Умблоо

  • записи
    282
  • комментариев
    0
  • просмотров
    6 729

Авторы блога:

Крестовский в Японии (26)

Snow

17 просмотров

(Продолжение. Начало см. по метке «Крестовский»)

«20 февраля.
Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере, на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с плюмажем, а затем ехал в дженерикше впереди его кареты, и в заключение говорил ему в кирке приветственное слово.


21-го февраля.
День восшествия на престол Государя Императора наша морская семья в Иокогаме отпраздновала молебствием на судах. С утра, в честь нашего праздника, не только русские, но и все иностранные суда расцветились множеством флагов, а ровно в полдень со всех морских и береговых батарей загремели выстрелы торжественного салюта. Все суда окутались пороховым дымом, так что легко можно было вообразить себе морское сражение. Затем была у нас гонка гребных судов на призы, собранные по подписке офицеров, а вечером на русских военных судах зажглась блестящая иллюминация с применением электрического освещения. Играла музыка, пели хоры матросских песенников, и хотя погода была пасмурная, но на рейде мелькало много фуне с любопытными, преимущественно японскими, пассажирами. И особенно сочувственно отнеслись к нашему празднику офицеры французского военного корвета.

22-го февраля.
Сегодня на Иокогамском рейде и в самой Иокогаме опять праздник, да и не только в Иокогаме, а и в Токио все дома, по крайней мере на главных улицах, разукрасились флагами. Пошел узнать, что за причина такого торжества. Оказывается, Гавайский король приехал, король Калакауа I [Это было почти самое начало кругосветного путешествия короля]. Иокогамский дантист Гулик, бывший у него когда-то первым министром, встречал его на токийском дебаркадере, в своем отставном министерском мундире с и плюмажем, и затем ехал в дженерикше впереди его кареты и в заключение говорил ему в кирке приветственные слова.»

1.jpg.005fad49202724bdd4b798bee31f60be.j

Калакалуа I

24-го февраля.
Большой парад войск в честь короля Калакауа. Присутствовал сам микадо. При этом королю были представлены все чины дипломатического корпуса. Самый парад ничем не отличался от предшедшего, уже описанного мною; все шло как следует, и даже лошади в горной батарее под вторым орудием, по обыкновению, стали бить и разносить фронт. «Кажинный раз на эфтом самом месте!» невольно вспомнились мне при этом слова одного из типичных рассказов И. Ф. Горбунова. Нового было тут разве один дантист Гулик, необыкновенно довольный своей ролью «близкого к королю человека» и своим плюмажем, который, однако, все ж-таки не мог перещеголять «пакольшицкой шляпы» американского консула.
Король Калавауа, на вид, человек лет тридцати двух или около того, среднего роста и хорошего сложения. Лицо бронзово-смуглое, борода, усы и волосы на голове совершенно черные и курчавые; большие выразительно-добрые глаза, приветливая улыбка; костюм военный, черный мундир с золотыми французскими эполетами, на груди звезда гавайского ордена. В общем, наружность и манеры его производят довольно симпатичное впечатление. Говорят, что беседуя на днях с микадо, он горячо и убедительно доказывал ему необходимость для Японии принятия христианства, коль скоро она уже бесповоротно решилась вступить на путь европейской цивилизации.

27-го февраля.
Вчера я простился с Токио и с семейством К. В. Струве, от всей души поблагодарив его за то радушное гостеприимство и доброе расположение, которыми пользовался столько времени в доме русского посольства. Вчера приезжали на «Африку» проститься с бароном Штакельбергом и офицерами адмиралы Еномото, Кавамута и Накамута и посланники германский и австрийский, а сегодня с тою же целью посетил нас К. В. Струве с бароном Розеном и А. А. Пеликан, наш иокогамский консул. Завтра утром уходим; да оно, пожалуй, и хорошо, потому что здесь уже третьи сутки идет непрерывный холодный дождь, и зарядил он, кажется, надолго…»
--------------------------------------

«28-го февраля.
В девять часов утра крейсер «Африка», под флагом контр-адмирала барона Штакельберга, снялся с якоря на Иокогамском рейде и пошел в залив Овари, с целью посетить еще не открытые для европейцев японские внутренние порты Нагойе и Тоба, на что адмиралу было дано от японского правительства особое разрешение.
День серенький, почти безветренный, и погода сырая. Но в начале первого часа дня, когда мы уже миновали маяк Тсуруга-саки, над горами покидаемых берегов несколько прояснело, так что их силуэты открылись перед нами довольно отчетливо и засверкали под лучами незримого для нас солнца. Особенно красиво выступали на этих горах излучистые жилы снега, который лежал только на кряжах и ребрах вершин, оставляя по сторонам темные, буровато-синие пятна падей и расселин. Горы от контраста этих затененных пятен с белыми сверкающими жилами казались нам как бы прозрачными, насквозь светящимися массами горного хрусталя и опала. Классическая Фудзияма на некоторое время тоже показала из-за дымки легкого тумана свою серебряную вершину, подавляя своею высотой и громадностью все остальные горы.
[…] С рассветом нам предстоит проходить узкий вход в залив Овари, между скалистыми островками и камнями, и так как описи этих внутренних японских берегов еще не существует, то у нас заблаговременно озаботились пригласить двух сведущих лоцманов, японца Сайкиси и американца Флетчера, специально знающих эту местность. Оба они еще в Иокогаме явились на крейсер вместе с переводчиком Нарсэ, молодым человеком, который, не выезжая из Японии, очень порядочно изучил русский язык и письмо, благодаря Токийской школе языкознания. Дед этого молодого человека, при правительстве сёгунов, был министром финансов, отец — начальником артиллерии, а сам он теперь только бедный трудящийся юноша, так как при перемене правительства состояние его отца было конфисковано. Впрочем, он ни на что не ропщет, никого не порицает и вполне мирится со своею скромною долей. Американец Флетчер — типичная, коренастая, закаленная в океанских штормах фигура с целою шапкой серебряно-седых кудрей, нависшими бровями и усами, что придает ему некоторое сходство с головой Ермолова. Рука у него тоже типичная: большая, мускулисто-жилистая, волосатая, твердая рука. Человек этот и вырос и состарился в море. Японец Сайкичи — самый обыкновенный, ходячий тип этих стран — вечно на палубе и вечно с непокрытою головой, в легоньком киримончике, какая бы ни была тут погода, с добрым и вдумчивым взглядом, заботливо устремленным в горизонт моря. Такова на сей раз наша «посторонняя публика», наши случайные, но вполне необходимые спутники.

1-го марта.
[…] С переменой курса, засвежевший ветер задул нам в борт, что сразу же вызвало на некоторое время порядочную качку. Посыпались с полок тетрадки, книги, щетки, гребенки, разные вещи; захлопали незапертые двери, закачались фотографии на каютных «переборках», то есть стенках, раздался зычный распорядительный голос старшего офицера, задребезжали туалетные скляночки, графины и стаканы, а в буфете посуда. Но это все явления, давно уже знакомые, ничего особенного в себе не заключающие, кроме того разве, что имеют свойство раньше срока будить офицеров и задавать экстренный «аврал» (общую работу) вестовым, которые тотчас же кидаются водворять в каютах внезапно нарушенный порядок. В половине восьмого, пройдя узкое место входа, мимо нескольких скалистых, кое-где с реденьким лесом и вполне пустынных островков, мы вступили в залив Овари, и качка вдруг прекратилась. Как началась она внезапно, так внезапно и кончилась, безо всякой постепенности.
К семи часам уже вполне рассвело, но даль была покрыта белесоватою мглою, сквозь которую лишь кое-где, местами, различал глаз, да и то с трудом, неясные очертания каких-то вершин и горных кряжей. Небо сплошь заволоклось одноцветною серою тучей, обещавшею нам долгий и скучный, совсем осенний дождик. Широкий залив был покоен и слегка подернут самою незначительною рябью, среди которой, впереди и несколько влево от нас, резко выделялось из общего серо-стального фона воды особое водное пространство, совершенно гладкое, как стекло, определенно очерченное и матово серебристое. В разных направлениях растекались из него такие же гладкие серебристые жилы. Совсем будто озеро с ручейками. Это, говорят, особые течения в Оварийском заливе.
Справа, в расстоянии около двух миль, довольно явственно выступал берег, местами бело-песчаный, местами буро-красноватый и лесистый, и серело на нем несколько рыбачьих деревушек. Под этим берегом, в одном направлении с нами, дымил японский пассажирский пароходик. Там и сям, вразброд по всему пространству залива, виделись паруса рыбачьих лодок и мелькали ряды движущихся крестиков и точек: то были стаи диких уток, тянувших в разных направлениях над водой. На первый взгляд вся эта местность и ее природа, благодаря ненастному туману, не обещали ничего привлекательного и казались вполне под стать господствовавшей над нею серенькой осенней погоде.
День был воскресный: поэтому в десять часов утра подняли молитвенный флаг (красный крест на белом поле) и ударили сбор на молитву. На «Африке» богослужение отправляется без священника перед судовою иконой Спаса Нерукотворного, которая помещается в жилой матросской палубе. Артиллерийский «содержатель» читает по требнику за дьячка, а несколько офицеров и гардемаринов составляют стройный, хорошо спевшийся хор, и все богослужение ограничивается одною, так называемою, обедницей, при которой присутствуют вся свободная от вахты команда и офицеры в вицмундирной форме. Через полчаса обедница наша кончилась, а двадцать минут спустя, крейсер взял курс в бухту Мия и уменьшил ход до 48 оборотов. С обоих бортов начали бросать лоты, и в одиннадцать часов дали машине самый тихий ход. Между тем команде просвистали «к вину», роздали по чарке и затем спустили ее в жилую палубу обедать. В половине первого, придя в бухту Мия, остановили машину и отдали правый якорь на глубине пяти сажень, при жидко-илистом грунте. […]
Едва стали на якорь, как пошел мелкий, частый, холодный дождь. Окрестности окончательно скрылись из виду, и даже ближайшие к нам паруса японских лодок пропали за дождевым пряслом. Но вельбот для адмирала и паровой катер для офицеров были уже спущены. Мы спешно изготовились к съезду на берег и переоделись в статское платье. Вернемся не ранее как послезавтра; поэтому берем с собою белье, сигары, хлеб — из опасения, что последнего может и не найтись в чисто-японском городе; берем и несколько бутылок вина, в предположении, что в Нагойе по части напитков, кроме саки, ничего не имеется; берем, наконец, и адмиральского повара японца Федора, маракующего кое-что по-русски, ибо, хотя японский стол и очень гастрономичен по-своему, но — увы! — не по нашему вкусу. Заботит только одно: каково-то и на чем-то спать придется, так как в японском заурядном обиходе нет ни кроватей, ни кушеток, ни чего-либо иного, пригодного в европейском смысле для сна, вовсе не существует. Впрочем, старый Флетчер уверяет, что мы найдем в Нагойе гостиницу очень удобную, где даже готовят по-европейски. Это очень утешительно: тем не менее, японец Федор все-таки сочтен человеком далеко не лишним в предстоящей нам экспедиции. Город, говорят, славится своим фарфором, фаланью и красивыми женщинами. Посмотрим.
Паровой катер взял адмиральский вельбот на буксир, и мы отвалили от борта. Старый Флетчер забрался в носовую часть катера, стал во весь рост на банк и, не взглянув даже на компас, безмолвным жестом указал должное направление рулевому. Во все продолжение этого переезда его коренастая, своеобразно-красивая фигура, с расставленными ногами, с сигарой в зубах и время от времени указующим жестом высилась на носу катера.
Не успели мы отвалить, как досадный дождик припустил еще сильнее. Впереди ничего не видно: поверхность залива, берег и небо, все это слилось в неопределенной массе дождя и тумана. На расстоянии одной мили «Африка» уже стала казаться нам бледным призраком судна, а спустя еще несколько времени и вовсе исчезла. Плавание наше длилось около полутора часов. Подходя к устью реки, увидели две японские шхуны и семнадцать мореходных фуне (вроде джонок), довольно широко расположившихся на рейде, и в то же время с обеих сторон обозначились берега. Левый берег на несколько верст шел совершенно ровной полосой, возвышаясь сажени на три над водною поверхностью; из-за верхней его черты в трех-четырех местах торчало несколько кровель; правильность этой как бы нивелированной черты невольно остановила на себе мое внимание. Флетчер объяснил, что это плотина, сооруженная для защиты низменного побережья от наводнений, и полоса земли, находящаяся за нею, прямо, отвоевана жителями у моря: она употреблена ими под рисовые поля.
— Японцы, — прибавил он, — не останавливаются ни перед какими трудностями работы, сколь бы ни была она громадна, лишь бы видели в том пользу.
С правой стороны, начиная от рейда, где стояли фуне, и вплоть до берега шел длинный ряд высоких шестов, и вдоль его виднелась из-под воды искусственно сложенная гряда камней, ограждающая фарватер от наносных мелей. Порт сам по себе, казалось бы, совсем ничтожный, мелкий, неудобный; но какую заботливость о всяком государственном и общественном добре выказывают все эти сооружения! То ли у нас?.. Японцы не оставляют втуне ничего, что может приносить им какую-либо пользу и удобства, и это вы замечаете как принцип, практически проводимый в жизнь везде и во всем, начиная с мелких единоличных нужд поселянина и до государственных потребностей первостепенного значения. Эта-то знаменательная черта и заставляет верить в великую будущность Японии, нужды нет, что теперь ее чуть не до банкротства довели реформы и европейские цивилизаторы. Крепкая народная закваска в конце концов ее выручит.
Наконец мы подошли к пристани, очень прочно сложенной из дикого камня. Здесь уже разгружался пассажирский пароход, усмотренный во время пути в Оварийском заливе. Каменная набережная окаймляла берег и ковш, устроенный по правую сторону от пристани, выдающейся в виде широкого мола, десятка на три саженей вперед, в устье. Вдоль набережной стоял ряд деревянных, большею частью двухэтажных домиков японского характера. Нижние этажи, как всегда, заняты открытыми снаружи харчевнями, чайными и лавочками с качающимися по ветру деревянными вывесками и большими бумажными фонарями; а в верхних, из-за решетчатых балкончиков, галереек и раздвижных стен виднелись женские головки, с видимым любопытством наблюдавшие неожиданный приезд неведомых им иностранцев. Несколько флагов, испещренных японскими литерами, по обыкновению качались на длинных бамбуковых шестах над кровлями, и несколько пестрых бумажных змеев, тоже по обыкновению, высоко взвивались и плавали в воздухе. При повороте с пристани на набережную, на самом берегу сложен из камня, в виде усеченной четырехсторонней пирамиды, небольшой, но возвышенный фундамент с каменною же лесенкой, и на нем стоит старенькая деревянная часовня с каким-то разным деревянным истуканом внутри, за решеткой, похоже как и у нас в России и Польше, где тоже у пристаней и на паромных переправах через большие реки можно встретить деревянные часовенки, и мотаются на них такие же лоскутки и тряпочки, выцветшие от дождей, пыли и солнца, и такие же прибиты у дверей деревянные копилки со скважинкой в крышке для опускания доброхотной копейки.
Чуть сошли мы на берег, как пристань наполнилась любопытным людом, который, словно тараканы, из разных закоулков, щелей и лавчонок повысыпал сюда, привлеченный нашим приездом. Тут были рыбаки и лодочники в соломенных бурках, носильщики и поденщики почти голые, торгаши с какими-то съедобными товарами на лотках, бабы, ребятишки и даже несколько разряженных девушек; большая часть этой публики, защищаясь от дождя, распустила над собою широкие зонтики из непромокаемой, промасленной бумаги. Здесь же адмирала встретили двое полицейских в своей новой «американской форме». У одного из них болталась при бедре сабля в стальных ножнах, что указывало на его чиновничье достоинство, другой же, околоточный-хожалый, держал в руке за ремешок коротенький толстый жезл, попросту сказать скалку, как знак своей должности. Оба они препроводили нас в один из ближайших чайных домов, прося обождать под его навесом, пока хожалый побежит распорядиться насчет дженерикшей. Едва вступили мы под гостеприимный навес чайной, как услужливые незаны не замедлили предстать перед нами с обычными приседаниями и поклонами, держа в руках круглые лакированные подносики с миниатюрными чашечками, до половины налитыми слабым, бледно-зеленоватым настоем японского чая. От такого приветственного угощения, как известно, нельзя отказаться, и мы выпили по глотку, положив на поднос сколько-то мелких денег. Через пять минут полицейский нагнал к нам более десятка дженерикшей, причем между курамами поднялся неизбежный гам переговоров, толков и споров, кому везти и кто имеет на это более права, как ранее прибежавший. Но в конце концов все они остались довольны, потому что если кому не хватило пассажира, тому наложили вещей, и вот мы тронулись целою вереницей, один вслед за другим, образовав длинный поезд, которому предшествовала дженерикша, вмещавшая в себе полицейского чиновника с саблей, а в замке следовала другая, в которой восседал околоточный-хожалый с жезлом.

2.thumb.jpg.30325974e9339fec978982de910a
С набережной мы свернули налево и поехали по длинной-предлинной улице, которой, казалось, и конца не будет. Везли нас по ней не менее полутора часов, и хорошо еще, что она шоссирована. Ряд телеграфных столбов с восьмью проволоками терялся в бесконечной перспективе этой улицы, называемой Хончо; она здесь главная. Сначала по бокам ее тянулся непрерывный ряд низеньких домишек крытых соломой, иногда обмазанных глиной, иногда просто дощатых и населенных бедным людом составляющим обычный контингент всех предместий в Японии, как и во всем мире; но здесь каждый такой домишко непременно является и лавочкой, где идет торговля свежею и вяленою рыбой, съедобными ракушками, каракатицами и акульим мясом, которым не брезгают японские бедняки. В других лавчонках продают фрукты и овощи, какую-нибудь чудовищно раздувшуюся тыкву или белую редьку в целый аршин длиною; в третьих — циновки, веревки, дождевые плащи из листьев бамбука или рисовой соломы, деревянную и соломенную обувь; далее — свечи из растительного воска, бумажные фонари и зонтики, старое платье, домашнюю утварь; далее — какой-то хлам, а какой именно и не разберешь в наваленной куче. Вперемежку с подобными лавчонками ютятся разные ремесленные, увеселительные и торговые заведения. Вот, например, цирюльня, которую сразу узнаешь по увеличенным вдесятеро против натуральной величины картонным подкладкам под дамские придворные шиньоны, да по пучкам волос и женских кос развевающихся по ветру над входом, вместо вывески. Вот харчевни и чайные с пунцовыми и белыми фонарями разной формы, которые гласят своими надписями о прелестях и дешевизне этих гостеприимных заведений. Вот меняльные лавки, над которыми болтается на бамбучине деревянный кружок с квадратною дырочкой в середине, изображающий в огромном виде мельчайшую монетку рин. Вот маленький убогий театрик, всего в три шага шириной, где пляшут марионетки и разыгрывают жестокие драмы вырезанные из картона и раскрашенные герои, а по вечерам иногда показываются китайские тени. Зрители толпятся на улице и платят за зрелище по грошам, сколько кому вздумается. Тут же, в ряду с названными заведениями, теснятся столярные, жестяноиздельные, бронзовые, токарные, портняжные и разные иные мастерские. Все это торгует, работает, ест, пьет, курит и отдыхает, словом, живет — на улице, на глазах у всех, нараспашку.
3.jpg.e30afdea787f4848c474dea235f8abb0.j

Иногда однообразная линия этих черных и серых домишек прерывалась священным тори, за которым в перспективе, среди палисадника, виднелся фронтон маленькой кумирни или синтоской миа. Иногда узкий переулок уходил в ту или другую сторону, открывая ряды таких же убогих домишек и садиков, где пальма-латания, фантастически искривленная, суковатая японская сосна или затейливо подрезанная туя, нарядная камелия в цвету да гибкий бамбук — эти вечнозеленые дети Японии — красиво разнообразят собою серый тон построек, который без них был бы уже слишком скучен.
Версты три тянулось вдоль Хончо, это предместье, но затем дома и лавки пошли побогаче, понаряднее, и чем дальше тем лучше. Между домами стали попадаться каменные и глинобитные с темно-серыми кафельными стенами, выложенными в косую клетку между выпуклыми узкими полосами белой штукатурки. Солома на крышах заменилась гонтом или серою черепицей, с узорчатыми карнизами, гребнем и наугольниками. Из-за дощатых забориков выглядывали опять-таки затейливо подстриженные туи, шарообразно округленные померанцы с дозревающими плодами и иные деревья. Но и здесь точно также в нижних этажах исключительно господствует торгово-промышленный характер. Между ремесленными заведениями преобладают столярные, токарно-резные и бондарные мастерские, где производится всевозможная общеупотребительная в Японии мебель и домашняя деревянная утварь: низенькие столики и шкафчики, поставцы и этажерки, миски, подносики, бадейки и ведра, помпы, насосы, дженерикши, домашние алтари и божницы, последних в особенности много и, вероятно, здешние токари и резчики снабжают ими не один лишь город Нагойе. Резная и токарная работа этих божниц, замечательно тонкая и тщательная, нередко поражает своею артистичностью и виртуозностью в отделке мельчайших деталей. Каждая божница — это в своем роде очень красивое, цельное, законченно-художественное произведение. Тут же режутся из дерева и выставляются для продажи позолоченные статуэтки Будды, восседающего на лотосе, Авани, попирающей главу дракона, и прочих святых буддийского пантеона.
Ни фарфоровых изделий, ни фалани, ни красивых женщин, ни вообще всего о чем нам наговорили заранее мы на первый раз здесь не встретили. Напротив, женщины, например, попадались все пребезобразные, с гладко выбритыми бровями, вычерненными зубами и выкрашенными в какую-то бурую краску губами, вследствие чего рот у них казался просто черною дырой, и все лицо принимало старушечье выражение, словно бы наша мифическая баба-яга или ведьма выступает вам на встречу. Таким образом уродуют себя женщины замужние, и я уже раньше говорил что это делается из принципа, освященного древним обычаем, в доказательство своей любви к мужу и решимости посвятить всю жизнь только домашним семейным обязанностям. В провинции обычай этот пока еще держится крепко, и даже некоторые девушки, уже не знаю в силу чего, нередко покрывают зубы чернетью.
Добрых верст пять, а, пожалуй, и больше отмахали наши курума по Хончо, прежде чем добрались до широкого перекрестка, образуемого поперечной улицей. Здесь уже пахнуло европейщиной, но не так, как в Европе, а той особенной, своеобразной европейщиной, которая, вместе с английскими вывесками, верандами, баррумами, оффисами и прочим, составляет неизбежную принадлежность всех городов Востока, где лишь завелся «на расплод» хоть один англичанин. В Нагойе англичан пока еще нет и духу, но английское влияние уже заметно сказывается: на зданиях телеграфной станции, почты, полиции, школ и прочих официальных учреждений «прогрессивного» характера непременно тычутся в глаза над главными входами англо-японские вывески и притом так, что английская надпись занимает первое место, кидается вам в глаза прежде всего остального, сама, так сказать, кричит о себе, а надпись японская скромно ютится под ней, начертанная мелкими литерами, да еще в горизонтальном порядке вместо вертикального. Все официальные здания в Нагойе построены уже на европейский или, точнее, англо-колониальный лад, и таких зданий на поперечной улице несколько. Я не добился, как ее название, но это, бесспорно, лучшая улица в Нагойе. Это даже не улица, а целый проспект, весьма широкий, отлично шоссированный, обсаженный с обоих тротуаров рядами деревьев, образующих бульвары и замыкаемый с одного конца затейливым зданием губернских присутственных мест и губернаторского дома, тоже в англо-колониальном стиле.
Перед зданием полиции мы на минуту остановились. Адмирал, желая сделать визит губернатору, просил указать, где он живет; но вышедший чиновник объяснил, что губернатора в настоящее время в городе нет, — уехал-де по служебным надобностям внутри своей провинции, а что вице-губернатор сейчас сам прибудет с визитом к адмиралу.
Снова сели мы в свои дженерикши и свернули с бульварного проспекта в одну из боковых улиц, параллельных Хончо, где опять пахнуло на нас японским миром, не подкрашенным никакой европейщиной.
Но нет, она уже проникла отчасти и в этот закоулок.
Останавливаются наши курума перед раздвижной дверью одного японского домика, которого и не отличишь от длинного ряда остальных, точно таких же, домишек, — и соскочивший с дженерикши полицейский объявляет через переводчика: «Здесь!»
— Что такое «здесь»?
— Приехали.
— Куда приехали?
— В гостиницу.
Слава Богу, наконец-то!..»

Via




0 комментариев


Нет комментариев для отображения

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас