вере, сами оставили пляски и песни, как занятия, напоминающие им прежние их заблуждения. Обыкновенное любопытство побудило меня просить короля, чтоб велел островитянам плясать; но он мне сказал, что это грешно.
Нравственность островитян с переменою веры невероятным образом переменилась к лучшему. Хотя шлюпы наши ежедневно наполнены были множеством посетителей, но мы никогда не имели повода сомневаться в их нерасположении или ожидать какой-нибудь шалости. Они всегда к вечеру возвращались домой, расставаясь с нами дружелюбно.
У короля и его семейства на ногах, на четверть выше ступни, узенькая насечка звездочками, также и на руках на каждом суставе; у некоторых жителей на теле насечка, но ныне они себя сим уже не украшают…»


Хотя Помаре II пришёл к власти на волне кампании против местной браги, сгубило его европейское спиртное. Новосильский с грустью пишет: «На следующий год не стало Помаре: он скончался 7 сентября 1821 [года] от водяной болезни. Преемником Помаре II провозглашен был малолетний сын его под именем Помаре III, но и он в 1828 г. умер. Тогда царицею отаитянскою объявили юную сестру его Аймату, под именем Помаре Вагине I, которая и доныне властвует на Отаити под покровительством Франции».
0_fe115_5a8438f_orig.jpg Эта Аймату (Аиматэ), при Беллинсгаузене десятилетняя, дожила до преклонных лет, вот её фотография. Сейчас её обычно нумеруют не как Помаре Вахине I, а как Помаре IV. При ней английские миссионеры на островах Общества сцепились сперва с местными сектантами (пытавшимися объединить христианство и старые местные верования), а потом, что обернулось хуже, — с миссионерами французскими. Дело едва не вылилось в колониальную войну между Англией и Францией и трёхлетнее восстание таитян против французов, но в конце концов в 1847 году европейские державы окончательно договорились о французском протекторате. Королева удержалась на престоле и царствовала ещё добрых тридцать лет, хотя и в сильной зависимости от французов. Население к тому времени было изрядно разбавлено китайцами, которых завозили для работы на хлопковых плантациях. Через три года после смерти Помаре IV острова Общества всё же стали французской колонией — но ни Беллинсгаузен, ни Лазарев, ни большинство их спутников до этого уже не дожили.

Via

Snow

Сегодняшние картинки — к «Повести о доме Тайра», причём относятся они обе к предыстории основных событий повести.
0_fc53f_c88ae013_XL.jpg

Первая история — про славного воина Тайра-но Тадамори. Вот как излагается эта история в «Повести…» (здесь и далее пер. И.Львовой):
«В минувшие годы Эйкю жила на свете некая госпожа Гион, возлюбленная императора Сиракавы. Жилище этой дамы находилось у подножья Восточной горы Хигасиямы, в окрестностях храма Гион. Государь Сиракава часто туда наведывался. Как-то раз отправился он на тайное свидание в сопровождении всего лишь одного-двух придворных и немногочисленной стражи. Было это в конце пятой луны, под вечер; кругом нависла густая тьма. Вдобавок, как обычно весной, лил дождь, и от этого мрак казался еще непрогляднее, не видно было ни зги. Неподалеку от жилища дамы имелась кумирня. Внезапно возле нее возникло какое-то сверкающее видение. Вокруг головы сиял ореол из серебристых лучей-иголок, по сторонам виднелись как будто руки; в одной руке привидение держало нечто наподобие молотка, в другой — что-то блестящее. “О ужас, это, кажется, настоящий демон! — затрепетали от страха и государь, и вассалы. — В руке у него пресловутая волшебная колотушка... Что делать?!” Тогда государь призвал Тадамори (в то время он был младшим стражником в дворцовой охране) и повелел: “Застрели оборотня из лука или заруби мечом! Из всей свиты тебе одному под силу справиться с таким делом!” И Тадамори, повинуясь приказу, направил стопы к часовне.
“Это чудище, кажется, не слишком свирепо, — решил в душе Тадамори. — Наверное, это всего-навсего барсук или, может быть, лис... Застрелить или зарубить его было бы, пожалуй, чересчур уж грешно!” И, решив взять оборотня живьем, он потихоньку подошел ближе, глядит — свет то вспыхивает, то снова гаснет. Тадамори бросился вперед и что было сил сгреб оборотня в охапку. “Ай-ай-ай! Что такое?! Кто тут?” — завопил тот. Оказалось, то был вовсе не оборотень, а самый обычный человек. Тут подбежали остальные люди из святы, зажгли факелы, глянули — перед ними монах, шестидесятилетний старик. Этот монах, служитель храма, шел в кумирню зажечь светильник на алтаре. В одной руке он нес кувшин с маслом, в другой держал горшок с горящими углями. Дождь лил как из ведра, и, чтобы не намокнуть, он вместо зонтика накрыл голову капюшоном из связанной в пук соломы. Озаренные горящими углями, соломинки сверкали, как серебряные иголки. Так рассеялись все страхи. “Зарубить или застрелить его — какой бы это был грех! Тадамори поступил поистине великодушно и мудро. Таким и должен быть истинный самурай!” — сказал государь и в награду пожаловал Тадамори госпожу Гион, хотя, говорят, очень ее любил.
А госпожа эта была в ту пору в тягости, и государь сказал: “Если родится девочка — будет мне дочерью, а если мальчик — пусть Тадамори усыновит его и вырастит самураем!” Родился мальчик.»

Назвали мальчика Киёмори, он вырос и возвёл свой род на вершины величия, когда много лет был грозным правителем всей Японии. Показательно, что и сам он как раз тогда принял монашеский сан, что не мешало ему заниматься и делами вполне светскими.
Другие картинки к этому случаю (а их рисовали очень охотно) — и не только картинки — можно посмотреть здесь.

Вторая гравюра Ёситоси — про то, как Минамото-но Ёримаса спас государя (и даже двоих!) уже от настоящего демона, чудовища Нуэ.

0_fc522_b7bfa253_XL.jpg

«А прославился Ёримаса вот каким подвигом. В минувшие годы Нимпё, в царствование государя Коноэ, императора каждую ночь мучили таинственные припадки, он терял сознание от страха. Созвали священнослужителей самых высоких рангов, умевших творить заклятья, читали молитвы, самые сокровенные и святые, но все напрасно — каждую ночь, в час Быка, у государя начинался припадок. В этот час над рощей за Третьей Восточной дорогой клубами вздымалась черная туча, нависала над дворцом и причиняла государю страдания.»
Подумали — и поручили защиту государя Ёримае, служившему в дворцовой страже.
«Ёримаса явился во дворец, взяв с собой одного-единственного, самого надежного потомственного своего вассала Инохаяту, уроженца земли Тоотоми, в колчане у коего были стрелы, украшенные орлиными перьями. Сам же Ёримаса, в одноцветном охотничьем кафтане, взял лук, оплетенный пальмовым волокном, две стрелы с особо острым раздвоенным наконечником, украшенные перьями фазана, и встал на страже на широком помосте дворца Сисиндэн. А взял он всего две стрелы вот по какой причине: когда выбирали, кому поручить расправу с чудищем, первым назвал имя Ёримасы царедворец Масаёри, вот Ёримаса и решил, что если он промахнется и с первого же выстрела не поразит чудище, то второй стрелой пробьет голову этому Масаёри.
Как и ожидал Ёримаса, едва лишь приблизилось время мучений государя, над рощей, за Третьей Восточной дорогой, заклубились черные тучи и нависли над дворцовой крышей. Ёримаса поднял взгляд к небу и увидел в тучах очертания чудища. “Если промахнусь — не жить мне на свете!” — решил в душе Ёримаса. Медлить было нельзя; он вложил в лук стрелу, мысленно произнес молитву “Славься, бог Хатиман!” и что было сил натянул и спустил тетиву. С громким свистом вылетела стрела и поразила цель. “Попал!” — радостно вскричал Ёримаса. Инохаята бросился во двор, схватил чудище в тот самый миг, когда оно падало вниз, и пригвоздил к земле, девять раз кряду пронзив мечом. Тут сбежались придворные высоких и низких рангов с факелами в руках и разглядели чудище — голова обезьяны, тело барсука, змеиный хвост, тигриные лапы... А голос напоминал клики Нуэ, ночной птицы-оборотня. Словами не передать, как страшно было то чудище!»

На этом дело не кончилось.
«В годы Охо, в царствование императора Нидзё, снова повадилась летать над дворцом птица-чудище Нуэ, и снова ее крики то и дело тревожили государя. По примеру минувших лет, снова послали за Ёримасой. Стояла пятая луна, сумерки уже пали на землю, моросил теплый дождик. Нуэ крикнула только раз и больше не подавала голос. Ночной мрак окутал дворец, не видно было ни зги, куда целиться — неизвестно... Тогда Ёримаса взял большую гудящую стрелу — «репу» и пустил ее наугад, целясь в дворцовую крышу, откуда раньше слышался голос Нуэ. Испугавшись завывания стрелы, Нуэ громко заверещала и с криком взлетела в воздух. Ёримаса проворно вложил вторую, меньшую стрелу, изо всех сил натянул и спустил тетиву. Со свистом прорезав воздух, стрела точно попала в цель, и Нуэ свалилась на землю вместе с пронзившей ее стрелой. Во дворце поднялся шум, крики, все славили Ёримасу. На сей раз ему пожаловали парадное одеяние.»

По ходу основного действия «Повести…» уже старый Ёримаса через много лет доблестно гибнет в ходе безнадёжного мятежа, но запомнили его в основном по истории с Нуэ. Дальнейшая судьба этого демона описана в действе Но:, одном из самых хороших — мы его пересказывали тут, и там же можно посмотреть, как изображал Ёримасу и чудище Цукиока Ко:гё:.
У Ёситоси (как и на некоторых других картинках к этой истории) самого чудища в небе не видно — только чёрная туча надвигается, вполне по тексту повести. Но мало ли что там, в тучах? Поэтому по сети давно гуляет переделка гравюры Ёситоси — вот такая:
0_fc523_d6a26bf7_XL.jpg

В конце концов, судя по описанию, «птица Нуэ» была ещё меньше похожа на птицу…

Via

Snow

(Продолжение. Начало: 1, 2)
1.jpg.449e0ce865ff954421cf4e82dd208c02.j

2. «Пейзажи с фигурами»

Но люди у Касамацу Сиро: тоже есть. Чаще всего — вписанные в пейзаж.
2.thumb.jpg.6026c86a1b3d6aae199f3cecf00f

Или любующиеся им:
3.jpg.89cb1cf392b5fcff64630d1d0dfa092e.j

4.thumb.jpg.baaebe30e8de4d825a14deb8b4e7

Или занимающиеся своими делами:

6.thumb.jpg.f46400df5eb10b3d7c038b6d7eb97.jpg.4615e2551acba2c920e2618683bed71d.j

Тут их вообще почти не заметно:
8.jpg.f001aafe303ef0b3394ebbcb99fb6c63.j

Очень часто — это паломники и молельщики в храмах и святилищах:
9.jpg.fa23133b00e97d5e1a5edf5612bf5030.j

10.jpg.6f6a2d327400af9f2624a8cee0a92c5c.

 11.jpg.41c1d0cb626eb026eacd5bb5f3effb50.

12.jpg.d7b4a965f9e7feb8add0f433c4efc631.13.jpg.a5a01a32832716c69278313a3dca38c2.
14.jpg.0169d114497fa3f46a342067af5ec83e.
Под фонарями:
15.jpg.de490ba01f0d6e066ddb534fa1c17275.

А в городе обычно — в сумерках и под дождём.
16.jpg.11087b2e4c732a8d21aed3dc8727951b.

17.jpg.a4fed1a66cfa5e1aa363eab3325fe7b4.

Дома и домохозяева:
18.jpg.56a195dfe2d9f367cc41f39be134600c.

В середине 1930-х годов Сиро:, как и многих других художников, отправили в Маньчжурию — изображать положенное «сопроцветание» стран Дальнего Востока под японским покровительством. Вот его гравюра а эту тему — по всем правилам, с иллюминацией, с флагами Маньчжоу-го и Японии, с прогрессивным светофором. И с людьми…
19.jpg.79e46c70b8c431fae919a560b24170e7.
Ватанабэ картинку напечатал, но больше таких заданий Сиро: не давал.

А вот эти две вещи, пожалуй, наши любимые:
20.thumb.jpg.565f99d3fa0c432a3c2be8086aa

3. Досужие и трудящиеся, будды и бодхисаттвы

Но с большими фигурами — иногда даже без пейзажа — Касамацу Сиро: тоже иногда работал, хотя и не слыл в этом заметным мастером. Большинство таких картинок у него мало отличимы от тогдашних работ других авторов на эту тему — «открытки как открытки»:

21.jpg.ea5192477948fcdbf0f89dc942288a30.

22.jpg.46b688276faf3b7cad5c6703fdd2bb0b.

23.jpg.610e958aa202bf6e651bb9e8eea55809.

На горячих источниках, тоже 1930-е годы:
24.thumb.jpg.c1f78e414224b44734200e7988d25.thumb.jpg.5ef2ea80c21961a4659c8b133e8

Вот слева — довоенная гравюра, красавица в старинном наряде ловит певчих насекомых. А справа — послевоенная, на тему «трудящихся женщин», которой Сиро: тогда  увлёкся:
26.jpg.43e0fe30a39a927277580776d373ff12.

Могучие крестьянки конца 1950-х (их в советских альбомах иногда воспроизводили):
27.thumb.jpg.85e4aca55b77c01a229f8c0ee6c

«Путина», 1970-е — тоже вполне знакомый советский стиль:
28.thumb.jpg.a4c23b6b9f51745e212463b4b40

«Студенческая весна», 1960-е:
29.thumb.jpg.e5487f78348cad33ceffecab82c

В конце 1950-х – начале 1960-х годов Касамацу Сиро:, как и многие его современники, охотно изображал изваяния из древних храмов. Иногда получалось очень выразительно.
Будда Мироку:
30.jpg.035f0e6f53669a182ca05d2fbf09e177.

Каннон
31.thumb.jpg.336088d4a98fcfb9cf3957bcbe7

Асура и небожитель-музыкант:
32.jpg.2aeb3324ea78928d118ab7ea49edd93d.

Тема была благочестивой, национальной — и в то же время никакого реваншизма и милитаризма. Однако сильно ею Сиро: не увлёкся.
Другое дело — животные. Но о них в следующий раз.

Via

Snow

0_10273d_4c1651fe_orig.jpg

1.
Во времена зарождения театра Кабуки, при Идзумо-но Окуни, её преемницах и преемниках, пьес в нынешнем понимании ещё не ставилось — в основном танцевальные и песенные номера, объединённые во что-то вроде обозрения, практически без сюжета и слабо связанные между собой. Такие «танцевальные пьесы» ставятся и по сей день, многие из них считаются классическими — как, например, «Самбасо».
А в конце XVII века Итикава Дандзю:ро: Первый (1660-1704) создал тот Кабуки, который дошёл до наших дней: с сюжетными пьесами, интригой и приключениями. Сам он был, как легко догадаться, актёром — но и драматургом тоже, им сочинены и поставлены были первые изводы знаменитых пьес, которые в позднейших переделках идут до сих пор — «Погодите! («Сибараку»), «Наруками», «Перетягивание слона» и другие.
Затем пьесы писать стали поручать уже отдельным мастерам-драматургам. Они числились в труппе, часто происходили из актёрских и вообще театральных семей, но сами обычно не играли. Были они если не последними, то предпоследними людьми в театре: платили им мало, свободы творчества не было никакой — их задача была написать пьесу, в которой смогли бы блеснуть все актёры, особенно главные, звёзды. И писать приходилось по указаниям этих актёров, для которых сюжет был обычно на третьем месте. Увлекательности это не способствовало, львиная доля пьес конца XVII – начала XVIII века (не считая придуманных Итикавой Дандзю:ро: Первым) очень однообразна. Молодой гуляка приходит в весёлый дом, девицы его развлекают, он влюбляется (или уже влюблён) в самую красивую, появляется богатый соперник, они ссорятся, а потом или хороший конец (на героя сваливаются деньги, и он выкупает возлюбленную), или печальный (парное самоубийство). И томный главный герой, и грубиян-соперник, и героиня давали возможность блеснуть актёрам соответствующих амплуа, но и только. Недаром Тикамацу Мондзаэмон сбежал из кабуки в кукольный театр, где сюжет пьесы был важен, а деспотичных звёзд меньше. Скоро и в Кабуки поняли, что с сюжетами у них плохо и это сказывается на посещаемости, и начали переделывать для живых актёров кукольные пьесы — в том числе того же Тикамацу. А к середине XVIII века уже и собственно кабукинские драматурги приобрели некоторую самостоятельность и стали писать увлекательные пьесы — хотя всё равно, конечно, «под звёзд».
Но главное — что со времён Дандзю:ро: Первого сами актёры писали пьесы очень и очень редко, ограничиваясь ценными указаниями драматургам. Но были и исключения, и об одном из них мы сегодня расскажем.
Речь пойдёт о знаменитом актёре Накамуре Тамасукэ (中村玉助, это самое известное из его сценических имён — но, как и все актёры Кабуки, он сменил их несколько, второе по славе его имя — Накамура Утаэмон Третий). Он родился в 1778 году и умер в шестьдесят лет, в 1838 году. Прославился Тамасукэ прежде всего как «универсальный актёр», переигравший все главные роли в главных пьесах. Он играл — и имел громкий успех — во всех главных театральных городах, в Киото, Осаке и Эдо. Он умел (и любил) исполнять самые разные роли: нежных любовников-вагото и свирепых яростных арагото, борцов-сумоистов и хрупких красавиц, монахов, ведьм и оборотней…
0_10273f_51dc4d4b_XL.jpg  

Вот пара его персонажей

Как в это время было модно, часто он играл в одном представлении несколько ролей — как можно более не похожих друг на друга. Вот одно его танцевальное представление 1819 года — девять плясок, все подряд без передышки танцует один Тамасукэ, меняя роли: небесного государя, сумасшедшего, чёрного демона, витязя времён войны Минамото и Тайра, монаха-живописца, шаманку, древнего китайского воеводу, модную куртизанку и лисицу-оборотня. Накамура Тамасукэ был любим зрителями и зарабатывал сказочные деньги — ещё в тридцать лет он мог себе позволить пожертвовать на перестройку почитаемого им храма полторы тысячи золотых (а на два-три золотых можно было сытно кормиться одному человеку в течение года). Ему пожаловали прозвание «Несравненного», а потом — «Несравненнейшего всех времён». От большинства актёров сохранились только гравюры, изображающие их в той или иной роли, —Накамура Тамасукэ удостоился ещё и парадного посмертного портрета работы Тоёкуни Третьего:
0_10273e_b5644a7f_XL.jpg
А ещё он сам писал пьесы, под псевдонимом Канадзава Рю:гоку, всего двадцать пять штук. Некоторые — «под себя», главная роль там предназначалась ему самому; другие — «для младших товарищей». Времена Дандзю:ро: Первого давно прошли, актёрам, да ещё «звёздам», таким делом заниматься не полагалось, так что в соавторы пришлось брать штатного драматурга, очень и очень посредственного, Нагаву Сэйсукэ. Ладили они между собой отвратительно, спорили над каждой сценой — один раз Сэйсукэ, разойдясь, даже выхватил меч и едва не зарубил «Канадзаву Рю:гоку». Пришлось Тамасукэ сменить соавтора — и раз, и другой, а под конец он уже решился нарушить обычаи и сочинять в одиночку.
Несколько образцов его стараний мы и приведём тут.

2.
0_102738_df6cc752_XL.jpg

Первая история —переделка одного акта из старой кукольной пьесы. Называется она «Славное рассечение камня Кадзиварой Хэйдзо:» (梶原平三誉石切, «Кадзивара Хэйдзо: хомарэ-но исикири»), или чаще просто — «Кадзивара рубит камень». Действие происходит во времена войны Тайра и Минамото, в 1180 году, когда дела Минамото плохи. Полководец Тайра, Ооба Сабуро: Кагэтика, разбил Минамото-но Ёритомо, и тот вынужден скрываться, Ооба торжествует победу в компании своих соратников — своего злого братца Матано Горо: и своего друга Кадзивары Хэйдзо: Кагэтоки (эту роль Накамура Тамасукэ готовил для себя). Празднуют они у ограды святилища, где стоит каменное корыто для омовения (или, в других постановках, — для подношений); но воины уже помолились, так что внутрь им больше не надо. К ним подходит старый воин Рокуро:даю: с дочкой и предлагает купить драгоценный меч за триста золотых — а то дочь попала в беду, срочно нужны деньги, чтобы защитить её от преследователей. (Девушка, выручая задолжавшего отца, якобы продала себя в весёлый дом, отец её выкрал, но хочет, мол, выкупить по-честному.) Ооба смотрит на меч и уже готов его купить, но его брат заявляет: «Три сотни — большие деньги! Негоже тратить их, не проверив оружие. Среди нас есть знаменитый мечник Кадзивара — пусть он и испытает клинок!» Кадзивара осматривает меч (а он правда разбирается в оружии) — и узнаёт на нём клеймо: этот клинок — сокровище рода Минамото! О том он, однако, помалкивает, и только кивает Кагэтике: «Отличная вещь, бери, меч стоит даже дороже». Но Матано не унимается: «Пока меч не проверен на деле — он не стоит больше тупого рыбного ножика! Пусть приведут из тюрьмы двоих приговорённых к смерти, поставим их бок о бок или положим одного на другого. Если Кадзивара этим клинком разрубит обоих надвое одним ударом — значит, и впрямь меч достоин такой платы!» Кадзивара соглашается.
0_102739_e3f2a879_XL.jpg
Гравюра Тоёкуни Третьего

Передают распоряжение смотрителю тюрьмы, но тот разводит руками: «Вот, один смертник у нас есть, но это всё. Не могу позволить вам, господа, зарубить кого-то, кто на смерть не осуждён по суду!» Матано бранится, но старший брат останавливает его: «Чиновник прав. Но мы уже договорились о том, какова будет проверка, — раз она невозможна, старик, я возвращаю тебе меч, ищи другого покупателя!» Рокуро: в отчаянии; на самом деле с дочерью его всё в порядке, но он служит Минамото, и меч ему велено продать, чтобы на вырученные средства оснастить новое войско вместо разгромленного. «Раз так, — говорит старик, — я сам добровольно готов встать вместо второго осуждённого; только если всё получится, отдайте деньги моей дочери, чтоб она смогла выкупиться!» Девушка рыдает и отговаривает отца, Ооба колеблется, но Матано загорается: «Отлично! Становись-ка — я сам и попробую рубануть!» Тут вмешивается Кадзивара: «Так не пойдёт. Мы договаривались, что испытывать клинок буду я. Или ты, Матано, считаешь себя лучшим мечником? Это можно проверить в бою!» Смущённый Матано передаёт ему меч. Рокуро: ложится на землю, на него сверху кладут приговорённого (в других постановках их ставят рядом, что ещё эффектнее), и Кадзивара взмахивает клинком. Преступник рассечён надвое — но и только, до старика лезвие не достало. Матано машет рукою: «Говорил же я — дрянь, а не меч! Пойдём-ка, брат!» — и оба уходят.
А старик встаёт, и они с Кадзиварой пристально смотрят друг на друга. «Это ты нарочно так, господин?» — спрашивает Рокуро:. «Конечно», — отвечает тот. «Лучше б ты зарубил меня…» Кадзивара улыбается: «И ты бы получил золото и отдал его Ёритомо? Не бойся, ты и так сможешь это сделать. Я сам куплю у тебя меч, он того стоит». — «Но…» — разоблачённый Рокуро: отступает. «А потом и сам к вам присоединюсь. Вижу я, что дело Минамото праведное, и раз у Ёритомо есть такие преданные сподвижники, как ты, — это тому дополнительное подтверждение. А меч — что, меч-то отличный!» — и с этими словами Кадзивара обрушивает клинок на каменное корыто и разрубает его надвое. Старик с дочкой ахают, и все трое отправляются в усадьбу Кадзивары за золотом.
0_10273b_d2e16dc4_XL.jpg

На каменной ёмкости написано: «Подношения»

В кукольной пьесе было ещё много всякого — как Кадзивара нашёл Ёритомо прячущимся от врагов в дупле и не выдал, а наоборот, увёл погоню подальше, как он потом примкнул к Минамото, они вместе разбили О:бу, а на месте его камакурской усадьбы основали ставку… Но Накамура Тамасукэ ограничился этой, самой ударной сценой — и она до сих пор идёт как отдельная пьеса (хотя с тех пор её ещё раз или два переписали заново, но без особых изменений).
0_102740_46e52ab4_XL.jpg
Стеклянный Кадзивара рубит камень

Завтра выложим очень милые фотографии с постановки этой пьесы с детьми-исполнителями.

3.
0_102736_fb62c735_XL.jpg

Вторая история — не героическая, а бытовая. Впрочем, она была вставкой в большую пьесу Канадзавы Рю:гоку «Красоты всех времён года в одном весёлом доме» (けいせい雪月花, «Кэйсэй сэцугэкка») — и основной сюжет там был о разбойнике Го:эмоне (разумеется, его играл сам Накамура Тамасукэ). Поставили её в 1830 году, лет через десять после «Кадзивары». Но как раз части про знаменитого разбойника не дошли до нас, а вставная история сохранилась, и вот там действие действительно имеет прямое отношение к весёлому дому. Ставят этот акт отдельно обычно под названием «Вести, принесённые дикими гусями» (雁のたより, «Кари-но таёри»), или просто «Долгожданные вести».
Действие происходит на горячих источниках в Арима (там, где нынче Кобэ). Здесь отдыхает молодой господин Маэно Садзима с своими людьми, которые сейчас хлопочут, готовя ему обед и сплетничая. Сам Садзима отправился в покои к своей наложнице — красавице Цукасе, которую он недавно выкупил из весёлого дома. Однако не похоже, что девушка рада перемене в своём положении, — она мрачна и печальна. Собственно, и на воды её молодой господин повёз, чтоб развеялась, — но безуспешно.
Обед готов, Садзима возвращается вместе с девушкой — а заодно приказывает служанке позвать цирюльника из ближайшей лавки, некоего Горосити — он такой весёлый и забавный, может быть, развлечёт унылую красавицу! Появляется цирюльник — и все могут убедиться, что он не только забавник, но ещё и писанный красавец, и манеры у него как у юноши из хорошей семьи. Цукаса влюбляется в него с первого взгляда. И немудрено: эту роль Тамасукэ тоже писал для себя, а он и в пятьдесят умел играть прекрасных юношей! Она набрасывает несколько строк на веере, но не успевает показать их Горосити.
Цирюльник уходит, провожаемый томным взором девицы — и это не остаётся незамеченным молодым господином. Садзима ревнует, и отнюдь не молча; Цукаса отвечает ему, отбросив веер: «Тело моё вы выкупили, а на сердце моё никаких ваших денег не хватит». Садзима в ярости замахивается на неё мечом (он вообще вспыльчивый и избалованный малый), но его руку перехватывает его старший придворный, приставленный к баричу его отцом дядька, бывалый воин Такаги Дзиродаю:. Он отсылает Цукасу, а своему подопечному делает суровый выговор: только не хватало самураю меч замарать по такому поводу! Садзима мрачно кивает: «Виноват, не сдержался. Я брошу эту девицу и вернусь в отеческую усадьбу».
Однако, едва отделавшись от дядьки, молодой господин созывает свои троих слуг и заявляет: «Я хочу избавиться от этого дурацкого цирюльника!» Они быстро подготавливают заговор. Самый ловкий подделывает письмо от Цукасы к Горосити, срисовывая её почерк с надписи на веере. Теперь он должен постараться, чтобы веер попался на глаза красавцу-цирюльнику — а тем временем служанку пошлют в его мастерскую с письмом…
На следующий день Горосити с подручным причёсывает и бреет у себя в мастерской молодого подгулявшего купчика и весело балагурит. Купчик уходит (не подозревая, что скоро ему предстоит неприятная встреча с разбойником Го:эмоном), его сменяют другие клиенты, работы брадобреям хватает. Наконец, дела закончены, подручный уходит помолиться в святилище, а Горосити отдыхает. (Кстати, на вывеске цирюльни обычно нарисован герб того актёра, который играет Горосити в данной постановке.) Слуга Садзимы с таинственным видом приносит ему веер. Цирюльник его рассматривает, читает стихи, с нежностью вспоминает вчерашнюю красавицу — и тут ему приносят письмо от той самой девушки! В письме говорится, что молодой господин внезапно был вынужден отлучиться по делам, и Цукаса просит очаровательного цирюльника прийти к ней на свидание к источникам на закате луны.
А к тому времени там уже подготовлена засада. Заговорщики расставляют для Горосити ловушку, он в неё попадается, люди Садзимы хватают его с криками «Держи вора!» Появляется и сам молодой господин (который, конечно, и не думал уезжать) и, когда из злополучного брадобрея вытряхивают письмо, настаивает на том, чтобы наглеца зарубили на месте. Но тут вмешиваются, с одной стороны, Такаги, а с другой — Цукаса со служанкой, тоже прибежавшие на шум. Цукаса заверяет, что никакого письма не писала; служанка подтверждает, что получила его не из рук барышни, а от одного из заговорщиков. Слуга клянётся, что он только выполнял приказ молодого господина. Такаги распекает его, распекает самого Садзиму, а потом сообщает: заболела барыня, почтительному сыну вместо того, чтобы развлекаться на водах, следует немедленно отбыть в имение и ухаживать за матерью! Пристыжённый Садзима повинуется, а Горосити собирается восвояси. Он рад-радёхонек, что уцелел, но расстроен, что с девушкой ничего не получилось — наверное, ему только показалось, что она на него ласково смотрела…
Но тут Цукаса, вернувшаяся было в дом, отодвигает ставню и бросает цирюльнику записку — уже подлинную. В ней она извиняется за невольно доставленные неприятности и рассказывает всю свою жизнь. Она, мол, родилась в хорошей семье и ещё в младенчестве была помолвлена с каким-то избранником её родителей. Но родители рано умерли, она осталась сиротой, никогда не виданный ею жених растворился, докатилась до весёлого дома… в общем, ей хотелось бы встретиться с Горосити и пожаловаться ему на свою горькую участь лично.
«Нет уж, — говорит цирюльник, — с меня хватит! Приду снова на свидание с нею, а меня схватят и обвинят уже не меньше чем в убийстве!» Только он хочет уйти — как на него внезапно бросается с копьём старый воин Такаги.
0_10273a_82758bc1_XL.jpg
Гравюра Утагавы Сигэхару

Цирюльник, однако, оказывается ловок и проворен: от мастерски отбивает удар и, выхватив бритву, готовится защищаться. «Ого! — восклицает Такаги, — по повадке вижу — ты настоящий боец. Где-то я тебя уже видел… А не имеешь ли ты отношения к семье Асаки?» — «Имел, — мрачно отвечает цирюльник, — да что было, то сплыло». — «А ты расскажи, я не из пустого любопытства спрашиваю».
История Горосити тоже безрадостна: его настоящее имя Ёхиро:, он сирота из воинской семьи, его усыновил некий Асаки, бездетный товарищ его отца, и сделал своим наследником. Но тут у Асаки родился родной сын, и приёмыша выставили на улицу. Он вырос, обучился цирюльному мастерству, и об отрекшемся от него приёмном отце не жалеет. «Асаки — мой недостойный брат, — мрачно заявляет Такаги, — и пусть он от тебя и отказался, но я по-прежнему считаю тебя племянником. Похлопочу, чтоб устроить тебя на службу, достойную твоего отца, с которым я тоже дружил».
Но тут на крыльце появляется Цукаса: «Как-как тебя тогда звали? Асаки Ёхиро:? То есть это с тобою я была помолвлена?» — и показывает ему оставшийся от матери амулет, которым семьи обменялись в день помолвки детей. «Что? — изумляется Горосити-Ёхиро:. — Так ты — Офуса из семьи Окимура, моя наречённая невеста?» — и достаёт из рукава точно такой же амулет. Такаги кивает: «Ну что ж, вы друг друга достойны, хотя оба занимались ремеслом, неподобающим вашему происхождению, — но это в прошлом. Я позабочусь, чтобы воля ваших родителей была исполнена. А господина Маэно Садзимы не опасайтесь — я ещё с ним мягок, но теперь он вернётся к родителям, а отец у него суровый и никакого сумасбродства больше не допустит!» В общем, все счастливы.

4.
Очень мелодраматично, но это не предел. Через три года появилась новая пьеса «Канадзавы Рю:гоку» — «Ручное зеркало, или Любовь и снег на цветах» (花雪恋手鑑, «Хана-но юки кои-но тэкагами»), чаще называемая просто «Наёмная кормилица». В ней Накамура Утаэмон написал себе замысловатую, хотя и не то чтобы «положительную» роль, а героиню играл его любимый ученик, Накамура Томидзю:ро: Второй, прославившийся именно как исполнитель женских ролей. Перескажем эту пьесу совсем коротко, она душераздирающая.
Жил-был молодой и красивый Кано: Сиродзиро:, и женили его родители против воли, не спросив его мнения. Парень обиделся, на жену свою, Коюки, даже смотреть не желает, а гуляет по весёлым домам, прогуливая там приданое супруги. И всё равно залез в долги — но жена сумела раздобыть денег и тайно ему подкинуть. Как-то напился Сиродзиро: и, возвращаясь из весёлого квартала, столкнулся ночью на пустыре с незнакомкой — которую и изнасиловал. Она, правда, успела сорвать с него пояс, так что он даже не заметил.
0_102741_fffed776_XL.jpg
Симбайсай Хокуэй вот так это изобразил.

А вернулся он домой — жены нет, слуги говорят: «Ушла и не вернулась, похоже, похитили её, о каких-то деньгах толковали». Сиродзиро: не особо горевал, но скоро промотался в конец. Он уже готов взяться за любую работу — и вот прослышал, что лицо, пожелавшее остаться неизвестным, хочет передать на воспитание своё дитя, и готово хорошо заплатить за это. Он радостно берётся — и с ужасом обнаруживает, что ему вручают не мальчика лет трёх-пяти, как он надеялся, а грудного младенца! Отказываться поздно, задаток он уже взял и наполовину истратил. Да и дитя ему неожиданно понравилось, такое милое! Только вот есть хочет — а тут Сиродзиро: бессилен. Он начинает бегать по всей Осаке в поисках кормилицы — и всё больше проникается ответственностью за дитя, первый раз в жизни! Наконец, узнаёт, что у знакомого его приятеля есть на примете кормилица, радуется, бросается к ней — глядь, а это пропащая Коюки! А сама она осматривает ребёнка и говорит: «Радость какая, это же мой мальчик, которого у меня отобрали сразу после рождения!» — «Откуда у тебя мальчик? Я же с тобою даже не спал ни разу! И вообще, где ты была?» — недоумевает муж. Она рассказывает: «Когда у тебя были трудности, я заняла денег у владельца весёлого дома такого-то, он тебя знал, а вернуть вовремя не смогла. Он мне предложил отработать, я сказала, что подумаю, он меня отпустил — а на обратном пути на меня напал на пустыре неизвестный мерзавец и изнасиловал. Ну, я и решила — что уж теперь мне тебя позорить, пойду к своднику, скажу, что согласна. Он добрый человек, меня не торопил с работой, мне ж всему научиться надо было. А потом выяснилось, что я беременна. Владелец заведения сказал, чтоб я о дитяти не думала, он его пристроит, да не так-то оказалось это просто — хоть завёлся мальчик и от насильника, а как его забрали, я скучать начала. И вот вдруг — свиделись!» — «Погоди-ка, — смущённо говорит Сиродзиро:, — а когда это было?» — «Нападение? Так я же говорю, в ночь, когда я от заимодавца шла. Я с тех пор домой и не возвращалась до сегодняшнего дня». — «То есть это я тебя с той ночи забыть не могу?» — «То есть это ты был той пьяной свиньёй с замотанным лицом?» Оба поругались, помирились, покормили дитя и пошли к своднику — всё ему объяснить. Тот и впрямь оказался добрым, женщину отпустил к мужу и дитяти, а Сиродзиро: нашёл работу — чтоб тот долг отрабатывал и чтоб некогда ему было по бабам шляться! А тому уже и не надо…

Но после Накамуры Утаэмона Третьего актёры и драматурги, кажется, уже окончательно разделили свои обязанности. Исключения (всё равно немногочисленные) вновь появились уже только в ХХ веке…

Via

Sign in to follow this  
Followers 0