Весло и Парус

  • entries
    126
  • comments
    0
  • views
    10,818

Contributors to this blog

  • Saygo 128

Морские навигационные инструменты

Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

109 views

Навигационные инструменты для определения географической широты

А кончу тем, что для примера
Я от людей уйду рыбачить.
В. В. Каменский. Моя карьера
 
Новый этап в развитии техники навигации начался, когда, наряду с расстояниями и направлениями, мореплаватели стали учитывать значения географической широты. Широта в арсенале корабельного штурмана стала первым параметром из тех, которые можно определить только с помощью астрономических наблюдений. Простейшими из астрономических величин, напрямую связанных с широтой, являются углы возвышения Полярной звезды и Солнца над горизонтом. Поэтому первыми астрономическими инструментами, появившимися на борту корабля, стали угломерные инструменты.

Englands Famous Discoverers.jpg
Знаменитые английские мореплаватели (Englands Famous Discoverers. Cap Davies. Sr Walter Rawleigh, Sr. Hugh Willoughby, Cap: Smith) National Maritime Museum, Гринвич, Лондон.

Естественно, в первую очередь на ум приходит астролябия.
Действительно, астролябия появилась в Древней Греции, была усовершенствована учеными Востока, а в Западную Европу проникла еще в XII веке. Для корабельных нужд она была приспособлена, как считается, моряком на португальской службе, уроженцем Нюрнберга Мартином Бехаймом по прозвищу "Богемец". При этом исходят, видимо, из следующего утверждения Сэмюэла Перчеса (Samuel Purchas, мы коротко писали о нем раньше):


After that (the discovery of compass) Henry, sonne of John the First, King of Portugal, began to make voyages of discoverie up on the Coast of Africa, and John the Second seconded that enterprise and used the helpe of Mathematicians, Roderigo and Joseph, his Physicians, and Martin Bahamus by whom the Astrolabie was applyed to the Art of Navigation, and benefit of the Mariner, before used onely in Astronomic"
После этого (открытия компаса) Генрих, сын короля Португалии Жуана I, стал организовывать экспедиции вдоль побережья Африки. Жуан II поддержал это предприятие, прибегнув к содействию математиков Родриго и Йозефа, своих медиков, и Мартина Бахамуса, который применил астролябию, до того использовавшуюся только в астрономии, для искусства навигации на пользу мореходам.
          Purchas, his Pilgrimage, 1613, Book I., Chapt. 9.


Однако это не совсем там. Бехайм просто внес изменения в конструкцию прибора, заменив тяжелые и неудобные деревянные части латунными, более подходящими для морских условий. Первое же появление астролябий на борту корабля было отмечено нашим старым знакомым Раймундом Луллием еще в 1295 году. Но его свидетельства почему-то во внимание не принимают, и считается, что на борту корабля морская астролябия появилась в 1481 году. А первое описание способа изготовления морской астролябии и инструкции по применению ее на корабле мы встречаем у Мартина Кортеса де Альбакара в 1551году.

От сложного астрономического прибора в его морском варианте осталось только плоское металлическое кольцо, размеченное в градусах, в центре которого на оси вращалась подвижная линейка (алидада) с двумя визирными мушками. Зачастую вместо одного визира в каждой мушке делали два отверстия разного размера. Одно, меньшее, для случая, когда брали высоту яркого солнца. Если солнце было затянуто облаками, или в случае, когда брали высоту звезды, использовалось большее отверстие.

Астролябия.jpg

При измерении углов один наблюдатель держал нить с подвешенной на ней астролябией, другой поворачивал линейку, измеряя высоту светила, а третий производил отсчеты по шкале, нанесенной на диске астролябии.

В музеях порой выставлены под видом морских астролябий небольшие, богато украшенные, почти ювелирные инструменты. Давайте посмотрим, что писал по поводу размера астролябий английский ученый-гуманист и математик Томас Бландевилл (Thomas Blundeville ):


But broad astrolabes though they bee thereby the truer, yet for that they are subject to the force of the wind and thereby ever moving and unstable, are nothing meete to take the altitude of anything, and especially upon the sea which thing to avoid, the Spaniards doe commonly make their astrolabes or rings narrow and weightie which for the most part are not much above 5 inches broad and yet doe weigh at the least 4 pound, and to that end the lower part is made a great deal thicker than the upper part towards the Ring or handle. Notwithstanding most of our English Pilots that be skilfull doe make their Sea Astrolabes or Rings sixe or seven inches broad and therewith verie massive and heavie, not easie to be moved with everie winde, in which the spaces of the degrees be the larger and thereby the truer
Астролябии большого размера, хотя они более точны, все же подвергаются большему воздействию ветра и от этого более подвижны и нестабильны, отчего непригодны для измерения высоты объекта, особенно на море. Чтобы избежать этого, испанцы обычно делают свои астролябии или кольца меньшими по размерам и более тяжелыми, по большей части не более 5 дюймов в диаметре при весе в 4 фунта, при этом нижнюю часть инструмента делают более толстой, чем верхнюю, прилегающую к кольцу или рукоятке. Несмотря на это, наши квалифицированные английские штурмана делают свои морские астролябии диаметром шесть или семь дюймов, очень массивными и тяжелыми, которые не столь легко поддаются воздействию ветра, к тому же расстояние между делениями у них больше, и, следовательно, они точнее.
          M. Blundeville, His Exercises Containing Eight Treatiser… (1613)

 

Astrolabio_Aveiro_Lisboa_ca1600.jpg
Морская астролябия, обнаруженная на месте кораблекрушения в Ria de Aveiro, Португалия в 1994 году. Museo de la Marina de Lisboa.

Очевидно, что при малейшей качке наблюдения с помощью астролябии невозможны, и даже при отсутствии качки неточны. В бортовом журнале Колумба имеется следующая запись за 3 февраля 1493 года (на участке возвращения корабля в Кастилию):


Воскресенье, 3 февраля. Этой ночью при ветре с кормы и спокойном, хвала богу, море прошли 29 лиг. Адмиралу показалось, что [Полярная] звезда стоит в небе здесь так же высоко, как у мыса Сан Висенте. Высоту ее он не мог определить ни астролябией, ни квадрантом – мешало волнение.
          Х.Колумб Дневник первого путешествия (пер. Яков М. Свет)


Этот и подобные ему случаи показывают, что для использования в море астролябия должна иметь по крайней мере такие размеры и вес, которые описаны Бландевиллом и которые позволяли бы использовать ее в различных условиях погоды и состояния моря.

Sjöastrolabium_Skoklosters_slott.jpg
Морская астролябия,1626 год.

Однако достичь приемлемых результатов, как правило, не удавалось. Не удивительно поэтому, что астролябия не пользовалась особой популярностью у моряков, а если и использовалась. то во время, когда корабль приставал к берегу или находился на якорной стоянке в защищенном от волнения месте.

Параллельно с астролябией на кораблях использовался и другой старинный углломерный инструмент – квадрант. Мореплаватели начали его использовать даже раньше (1460). Так, на титульном листе первого ваггонера (мы уже показывали его раньше) сначала был изображен квадрант, а затем уже астролябия
 
название или описание

Титульный лист первого «ваггонера», том 1 (кликабельно)
  
Quadrant_1600.jpg
Морской квадрант, ок. 1600 г.

Квадрант представлял собой изготовленный из дерева или металла плоский сектор с прямым углом и проведенной из его центра дугой, размечанной в градусах. К центру, в котором сходились стороны угла, подвешивали отвес. Одна кромка квадранта снабжалась двумя визирами.

Первыми стали применять квадрант на кораблях португальцы, измеряя высоту Полярной звезды, первоначально в целях определения расстояния от места своего нахождения до Лиссабона. Когда в распоряжении мореплавателей появились первые таблицы солнечного склонения, квадрант стали использовать для определения высоты солнца над горизонтом в градусах. Морской квадрант требовал присутствия двух наблюдателей: один совмещал визиры с направлением на солнце или звезду, второй фиксировал положение отвеса. Точность наблюдений, как и в случае с астролябией, зависела от состояния моря. Несомненным достоинством квадранта по сравнению с астролябией являлось наличие отвеса, т.е. наблюдение можно было вести даже тогда, когда линия горизонта на была видна, ночью или в непогоду. Так, как, например, делал это Депардье-Христофор Колумб в историко-приключенческой драме Ридли Скотта «1492: Завоевание рая»

КвадрантКолумбjpg.jpg

Использование астролябии и квадранта на кораблях в течение XVII века постепенно сошло на нет. Джон Селлер в своей книге Practical Navigation (1669) даже не упоминает астролябию. Английский мореплаватель Джон Дейвис (1550 – 1605, это он изображен внизу слева на групповом портрете английских мореплавателей, приведенном в начале поста с усовершенствованным им посохом Якова в руках), спустя всего лишь сто лет после Колумба, защищал преимущества посоха Якова (изображен третьим сверху на показанном выше вагоннере) по сравнению с астролябией и квадрантом.

Посох Якова (baculus Jacobi, или Градшток (град-боген), а также radius astronomicus («астрономический радиус»), cross staff (поперечный жезл), virga visoria (зрительная трость); у португальцев и испанцев он был известен как balhestila или ballestilla из-за сходства этого прибора с арбалетом; по этой же причине французы называли инструмент arbalete или arbalestrille), являлся, подобно астролябии и квадранту, одним из первых инструментов, служащих для измерения углов, а следовательно, и определения широты, в мореходной астрономии. Происхождение названия неясно, некоторые производят его от внешнего сходства инструмента с созвездием Ориона, которое на некоторых картах звездного неба в Средние века именовался Иаковом.

Не могу не привести здесь статью из Морского словаря К.И.Самойлова с описанием этого инструмента. Она часто цитируется, однако без указания на источник.


ГРАДШТОК, ГРАД БОК, ГРАД-БОГЕН
(Cross-staff, Jacob's staff) — старинный инструмент, употреблявшийся для измерения высот светил. Г. состоял из деревянного четырехгранного бруска, длиной около 0,9 м (3 ф.), называвшегося флеш (стрела), и продолговатой дощечки — марто (молоток). Марто имело на средине четырехугольное отверстие и надевалось на флеш таким образом, чтобы угол между ними составлял 90°. Таких марто имелось четыре штуки различной величины, принадлежащие соответствующим граням флеша. Грани разбивались на градусы высоты следующим образом: первая — от 40° до 90°, вторая — от 30° до 60°, третья — от 20° до 50° и четвертая — от 10° до 30°. Чтобы взять высоту светила, наблюдатель приставлял глаз к глазному концу флеша и, держа инструмент так, чтобы воображаемая плоскость, проходящая через флеш и марто, находилась бы в плоскости вертикала, двигал марто, добиваясь такого положения, при котором светило было видно по верхнему краю марто, а горизонт — по нижнему. Отсчет высоты светила производился по соответствующей грани флеша, в точке на которой остановилось марто. Г. назывался иначе — краштаф (от английского Cross-staff) или радиус.
          Самойлов К. И. Морской словарь. - М.-Л.: Государственное Военно-морское Издательство НКВМФ Союза ССР, 1941

 

Посох Якова.jpg
Простота этого инструмента способствовала его широкому распространению в практической навигации, о чем мы можем прочитать в трактате Джона Селлара Practical navigation. С изобретателем посоха Якова история примерно такая же, как с изобретателем компаса: есть много мифов, но ни один из них не подтверждается научными фактами.

Более подробно историю градштока и его усовершенствованных вариантов мы рассмотрим позже. Тогда же опишем такой интересный угломерный навигационный прибор, как камаль. Сейчас же сделаем небольшой перерыв в освещении темы истории навигации XV-XVII вв., чтобы ответить на некоторые вопросы по галерам, которые возникли в последних постах журнала.

Via


Sign in to follow this  
Followers 0


0 Comments


There are no comments to display.

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
  • Similar Content

    • Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море
      By Saygo
      Гребенщикова Г. А. Россия и Швеция в 1741-1743 гг.: странная война на море // Вопросы истории. - 2016. - № 7. - С. 89-103.
      По прошествии двадцати лет после окончания Северной войны, завершившейся благодаря гению Петра Великого блестящими успехами России на Балтике, шведы вновь взялись за оружие. После гибели короля Карла XII верховная власть в Швеции претерпела существенные изменения, в результате чего королевские прерогативы были значительно ограничены, а политические права Риксдага, наоборот, расширены. Большинство его членов вынашивали планы реванша и выступали за открытие новой кампании с Россией в намерении вернуть уступленные ей по Ништадтскому мирному договору от 1721 г. прибалтийские территории — Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, Карелию и часть Финляндии с Выборгом и Кексгольмом. 24 июля (4 августа) 1741 г. шведский Риксдаг, поддержанный Францией, объявил России войну.
      В отличие от сухопутных операций, война на море не приняла активного и наступательного характера — решающего сражения корабельных эскадр противников, за исключением незначительной вялотекущей перестрелки, не произошло. Эти события дали историкам пищу для серьезных размышлений о причинах столь загадочного феномена. По сути, по сравнению с положением дел при Петре I, война 1741—1743 гг. представляет собой нонсенс, объяснений которому, внятных и доказательных, до сих пор не существует. Новые архивные документы позволили проследить алгоритм действий Балтийского флота и его командующих, и прийти к некоторым заключениям.
      Вторая со времени Петра Великого война со Швецией не стала для России неожиданной и внезапной: за несколько месяцев до ее начала российский представитель в Стокгольме М. А. Бестужев-Рюмин регулярно отсылал в Петербург донесения о военных приготовлениях шведов. Особенно можно выделить его весенние секретные реляции 1741 г., в которых он докладывал: «Уведомился, что 6000 человек матросов и 3000 человек солдат [отправлены] для посажения на флот в Карлскрону. [Им] к походу в готовности себя содержать велено. В Финляндии говорят, что между Россиею и Швециею будущею весною до войны дойдет. Войска в Финляндии собирают и артиллерию из Абова к границам перевозят, флот и галеры вооружают здесь, равномерно как и в Финляндии»1.
      В следующей реляции, от 18 апреля, Бестужев-Рюмин уточнял обстановку в шведской столице и характеризовал свое положение там совсем «не в радостных терминах»: «Простой народ, видя все такие приготовления, не инако разсуждает, как что оные к войне с Россиею разумеются, и чтоб такого великого иждивения, какое к вооружению кораблей и галер потребно, напрасно тратить бы не стали. Сия опасность настоящей войны, которую простой народ за подлинно постановленное дело признает, причиною есть, что никакой швед, ни из моих знакомых и друзей, ниже из простых и индифферентных людей, ко мне в дом ходить не смеет. Чего ради я здесь в таком поведении живу, якобы Россия со Швециею уже в действительной войне находится, и страх от моего дома толь далеко распространился, что и бывшие по ныне в моей службе шведы об апшите просили, и меня оставили».
      Говоря о шведах, состоявших у него на службе, а теперь просивших апшита, то есть освобождения от прежних перед ним обязательств в связи с близкой войной, Бестужев-Рюмин имел в виду оплачиваемых осведомителей. В Стокгольме российский дипломат держал штат особых информаторов, в который входили члены Риксдага, влиятельные гражданские и военные лица, поставлявшие ему необходимую информацию. Теперь, судя по донесению, ситуация стремительно переходила в неблагоприятное для него русло. Более того, он подчеркивал: «Ненавистные внушения против России» привели к тому, что шведы уже начали печатать листовки и воззвания, которые «по улицам продаются, и даже от малых ребят читаются. И ежели б кто либо такие лжи опровергнуть похотел, то его тот час изменником отечества или русским называют. Последнее слово между простыми людьми за бранное постановляется»2. К наступлению лета шведы планировали в дополнение к рейтарским и гусарским полкам дислоцировать вдоль морских границ с Россией корпус вольных стрелков3.
      В Зимнем дворце реляции из Стокгольма воспринимали с особой тревогой и беспокойством. Прошло совсем немного времени после того, как в 1739 г. кабинет Анны Иоанновны завершил тяжелую войну с Турцией (1736—1739), подписав в Белграде мирный договор.
      Одной из причин выхода России из войны на крайне невыгодных условиях стала угроза вторжения шведов в Финский залив. В Петербурге осознавали, что вести кампанию на двух театрах военных действий (ТВД) — на Балтике и на юге — государству будет уже не под силу. Четыре года спустя, Швеция намеревалась воспользоваться непопулярным регентством Анны Леопольдовны при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче и совершить нападение на Россию.
      После объявления войны, 13 августа 1741 г. кабинет Анны Леопольдовны обнародовал указ: «С подданными шведской короны никакой коммуникации, пересылок коммерции и корреспонденции не иметь, и от всякого неприятельского нападения от шпионов и других подобных неприятельских людей и предприятий быть всегда во всякой твердой осторожности»4. За неисполнение или нарушение высочайшего указа виновный подлежал «жестокому наказанию». Несколько дней спустя 10-тысячный корпус русских войск под командованием фельдмаршала П. П. Ласси двинулся в Финляндию.
      В конце августа российский дипломат Бестужев-Рюмин выехал из шведской столицы в Гамбург и, не прерывая связи со Стокгольмом, продолжал информировать руководство о ситуации в Швеции. Судя по всему, не все его осведомители прекратили контакты с ним, и по мере возможности поставляли ему важные сведения. В частности, в реляции от 6 сентября 1741 г. в Петербурге узнали об активной концентрации и развертывании шведских войск, кавалерии и артиллерии на границах с Россией, а также о дополнительном выделении королевским банком одного миллиона талеров «для военных приготовлений»5. В той обстановке надо отдать должное российскому руководству, которое упредило противника на суше: за три дня до получения этого известия, 3 сентября 1741 г. корпус фельдмаршала П. П. Ласси наголову разбил шведские войска под Вильманстрандом, овладев этой важной крепостью.
      Месяц спустя, Бестужев-Рюмин переправил в Петербург новые сведения, полученные им из шведской столицы. Эти донесения он сгруппировал в «Экстрактах с писем, писанных в Стокгольме 6 и 13 октября 1741 года», в которых сообщал: «Бывшего во флоте секретаря Мецлера за арест посадили, имея на него подозрение, что он с неприятелем корреспонденциею производил, а другие говорят, будто он зло мышленно в матрозские яства мышьяк мешал, от чего множество оных померло». Шведы «намерение имеют кого нибудь в Польшу отправить, дабы тамошнюю нацию противу России возбудить. Граф Левенгаупт под опасением жестокого штрафа запретил о том, что в Финляндии происходит, в Швецию писать»6.
      Действительно, в кампании 1741 г. шведский флот участия не принял по причине, как стало известно в Зимнем дворце, большого количества больных матросов и их высокой смертности. Ранним утром 22 мая 1741 г. противник России на пяти линейных кораблях и четырех фрегатах вышел из главной базы Карлскроны, а 6 июня усилился еще пятью кораблями. Корабли назывались: «Ulrika Eleonora» (76 орудий), «Prince Carl Fredric» (72), «Gotha» (72), «Stockholm» (68), «Finland» (60), «Frihet» (66), «Bremen» (60), «Hessen-Cassel» (64), «Skane» (62), «Werden» (54). Войдя в Финский залив, шведы заняли позицию у Аспе между Гогландом и Фридрихсгамом, но оставались там без движения почти три месяца после объявления войны; 25 октября шведский флот вернулся в Карлскрону7.
      Глубокой осенью 1741 г. в столице Российской империи произошли важные события: 25 ноября на престол вступила дочь Петра Великого императрица Елизавета Петровна, и тогда, по выражению дореволюционного историка А. Соколова, «шведы поспешили мириться. Но так как они требовали уступки Финляндии и части Карелии, а Елизавета не хотела ничего уступать», то стороны прекратили переговоры, «и война возобновилась»8.
      На будущую кампанию для сухопутных операций в Финляндии кабинет Елизаветы Петровны предоставил в распоряжение П. П. Ласси 35-тысячную армию. Подготовку морских сил императрица возложила на президента Адмиралтейств-коллегии Н. Ф. Головина, начальствующим Балтийским флотом назначила вице-адмирала З. Д. Мишукова, а резервной архангельской эскадрой (10 судов, 2905 чел. команды вместе с корпусом артиллерии) — вице-адмирала П. П. Бредаля9.
      Кронштадтская эскадра представляла собой значительную боевую силу. В ее состав вошло 14 линейных кораблей: один 70-пушечный («Св. Александр», флагманский З. Д. Мишукова), шесть 66-пушечных кораблей, один 60-пушечный, четыре 54-пушечных и два 50-пушечных корабля. Фрегатов подготовили три 32-пушечных, бомбардирских корабля тоже три («Юпитер», «Самсон» и «Доннер»), прамов по 36 пушек два («Элефант» и «Дикий Бык»), брандеров два («Митау» и «Бриллиант») и пакетботов три. Всего Балтийский флот насчитывал 27 вымпелов, но начальствующий флотом вице-адмирал Мишуков не реализовал свое весомое преимущество.
      Захарий Мишуков, сподвижник Петра Великого и супруг племянницы светлейшего князя А. Д. Меншикова, вместе с государем принимал участие в значимых морских и сухопутных операциях первой трети XVIII в. — таких, как Гангутская баталия (1714) и Персидский поход (1722). К началу новой кампании со шведами Мишукову исполнилось 58 лет, что по меркам того времени означало уже почтенный возраст. «Проведя последние пятнадцать лет в береговых, большей частью ничтожных занятиях и вдруг сделанный начальником значительного флота, Мишуков явился нерешительным и слабым, — пишет упоминавшийся историк Соколов. — Таким он оставался до конца жизни, но императрица не изменяла к нему доверия»10. Подмеченные Соколовым качества, присущие Мишукову, самым неблагоприятным образом отразятся на кампании 1742 года.
      Тем временем, Петербург готовился к обороне. В частности, к наступлению зимы положение дел с маяками сложилось (по архивным источникам) следующее: три главных островных маяка — один на Сескаре и два на Гогланде — сгорели, и восстанавливать их по причине соблюдения осторожности на случай прорыва шведского флота в Финский залив Адмиралтейств-коллегия не планировала. «На Кокшерском маяке фонарь разобрали, а корпус маяка остался не разобран за опасностию от прибывших к тому острову швецких кораблей». Окончательно 1 марта 1742 г. коллегия постановила: Кокшерский маяк «оставить без действа и впредь до точного указу разобрав, содержать при том острове, а не зажигать. Когда время допустит, и от неприятельских кораблей и протчих судов опасности не будет, в то время оной маяк зажечь»11.
      Сотрудники кабинета Елизаветы Петровны предприняли ряд других оборонительных мер: организовали брандвахтенную службу, на подступах к Кронштадту затопили купеческие суда, на фарватере выставили заградительные рогатки и составили планы Финского залива с обозначением мелей12. Стоит заметить, что эти планы, достаточно подробные и превосходно выполненные, выдали не только начальнику флота Мишукову, но и передали на каждый корабль и крейсирующий фрегат.
      20 марта 1742 г. был опубликован указ императрицы о строжайшем запрете своим подданным пересекать государственную границу: «Для пресечения и удержания в Финляндии, Карелии и Ингермонландии всякого из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебежства, наикрепчайшее о том подтвердить, дабы никто не дерзал из за границ Ея Императорскаго Величества в шведскую сторону перебегать, или с неприятелем какой письменный или словесной пересылки и коммуникации ни под каким видом иметь. Но всякому вести себя так, как верному Ея Императорскаго Величества рабу и подданному принадлежит, и пристойно есть. А ежели кто из подданных Ея Императорскаго Величества в перебеге на шведскую сторону и в пересылках и коммуникациях с неприятелем явится, за то без всякого упущения смертию казнен будет»13.
      Пока заканчивали подготовку флота к боевым операциям, 2 апреля 1742 г. Елизавета Петровна направила указ «из Адмиралтейской коллегии господину вице адмиралу Мишукову о действиях в будущую кампанию корабельного флота». В этом высочайше опробованном секретном указе обозначены инструкции начальнику флота при возникшей расстановке сил. Так, например, если флот противника будет на одну треть меньше российского, то Мишукову следовало над шведами «с помощию Божиею всякие поиски чинить по морскому обыкновению». В указе имелась оговорка: «Однако ж силу неприятельского флота против здешнего в разсуждении располагать по препорции кораблей и по числу калибрам пушек, и содержать сие в вящем секрете»14.
      Бросается в глаза слабая сторона этого указа, которой впоследствии не замедлит воспользоваться Мишуков, а именно: всякий раз, уклоняясь от сражения со шведами, он объяснял это их численным превосходством. Хотя, как явствует из вахтенных журналов, в ходе кампании силы противоборствующих сторон зачастую складывались в примерно равном соотношении. Необходимо добавить факт, хорошо известный из истории морских держав: преимущество противника в силах не останавливало решительных и предприимчивых флотоводцев, стремившихся к атаке и разгрому неприятеля. И наоборот, пассивные и нерешительные адмиралы оправдывали отказ от вступления в сражение классическими причинами, существовавшими в эпоху парусных флотов: либо коварным ветром, мешавшим настигнуть противника, либо его численным превосходством.
      Британский исследователь начала XX в. Р. Ч. Андерсон, изучив шведские и российские источники, пришел к выводу, что в целом Россия оказалась более подготовленной к войне, чем Швеция, а шведский флот имел лишь незначительное преимущество над своим противником. По данным Андерсона, корабельный Штат шведов от 1734 г. предусматривал в составе флота 27 линейных кораблей, но к началу кампании налицо оказалось 2315. В марте 1742 г. российский представитель в Копенгагене барон И. А. фон Корф доложил, что, по имевшимся у него сведениям, с матросами у шведов дело обстояло «совсем сложно: будут набирать даже ремесленников и сапожников», но в отличие от нижних чинов, офицерский состав в шведском флоте самый отборный16.
      С открытием навигации из Кронштадта для крейсерских операций и несения боевого дежурства фрегаты вышли в море: «Россия» проследовал в район между Гогландом и Соммерсом, «Гектор» занял позицию между Соммерсом и Сескаром, «Воин» — между Сескаром и Березовыми островами. Командир фрегата «Гектор» князь Василий Урусов получил из Адмиралтейств-коллегии «Инструкцию о секретном Ея Императорского Величества деле», в которой говорилось:
      «1. Когда передний фрегат Россия, крейсирующий к весту, увидит какое неприятельское судно или фрегат, или два, и усмотрит, что оные будут вам под силу, и покажет вам данный от вас ему сигнал, то призвав Всемогущего Бога в помощь, над оными поиск чинить по Морскому Уставу и по морскому обыкновению со всяким прилежанием, дав сигнал и прочим фрегатам, чтоб к вам немедленно в помощь шли, и купно отаковать. И для того командующих фрегатами определить вам надлежащими сигналами, точию смотреть и наблюдать наикрепчайшее, чтоб в азард себя не отдать, и для того вышепоказанное вам исполнять при благополучном ветре от зюйда и благополучной погоде, чтоб можно было от нечаянного от неприятеля нападения назад ретираду иметь.
      2. Ежели вам время и случай допустит, то всемерно как возможно стараться наведываться от арендатора островов Зейтара, Левенсара и Пени о движении, силе, числе и великости кораблей неприятельского флота. И когда вы от него какие известия получать будете, то немедленно во флот или в Кронштадт обстоятельно репортовать, посылая на шлюпке от фрегата до фрегата, даже и до брант вахты, не упуская ни малейшего времени»17.
      Единая инструкция командирам всех трех крейсирующих фрегатов содержала следующие наставления: «Крейсирующим фрегатам смотреть и накрепко наблюдать:
      1. Когда завидит первый от веста фрегат Россия какое одно военное судно, корабль или фрегат, то накрепко доведываться, что за корабль или судно, смотря по состоянию корабля или фрегата силе его. Тогда учинить сигнал, выпаля из одной пушки, чтоб другому ближнему от него фрегату Гектору дать, а Гектору дать же знать фрегату Воину, чтоб к фрегату России как возможно старались ближе подойти.
      2. Когда же завидит четыре или пять военных кораблей или фрегатов, тогда сделать сигнал поднятием красный флаг на фор стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и выпалить из трех пушек, опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. А на Вест Инджи шлюпе оной флаг поднимать на грот маште, понеже фор стеньга на нем не имеется. А в случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      3. А когда завидит более пяти военных кораблей или фрегатов до осмии, десяти или выше числом, то зделать сигнал поднятием синий флаг на грот стеньге, опустя марсель до половины стеньга, и палить из пяти пушек. Тако же опушая и поднимая оный флаг столько раз, сколько кораблей и фрегатов увидит. В случае ночи при той же пушечной пальбе дать знать вспышками из феер бликаров.
      4. Смотреть накрепко, куда оные корабли и фрегаты курс будут иметь, и как возможно домогаться проведывать как о числе оных, так и о величине их, и какой нации.
      5. Буде же оные корабли и фрегаты пойдут от Гогланта прямым фоватером к осту, и усмотрено будет, что оные будут военные и неприятельские, то немедленно ретироватца к осту же, чиня сигналы палением чрез каждые минуты из пушек, чтоб как кораблям, фрегатам и прочим судам Ея Императорского Величества, будущим в море, так и в Кронштате заблаговременно можно уведать. А сколько неприятельских кораблей вами усмотрено будет, чинить вам те ж сигналы, как показано во 2-м и З-м пунктах. И как возможно те сигналы с пущанием и подниманием флагов чинить хотя и не что боком поворотясь, чтоб можно было другому ближнему от тебя фрегату или судну свободно видеть»18.
      В целом, роль Балтийского флота на ТВД оставалась оборонительной и в самой малой степени — наступательной. Согласно архивной статистике, в зимне-весенние месяцы 1742 г. недостаток во флотских командах по всем судам был примерно вдвое ниже положенного по Штату комплекта. Так, на корабли 66-пушечного ранга полагалось 487 чел. всех флотских чинов, а числилось от 209 до 247 чел.; на фрегатах из положенных по Штату 389 чел. в наличии имелось от 181 до 19219. Однако к концу мая ситуация с личным составом значительно улучшилась, о чем наглядно свидетельствует «Табель, коликое число по Штату положено содержать в корабельном флоте морских, артиллерийских и солдатских двух полков, и в то число сколько где имеется налицо, и к тому сколько потребно вдобавок». Так, по Штату лейтенантов полагалось 155 чел., а налицо было 144; мичманов — 117, налицо — 87; штурманов полагалось 89, налицо — 43; боцманматов — 273 чел., налицо имелось 24320.
      27 мая (6 июня) 1742 г. шведский флот в составе 15 линейных кораблей и пяти фрегатов вышел из Карлскроны и через десять дней подошел к Аспе. Русский флот заканчивал подготовку, и 23 июня на флагманский корабль командующего Балтийским флотом вице-адмирала Мишукова «Св. Александр» прибыл гренадер лейб-гвардии Измайловского полка с приказом президента Адмиралтейств-коллегии графа Н. Ф. Головина — «Не упуская благоприятного ветра», немедленно выходить в море21. На следующий день флот в количестве 10 линейных кораблей, трех фрегатов, трех бомбардирских судов, двух прамов и двух брандеров вышел в море; план кампании предусматривал его соединение с архангельскими судами вице-адмирала П. Бредаля. «С оными судами не только себя оборонять, но и с помощию Всевышнего над неприятелем сильный поиск надежно учинить можно», — докладывал императрице Головин. Но «чинить сильного поиска над неприятелем» Мишуков не стал.
      26 июня 1742 г. командир дозорного фрегата «Россия» лейтенант С. Вышеславцев доложил: «Сего июня 25 дня пополудни во втором часу прошел от веста к осту аглицкой нации купецкий фрегат, имянуемый Аланд. Шхипер на нем объявил, что видел неприятельских военных судов, стоящих на якоре в шхерах больших и малых двадцать один, а в восьмом часу оного числа в бытность мою в крейсерстве, проходя близ Соммерса, мною усмотрено неприятельских кораблей и фрегатов, стоящих на якоре у острова Аспо токмо десять»22.
      Таким образом, в сложившихся условиях шведы не превышали в силах своего противника — десять линейных кораблей против примерно такого же количества российских и, как представляется, в данном случае катастрофически недоставало твердого намерения начальника русской эскадры вступить в бой.
      Момент действительно отличался особенной остротой, когда очень важно было не только воспользоваться паритетом сил, но и осуществить взаимодействие морских и сухопутных сил в условиях, когда русские войска заняли Фридрихсгам, и фельдмаршал Ласси крайне нуждался в огневой поддержке с моря. Он посылал Мишукову депеши с настойчивыми просьбами без промедления атаковать шведский флот и прикрыть гребную флотилию, которая подошла к Фридрихсгаму для оказания содействия войскам и доставки им провианта. Но что в этих условиях предпринял Мишуков? Он созвал консилиум из флагманов, которые вместо решительной атаки вынесли обтекаемое постановление: идти к Аспе «для подлинного осмотру сил неприятеля». В течение недели Мишуков «подлинно осматривал» силы неприятеля, стоя на якоре у Сескара и высылая к Аспе разведывательные фрегаты. В документе указано: «июня 30 числа из Кронштата пришел корабль Нептунус, тогда состоял флот в числе линейных 13 кораблей, в том числе 76 пушек — 1, 66 пушек — 5, 54 пушки — 7. Фрегатов 3, брандеров 2. Итого 18»23.
      6 июля, находясь между островами Лавенсари и Нерва, Мишуков доложил Головину, что флот противника у Аспе увеличился до 20 единиц больших и малых судов. В тот день в вахтенном журнале корабля «Ингерманланд» флагманского контр-адмирала Я. Барша в 1 час пополудни сделали запись: ветер О t W. «Погода облачная с просиянием солнца. Ветер брамсельный. На корабле Св. Александре отдали марсели с выстрелом ис пушки, что учинено и у нас. Пошли курсом WNW. У нас парусы имели марсели, зеили и фок на гитовах. В исходе 3 часа на корабле Св. Александре поднят был сигнал с выстрелом ис пушки, чтоб флоту лечь в линию де боталии. Таков и у нас и на корабле Ревеле был учинен, а потом легли в линию. В 4 часу к NW слышна была пальба ис пушек, а палили не часто. В 8 часу спустили на корабле Св. Александр означенной линейной сигнал».
      На следующий день, 7 июля, при ветре от W, Мишуков вновь сигналом приказал флоту лечь в линию и приготовиться к бою. Этот сигнал на его флагманском корабле висел четыре часа, но до самого боя дела не дошло: сигнал спустили, и флот мирно лег на якорь24. Адмирал собрал военный совет, который постановил: «Ежели ветер и благоприятная погода допустят, немедленно всему флоту следовать к острову Соммерсу, и ежели возможно будет, то и далее к весту для осмотру оного, как оный ясно видим нам быть может в такой дистанции, дабы от нечаянного сильного неприятельского нападения ретираду иметь было можно. А ежели неприятельский флот Ея Императорского величества флоту будет по силе, тогда учиняя генеральный консилиум, на оный всякие поиски чинить со всевозможным старанием»25. Однако сняться с якоря русским кораблям не позволили сильные встречные ветры, продолжавшиеся до 12 июля.
      Шведский командующий также уклонялся от боя, продолжая стоять у Аспе, а 13 июля медленно двинулся к Гангуту, что дало основание историку Р. Андерсону вполне справедливо назвать это «губительным шагом» по отношению к армии, терпевшей сокрушительные поражения в Финляндии26. Проще говоря, шведы бросили свои войска, оставив их без поддержки с моря, и отошли к Гангуту. Ситуация как в зеркальном отражении повторяла поведение командующего Балтийским флотом, который действовал точно так же, оставляя без поддержки армию Ласси.
      Адмирал Мишуков, получив сведения о следовании шведов к Гангуту, отрядил к трем крейсирующим кораблям еще два — «Основание Благополучия» и «Азов» с приказом «идти хотя и до Коо Шхера и догнав неприятеля, иметь в виду, а флот за ними следовать имеет немедленно»27. Но немедленного следования не произошло, и вместо этого Мишуков перешел с флотом к Кокшерскому маяку и приказал ложиться в дрейф. Далее оба начальника противоборствующих флотов совершали действия, не объяснимые ни здравым смыслом, ни логикой, а тем бблее военной необходимостью.
      В документе под названием «Экстракт из журнала командующего в Российском флоте кораблем “Основание Благополучия” капитана (и полковника) Макария Баранова в кампании 1742 году» значится, что 14 июля, во втором часу пополуночи, командир крейсерского корабля «Северный Орел» А. В. Дмитриев-Мамонов просигналил флоту «блике феерами и пушками» о близости противника. На рассвете остальные отряженные Мишуковым дозорные корабли также увидели шведов и, как записано в журнале, «находились мы тогда в виду меж обоих флотов, своего и неприятельского, и к своему флоту послали на шлюпке о неприятеле обстоятельный репорт и сверх того, указанным сигналом уведомляли. В 6-м часу видно было в нашем флоте по сигналу собрание господ флагманов, а в 7-м часу зделан сигнал, чтоб гнать перестать, и от оных кораблям ко флоту приттить. Однако ж мы по данному ордеру до полудни неприятеля в виду имели, а по возврате нашего флота к О фордевинтом, и мы с кораблем Азовом, оставя неприятеля из виду и по учиненному сигналу за своим флотом следовали»28. Другими словами, сражения между русскими и шведами — на этот раз на параллели Гангута — вновь не произошло и, более того, Мишуков сигналами не только прекратил преследование противника, но и отозвал ко флоту крейсеров. Поистине, странные военные действия!
      Утром 18 июля на корабле «Северная Звезда» сломалась бизань-мачта, и Мишуков под предлогом отправления «Северной Звезды» в Ревель приказал всему флоту следовать в обратном от Гангута направлении, о чем и доложил в Адмиралтейств-коллегию. После ремонта корабля он намеревался не возвращаться к Гангуту, а зачем-то идти к Гогланду. В коллегии же резонно усомнились в правдивости такого объяснения, так как адмиралу было достаточно отправить поврежденный корабль в порт в сопровождении фрегата. Поэтому коллегия потребовала ответа: не имел ли командующий каких-либо «других причин удаляться за Гогланд?».
      У Гогланда русский флот под предлогом множества больных, которых на самом деле насчитывалось 1033 человека, оставался до 3 (14) августа, однако вместо заболевших из Ревеля прибыло 1013 чел. здоровых, но это обстоятельство не поторопило Мишукова возвращаться к Гангуту. Начав медленное движение, русский флот 7 (18) августа стал на якорь между Наргеном и Суропом и только 10 (21) числа проследовал к Гангуту, куда подошел в тот же день, в 4 часа пополудни. В журнале капитана М. Баранова записано: «Подходя к Гангуту, в близости оного увидели 3 неприятельских крейсера, из которых один был пушек в 70, другой в 50, третий фрегат, которые увидев нас, немедленно ретировались к своему флоту, в Гангуте лежащему. И отрезать оных за шхерами и подводными каменьями никак было не можно, а неприятельский флот видим был в Гангуте кроме помянутых крейсеров в 14 больших и малых кораблях. Командовали оным вице адмирал, контр адмирал и капитан командор, но над оным неприятельским флотом, на якорях лежащем в таком месте как Гангут, поиску учинить было не можно. А определено капитанам Баранову и Полянскому старатца о усмотре силе неприятельской обстоятельно, почему 11 числа оные и старались, но до того неспособные ветры не допустили. И флот наш около полудня поворотя шел несколько фордевинт к Осту».
      С подходом к Гангуту отремонтированного корабля «Северная Звезда» в распоряжении адмирала Мишукова стало 14 кораблей, два фрегата и 6 мелких судов. Шведский флот также насчитывал 14 единиц, и при способном россиянам ветре сложилось оптимальное соотношение сил. Но решающего сражения не состоялось, и по этому поводу историк Андерсон иронично констатировал: «Такое впечатление, что никто и не думал атаковать. Шведы, вытянув линию, ожидали нападения, но русские вновь исчезли и 25-го ретировались обратно к Наргену», где и простояли до окончания кампании, высылая в море крейсеров29. Российские источники подтверждают это высказывание, но для конкретизации обстановки стоит отметить некоторые детали.
      В вахтенном журнале корабля «Ингерманланд», младшего флагмана контр-адмирала Я. Барша, отмечено, что 11 (22) августа заметили два крейсирующих шведских корабля, «которые побежали к Ангуту», то есть к Гангуту. А через несколько часов увидели там стоящий на якоре шведский флот, «ис которого в зрительные трубы сочтено 14 кораблей». В 5 час. пополудни при марсельном ветре от WNW, «малооблачной погоде и сиянии солнца» уже был «усмотрен стоящий у Ангута на якоре швецкой флот в числе 12 больших караблей и еще к ним идущих под парусами 3 карабля, да малых одномачтовых судов на якоре 2. Всего 17, в числе которых можно было видеть флаги 1 вице адмирала, 1 контр адмирала и капитана командора». Российские дозорные суда намеревались отрезать крейсирующие шведские корабли и не допустить их соединиться с главными силами, но, как зафиксировано в вахтенном журнале, «видимых от швецкого флота крейсирующих караблей нашим крейсерам отрезать было никак не можно, понеже имелись близ шхер и шли в Ангут, и на корабле Св. Александре был сигнал, чтоб возвратитца крейсерам ко флоту»30.
      Таким образом, располагая достаточными силами, адмирал Мищуков мог при желании поспешить от Гогланда к Гангуту, не задерживаясь у Наргена, и разбить шведов, пока дули благоприятные ветры. Но когда задули встречные ветры от WNW (как по журналу), то Мишуков просигналил флоту ложиться в дрейф, а 14 (25) августа приказал сниматься с якоря и отходить обратно к Наргену. Вполне подходящее объяснение для уклонения от атаки — дул коварный противный ветер.
      Пока длился этот «морской балет» адмирала Мишукова, фельдмаршал Ласси направил ему депешу с требованием поспешить с флотом к Гельсингфорсу. Обстановка на сухопутном ТВД складывалась следующая. 19 (30) августа Ласси воспрепятствовал шведским войскам передислоцироваться из района Гельсингфорса к Або, так как шведы намеревались на судах флота переправиться на территорию Прибалтики и высадиться в Эстляндии и Лифляндии. Ласси предложил шведскому командующему графу К.-Э. Левенгаупту капитуляцию, но для этого требовалась поддержка с моря.
      23 августа (2 сентября) Мишуков выслал к Гельсингфорсу только три корабля — «Святого Петра», «Город Архангельск» и «Нептунус» — и доложил коллегии, что по причине темных ночей и отсутствия лоцманов следовать к Гельсингфорсу с флотом он не может. Историк Соколов, комментируя нелогичное поведение начальника флота в кампанию 1742 г., резюмировал: «Мишуков около месяца простоял за противными ветрами, а теперь стоял за попутными. В донесении в коллегию от 10 сентября он писал: «Хотя оными, S и SW ветрами к стороне Гельсингфорса иттить можно, точию весьма опасно, ибо вышереченными ветрами, со всем флотом, ежели ветер не переменится, отойти будет не можно. И к тому, ночи темные и немалые, а фарватер узкий, и не приключилось бы флоту гибели?»31
      Отметим, что в великобританском королевском флоте подобное поведение начальников вверенных им эскадр или флотов расценивалось как трусость или предательство интересов отечества и, как правило, адмиралов ожидали военные суды и суровые приговоры. Но иное дело в России, когда неучастие в сражении по неясным причинам или уклонение от него сходило командующим с рук. Подчеркнем однако, что такие случаи происходили в основном в период боевых действий со шведами на море, чего нельзя сказать о войне с Турцией, когда русские флотоводцы смело и решительно атаковали противника.
      Несмотря на фактическое несодействие Мишукова сухопутным частям, капитуляция шведской армии, тем не менее, состоялась, и русские войска заняли всю Финляндию. Успешные операции россиян на суше вынудили шведов согласиться на мирные переговоры, местом проведения которых стороны предварительно планировали Або. В архивном документе указано: «Сентября 3 числа 1742 года. Получено известие о благополучном успехе армии Ея Императорского Величества, и что шведская армия оставила княжество Финляндское и полевую артиллерию, и чрез капитуляцию отпущена морем в Швецию, и о пропуске их судов даютца пашпорты»32.
      10 октября Балтийский флот вернулся на базу в Кронштадт, а 19-го на корабле «Св. Александр» адмирал Мишуков спустил свой флаг. Корабли предстояло разоружить, отремонтировать, и пока не подписан мир — подготовить их к следующей кампании. В ноябре в Кронштадте собрались ведущие корабельные мастера — Ричард Броун, Гаврила Окунев и Иван Рамбург, которым Адмиралтейств-коллегия поручила освидетельствовать суда на предмет выявления дефектов для исправления. На этом вопросе необходимо остановиться подробнее в силу его большой значимости.
      Освидетельствование судов и составление дефектных ведомостей являлись важной составной частью на протяжении всего существования парусного флота. Как правило, в ходе такой процедуры выявляли типовые для деревянных судов дефекты, которых набиралось достаточно много особенно после активной военной кампании, когда флот участвовал в боевых операциях и вступал в сражения. Деревянные корабли в той или иной мере были подвержены течи, а наличие незначительного уровня воды в трюме являлось нормой. Кроме того, во время штормов и под воздействием сильного ветра ломались верхние части рангоута — стеньги, а иногда даже образовывались трещины и в нижних мачтах, что также являлось типичным фактом для деревянных судов. В целях исправления повреждений прямо в море на каждом корабле и фрегате имелись запасной рангоут, такелажные веревки, паруса и другие принадлежности для проведения аварийного или боевого ремонта. А на эскадре в кампании всегда находился корабельный мастер с подмастерьями, тимерманом (главным корабельным плотником) и другими мастеровыми. Поэтому, увязывать выявленные дефекты с плохим техническим состоянием судов, как это делают отдельные авторы, неправомерно, равно как и делать выводы в целом об отсутствии флота.
      После возвращения в порт командиры составляли дефектные ведомости, и согласно этим сведениям в течение зимне-весенних месяцев проводили ремонтные работы и готовили корабли к следующей кампании, при необходимости вводя их в доки. Например, в ноябре-декабре 1742 г. при освидетельствовании обнаружили типовые для деревянных кораблей дефекты, в основном гнилость в деревянных частях набора — в гон-дек бимсах и клямсах. Так, в ведомости по флагманскому кораблю адмирала Мишукова «Св. Александру» записали: «Надлежит починить гон дек бимс один, надлежит переменить при килевании клямсы, вырубить и новые вставить мидель дек бимсов четыре», заменить планшири, пяртнерсы мачт и другие части корпуса33. Это обычная работа по ремонту корабля и его подготовке к боевой или практической кампании.
      В кампанию 1743 г. в Петербурге приняли решение для вынуждения шведов пойти на переговоры действовать по опыту Петра Великого и перенести войну к берегам Швеции, как он сделал это перед Ништадтским миром. Поэтому, открывать военные действия следовало со стороны Ботнического залива и как можно раньше. С этой целью генералу Д. Кейту, находившемуся в Або, было приказано посадить войска на галеры, оставленные в Гельсингфорсе, Борго и Фридрихсгаме, и, соединившись с галерным отрядом (с посаженными на галеры войсками) фельдмаршала Ласси, начинать военные действия в районе Або. Корабельному флоту предстояло прикрывать галерный отряд Ласси, а архангельской эскадре следовать в Балтику для совместных операций с главными силами. Так, в Кронштадте подготовили 10 кораблей (один 100-пушечный, два 70- и семь 66-пушечных), в Ревеле — семь кораблей, в основном 54-пушечного ранга. Всего вместе с архангельскими судами в составе Балтийского флота находилось 23 корабля.
      Упоминавшийся историк Соколов писал: адмирал «Мишуков, так несчастливо стоявший на якоре в прошлом году, теперь был сделан Главным командиром Кронштадтского порта, а начальство над всем флотом поручено президенту Адмиралтейств-коллегии графу Николаю Фёдоровичу Головину». Прошлую кампанию Головин назвал «бесчестием», а теперь намеревался «доставить славу флоту Ея Императорского Величества»34.
      Итак, вместо Мишукова главнокомандующим корабельным флотом Елизавета Петровна назначила Головина, которому 24 апреля 1743 г. направила указ: следовать к Гельсингфорсу и взаимодействовать с галерным флотом, дав галерам возможность безопасно пройти мимо Гангута к Або, а если у Гангута будут шведы, то разбить их. Главной на морском ТВД в 1743 г. стала задача не допустить блокирования шведами главных портов базирования русского флота — Ревеля и Кронштадта — и пресечения русским судам морской коммуникации от Кронштадта до района Або. В соответствии с этой задачей Балтийскому флоту вновь предстояло занять важную позицию у мыса Гангут, где Головин намеревался дать шведам решающее генеральное сражение.
      7 мая 1743 г. Адмиралтейств-коллегия доложила Елизавете Петровне о выведении на рейд семи кораблей и других судов, «кои такелажем, как настоящим, так и запасным удовольствованы, кроме некоторых мелочей. Провианты на четыре месяца кроме брандеров и бомбардирских на всех кораблях погружены. Морских служителей всякого звания по Штату определено кроме самого малого числа заболевших. Жалование дано сполна»35. Другими словами, важно подчеркнуть, что ситуация к началу кампании сложилась вполне благополучная. Да и сама императрица воочию смогла в этом убедиться, так как в тот день, 7 мая, лично присутствовала в Кронштадте и инспектировала флот. Этот факт отражен в журнале флагманского корабля Головина «Св. Пётр».
      По тому же журналу как важному первоисточнику проследим дальнейшее развитие событий. 22 мая флот в составе 22 единиц, включая 13 линейных кораблей, от острова Наргена направился в сторону Гангута36. На следующий день командир крейсирующего корабля «Северный Орел» отправил Головину донесение о том, что видел там двенадцать шведский кораблей и несколько других судов. 24 мая эту информацию подтвердил командир другого корабля, сообщив следующее: «Сего числа пополуночи в два часа снявшись с дрейфу пошел прямо к неприятельскому флоту», перед которым на расстоянии полумили лавировал их фрегат. «Увидя нас, идущих к себе, ретировался к своему флоту, а я с порученным мне кораблем дошед оного неприятельского флота расстояние с небольшим два пушечных выстрела и оборотив овер штаг, высмотрел» неприятелей. Шведский флот лежал на якоре «в подобие линии де баталии в самом проходе по фарватеру вест зюйд вест и ост норд ост между острова на котором маяк, и кряжу Гангутского. И по мнению моему, оные лежат тут на якоре не для чего другова, токмо для препятствия проходу галерного Ея Императорского Величества флота. А во время того нашего осмотру неприятель никакова препятствия нам не чинил. Кроме того, как стали к нему приближатца, то с адмиральского корабля выпалено было из одной пушки для сигнала, а нижние порты на всех кораблях были закрыты. Того ради точно окуратность числа пушек описать не мож­но. Флота капитан Андрей Полянский»37.
      Таким образом, шведы, хотя и находились в боевой готовности («наподобие линии баталии»), но никаких действий против русских не предпринимали.
      На состоявшемся военном совете мнения офицеров разделились: двенадцать капитанов и два контр-адмирала высказались за отклонение атаки шведов до прибытия галер, так как в таком узком месте атаковать линейным флотом нельзя. Головин вынужден был подчиниться мнению большинства и держаться в море под парусами вблизи Гангута, отправив донесение фельдмаршалу Ласси. После этого флот лавировал напротив шведского, и обоюдное пассивное противостояние продолжалось до 7 июня.
      4 июня флот шведов у Гангута увеличился до 21 вымпела, а 7 июня 1743 г. два русских корабля — «Ингерманланд» и «Азов» — открыли огонь по двум вышедшим вперед шведским кораблям. Затем еще три корабля и фрегат шведов «имели движение. И как оные стали подходить к нам ближе, то с наших напереди стоящих бомбардирских из гаубиц, також с посланных двух кораблей Ингермонландии и Азова ис пушек по неприятельским стреляли. От которой стрельбы неприятель поворотясь к своему флоту ретировался, стреляя ис пушек же, токмо вреда никакого у нас не учинено», записано в вахтенном журнале флагманского корабля Н. Ф. Головина38.
      9 июня оба флота вновь выстраивались в боевые линии, и шведы впереди своей линии ставили брандеры — зажигательные суда, которые могли бы пустить прямо на линию русских, воспользовавшись ветром, но не сделали этого. Отказ начальствующего шведским флотом от атаки во время своего преимущественного положения на ветре можно называть вторым загадочным эпизодом русско-шведской войны 1741—1743 годов. А русский командующий Головин отметил в журнале: «Хотя в бой вступить все офицеры и морские служители охотно желали, но по случаю имевшего неприятелю авантажа» не решились рисковать. Головин сослался на указ Елизаветы Петровны, в котором говорилось, что если противник окажется в превосходных силах или в преимущественном положении, то от атаки можно уклониться. На этом военные действия на море закончились.
      Также как и в 1742 г., в кампании 1743 г. не произошло генерального сражения со шведами. Но корабельный флот выполнил одну из своих главных задач — обеспечил прикрытие галерному флоту, который безопасно прошел мимо шведов на параллели Гангута в Ботнический залив. Известный автор «Жизнеописаний российских адмиралов» В. Н. Берх лаконично отметил: «Граф Головин не хотел вступить в сражение с неприятельским флотом. Причины нехотения его от нас сокрыты»39. «Причины нехотения» обоих командующих, Мишукова и Головина, разбить шведский флот «сокрыты» от нас до сих пор. 7 (18) августа 1743 г. в Або состоялось подписание мирного договора России со Швецией.
      Примечания
      1. Архив внешней политики Российской империи. Историко-документальный департамент МИД РФ (АВПРИ), ф. 96, сношения России со Швецией, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 572—574.
      2. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 5, л. 587.
      3. Там же, д. 6, л. 242.
      4. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГАВМФ), ф. 212, оп. 5, д. 62, л. 8.
      5. АВПРИ, ф. 96, оп. 96/1, 1741 год, д. 7, л. 15—16.
      6. Там же, л. 175—176. Граф К.-Э. Левенгаупт — командующий шведскими войсками в Финляндии.
      7. Данные по: ANDERSON R.CH. Naval Wars in the Baltic. L. 1910, p. 215.
      8. СОКОЛОВ А.П. Морские походы против шведов 1742 и 1743 годов. В кн.: Записки Гидрографического Департамента Морского Министерства. Ч. 5. СПб. 1847.
      9. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 21, on. 1, д. 48, л. 21—21 об., 24об.
      10. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч, с. 260.
      11. РГАВМФ, ф. 212, 1742 год, д. 6, л. 2-3.
      12. Там же, л. 11об.
      13. Там же, д. 2, л. 32.
      14. РГАДА, Ф- 21, on. 1, д. 48, л. 1-2.
      15. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 215.
      16. Материалы для истории русского флота (МИРФ), ч. 9, с. 125. Донесение Корфа от 23 марта 1742 года.
      17. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 7—8об.
      18. Там же, л. 9—12.
      19. Там же, ф. 212, 1742 год, д. 4, л. 16.
      20. РГАДА, Ф. 21, on. 1, д. 48, л. 12-14.
      21. Вахтенный журнал корабля «Св. Александр», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 2766.
      22. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 70об.
      23. РГАДА, ф. 21, on. 1, д. 48, л. 186 об.-187.
      24. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд», 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а.
      25. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 71-71об.
      26. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 217.
      27. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 459.
      28. Там же, л. 456—463об.
      29. ANDERSON R.CH. Op. sit., p. 218.
      30. Вахтенный журнал корабля «Ингерманланд». 1742 год. РГАВМФ, ф. 870, on. 1, д. 269а, л. 30, ЗЗоб.
      31. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 286.
      32. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 19, л. 453.
      33. Там же, л. 307—307об.
      34. СОКОЛОВ А.П. Ук. соч., с. 294 - 297.
      35. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 25, л. 7- 7об.
      36. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291. Представляют интерес наименования российских судов. Это корабли «Св. Александр», «Св. Пётр», «Слава России», «Ингерманланд», «Основание Благополучия», «Город Архангельск», «Кронштадт», «Астрахань», «Азов», «Нептунус», «Св. Андрей», «Северная Звезда». Фрегат «Воин», пакетбот «Новый Почтальон», бомбардирские суда «Юпитер» и «Самсон», брандеры «Митау» и «Бриллиант», госпитальное судно «Новая Надежда».
      37. РГАВМФ, ф. 230, on. 1, д. 26, л. 36, 40-40об.
      38. Там же, ф. 870, on. 1, д. 291.
      39. БЕРХ В.Н. Жизнеописания первых российских адмиралов, или опыт истории Российского флота. СПб. 1831, с. 138.
    • Почекаев Р. Ю. А. И. Бутаков и Аральская флотилия в конце 1840-х - начале 1860-х гг.
      By Saygo
      Почекаев Р. Ю. А. И. Бутаков и Аральская флотилия в конце 1840-х - начале 1860-х гг. // Вопросы истории. - 2015. - № 4. - С. 142-150.
      Активизация так называемой «Большой игры» — соперничества Российской и Британской империй за контроль над Центральной Азией привела к тому, что в течение 1850—1880-х гг. Россия присоединила к своим владениям значительные среднеазиатские территории. Для успешного достижения своих целей в противостоянии с Британией Российской империи пришлось задействовать значительные ресурсы, причем даже такие, которые, казалось бы, не могли быть эффективными для решения задач среднеазиатской политики. Так, весьма странным, на первый взгляд, выглядит участие российского военно-морского флота в завоевании «сухопутных» среднеазиатских владений. А между тем, военные моряки сыграли существенную роль в боевых действиях 1870-х годов. Речь идет, в частности, об участии отрядов и артиллерии военно-морских сил под командованием С. О. Макарова (впоследствии знаменитого российского адмирала) в Ахалтекинской экспедиции 1880—1881 гг., которое уже привлекало внимание исследователей1. Однако это далеко не единственный случай эффективного использование возможностей военно-морского флота в реализации среднеазиатской политики Российской империи.
      Активным участником политических и военных действий России в Средней Азии в середине XIX в. являлся А. И. Бутаков (1816—1869), опытный морской офицер и выдающийся ученый, контр-адмирал и представитель целой «адмиральской династии». Его биография привлекала внимание преимущественно географов, учитывая его огромный вклад в изучение Аральского моря и прилегающих территорий. В советское время исследователей привлекали и «передовые», «прогрессивные» взгляды Бутакова, выразившиеся, в частности, в его покровительстве ссыльному поэту и художнику — рядовому Т. Г. Шевченко, включенному в состав Аральской экспедиции. Гораздо меньше интересовали специалистов его действия именно как военно-морского офицера, начальника Аральской флотилии, чьей задачей были не только научные изыскания в Приаралье, но также защита и продвижение российских интересов в этом регионе. Нельзя сказать, что эта сторона деятельности Бутакова была неизвестна исследователям2, однако, на наш взгляд, его роль в укреплении позиций России в Средней Азии остается недооцененной.
      В данной работе предпринимается попытка оценить роль Бутакова как непосредственного участника политических событий, автора сведений о ситуации в Средней Азии, а также как командующего Аральской флотилией. Деятельность флотилии и ее начальника была достаточно разносторонней: они участвовали в боевых действиях, а также поддерживали постоянные контакты с местным населением, по сути, обеспечивая его лояльность к российским властям, а также были задействованы в осуществлении дипломатических миссий. Более того, даже упоминая об участии Бутакова в дипломатических или боевых действиях, некоторые исследователи стараются подчеркнуть, что даже в это время сам он больше внимания уделял исследованию Аральского моря и Сырдарьи с научной точки зрения3. Главными источниками сведений служат, в первую очередь, записки, официальные письма, научные статьи самого Бутакова, данные о его деятельности, взятые из воспоминаний других участников политических и военных событий в Средней Азии. Кроме того, автор опирался и на работы исследователей, посвященные как личности Бутакова, так и событиям, в которых он принимал участие.



      Начало 15-летнего «аральского» этапа жизни и деятельности Бутакова датируется 1848 г., когда сравнительно молодой, но уже успевший зарекомендовать себя как опытный морской офицер и исследователь-географ, капитан-лейтенант был назначен начальником экспедиции по съемке Аральского моря. Уже к начальному этапу его пребывания на Арале относятся и первые интересующие нас сведения, касающиеся политической ситуации в среднеазиатском регионе, изложенные самим Бутаковым в его официальных отчетах, личных письмах и «Дневных записках плавания по Аральскому морю в 1848—1849 гг.». Имея опыт регулярного общения с местным кочевым населением — казахами (или киргизами, как их официально называли в Российской империи), каракалпаками и туркменами — Бутаков отмечал их напряженные отношения с властями Хивинского ханства, чьими подданными эти кочевники номинально являлись. Начальник Аральской экспедиции упоминал о систематическом ограблении местного населения ханскими чиновниками под предлогом взимания официального мусульманского налога закята и натуральных сборов. Хивинский хан мог запретить местным каракалпакам перекочевывать в определенные места, объявляя ту или иную территорию своим личным владением. Приаральские казахи, поддерживая связи со своими соплеменниками, находившимися в подданстве России, знали, что налогообложение «кочевых инородцев» в Российской империи менее обременительно, чем в Хивинском ханстве, и потому нередко грозили ханским властям, что сами перейдут в российское подданство, если их будут по-прежнему грабить и притеснять4. Весьма важным для российских властей оказалось наблюдение Бутакова о том, что попытки хивинского хана сделать казахов своими союзниками в борьбе с Россией под предлогом единства веры оказались неудачными: исповедание ислама казахами в большинстве случаев проявлялось лишь в том, что они не ели свинины, тогда как многие даже и не слышали о Коране. Неудивительно, что как только представители Аральской экспедиции появлялись в местах проживания кочевников, последние тут же заявляли о готовности вступить в российское подданство — такую позицию занимали практически все «хивинские» казахи, каракалпаки и большая часть туркменских племен. Постоянное присутствие Аральской экспедиции (а затем и Аральской флотилии) в этом регионе убеждало кочевников в том, что русские намерены проч­но здесь утвердиться и имеют значительные силы, чтобы защитить интересы подданных империи. Представляется вполне обоснованным мнение, высказанное А. Ш. Кадырбаевым, что Бутаков, занимаясь исследованием Аральского моря и Сырдарьи, в то же время постоянно поддерживал контакты с местной «агентурой», получая ценные сведения о политической ситуации в регионе и отношении местного населения к России, Хивинскому ханству, Ирану, Великобритании5.
      Таким образом, на первом этапе своего пребывания в Приаралье, в конце 1840-х гг. Бутаков ограничивался ролью наблюдателя, хотя ценность его наблюдений для разработки российской имперской политики в Средней Азии была весьма велика. А уже с начала 1850-х гг. он стал принимать непосредственное участие в среднеазиатской политике России.
      Так, в 1853 г. с частью судов вновь созданной Аральской флотилии (два парохода — «Перовский» и «Обручев» — и несколько барок) он принял участие в походе оренбургского военного губернатора В. А. Перовского против Кокандского ханства, закончившегося взятием стратегически важной крепости Ак-Мечеть (совр. Кызыл-Орда). В частности, на пароходе «Перовский» была размещена рота солдат, которую следовало доставить по Сырдарье непосредственно к Ак-Мечети6. Тем не менее, следует отметить, что никакой важной задачи флотилия в этом походе не выполняла. Как вспоминал участник этого похода И. Ф. Бларамберг (впоследствии очень близко друживший с Бутаковым), из-за недавней засухи Сырдарья, по которой двигались суда Аральской флотилии, обмелела, так что сухопутным войскам и даже артиллерии удалось переправиться через нее вброд, не прибегая к помощи моряков, несмотря на то, что такая возможность была предусмотрена путем подготовки нескольких сборных паромов, надуваемых мешков и прочее7.
      Однако даже несмотря на то, что в штурме Ак-Мечети принимал участие морской десант (под командованием лейтенанта Х. П. Эрдели, командира парохода «Обручев»)8, функции пароходов Бутакова в этом походе были, скорее, «представительскими»: требовалось показать местному населению, что русские могут атаковать врага не только сухопутными, но и морскими силами. Причем показать не столько кокандцам, против которых был организован поход, сколько собственным кочевым подданным — в частности, по свидетельству участника похода, сопровождавшие В. А. Перовского казахские султаны Мухаммеджан Баймухаммедов и Иликей Касымов были приглашены посетить «Обручев» и остались под впечатлением от его прочности и скорости9.
      Особое место в биографии Бутакова занимает участие в российской дипломатической миссии в Бухару и Хиву в июне-июле 1858 г., возглавляемой полковником Н. П. Игнатьевым — впоследствии видным дипломатом и министром. Несмотря на важность этой миссии и большие надежды, возлагавшиеся на нее властями, именно в ходе ее проведения обнаружились значительные противоречия между главой миссии и начальником Аральской флотилии, совершенно по-разному представлявшими себе задачи военных моряков в регионе в целом и в деятельности миссии в частности. В конечном счете, они привели не только к возникновению личной неприязни между ними, но и к не слишком удачному завершению миссии.
      Надо сказать, что отношения между Игнатьевым и Бутаковым сразу не заладились. Глава дипломатической миссии, к 26 годам уже успевший получить чин полковника и флигель-адъютанта, не скры­вал своего скептического отношения к результатам 10-летних изысканий начальника Аральской флотилии, называя их «смелыми бумажными предположениями». Кроме того, он постоянно подчеркивал свое верховенство над Бутаковым, при любом случае стараясь сослаться на распоряжения либо начальника Азиатского департамента Е. П. Ковалевского, либо оренбургского генерал-губернатора А. А. Катенина10.
      По всей видимости Бутаков попытался поставить на место чрезмерно амбициозного главу миссии, при этом не слишком хорошо знавшнего обстановку в Средней Азии, прекрасно известную самому начальнику Аральской флотилии. Однако добился лишь того, что в своих мемуарах Игнатьев дал ему совершенно уничижительную характеристику: «Начальник Аральской флотилии Бутаков (Алексей) жил несколько лет в форте № 1 и снедаемый скукою и желанием прославиться, считал Аральское море и впадающую в него Аму-Дарью своим исключительным достоянием, собираясь заведовать всеми изысканиями и стяжать исключительную славу, сопряженную со входом в эту реку первых русских военных судов. Увлеченный давно взлелеянной мечтой, он готов был встретить ревниво, недружелюбно и даже враждебно всякое лицо, по положению своему отнимающее у него руководящую власть. Искреннего, сердечного содействия новоприезжему из Петербурга начальнику трудно было от него ожидать». И несколько ниже: «Я не знаком лично с Бутаковым, но по тому, что я слышал о нем в Оренбурге и по словам Можайского (моряк, бывший в составе посольства. — Р. П.) должен предположить, что Алексей Бутаков не совсем похож на возвышенно честных и самоотверженно благородных двух братьев своих. Судя, вероятно по себе, он вероятно напрасно вообразил, что я намерен действовать эгоистично, обойтись без участия флотилии и предоставить исключительно себе славу экспедиции по р. Аму. Сильно ошибся Бутаков, если думал так». И, наконец: «Под видом добросердечного моряка скрывается честолюбец не чуждый интриги. Он очень умен и образован, но слишком себялюбив и лукав иной раз, что несовместимо с обязанностями доброго и полезного слуги Отечества в этом дальнем крае»11.
      Противоречия между начальником Аральской флотилии и главой дипломатической миссии были неизбежны с самого начала: в то время как центральные власти предписали Бутакову, который к этому времени дослужился до звания капитана 1 ранга и, следовательно, в чинах был равен с Игнатьевым, «всемерно содействовать» успеху миссии Игнатьева12, оренбургский генерал-губернатор А. А. Катенин, которому Аральская флотилия подчинялась непосредственно, предоставил ей определенную свободу действий, обоснованно полагая, что ее начальник, имея многолетний опыт пребывания в Приаралье сам решит, каким образом можно принести большую пользу дипломатической миссии13.
      Кроме того, оказалось, что исследования русла Амударьи, проведенные Бутаковым на начальном этапе своего пребывания в этом регионе, в конце 1840-х гг. были уже неактуальны: за прошедшее десятилетие ее русло оказалось засорено, а рукава значительно обмелели. В результате морякам Аральской флотилии пришлось заново проводить промеры, что привело к срыву сроков встречи с членами миссии14. Раздраженный задержкой судов Бутакова, Игнатьев в своих письмах отцу остроумно (как ему казалось), описывал, как отправил топографа «на разведку и открытие Бутакова, от которого ни слуха, ни духа»15, не упустив, таким образом, случая подшутить по поводу чрезмерной увлеченности начальника Аральской флотилии научными изысканиями.
      Когда же флотилия, наконец, подошла к хивинскому городу Кунград, Игнатьев, всецело сосредоточенный на целях своей миссии, предписал Бутакову немедленно двигаться по Амударье далее, надеясь, что решительность и напор российских моряков заставят хивинские власти стать сговорчивее и позволить, вернее, молчаливо согласиться на проход кораблей через свои воды. Более того, он, противореча сам себе, сначала приказал Бутакову двигаться дальше только с разрешения властей, а чуть позже распорядился не ждать этого разрешения и объяснять дальнейшее продвижение тем, что на кораблях находятся дары дипломатической миссии хивинскому хану и Бухарскому эмиру16. Однако Бутаков не желал рисковать вверенными ему кораблями и решил сначала провести промеры будущего пути следования. В результате он установил, что в настоящее время дальнейшее следование по Амударье для флотилии невозможно, и есть риск потерять корабли, о чем он и написал главе миссии17. Однако Игнатьев обвинил его, во-первых, в очередном срыве запланированных сроков следования дипломатической миссии, во-вторых, в том, что он внушил беспокойство хивинским властям тем, что проводил исследования русла Амударьи (хивинцы решили, что это — подготовка к очередному вторжению России в пределы ханства), и, наконец, в том, что, не пройдя дальше Кунграда, он лишил самого Игнатьева такого важного козыря в переговорах с ханом как возможность упомянуть «находящиеся под боком» корабли военно-морского флота Российской империи. Последнее обвинение было необоснованным, поскольку, хотя корабли Аральской флотилии и не миновали Кунград, слухи о флотилии, дошедшие до хана, оказались весьма грозными: так, хивинцы считали, что в распоряжении Бутакова есть некие «подводные корабли», способные незаметно дойти до Хивы, а также, что русские войска в большом количестве собраны у границ ханства (что не опровергали и моряки флотилии)18. Все это заставило хивинского хана согласиться с рядом условий русско-хивинского договора. Тем не менее, в своих мемуарах Игнатьев пошел еще дальше и фактически обвинил А. И. Бутакова (равно как и поддерживавшего его генерал-губернатора А. А. Катенина) в провале своей миссии в Хивинском ханстве19.
      Впрочем, в мемуарах, опубликованных в 1897 г., то есть спустя почти 30 лет после смерти Бутакова, дипломат мог писать все, что угодно. Непосредственно же по итогам миссии он повел себя более объективно, признав ценность исследований русла Амударьи и высоко оценив «распорядительность и деятельность» Бутакова во время путешествия миссии. В рапортах генерал-адмиралу великому князю Константину Николаевичу и морскому министру он ходатайствовал о награждении начальника и офицеров Аральской флотилии, однако в итоге Бутаков был награжден орденом св. Анны 2-й степени все же в результате хлопот Катенина, а не Игнатьева20. Гораздо более важным стало признание со стороны дипломата, что именно Бутаков является наиболее подходящим начальником предполагаемой экспедиции в Хиву и Бухару — формально с целью изучения торговых путей в Средней Азии, фактически же для дальнейшего укрепления присутствия Российской империи в регионе, допуская даже высадку десанта на территории того или иного ханства21.
      Это в полной мере совпадало с позицией и самого Бутакова, который, несмотря на увлечение своими научными исследованиями Аральского моря и впадающих в него рек, имел весьма четкую политическую позицию и выступал даже не просто за усиление присутствия России в Средней Азии, но и за прямое присоединение к России Хивинского ханства или, по меньшей мере, части его территории22. Вероятно, именно это подвигло Катенина поручить Бутакову весьма деликатную задачу, в результате чего менее чем год спустя после миссии Игнатьева, в середине июня 1859 г. Бутакову вновь пришлось отправиться в Кунград.
      Стоит отметить, что Кунград (или Аральское «владение») веками представлял собой угрозу целостности Хивинского ханства. Уже с XVII в. (а по некоторым предположениям даже с XVI) эта область имела достаточно автономный статус, и местное население, частично казахское, частично каракалпакское и туркменское, порой лишь номинально признавало власть Хивы23. А с начала XVIII в. Кунград стал опорой для претендентов на трон, желавших свергнуть власть хивинских ханов или, по крайней мере, стать полностью независимыми от Хивы монархами24. Именно таким претендентом стал кунградский правитель Мухаммад-Фана, который объявил себя ханом Кунграда, после чего обратился за поддержкой к оренбургским пограничным властям. Генерал-губернатор Катенин принял решение отправить в Кунград пароход «Перовский» и несколько барж под командованием Бутакова, придав ему для усиления отряд в 125 солдат под командованием такого же сторонника завоевания Средней Азии — полковника М. Г. Черняева (в будущем — покорителя Ташкента и первого военного губернатора Туркестанской области). Офицерам было предписано действо­вать по ситуации, а чтобы поход не выглядел открытой агрессией против Хивинского ханства, было решено, что корабли двинутся в Амударью под предлогом доставки на родину бухарского посла из России25.
      Бухарский посол отказался плыть на корабле, что, однако, не остановило Бутакова и Черняева. Добравшись до Кунграда, они вступили в переговоры с хивинскими сановниками, командовавшими ханскими войсками. Хивинцы предприняли ряд неудачных попыток «напугать» российских моряков и солдат — сначала направив на них свои пушки, затем изобразив намерение взять корабли на абордаж, используя для этого свои лодки. Убедившись, что их демонстрация не уменьшила решимости русских, хивинцы сначала отступили, а затем и вовсе сняли осаду, уйдя от Кунграда26.
      Русские были с почетом встречены в Кунграде как освободители и удостоились аудиенции у «хана» Мухаммада-Фана, согласившегося подписать мирный договор с Россией. Однако этим благодарность и расположение восставших к русским и ограничились. Кунградцы стали требовать от Бутакова пушек и войск для защиты города, а также предприняли попытку втянуть его в войну с Хивой, предложив принять участие в преследовании отступающих ханских войск. Однако их планы были отклонены Бутаковым. Во-первых, у него не было намерений начинать открытую войну России с Хивинским ханством, учитывая также напряженность в отношениях не только с Хивой, но и с Великобританией. Во-вторых, Амударья вновь, как и в прошлом году, обмелела, и дальнейшее продвижение кораблей по ней могло привести к их посадке на мель и даже гибели. Наконец, в-третьих, кунградцы не предлагали русским ничего взамен, даже отказались снабдить корабли топливом, а моряков и солдат — продовольствием. В результате дружелюбие восставших сменилось враждебностью, и дело едва не дошло до нападения туркмен на корабли Бутакова для грабежа. Единственно верным решением в этом случае являлся немедленный уход в русские воды, в результате которого Катенину пришлось констатировать, что никакой пользы России эта экспедиция не принесла. Впрочем, Россия в очередной раз сумела продемонстрировать свою военную и морскую мощь, однако это никоим образом не способствовало улучшению русско-хивинских отношений27.
      Ход восстания и его неутешительные для России итоги (гибель Мухаммада-Фана и восстановление хивинцами контроля над Кунградом вскоре после ухода сил Бутакова и Черняева) были подробно изложены Бутаковым в статье, впоследствии публиковавшейся, как минимум, дважды28. При этом о своей роли в этих событиях начальник Аральской флотилии благоразумно умолчал, заявив лишь, что «имел случай быть в Кунграде в конце июня и видеть Мухамеда-Фана»29, поскольку информация об активном вмешательстве российского флота в дела Хивинского ханства могла привести к новому витку обострения отношений не только с Хивой, но и с Британской империей, весьма болезненно реагировавшей на любые попытки России укрепить свое влияние в Центральной Азии. Поэтому сведения о роли Бутакова в событиях 1859 г. можно извлечь лишь из его донесения в Морское министерство30 и дневника Черняева, опубликованного его дочерью только в 1915 году.
      Уже под конец своего пребывания в Приаралье Бутаков принял участие в очередном витке российского продвижения в Среднюю Азию. В 1863 г. на пароходах «Арал» и «Сыр-Дарья» он осуществил рекогносцировку в верховья Сырдарьи, демонстрируя мощь российских военно-морских сил и в какой-то степени оказывая поддержку войскам под командованием своего старого знакомого полковника Черняева, в итоге занявшим г. Сузак31. По сути, одновременное движение флотилии и сухопутных войск должно было показать силу и согласованность действий различных родов войск Российской империи в Средней Азии — эта цель была достигнута в полной мере. Вскоре после этого Бутаков получил звание контр-адмирала и был переведен в Балтийский флот — к немалому, впрочем, для себя разочарованию, поскольку надеялся и дальше продолжать освоение Приаралья32.
      Подводя итоги анализа роли Бутакова и возглавляемой им Аральской флотилии в истории борьбы Российской империи за контроль над Средней Азией, следует признать, что ключевой эта роль не являлась. Слишком незначительны были возможности по задействованию серьезных военно-морских сил в этом регионе, а тех технических и людских ресурсов, которыми располагал Бутаков, было, конечно, недостаточно для осуществления стратегических задач. Кроме того, Аральская флотилия и ее начальник неоднократно становились в какой-то мере «разменной монетой» в противостоянии различных имперских властных структур — оренбургской пограничной администрации, Министерства иностранных дел, военного министерства. Не следует также сбрасывать со счета и личностный фактор: несомненно, эффективность действий Аральской флотилии была меньше, чем могла бы быть в силу личных неприязненных отношений Бутакова с отдельными представителями региональной имперской администрации, Игнатьевым и т.д. Тем не менее, в целом можно констатировать, что постоянное присутствие русских военных кораблей на Арале и в прилегающих реках, постоянное поддержание контактов с местными племенами и населенными пунктами на протяжении полутора десятилетий, несомненно, сыграло важную роль в формировании среди местных правителей и их подданных образа России как могущественной не только сухопутной, но и морской державы.
      Примечания
      Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №14-03- 00322 «Российский фактор» правового развития Центральной Азии в имперский период (XVIII — начало XX вв.): юридические аспекты фронтирной модернизации».
      1. КАДЫРБАЕВ А.Ш. Андреевский флаг в центре Азии. — Восточный архив. 2011, № 1 (23); ВАСИЛЬЕВ А.Д. Участие морского ведомства в Ахал-текинской экспедиции. — Там же, 2014, № 1 (29).
      2. ЛЕБЕДЬКО В. Роль военно-морского флота в защите интересов и обеспечении национальной безопасности России. XVII—XX вв. — Морской сборник. 2008, № 12, с. 25.
      3. ДМИТРИЕВ В.И. А.И. Бутаков. М. 1955, с. 50; ХАЛФИН Н.А. Три русские миссии. Из истории внешней политики России на Среднем Востоке во второй половине 60-х годов XIX века. Ташкент. 1956, с. 51—52; СУЛАЙМАНОВ С.А. Из истории создания Аральской флотилии. — Вестник Каракалпакского государственного университета им. Бердаха. 2012. № 3—4 (16—17), с. 69. Разносторонний характер деятельности Аральской флотилии в 1840—1860-е гг. нашел отражение и в отчетах ее начальника за этот период времени. Обзор этих документов см.: КАДЫРБАЕВ А.Ш. Материалы Российского государственного архива Военно-Морского флота об изучении и освоении Аральского моря российскими военными моряками — Восточный архив. 2003, № 10, с. 66—70.
      4. Дневные записки плавания А.И. Бутакова по Аральскому морю в 1848—1849 гг. Ташкент. 1953, с. 22, 39.
      5. КАДЫРБАЕВ А.Ш. У самого Синего моря. — Восточная коллекция. 2005, № 1, с. 72—75; ЕГО ЖЕ. Материалы РГА ВМФ о народах Приаралья и их взаимоотношениях с Россией, Великобританией, Персией. По письмам А. И. Бутакова. 1848— 1849 гг. — Иран-наме. 2009, № 1, с. 241—247. См. также: ЕГО ЖЕ. Народы Приаралья в середине XIX века (по письмам А.И. Бутакова 1848—1849 гг.). — Восточный архив. 2006, № 14—15.
      6. ТЕРЕНТЬЕВ М.И. История завоевания Средней Азии. Т. 1. СПб. 1906, с. 218—219; ЗЫКОВ С. Очерк утверждения русского владычества на Аральском море и реке Сырдарье с 1847 по 1862 год. — Морской сборник. 1862, т. LIX, № 6, с. 321.
      7. БЛАРАМБЕРГ И.Ф. Воспоминания. М. 1978, с. 319.
      8. СУЛАЙМАНОВ С.А. Ук. соч., с. 70.
      9. Краткий дневник, веденный переводчиком Искендером Батыршиным во время похода на Акмечеть. 1853 г. В кн.: История Казахстана в документах и материалах. Астана. 2012, с. 311.
      10. Миссия в Хиву и Бухару в 1858 г. флигель-адъютанта полковника Н. Игнатьева. СПб. 1897, с. 37.
      11. Там же, с. 6, 86, 239—240.
      12. ХАЛФИН Н.А. Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX в.). М. 1974, с. 372.
      13. КАЛИНИН А.И. «Такими офицерами мог бы гордиться любой флот». Документы об участии российских моряков в миссии Н.П. Игнатьева в Хиву и Бухару. 1857— 1859 гг. — Исторический архив. 1996, № 4, с. 22.
      14. ЗАЛЕСОВ Н. Посольство в Хиву и Бухару полковника Игнатьева в 1858 году. Русский вестник. Т. 91. М. 1871, с. 442; КАЛИНИН А.И. Ук. соч., с. 25.
      15. Миссия в Хиву и Бухару..., с. 74—75.
      16. Там же, с. 101, 105; ЗАЛЕСОВ Н. Ук. соч., с. 465.
      17. Миссия в Хиву и Бухару..., с. 120; ЗАЛЕСОВ Н. Ук. соч., с. 471.
      18. Миссия в Хиву и Бухару..., с. 151; ХАЛФИН Н.А. Россия и ханства Средней Азии, с. 374-375.
      19. Миссия в Хиву и Бухару..., с. 132—134, 139.
      20. КАЛИНИН А.И. Ук. соч., с. 24, 31-32.
      21. Миссия в Хиву и Бухару..., с. 262—265.
      22. ХАЛФИН Н.А. Присоединение Средней Азии к России (60—90-е годы XIX в.). М. 1965, с. 109.
      23. МИЛЛЕР Г.Ф. История Сибири. Т. III. М. 2005, с. 479-480, 503-504.
      24. SHIR MUHAMMAD MIRAB MUNIS & MUHAMMAD RIZA MIRAB AGAHI. Firdaws al-iqbal: History of Khorezm. Leiden. 1999, p. 54—63.
      25. ХАЛФИН Н.А. Присоединение Средней Азии к России, с. 113.
      26. А.Ч. [А.М. ЧЕРНЯЕВА]. М.Г. Черняев в Средней Азии (На Сыр-Дарьинской линии). — Исторический вестник. 1915, № 6, с. 845—850; ШЕПУРИН В. Плавание Аральской флотилии в 1858 и 1859 годах. — Морской сборник, т. LIII, 1816, май, №5, с. 138-139.
      27. А.Ч. Ук. соч., с. 851—856; ХАЛФИН Н.А. Присоединение Средней Азии к России, с. 114-115.
      28. БУТАКОВ А. Эпизод из современной истории Средней Азии. — Отечественные записки, т. 163, 1865, ноябрь, кн. 1; ЕГО ЖЕ. Несколько страниц из истории Хивы. Материалы для статистики Туркестанского края. СПб. 1873.
      29. ЕГО ЖЕ. Эпизод из современной истории Средней Азии, с. 112.
      30. ХАЛФИН Н.А. Присоединение Средней Азии к России, с. 114—115.
      31. П.М.К. [П.М. ФОН КАУФМАН]. Русское знамя в Средней Азии. — Исторический вестник. 1899, № 4; 6—8, с. 112; ТЕРЕНТЬЕВ М.И. История завоевания Средней Азии, с. 274.
      32. ЛЫМАРЕВ В.И. Алексей Иванович Бутаков, 1816-1869. М. 2006, с. 127-128.
    • Захарова И. М. Антон Константинович Псаро
      By Saygo
      Захарова И. М. Антон Константинович Псаро // Вопросы истории. - 2015. - № 11. - С. 19-33.
      Биография Антона Константиновича Псаро до сих пор не являлась предметом специального изучения. Его имя упоминается в ряде исследований российских и зарубежных авторов, но сведения о его деятельности отрывочны, противоречивы и не всегда верны. В то же время биография человека, принимавшего участие в наиболее важных военных и дипломатических событиях Екатерининского и Павловского царствований, заслуживает отдельного исследования. Данная работа — попытка анализа жизни и деятельности А. К. Псаро на основе материалов отечественной и зарубежной историографии и неопубликованных архивных источников.
      Грек по происхождению, Антон (Георгий Антоний) Константинович Псаро родился на острове Миконос1, в середине 60-х гг. XVIII в. поступил на службу в российскую армию, что было распространеным явлением в начале царствования Екатерины II, проявлявшей большой интерес к христианским народам Балканского полуострова и Средиземноморья. Видимо, поступление Псаро на русскую службу произошло при участии А. Г. Орлова2, бывшего главою русских военных сил на море во время Русско-турецкой войны 1768—1774 годов. В 1769 г. Псаро был переведен из армии на флот лейтенантом3, но первые подвиги, привлекшие к нему внимание руководства и приведшие к награждению его орденом Св. Георгия, он совершил на суше. Так, после прибытия в феврале 1770 г. в порт Витулло первой русской эскадры под командованием адмирала Г. А. Спиридова, в разные города Морей с целью их освобождения от турецкого владычества были отправлены два наемных греческих десанта под командованием русских офицеров4. Первый десант, именуемый Восточным легионом, численностью 1200 чел. под руководством пехотного капитана Г. М. Баркова в конце февраля 1770 г. отправился на завоевание г. Мистры (Мизистры), которую охранял трехтысячный турецкий гарнизон. В ходе военной операции Барков разделил свое войско на две части. С одной из них он намеревался напасть с фронта, а вторая часть под руководством лейтенанта Псаро получила приказ атаковать турок с тыла5. Псаро, первоначально взятый Барковым в качестве переводчика с греческого языка6, проявил себя в ходе этой операции прекрасным стратегом и провел свой полутысячный отряд греков столь быстро и искусно, что турки ничего не заметили, несмотря на то, что Псаро двигался практически у них на виду. Демарш и нападение Псаро на турецкий тыл привели к очень скорой сдаче крепости Мистра. Возможно, что и другие укрепления в Морее были бы отвоеваны у турок без больших военных потерь, если бы не резня при капитуляции турок из Мистры7, которая привела к военным неудачам русских в Морее. Так, при попытке освобождения от турок города Трополицы (Триполицы) Восточный легион бросил оружие и бежал8. Лишь капитан Барков и поручик Псаро с небольшим отрядом русских солдат, демонстрируя верность присяге и личную храбрость, остались на поле боя, откуда они под сильным огнем вынуждены были прорываться из окружения. Огонь был столь сильным, что спастись удалось только капитану Баркову, лейтенанту Псаро, одному сержанту и двум солдатам. Чудом выживший Псаро был отправлен в Мистру для того, чтобы сохранить единственный взятый Восточным легионом морейский город. Благодаря его организаторским способностям Мистру удалось удерживать до ухода российских войск из Морей9.
      В мае 1770 г. к берегам Морей подошла вторая эскадра под командованием контр-адмирала Джона Эльфинстона, намеревавшегося сразу же по прибытии атаковать турецкий флот. О нахождении турецкой эскадры в бухте Наполи-ди-Романья Эльфинстону сообщил Псаро, что свидетельствует о его знании расстановки сил в Архипелаге10. 9 июля 1771 г., по представлению графа Орлова11, Псаро был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени12.
      В 1771 г. Антон Константинович командовал шебекой «Греция», осуществляя плавание в Архипелаге. В апреле 1772 г. у острова Санторино он присоединился к отряду флигель-адъютанта при генерал-аншефе Орлове майора и кавалера Георгия Ризо13, совместно с которым вел чрезвычайно успешные военные действия на море у берегов Сирии. Так, был освобожден от турецкого владычества Сидон14, а в июне 1772 г. после недолгой осады с применением артиллерийского огня и высадкой десанта был захвачен Бейрут15. Стоявшие у стен города десять судов были сожжены, город должен был выплатить контрибуцию в размере годовой подати, уплачиваемой турецкому султану16. Необходимо отметить, что численность турецкого гарнизона в Бейруте и количество кораблей существенно превосходили силы отряда Ризо и Псаро.
      На завоеванных у турок землях, а также греческих островах, добровольно перешедших в российское подданство, необходимо было наладить эффективное управление. Главной базой российского флота стал порт Ауза на остров Парос. В образованном по инициативе адмирала Г. А. Спиридова великом княжестве Архипелагском было организовано самоуправление. От каждого острова избиралось по три депутата, занимавшихся вопросами управления, суда, финансов. Возглавлял всю островную администрацию генеральный депутат от островов. На эту должность 15 января 1771 г. Спиридов назначил Псаро, который занимал ее до конца пребывания русских в Архипелаге17. Так началась его административная деятельность, в ходе которой он приобрел и дипломатические навыки, которые пригодятся ему в будущем. Круг обязанностей генерального депутата был чрезвычайно широк: Псаро должен был заботиться о поступлении налога, которым обложили греческие острова, занимался покупкой провианта для российского флота в Архипелаге, заседал в суде, состоял в переписке с островными администрациями, периодически посещал острова18. Для осуществления своей деятельности Псаро организовал в порте Ауза на острове Парос канцелярию, в которой работал и его брат — подпоручик Петр Псаро19, который поступил на российскую службу в 1770 году20. За свою службу Псаро и его сотрудники получали жалованье и деньги «на канцелярския расходы» с доходов острова Миконос21.
      Исполнение важных административных функций Псаро совмещал с плаванием в Архипелаге. В 1772 г. он был назначен командующим бывшим линейным кораблем, переделанным во фрегат «Не тронь меня»22 и произведен в капитан-лейтенанты. Продолжалось его успешное сотрудничество с флигель-адъютантом Ризо, совместно с которым он занимался каперством.
      Содержание находившегося в Архипелаге российского флота и российской администрации Архипелагского княжества требовало огромных расходов, а получаемая с греческих островов подать финансовую брешь заткнуть не могла. Необходимые продовольствие, оружие, обмундирование не всегда можно было приобрести на месте. Некоторые товары везли морем из России и Англии, часть покупали у дружественных России Мальты и Ливорно. Однако, несмотря на дружбу, цены были весьма высоки, поэтому одним из источников снабжения стало корсарство. Корабли, крейсирующие в водах греческого Архипелага, должны были пресекать доставку продовольствия и боеприпасов в Константинополь и на острова, находившиеся под турецким владычеством23.
      Псаро не ударил лицом в грязь и на этом поприще. Так, весной и летом 1772 г. он вместе с Ризо, находясь в крейсерстве, захватил следовавшую к берегам Смирны венецианскую бригантину, груженную кофе, тканями, пряностями. Тогда же, в 1772 г., была взята «галерка французской бригантины», груженная товарами, жемчугом и деньгами24. Крейсируя близ города Кайфы, лейтенант и кавалер Псаро захватил две турецкие шахтуры, груженные дровами, и греческую шембеку с кофе и мылом. В апреле 1772 г. Псаро около острова Делос захватил два французских судна, поляку «Святой Гавриил» и пинк «Святой Батуан (Виктор)», груженные пшеницей, ячменем, досками и рогожами25. Захваченные товары комиссия адмиралтейского воинского суда, учрежденная при порте Ауза, признала за «добрый приз», они были оценены и поступили в казну Ее императорского величества.
      В сентябре 1773 г. у острова Цериго фрегат «Не тронь меня», которым командовал Псаро, захватил венецианскую бригантину, которая, по снятию с нее груза, в октябре 1773 г. была отпущена. Находившиеся на ней товары: табакерки, писчая бумага, гвозди, книги, разнообразная стеклянная посуда, золотая парча были проданы за пиастры. В октябре 1773 г., крейсируя у острова Миконос, Псаро захватил еще одну венецианскую бригантину под названием «Конкордия», которую «по снятии принадлежащих в приз товаров», отпустил. Груз, включавший перец, сукно, сусальное золото, железные щипцы, перочинные ножи, табакерки, бараньи шкуры, шелковую материю, парусину и многое другое, был принят в комиссариате порта Ауза26.
      Поскольку в процессе крейсирования не всегда удавалось определить принадлежность судна той или иной державе, то иногда случались и неудачи. Так, в августе 1773 г. Псаро захватил «галанское» судно «Святой Димитрий» и привел его под конвоем в Аузу. «А как на том судне груз по свидетельству коносаментов оказался состоящим нащет христианских купцов не в числе конрабанда ... комиссия ... определяет вышеписанное галанское судно для соблюдения нейтрала со всем на нем грузом з данным капитану онага Ян Шенбранту ... пропуске отпустить его в путь без задержания...». Интересно, что капитан Ян Шенбрант перед отъездом дал расписку в том, что «во всю ж мою бытность при российском флоте обходились со мной ласково и дружелюбно и никаких обид ни от кого как мне, так и моему экипажу неучинено, и тем всем я доволен в чем подписуюсь»27. Это свидетельствует о том, что Псаро, занимаясь крейсированием, соблюдал нормы действовавшего тогда российского и международного права. Также необходимо отметить, что у комиссии адмиралтейского воинского суда не было к нему претензий как к корсару, и своей активной каперской деятельностью Псаро способствовал усилению финансирования великого княжества Архипелагского, а также мешал подвозу продовольствия и боеприпасов в турецкие города и крепости, внося свой вклад в борьбу с Османской империей. Можно предположить, что тогда же, видимо, начало складываться личное состояние Псаро.
      После Архипелагской экспедиции Антон Константинович продолжил службу на флоте до отставки в марте 1777 г. в чине капитана 2-го ранга. В 1780 г. Псаро вернулся на службу на флот, а в 1783 г. был назначен поверенным в делах на Мальту28. К моменту прибытия ко Двору магистра Высочайшим указом Адмиралтейств-коллегии он был пожалован чином капитана 1-го ранга29.
      В царствование Екатерины II Россия стала уделять большое внимание отношениям с Мальтой. Готовясь в середине 60-х гг. XVIII в. к войне с Османской империей, Екатерина II понимала важность наличия союзников в Средиземноморье. Мальтийские порты могли служить местами для снабжения и починки российских кораблей, воюющих против турок. И хотя правитель Мальты магистр ордена Св. Иоанна Мануэль Пинто де Фонсека отверг предложение Екатерины II о проведении совместной военной кампании против Османской империи, российским кораблям было предоставлено право вхождения в Большую гавань Мальты30. В 1770 г. на Мальту для оказания помощи российскому флоту прибыл русский поверенный в делах маркиз Георгий Кавалькабо, который должен был склонить Мальтийский орден к оказанию содействия России в войне с Османской империей. Дружественное отношение магистра Ордена Мануэля Пинто к России во многом было заслугой Кавалькабо. После заключения в 1774 г. Кючук-Кайнарджийского мира маркиз Кавалькабо был отозван с Мальты, но интерес России к острову не угас. Мальта фигурировала в составленном Коллегией иностранных дел списке мест, где по экономическим и политическим причинам необходимы были российские дипломатические представительства31.
      Новый магистр Ордена Эммануил де Роган-Полдю придерживался во внешнеполитических вопросах профранцузской ориентации, поэтому старался не допустить назначения на Мальту нового русского поверенного в делах. Однако назначение состоялось32. В 1783 г. на Мальту был отправлен Псаро. На место он прибыл 4 мая 1784 года33. Причиной назначения «консуля» на Мальту послужило присоединение в 1783 г. Крыма, что настолько обострило отношения с Османской империей, что впору было готовиться к войне. Наличие российских консулов служило гарантом возможности заходов российского флота в порты Средиземного моря, что, с учетом опыта Русско-турецкой войны 1769—1774 гг., являлось совершенно необходимым. А причинами выбора на этот пост Псаро был его разнообразный опыт морского офицера, корсара, администратора и дипломата, прекрасно ориентировавшегося во внешнеполитической обстановке.
      На Мальте Псаро ожидал холодный прием со стороны вице-канцлера Мальты Альмейды, предложившего ему не требовать аккредитации. Препятствием к ней, якобы, являлось то, что Псаро не являлся кавалером ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Но Псаро показал Альмейде свой Георгиевский крест, заметив (намекая на вялость Мальты в борьбе с турками), что этот военный орден в борьбе с врагами христианства затмевает славу Мальтийского креста. С магистром Эммануилом де Роган-Полдю Псаро сумел наладить хорошие отношения. Магистра подкупил поступок Псаро, свидетельствовавший о его дипломатической ловкости: он дал Рогану прочесть составленную для отправки в Петербург депешу с описанием радушного приема, оказанного ему по прибытии на Мальту. Депеша была запечатана и отправлена. Но магистр не знал, что Псаро отправил и другую депешу, в которой сообщал о реально оказанном ему не очень теплом приеме34.
      Основной задачей Псаро, как и его предшественника маркиза Кавалькабо, была подготовка почвы для совместной борьбы с Османской империей. Помимо решения военных и дипломатических вопросов он занимался обеспечением интересов российского торгового мореплавания, сумел договориться о предоставлении русским купцам на Мальте банковского кредита, заботился о защите русских торговых судов от североафриканских пиратов и многим другим.
      Его деятельность заслужила благосклонную оценку императрицы, в обществе которой он провел три дня. 22 мая 1787 г. в Севастополе гофмейстер граф А. А. Безбородко представил Екатерине II поверенного в делах на Мальте капитана 1-го ранга Псаро, который преподнес Ее Величеству «с весьма ласкательным письмом»35 подарок магистра Ордена Эммануила де Роган-Полдю — «пальмовую ветвь, с кустом цветов трофеями украшенным, в знак победоносного приобретения Тавриды»36. Пальмовую ветвь преподносили как «символ бессмертной славы и побед»37. Екатерина II в письме к магистру Ордена выразила надежду, что этот дар станет «хорошим предзнаменованием для ее оружия»38. На следующий день, 23 мая 1787 г., на открытом воздухе около дворца состоялся торжественный обед на 50 кувертов, куда был приглашен и капитан Псаро. И, наконец, 24 мая 1787 г. Екатерина II «благоволила жаловать к руке» Псаро, которому также была пожалована золотая табакерка39. Из Крыма он вместе с императорской свитой, видимо, для получения инструкций, отправился в Санкт-Петербург. Вскоре последовало и его производство в капитаны бригадирского ранга40.
      В качестве ответного подарка магистру Ордена от российской императрицы Псаро привез письмо и большой деревянный ящик. По свидетельству П. В. Перминова, подробно исследовавшего этот вопрос, в ящике находилась копия парадного портрета Екатерины II кисти Д. Г. Левицкого, которая и сейчас украшает Посольский зал дворца Великого магистра41.
      По возвращении на Мальту Псаро продолжил заниматься вопросами дипломатического сотрудничества и торгового мореплавания. Новым заданием для него стала заготовка провианта на случай захода российских кораблей в порты Мальты. Однако в связи с изменением внешнеполитической обстановки, изменились и его задачи как поверенного в делах на острове. Вступая в новую войну с Османской империей, Екатерина II рассчитывала применить в водах Архипелага ту же военную стратегию, заключавшуюся в отправке в Средиземноморье нескольких эскадр Балтийского флота. Псаро, прекрасно ориентировавшийся в обстановке, этот план поддержал, доложив вице-канцлеру А. А. Безбородко о необходимости нахождения в Средиземном море трех фрегатов, которые могли бы блокировать доставку продовольствия и боеприпасов из Египта в Константинополь. Однако Англия отказалась предоставить свои порты для российского флота42, что серьезно осложнило и без того трудный морской переход из Кронштадта в Средиземное море, а Швеция в 1788 г. развязала войну против России, вбив последний гвоздь в крышку гроба планировавшейся масштабной средиземноморской экспедиции. Поэтому Екатерина II изменила стратегию: вместо морской атаки — война на истощение ресурсов. Крейсирующие в Средиземноморье легкие суда могли нанести существенный урон снабжению Османской империи и мелкими, но чувствительными ударами отвлечь часть турецкого флота от главного театра военных действий в Черном море. В этих условиях перед Псаро была поставлена новая задача, которая перевела российско-мальтийское сотрудничество в новую стадию: нанять на российскую службу мальтийских корсаров. Псаро, и сам бывший корсар, прекрасно знал о высоком уровне мастерства мальтийских приватиров. Двоих из них, капитанов Гульельмо Лоренци и Анджело Франчески, ему удалось привлечь к участию на российской стороне в войне против османов43.
      3 февраля 1788 г. Высочайшим указом адмиралу С. К. Грейгу Псаро был назначен ответственным за «разные приуготовления для сухопутных и морских наших сил в Средиземное море отправляемых». По прибытии российского флота в Италию Грейгу дозволялось употреблять Псаро и в других целях, благо он имел большие деловые связи и прекрасно знал тамошние места. В помощь ему назначили грека А. Манзо, которого в будущем предполагалось отправить российским консулом в Сицилию44.
      Псаро с присущей ему добросовестностью принялся за исполнение возложенных на него важных задач45. В начале июля 1788 г. он купил в Триесте два фрегата, предназначенных для плавания в Средиземном море — «Ла Перфет Аллианс» и «Лаббонданс». Эти фрегаты должны были доставить на Сицилию купленные для российского флота провиант и оборудование (сорочинское пшено и бочечные доски)46. Кроме того предполагалось набрать на них офицеров и матросов47. Таким образом, став интендантом и качественно выполняя свои обязанности, Псаро оставался в душе корсаром и понимал важность крейсирования российских судов в Средиземном море. Его взгляды совпадали с принятой Екатериной II стратегией ведения войны с Турцией в Архипелаге.
      В апреле 1789 г. Псаро был произведен в капитаны генерал-майорского ранга48, что можно расценивать и как доказательство признания его заслуг, и как задел на будущее. Боевой опыт морского офицера, прекрасное знание водного пространства Архипелага, умение находить общий язык с народами Средиземноморья, административный опыт, дипломатическая ловкость, длительная и беспорочная служба интересам России делали кандидатуру Псаро весьма подходящей для занятия должности командующего русскими морскими силами в Средиземном море и в Архипелаге.
      В июне 1789 г. Высочайшим указом Адмиралтейств-коллегии дальнейшая закупка провизии была прекращена, так как стало окончательно ясно, что отправка эскадры в Средиземное море не состоится49. Видимо поэтому, отойдя от интендантской службы, Псаро сосредоточился на работе в учрежденной в июле 1788 г. в Сиракузах комиссии «об арматерах» под руководством генерал-майора С. С. Гиббса50. Гиббс должен был следить за действиями корсаров, предотвращать притеснения греческого населения Архипелага и нейтральных держав, разбирать жалобы на действия арматоров в Средиземном море. Учреждение подобной призовой комиссии являлось свидетельством желания Екатерины II вести войну против турок цивилизованными способами51. Гиббс передоверил многие дела по казенной флотилии и по борьбе со злоупотреблениями корсаров Псаро. Весной 1790 г. Екатерина II назначила его командующим обеих флотилий, как арматорской под командованием Л. Кацониса52, так и казенной53. Таким образом, Псаро в течение года (1790 и начало 1791) фактическим являлся руководителем русских военно-морских сил на Средиземном море.
      Существует корпус донесений Псаро Гиббсу, на основании которых возможна оценка происходивших в императорской флотилии и призовой комиссии событий54. Деятельность Псаро в этот период велась по следующим основным направлениям: нанесение урона снабжению Османской империи и отвлечение части турецкого флота и армии от главного театра военных действий в Черном море; руководство казенной флотилией, включая обеспечение офицеров и матросов жалованьем, провиантом, ремонт и починка судов; рассмотрение жалоб греков на действия корсаров; крейсерство.
      Летом 1790 г. Псаро с вверенной ему флотилией отправился из Триеста в Рагузу, где соединился с шестью австрийскими судами, что привело «неприятелей жительствующих в Албании в очень немалый страх и замешательство; а чрез то и последовал желанный диверсив, ибо скутарский Паша бывший уже в готовности отправиться с довольным количеством войска в армию — был принужден оставить таковое предприятие». Осенью, уже по окончании кампании 1790 г., Псаро «для воспрепятствования оному (неприятелю. — И. З.) в зимнее время проводить в Константинополь жизненные припасы» остался зимовать в Архипелаге55. Капудан-паша архипелагский и албанцы собирались на зимние квартиры в Константинополь, и турецкая эскадра уже находилась у Дарданелл, но, когда стало известно, что Псаро с флотилией остается зимовать, Капудан-паша с эскадрой вынужден был также остаться в Архипелаге.
      Турецкая эскадра в Средиземном и Эгейском морях включала в себя значительные силы: два линейных корабля, одиннадцать фрегатов, четыре канонерские лодки и шесть кирлангичей56. «Что капитан Паша с Ескадрою остался в Архипелаге о том чрезвычайно я рад: ибо диверсив и в нынешнее зимнее время точно таков, каков зделан и в летнее; и что сия турецкая предосторожность ни мало не воспрепятствует мне отправить свои суда когда будут готовы в крейсерство все те мне известные места, где удобно можно зделать неприятелю вред а нашей стороне ползу. Кроме вышепомянутого диверсива продолжается таковой же и по всем местам албанским, пирским, ибо начальники тех провинций неоднократные имели ферманы отправиться в армию великого везира; но сумневаясь, чтоб я во время отлучки незделал нападения на их жилища, остаются в чем и перед портою извиняются. Постараюсь я чтоб и впредь помянутых турецких начальников утверждать в таковом же сумнении и страхе, сие зделаю посредством некоторых в тамошних местах находящихся мне довольно известных персон, с которыми и непромину иметь о том корреспонденцию»57.
      В феврале 1791 г. Псаро докладывал Гиббсу, что, благодаря его деятельности, Капудан-паша с эскадрой до сих пор находится в Архипелаге, а Порта потеряла каравеллу с экипажем в 400 человек. Еще одна каравелла, направлявшаяся к Капудан-паше из Константинополя, разбилась в Калиполи, что нанесло урон турецкому флоту. Кроме того, Псаро удалось и на суше совершить «диверсив, который по справедливости сказать не менше важен и полезен». Османская порта особым фирманом предписывала находившемуся в Албании Али Паше с двадцатью тысячами албанцев срочно следовать в армию великого визиря. Об этом, благодаря наличию в тех местах информаторов, равно как и о нежелании Али Паши отправляться в главную армию, Псаро стало известно очень скоро. Действуя с надлежащей быстротой, по предварительной договоренности с Али Пашой, Псаро отправил ему письмо, писанное, якобы, от него ко всем приматам турецких и греческих албанских селений, находящихся по берегам моря, в котором требовал к 1 марта оказать помощь как флотилии, так и тем силам, которые вскоре сюда прибудут. В противном случае Псаро угрожал разорить и сжечь жилища приматов. Али Паша по получении этого письма, якобы, от приматов, которые просят у него помощи и защиты, переслал его в Константинополь с извинениями в том, что не может выполнить фирман и оставить свои провинции. Этим способом, свидетельствовавшим об изобретательности и стратегическом мышлении, знании ситуации в Восточном Средиземноморье, высоком уровне дипломатического мастерства, Псаро нанес чувствительный удар Порте, которая лишилась двадцати тысяч албанских воинов, считавшихся лучшими воинами среди ее подданных58. Таким образом, Псаро своими усилиями способствовал решению важной внешнеполитической задачи, поставленной Екатериной II — отвлечь внимания султана от главного театра военных действий в Черном море и нанести урон снабжению Константинополя.
      Легкая императорская флотилия состояла из девяти судов (три фрегата, пакетбот, три шамбеки, поляка, кирлангич), которыми управляли капитаны Г. Лоренци, Г. Войнович и С. Дешаплет, крейсировавших в Средиземном море. В начале октября 1790 г. Псаро докладывал Гиббсу, что «отправил господина Гульелма в... вояж». Результатов вояжа долго ждать не пришлось. 31 октября 1790 г. Лоренци у острова Родос была захвачена турецкая шебека, следовавшая из Александрии в Салоники. Лоренци оценил само судно как «очень изрядное, большое», а находившиеся на нем товары в 40 тыс. пиастров59. Потеря шебеки с грузом нанесла турецкому флоту немалый урон60.
      Псаро предполагал починить, вооружить шамбеку и отправить ее в крейсерство под командой капитана А. Франчески, «яко человека надежного и к таковым делам способного». Фрегат «Аббонданцу» Псаро планировал оставить для транспорта и магазина, так как в силу установленных Венецией запретов магазин для призных вещей на земле иметь было невозможно. Франчески должен был прибыть с запасом канатов, веревок, парусины для судна, величиною более «Аббонданцы», и с вооружением, снятым с пакетбота61.
      Сам Псаро в это время находился на острове Корфу, куда прибыл для покупки продовольствия для всех судов и корабельных снастей на шамбеку. При этом он потратил все средства и «остался вновь без денег». На Корфу ему пришлось задержаться более двух недель из-за сильного ветра и лихорадки. Он очень беспокоился о своевременной выдаче жалованья служителям флотилии и обещал выплатить его за шесть месяцев, «уважая при том холодное время, и что люди всегда в движении и в работе». В надежде на скорое поступление средств от Гиббса, Псаро не хотел продавать приз, зная, что купцы, как правило, предлагают половину реальной стоимости призных товаров. Он предупреждал, что, если будет вынужден все-таки это сделать, то, во-первых, устроит для продажи комиссию, а, во-вторых, «выручит очень малые денги»62.
      Поскольку финансовых поступлений из Сиракуз не последовало, Псаро в январе 1791 г. все-таки решился на продажу приза. О цене договорился Лоренци. Осторожный и щепетильный в денежных вопросах, Псаро, как и сообщал ранее Гиббсу, создал комиссию из офицеров флотилии, которые «...наблюдали справедливость в весе и мере вещей», и каждый вел отдельные записи о ходе торгов. Проданные товары, за исключением кофе, стоимостью приблизительно в 20 тыс. пиастров, дали выручку в размере 30 тыс. пиастров, которые были употреблены на выплату жалованья служителям. Таким образом, весь приз оказался стоимостью в 50 тыс. пиастров, а не 40, как прикидывал первоначально Лоренци, что позволило обеспечить всех служащих на флотилии жалованьем. Что же касается пленных турок, то через посредство французского вице-консула в Превезе они были доставлены в Албанию Али Паше с тем, чтобы он отправил их в Константинополь к французскому послу с письмом Псаро, в котором тот просил посла разъяснить Порте «таковой человеколюбивый поступок от победоносного Ея Императорского Величества происходящий». Конечно, Псаро рассчитывал не только поразить султана великодушием императрицы, он надеялся, что взамен отпущенных им пленников Порта освободит капитана Палатино и стольких людей, сколько будет возможно. Пленных арапов и арапок, которые были куплены турками, и которые были у них «склавами», Псаро решил не отправлять в Константинополь, а оставил «единственно из единого человечества, чтоб освободить из вечного рабства»63.
      Деятельность Псаро затрагивала и вопросы эффективности службы офицеров и чести российского флага. Так, в письме Гиббсу от 9 (20) октября 1790 г. он сообщил, что лейтенант С. Телесницкий, командующий фрегатом «Аббонданца», «продал с фрегата некоторое количество пороху и многия новые веревки, на место которых поправляет старыя»64. Во избежание позора российскому флоту и ущерба казне Псаро удалось замять эту историю, но, не доверяя более Телесницкому, он перевел на «Аббонданцу» капитан-лейтенанта А. Франчески. А драгомана с фрегата «Перфет Алианс» и прапорщика К. Отто Псаро вообще исключил из числа служащих. Первого — за то, «что напрасно только занимал афицерское место», а второго — «за негодные и несносные качества, о которых стыдно сказать»65. Таким образом, следует отметить, что Псаро постоянно заботился об императорской флотилии, ее служащих, чести российского флага, состоянии кораблей, обеспечении флотилии необходимыми снастями и продовольствием.
      Поскольку, как уже отмечалось, Псаро в душе продолжал оставаться корсаром, то и сам выходил в крейсерство, когда ему позволяло время. Однажды, выйдя из Занта, он прошел мимо Цефалонии и Корфу, прибыл в Адриатический залив, где лавируя близ турецкой Албании, около Химары 8 августа 1790 г. захватил французское купеческое судно, шедшее из Константинополя с военными припасами к пашам Скутарскому и Авлонскому, припасы забрал, уплатив капитану за их провоз 2300 пиастров и взяв в том расписку. Псаро собирался и далее каперствовать вдоль турецких албанских берегов, надеясь обнаружить там торговые суда дульциниотов. Он не только «удерживал неприятеля в желанном диверсиве», но и старался при этом делать призы, «но призы законные», чтобы возместить казне хотя бы некоторую часть истраченных на флотилию средств66.
      В феврале 1791 г. Псаро готовил флотилию для отправки в Архипелаг, так как имел известия о готовившейся в нескольких местах погрузке пшеницы для Константинополя67. Но сделать этого он не успел. В декабре 1790 г. Г. А. Потёмкин специальным ордером генерал-майору В. С. Тамаре предписал следовать в Триест и принять дела от контр-адмирала Гиббса. Псаро же должен был оставаться «при своем посте, не мешаясь в дела флотилии»68. Потёмкин, назначенный Екатериной II руководить морскими силами на Средиземном море, летом 1790 г. всеподданнейше доносил: «поручены дела тамошние мне, но я сообразить не могу и по истине самую правду доношу. Гипс пьян, Псаро никуды не годится, грабитель греков и не терпим ими. Гвилиелми стар, католик, разоряет греков и они его не терпят»69. Рассмотрим, насколько справедливы были обвинения в адрес Гиббса, Псаро и Лоренци?
      Гиббс, профессиональный моряк, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени прошел все ступени службы от гардемарина до вице-адмирала, принимал участие в трех войнах — Семилетней и двух русско-турецких екатерининского царствования, командовал несколькими фрегатами и эскадрами (фрегатами Балтийского флота и императорской казенной флотилией в Средиземном море)70. В 1788 г. адмирал С. К. Грейг в письме А. А. Безбородко назвал Гиббса самым достойным из всех контр-адмиралов и предлагал перевести его на службу в Адмиралтейство71. В свете вышеизложенного обвинения в недостойном поведении Гиббса, посвятившего службе российскому флоту всю жизнь, не могут не вызывать удивления.
      Опровергать обвинения Псаро в профнепригодности является, на наш взгляд, излишним, учитывая его боевой, дипломатический и административный опыт, который подтверждается многочисленными источниками. За свою службу в Архипелаге Псаро получил высокую оценку своего непосредственного начальника Гиббса, который отмечал высокий профессионализм Псаро в управлении флотилией, усердие в службе, соблюдение всегда и во всем государственных интересов, поддержание чести российского флага72. То, что Псаро — «грабитель греков и не терпим ими» тоже вызывает большие сомнения. Достаточно обратиться к временам первой Русско-турецкой войны и великого княжества Архипелагского, когда Псаро занимал должность генерального депутата от островов. Хотя его назначил на эту должность Спиридов, но утвердили его кандидатуру греки. Жалованье он получал от своего родного острова Миконос, с которым в течение всей жизни сохранял связи. Что же касается корсарства, в ходе которого Псаро захватывал призы, то это были «добрые призы». В архивных документах сведения о грабеже греков Псаро на данный момент не обнаружены.
      И, наконец, Лоренци, которого Потёмкин обвинял в «старости»73. Лоренци поступил на русскую службу, будучи успешным мальтийским корсаром, без ведома и разрешения мальтийского адмиралтейства, рискуя навлечь на себя гнев Магистра и Ордена74. Его удалось нанять на русскую службу с прекрасным фрегатом, идеально подходившим для каперства, что само по себе уже являлось немалой удачей. А ведь Лоренци, как свидетельствуют документы, еще и успешно служил.
      Таким образом, характеристики, данные Потёмкиным офицерам, флагманам российского флота, малыми силами ведшим тяжелую, но успешную войну на Средиземноморском театре военных действий, на наш взгляд, от истины весьма далеки. Впрочем, как отмечал Л. Н. Энгельгардт, «...светлейший князь по странностям его, почитал его (А. В. Суворова. — И. З.) человеком ничтожным»75. Такое мнение о Суворове ставит под сомнение отзывы Потёмкина и о других деятелях российской истории.
      Однако, несмотря на очевидное несоответствие характеристик реальным качествам Гиббса, Псаро и Лоренци, они были отстранены от управления морскими силами и деятельности в Архипелаге.
      Псаро передал все дела по флотилии сменившему Гиббса Тамаре, успешно отчитавшись за все четырнадцать месяцев работы. Видимо, в 1792—1793 гг. он перестал служить во флоте и, сосредоточившись целиком на дипломатической службе, отбыл на Мальту. В 1794 г. он посещал Санкт-Петербург. Возможно, это было связано с работой Комиссии по делам архипелагской флотилии в войне с Османской империей. Комиссия занималась удовлетворением убытков, нанесенных арматорами и освидетельствованием счетов лиц, начальствовавших над флотилией. По поводу употребления казенных сумм у комиссии к Псаро вообще не было никаких вопросов, так как переданная им финансовая документация было в полном порядке. Вопросы были только в рапортах Кацониса: об отобранных у него судах, «похищении знатной суммы денег», нанесении Псаро ему вреда в компании с консулами в Занте, Корфу и Превезе76 и т.п. Псаро ответил письменным объяснением, которое комиссию удовлетворило77.
      В 1795—1797 гг. Антон Константинович оставался поверенным в делах на Мальте. 5 апреля 1797 г. в ознаменование заслуг Псаро, Павел I наградил его чином тайного советника78. Летом 1797 г. Псаро выехал из Мальты. Далее следует двадцатилетний период его жизни, который пока не исследован. В начале XX в. считалось, что в 1806 г. он был еще жив79. Е. Б. Смилянская, ссылаясь на А. Блонди, утверждает, что Псаро, проживавший на дарованных ему землях, умер в Таганроге в 1811 году80. Сейчас мы можем с большой долей вероятности утверждать, что умер он в 1822 г. в Триесте, где провел, как минимум, последние несколько лет своей жизни. Чем именно они были заполнены, пока неизвестно. Это вопрос дальнейших исследований, в том числе, в архивах Триеста. Можно предположить, что, прослужив России около сорока лет, Псаро в силу возраста отошел от активной военной и дипломатической деятельности, находя утешение в собственной коллекции живописи.
      Впервые имя Псаро, применительно к предметам искусства, упоминается в 1787 г., когда Екатерина II приобрела для Эрмитажа «несколько картин у капитан-лейтенанта Псаро»81. Так выяснилось, что Псаро коллекционировал живопись. Картины, количество и наименование которых неизвестны, были куплены у него на сумму в 8700 руб. по рекомендации Безбородко. 17 декабря 1782 г. по «изустному повелению» Екатерины II капитан-лейтенанту Псаро было уплачено 3000 рублей82. 20 января 1783 г. ему поступили «достальные 5700 рублей»83. Учитывая величину уплаченной Псаро суммы и тот факт, что Екатерина II не приобретала для Эрмитажа второсортную живопись, можно предположить, что эти картины обладали художественными достоинствами.
      В последние годы жизни Псаро уделял большое внимание своей коллекции, которая составляла более двухсот пятидесяти произведений живописи. Часть ее он намеревался подарить Эрмитажу. Так, в 1818 г. он преподнес в дар музею четыре картины84. Несмотря на невысокую оценку хранителя картинной галереи Эрмитажа Ф. И. Лабенского, картины были включены в каталог и приняты на хранение в Эрмитаж85.
      В 1821 г. Псаро прислал из Триеста на имя Александра I два ящика с тридцатью одной картиной, изъявляя «надежду в благосклонном приеме оных». Картины, преимущественно на религиозную тему, также предназначались для картинной галереи Эрмитажа, но так туда и не попали. По распоряжению императора картины следовало возвратить дарителю. Вопросами возврата картин занимался министр иностранных дел граф И. А. Каподистрия. Однако, поскольку к этому моменту Псаро уже не было в живых, картины некоторое время хранились в кладовой Эрмитажа. Одновременно велись поиски наследников. Других родственников, кроме проживавших в Триесте племянника Алексиса и племянницы Деспины, вероятно, детей брата, которым Псаро завещал свое состояние, обнаружено не было. Поскольку Алексис Псаро в результате неудачных торговых операций лишился не только капитала, оставленного покойным дядей, но и задолжал 15000 гульденов серебром, Деспина. Псаро взяла в счет причитавшейся ей доли наследства коллекции картин. Всего насчитывалось три живописных коллекции, преимущественно «древних классических художников», хранившихся в Москве у купца Ломбро Пали, в Одессе — у коммерции советника Василия Ксениса и в Императорском Эрмитаже86. В 1826 г. картины, пролежавшие в Гардмебле Эрмитажа пять лет, были возвращены племяннице Псаро Деспине87, которая, вероятно, была обижена на то, что «Его Величество не благоволил принять...»88 картины ее покойного дяди, несмотря на то, что по ее мнению, «одна изображает Божию Матерь, подлинное произведение знаменитого Андрея дель Сарто»89.
      Пройдя долгий путь службы — от лейтенанта до контр-адмирала90 — посвятив служению России около сорока лет, Псаро оставил яркий след в российской военно-морской, дипломатической и культурной истории. Необходимо отметить, что данная работа — лишь первая попытка исследования его жизни и деятельности, а биография Псаро, безусловно, требует, в силу его заслуг перед Россией, дальнейшего комплексного изучения.
      Примечания
      1. HARLAFTIS G., HER1TATOS М., BENEKI Н. Ploto. Greek shipowners from the late 18th century to the eve of World War П. Athens. 2003, p. 167.
      2. CHEVALIER A. Claude-Carloman de Rulhifere, premier historien de la Pologne: sa vie et son oeuvre historique. P. 1939, p. 348.
      3. ЛУРЬЕ B.M. Морской биографический словарь. Деятели Российского флота XVIII века. СПб. 2005, с. 218.
      4. Боевая летопись русского флота: Хроника важнейших событий военной истории русского флота с IX в. по 1917 г. М. 1948, с. 92.
      5. Первый поход российского флота в Архипелаг, описанный Адмиралом Грейгом. Из собственной его рукописи. — Отечественные записки. СПб. 1823, ч. XIV, № 37, май 1823, с. 189.
      6. Подвиги капитана Баркова в Морее и взятие древнего Лакедемона, или Спарты, что ныне Мизистра, в 1770 г. — Северный архив. СПб. 1823, № 22, с. 249.
      7. Первый поход российского флота в Архипелаг, описанный Адмиралом Грейгом, с. 190-195.
      8. Подвиги капитана Баркова в Морее и взятие древнего Лакедемона..., с. 256.
      9. Первый поход российского флота в Архипелаг, описанный Адмиралом Грейгом, №39, июнь 1823, с. 75-79.
      10. Общий морской список. Часть IV. Царствование Екатерины II. К-С. СПб. 1890, с. 619.
      11. СТЕПАНОВ В.С., ГРИГОРОВИЧ Н.И. В память столетнего юбилея императорского Военного ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. (1769— 1869). СПб. 1869, с. 26, № 139.
      12. Высочайший указ Адмиралтейств-коллегии последовал 22 февраля 1773 г., но кавалером ордена Псаро считается с 1771 года. См.: Материалы для истории русского флота. Ч. XII. СПб. 1888, с. 125.
      13. Там же, с. 58.
      14. ВЕСЕЛАГО Ф.Ф. Краткая история российского флота. М.-Л. 1939, с. 150.
      15. Санкт-Петербургские ведомости. СПб. 30.Х.1772.
      16. Боевая летопись русского флота, с. 100.
      17. СМИЛЯНСКАЯ И.М., ВЕЛИЖЕВ М.Б., СМИЛЯНСКАЯ Е.Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины Великой. М. 2011, с. 152—154.
      18. Там же, с. 152—154.
      19. Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ), ф. 190, on. 1, д. 5, л. 427.
      20. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 10, on. 1, д. 645, л. 61.
      21. СМИЛЯНСКАЯ И.М., ВЕЛИЖЕВ М.Б., СМИЛЯНСКАЯ Е.Б. Ук. соч., с. 509.
      22. Материалы для истории русского флота, с. 41.
      23. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Российские военно-морские силы в Эгейском море в 1770—1774 гг. — Вопросы истории. М. 2007, № 2, с. 122.
      24. РГА ВМФ, ф. 42, on. 1, д. 27, л. 33, 51, 56, 110-110об.
      25. Там же, д. 39, л. 3; д. 82, л. 1—1об.
      26. Там же, д. 134, л. 93об.—106, 107об.—121.
      27. Там же, д. 106, л. 1, 6—боб., 7—7об.
      28. Общий морской список, с. 620.
      29. Материалы для истории русского флота. Ч. XIII. СПб. 1890, с. 7.
      30. ГАУЧИ Л. Российско-мальтийские морские связи в 1768—1798 годах. В кн.: Сокровища Мальтийского ордена. Девять веков служения вере и милосердию. М. 2012, с. 83.
      31. АНДРЕЕВ А.Р., ЗАХАРОВ В.А., НАСТЕНКО И.А. История Мальтийского ордена. М. 1999, с. 88.
      32. ВИЛИНБАХОВ Г.В. Знак ордена Святого Иоанна Иерусалимского, Родосского, Мальтийского в российской геральдике. В кн.: Сокровища Мальтийского ордена. Девять веков служения вере и милосердию, с. 261.
      33. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). Ч. II. М. 1896, с. 266.
      34. ПЕРМИНОВ П.В. Под сенью восьмиконечного креста. М. 1991, с. 89.
      35. ЛЬВОВ Н.А. Избранные сочинения. СПб. 1994, с. 335.
      36. Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 года. СПб. 1886, с. 475.
      37. ВИЛИНБАХОВ Г.В. Ук. соч., с. 262.
      38. АЛЯБЬЕВ А. Сношения России с Мальтийским Орденом. Ч. 1. По документам Московского Главного Архива Министерства Иностранных дел. — Сборник Московского главного архива МИД. М. 1892, вып. V, с. 213.
      39. Камер-фурьерский церемониальный журнал 1787 года, с. 477, 480—481.
      40. Материалы для истории русского флота, ч. XIII, с. 194.
      41. ПЕРМИНОВ П.В. Ук. соч., с. 91.
      42. ANDERSON M.S. Russian in the Mediterranean, 1788—1791: A little-Known chapter in the history of naval warfare and privateering. — The Mariner’s Mirror. XLV. 1959, p. 26.
      43. ГАУЧИЛ. Ук. соч., с. 90.
      44. Материалы для истории русского флота, ч. XIII, с. 247, 249.
      45. Архив Государственного Совета. Т. 1. Совет в царствование императрицы Екатерины II (1768-1796 гг.). СПб. 1869, с. 183-185.
      46. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 34, л. 150.
      47. Материалы для истории русского флота, ч. XIII, с. 282.
      48. Там же, с. 508—509.
      49. Там же, с. 529.
      50. Там же, с. 282.
      51. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Черноморский флот в период правления Екатерины II. Документы, факты, исследования. Т.Н. СПб. 2012, с 104.
      52. В Средиземном море в период Русско-турецкой войны действовали две флотилии: императорская казенная, о которой идет речь в статье, и основанная на арматорском праве под командованием майора Лаброса Кацониса. Об этой флотилии см.: ПРЯХИН Ю.Д. Полковник и кавалер Ламброс Кацонис (Качони) в боевой летописи флота России. СПб. 1999; ЕГО ЖЕ. Ламброс Кацонис: личность, жизнь и деятельность, документы архивов. СПб. 2011.
      53. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Черноморский флот в период правления Екатерины II, с. 310.
      54. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 122 (Уведомления о флотилии от генерал-майора Псаро к вице-адмиралу Гибсу).
      55. Там же, л. 4, ЗЗоб.
      56. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Черноморский флот в период правления Екатерины II, с. 317.
      57. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 122, л. 22об.-23.
      58. Там же, л. 13—1 Зоб.
      59. Там же, л. 33, 35—35об.
      60. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Черноморский флот в период правления Екатерины II, с. 323.
      61. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 122, л. 36об.-37об.
      62. Там же, л. 20—22.
      63. Там же, л. 12—12об.
      64. Там же, л. 1об.
      65. Там же, л. 1об. — 2, 3.
      66. Там же, л. 29—ЗОоб.
      67. Там же, л. 12об.
      68. Бумаги князя Г.А. Потёмкина, 1790—1793. Сборник военно-исторических материалов. Вып. VIII. СПб. 1895, с. 202—203.
      69. Там же, с. 122.
      70. Русский биографический словарь. М. 1916, с. 170—171.
      71. Материалы для истории русского флота, ч. XIII, с. 364.
      72. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 34, л. 1б1-161об.
      73. Г.А. Потёмкин, Г. Лоренци, А.К. Псаро, С.С. Гиббс практически являлись ровесниками. Так, Потёмкин родился в 1739 г., Лоренци — в 1734 г., Псаро поступил на русскую службу в 1764 г., Гиббс поступил в Морской кадетский корпус в 1754 году.
      74. ГАУЧИ Л. Ук. соч., с. 90—91.
      75. ЭНГЕЛЬГАРДТ Л.Н. Записки Льва Николаевича Энгельгардта. М. 1859, с. 53.
      76. Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 994, оп. 2, д. 25, ч. 1, л. 43об. — 44.
      77. РГА ВМФ, ф. 150, on. 1, д. 34, л. 163об.
      78. Сенатский архив. Т. 1. Именные указы Павла I. СПб. 1888, с. 144.
      79. Русский биографический словарь. СПб. 1910, с. 111.
      80. СМИЛЯНСКАЯ И.М., ВЕЛИЖЕВ М.Б., СМИЛЯНСКАЯ Е.Б. Ук. соч., с. 87.
      81. ЛЕВИНСОН-ЛЕССИНГ В.Ф. История картинной галереи Эрмитажа. Л. 1986, с. 106.
      82. РГИА, ф. 468, on, 1, ч. 2, д. 3897, л. 255об.
      83. Там же, д. 3898, л. 82об.
      84. Там же, ф. 519, on. 1, д. 626, л. 1—2.
      85. Архив Государственного Эрмитажа (АГЭ), ф. 1, on. II, 1818, д. 10, л. 33.
      86. РГИА, ф. 519, оп. 4, д. 493, л. 5-9, 10-11.
      87. АГЭ, ф. 1, on. И, 1821„д. 17, л. 8-9.
      88. РГИА, ф. 519, оп. 4, д. 493, л. 19.
      89. Там же, л. 12.
      90. ГРЕБЕНЩИКОВА Г.А. Черноморский флот в период правления Екатерины II, с. 310.
    • Соколов А. Б. Захват Англией Гибралтара
      By Saygo
      Соколов А. Б. Захват Англией Гибралтара // Вопросы истории. - 1984. - № 2. - С. 183-188.
      В течение столетий одним из важных колониальных владений Британской империи был Гибралтар. В Англии есть поговорка: "Надежный, как Гибралтар". Для английского буржуа это не просто фраза. В эпоху крушения колониальных империй реакционные круги Великобритании доныне связывают с обладанием Гибралтаром надежды на то, что она частично отстоит свои позиции в мировых делах.
      Гибралтар представляет собой скалистый полуостров и песчаный перешеек, соединяющий его с континентом. Между Гибралтаром и Испанией лежит нейтральная зона.
      Его площадь - около 6,5 кв. км, население - до 30 тыс. человек. Кроме того, через открытую границу ежедневно 6 тыс. испанцев приезжали сюда на работу. Порт имеет искусственную гавань, доки, склады, нефтехранилище. В городе находится несколько мелких фабрик. Во главе города - губернатор, назначаемый английской королевой: Действует местный совет министров.
      Гибралтар играл в истории особую роль. В древности Гибралтарский пролив, соединяющий Средиземное море и Атлантический океан, был западной границей финикийских, греческих и римских путешествий. Лишь изредка финикияне плавали далее к югу, вдоль Африки, а римляне - севернее, вдоль Европы. Там, где ширина Гибралтарского пролива составляет около 15 морских миль, на европейском и африканском берегах возвышаются друг против друга две громадные скалы: сам Гибралтар (его высота - 429 м) и Муса - античные Геракловы столпы. После падения в 476 г. Западной Римской империи Гибралтар вошел вскоре в состав Вестготского королевства. Есть основания полагать, что постоянного населения и укреплений на мысе тогда еще не существовало.
      В крепость Гибралтар был превращен после арабского завоевания в начале VIII века. Предание гласит, что совет захватить Гибралтар был дан правителю Северной Африки Мусе ибн Насиру приближенным вестготского короля Родриго графом Юлианом в отместку за то, что Родриго похитил его дочь. В 710 г. арабы предприняли неудачную попытку захватить мыс. В 711 г. на мысе высадился 8-тысячный отряд, которым командовал Тарик ибн Сеид. Вестготы были разгромлены, а на Гибралтаре заложена арабская крепость. Огромную скалу победители назвали в честь своего предводителя Джебель-ал-Тарик (гора Тарика). Это наименование впоследствии и превратилось в Гибралтар.
      Он принадлежал арабам семь с половиною веков и в период Реконкисты служил опорным пунктом сопротивления испанцам. С 1309 г. крепость выдержала восемь осад, а окончательно перешла в руки европейцев только в 1462 году. Сначала Гибралтар был феодальным владением герцога Медина-Сидонии, под власть испанской короны он отошел в 1501 году. Испанцы укрепили его, и в XVI в. за крепостью сложилась репутация неприступной. Но после краха надежд испанских королей на мировое господство она обветшала, ее гарнизон стал немногочисленным. Общая экономическая и военная отсталость Испании помогла взятию Гибралтара Англией.
      Многие буржуазные историки утверждают, будто бы он был захвачен Великобританией не преднамеренно, а случайно1. С этим нельзя согласиться. Еще в переписке О. Кромвеля с адмиралом Блейком содержалась мысль, что морская операция по захвату Гибралтара соответствовала бы интересам Англии2. Показательны записки лорда-канцлера Англии Годольфина, составленные незадолго до 1704 г.: "Гибралтар и Сеута - это уста Средиземноморья. Гибралтар может быть взят и сохранен легче, чем Кадис, поскольку он хуже укреплен; и его можно превратить в остров. Бухта Гибралтара может принять столько же кораблей, сколько бухта Кадиса", - писал он, обосновывая необходимость захвата этой крепости3. Следует признать правильным мнение английского историка Дж. Корбетта: "В историографии установилась традиция изображать захват врат в Средиземноморье как результат личного желания Рука (командующий английским флотом. - А. С.). На самом деле Рук, являвшийся ближайшим советником Вильгельма III по морским делам, знал, что Гибралтар долгое время был хотя и секретной, но явной целью английского правительства"4.
      В конце XVII в. ситуация в Европе обострилась. Возросла агрессивность французского правительства. Людовик XIV стремился к европейской гегемонии. Его претензии натолкнулись на сопротивление Англии, видевшей во Франции соперницу в торговых делах и захвате колоний. Исход этого соперничества зависел и от того, как будут разделены владения ослабевшей Испанской монархии. В 1698 - 1699 гг. Англия и Франция участвовали в договорах о соответствующих разделах, но после смерти испанского короля Карла II Габсбурга в 1700 г. Людовик XIV нарушил взятые им на себя обязательства. Незадолго до смерти, надеясь, сохранить все былые владения, Карл II завещал престол внуку французского короля Филиппу. Это резко усиливало мощь Франции, и в 1701 г. Англия, Нидерланды и Австрийская империя подписали договор о направленном против Испании и Франции "Великом союзе", к которому присоединились затем некоторые другие государства; в частности, уже после начала войны за испанское наследство, в 1703 г. был подписан англо-португальский Метуэнский договор5. В соответствии с его ст. 17 "Великий союз" мог использовать Лиссабон как военно-морскую базу. Как справедливо отмечал историк британского флота Дж. Оуэн, именно это обстоятельство обеспечило захват Гибралтара и проведение Англией успешных морских операций: "Овладение Лиссабоном после присоединения Португалии к "Великому союзу" позволило послать флот в Средиземное море в 1704 году"6.
      Англия вступила в войну за испанское наследство в мае 1702 года. "Великий союз" выдвинул своим кандидатом на испанский престол Карла Габсбурга, сына австрийского императора. Военные действия развернулись на суше и на море. На суше война шла во Фландрии, Испании, Италии и Германии, а отдельные операции имели место в Северной Америке. В 1704 г. английский командующий герцог Мальборо одержал победу над французами при Блиндхайме. Важную роль играли действия флота. В октябре 1702 г. англичане разгромили франко-испанскую эскадру в бухте Виго, причем были потоплены галеоны с грузом ценностей из Вест-Индии. В 1703 г. адмирал Дж. Рук попытался, хотя и безуспешно, захватить Кадис. В 1704 г. его флот курсировал в Средиземном море и в районе Гибралтарского пролива с целью не допустить выхода французского средиземноморского флота из Тулона и его соединения с атлантической эскадрой. Именно при этих обстоятельствах 17 июля 1704 г.7 в Тетуанской бухте у побережья Африки на флагманское корабле "Екатерина" состоялся военный совет. О нем и последующих событиях рассказал участник взятия Гибралтара контр-адмирал Дж. Бинг (позднее виконт Торрингтон)8.
      В ходе совета был разработан план овладения Гибралтаром: "Морские пехотинцы из числа англичан и голландцев под командой ландграфа Гессенского захватывают перешеек, связывающий мыс с полуостровом, и тем самым отрезают Гибралтар от главных коммуникаций; в это же время корабли бомбардируют город, заставляя его подчиниться королю Испании" (претенденту на престол Карлу Габсбургу. - А. С.)9. Историк и морской офицер Х. Ричмонд выделяет обстоятельства, которые способствовали тому, что Рук решил атаковать Гибралтар: "Город слабо укреплен. Поблизости не было вражеского флота. У Рука имелись 50 кораблей, много орудий, морская пехота, согласие короля Карла и португальского короля на захват крепости"10. Захват Гибралтара был осуществлен при участии голландцев; первоначально предусматривалось оставить Гибралтар в руках испанского короля и не отторгать его от Испании.


      Адмирал Джордж Рук
      19 июля английский флот прибыл в Гибралтарскую бухту, 21 июля операция началась, и англо-голландский отряд под командованием ландграфа Гессенского захватил перешеек. Испанскому губернатору был послан ультиматум, но тот отказался сдаться, хотя у него было лишь около 200 солдат плюс некоторое число добровольцев11. 22 июля группа кораблей под командованием Бинга выстроилась вдоль берега и начала обстрел города, продолжавшийся шесть часов. Впоследствии адмирал вспоминал: дым от выстрелов был столь плотным, что город невозможно было увидеть. Когда начался обстрел, гражданское население укрылось в церкви, находившейся в отдалении от города. 23 июля в план операции были внесены коррективы. Поскольку испанцы сопротивлялись, отряд моряков под командованием капитана Уайтэкера высадился в районе нового мола, к югу от городских стен, и предпринял штурм крепости. Только после этого, 24 июля, испанский губернатор приказал поднять белый флаг.
      Союзники потеряли 61 человека убитыми и 260 ранеными. Испанские военнослужащие получили возможность покинуть крепость с оружием, населению было обещано сохранить права, которыми оно пользовалось прежде12. Но Рук сразу же приказал опустить штандарт Карла Габсбурга и поднять флаг английской королевы Анны. Вопреки обещаниям захватчиков, имели место насилия над местным населением. Испанский историк XVIII в. Айала так описывал их поведение: "Они уничтожали иконы. Многие женщины стали жертвами их преследований. Это вызвало ответные действия жителей, которые убивали мучителей и бросали их тела в колодцы и сточные канавы"13.
      Стремясь возвратить Гибралтар, французы вывели свой флот в море, и в августе 1704 г. произошло морское сражение у Малаги. А. Мэхэном, известным приверженцем концепции, что главной силой в войне являлся линейный флот, дано следующее описание этой морской битвы: "Бой при Малаге был жесток и продолжался от 10 часов утра до 5 часов пополудни, но результаты его вовсе не были решающими. На следующее утро ветер переменился, дав французам наветренное положение, но они не воспользовались этим случаем для атаки... Рук не мог сражаться: почти половина его флота - 25 кораблей - израсходовала свои боеприпасы. Без сомнения, это было следствием нападения на Гибралтар, во время которого было сделано 15 тысяч выстрелов"14. Командующий французской эскадрой граф Тулузский сообщил в Париж о победе и о том, что английский флот вытеснен из Средиземного моря. Но союзники все же отстояли Гибралтар, и Рук оставил там англо-голландский гарнизон. Осенью 1704 - весной 1705 г. французы и испанцы предприняли попытку атаковать крепость с суши, однако долгая осада оказалась безуспешной, и новые попытки уже не предпринимались до конца войны.
      В английском памфлете (переведенном по приказу Петра I на русский язык) отмечалось значение, которое имело обладание Гибралтаром для дальнейшего развертывания военных действий: "Как скоро адмирал Рок овладел Гибралтаром, то они (французы. - А. С.) тотчас обратили все свое тщание к оной стороне и осадили сей город формально и потеряли там две армии Французскую и Гишпанскую. И после сего нещасливого успеху они никогда более знатного флота на море не имели во все время той войны. И погнили у них корабли в портах за недостатком потребных материалов для оснащения оных"15. На важность приобретения Гибралтара указывали уже многие современники события, в том числе Метузн, который писал: "Я нахожу Гибралтар удобным для обороны и способным возместить неудачу с Кадисом; я - за посылку туда гарнизона"16. Оценив значение этого владения, британский парламент постоянно увеличивал субсидии на содержание гарнизона в Гибралтаре. Например, в 1707 г. с этой целью было выделено 3520 ф. ст., а в 1708 г. сумму увеличили более чем в 3 раза, до 12 284 ф. стерлингов17.
      Франция продолжала войну, и с 1708 г. в Англии усилилась оппозиция: тори, выражавшие в основном интересы землевладельцев, недовольных высокими военными налогами, требовали заключения мира. Придя к власти в 1710 г., они начали мирные переговоры. Встал вопрос о Гибралтаре. Государственный секретарь лорд Болингброк категорически настаивал на аннексии его Англией. Это требование, вызвало сопротивление не столько со стороны французов, которым сразу же было заявлено, что вопрос о Гибралтаре вообще дебатироваться не будет, сколько со стороны голландцев. Болингброк писал позднее в одном из своих политических трактатов: "Голландия была против нас и по вопросу о Гибралтаре и порте Маон (Маон на Менорке был захвачен Англией в 1708 г. и отошел к ней по условиям мирного договора. - А. С.), и по вопросу о наших торговых привилегиях. Завистливый взор голландцев был устремлен на Гибралтар и остров Менорку"18. Нидерланды были вынуждены отступить, удовлетворившись обещанием англичан допустить их к торговле с Испанией и ее колониями19.
      В апреле 1713 г. в Утрехте был подписан ряд договоров, завершивших войну за испанское наследство. В соответствии со ст. 10 англо-испанского договора о мире Гибралтар стал владением Великобритании, которая согласилась, что если когда-нибудь по каким-либо причинам она откажется от Гибралтара, право на него будет принадлежать только Испании20. После этого проблема Гибралтара надолго стала одной из главных в англо-испанских контактах. Испанский король Филипп V и его министр Дж. Альберони взяли курс на ревизию договора 1713 года. Это привело в 1717 г. к новой англо-испанской войне, в ходе которой испанский флот был разгромлен. Русский современник, автор предисловия к изданному в Санкт-Петербурге анонимному английскому памфлету, писал: "Но понеже од ним аглинским флотом короля гишпанского к миру принудить невозможно было, того ради они регента французского к тому склонили, что и он Гишпании войну объявил и против оной сухим путем действовал. И дабы его регента скорее к тому склонить, того ради обещали ему, но тайно, что они королю гишпанскому при мире Гибралтар возвратят, ежели он цезарю (австрийскому императору. - А. С.) Сицилию и герцогу Савойскому Сардинию уступит. Гибралтар короне Великобританской от Гишпании прежде всего уступлен, когда оная корона, отступя от большого союза и всех своих союзников, партикулярно мир свой с Францией учинила"21.
      Действительно, часть находившейся у власти с 1714 г. вигской партии во главе с лордом Стэнхопом выдвинула идею возвращения Гибралтара Испании при условии компенсации Англии за счет других территорий. Это вызвало критику правительства иными группировками вигов, а также со стороны тори. Появился ряд памфлетов, обосновывавших важность обладания Гибралтаром. Один из них и был переведен по приказу Петра I. Неизвестный автор памфлета, "независимый" виг, отмечал преимущества, которые предоставляет купцам владение Гибралтаром: "Из оного города видны все корабли, идущие из океана в Медитерранское (Средиземное. - А. С.) море, и оттуды в океан отходящие еже препятствует всем народам тамо торговать без позволения тех, которые Гибралтаром владеют, разве пошлют туды целые флоты, но тем истощили бы все прибыли купечества. А междо тем наше купечество, имея оный город, в безопасности обретается... Принуждены будут народы, которые торгуют в Средиземном море, домогаться всеми образы дружбы нашей... Все торгующие в Средиземном море принуждены будут ради осторожности употреблять наши корабли для транспорту своих товаров". В памфлете подчеркивалась стратегическая важность Гибралтара: "Оной город дает нам случай познавать все от гишпанцев предвоспринимаемые меры и присматривать подвиги их. По случаю оного города невозможно им воспрепятствовать никакой экспедиции противу нас или противу союзников наших. Тот же город мешает всем морским восприятиям от Франции, и сие королевство не может никогда собрать знатной флот, покамест Гибралтар в наших руках будет"22.
      С несколько других позиций доказывал "законность" владения Гибралтаром автор английского, и тоже анонимного, памфлета "Рассуждение о претензиях Испании на Гибралтар". Отмечая, что обычно необходимость обладания Гибралтаром объясняют его значением для торговли, он обратил внимание на другую сторону проблемы, заявив: "Гибралтар был завоеван английской доблестью и стал нашим по праву меча в справедливой войне. Никакая сила, кроме меча, не может отнять его у нас"23. Автор резко высказывался против идеи обмена Гибралтара на иную территорию, напомнив о неблагоприятных последствиях, которые имела для Англии продажа Дюнкерка Франции в 1662 году. Проект возвращения Испании Гибралтара при условии компенсации выдвигался и позднее, но в жизнь проведен не был вследствие упорного нежелания британского правительства.
      Испания не раз предпринимала попытки вернуть себе Гибралтар. Подходящая обстановка сложилась в период войны североамериканских колоний Англии за независимость, когда Франция и Испания выступили как их союзники. Испанская осада Гибралтара продолжалась с 1779 г. до 1783 г., но Англии удалось отстоять крепость. В период наполеоновских войн, когда в Испании вспыхнуло освободительное восстание против французских захватчиков, на Пиренейский полуостров высадились английские войска под командованием герцога Веллингтона. Гибралтар не был непосредственной ареной военных действий, однако через него, как и Лиссабон, осуществлялись снабжение и пополнение английской армии. Крепость осталась британским владением.
      В XIX в., когда Испания испытывала все большие экономические затруднения и страдала от политической нестабильности, ее правительства откладывали решение вопроса о Гибралтаре. Между тем его значение возросло, т. к. после ввода в действие Суэцкого канала в 1869 г. крепость стала опорным пунктом на пути к Востоку через Средиземное и Красное моря. Дж. Гаррэт отмечал: "Гарнизоны в Гибралтаре, на Мальте, в Адене и позднее в Египте являлись резервом, который можно было в нужный момент послать на Восток или в Африку"24. В 1907 г. Англия, Франция и Испания договорились о сохранении статус-кво Гибралтара. В связи с обострением англо-германского морского соперничества Англией были приняты меры по укреплению обороноспособности Гибралтара, и в годы первой мировой войны он оставался британской военно-морской базой. Во время второй мировой войны Германия, пытаясь подтолкнуть правительство Франко к прямому участию в войне, предлагала Испании помощь в возвращении крепости. Испанское правительство предпочло, однако, воздержаться от вступления в войну и не поставило тогда вопроса о Гибралтаре.
      В послевоенный период, желая удержать крепость, Лондон неоднократно прибегал к лавированию. В 1967 г. в Гибралтаре был проведен плебисцит, в ходе которого английское большинство населения высказалось за сохранение власти Великобритании.
      Итоги плебисцита не были признаны Генеральной Ассамблеей ООН. Правительство Франко, стремясь отвлечь внимание испанцев и мировой общественности от острейших внутриполитических проблем, теперь уже постоянно заявляло о своих претензиях на Гибралтар. В 1969 г., когда была принята конституция, закреплявшая британский контроль над крепостью, Мадрид прервал переговоры о Гибралтаре и объявил о закрытии границы с ним. После падения в Испании франкистского режима острота проблемы Гибралтара в англо-испанских отношениях сохранилась. Пришедшее к власти в 1982 г. правительство социалистов резонно заявило, что Гибралтар является исконно испанской территорией и что вопрос о нем должен найти решение25. В настоящее время пролив остается важным для мировой экономики связующим звеном. В 1982 г. через него ежедневно проходило около 200 кораблей26. В их числе - нефтеналивные танкеры, суда с насыпными грузами. Рядом под водой постоянно курсируют ракетные подводные лодки стран НАТО. Международный империализм не оставляет Гибралтар без внимания, а порой пытается придать проблеме, с целью обосновать свое вмешательство, международный характер и, чтобы осложнить ее, увязывает статус крепости с вопросом о территориальных водах пролива, на 12 морских миль которых претендуют как Испания, так и Марокко. США считают середину пролива, полностью покрываемую упомянутыми претензиями, "открытой" зоной моря. В 1973 г. они осуществляли через пролив военные поставки Израилю. Прогрессивная мировая общественность полагает, что проблема Гибралтара может и должна быть решена путем переговоров и не в интересах каких-то милитаристских союзов или империалистических поползновений, а в интересах народов.
      Примечания
      1. Trevelyan G. M. England under Queen Anne. Vol. I. Blenheim. 1930; Abbot W. C. An Introduction to the Documents relating to the International Status of Gibraltar, 1704 - 1934. N. Y. 1934; Conn S. Gibraltar in British Diplomacy in the Eighteenth Century. New Haven. 1942.
      2. Garrat G. T. Gibraltar and the Mediterranean. Lnd. 1939, pp. 14, 30.
      3. Цит. по: Соnn S. Op. cit., p. 4.
      4. Corbett G. England in the Mediterranean. Vol. 2. Lnd. 1917, p. 518.
      5. Купец Дж. Метуэн, выступая как представитель Англии, вел переговоры с португальским правительством. Текст договора: Trevelyan G. M. Select Documents for Queen Anne's Reign. Down to Union with Scotland. Cambridge. 1929.
      6. Owen J. H. War at Sea under Queen Anne, 1702 - 1708. Cambridge. 1938, p. 86.
      7. Даты приводятся по старому стилю, употреблявшемуся в Англии в начале XVIII века. Разница с новым стилем - 10 дней "опоздания".
      8. Его воспоминания частично опубликованы (Trevelyan G. M. Select Documents, pp. 83 - 92).
      9. Ibid., p. 85.
      10. Richmond H. The Navy as an Instrument of Policy, 1558 - 1727. Cambridge. 1953, p. 305.
      11. Owen J. H. Op. cit., p. 91.
      12. Тгеvеlуan G. M, Select Documents, pp. 89 - 90.
      13. Цит. по: Garrat G. Т. Op. cit., p. 43.
      14. Mэхэн А. Влияние морской силы на историю, 1660 - 1783. М. -Л. 1941, с. 168.
      15. Рассуждение о доказательствах к миру и о важности, чтоб оставлен Гибралтар соединен с владениями Великобритании. СПб. 1720, с. 51.
      16. Тгеvеlуan G. M. Select Documents, p. 83.
      17. A View on the Taxes, Funds and Revenues of England Giving Total Moneys Voted by Parliament during the Course of the War from the Year 1702 to 1712. Lnd. 1712, 1.1.3.
      18. Bolingbroke. A Collection of Political Tracts. Lnd. 1775, p. 14.
      19. Conn S. Op. cit., p. 18.
      20. Тексты договоров см.: Actes, memoires et autres pieces authentiques concernant la paix de Utrecht, 1714 - 15 (Chalmers G. A Collection of Treaties between Great Britain and Other Powers. Vol. 1. Lnd. 1790).
      21. Рассуждение о доказательствах к миру с. 7.
      22. Там же, с. 48 - 53.
      23. An Inquiry into the Pretensions of Spain to Gibraltar. In: Political Tracts. Lnd. 1729, p. 9.
      24. Garrat G. Т. Op. cit, pp. 138 - 139.
      25. El Socialista, 8 - 14.XII.1982, N 287; 15 - 21.XII.1982. N 288.
      26. За рубежом, 1 - 7.VII. 1983, N 27, с. 17.
    • Беспятых Ю. Н. Оборона Архангельска от шведов в 1701 году
      By Saygo
      Беспятых Ю. Н. Оборона Архангельска от шведов в 1701 году // Вопросы истории. — 1984. — № 7. — С. 81—89.
      По условиям Столбовского мирного договора, заключенного в 1617 г. с Швецией, Россия оказалась отрезанной от Балтийского моря. Интересы русской внешней торговли терпели значительный ущерб. Единственным морским портом страны оставался Архангельск, значение которого в то время для России трудно переоценить: через него она получала необходимые товары, а казна пополнялась за счет пошлинных сборов. Не случайно шведский военачальник Я. Делагарди, еще в 1614 г. советовавший королю Густаву II Адольфу уничтожить архангельский порт, "десятки лет спустя не мог утешиться, что его советы не были в свое время услышаны"1.
      Швеция строила планы переноса торговли с Белого моря на Балтийское, под свой контроль, что принесло бы ей значительные выгоды и преимущества. С этой целью шведские власти стремились убедить Голландию, Англию, немецкие города (прежде всего Гамбург и Бремен) торговать с Россией только через владения шведской коршы. Б середине XVII в. правительство Швеции, используя противоречия, возникшие между Англией и Россией, предпринимало попытки подтолкнуть англичан к нападению на северный русский порт для его ликвидации2. В составе ряда посольств, отправлявшихся из Стокгольма к русскому двору, находились люди, специально назначенные для сбора сведений о русской архангельской торговле с купечеством западноевропейских стран. Такие сведения использовались, в частности, для подбора аргументов, с помощью которых предполагалось представить архангельскую торговлю в глазах купцов менее выгодной, нежели балтийская.
      Сводки, составленные шведскими резидентами в России и агентами И. Родесом, П. Луфельдтом, И. Ф. Кильбургером, И. С. Петтер-Лиллиенхофом и другими3, являются бесценными источниками для исследователей, изучающих историю архангельской торговли. Петтер-Лиллиенхоф, побывавший в России в 1674 г., вслед за Родесом и Кильбургером пришел к заключению, что западноевропейским купцам, без сомнения, выгоднее торговать с Россией именно через Архангельск. Стало быть, утверждал агент в представленном в королевскую коммерц-коллегию рапорте, следует оставить всякую надежду на осуществление столь долго вынашиваемых замыслов переноса торговли на Балтийское море. Единственный способ разрешить вопрос, полагал он, - завоевать Архангельск и засорить фарватер, ведущий в устье Северной Двины4. Не ограничившись приведенными рекомендациями, автор рапорта приложил составленную им карту-схему уничтожения фарватера5.
      В течение всего XVII в. в Архангельск ежегодно приходили с запада десятки торговых судов, разгружая в порту важные для России товары и принимая на борт высоко ценившиеся в Западной Европе предметы традиционного русского экспорта6. С началом Северной войны (1700 - 1721 гг.) значение Архангельска возросло еще более. Товары, привозимые в Россию из Западной Европы через единственный морской порт, были необходимы для развития страны и борьбы с сильным противником. Были приняты активные меры на случай угрозы Архангельску со стороны Швеции. 17 декабря 1700 г. Петр I распорядился построить Новодвинскую крепость в устье Северной Двины для защиты города и порта, поручив составление проекта и руководство работами инженеру Я. Адлеру.
      "И та крепость строить города Архангельского и колмогорцы посадцкими и всяких чинов градцкими людьми и уездных государевых волостей и архиепископлими и монастырскими крестьяны всеми, чей бы хто ни был"7. Однако к весне 1701 г. дело почти не продвинулось: Адлер подготовил неудовлетворительный проект, к тому же возникли трудности со строительными материалами. Петр торопил архангельского воеводу А. П. Прозоровского, неоднократно напоминая о необходимости скорейшего возведения укреплений. Архиепископ Холмогорский и Важский Афанасий и воевода получили царский указ с предписанием "городы Архангельской и на Холмогорах крепить и жить в великом опасе от шведов, для того что летом будут к городу воинские шведские корабли, и в новой Двине на корабельном уском проходе строить вновь для крепости город каменной со всякою крепостью"8.
      Вместо Адлера в марте 1701 г. был прислан другой инженер, бранденбуржец Е. Резен, которому поручалось сделать чертеж местности "с подлинным и явным размером и описью". На острове Линском в Березовском устье Северной Двины (в 15 верстах ниже Соломбалы) выбрали "место зело угодное и в отпоре неприятелей во всем потребное и необходимое: яко такового места другого во всем Двинском Березовском устьи не обретается", - писал архиепископ Афанасий одному из сподвижников Петра I, Ф. А. Головину. В строительстве должны были участвовать также жители четырех городов - Каргополя, Чаронды, Кевроля и Мезени. Надзор за строительством поручался Семиградской ратуше, специально учрежденной указом от 3 апреля; заведовал ею дьяк Ф. Гусев. Начатые весной подготовительные работы по строительству крепости продолжались до июня. "И по нынешнее майя 30 число..., - отписывали царю, - на том месте под строение крепости под стены и под башни рвы выкопаны все и сваи бьют и идет то дело... радетельно и поспешно"9. Воевода отправил отряд в 300 солдат во главе с капитаном А. Капрановым в г. Кемь, Кольский и Сумской остроги, а также "на немецкой рубеж". Жители Поморья были предупреждены о возможном приходе неприятеля, указом Петра населению запрещалось выходить в море на промысел "ради опасения воровских кораблей"10.
      Новодвинская крепость должна была защитить ведущий в гавань узкий фарватер. Закладка ее состоялась 12 июня. Чуть раньше опасения о возможности нападения шведов на Архангельск подтвердились. В грамоте Петра I от 12 июня воевода прочел: царю "ведомо... учинилось чрез посланника стольника Андрея Петрова сына Измайлова, пребывающего в Копенгагене, что он у неких доброжелательных людей проведал: у пристани де, называемой Гельзигньере, неприятельской свейской комиссар, или служитель, искал четырех стурманов, которые б знали и бывали у Архангельского города, чтоб им быть на их четырех неприятельских кораблях вожами; а те корабли в городе Готтенбурге готовятся у них наспех; а разглашают, будто на тех кораблях умышляют и конечно хотят идти в Гренланду, где китов бьют и рыбу ловят"11.
      Итак, Петру I по дипломатическим каналам стало известно о готовящейся экспедиции. Угроза Архангельску превратилась в реальность, поэтому началась форсированная подготовка к обороне. Был усилен гарнизон Архангельска: сюда из Холмогор перебросили Русский и Гайдуцкий стрелецкие полки. Возвели новые укрепления; во всех местах, где мог появиться противник, поставили батареи, в том числе три (15 пушек) у Новодвинской крепости и одну (15 пушек) на Марковом острове. Березовское устье отправился защищать воинский отряд под командой солдатских голов Г. Меркурова и Г. Жявотовского; такой же отряд, снабженный 20 пушками, готовился к обороне Пудожемского и Мурманского устьев Северной Двины, которые были, кроме того, перекрыты: засыпаны землей, забиты сваями и засорены затопленными старыми судами. У Архангельска поставили шесть брандеров, ими предполагалось зажигать неприятельские корабли. В самом городе расставили пушки и пищали, укрепили русский и немецкий гостиные дворы и набережную Северной Двины.
      В целях предосторожности необходимо было задержать в порту иноземные торговые суда, пришедшие на ярмарку, и снять с них потребные для обороны пушки. Горожанам раздали оружие, "чтобы всяких чинов люди во время их (шведов. - Ю. Б.) приходу были вооружены и во всякой воинской готовности"12. На 18 июня состояние дел было следующим: "Ко отпору тех неприятелей приход в Двинском большом: устьи и в малой Двинке... шанцы и валы земляные, инные крепости построены и утверждены; и ружья и пушек к бою на места со всякими припасы приуготовлены. И... ратные люди в тех крепостях поставлены ко ополчению во всякой готовности; а Двинское Мурманское устье засыпано и Пудожемское устье засыпают; да сверх того на тех устьях учинены шанцы и в них поставлено по сту человек солдатов, да с ними по десяти пушек на всяком устье"13. Царь потребовал от Прозоровского поставить на островах особых людей для наблюдения, притом таких, "которые в Двиною рекою пути без вожей знать не могли"; иноземные корабли без расспроса к Архангельску не пропускать. В устье были заблаговременно сняты "предостерегательные знаки", обозначавшие фарватер.
      В Швеции уже в 1700 г. вновь активно обсуждалась старая идея ликвидации архангельской торговли. Военно-стратегическое значение Архангельска не подлежало сомнению. В связи с этим в Стокгольме рассматривались различные планы уничтожения города и порта. Некое частное лицо предложило собрать крестьянское ополчение, которое, продвинувшись глухими северными местами с территории Финляндии на восток, внезапно напало бы на русский порт. Карл XII в принципе одобрил этот план и согласился предоставить его автору необходимое количество оружия. Однако до реализации замысла дело не дошло14. Автор другого проекта, генерал К. М. Стюарт, полагал, что отряд численностью в 10 - 12 тыс. мог бы на небольших военных кораблях или рыбацких судах подняться вверх по Неве в Ладогу, затем пройти по р. Свири к Онежскому озеру до Повенца и далее маршем по суше - к побережью Белого моря. Но это предприятие представлялось рискованным: столь долгий и сложный путь практически не оставлял надежд на возможность внезапной атаки русского порта15.
      Изучался вопрос об использовании наемной военной силы. Шведский резидент в Париже Пальмквист получил задание нанять французских каперов, которые, соблюдая секретность, не только проверяли бы направлявшиеся к Архангельску торговые суда на предмет наличия контрабандных товаров, но при благоприятных обстоятельствах разрушили бы город и порт. (По условиям договоров Швеции с некоторыми западноевропейскими государствами купцы этих стран не имели права ввозить в Россию ряд товаров, в том числе продовольствие. Такие товары считались контрабандой и подлежали конфискации.) По мнению государственного секретаря Швеции С. Океръельма, одного из наиболее активных сторонников идеи уничтожения русского северного порта, два или три каперских судна вполне могли бы справиться с такой задачей. Однако возникли препятствия на пути осуществления и этого плана16. В конце концов было принято решение организовать, при строжайшей секретности, экспедицию силами шведского военно-морского флота. В ее подготовке при активном содействии Карла XII приняли участие виднейшие шведские сановники.
      В конце февраля 1701 г. президент двух коллегий Ф. Вреде и С. Океръельм представили королю проект инструкции для командира эскадры, которым предлагали назначить капитана К. X. Леве. Он пользовался репутацией одного из наиболее способных специалистов в шведском военно-морском флоте. 20 марта король подписал приказ о снаряжении экспедиции, которая должна была отправиться не позднее начала апреля17. Эскадра состояла из семи кораблей: фрегат "Варберг" (266 человек личного состава и 42 пушки), фрегат "Эльфсборг" (соответственно 264 и 40), фрегат "Марстранд" (133 и 26), фрегат ("ли флейт) "Сулен" (91 и 4), шнява "Мьехунден" (35 и 6), галиоты "Фалькен" (11 и 5) и "Тева-литет" (28 и 4). Таким образом, отряд, вышедший на Архангельск, насчитывал 828 человек личного состава (в том числе 700 человек пехоты) при 127 орудиях18.
      В начале апреля экспедицию отправить не удалось. Разные причины задержали начало похода почти на два месяца. О дальнейших событиях рассказывает корабельный журнал флагманского фрегата "Варберг"; его содержание изложено шведским историком Э. Хольмбергом. В нашем распоряжении имеется также документ, вышедший из-под пера Леве, под названием "Всепокорнейшая реляция обо всем, что случилось и произошло во время экспедиции к Архангельску на пути туда и обратно"19. Этот чрезвычайно интересный и содержательный документ был составлен командиром эскадры (вероятно, главным образом по материалам корабельного журнала "Варберга") 21 августа 1701 г., вскоре после возвращения отряда в Гетеборг. Реляция явилась, по-видимому, официальным отчетом об экспедиции.
      27 мая были подняты якоря, и отряд направился в открытое море. За две недели до этого Леве была вручена секретная инструкция Карла XII. Никто из участников экспедиции не должен был знать ее содержания, а стало быть, целей похода, прежде чем корабли не выйдут в открытое море. 28 мая командор собрал на борту "Варберга" морских и пехотных офицеров. Были взломаны печати на пакете, и Леве ознакомил присутствовавших с королевской инструкцией, которая состояла из 16 пунктов. Инструкция гласила, что цель похода - воспрепятствовать ввозу в Россию через архангельский порт запрещенных товаров, а также причинить возможный вред русским в названной местности.
      Король требовал прийти к Архангельску "прежде, чем там появятся какие-либо иностранные купеческие суда, сжечь и разорить город и все русские корабли и суда, захватить и увезти, по военному обычаю, все, что смогут". Карл XII обращал внимание офицеров на необходимость уничтожения верфи и строившихся на ней кораблей, а также складов смолы. Он объявил, что участники похода получат четвертую часть всей конфискованной ими в море контрабанды и, кроме того, половину добычи, которую они захватят у русских в ходе архангельской операции. До момента решающего удара по Архангельску поход следовало совершать в условиях секретности. Дополнительная инструкция, составленная Вреде и Океръельмом, предписывала после выполнения основной задачи отряду солдат подняться в шлюпках вверх по Северной Двине, чтобы жечь и разорять окрестные селения20. Экспедиция должна была лишить Россию единственного морского порта на Севере. В случае успеха операции у Швеции возросли бы шансы на победу в Северной войне.
      За месяц эскадра обогнула Скандинавский и Кольский полуострова и под видом торговых судов вошла в Белое море. У о. Сосновца шведы захватили русскую поморскую лодью; были взяты в плен 32 человека, среди них шкипер лодьи, служка Николо-Карельского монастыря Иван Рябов21. В ночь на 25 июня эскадра стала на якорь близ Мудьюжского острова и подняла английский флаг, полагая привлечь этим внимание русских лоцманов. Под утро к "Варбергу" подошло небольшое русское судно; первым на борт флагмана поднялся переводчик Дмитрий Борисов (в реляции - Микаэль Борис; очевидно, в устной речи это звучало как Митька Борисов). Переводчик объяснил на голландском языке Леве, что лоцманы переведены на остров внутрь строящейся крепости и следует послать за лоцманом шлюпку, а также написать письмо купцам, для которых привезены товары. Прозоровский приказал держать на Мудьюге караул и осматривать все прибывающие к Архангельску суда. Как потом узнал Леве от Борисова, некие голландцы предупредили русские власти о задуманном шведами походе, чем и были вызваны особые меры предосторожности. Шведам стало ясно, что на внезапность удара рассчитывать не приходилось.
      Во Время разговора с шведским командором переводчик понял, что имеет дело отнюдь не с купцами. Вскоре он, а также прибывшие на русском судне начальник караула на Мудьюге капитан Николай Тихонович Крыков (в реляции - Николай Киканов, искаженное "Тихонов"), писарь и несколько солдат были схвачены шведами и подверглись допросу о положении дел в архангельском порту22. Отвечая на вопросы, Борисов рассказал следующее. В Архангельск прибыли 43 голландских, 6 английских. 2 шотландских, 2 гамбургских и 1 французское, а всего 54 иностранных купеческих судна. Англичане разгружают табак и одежду, голландцы привезли перец и вино, французы - тоже вино. А вот прошлой осенью голландцы доставили большое количество боеприпасов и ружей. Когда здесь стало известно о намерении шведов напасть с моря на Архангельск, иностранные купцы (разумеется, чрезвычайно заинтересованные в беспрепятственном продолжении прибыльной торговли с Россией) просили воеводу усилить гарнизон города, и численность войск в Архангельске вскоре возросла до 1800 человек. На крепостных валах в городе стоит 50 - 60 орудий. В устье Двины заложена новая крепость, куда привезены, но еще не установлены 15 пушек. На работах по сооружению крепости занято ежедневно 600 солдат, однако ее высота пока не превышает половины человеческого роста. Завтра, добавил переводчик, будет день выдачи жалованья23.
      Из рассказа Борисова следовало, что защитники крепости вряд ли способны оказать серьезное сопротивление. Удовлетворенный полученными сведениями, Леве расценил ситуацию как благоприятную для активных действий и, поскольку промедление было на руку русским, принял решение атаковать крепость и пробиваться к Архангельску. Оставалось найти лоцмана. Собственный лоцман командора прежде бывал в Архангельске, однако фарватер с тех пор изменился, и теперь отыскать его, несмотря на все старания, не удалось. Но ведь кто-нибудь из русских наверняка должен был знать фарватер! Борисов на вопрос о том, сможет ли он стать к штурвалу, решительно отказался. Рябов в ответ на подобное предложение заявил, что скорее умрет, чем поддастся уговорам, а если его к этому принудят, то он ни за что не отвечает. Затем к командору привели Крыкова и его писаря. Пуская в ход то угрозы, то посулы, Леве предлагал им ввести эскадру в Северную Двину. Но и они держались стойко, неизменно отвечая отказом. Но возвращении в Швецию Леве донесет своему начальству: "Я велел спросить русского капитана и его писаря, не могут ли они ввести нас в устье реки, и употребил все средства, поначалу обещая вознаграждение, а затем принуждая и угрожая"24. Все было тщетно. Русские в один голос продолжали утверждать, что фарватера не знают.
      Леве сознавал, что время работает на строителей и защитников крепости: каждый лишний день означал дальнейшее укрепление оборонительных сооружений. Поэтому командор разработал план, согласно которому три меньших корабля - оба галиота и шнява под командой капитана К. X. Вахтмейстера, усиленные дополнительным личным составом (всего свыше 120 человек) и дополнительными орудиями, должны были с приливом атаковать крепость, прорваться к острову, где находятся лоцманы, захватить их и вернуться к фрегатам. Все это следовало проделать быстро, по возможности не вызвав подозрений. Потом с помощью лоцманов предполагалось подойти к Архангельску, чтобы выполнить главную задачу экспедиции25.
      25 июня в полдень галиоты и шнява, подняв французский и гамбургский флаги, взяли курс на крепость. Шведы подошли к входу в Березовский рукав Северной Двины, и солдатский голова Г. Животовский, взяв с собой солдат, со знаменем и барабаном отправился на карбасе для проверки чужих кораблей. К "Мьехунден" приблизились два судна, на большем было 30 человек, на меньшем - до 6. Большее (карбас Животовского) подошло к шняве с левого борта, и с карбаса спросили по-голландски, откуда корабль. Лейтенант X. Шешерна, переодетый в дюнкеркского шкипера, вспрыгнул на планшир, приветственно приподнял шляпу и ответил на ломаном французском, что корабль пришел из Дюнкерка и нуждается в лоцмане26. Русские начали было подниматься на борт, но заметили притаившихся на палубе солдат, спрыгнули обратно в карбас и стали отгребать. "И с тех де воинских воровских кораблей учали по ним из пушек стрелять и выстрелили по ним дробью и с трех пушек и из мелкого ружья стреляли ж и убили у него, Григория (Животовского. - Ю. Б.), писаря да трех человек солдат и двух человек работных людей. И его, Григория, да сержанта ранили"27. В перестрелке лейтенант Шешерна был убит выстрелом из мушкета. Именно это имеет в виду русский источник, когда сообщает: "Солдат Леонтий Огжеев... убил... на фрегате неприятельского капитана до смерти"28.
      Во время боя шнява и галиот "Фалькен" сели на мель приблизительно "на расстоянии хорошего мушкетного выстрела от суши". Попытки снять их с мели не имели успеха, к тому же начался отлив. Корабли встали не только прочно, но и неудачно для нападавших - носом к крепости. Поэтому их расположенные по бортам пушки оказались бесполезными. В то же время крепостная артиллерия и поставленные для защиты новой крепости и устья береговые батареи, о существовании которых Борисов ни словом не обмолвился командору, вели методичный обстрел неподвижных целей. Русскую оборону возглавили стольник Сильвестр Иевлев, заведовавший хозяйственной частью строительства крепости, и инженер Резен. "Селиверст с инженером велели из батареи, в которой он с служилыми людьми были, также и из иных батарей из пушек стрелять и его, Григория, с солдаты тою стрельбою очистили и воинских людей отбили и фрегат и яхту тою стрельбою разбили... А как в приходе тех воинских кораблей учал быть бой, и в то время работные люди многие было испужалися, побежали, и он де Селиверст стал на тех работных людей кричать и говорить им, буде кто из них побежит, и он де будет их колоть копьями, или он, Селиверст, побежит, чинили б и ему тож; также и солдатам, которые с ним были, он говорил же и укреплял, чтоб они стояли мужественно"29.
      Шведы боролись за севшие на мель корабли, постепенно переправляя с них личный состав на "Тева-литет". Однако русская артиллерия била все придельнее, а затем, когда от крепости "отошло на веслах множество вооруженных ботов"30 с намерением захватить шняву и галиот, исход боя, продолжавшегося 13 часов, был решен31. Русские заняли севшие на мель корабли; шведы уже "недерзнуша прити их ратовать, но бегству яшася": захватив оставленный промышленниками коч, поставили с него руль на поврежденный в сражении галиот "Тева-литет" и отступили к основной эскадре. "И около нощи на тот коч, ради облегчения своего, переложа припасы и пересадив людей, вышли от Двинки на взморье к прочим им воровским большим кораблям и тот коч увезли с собою"32.
      Шведам оставалось сожалеть, что они поверили словам переводчика. Как выяснилось, сведения, сообщенные Борисовым, не имели ничего общего с истинным положением дел. В реляции Леве, спустя несколько часов узнавшего о печальном исходе нападения, читаем выразительные слова: "Силы противника оказались совершенно иными, нежели это было представлено нам вышеупомянутым переводчиком Микаэлем Борисом"33. Хольмберг констатирует: "Дорогой ценой убедились, что относительно расположения и состояния крепости и сил неприятеля, а также свойств самого входа в устье реки русский переводчик сообщил неверные, введшие в заблуждение сведения, несомненно с целью заманить шведов в западню"34.
      Но не только дезинформация привела шведов к поражению. Русский источник сообщает, что Рябов и Борисов "аще и в смертной беде сущей, обаче согласяся между собою на палубе, оных супостатов свейских людей из тех один фрегат да яхту привели перед самую Двинку, прямо новыя крепости в прилук, и навели их на мель в няши, против государева ружья по прилучаю к упалой воде"35. Борисову терять было нечего: его обман раскрылся, а Рябов предупреждал, что если его принудят встать к штурвалу, то посадит корабли на мель. Оказавшись в затруднительном положении, командор доверил пленникам управление. А они, договорившись между собой и воспользовавшись суматохой во время перестрелки, посадили вражеские галиот и шняву на мель.
      Шведские источники не содержат указаний на то, что Рябов и Борисов вели какой-либо корабль36. Шведам, не добившимся от русских согласия провести эскадру в Северную Двину, при атаке крепости оставалось, по словам Хольмберга, "уповать на провидение", т. е., используя прилив, попытаться самостоятельно, на ощупь, пройти Березовским устьем. Однако оба русских пленника во время этой операции находились на борту одного из кораблей. В донесении Вахтмейетера командору о сражении читаем: "Переводчик Микаэль Борис и шкипер с русской лодьи нашими насмерть застрелены"37. Историк Н. Ф. Хольм, изучивший фонды нескольких архивохранилищ Швеции, нашел документ, в котором также говорилось: "Nota bene, Микаэль Борис тотчас же был застрелен нашими"38. Исследователь констатирует: "Переводчик Микаэль Борис, принужденный участвовать в этой атаке, заплатил жизнью за свой патриотический обман" 39 . Раненый Рябов чудом спасся: он притворился мертвым, затем, улучив момент, бросился в воду и вплавь достиг берега.
      Тот факт, что командор нигде не упоминает об использовании пленников в качестве лоцманов, можно объяснить тем, что он не хотел сообщать в официальных реляциях, как погубил два корабля в результате собственного легковерия. После боя, когда уцелевший галиот присоединился к эскадре, Леве собрал офицерский совет, на котором было решено отказаться от повторной попытки пройти в Северную Двину. Тогда шведы стали разорять окрестные поморские селения и солеварни. В конце июня - начале июля были разорены Куйский соляной промысел Соловецкого монастыря, сожжены соляные варницы и крестьянские дворы на Мудьюжском острове, соляная варница Воскресенского монастыря на р. Пялице и деревня из 11 дворов.
      Около 30 русских пленных были оставлены шведами на пустынном морском берегу, остальные (среди них и капитан Крыков) увезены в плен. Леве стремился нанести русским максимальный урон, с тем чтобы загладить впечатление от провала экспедиции. Сообщения об учиненных разорениях занимают две трети реляции командора40. Затем эскадра отправилась в обратный путь и 15 августа стала на якорь в гетеборгской гавани. Так бесславно завершилась экспедиция, с которой шведское правительство связывало столь большие надежды.
      Карл XII, находившийся с армией за пределами Швеции, еще несколько месяцев пребывал в неведении: никто из сановников не решался сообщить ему неприятную весть... В ноябре 1701 г. король прислал в адмиралтейскую коллегию в Стокгольм письмо с требованием немедленно доложить о результатах экспедиции41. По делу о провале похода было назначено расследование; в январе 1704 г. собрался генеральный военный суд, в состав которого вошли виднейшие адмиралы шведского флота. Суд вынес приговор (этот документ в его наиболее важных частях опубликован42), в котором объявил, что постигшие экспедицию неудачи объясняются объективными сложностями, несчастливым стечением обстоятельств; действия же командора в продолжение похода были правильными. Леве был оправдан, а спустя некоторое время даже возведен в дворянское достоинство, стал адмиралом и президентом адмиралтейской коллегии.
      Опоздание с приходом к Архангельску, незнание фарватера и недостаток провианта - вот главные причины, обусловившие, по мнению членов суда, провал шведского замысла. Хольмберг отнес неблагополучный исход экспедиции за счет "непредвиденных фатальных обстоятельств" и заключил свою статью словами, что эта неудача - результат "неблагосклонности судьбы"43. В обоих случаях среди причин не упоминаются ни действия русских пленников, ни отпор солдат и строителей Новодвинской крепости. Понятно, что Леве не был заинтересован в показе их истинной роли в этом деле. Что касается жизни русских поморов в шведском плену, то до сих пор об этом было известно главным образом из рассказа Рябова, записанного архиепископом Афанасием.
      Шведские документы44 не оставляют сомнений относительно роли двух отважных поморов в операции и правдивости позднейшего рассказа Рябова о пребывании в плену. Эти источники заставляют убедиться в героизме Борисова, который до сих пор в нашей историографии находился в тени. В документах содержатся новые факты, свидетельствующие о мужественном поведении Крыкова и других русских людей. Шведские источники позволяют также точнее определить значение и место похода на Архангельск в общем контексте стратегии шведского руководства в начале Северной войны.
      Результат победы при Новодвинской крепости был чрезвычайно важным. В этом сражении впервые в истории России были завоеваны иноземные военно-морские флаги. В качестве трофеев фигурировали также два военных корабля, 13 пушек, 200 ядер, припасы 45 . В последующие годы шведы уже не предпринимали попыток уничтожить северную торговлю России. Оборот товаров, проходивших через архангельскую таможню, постоянно возрастал: в 1700 г. Архангельск посетили 64 иностранных купеческих судна, в 1702-м-149, в 1708-м-208, в 1716-м - 23346. Последняя цифра особенно впечатляет, ведь в то время морская торговля уже переводилась Петром I в Петербург. Таковы были последствия событий, исход которых в значительной мере определили исключительное мужество и патриотизм простых русских людей.
      Примечания
      * От редакции. В январе 1984 г. на телеэкранах страны демонстрировался телефильм "Россия молодая" в 9 сериях (по мотивам романа Ю. П. Германа, сценарий и постановка И. Я. Турина). В связи с этим журнал получил ряд писем, в которых читатели просят рассказать об упомянутых в нем событиях. Редакция выполняет их пожелания.
      1. Вайнштеин О. Л. Экономические предпосылки борьбы за Балтийское море и внешняя политика России в середине XVII в. -Ученые записки Ленинградского университета, 1951, N 130, с. 174 - 175.
      2. Курц Б. Г. Донесения Родеса и архангельско-балтийский вопрос в половине XVII века. - Журнал Министерства народного просвещения, 1912, март, с. 87, 91 - 92; Вайнштейн О. Л. Ук. соч., с. 175 - 176.
      3. Ekonorniska förbindelser mellan Sverige och Ryssland under 1600-talet. - Dokument ur svenska arkiv, Stockholm, 1978, NN 19, 20, 38, 39; Кильбургер И. Ф. Краткое известие о русской торговле, как она производилась в 1674 г. вывозными и привозными товарами по всей России. В кн.: Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев. 1915.
      4. Nyström P. Mercatura Ruthenica. -Scandia, 1937, bd. X, h. 2, s. 287 - 288.
      5. Projekt jamte karta over en hamnsparring vid Arkangel. - Ibid., s. 291.
      6. Изюмов А. Размеры русской торговли в XVII в. через Архангельск в связи с неисследованными архивными источниками. - Известия Архангельского общества изучения Русского Севера, 1912, N 6; Рухманова Э. Д. Архангельская торговля России (XVII в.). В кн.: Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск. 1980.
      7. Голубцов Н. Новодвинская крепость. В кн.: Петр Великий на Севере. Архангельск. 1909, с. 50.
      8. [Новиков Н. И.] О высочайших пришествиях великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича... из царствующего града Москвы на Двину к Архангельскому городу, троекратно бывших; о зачатии Новодвинской крепости и о освящении нового храма в сей крепости. М. 1783, с. 54 - 55.
      9. Голубцов Н. Ук. соч., с. 53.
      10. [Новиков Н. И.] Ук. соч., с. 55.
      11. Там же, с. 59 - 60.
      12. Там же, с. 66.
      13. Сие описание из разных писменных известий и от разведывания людей собрано и сочинено самим преосвященным Афанасием, и оное здесь предлагается слово в слово. - Там же, с. 89 - 90.
      14. Fryxell A. Berättelser ur svenska historien. 22 del.: Karl den Tolftes regering, h. 2. Stockholm. 1856, s. 4.
      15. Ibid., s. 4 - 5; Koskinen Y. Finnische Geschichte von den fruhesten Zeiten bis auf die Gegenwart. Leipzig. 1874, s. 309.
      16. Holmberg E. Sjöexpedition mot Arkangel 1701. In: Karolinska Förbundets Arsbok. Lund. 1918, s. 107; Holm N. F. Kampen om ryska ishavsvagen pa Karl XII's tid - Forum navale, 1948, N 9, s. 15 - 17.
      17. Holm N. F. Op. cit., s. 19.
      18. Handlingar rörande Commendören Charles H. Lewes sjöexpedition till Archangel, ar 1701. - Svenskt historiskt magazin, Stockholm, 1849, N 1, s. 44.
      19. Den allerödmiuk horsambst Relation om alt hvad som under Expedition åth Ar changel i fram och aterreesan kann hafva sig tilldragit och passerat. - Handlingar, s. 30 - 43.
      20. Holmberg E. Op. cit., s. 116 - 118.
      21. Несколько лет тому назад архангельский краевед Н. Л. Коньков обнаружил в ЦГАДА документ (Распросная двинского бобылька Ивана Ермолина сына Седунова), согласно которому шкипера звали Иван Ермолаевич Седунов, а "Рябов" было, вероятно, прозвищем (Коньков Н. Л. Новый документ о новодвинском сражении 25 июня 1701 года. В кн.: Летопись Севера. Т. VII. М. 1975, с. 180 - 183). Выводы Конькова, первоначально опубликозанньи н местной печати, встретили энергичные возражения, хотя и не сопровожденные аргументацией (Фруменков Г. Г. Петр I на Севере. Архангельск. 1972, с. 16 - 17; его же. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI - XIX вв. Архангельск. 1975, с. 82 - 83). Возможно, Конькову удалось установить подлинную фамилию героя, мы же будем пока называть его в соответствии с традицией.
      22. Relation, s. 31 - 32; Ноlmberg E. Op. cit., s. 120.
      23. Holmberg E. Op. cit., s. 121 - 123, 125.
      24. Relation, s. 32 - 33.
      25. Ноlmbеrg E. Op. cit., s. 123; Holm N. F. Op. cit., s. 24.
      26. Holmberg E. Op. cit., s. 127 - 129.
      27. Огородников С. Ф. Очерк истории города Архангельска в торгово- промышленном отношении. СПб. 1890, с. 130.
      28. Сие описание, с. 72. Сведения русских и шведских источников об этой стычке расходятся лишь в некоторых деталях.
      29. Огородников С. Ф. Ук. соч., с. 130. Прозоровский в сражении не участвовал. Он в тот день повел себя, согласно показаниям С. Иевлева, отправленным в Новгородский приказ, странно: "Услышав... пушечную стрельбу, поехал... к Архангельскому городу, не заехав к той новой крепости", прибыл на место боя лишь 28 июня (там же, с. 131).
      30. Holmberg E. Op. cit., s. 127 - 129.
      31. В реляции командора приведена скромная цифра потерь шведов в этом сражении: убит X. Шешерна и еще двое солдат ранены (Relation, s. 34). Это расходится с показаниями русского источника: "Многих супостатов ранили, а иных до смерти" (Сие описание, с. 74). Вероятно, на основании последнего сообщения Фруменков считает возможным говорить о спасшихся лишь "остатках экипажа погибших кораблей" (Фруменков Г. Г. Петр I на Севере, с. 16; его же. Соловецкий монастырь, с. 82).
      32. Сие описание, с. 76 - 77.
      33. Relation, s. 33; Holm N. F. Op. cit, s. 24.
      34. Holmberg E. Op. cit., s. 129.
      35. Сие описание, с. 73.
      36. В зарубежной литературе только А. Фрюкселль, знакомый с русскими источниками, сообщает, что шведам, не сумевшим найти лоцманов, "предложили свои услуги двое русских рыбаков. Но они умышленно повели суда неверным путем, и два судна сели на песчаную отмель. Раздосадованные шведы расправились с вероломными проводниками" (Fruxell A. Op. cit., s. 5).
      37. Relation, s. 34.
      38. Hоlm N. F. Op. cit., s. 24. Ср. с русским источником: "Тогда они неприятельские люди, абие их вожей, переводчика Дмитрия Борисова и Ивана Рябова в каюте бывши, единокупно из фузей стреляли" (Сие описание, с. 73)...
      39. Ноlm N. F. Op. cit., s. 24.
      40. Relation, s. 35 - 43.
      41. Ноlm N. F. Op. cit., s. 26; Hоlmberg E. Op. cit., s. 135.
      42. Transsurnt af Kongl. Amt. Ofwer-Rattens dom uti undersökning målet angående den under Commendeuren Leves anforande förrättade Expedition till Archangel. - Handlingar, s. 45 - 47.
      43. Holmberg E. Op. rft., s. 134, 142.
      44. Bespat у h J. Komentaja Lowen virhe. - Ptmalippu, 1981, N 7, s. 142 - 145.
      45. [Hовиков H. И.] Ук. соч., с. 84 - 87.
      46. Огородников С. Ф. История Архангельского порта. СПб. 1875, с. 15.