Japanese Club

  • записей
    26
  • комментариев
    0
  • просмотров
    4 447

Авторы блога:

Снова воины и поэты

Saygo

567 просмотров

В очерках о героях древности основные военные похождения японцев были в Корее. К VIII веку наступление на этом направлении безнадёжно захлебнулось — по простейшей причине: к корейским делам подключился танский Китай, а с ним Японии тягаться не приходилось. Так что, как мы видели по прошлому очерку, на материк стали отправлять не воинов, а дипломатов; полем же боя стала северо-восточная Япония с незамирёнными племенами эмиси. Этот край предоставлял огромные возможности для продвижения по службе честолюбивых военачальников — даже при достаточно скромных успехах. Было дело, там одновременно подвизались сразу три главнокомандующих-сёгуна!

В самом начале VIII века внезапно обнаружилось, что северо-восточный край, казалось бы, вполне завоёванный и замирённый окончательно лет сорок назад, и не думает подчиняться государевым наместникам, а японских поселенцев местные эмиси выгоняют. Против мятежников отправили два военных флота — одним, тихоокеанским, командовал воевода Косэ-но Маро (巨勢麻呂), другим, шедшим по Японскому морю — Саэки-но Иваю. Оба войска высадились и начали усмирять побережье (соваться в горы избегая). Поскольку между собой воеводы не ладили, север был поделен (уже на века) на две огромные земли — Муцу на востоке и Дэва на западе. Успехи японцев и там, и там были не блестящими, причём Кикути Ё:сай почему-то выбрал менее удачливого — Косэ-но Маро:.

Лет через десять-двенадцать после этого великого похода вновь оказалось, что эмиси «сделались буйными и беспорядочными», а построенные японцами укрепления развалились. На этот раз в поход отправился с немалым войском воевода Ооно-но Усикаи, прозванный Адзумабито.
 

0_e1e1a_a9ea9ff7_XL.jpg
Косэ-но Маро: (巨勢麻呂)
0_e1e21_628fea6f_XL.jpg
Ооно Адзумабито (大野 東人)

На картинке он обдумывает важный вопрос. По прибытии в землю Муцу воевода обнаружил, что несмотря на численный перевес, не сможет справиться в местными партизанами без хорошего опорного пункта: нужна была крепость. Чтобы таковую построить, требовалось послать представление в Столицу, там всё согласовать через родню и дождаться одобрения и присылки средств. Времени это заняло бы столько, что Адзумабито не уверен был, что его войско за это время не растает. И он без всяких согласований начал строить крепость Тага на свой страх и риск — руками воинов, а не присланных по повинности мужиков, и сам выступая в роли зодчего и инженера. Всё получилось: крепость он построил, перебил и полонил несколько сот эмиси, доложил о замирении края — и в Столице было решено, что победителей не судят. Особенно когда у них большое войско под рукой.

Кстати, вместе с Адзумабито в этом походе участвовал Фудзивара Умакаи (藤原宇合), сын Фухито, и оказался очень полезен.
 

0_e1e31_63782a4d_XL.jpg

А ещё через пятнадцать лет Ооно-но Адзумабито командовал войсками при усмирении мятежа Фудзивара-но Хироцугу, сына своего старого боевого товарища, о котором мы уже поминали. Усмирил, разгромил и казнил, но вскоре умер и сам.

Там же, на Севере, зарабатывал свою сёгунскую славу в следующем поколении Саканоуэ-но Каритамаро: (坂上苅田麻呂, 727-786).
 

0_e1e24_dfceddde_XL.jpg

Всё шло по-прежнему: в Муцу непокорствуют эмиси, прибывает японский воевода, восстанавливает крепости (включая разрушенную Тагу), докладывает о победе, получает награду, а потом, как проверенный человек, перебрасывается на подавление уже не дикарского мятежа, а вполне японского, с очередным Фудзиварой во главе. Но об этом последнем речь будет позже. А Каритамаро: больше всего прославился как отец славного сына по имени Тамурамаро: (758-811), который воевал бок о бок с отцом ещё подростком, а потом стал очередным северным главнокомандующим, храбро сражался и строил крепости. Это был человек иного склада: он едва не поссорился с двором, когда в Столице казнили двух вождей эмиси, которых Тамурамаро: прислал туда для переговоров, поручившись за их безопасность.
 

0_e3c23_e0e97b8_XL.jpg

На Севере Тамурамаро: воевал успешнее своих предшественников, но тут в Столице сменился курс, Фудзивары заявили, что народ устал от непосильных тягот, что войны и строительство разоряют страну — и наступление на Север было свёрнуто. А когда и Тамуратаро: припрягли к подавлению очередной близстоличной смуты, он поставил условие: державу он охотно спасёт, но только если ему в помощь пришлют всех его старых товарищей по северным войнам, которые сейчас в опале или в заточении (по обвинению в другом заговоре). И своего добился!

Но тут мы сильно забежали вперёд, уже в хэйанские времена, так что вернёмся в VIII век. Следующий наш герой — Оотомо-но Суругамаро: (大伴駿河麻呂), у которого всё было в обратном порядке: сперва он участвовал в мятеже (том самом, который подавлял Саканоуэ-старший), угодил в ссылку, а уже оттуда был отправлен на Север, где храбро воевал. Однако прославился он не столько как воин, сколько как поэт в не самом обычном жанре: сохранилась (и вошла в «Собрание мириад листьев») его увлекательная любовная переписка с тёщей, госпожою Оотомо-но Саканоэ, женщиной властной, талантливой и иногда склонной к шутке. Вообще-то обмениваться любовными стихами надо было с невестой, а потом — с женою, но наречённая Суругамаро:, увы, соответствующими дарованиями не блистала — а вот её мать была из первых поэтесс своего века, так что взялась слагать песни от лица дочки. Не все и не сразу это поняли, так что вышло небольшое недоразумение и пошли сплетни, но потом всё разъяснилось, а стихи всяко были хорошими с обеих сторон.
 

0_e1e22_b8f55d48_XL.jpg

На гравюре выписано такое стихотворение Суругамаро: из этой переписки:

Цветы душистой сливы, что цветут
В селенье Касуга,
Покрытом легкой дымкой,
Изменчивы, но я ведь не такой,—
Я не приду к тебе с неверным сердцем.
(пер. А. Е. Глускиной — как и все стихи из «Манъё:сю:» в этом очерке)

А кто у него за плечом изображён — нам выяснить не удалось.

Большинство поэтов VIII века, в отличие от Суругамаро:, на воинском поприще не подвизались. Поэты того времени писали и вака — «родные песни», и канси — китайские стихи; при дворе полагалось уметь сочинять и то, и другое почти в обязательном порядке — хотя, конечно, у кого-то получалось лучше, а у кого-то — хуже. Но собрания китайских и японских стихов составлялись отдельные (и начали составлять их как раз в эту пору) — мы уже упоминали такие собрания в предыдущих очерках.

Великим поэтом «на все времена» был Какиномото-но Хитомаро: (柿本人麻呂), его потом даже почитали как бога-покровителя стихотворцев. Он прожил долгую жизнь и умер в самом начале VIII века.
 

0_e1e18_90ce25a9_XL.jpg

У Кикути Ё:сая он изображён в шляпе странника. Это он любуется краем Ёсино, который посетила государыня Дзито:, а Хитомаро: воспел, как там всё хорошо и как страна и государыня друг другу подходят. Вообще темы его стихов — совсем как у современных ему арабских поэтов: восхваления, плачи и любовные песни.
 

0_e3f4a_448b5eba_XL.jpg

Для сравнения — вот каков он на гравюре Утагавы Куниёси. Здесь Хитомаро слагает другую свою знаменитую песню, где сравнивает длинную бессонную ночь со столь же длинным фазаньим хвостом (и это подчёркивается тем, что сравнение это занимает четыре строки из пяти — тоже очень длинное!). Тем, кто учит японский язык, на этом примере любят пояснять, что японскую фразу надо переводить, начиная с конца…

Младшим современником Хитомаро: был Мити-но Обитона (道首名) . Чиновничью славу он заработал не столько при дворе, сколько наместничая в провинции — и слыл начальником суровым и жёстким, но добивавшимся хорошей работы и хороших урожаев, так что и его после смерти стали чтить как бога — правда, местного крестьянского значения.
 

0_e1e1c_e7444d5b_XL.jpg

На картинке густобородый Обитона, однако, изображён слагающим приписанные рядом китайские стихи, не имеющие ни малейшего отношения к крестьянским тяготам и трудам: друзья-сослуживцы прекрасным осенним днём пируют в саду, любуются водами и птицами и беседуют о высокой материковой древности.

Следующий поэт — опять мастер японских стихов, Оотомо-но Табито (大伴旅人), ровесник Обитоны, его, однако, переживший (умер в 731 году). Блистал при дворе, попал в опалу, был отправлен на службу на Кюсю — но, в отличие от Фудзивара-но Хироцугу, не счёл это основанием для вооружённого мятежа. На старости лет вернулся в Столицу. Вот и на картинке он — в пути.
 

0_e1e23_117b4cd0_XL.jpg

Считается, что Оотомо-но Табито превзошёл всех японских поэтов (и большинство китайских) в песнях на одну важную тему — о выпивке. В «Собрании мириад листьев» таких его песен — больше дюжины, и пять из них воспроизведены на нашей гравюре. Например:

Чем никчемно так, как я,
Человеком в мире жить,
Чашей для вина
Я хотел бы лучше стать,
Чтоб вино в себя впитать!

Или:

До чего противны мне
Те, что корчат мудрецов
И вина совсем не пьют,
Хорошо на них взгляни —
Обезьянам, впрямь, сродни!

Вот каким пьяным и довольным его изобразил Накада Хироясу:
 

0_e3f49_3a669d85_orig.jpg

И опять стихотворец, писавший в основном по-китайски — Ооми-но Мифунэ (淡海三舩), внук господина Кадоно (ССЫЛКА!). Был «чиновником на все руки» — занимался орошением, усмирял мятежи военной силой, преподавал в придворном училище китайскую словесность, заседал в суде, а когда был назначен военным ревизором, вскрыл столько недостатков, что его доклад срочно засекретили — так что, видимо, дедовская прямота ему передалась.
 

0_e1e0e_a8dbc0c2_XL.jpg

Но на гравюре он скромно отвернулся в сторону собственных китайских стихов, вошедших (уже посмертно) в собрание «Кэйкокусю:» (經國集).

С ним дружил другой поэт и книжник той же поры — Исоноками-но Якацугу (石上 宅嗣). Славился красотой, изяществом манер и речи и редкой начитанностью в китайских книгах — как конфуцианских, так и буддийских. Стихи его вошли и в китайский, и в японский изборники. На гравюре выписана его японская песня — про то, как служебные дела не оставляют времени для встреч с возлюбленной, и даже цветущая слива по такому поводу вянет.
 

0_e1e15_82da3943_XL.jpg

Благочестивый Якацугу писал китайские стихи на буддийские темы, построил на земле своего имения храм Асюкудзи, а при храме — первую в Японии публичную библиотеку, где были доступны и буддийские, и светские тексты.

Разумеется, среди великих поэтов этих лет не обошлось без Фудзивар. На следующей гравюре — Фудзивара-но Мататэ (藤原真楯), сын Фусасаки и предок великого Митинаги.
 

0_e1e30_c2253a66_XL.jpg

Изображён Мататэ в обществе книг — каковое, по собственным его словам, предпочитал любому иному. Это не мешало ему успешно служить, во время смут вовремя занимать правильную сторону и незадолго до своей смерти в 766 году получить должность правого министра. (Всё то же нам ещё придётся сказать о его ещё более успешном брате Нагатэ — который, однако, стихами не прославился).

Кислое выражение его лица объяснимо: рядом надписаны две его песни на одну и ту же тему — у него с возлюбленной отношения запутались, никак не могут решиться, и хорошо если всё разъяснится хотя бы тогда, когда цветущая ныне слива даст плоды…

И последний на сегодня — Оонакатоми-но Киёмаро (大中巨清麻呂). В отличие от его родичей Фудзивар, переключившихся на мирскую службу, этот Накатоми был жрец (хотя и мирские посты ему доводилось занимать), и изображён именно в жреческом облачении.
 

0_e1e20_1c88182a_XL.jpg

Прожил он дольше всех — почти всю эпоху Нара: родился в 701, а умер в 788 году. Всю жизнь служил, очень ценился за знание древних обычаев и обрядов, с семидесяти лет стал проситься в отставку, а его упорно не отпускали. Как и пристало жрецу, стихи писал японские — на нашей гравюре приведена его осенняя песня: с перелётными гусями и краснеющими листьями, сложенная на пирушке на лоне природы.

Источник




0 комментариев


Нет комментариев для отображения

Создайте аккаунт или войдите для комментирования

Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

Создать аккаунт

Зарегистрируйтесь для получения аккаунта. Это просто!


Зарегистрировать аккаунт

Войти

Уже зарегистрированы? Войдите здесь.


Войти сейчас
  • Похожие публикации

    • Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г.
      Автор: Saygo
      Сапожников А. И. Набег летучего отряда Чернышева на Вестфальское королевство: взятие Касселя, 16-18 сентября 1813 г. // Военная история России XIX-XX веков. Материалы VI Международной военно-исторической конференции. СПб., 2013. С. 89-98.
      Вестфальское королевство было создано Наполеоном в 1807 г. из курфюршеств Ганновер, Гессен, Брауншвейнг, прусских земель на левом берегу Эльбы. Королем был провозглашен Жером Бонапарт, младший брат императора французов. Прежняя элита германских курфюршеств безусловно была этим недовольна, король Вестфалии был ставленником Франции и правил при поддержке французских штыков. Об этом свидетельствует и неоднократные анти-королевские выступления. Герцог Вильгельм-Фридрих Брауншвейгский был вынужден покинуть свою страну, но в изгнании сформировал «Черную стаю», во главе которой сражался вплоть до падения Наполеона. В 1809 г. полковник вестфальской гвардии В. Дернберг поднял вооруженное восстание, но потерпел неудачу и был вынужден бежать за границу, заочно его приговорили к смертной казни. В 1813 г. Дернберг, будучи уже генерал-майором на английской службе1, командовал летучим отрядом, составленным из русских и прусских войск. Многим современникам казалось, что достаточно небольшому вооруженному отряду вторгнуться на территорию Вестфальского королевства, как это эфемерное государство распадется на части. Весной 1813 г. совершить рейд в Вестфалию предлагали такие известные партизаны как В. Дернберг, Ф. Теттенборн и А. С. Фигнер.

      Александр Иванович Чернышёв

      Жан Александр Франсуа Алликс де Во
      Совершить рейд в Кассель — столицу Вестфальского королевства — и упразднить его удалось летучему отряду генерал-адъютанта А. И. Чернышева. Как заметил один из историков, причем немецких — «В числе многих партизанских подвигов, совершенных в войну за независимость Германии, первое место занимает отважный и славный поход на Кассель генерала Чернышева»2.
      После победы в сражении при Денневице (25 августа) Северная армия почти месяц оставалась на правом берегу Эльбы в ожидании благоприятных условий для переправы, но в течение этого времени регулярно посылала отряды на левый берег, чтобы тревожить противника. Из наиболее крупных боевых операций это разгром отряда дивизионного генерала М.-Н.-Л. Пеше при Герде 4 сентября, удачный налет прусского отряда майора Ф.-А.-Л. Марвица на Брауншвейг 13 сентября.
      2 сентября отряд Чернышева проследовал к Акену (на левом берегу Эльбы, между Магдебургом и Дессау). 5 сентября отряд вплавь переправился через Эльбу при с. Брайтенхаген (ниже Акена по течению). Однако через шесть часов Чернышев получил приказ возвратиться, чем был весьма раздосадован3.
      Затем Чернышев все же добился разрешения крон-принца Карла-Юхана вновь переправиться через Эльбу и «действовать несколько дней, смотря по обстоятельствам»4. В ночь на 10 сентября он переправился у Акена. В тот же день отряд прибыл в Бернбург, 12 сентября — в Айслебен, 13 сентября — в Рослу. Далее Чернышев пошел на Зондерсхаузен и Мюльхаузен, чтобы обойти двухтысячный отряд вестфальского бригадного генерала К.-Г. Бастинеллера (1-й и 2-й кирасирский полки, 3-й батальон легкой пехоты при 2 орудиях), занимавший Хайлигенштадт и обеспечивавший защиту вестфальской столицы. Отряду Чернышева пришлось на руках перетащить пушки через гору Гифгейзеберг — одну из самых значительных вершин в этом регионе. Вечером 14 сентября отряд прибыл в Мюльхаузен и наутро выступил оттуда. Пройдя за сутки 77 верст, отряд на рассвете 16 сентября подошел к Касселю (всего за трое суток отряд прошел 180 верст)5.
      Командовал войсками в Касселе (более 4200 солдат при 34 орудиях) бригадный генерал Ж. Аликс де Во, назначенный комендантом города6.
      Отряд Чернышева во время рейда состоял из донских казачьих полков полковника М. Г. Власова 3-го (в том числе команда казаков из бывшего полка Галицына под командой сотника А. А. Небыкова), подполковника И. И. Жирова, полковника Т. Д. Грекова 18-го (командующий подполковник А. С. Греков 26-й), Иловайского 11-го (командующий подполковник И. Д. Денисов), генерал-майора В. А. Сысоева 3-го (старшие в полку офицеры сотники А. Попов и О. Англазов); по два эскадрона изюмских гусар, рижских драгун и финляндских драгун; 4 орудий конно-артиллерийской роты № 1 под командой штабс-капитана Н. Ф. Лишина. Всего около 2500 всадников7. Обер-квартирмейстером отряда был подполковник И. Ф. Богданович, дежурным офицером отряда — Ряжского пехотного полка подполковник Райский. Регулярной кавалерией командовал полковник Изюмског гусарского полка Е. И. Бедряга, изюмскими гусарами — подполковник Рашанович, финляндскими драгунами — майор Беклешов, рижскими драгунами — майор Делакаст, артиллерией штабс-капитан Н. Ф. Лишин,. При отряде находилось много волонтеров: полковник А. А. Бальмен, подполковник Г. Барников, состоявшие по армии штабс-ротмистр Ф. Фабек и ротмистр Бетхер8, камергер прусского короля П.-Г. Пудевильс, английский майор Дернберг и др.
      Чернышев разделил отряд на три колонны: полковника К. Х. Бенкендорфа 2-го (полк Иловайского 11-го и эскадрон рижских драгун штабс-капитана Кушакова) он послал за реку Фульду на Франкфуртскую дорогу, на вероятный путь отступления противника; полковника Е. И. Бедрягу (два эскадрона изюмских гусар, полки Власова 3-го и Грекова 18-го при 2 орудиях) в с. Беттенхаузен, занятое двумя батльонами вестфальской пехоты с 6 орудиями; третья колонна оставалась в резерве.
      Сначала рассмотрим действия первой колонны, они не были связаны непосредственно с попыткой штурма города. Едва узнав о нападении казаков, вестфальский король Жером поспешно покинул загородную резиденцию Вильгельмсхеэ (ныне западный пригород Касселя) и выехал по Франкфуртской дороге, куда Чернышевым предусмотрительно был послан отряд Бекендорфа 2-го. Сначала на правом берегу Фульды в д. Вальдауэр (Waldauer) казаки под командой подполковника А. А. Бальмена атаковали и пленили один эскадрон из гусарского полка Жерома Наполеона. Затем они переправились по броду в Нойе-Мюле и вышли на Франкфуртскую дорогу, где разгромили еще четыре эскадрона гусар того же полка. Отличившийся при этом командующий полком Иловайского 11-го И. Д. Денисов был произведен в полковники. В его наградном представлении сказано: «16-го сентября король Вестфальский, дабы прикрыть отъезд свой из города Касселя, расположил четыре эскадрона гвардейских гусаров на высоте по Франкфуртской дороге. Подполковник Денисов, невзирая на превосходное число неприятеля и на удобную позицию оного, прикрытую стрелками, решился идти вперед, в глазах его со всем полком перешел вплавь реку Фульду, и, несмотря на сильную перепалку неприятельских стрелков, так быстро и храбро вступил в бой, что неприятель в менее четверти часа, не только совершенно был опрокинут, но и можно сказать истреблен, взято им в плен из оных гвардейских гусар 250 человек и 10 офицеров, прочие же остались на месте сражения»9. Гусарский полк Жерома Наполеона принадлежал к вестфальской гвардии. Он состоял из четырех действующих и одного запасного эскадронов. Таким образом, получается, что в тот день казаки разгромили все эскадроны. Согласно справочнику А. Мартиньена в полку был убит капитан Ле Бретон (Le Breton) и ранены четыре офицера10. Этот бой стал неудачным боевым крещением для новосформированнного полка. Один из современников так охарактеризовал его боевые качества: «Вновь сформированные гвардейские гусары, отлично одетые, посаженные на хорошо выезженных лошадей шеволежеров (но они едва умели стрелять)»11. Два месяца спустя остатки полка были переформированы во французский 13-й гусарский полк.
      На штурм города пошла колонна Бедряги, которая с ходу в утреннем тумане разгромила отряд противника в с. Беттенхаузен. Там была захвачена батарея из шести орудий, при этом особенно отличились есаул Д. З. Сенюткин и сотник Н. Ф. Малчевский 5-й полка Грекова 18-го12.
      Затем колонна Бедряги пошла на штурм Лейпцигских ворот, ведущих в обнесенное городской стеной правобережное предместье — Нижний-Новый-город (Unterneustadt). Поручик Изюмского гусарского полка А. Р. Лофан, командовавший полуэскадроном, захватил одно орудие, за что впоследствии был награжден орденом св. Георгия 4 ст. Первое нападение оказалось неудачным: Бедряга был убит, командование колонной принял полковник М. Г. Власов 3-й; подполковник Райский смертельно ранен; подполковник Рашанович контужен. Лишин описал, как казаки все же взяли Лейпцигские ворота. Когда противник вошел в город и запер ворота, несколько казаков подъехали к городской стене, встали на своих лошадей и осмотрели, что происходит за нею. Они сообщили, что солдат не видно, а ворота завалены изнутри повозками. Вооруженные ружьями и пистолетами казаки перелезли через стену, разобрали завал и открыли ворота. Как пояснил Лишин: «Один испуг неприятеля и решительность сих храбрых людей, шедших на явную гибель, могли произвести сие действие»13.
      Однако каменный мост через Фульду — Wilhelms-brücke, ведущий собственно в город, оказался забаррикадирован и его надежно защищала пехота. Майор Челобитчиков, принявший командование изюмскими гусарами после Рашановича, был ранен. В это время, около 11 часов утра, был получен приказ Чернышева покинуть город.
      Чернышев получил сообщение, что отряд генерала Бастинеллера выбил казачью сотню из м. Кауфунген (к юго-востоку от Касселя) и движется к городу14. Он немедленно выслал навстречу полк Сысоева 3-го и сам двинулся следом. Вечером 16 сентября отряд занял Мельзунген (к югу от Касселя), где оставался и 17 сентября. В ночь на 17 сентября казаки командой хорунжего А. Г. Савастьянова из полка Власова 3-го напали на один из вестфальских отрядов (3 эскадрона при 2 орудиях) и захватили два орудия15. Бастинеллер, узнав о приближении русской кавалерии, повернул на Хессиш-Лихтенау и далее в Ротенбург-на-Фульде: пехота его отряда быстро рассеялась, он прибыл в Ротенбург с одной кавалерией.
      17 сентября отряд Чернышева усиленно готовился к повторному штурму. Лишин красочно описал решительность казачьего полковника М. Г. Власова 3-го. К отряду нежданно присоединился эскадрон егерей-волонтеров Ноймаркского драгунского полка под командой ротмистра Рора, который непонятным образом очутился здесь, будучи отрезан противником 7 сентября у Кезена от летучего отряда генерал-лейтенанта И. Тильмана16. Подполковник Г. Барников сформировал из вестфальских дезертиров две роты пехоты. Лишин по приказу Чернышева собрал все 9 отбитых орудий, сформировал к ним прислугу из русских драгун и вестфальских дезертиров. Теперь в отряде была батарея из 12 орудий (одно из орудий было повреждено)17. Для прикрытия орудий Лишину дали 400 вестфальских дезертиров и два эскадрона спешенных драгун. Именно артиллерии отводилась главная роль при повторном штурме.
      18 сентября отряд пошел на повторный штурм. Огнем артиллерии город был зажжен в нескольких местах, полковник Бенкендорф 2-й с новосформированной пехотой, тремя эскадронами драгун и гусар взял штурмом Лейпцигские ворота, отбил 1 орудие. Франкфуртские ворота взял есаул полка Грекова 18-го Д. З. Сенюткин18 с хорунжими полка Сысоева 3-го П. Мордовиным, П. Поповым и С. В. Пруцковым). По требованию жителей комендант города бригадный генерал Ж. Алликс де Во подписал капитуляцию19. Подробности переговоров освещены, с некоторыми расхождениями, в мемуарах Бальмена20 и Лишина21.
      19 сентября отряд Чернышева торжественно вступил в покоренную столицу. От имени российского императора он упразднил Вестфальское королевство и учредил временное правительство. В городе были взяты еще 22 орудия и 79 тысяч талеров, из которых 15 тысяч сазу же раздали отряду22. К отряду Чернышева присоединились в качестве волонтеров 51 вестфальский офицер и 200 егерей23.
      Вступление русского отряда в Кассель имело важное политическое значение для пробуждения духа борьбы у немецкого населения в прирейнских землях24.
      А. И. Чернышев был награжден орденом св. Владимира 2 ст. М. Г. Власов 3-й произведен в генерал-майоры. К. Х. Бенкендорф 2-й и И. И. Жиров награждены орденами св. Владимира 3 ст., подполковник А. С. Греков 26-й — золотой саблей с надписью «за храбрость». И. Д. Денисов произведен в полковники. Кавалерами ордена св. Георгия 4 ст. стали штабс-капитан Н. Ф. Лишин и поручик А. Р. Лофан.
      Во всех рапортах Чернышев особенно выделил заслуги Власова 3-го, наградное представление которого, а он помещен первым списке, заканчивается следующими словами: «Когда храбрый полковник Бедряга, командовавший по мне все отрядом был убит, тогда полковник Власов, приняв его должность, участвовал во всех распоряжениях, как старший по мне, с отличным мужеством и благоразумием и во всех случаях был моим первым и лучшим помощником (курсив мой — А. С.)».25 Четверть века спустя, в феврале 1836 г., по предложению военного министра графа А. И. Чернышева генерал-лейтенант М. Г. Власов будет назначен наказным атаманом Войска Донского.
      В личном письме императору Чернышев просил наградить Георгиевскими знаменами донские полки Власова 3-го, Жирова, Грекова 18-го и Иловайского 11-го (полк Сысоева уже имел такое знамя за отличие в кампанию 1805 г). Чернышев писал, что эти полки находились с ним, начиная с переправы через Неман, за это время захватили 70 орудий и 3 знамени, взяли более 16 тысяч пленных, в том числе 4 генералов26. 8 октября император Александр I пожаловал этим полкам Георгиевские знамена27.
      Донские полки понесли следующие потери. Полк Власова 3-го: убиты 2 казака; ранены 1 урядник и 4 казака. Полк Грекова 18-го: убит 1 казак; ранены 5 казаков, пропали без вести 7 казаков. Жирова: убит 1 казак; ранены 7 казаков. Иловайского 11-го: убит 1 казак, ранены 6 казаков28. Всего в отряде выбыли из строя около 70 человек, среди погибших были полковник Изюмского гусарского полка Е. И. Бедряга, подполковник Ряжского пехотного полка Райский.
      Чернышев выступил из Касселя 21 сентября и через Брауншвейг и Хальберштадт проследовал в Демиц (на север от Магдебурга)29. Он считал, что дорога на Айслебен была занята корпусом Ожеро. В Демице он оставил 6 из захваченных орудий для защиты переправы, а остальные 26 отправил в Берлин. 8 октября Чернышев прибыл в Кеннерн (между Бернбургом и Галле), где узнал о победе союзников при Лейпциге.
      Через два дня после ухода Чернышева в Кассель вернулись французы. После победы союзников при Лейпциге им пришлось опять собирать вещи: отряд бригадного генерала А. Риго (до 5 тысяч солдат) покинул Кассель 16 (28) октября30. Затем в город вступил авангардный отряд Юзефовича из корпуса Сен-При.
      Рейд летучего отряда Чернышева в Кассель — это блестящая военная операция, один из классических примеров партизанских действий в наполеоновскую эпоху. Историки обращались и будут обращаться к этому рейду, чему способствует обширная источниковая база, постоянно расширяющаяся. Помимо синхронных документов, вышедших из канцелярии Чернышева, необходимо указать на ретроспективные описания и воспоминания участников (А. И. Чернышев, А. А. Бальмен, Н. Ф. Лишин), наиболее значимые исследования (Ю. О. Лахман, А. И. Михайловский-Данилевский, Ф. Шпехт, М. И. Богданович, С. В. Томилин, А. И. Попов31, И. Э. Ульянов).
      Помимо чисто военной стороны этой операции, с ней связаны и другие сюжеты, такие как судьба части архива Вестфальского королевства, ныне хранящаяся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки. Некоторые культурные ценности, включая парадные портреты членов семьи Наполеона, были отправлены Чернышевым в Главную квартиру русской армии. Лично А. А. Аракчееву Чернышев предал взятую со стола вестфальского короля табакерку с резными изображениями сражений при Маренго и Аустерлице32. По свидетельству А. А. Бальмена, золотой письменный прибор вестфальского короля впоследствии оказался в Эрмитаже33. Возможно, что целый ряд предметов, ныне хранящихся в запасниках российских музеев, так или иначе связаны с лихим партизанским набегом на неприятельскую столицу.
      Примечания
      1. Распространенное в литературе мнение о принятии В. Дернберга в 1813 г. на русскую службу, документально подтвердить не удалось. Ряд источников свидетельствуют, что он по-прежнему состоял на английской службе (письмо Л. Вальмодена, книга Г. Кэткарта).
      2. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское и разрушение его генерал-адъютантом Чернышевым. СПб., 1852. С. 3. Автор — капитан гессенского Генерального штаба — красочно описал «мрачную картину Германии под игом Наполеона». Вообще этому рейду посвящена значительная историография, но среди классических трудов, наряду с книгой Шпехта, следует назвать статью полковника русского Генерального штаба С. В. Томилина. Современные отечественные историки почему-то обращаются только к книге Шпехта.
      3. Письма (2) А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 2 и 8 сентября 1813 г. // Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников (1812-1815 гг.). М., 2006. С. 480-481.
      4. Письмо А. И. Чернышева М. Б. Барклаю де Толли от 18 сентября 1813 г., Кассель // Сборник Русского Исторического общества. Т. 121. СПб., 1906. С. 220-223.
      5. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 107. Интересно, что в источниках и исторических исследованиях приводятся разные цифры относительно пройденного отрядом пути.
      6. Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское. С. 120.
      7. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. Вновь выявленные материалы, касающиеся рейда А. И. Чернышева к г. Касселю в сентября 1813 г. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. — 2013. — T. III. — С. 381-454. Исследователь выявил в РГИА суточные, 10-дневные рапорты о состоянии отряда Чернышева, ведомости потерь. Сам Чернышев утверждал, что у него было две тысячи всадников. См. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81.
      8. Чернышев писал его фамилию — Boëtcher. В печатных источниках он назван major von Bötticher. См. Quistorp B. Die Kaiserlich Russisch-Deutsche Legion: ein Beitrag zur Preußischen Armee-Geschichte. Berlin, 1860. S. 288.
      9. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Винцингероде от 18 октября 1813 г. // РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153 г. Св. 12. Ч. 1. Д. 11. Л. 14-24.
      10. Martinien A. Tableaux par corps et par batailles des officiers tués et blessés pendant les guerres de l’Empire (1805-1815). Paris, 1899. P. 632.
      11. Томилин С. В. Набег партизанского отряда Чернышева на Кассель, столицу Вестфалии в 1813 году. СПб., 1910. С. 25.
      12. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 28.
      13. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 430—431.
      14. В ф. с. И. А. Болдырева из полка Сысоева 3-го сказано: «с 16 по 18 в Вестфалии во время следования под командою генерала Чернышева к городу Касселю был оставлен с командою 35 казаками в арьергарде и, не доходя до города, отрядом французских войск отрезан, имел с передовыми сильное сражение, в плен взял 10 человек рядовых, освободил отряда своего весь вагенбург, 18 при занятии того города». См.: Ф. с. есаула И. А. Болдырева на 1 января 1826 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 19. Д. 340 Л. 18-20.
      15. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву от 19 сентября 1812 г., Кассель // Донское казачество в Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.: сборник документов. Ростов н/Д, 2012. С. 452. По одной из версии казаки вытащили эти орудия из реки Фульды у г. Моршена (к югу от Мельзунгена). В документе о службе хорунжего А. Г. Савостьянова сказано: «16 и 18-го при взятии города Касселя, где, будучи с 60-ю казаками в партии вверх по реке Везер [Фульде?], отбил у неприятеля два легких орудия, за что награжден орденом святого Владимира 4-й степени с бантом». См.: Указ об увольнении от службы сотника А. Г Савостянова от 13 сентября 1821 г. // РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 432. Л. 9об-11об.
      16. Шпехт считал, что эскадрон Рора присоединился к отряду Чернышева только 20 сентября. Но Лишин утверждал, что это произошло накануне второго нападения на город.
      17. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 434-436.
      18. Сенюткин был произведен в войсковые старшины со старшинством с 16 сентября 1813. В его п. с. сказано: «Сентября 16-го и 18 при городе Касселе, где командуя стрелками отбил батарею с шестью орудиями и содействовал взятию оного города». См.: П. с. войскового старшины Д. З. Сенюткина за 1816 г. // ГАРО. Ф. 344. Оп. 1. Д. 227. Л. 71, 78.
      19. Один из ее пунктов весьма примечателен: «Для охраны вестфальских и французских войск от возможных нападений на них казачьих отрядов, находящихся на всех дорогах, один казачий полк будет их эскортировать на протяжении двух миль от Касселя». См.: Акт о капитуляции гарнизона города Кассель, 18 сентября 1813 г. // Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 1. Т 7. М. 1970. С. 390.
      20. Письма А. А. Бальмена к А. И. Михайловскому-Данилевскому, 1833-1835 гг. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Часть из них представляет собой мемуары в форме писем, составленные по запросу историка.
      21. Ульянов И. Э. Н. Ф. Лишин, мемуары и биография. С. 381-454.
      22. Лахман Ю. О. Завоевание столичного города Касселя 16/28-го сентября 1813 года // Русский инвалид. 1832. № 65 от 12 марта 1832 г., С. 259-260; № 66 от 14 марта 1832 г. С. 263-264. Эта статья, написанная офицером, служившим в отряде Чернышева, оказалась настолько интересной, что вскоре была переведена на немецкий язык и издана дважды. См.: 1) Lachmann G. Die Eroberung von Cassel, am 16/28 September 1813 // Militär-Wochenblatt, 1832. Band 17. № 834. S. 4737-4740. 2) Die Eroberung von Kassel am 28.9.1813 // Österreichischen militärischen Zeitschrift. 1838/3, S. 189.
      23. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 83об.
      24. Впрочем, некоторые современники оценили рейд достаточно критически. См.: 1812 год...: Военные дневники. М., 1990. С. 286; Волконский С. Г. Иркутск, 1991. Записки. С. 275.
      25. «Список господам штаб и обер-офицерам отличившимся храбростию и мужеством в сражениях при взятии столичного вестфальского города Касселя 16-го и 18-го числ прошедшего сентября месяца» // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 3. Д. 30-32. Л. 21.
      26. Письмо А. И. Чернышева императору Александру I от 30 сентября 1813 г. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 81-84.
      27. В Высочайшем приказе от 8 октября 1813 г. не сказано о надписи на знаменах. Впоследствии их почему-то украсили надписью «За отличную храбрость и поражение неприятеля в Отечественную войну 1812 года». В связи с этой наградой, представляется поверхностным вывод исследователя И. Э. Ульянова, опубликовавшего фрагменты из общего наградного представления, поданного Чернышевым, с описанием отличий артиллеристов и изюмцев: «Меньше поводов для описания предоставили действия драгунских и казачьих офицеров». В то время как своим первым помощником Чернышев назвал М. Г. Власова 3-го и представил его к чину генерал-майора, подполковник И. И. Жиров был награжден орденом св. Владимира 3 ст., четыре донских полка — Георгиевскими знаменами.
      28. Рапорт А. И. Чернышева Ф. Ф. Винцингероде от 28 сентября 1813 г., м. Мельзунген // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8.
      29. В пути он отправил часть трофеев в главную квартиру Винцингероде, о чем свидетельствует следующий документ: «По приказанию его превосходительства господина генерал-адъютанта Чернышева имею честь препроводить при сем взятую в продолжение экспедиции казну шестьдесят тысяч талеров, также бумаги по части министерства полиции и иностранных дел, при коих доставляется молодой человек, служивший в Каселе по части полиции, и перешедший добровольно к нам, коего можно употребить с большою пользою. Для его высочества крон-принца посылаются шесть живых оленей, а его превосходительству господину генерал-адъютанту барону Винцингероде коляску с 4-я жеребцами, принадлежавшие прежде королю Вестфальскому, взятые в Касселе». См.: Рапорт И. Ф. Богдановича в дежурство генерала Винцингероде от 29 сентября 1813 г., г. Зальцведель [к северу от Магдебурга] // РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208 г. Св. 2. Д. 9. Ч. 7. Л. 8. Л. 12.
      30. Leggiere M. The Fall of Napoleon. Vol 1. New York, 2007. P. 87. Шпехт утверждал, что остатки войск генерала Риго покинули Кассель 15 (27) октября. См.: Шпехт Ф.-А.-К. Королевство Вестфальское... С. 219.
      31. Попов А. И. Чернышева экспедиция в королевство Вестфалия // Отечественная война 1812 года и освободительный поход русской армии 1813-1814 годов: энциклопедия. Т 3. М., 2012. С. 626-628.
      32. Письмо А. И. Чернышева А. А. Аракчееву, б. д. // РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 842. Л. 95.
      33. Письмо А. А. Бальмена А. И. Михайловскому-Данилевскому от 20 апреля 1833 г. // ОР РНБ. Ф. 488. Д. 61. Л. 19об.
    • Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи
      Автор: Dark_Ambient
      Парунин А. В. Император Солкатский Бек-Суфи // Исторический формат. - 2016. - № 4. - С. 159-168.
      Обстоятельства правления хана Крымского улуса Золотой Орды Бек-Суфи, а также его происхождение вызывают в исследовательской среде многочисленные вопросы, некоторые ответы на которые мы постараемся озвучить в данной статье.
      Изучение личности тукай-тимурида было положено М. Б. Северовой, рассмот­ревшей его монетную эмиссию 822-825 г.х. (1419-1422 гг.) и попытавшейся уточнить генеалогическое древо (Северова 1994: 90). Её гипотезу о том, что Бек-Суфи является сыном Бектута - Данишменда - Байана - Тука-Тимура - Джучи развил и дополнил в своих работах Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180-182; Сабитов 2014: 63-74). Позиция исследователей была критически переосмыслена А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: с. 169-176).
      Поскольку четкая фиксация происхождения, по нашему мнению, является определяющей для понимания политического статуса хана, то обратимся к рассмотрению предложенной версии Северовой-Сабитова: Бек-Суфи - Бектут - Данишменд - Байан - Тука-Тимур. Представленная генеалогия фигурирует в «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина (начало XIV в.); персоязычном сочинении «Муизз ал-ансаб», составленном при дворе Шахруха к 1427-м году, а также в тюркоязычной хронике XVI в. «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме».
      У Рашид ад-Дина линия выглядит следующим образом: Тука-Тимур - Баян - Данишменд. Про последнего уточнено, что он не имел детей (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77). Отсутствие Бектута, вероятно, можно увязать с молодостью последнего дина ста.
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - Байан - Данишманд - Бик-тут - Бик-Суфи - Мухаммад-Суфи, Барат-Суфи (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Байан - Даштиманд (назван также Дашмендом - прим.) - Бек-Тут - Бек-Суфи - Барат-Суфи, Мухаммад-Суфи (Материалы по истории казахских ханств 1969: 42-43).
      Наличие небольшого количества звеньев в генеалогии заключает в себе определенные сомнения в возможности видеть указанного династа в первой четверти XV века. Б таком же духе высказался и Ж. М. Сабитов (Сабитов 2009: 180; Сабитов 2014: 63-64). Однако исследователь счел возможным поддерживать позицию М. Б. Северовой, приведя в качестве примера династийную историю казахских ханов XVI-XVIII вв., а также сообщив о том, что отец Бек-Суфи Бектут являлся полководцем при Токтамыш-хане (Сабитов 2009:180; Сабитов 2014: 64).
      Приводимый Ж. М. Сабитовым аргумент о долговременном правлении казахских ханства в конце XVI-XVIII вв. вряд ли можно распространить на более раннюю историю Золотой Орды, посольку в XIII-XV вв. такие случаи в генеалогиях не фиксируются.
      Обратимся к личности полководца Токтамыш-хана Бектута. Сведения о нем отражены в отечественном летописании. Никоновская летопись под 1391 годом сообщает: «Того же лета царь Тахтамыш посла царевичя своего Бектута на Вятку ратью; он же, шед, Вятку взя и люди изсече, а иных, пленив, во Орду отведе к Тахтамышу царю» (ПСРЛ. Т. 11 1897: 125). Чуть ниже летопись сообщила о сражении Тимура и Токтамыша и о бегстве последнего (ПСРЛ. Т. 11 1897: 127). Персидские источники, описывая битву на Кундурче, не упоминают Бектута среди подчиненных хану огланов (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 321; Мирта леев 2007: 31, 50). Его дальнейшая судьба остается открытой.
      Помимо упомянутого царевича в письменных источниках зафиксирован еще один династ с таким именем. В «Истории Вассафа» при описании событий 718 г.х. (05.03.1318 - 21.02.1319 гг.) во время вторжения Узбек-хана на Кавказ, отмечены два царевича Иасавур и Бектут, «которые в этом году без (ханского) йарлыка расположились на зимовке в Мазандеране» (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: с. 175). Примечательно, что составители списка имен для сборника назвали упомянутого царевича сыном Даштиманда (История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006: 492). Вероятно, упомянутых сведений недостаточно для отождествления царевича с вышеупомянутым отцом Бек-Суфи, но появление Бектута на исторической арене в 1318-1319 гг. полностью укладывается в количество приводимых источниками поколений. Можно предположить, что на момент составления Рашид ад-Дином списков царевичей, искомый персонаж либо не родился, либо был слишком мал. В данном случае нет необходимости искусственно старить эту ветвь тука-тимуридов. Мысль о том, что упомянутый исследователями Бек-Суфи мог жить в середине XIV века, является вполне обоснованной1.
      Новый вариант генеалогии Бек-Суфи был представлен А. Л. Пономаревым (Пономарев 2013: 169-176). В источниках она выглядит следующим образом.
      Рашид ад-Дин: Тука-Тимур - Урунк - Сарича - Куичек (Рашид-ад-Дин. Том II 1960: 77).
      «Муизз ал-ансаб»: Тука-Тимур - ... Тулак-Тимур - Джаниса - Баш-Тимур - Даулат-бирди. В «Муиззе» имеется цепочка Урунгбаш - Сарича - Куйунчак, однако, они являются предками Тохтамыш-хана (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 44-45).
      «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме»: Тука-Тимур - Уз-Тимур - Сарыджа - Кончак - Тулек-Тимур - Джине - Баш-Тимур (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39-40). В тексте отмечен сын Таш-Тимура Девлет-берди.
      Подобный вариант был предложен А. Л. Пономаревым на основании изучения бухгалтерских книг генуэзской колонии Каффы. В бухгалтерской книге от 16 декабря 1422 года сказано о преподнесении эксения (подношения - прим.) в виде новены господину Таулатбирди (Девлет-берди - прим.) брату Императора (Пономарев 2013: 174, прим. 26). Исследователем было сделано предположение, что искомый «Император» - это недавно умерший Бек-Суфи, а обозначение «брат» в данном случае предполагает родственные связи. Соответственно, Бек-Суфи сын Таш-Тимура и брат Девлет-берди. В данном случае позицию А. Л. Пономарева поддержал В. П. Гулевич, резонно заметивший, что в источниках отсутствует информация о Девлет-берди как креатуре Витовта (помимо текста тенденциозной «Похвалы Витовту» и её более подробных вариантов, отраженных в западнорусском летописании - прим.), упомянув при этом, что предки Таш-Тимура несколько раз были наместниками Солхата (Гулевич 2014:176).
      Проблема выдвижения подобной генеалогии действительно представляется сложной. На первый взгляд, неосновательно рассуждать о близким родственных связях двух династов, особенного с учетом того факта, что о братстве в массарии упомянуто спустя почти 1,5 года после смерти Бек-Суфи.
      Данное обстоятельство побуждает к поиску иных доказательств в поддержку новой версии генеалогии.
      Впервые Бек-Суфи упоминается в начале января 1411 года, когда он в составе войска сына Токтамыша Джалал ад-Дина изгнал войска Идегея из Крыма. Массария зафиксировала подношение даров ему и Джалал ад-Дину. В латинском тексте Бек-Суфи зафиксирован как Becsuff ogolano (Пономарев 2013: 165, прим. 12). В дальнейшем, как предполагает А.Л. Пономарев, Бек-Суфи остался в Крыму, однако В.П. Гулевич подверг сей тезис сомнению (Гулевич 204: 170), указав при этом, что крымские беки были настроены в поддержке нового хана. В июле 1411 г. в Крым пришло известие об успешном занятии Сарая Джалал ад-Дином. Гипотетически можно предположить, что Бек-Суфи мог остаться в Крыму в качестве наместника.
      Чуть позже имя Бек-Суфи всплывает в связи со смутами в Золотой Орде. Несмотря на очередные успехи, положение Идегея становится шатким: в марте 1419 года между Дервиш-ханом, ставленником Идегея и князем литовским Витовтом заключен мирный договор (Codex epistolaris Vitoldi 1882: 442-443). Конкретные результаты, помимо общих положений переговорного процесса, озвучены не были, однако вряд ли стоит исключать естественное желание Витовта распространить свое политическое влияние на восток, включая и Крым. Идеологическое обоснование подобной политики было предпринято в сообщениях корпуса западнорусских летописей: «И по мнозе времени гонзне за живот, иныим же старейшинам ординьским послаша послы свои с великим дарьми к славному господарю и просиша у него иного царя, он же дал им иного царя, именем Малого Салдана. Сему же малому Салдану седшу на царство никако же не сме ослушатися славнаго господаря: где коли ему повелит, и он туда кочюет. По мале времени велиции же князи ордыньскии никако не смеша розгневати славнаго господаря великаго князя Витовта, дабы не от его рукы поставити им царя, и послаша великою честию и просиша у него царя. Он же дал им иного царя, именем Давлад-Бердия» (ПСРЛ. Т.35 1980: 76).
      Серия летописных сообщений, в основе которых т.н. «Похвала Витовту», составленная в 1428-м году, где сказано прямо, что литовскому князю служили «восточные великии цри Татарский» (ПСРЛ. Т.17 1907: 417-420), несмотря на гиперболизацию роли Витовта, служит отличным примером его заинтересованности в крымских делах. О «императоре Солкатском, друге Витовта» сообщает путешественник Гильбер де Ланноа: фламандец прибыл в Крым в качестве посла от литовского князя с целью вручить императору «богатые подарки» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 43). Поскольку «император только что умер», то, по утверждению путешественника, «между татарами этой Татарии и Татарией великого хана, императора Орды, возник вопрос важнейший в мире для татар, касательно того, кого сделать императором» (Путешествия Гильбера де Ланноа 1873: 42-43). Бек-Суфи предположительно умер в августе-сентябре 1421 г. (Гулевич 2014: 173). Показательно, что посол Витовта не путал статус двух императоров: в подобном виде титулование фигурирует и на страницах бухгалтерских книг.
      Вышеприведенные источники позволяют предположить, что умерший «император Солхатский» и «Малый Салдан» - одно и то же лицо. К. К. Хромов предлагает видеть в нем Бек-Суфи (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 402). После сравнительного анализа нумизматических и письменных источников, предпринятого исследователем, такая атрибуция может считаться достоверной.
      К. К. Хромовым было обращено внимание и на особенности титулования Бек-Суфи на монетах (Хромов 2006: 367; Хромов 2013: 387) как «султан, сын султана». В. П. Гулевич объясняет такую особенность наследственными правами (Гулевич 2014: 172). В рамках предложенной А. Л. Пономаревым гипотезы под искомым «Султаном» угадывается личность Таш-Тимура, крупного военачальника при хане Токтамыше (Миргалеев 2003: 125), чеканившего монеты в Крыму в 1395-1396 гг. (Лебедев 2000:18). Ю. В. Зайончковский утверждает, что все известные монеты Таш-Тимура отчеканены в Крыму в 796 г.х. (06.11.1393 - 26.10.1394 гг.), а его правление может быть отмечено 1395-м годом (Зайончковский 2016:104,109). Также исследователь поддержал мнение М. Г. Сафаргалиева и В. П. Лебедева об изгнании Токтамышем Таш-Тимура из Крыма в 1396-м году (Лебедев 2000: 18: Сафаргалиев 1960: 174-175). Ибн ал-Фурат сообщает, что в марте 1397 года в Египет пришло известие об осаде Токтамышем Каффы (История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005: 267).
      Способствовать решению проблемы братства Бек-Суфи и Девлет-берди может монетная эмиссия последнего. К. К. Хромов приводит монеты с именами династов, датируемые 825 г.х. (1421-1422 гг.) (Хромов 2006: 372, рис. 5; Хромов 2013: 387). По предположению В. П. Гулевича, новый хан использовал для чеканки монет штемпели своего предшественника (Гулевич 2014: 174-175). Хождение подобных монет в Каффе, по нашему мнению, создало прецедент, по которому Девлет-берди титуловался «братом Императора». Несомненно, генуэзские чиновники знали о личностях тука-тимуридов намного больше, нежели фиксировали в документации, поэтому не раскрывали смысл содержания титула.
      Рассуждения о родственных связях двух крымских правителей вызвало критику со стороны исследователей (Рева 2015: 92, прим. 16; Сабитов 2014: 66-69). Критикуя А. Л. Пономарева по вопросу братства, Ж. М. Сабитов ссылается при этом на сюжет «Умдат ат-таварих» Кырыми, добавляя, «что зачастую даже двоюродных братьев в тюркских народах называли братьями в разных источниках» (Сабитов 2014: 68-69). Исследователю осталось только уточнить, какое отношение бухгалтерская книга, составленная генуэзским чиновником, имеет к тюркским народам.
      Имя Бек-Суфи всплывает в начале 30-х гг. XV в. в имени одного из татарских союзников литовского князя Свидригайло - Саид-Ахмада, которого в письме от 3 сентября 1432 года к великому магистру Тевтонского ордена именуют как Sydachmacht Bexubowitz / Саидахмат Бексуфович (Пономарев 2013: 169). Нетрудно увидеть в тексте письма Бек-Суфи.
      В имеющихся генеалогиях для первой четверти XV века зарегистрированы два Саид-Ахмада: сын (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45), либо внук (Материалы по истории казахских ханств 1969: 39) Токтамыша. В «Таварих-и гузида-йи Нусрат-наме» отмечен еще один династ с таким именем2. Р. Ю. Рева и Н. М. Шарафеев предположили, что за последним скрывался неизвестный ранее эмитент, чеканивший монету в 819 г.х. (Рева, Шарафеев 2005: 57-59; Трепавлов 2015: 278). Вероятно, о нем упоминает Иоасафат Барбаро (Барбаро и Контарини 1971: 140).
      Упоминание о Бексуфовиче обычно связывают с Бетсубом / Бетсубуланом, фигурировавшем на страницах польских хроник. Последнего в исторической литературе связывают либо с Кепеком (Почекаев 2012: 245; Сабитов 2014: 70), либо с Бек-Суфи (Беспалов 2013: 35; Пономарев 2013: 169-170; Хромов 2013: 367-368). К отождествлению Бетсабула с Кепеком склонился и автор данной статьи (Парунин 2015: 292-293). При этом в настоящей работе автор допускает мысль о том, что упомянутый царевич может быть никак не связан с Бек-Суфи, ни с Кепеком. Искомого династа следует искать среди детей Токтамыш-хана: в частности, была предложена кандидатура Абу Са'ида (Бу Са'ида) (История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006: 45-46; Материалы по истории казахских ханств 1969: 39).
      Сообщает о двух Саид-Ахматах османский историк Хурреми. Правление старшего династа отмечено между Джаббар-берди и Дервишем; второй упомянут под именем «Сейид-Ахмед-Кючук» как правитель Крыма (Негри 1844: 381). Несмотря на лаконичность текста, предположительно его можно связать с сыном Бек-Суфи.
      В оценке политического статуса Бек-Суфи автор солидарен с Б.П. Гулевичем. Бек-Суфи не был полностью независимым правителем, но обладал широкими полномочиями. Его политическое могущество было оценено наличием его имени вместе с Дервишем и Идегеем на монетах. При этом Бек-Суфи, очевидно, признавал статус Улуг Мухаммада как золотоордынского хана, но характер их отношений неизвестен. Крайне редкое упоминание в нумизматическом материале титула «султан сын султана» породило споры вокруг его генеалогии. Приведенные размышления позволяют не согласиться с мнением М.Б. Северовой и Ж.М. Сабитова, и принять трактовку Бек-Суфи как сына Таш-Тимура.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      1. Схожее мнение было озвучено В. В. Трепавловым (Трепавлов 2015: 279).
      2. Тука-Тимур - Уз-Тимур - Абай - Менгасир - Мамки - Саид-Ахмад (Материалы по истории казахских ханств 1969: 41).
      ЛИТЕРАТУРА
      Барбаро и Контарини 1971 - Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в / ред. сост. Е.Ч. Скржинская. Л.: Наука, 1971.276 с.
      Беспалов 2013 - Беспалов Р. А. Литовско-ордынские отношения 1419-1429 годов и первая попытка образования Крымского ханства // Материалы по археологии истории античного и средневекового Крыма / ред. сост. М. М. Чореф. Вып. V. Севастополь; Тюмень, 2013. С. 30-52.
      Гулевич 2014 - Гулевич В. П. Крым и «императоры Солхата» в 1400-1430 гг.: хронология правления и статус правителей // Золотоордынское обозрение. 2014. NM (6). С. 166-197.
      Зайончковский 2016 - Зайончковский Ю. В. Джучидский хан Таш-Тимур и его монеты // Золотоордынская цивилизация. 2016. № 9. С. 102-112.
      История Казахстана в арабских источниках. Том I 2005 - История Казахстана в арабских источниках. Том I. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Том I. Извлечения из арабских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном / ред. Б. Е. Кумеков, А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2005. 711 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том III 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том III. Му'изз ал-ансаб (Прославляющие генеалогии) / отв. ред. А. К. Муминов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 672 с.
      История Казахстана в персидских источниках. Том IV 2006 - История Казахстана в персидских источниках. Том IV. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным / отв. ред. М. Х. Абусеитова. Алматы: Дайк-Пресс, 2006. 620 с.
      Лебедев 2000 - Лебедев В. П. Корпус монет Крыма в составе Золотой Орды (сер. XIII - нач. XV в.) // Вестник Одесского музея нумизматики. 2000. № 2. С. 12-34.
      Материалы по истории казахских ханств 1969 - Материалы по истории казахских ханств XV- XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / сост. С.К. Ибрагимов и др. Алма-та: Наука, 1969. 655 с.
      Миргалеев 2003 - Миргалеев И. М. Политическая история Золотой Орды периода правления Токтамыш-хана. Казань: Алма-Лит, 2003.164 с.
      Миргалеев 2007 - Миргалеев И. М. Материалы по истории войн Золотой Орды с империей Тимура. Казань: Институт истории АН РТ, 2007.108 с.
      Негри 1844 - Негри А. Извлечения из одной турецкой рукописи общества, содержащей историю крымских ханов // Записки Одесского Общества Истории и Древностей. 1844. Т. 1. С. 379-392.
      Парунин 2015 - Парунин А. В. Сыновья Тохтамыш-хана на страницах польско-литовских хроник // Исторический формат. 2015. № 4. С. 288-296.
      Пономарев 2013 - Пономарев А. Л. Первые ханы Крыма: хронология смуты 1420-х годов в счетах Генуэзского казначейства Каффы // Золотоордынское обозрение. 2013. № 2. С. 158-190.
      Почекаев 2012 - Почекаев Р. Ю. Цари Ордынские. Биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб.: Евразия, 2012. 464 с.
      ПСРЛ. Т. 11 1897 - ПСРЛ. Т. 11. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб., 1897. 254 с.
      ПСРЛ. Т. 17 1907 - ПСРЛ. Т. 17. Западнорусские летописи. СПб.: Типография М. А. Александрова, 1907. 650 с.
      ПСРЛ. Т. 35 1980 - ПСРЛ. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Наука, 1980. 306 с.
      Путешествия Гильбера де Ланноа 1873 - Путешествия Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413-14 и 1421 годах // Университетские известия. Киев. 1873. № 8. С. 1-46.
      Рашид-ад-Дин. Том II1960 - Рашид-ад-Дин. Сборник летописей. Том II. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1960. 253 с.
      Рева 2015 - Рева Р. Ю. Мухаммад-Барак и его время. Обзор нумизматических и письменных источников // Нумизматика Золотой Орды. 2015. № 5. С. 80-104.
      Рева, Шарафеев 2005 - Рева Р. Ю., Шарафеев Н. М. Неизвестный Сайид Ахмад // Тринадцатая Всероссийская нумизматическая конференция. Москва, 11-15 апреля 2005 г. Тезисы докладов и сообщений. М.: Альфа-Принт, 2005. С. 57-59.
      Сабитов 2009 - Сабитов Ж. М. Золотоордынский клан Бек-Суфи: история и вопросы генеалогии // Золотоордынское наследие. Материалы международной научной конференции «Политическая и социально-экономическая история Золотой Орды (XIII-XV вв.)». Сборник статей. Вып. 1 / отв. ред. и сост. И. М. Миргалеев. Казань: Фэн, 2009. С. 180-182.
      Сабитов 2014 - Сабитов Ж. М. К вопросу о генеалогии золотоордынского хана Бек-Суфи // Крим від античності до сьогодення: Історичні студії. Київ: Інститут історії України, 2014. С. 63-74.
      Сафаргалиев 1960 - Сасфаргалиев М. Г. Распад Золотой Орды. Саранск: Мордовское книжное издательство, 1960.279 с.
      Северова 1994 - Северова М. Б. Об имени золотоордынского хана на монетах Крыма 822-823 г.х. / 1419-1420 гг. // Тезисы докладов II Всероссийской нумизматической конференции. СПб., 1994. С. 98- 100.
      Трепавлов 2015 - Трепавлов В. В. Степные империи Евразии: монголы и татары. М.: Квадрига, 2015. 368 с.
      Хромов 2006 - Хромов К. К. Правления ханов в Крымском улусе Золотой Орды в 1419-1422 гг. по нумизматическим данным // Історико-географічні дослідження в Україні. 36. наук, праць. Число 9. К.: Інститут історії України НАН України, 2006. С. 366-372.
      Хромов 2013 - Хромов К. К. О хронологии правления Давлат Берди хана в Крымском улусе по нумизматическим данным (последние джучидские серебряные монеты Крыма) // От Онона к Темзе. Чингисиды и их западные соседи: К 70-летию Марка Григорьевича Крамаровского / ред. сост. В. П. Степаненко, А. Г. Юрченко. М.: Издательский дом Марджани, 2013. С. 378-416.
      Codex epistolaris Vitoldi 1882 - Codex epistolaris Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1376-1430. Cracoviae: Acad. Literarum, 1882.1113 p. + CXVI s.
    • Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Николай Михайлович Пржевальский в прошлом и настоящем // Сибирские чтения в РГГУ. - Выпуск 3. - 2008. - С. 91-107.
      Николай Михайлович Пржевальский (31.3/12.4.1839, Кимборово Ельнинского уезда Смоленской губ. — 20.10/1.11.1888, Каракол Иссык-Кульского уезда Семиреченской обл.) — замечательный русский путешественник и ученый — происходил из обрусевшего дворянского рода украинско-польского происхождения (родители — штабс-капитан Михаил Кузьмич Пржевальский и Елена Алексеевна Каретникова; брат Владимир Михайлович (1840—1900) — известный судебный деятель). Окончив смоленскую гимназию, Пржевальский поступил на военную службу унтер-офицером в Рязанский пехотный полк, в 1856 г. получил офицерское звание прапорщика и перевёлся в Полоцкий пехотный полк. В 1863 г. окончил Николаевскую Академию Генерального штаба (по второму разряду). Его выпускной экзаменационной работой было «Военно-статистическое обозрение Приамурского края», за которое в 1864 г. Пржевальский был принят в действительные члены Императорского Русского Географического общества (далее — РГО). В 1863 г. поручик Полоцкого пехотного полка, он принимал участие в Польской кампании (подавление Польского восстания). В 1864—1866 гг. отбывал обязательные три года [службы, будучи преподавателем географии и истории и библиотекарем в Варшавском юнкерском училище, где, в частности, составил учебник географии. В 1866 г. Николай Михайлович был причислен к Генеральному штабу и откомандирован в распоряжение штаба Восточно-Сибирского военного округа. В 1867 г. он приехал в Петербург, где встретился с П. П. Семёновым (впоследствии Семёнов-Тян-Шанский), тогда председателем Отделения физической гео­графии РГО, которому изложил свои планы исследования Центральной Азии. В 1867—1869 гг. состоялось первое путешествие Пржевальского — по Уссурийскому краю, в ходе которого он изучил верхнее течение реки Уссури, бассейн озера Ханка, восточный склон хребта Сихотэ-Алинь. Результатом стала книга «Путешествие в Уссурийском крае 1867—1869 гг.», изданная на средства автора в 1870 г. (с посвящением «дорогой матери») и получившая заслуженное признание в учёных кругах. Находясь на Дальнем Востоке, в 1868 г. Пржевальский был произведён в капитаны и назначен старшим адъютантом штаба войск Приамурской области.


      В 1870 г. Николай Михайлович при поддержке РГО и Военного министерства организовал первую центрально-азиатскую экспедицию (официально она называлась трехлетней «командировкой» в Северный Тибет и Монголию). Это, Первое (Монгольское), путешествие Пржевальского продолжалось до 1873 г. и ознаменовалось выдающимися открытиями и научными достижениями. «По пустыням и горам Монголии и Китая Пржевальский прошел более 11 800 км и при этом снял глазомерно около 5 700 км. Научные результаты этой экспедиции поразили современников. Пржевальский дал подробные описания пустыни Гоби, Ордоса и Алашани, высокогорных районов Северного Тибета и котловины Цайдама (открытой им), впервые нанес на карту Центральной Азии более 20 хребтов, семь крупных и ряд мелких озер» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Результатом путешествия стал двухтомный труд «Монголия и страна тангутов. Трехлетнее путешествие в Восточной нагорной Азии», изданный в 1875—1876 гг. Он был переведен на ряд европейских языков и принес автору всемирную славу. В январе 1874 г. РГО наградило путешественника своей высшей наградой — Большой Константиновской медалью, Парижское Географическое общество — Золотой медалью, Берлинское Географическое общество избрало его своим членом, Международный Географический Конгресс в Париже прислал почетную грамоту, французское Министерство народного просвещения присудило «Пальму Академии». Пржевальскому был присвоен чин подполковника и назначена Александром II пожизненная пенсия (впоследствии несколько раз увеличивавшаяся). Император, осмотрев коллекции, привезенные из экспедиции, признал необходимым купить их для Академии наук за 10 000 руб.

      В 1876—1877 гг. состоялось Второе (Лобнорское и Джунгарское) путешествие Пржевальского по Центральной Азии, важнейшими событиями которого стали открытия хребта Алтынтаг и бассейна озера Лобнор. В области биологии важным достижением было обнаружение дикого двугорбого верблюда. Второе путешествие Пржевальский описал в книге «От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор» (издана под наблюдением секретаря РГО В. И. Срезневского. СПб., 1878). Помощником путешественника в этой и следующей экспедиции был прапорщик Федор Леонтьевич Эклон. По возвращении Николай Михайлович в 1877 г. получил чин полковника. В 1878 г. он был избран почетным членом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук.
      В 1879—1880 гг. Пржевальский совершил Третье (Первое Тибетское) путешествие в Центральную Азию, впервые исследовав верхнее течение Хуанхэ и не дойдя (несмотря на активное противодействие китайских властей) всего 300 км до заветной цели экспедиции — Лхасы. «Во время этого путешествия он прошел около 8 тыс. км и произвел съемку более 4 тыс. км пути через совершенно не исследованные европейцами районы Центральной Азии» (И. П. Магидович, В. И. Магидович). Помощником Пржевальского и этом и следующем путешествии был Всеволод Иванович Роборовский (1856—1910), собравший огромную ботаническую коллекцию. В Третьем путешествии также были открыты новые виды животных — дикая лошадь и медведь пищухоед. Итоги экспедиции Пржевальский подвел в книге «Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки» (СПб., 1883). Возвращение Пржевальского было поистине триумфальным (экспедицию некоторое время считали погибшей). Он был избран почетным членом РГО, Петербургского Общества естествоиспытателей, Венского, Итальянского, Дрезденского Географических обществ, Северокитайского отделения Королевского Азиатского общества в Шанхае. Лондонское Географическое общество присудило ему Золотую медаль. Петербургская Дума избрала отважного путешественника почетным гражданином Петербурга и ассигновала 1500 руб. на установку его портрета в Думской зале, но Пржевальский, «отклонив последнее, просил употребить эти деньги на благотворительные цели». Московский Университет избрал Пржевальского почетным доктором зоологии, г. Смоленск - почетным гражданином. Зоологическую коллекцию ученый подарил Академии наук, а ботаническую — петербургскому Ботаническому саду. В 1882 г. Николай Михайлович был назначен сверхштатным членом Военно-ученого комитета Главного штаба.
      Четвертое (Второе Тибетское) путешествие Пржевальский осуществил с В. И. Роборовским и Петром Кузьмичом Козловым (1863—1935) в 1883—1885 гг. Эта экспедиция открыла новые горные хребты на северной границе Тибета (в том числе хребет Загадочный в системе Куньлуня) и обнаружила истоки р. Хуанхэ. Описание путешествия вышло в свет в 1888 г. под названием «От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима» (с посвящением Наследнику Цесаревичу, т. е. будущему императору Николаю II). В 1886 г. Пржевальский получил чин генерал-майора.
      3 мая 1886 г. по постановлению Совета РГО хребет Загадочный, открытый путешественником, был переименован в хребет Пржевальского (еще при жизни ученого; местное название — Аркатаг). В конце 1886 г. Академия наук преподнесла Пржевальскому выбитую в его честь большую золотую медаль с его портретом и надписью «Первому исследователю природы Центральной Азии» (именно так впоследствии назывались книги о Пржевальском: П. К. Козлова (СПб., 1913; к 25-летию со дня смерти) и Н. М. Каратаева (М.; Л., 1948; к 60-летию со дня смерти).

      Осенью 1888 г. Пржевальский вместе с Роборовским и Козловым отправился в свое Пятое путешествие, которому под его руководством не суждено было осуществиться. Николай Михайлович скончался в пос. Каракол у восточного берега Иссык-Куля (по медицинскому заключению того времени от брюшного тифа). Пржевальский просил похоронить его «непременно на берегу Иссык-Куля в походной экспедиционной форме», что и было исполнено. Во главе экспедиции встал Михаил Васильевич Певцов (1843— 1902), который вместе с В. И. Роборовским, П. К. Козловым и К. И. Богдановичем смог осуществить широкомасштабные географические исследования.
      Неизменным спутником Пржевальского во всех его путешествиях, начиная с Первого (Монгольского) и за исключением неосуществившегося последнего, был забайкальский казак бурят Дондок Иринчинов.
      Такова в самых общих чертах канва жизни И. М. Пржевальского. В 2008 г. исполнилось 125 лет началу его Четвертого путешествия и 120 лет со дня его смерти.
      В общей сложности Пржевальский провел в путешествиях по Центральной Азии 9 лет и 3 месяца. Общая протяженность маршрутов его центральноазиатских экспедиций (несмотря на колоссальные трудности пути) составляет 33 268 км. Особенно важно, что эти путешествия носили комплексный исследовательский характер. Экспедиции имели решающее значение для исследования рельефа, климата и гидрографической сети Центральной Азии. Было установлено преимущественно широтное направление основных хребтов Центральной Азии, уточнены границы Тибетского нагорья, открыт и описан ряд новых географических объектов, нанесена на карту огромная территория. Собран гербарий из 16 тыс. экземпляров растений 1700 видов, из которых 218 видов и 7 родов ранее науке были неизвестны. Коллекции позвоночных составили около 7,6 тыс. экземпляров, среди которых насчитывалось несколько десятков новых видов. Были собраны также богатые энтомологические и минералогические коллекции, значительный этнографический материал. Опубликованы описания всех путешествий, написанные превосходным литературным языком. Материалы экспедиций были обработаны и увидели свет в многотомном издании «Научные результаты путешествий Пржевальского по Центральной Азии». Ботанический отдел подготовил К. И. Максимович ( Г. 1—2. СПб., 1889). Зоологический — Е. А. Бихнер, В. В. Заленский, Ф. Д. Плеске, В. Л. Бианки, Я. В. Бедряга, С. М. Герценштейн (Т. 1—3. СПб., 1888—1912). Метеорологический - А. И. Воейков (СПб., 1895). Путешествия Пржевальского открыли дорогу русским исследователям в Центральную Азию, недаром сам Николай Михайлович называл их научными рекогносцировками.
      В ходе четвертой экспедиции Пржевальский, вообще не стремившийся давать открытым объектам новых названий, «оставил» на географической карте такие наименования, как хребет Загадочный (затем хребет Пржевальского, ныне на картах обозначается как Аркатаг) с вершиной «Шапка Мономаха» (7720 м.; ныне Чонг-Карлыктаг), xpeбет Русский, озера Русское и Экспедиции. Таким образом он хотел отметить выдающийся вклад русских путешественни ков в исследование Центральной Азии.
      Память великого ученого была достойно увековечена и мировой наукой, и русским правительсгвом. 11 марта 1889 г. г. Каракол (основанный в 1869 г.) был переименован в г. Пржевальск. К числу географических объектов, носящих имя путешественника, относятся также ледник на Алтае, мыс на о-ве Итуруп (Курильские острова), мыс оз. Беннетт на Аляске. В честь Пржевальского было названо более десяти видов животных, в том числе Лошадь Пржевальского (Equus przewalskii Poljakov, 1881), Песчанка Пржевальского (Brachiones przewalskii Buchner, 1889), Ящурка Пржевальского (Eremias przewalskii Strauch, 1876), Геккон Пржевальского (Teratoscincus przewalskii Strauch, 1887), Аполлон Пржевальского (Pamassius przewalskii Alpheraky, 1887), и 54 (!) вида растений, в том числе Рододендрон Пржевальского (Rhododendron przewalskii Maxim., 1877), Тимьян Пржевальского (Thymus przewalskii (Korn.) Nakai, 1921), Бузульник Пржевальского (Ligularia przewalskii Diels) и мн. др.
      В 1891 г. в память Пржевальского РГО учредило Серебряную медаль и премию его имени.
      Двадцать четыре научных учреждения России и Европы избрали Николая Михайловича своим почетным членом. Он удостоился высших наград всех географических обществ Европы. Председатель Берлинского Географического общества барон Ф. Рихтгофен (научный оппонент Пржевальского в дискуссии о Лобноре), по представлению которого Пржевальскому была присуждена Большая золотая медаль им. А. Гумбольдта (это было первое награждение после ее учреждения), назвал русского исследователя «гениальным путешественником, обладающим необыкновенной наблюдательностью». При награждении Пржевальского высшей наградой Шведского географического общества — медалью «Веги» (так назывался пароход, на котором шведские исследователи совершили в Арктике первое сквозное плавание Северо-Восточным проходом), его имя было названо в первом ряду выдающихся путешественников современности, наряду с именами А.-Э. Норденшёльда, А. Паландера и Г. Стэнли.
      По просьбе Пржевальского на его могиле была выбита скромная надпись «Путешественник Н. М. Пржевальский». В дореволюционной России были установлены два памятника ученому. Первый памятник недалеко от его могилы, на берегу Иссык-Куля, был создан по проекту друга Пржевальского генерал-лейтенанта барона Александра Александровича Бильдерлинга (1846-1912). Скульптурные части памятника исполнил Иван Николаевич Шрёдер (1835—1908; автор памятников Крузенштерну в Петербурге, Петру Великому в Петрозаводске и др.). Модель памятника была утверждена 9 августа 1889 г. Памятник представляет собой скалу, высеченную из местного (кескеленского) мрамора, на передней стороне которой помещено бронзовое изображение именной медали Пржевальского, поднесенной ему Академией наук, с профилем путешественника. Над медалью находится бронзовый восьмиконечный крест, а увенчивает памятник фигура бронзового орла с раскрытыми крыльями. В когтях орел держит карту Азии, а в клюве — оливковую ветвь, символизирующую мирные завоевания науки. Второй памятник был установлен по инициативе РГО в Александровском саду Петербурга. Средства на него собирали по всероссийской подписке. Открытие монумента, созданного теми же авторами, состоялось 20 октября 1892 г. На скале серого гранита с надписью «Пржевальскому, первому исследователю природы Центральной Азии» установлен бюст Николая Михайловича в военной форме, а внизу примостился двугорбый верблюд с поклажей, главное средство передвижения в экспедициях. Оба памятника, к счастью, сохранились. Однако в последние годы одичавшие граждане Российской Федерации варварски относятся к памяти великого ученого, всячески поганя его монумент, забираясь на верблюда, стирая покрытие металла и т. п. Эти массы скудоумных и разнузданных дикарей глумятся над прошлым нашего Отечества, над наукой и культурой, над памятью великих героев, которые никому теперь не нужны. Все это показатель полной моральной и человеческой деградации современного российского общества, утратившего все нравственные нормы и ориентиры.
      Совсем по-другому относились к памяти Пржевальского в старой России. А. П. Чехов посвятил Пржевальскому глубоко прочувствованные слова: «Такие люди во все века и во всех обществах, помимо ученых и государственных заслуг, имели еще громадное воспитательное значение. Один Пржевальский или один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг. Их идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки, их упорное, никакими лишениями, опасностями и искушениями личного счастья непобедимое стремление к раз намеченной цели, богатство их знаний и трудолюбие, привычка к зною, к голоду, к тоске по родине, к изнурительным лихорадкам, их фанатическая вера в христианскую цивилизацию и в науку делают их в глазах народа подвижниками, олицетворяющими высшую нравственную силу... В наше больное время, когда европейскими обществами обуяли лень, скука жизни и неверие, когда всюду в странной взаимной комбинации царят нелюбовь к жизни и страх смерти, когда даже лучшие люди сидят сложа руки, оправдывая свою лень и свой разврат отсутствием определенной цели в жизни, подвижники нужны, как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и облагораживают... Если положительные типы, создаваемые литературою, составляют ценный воспитательный материал, то те же самые типы, даваемые самой жизнью, стоят вне всякой цены. В этом отношении такие люди, как Пржевальский, дороги особенно тем, что смысл их жизни, подвиги, цели и нравственная физиономия доступны пониманию даже ребенка. Всегда так было, что чем ближе человек стоит к истине, тем он проще и понятнее. Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провел в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание — продолжать свое дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
      До революции в России было издано немало книг о Пржевальском, в том числе лучшая его биография (см.: Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890) и изложения его путешествий для детского чтения.
      После 1917 г. ситуация изменилась. На волне борьбы с «проклятым прошлым» имя Пржевальского как царского генерала оказалось не в чести, и в 1921 г. Пржевальск был вновь переименован в Каракол.
      Но память о Николае Михайловиче хранили его ученики. В 1929 г., к 90-летию со дня рождения Пржевальского, в Ленинграде вышла в свет книга П. К. Козлова «Великий русский путешественник Н. М. Пржевальский». Полноценное же «возвращение» Пржевальского в отечественную культуру началось в 1939 г. В общем контексте это было связано с наметившимся с конца 1930-х годов поворотом от «пролетарского интернационализма» к «национальному патриотизму», а поводом в случае с Пржевальским послужило 100-летие со дня его рождения. В 1939 г. Каракол был снова переименован в Пржевальск. Научно-исследовательский институт географии МГУ издал сборник под названием «Великий русский географ Н. М. Пржевальский». Тогда же, кстати, в зарубежной прессе появились и фантастические сообщения о том, что интерес к Пржевальскому был обусловлен версией о его отцовстве по отношению к Сталину. Эта газетная «утка» оказалась удивительно живучей, и только в наши дни в результате генетических исследований она была окончательно опровергнута (подтвердилось осетинское происхождение Сталина, на что указывала и его настоящая фамилия).
      Настоящего триумфа имя Пржевальского достигло после Великой Отечественной войны. В 1948 г. отмечалось 60 лет со дня смерти путешественника, а в 1949 г. — 110 лет со дня его рождения. В 1946 г. Географическое общество СССР учредило Золотую медаль им. Пржевальского. С 1946 по 1948 г., впервые после 1870—1880-х годов, были переизданы все описания его путешествий (лишь книга о путешествии в Уссурийском крае издавалась ранее, в 1937 г.). Огромную роль в изучении и пропаганде наследия Пржевальского сыграл выдающийся географ и историк профессор Эдуард Макарович Мурзаев (1908—1998). Ему принадлежит несколько книг о Пржевальском, и именно под его редакцией было осуществлено переиздание вышеназванных трудов.
      В январе 1947 г. были выпущены две почтовые марки СССР, посвященные 100-летию Географического общества (основанного в 1845 г.). На одной из них помещался портрет «знаменитого русского мореплавателя» Ф. П. Литке и изображение парусного корабля, на другой — портрет «великого русского путешественника» Н. М. Пржевальского и изображение диких лошадей. Рисунки марок исполнил художник А. А. Толоконников, известный также как мастер экслибриса (именно он проиллюстрировал в 1944 г. «Эмблематический гербовник» В. К. Лукомского).
      В феврале 1952 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Пржевальский», снятый на «Мосфильме» знаменитым кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Юткевичем. Сценарий написали Алексей Спешнев и Владимир Швейцер (по традиции тех лет киносценарий был издан в 1952 г. отдельной книжечкой), замечательную музыку к фильму — Георгий (в титрах он значится как Юрий) Свиридов. Научным консультантом являлся Э. М. Мурзаев. Заглавную роль убедительно сыграл актер Воронежского театра Сергей Иванович Папов, роль Никифора Егорова - известный артист Борис Тенин, роль Роборовского великолепно исполнил молодой тогда Всеволод Ларионов (одна из первых его ролей в кино). Натурные съемки проводились в Приморском крае, Средней Азии, на Тянь-Шане, в Памире и в Китае. Юткевич стремился с максимальной достоверностью передать фактурную сторону путешествий ученого. Фильм наполнен красивыми пейзажными сценами, прекрасно показана природа Уссурийского края и азиатских пустынь. В результате получилась масштабная киноэпопея, которая органично вошла в число других киношедевров того времени, посвященных великим именам русской науки и культуры. Рассказ о съемках фильма нашел отражение на страницах отдельной брошюры «“Пржевальский”. Заметки о фильме» (М., 1952).
      Конечно, в фильме не могло не сказаться влияние идеологии тех лет. Особенно ярко оно прослеживается в нескольких сюжетных линиях, часть из которых вообще характерна для историко-биографических лент той эпохи. Во-первых, показано полное равнодушие официальных кругов России к деятельности ученого-путешественника. Пржевальскому как бы приходится преодолевать препятствия со стороны властей, представленных в образе Великого князя Константина Николаевича (именно он возглавлял РГО). Бывший в реальности человеком высокой образованности и широких взглядов, Великий князь показан в фильме ограниченным солдафоном, разговаривающим со своим заместителем П. П. Семеновым в фехтовальном зале (!), а на заседании РГО объявляющим о покушении Засулич на Трепова и требующим не научных экспедиций, а карательных.
      Галерея таких же пустых и никчемных образов членов Императорской фамилии прошла перед зрителями историко-биографических фильмов 1940—50-х годов (к слову сказать, это были первые появления на советском (!) экране, пусть и в отрицательном виде, представителей династии Романовых, что, вероятно, впоследствии позволило критикам этих фильмов характеризовать их, как фильмы «о царях»). Понятно, что ничего общего с реальным отношением официальных кругов к Пржевальскому эти сцены не имеют, но нужно было показать, что «слава национальной науки» считалась в старой России «пустяками», а власть ни ученых, ни деятелей культуры не поддерживала.
      Вторая актуальная тема того времени — «борьба с космополитизмом». Пржевальскому и поддерживающим его «прогрессивным» ученым (Семенову, Северцову, Тимиря­зеву) в фильме противостоят интриганы от науки, пытающиеся всячески опорочить открытия Николая Михайловича и принизить его достижения. Главный антипод — профессор А. И. Шатило, роль которого сыграл хорошо подходивший на образы «врагов» Сергей Мартинсон. Шатило является казначеем РГО, т. е. занят самой «презренной» в научном мире деятельностью. Он высокомерно относится к дерзкому «провинциалу» и ориентируется на зарубежных ученых, — иными словами, преклоняется перед западными авторитетами. В одном лагере с Шатило представители церкви: на заседании РГО какой-то священник заявляет, что ученого должен «вести Бог», на что Пржевальский отвечает, что его «ведет Разум». Правда, эта дань атеистической пропаганде в фильме представлена менее выпукло, чем в сценарии. То же относится и к теме дарвинизма, олицетворяемой образом Тимирязева. В сценарии Тимирязеву отведена гораздо большая роль, чем единственный коротенький эпизод в фильме.
      Другие враги — англичане и американцы. Фильм создавался в годы, когда уже давно началось жесткое противостояние с бывшими союзниками. Американцы в фильме не показаны: говорится лишь, что они вместе с японцами напали на мирных корейских жителей и вместе с англичанами помогли подавить восстание тайпинов в Китае. Зато англичане продемонстрированы во всей красе. Впервые на советском экране появляется образ премьер-министра Великобритании Дизраэли, которого блестяще сыграл совершенно ныне, к сожалению, забытый ленинградский актер Владимир Таскин. Сидя у камина, этот похожий на тролля человек задумывает интригу с целью погубить Пржевальского. «Ведь только Гималаи отделяют Тибет от Британской Индии», а в Тибет стремится Пржевальский. В киносценарии негативный образ Дизраэли усилен даже внешне: «это старый человек с нарумяненными щеками и единственным локоном на лысом лбу». К чести Таскина, его Дизраэли получился абсолютно цельным и невероятно органичным персонажем, лишенным какой бы то ни было карикатурности. Таскину довелось сыграть этого британского премьера в кино еще раз — в фильме «Герои Шипки» (1954 г.) и столь же блестяще. Сделать эпизодическую роль столь запоминающейся — для этого, без сомнения, нужен немалый талант.
      Англичане в лице некоего «ботаника» Гарольда Саймона опережают Пржевальского и с помощью китайских чиновников (показанных, разумеется, исключительно отрицательными героями) чинят ему всевозможные препятствия, но им все же не удается погубить Тибетскую экспедицию. Заключительной сценой фильма по замыслу сценаристов должна была стать беседа Пржевальского с Роборовским и Козловым. Во время чествования путешественника Семенов объявляет о том, что приветственный адрес Лондонского Географического общества зачитает проф. Шатило. Таким образом две сюжетные линии «врагов» в финале как бы объединяются в одну. Пржевальский выходит из зала и обсуждает с Роборовским и Козловым планы новой экспедиции. В фильме же этой сцены нет, и Козлов на экране так и не появляется. Впрочем, и Лондонское Географическое общество при перечислении в фильме тех обществ, почетным членом которых был Пржевальский, не упоминается. Наглядной иллюстрацией того, ради чего англичанам нужен Тибет, является картина Верещагина, изображающая казнь сипаев в Индии, которую рассматривают на художественной выставке Семенов и Северцов. Пржевальский, естественно, исследует Азию ради науки и ради ее жителей.
      Враги в Монголии, мешающие Пржевальскому и его спутникам, — это ламы, уничтожающие экспедиционных лошадей. «Буддистская пассивность и феодальное рабство» - вот, что по словам героя С. Папова, сковывает силы народов внутренней Азии. Зато везде на помощь Пржевальскому приходят «простые люди». Они живут в тяжелых условиях, часто в нужде, испытывают притеснения от своих и чужих «хозяев». Тяжелая доля русского народа воплощена в образе Егорова, рассказывающего Пржевальскому о бедствиях сибирских переселенцев. Жители корейской деревни при появлении чужаков берутся за оружие. Китайский крестьянин рассказывает русским казакам о восстании тайпинов... Но, как говорится, «настанет пора»... А пока Пржевальскому помогают и монгольские пастухи, и корейские крестьяне. Егоров же совершает настоящий научный подвиг — во время смерча в пустыне добывает для экспедиции дикого двугорбого верблюда. Конечно, нельзя видеть во всем этом лишь дань идеологии. Спутники Пржевальского действительно были настоящими героями, а человеческий уровень в отношениях с местными жителями у русских путешественников был всегда необычайно высок. Но в том-то и заключался талант Сергея Юткевича, чтобы сделать эту идеологию как можно более естественной в обшей сюжетной канве фильма. Единственным, пожалуй, откровенно идеологизированным штампом в этом ряду выглядит сцена с китайскими крестьянами, когда происходит своего рода культурное братание русских с китайцами, вплоть до исполнения какой-то казачьей песни одним из участников экспедиции.
      Дружба народов - еще одна тема, ясно представленная в фильме. В данном случае это дружба русского народа с народами Азии — монголами, корейцами и особенно китайцами. Напомню, что в 1949 г. была образована КНР и начался недолгий период советско-китайского «братства». В фильме Пржевальский с восхищением отзывается о китайском народе («талантливый народ», «все славно делает труженик китайский») и предсказывает будущее единение русских и китайцев. Особенно показательна сцена в горах Тибета, когда «простой» русский человек Егоров и «простой» китаец, отказавшийся участвовать в уничтожении русской экспедиции, вместе смотрят на заснеженные вершины, и китаец говорит: «Китай и Россия — братья». Здесь же (и ранее) в фильме звучит и еще одна тема — якобы исконных прав Китая на Тибет. Как известно, в 1950 г. коммунистический Китай оккупировал Тибет, и с тех пор «тибетская проблема» сохраняет свою остроту. Достигнув Тибета, кинематографический Пржевальский называет этот заоблачный край «колыбелью великих китайских рек Хуанхэ и Янцзы» и «исконной китайской землей», а Егоров обращается к своему китайскому спутнику: «Смотри, твоя земля». Англичане естественно стремятся сделать Тибет зоной своих интересов. Так что даже чисто политические мотивы конкретной ситуации начала 1950-х годов нашли отражение в фильме. А когда дружба СССР с КНР расстроилась, то и фильм, видимо, оказался «неактуальным». О нем, по сути, забыли, и он, насколько мне известно, вообще ни разу не был показан по телевидению.
      Но все же, несмотря на все очевидные идеологические влияния, фильм получился замечательным. С. Юткевичу удалось сгладить некоторые острые углы сценария и несколько притушить слишком очевидный идеологический заказ; режиссер не смог изменить своему таланту. Хотя кое-чем пришлось пожертвовать: в первоначальном варианте фильма присутствовала сцена приезда Пржевальского в свое имение и его встречи с матерью — сцена, которую по распоряжению Сталина, не любившего сантиментов, режиссер вынужден был убрать. Главное, что осталось в фильме, — это настоящий гимн природе и подвиг во славу науки, гордость за то, что «русский ученый исправляет карту мира» и совершает выдающиеся открытия. Пржевальский везде и всегда, во всех обстоятельствах остается в фильме прежде всего ученым-исследователем, подчас неожиданно приходящим к важным научным выводам (так, пресная вода из фляги найденного в пустыне полумертвого Егорова наводит его на мысль о причинах пресноводности оз. Лобнор). И каким подлинным триумфом науки звучат начальные слова фильма («Это повесть о великом русском ученом-путешественнике...») и финальная сцена чествования Пржевальского и его спутников Русским Географическим обществом и учеными всего мира!
      Подробная статья о «выдающемся русском путешественнике и географе» Пржевальском появилась в 1955 г. во втором издании «Большой Советской энциклопедии» (Т. 34). В третьем издании энциклопедии (1975. Т. 20) статья о «русском географе, исследователе Центральной Азии» уже выглядела значительно скромнее (это издание вообще во многом уступало предшествующему).
      29 апреля 1957 г. недалеко от могилы Пржевальского был открыт его Мемориальный музей, пятидесятилетие которого отмечалось в 2007 г. Его организация была, пожалуй, последней акцией в кампании прославления путешественника, начатой в сталинский период (прославления, замечу, заслуженного).
      В последующие десятилетия о Пржевальском вспоминали в основном в годы юбилеев. В 1964 г. в честь 125-летия со дня рождения ученого с. Слобода Смоленской области, где находилось имение Пржевальского, было переименовано в Пржевальское. Дом путешественника, сожженный фашистами, отстроили заново, и в 1977 г. в нем открылся Мемориальный музей. Перед домом установлен гранитный бюст Пржевальского работы скульптора Г. А. Огнева.
      В том же 1964 г. калужским объединением «Гигант» был выпущен набор спичечных этикеток, посвященных юбилейной дате, в количестве шести штук. Это — портрет Пржевальского, изображения двух памятников (в Петербурге и на берегу Иссык-Куля), медали Пржевальского (награда Всесоюзного Географического общества) с профилем путешественника и две композиции — Пржевальский в Уссурийском путешествии и во время Лобнорской экспедиции.
      Имя Николая Михайловича прочно вошло в первый ряд имен русских путешественников. Популяризация географических открытий и достижений отечественной науки в этой области проводилась в СССР и на школьном уровне. Приведу только два примера, показывающих, каким образом имя Пржевальского становилось знакомым тем советским школьникам, которые тянулись к знаниям (вообще это официально поощрялось). В 1977 г. издательство «Изобразительное искусство» опубликовало набор открыток (была когда-то такая замечательная форма популяризации знаний и приобщения к культуре) «Географические открытия», выпуск 1 — «Русские путешественники и мореплаватели». Художником и автором-составителем этого красивого и информативного набора был Петр Павлович Павлинов. Из 16 открыток, посвященных наиболее знаменитым путешественникам России, одна рассказывала о Пржевальском, а соответствующая иллюстрация изображала вглядывающегося в даль ученого, сидящего на коне, на фоне горного пейзажа во время одного из центральноазиатских путешествий. Не был забыт и караван верблюдов, основной способ передвижения экспедиции в пустыне. В 1978 г. ленинградское производственное объединение «Игрушка» выпустило интересное географическое лото «Вокруг света» (автор — известный ленинградский педагог Ольга Николаевна Мамаева, художники Н. Н. Васильев и А. К. Крутцова; игра для детей среднего и старшего школьного возраста). На каждой из 16 карт лото в числе других картинок имелось место и для небольшого портрета выдающегося путешественника (всего было представлено 12 русских имен и 4 зарубежных). Среди двенадцати русских первооткрывателей имеется и портрет Пржевальского в военной форме на фоне невысоких гор. В соответствующем «определении» он назван скромно: «Русский исследователь Центральной Азии, Монголии, Северного Китая». Такие издания, безусловно, были призваны приобщать школьников не только к географическим знаниям, но и к прошлому своего Отечества.
      150-летний юбилей Пржевальского в 1989 г. был отмечен рядом научных изданий и конференций. А на «массово-визуальном» уровне — выпуском конверта с оригинальной маркой (художник Б. Илюхин). На конверте представлена карта путешествий Пржевальского, сам путешественник на коне и караван верблюдов, напоминающих почему-то одногорбых. Из-за этого вся сцена приобретает скорее арабский, нежели центральноазиатский вид. В 1999 г., к 160-летию со дня рождения Пржевальского, на Петербургском монетном дворе были выпущены памятные монеты Банка России (художник А. В. Бакланов). Три серебряные монеты посвящены двум Тибетским экспедициям и, вероятно, Монгольской, которая почему-то названа «исследованием Монголии, Китая, Тибета»; две золотые — самому Пржевальскому (его портрет) и Лобнорской экспедиции. Несмотря на то что сами изображения выполнены с большим мастерством и удачно стилизованы, они чрезвычайно перегружены деталями. Такое впечатление, что художник пытался вместить в небольшие площади рисунков как можно больше информации. Поэтому, например, портрет Пржевальского сопровожден забавным изображением горного козла, то ли падающего, то ли карабкающегося по отвесному склону.
      Распад СССР и обретение Киргизией независимости привели к исчезновению (!) имени Пржевальского с карты. В 1992 г. город Пржевальск вновь стал Караколом. Так было продемонстрировано отношение к памяти великого человека со стороны политических временщиков. К счастью, музей и мемориальный комплекс сохранились.
      В России память Пржевальского особенно почитают в Смоленске. Гимназия, в которой учился будущий путешественник, носит его имя. Правда, и здесь не обошлось без изобразительных казусов. В 1998 г. у гимназии появился свой герб, в нашлемниках которого помещены изображения лошадей Пржевальского. Решение оригинальное, но не слишком удачное.
      В целом же, к сожалению, истинное значение «трудов и дней» Пржевальского остается малопонятным современным россиянам. Для большинства он — первооткрыватель лошади (которая, кстати, благодаря активному истреблению, полностью исчезла из дикой природы), а то, что этот человек в буквальном смысле слова принес свою жизнь на алтарь науки, им неведомо. Таково отношение к прошлому России у ее современного населения...
      Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский в своей речи в чрезвычайном собрании РГО 9 ноября 1888 г. сказал удивительно глубокие и верные слова: «Вот и глубоко осмысленное, легендарное, поэтическое значение одинокой могилы Пржевальского на пустынном прибрежьи Иссык-Куля, у подножия самой величественной грани Русской земли, при входе в те неведомые страны, завесы которых только приподнял перед нами своею смелою, богатырскою рукою Н. М. Пржевальский. Туда манит многих из вас, Милостивые Государи, тень усопшего. Зайдите на его могилу, поклонитесь этой дорогой тени, и она охотно передаст вам весь нехитрый запас своего оружия, который слагается из чистоты душевной, отваги богатырской, из живой любви к природе и высшему проявлению человеческого гения — науке, и из пламенной и беспредельной преданности своему отечеству и олицетворяющему его в нашем русском народном понятии русскому Царю. Берите же смело это оружие с изголовья могилы усопшего, из-под его лаврового венка, идите с ним отважно вперед на любом пути истины и знания на славу дорогой России, и Вы создадите нерукотворный памятник Н. М. Пржевальскому». Этими словами мне и хотелось бы завершить эти заметки.
    • Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен
      Автор: Snow
      Пчелов Е. В. Генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен // Материалы научной конференции "Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы". - 1994. - 67-73.
      Ни один из представителей российской истории конца XVIII—начала XIX в. не пользовался такой дурной посмертной, да и прижизненной славой, как генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен. Отрицательное отношение к его деятельности сложилось среди историков еще в прошлом веке, начиная с работ М. И. Богдановича, и стало, по сути, официальной точкой зрения российской историографии. Лишь П. М. Майков пытался беспристрастно рассмотреть роль Беннигсена в событиях александровской эпохи, опубликовав часть его мемуаров о войнах 1806—1807, 1812 и походах 1813—1814 гг. В советское время отношение историков к Бениигсену сначала оставалось также негативным, его обвиняли в интригах, карьеризме, выставляя чуть ли не негодяем, пытавшимся всячески противодействовать Кутузову и тем самым помочь Наполеону. Позже имя Беннигсена было почти вычеркнуто из истории 1812 г., хотя он занимал фактически второе, после Кутузова, место в военной иерархии 1812 г.
      Попытки некоторых исследователей (Н. Я. Эйдельман) осветить те или иные стороны жизни Беннигсена никак не повлияли на устоявшуюся точку зрения. Лишь в последнее время, во многом благодаря пробудившемуся интересу к личности Павла I и его гибели, о Беннигсене начали говорить и писать, в основном рассматривая его участие в деле 11 марта. Отечественная война опять осталась за кадром, а тем не менее пришло время попытаться объективно оценить роль генерала Беннигсена в драматических событиях 1812 г. Однако этого нельзя сделать, если не принять во внимание все превратности судьбы Беннигсена, ибо только на этом условии можно понять его. взаимоотношения с Кутузовым, его действия на посту начальника штаба.

      Левин-Август-Теофил Беннигсен (таким было его имя до перехода на русскую службу) принадлежал к старинному нижнесаксонскому роду, в начале XVII в. разделившемуся на две ветви. Старшая ветвь рода владела поместьем Бантельн, младшая — имением Беннигсен в каленбергском округе прусской провинции Ганновер. Таким образом, Беннигсен был родом из Ганновера и принадлежал к старшей ветви. Родился он в феврале 1745 г. в г. Целле, в Брауншвейге. Службу начал очень рано, еще мальчиком став пажом английского короля Георга II, принадлежавшего, как известно, к владетельному дому Ганновера. Служба английской короне была недолгой: в 14 лет Беннигсен поступает в ганноверскую гвардию и спустя четыре года получает чин капитана. Юношей ему удается принять участие в последних кампаниях Семилетней войны, однако вскоре после Губбертсбургского мира он выходит в отставку, во многом вызванную разгульным образом жизни, что сильно возмутило Фридриха Великого, поборника строгой дисциплины как для себя, так и для своих подданных.
      Несколько лет Беннигсен оставался не у дел, и, вероятно поняв, что на родине продвинуться по службе ему не удастся, в 1773 г. приехал в Россию, где поступил на русскую службу, не приняв, однако, российского подданства, как поступали в то время многие иностранцы. В армии он стал вначале премьер-майором Вятского мушкетерского полка, потом перешел в Нарвский мушкетерский полк, в составе которого принял участие в боевых действиях армии Румянцева в Валахии и под Рущуком (1774). В 1776—1777 гг. Беннигсен по семейным делам отлучился в Ганновер, но вскоре вернулся, получив назначение в Киевский легко-конный полк в чине подполковника, а в 1787 г. — в Изюмский легко-конный полк. Во врмя последовавшей затем русско-турецкой войны Беннигсен зарекомендовал себя с наилучшей стороны: отличался храбростью и прекрасно проявил себя во время взятия Очакова (где. по-видимому, и сошелся близко с Кутузовым) и под Бендерами. Беннигсен также считался другом Потемкина в последние годы его жизни. Через несколько лет Беннигсен принял активное участие в польской кампании: в 1792 г. сражался под Миром и Слонимом (награжден Владимиром 3-й ст.), с генералом Ферзеном взял Несвиж, а в 1794 г., будучи уже генерал-майором, участвовал в деле под Солами, занял Ковно и одержал победу у Олиты (Золотая шпага «За храбрость», 1794). Наконец, в бою под Вильно в том же 1794 г. Беннигсену удалось захватить семь польских пушек, за что ему был пожалован орд. св. Георгия 3-й ст.
      Уже после очередного раздела Польши, в октябре того же года Беннигсен за успехи в действиях против конфедератов был награжден Владимиром 2-й ст., а в следующем году вместе с Валерьяном Зубовым отправился в Персидский поход, где состоял начальником русской артиллерии. Русская армия овладела Дербентом, но, получив известие о смерти императрицы, войска вынуждены были вернуться на родину.
      И тут блестящая военная карьера Беннигсена неожиданно оборвалась. Поначалу за успешные действия на Кавказе он стал кавалером орд. св. Анны 1-й ст., затем Александра Невского и получил чин генерал-лейтенанта. Однако вскоре после этого он впал в немилость и уехал в свое имение, в Минскую губернию, в течение нескольких лет оставаясь не у дел. Случай привел его в Петербург, и Зубовы привлекли энергичного генерала к участию в заговоре против государя. Исследователи единодушно отмечают, что Беннигсен в своих записках сознательно приуменьшает свою роль в убийстве Павла. Он действительно непосредственно в убийстве не участвовал (выйдя в соседнюю комнату и с удивительным хладнокровием рассматривая коллекцию картин), но неоднократно, когда заговорщики пытались вернуться, подбадривая их, говоря, что необходимо дело довести до конца и пути отступления нет. Впоследствии за участие в цареубийстве Гёте назовет генерала «длинным Кассиусом».
      Здесь есть смысл остановиться и попытаться определить основные качества характера Беннигсена, что даст возможность глубже понять его поведение в 1812 г. Есть все основания предполагать, что в Беннигсене сосуществовали две противоречивые натуры. С одной стороны, это был человек безудержной храбрости и решительности, с-другой — чрезвычайно осторожный, привыкший просчитывать свои ходы наперед, стараясь учесть все тонкости сложившейся ситуации. Беннигсен был исполнительным и, думается, небесталанным полководцем, однако он так и не смог выдвинуться на первое место. Вследствие этого им иногда двигало честолюбие в сочетании с предусмотрительностью, а интересы дела отходили на второй план. Тем не менее, как станет ясно из дальнейшего изложения, Беннигсен старался служить своей второй родине не за страх, а за совесть.
      Беннигсен способствовал восшествию на престол Александра и, хотя принимал непосредственное участие в событиях 111 —12 марта, не подвергся каким-либо гонениям. Впрочем, у нового императора отношение к нему оставалось двойственным. Получив в июне 1802 г. чин генерала от кавалерии (со старшинством с 1799 г.), Беннигсен, назначенный военным губернатором Литовских провинций, уехал из столицы. В войне 1805 г. генерал не смог принять активного участия: когда он дошел с корпусом до Преславля, был заключен Пресбургский мир.
      Подлинно звездным часом Беннигсена стала кампания 1806—1807 гг. В конце декабря 1806 г. он отличился при Пултуске и уже в начале следующего года стал главнокомандующим русскими армиями вместо гр. Каменского. В конце января 1807 г. Беннигсену удалось остановить французские войска под Прёйсиш-Эйлау; по сути, это было первое крупное поражение Великой армии. Впрочем, о победе русского оружия можно говорить тоже лишь с определенной долей условности. По-видимому, вполне осознавая это, Беннигсен сразу же подал прошение об отставке, которое не было удовлетворено. Напротив, 8 февраля Беннигсен был пожалован орд. Андрея Первозванного и пенсией 12 тыс. руб. Затем русские войска разбили Нея у Гутштадта и самого Наполеона у Гейльсберга. Но фортуна вновь изменила Беннигсену. В июне 1807 г. поражение при Фридланде поставило точку в очередном периоде его военной деятельности. Как это всегда бывает, после серии удач одна ошибка свела на нет все преды­дущие заслуги. Репутация Беннигсена была подорвана, пошли в ход пасквили и ругательные брошюры. А между тем талант Беннигсена оценил сам Наполеон, сказав ему при заключении Тильзитского мира: «Я всегда любовался вашим дарованием, но еще более вашей осторожностью». В итоге генерал вышел в отставку и поселился в своем имении, где писал мемуары не для собственного оправдания, а «для славы русского оружия». Он дал оценку и своим действиям в 1807 г.: конечно, Францию ему завоевать не удалось, но своей главной заслугой он считал то, что шесть месяцев удерживал французские войска от вторжения в Россию.
      Новый виток в жизни Беннигсена начался в 1812 г. В июне Александр I приехал в Вильно и был на балу в имении опального генерала (бал описан в «Войне и мире»), где и узнал о начале войны. Тут же государь попросил Беннигсена вступить в службу, и первоначально генерал находился при императоре, не получив никакого специального назначения. Беннигсен упрекал Барклая в нерешительности и позднее писал, что если бы воспользовались именно его советами, то враг не зашел бы так далеко. Одновременно с назначением главнокомандующим М. И. Кутузова Беннигсен стал при нем исполнять обязанности начальника Главного штаба, хотя такая должность специально не была предусмотрена. Беннигсен пользовался полным доверием Кутузова и писал, что не может нахвалиться главнокомандующим за его прекрасное обхождение, внимание и доверие. В противовес распространенному мифу о вражде полководцев следует заметить, что в начале их совместной деятельности никаких столкновений между ними не было. Более того, в личной переписке Беннигсен всегда и неизменно называл Кутузова своим старым, добрым другом. В Бородинском сражении Беннигсен проявил немало личного усердия, участвуя в самых опасных местах, что было потом отмечено Кутузовым в представлении к награде его и Барклая де Толли. Кутузов писал, что Беннигсен во всем был ему усерднейшим помощником, а при вручении наград Кутузов на ухо шепнул ему со слезами на глазах: «Я вам много обязан. Леонтий Леонтьевич». В Бородинском сражении Беннигсен (за что его впоследствии ругали) самовольно изменил расположение 3-го пехотного корпуса Н. А. Тучкова на левом фланге, хотя корпус должен был, по замыслу Кутузова, выполнять роль «засадного полка» и в решающий момент ударить в тыл и во фланги противнику. Беннигсен же выдвинул корпус вперед и расположил его восточнее Утиц. Вероятно, он предполагал отвлечь силы противника именно на левый фланг, укрепив его войсками под командованием Храповицкого. Во многом это ему удалось. Русские войска сумели остановить Понятовского и не позволили неприятелю прорваться в тыл своих частей. Так что оценка самовольного поступка Беннигсена нуждается в определенном пересмотре.
      В конце сентября Беннигсен был награжден за Бородино орд. св. Владимира 1-й ст. На совете в Филях позиции Кутузова и Беннигсена разошлись. Как известно, Беннигсен и Дохтуров требовали дать еще одно сражение французам под Москвой. Эта точка зрения не нашла поддержки у главнокомандующего. 8 сент. в ставку прибыл гр. Чернышев с новым военным планом Александра I, который противоречил планам Кутузова. Главнокомандующий заявил, что не может решиться его одобрить без совета с Беннигсеиом, но тот не поддержал Кутузова, чго и послужило первым поводом к неприязни в их отношениях. Беннигсен выступил против Кутузова по той причине, что был очень осторожным человеком, не желая идти против монаршей воли, а также потому, что разошелся с ним на Филевском совете. Кроме того, днем раньше Кутузов назначил Коновницына дежурным генералом. что значительно сузило полномочия самого Беннигсена, сделав его роль чисто номинальной
      Вновь выдвинулся Беннигсен в связи с Тарутинским сражением 6 окт., которое было проведено по его настоянию и более напоминало «учебный маневр с рачением приготовленный». Сражение оказалось удачным для русских частей, а сам Беннигсен получил контузию. 8 окт. под Дмитровкой генерал вновь потеснил неприятеля, и казалось бы, ничто не мешало ему продолжать службу. Но 9 окт. последовал высочайший рескрипт Кутузову с разрешением отправить Беннигсена из действующей армии во Владимир до особого распоряжения. Государь сообщал, что ему стали известны разногласия между полководцами, на самом же деле он был раздражен тем, что Беннигсен после Тарутинского сражения без «всякой побудительной причины» встречался с Мюратом.
      Важно подчеркнуть то, что Кутузов не сразу воспользовался этим предложением и продолжал удерживать Беннигсена при себе вплоть до середины ноября, т. е. почти до момента переправы Наполеона через Березину, когда исход войны был полностью предрешен. Но тут Беннигсену изменила его обычная осторожность. После Тарутина он считал необходимым окружить и разгромить Наполеона тотчас, немедленно, чтобы не дать ему уйти. Через Р. Вильсона он пытался воздействовать на императора и, наконец, направил ему письмо, которое почему-то в историографии называли «доносом». Беннигсен высказал в письме недовольство выжидательной тактикой Кутузова, но своим посланием вызвал только раздражение Александра. Желание быстрее окончить войну, ибо «наш добрый старик не окончит ее никогда», привело к разрыву отношений с Кутузовым. Кроме того, в начале ноября Беннигсен посмел сделать представление о кн. Голицыне для назначения его адъютантом Александра; в ответ император просил Кутузова напомнить генералу, что адъютантов может назначать себе только сам государь. К этому же времени относятся и неодобрительные высказывания о Беннигсене самого Кутузова. Но лишь в середине ноября главнокомандующий направил Беннигсену сухое предписание отправиться из армии в Калугу. Официальной причиной отставки были припадки, которые действительно случались из-за полученной Беннигсеном контузии. Он не поехал в Калугу, а дождался императора в Литве, после чего временно оставался не у дел.
      Только в 1813 г. Беннигсен стал главнокомандующим резервной армией в Литве и Польше, участвовал в сражениях при Доне, Глогау, Дрездене, Гамбурге, в осаде Торгау, Витенберга, Магдебурга, в «Битве народов» при Лейпциге, за что получил графский титул Российской Империи, австрийский орд. Марии-Терезии, шведский — Меча 1-й ст., а после Парижского мира — Георгия 1-й ст. и датский орд. Слона. После войны Бенншсеи командовал южной армией у турецких границ и только в 1818 г. со смертью матери вышел в отставку и уехал в Ганновер, где и скончался восемь лет спустя. Сын Беннигсена был известным политическим деятелем в Ганновере, а племянник — обер-президентом этой провинции (в 1907 г. ему был поставлен там памятник). Представители рода Беннигсенов здравствуют за рубежом до сих пор.
      Конечно, можно по-разному оценивать деятельность этого человека. Но то, что он внес большой вклад в развитие русского военного искусства и оставил заметный след в русской военной истории — этот факт не вызывает сомнений.
    • Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов
      Автор: Saygo
      Приходько М. А., Удовик В. А. Александр Романович Воронцов // Вопросы истории. - 2006. - № 9. - С. 49-66.
      Известный государственный деятель России Александр Романович Воронцов происходил из древнего боярского рода. По семейному преданию, поддерживаемому не всеми исследователями, род Воронцовых брал свое начало от варяжского князя (ярла) Шимона (Симона) Африкановича (Афрек-Шимона) (? - после 1073 г.), выехавшего из Германии и перешедшего вместе с дружиной (около 300 воинов) на службу к великому князю киевскому Ярославу Мудрому в 1027 году1. Приняв православие, он стал именоваться Симоном Африкановичем (то есть как сын Афрека (Афрена) - африканца). Симон Африканович вместе со своим сыном Георгием Симоновичем (? - после 1157 г.) пользовался особенными милостями великих князей киевских - Ярослава Владимировича и Всеволода Ярославовича2.
      Один из потомков Симона Африкановича Федор Васильевич (? - до 1371 г.) по прозвищу Воронец, происходившему, по всей видимости, от старинного слова "воронец", то есть брус в избе, на котором помещались полати, стал в XIV в. родоначальником русской фамилии Воронцовых. Один из древнейших русских родов - Воронцовы состоял в тесном родстве с Аксаковыми, Башмаковыми, Вельяминовыми, Воронцовыми-Вельяминовыми, Исленевыми, Исленьевыми, Шадриными.

      А. Р. Воронцов родился 4 сентября 1741 г.3 в Санкт-Петербурге в семье Романа Илларионовича (Ларионовича) Воронцова (1717 - 1783 гг.) и Марфы Ивановны Сурминой (в первом браке Долгорукой) (1718 - 1745 гг.). Александр стал третьим ребенком в семье, после сестер Марии (1738 - 1779 гг.) и Елизаветы (1739 - 1792 гг.) и долгожданным первенцем мужского пола. В 1743 г. в семье родилась третья дочь - Екатерина (1743 - 1810 гг.) и в 1744 г. второй сын Семен (1741 - 1832 гг.).
      Рождение Александра Воронцова пришлось на год дворцового переворота, возведшего на престол императрицу Елизавету I Петровну и обеспечившего взлет служебной карьеры его дяди М. И. Воронцова (1714 - 1767 гг.) и отца. Роман Илларионович Воронцов будучи в 1741 г. только подпоручиком лейб-гвардии Измайловского полка, в 1742 г. получает придворный чин камер-юнкера и уже через четыре года становится действительным камергером императорского двора. В дальнейшем, успешное развитие карьеры Романа Илларионовича будет отмечено множеством чинов и наград, в том числе производством в генерал-аншефы (полные генералы) в 1761 г., итогом ее стала должность наместника, генерал-губернатора Владимирской, Тамбовской, Пензенской и (с 1782 г.) Костромской губерний, которую Р. И. Воронцов занимал в 1778 - 1783 годы.
      Семейное счастье родителей А. Р. Воронцова продлилось недолго - 19 апреля 1745 г. его мать Марфа Ивановна скончалась. В 28 лет Роман Илларионович остался вдовцом с пятью детьми на руках. В связи с душевным потрясением Р. И. Воронцова все дети были взяты в дом его знаменитого старшего брата, Михаила Илларионовича Воронцова - вице-канцлера, активного участника дворцового переворота 1741 г., особо приближенного к императрице Елизавете I. При содействии М. И. Воронцова, дочери Р. И. Воронцова, Мария и Елизавета были определены ко двору. Мария стала фрейлиной императрицы Елизаветы I, а Елизавета - фрейлиной великой княгини Екатерины Алексеевны, супруги великого князя Петра Федоровича. Младшая дочь Екатерина стала жить в семье бабушки по материнской линии Федосьи Ивановны Сурминой (? - после 1747 г.) и по достижении 4-х лет была взята М. И. Воронцовым на воспитание в свою семью. Младший сын Семен первые годы своей жизни прожил у деда Иллариона (Лариона) Гавриловича Воронцова (1674 - 1750 гг.) и только потом вернулся в отчий дом. С отцом остался старший сын Александр.
      Несмотря на молодость ставшего вдовцом Романа Илларионовича, его рассеянную жизнь при дворе и в высшем столичном обществе, он позаботился о хорошем воспитании своих сыновей. Первыми учителями-гувернерами Александра Романовича стали - присланная из Берлина дядей француженка Рюино (Ruinau), потом госпожа Берже и далее несколько гувернеров-французов. Быстро освоив французский язык, Александр Воронцов уже к 5 - 6 годам обнаружил склонность к учению, и особенно к чтению книг, чему во многом способствовала выписанная его отцом из Голландии хорошая библиотека, состоявшая из книг лучших французских писателей и поэтов, а также сочинений исторического содержания. Александр имел доступ к домашним библиотекам дяди М. И. Воронцова и фаворита императрицы Елизаветы I И. И. Шувалова. К 12-летнему возрасту Александр был хорошо знаком с произведениями Ф. Вольтера, Ж. Расина, П. Корнеля, Н. Буало и других французских классиков. Особенно внимательно он изучал журнал "Clef des Cabinets des Princes de l'Europe" ("Ключ к знакомству с кабинетами европейских государей"), издававшегося с 1700 года. "Это издание, - писал позднее А. Р. Воронцов в своих воспоминаниях, - имело великое влияние на мою наклонность к истории и политике; оно возбудило во мне желание знать все, что касается этих предметов и в особенности по отношению их к России."4.
      Домашнее образование включало в себя изучение русского языка и других элементарных знаний, обучение правилам этикета, а также участие в специальных "детских" балах при дворе Елизаветы I и в лучших домах петербургской знати, просмотр спектаклей французской комедии, дававшихся два раза в неделю в придворном театре. С юных лет А. Р. Воронцов привык к придворному обществу и столичной знати. Как и его сестра, Екатерина, он с ранних лет занимается литературной деятельностью. Он первый в России перевел некоторые произведения Ф. Вольтера, в дальнейшем опубликованные в журнале5.
      В детские годы Александр был особенно близок к своей младшей сестре Екатерине, будущей княгине Дашковой, воспитывавшейся в доме М. И. Воронцова. Эта привязанность с годами превратилась в неослабное взаимное доверие и верную дружбу на всю оставшуюся жизнь. Бывали в этом доме и императрица Елизавета I и великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II, с которыми Александр Воронцов имел возможность общаться в частном порядке. В доме М. И. Воронцова и в других великосветских домах, вспоминал А. Р. Воронцов, "я не только свыкся с обычаями и правилами общества, но также привык слушать разговоры о государственных делах и, признаюсь, что уже тогда я чувствовал пылкое влечение к деловым занятиям"6.
      По обычаю того времени, Александр Воронцов с малых лет (с 1745 г.) был записан на военную службу капралом в лейб-гвардии Измайловский полк и вскоре был произведен в сержанты. В 1754 г. Александр и его брат Семен были отданы отцом на обучение в состоявший под ведением графа П. И. Шувалова пансион профессора юриспруденции Г. Штрубе в Санкт-Петербурге. Обучение Александра в этом учебном заведении не было продолжительным. В 1755 г. он производится в прапорщики лейб-гвардии Измайловского полка и с 1756 г. приступает к отправлению своих служебных обязанностей7. Юный гвардейский офицер вновь окунулся в самую гущу высшего света Санкт-Петербурга, но уже как взрослый человек. Гостеприимные для него семейства князей Трубецких, графов Бутурлиных, Нарышкиных, Разумовских, Чернышевых, Шереметевых, Шуваловых и многих других способствовали А. Р. Воронцову упрочить свое положение в придворном обществе и в среде знати.
      Следующий 1757 г. во многом изменил судьбу А. Р. Воронцова. В июле в Санкт-Петербург прибыло французское посольство во главе с маркизом Лопиталем. Благожелательно принятый императрицей последний, дружески сошелся с вице-канцлером М. И. Воронцовым и его племянником. Лопиталь сообщил Александру о недавнем открытии в Версале военного учебного заведения, состоявшего под особым покровительством короля Людовика XV - Школы легких кавалеристов, в которой воспитывались дети французской знати и дворянства. Посол исходатайствовал разрешение короля на вступление в нее А. Р. Воронцова. Было получено уведомление французского министра иностранных дел, аббата де Берни о данном королем Людовиком XV повелении принять в эту Школу племянника русского вице-канцлера. В том же году состоялось повеление Елизаветы I об отправлении во Францию для продолжения обучения прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка А. Р. Воронцова.
      Впрочем отъезд Александра пришлось отложить из-за назначенных на середину февраля 1758 г. свадеб его сестры Марии, старшей дочери Р. И. Воронцова, и единственной дочери М. И. Воронцова - Анны. Кроме того, 14 февраля 1758 г., впав в опалу, получил отставку государственный канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, которого заменил в управлении иностранными делами М. И. Воронцов, но и на него легла тень подозрения императрицы8.
      После аудиенции у Елизаветы I, А. Р. Воронцов получил особый рескрипт, адресованный русскому послу в Париже графу М. П. Бестужеву-Рюмину (брату бывшего государственного канцлера), которому поручалось обеспечить устройство А. Р. Воронцова в Школу легких кавалеристов и опекать его во время учебы. 28 февраля 1758 г. семнадцатилетний Александр выехал из Санкт-Петербурга в сопровождении двух слуг - крепостного Тимофея Орлова и вольного человека Ягана Рейха. Дорога от Санкт-Петербурга до Парижа заняла около 5 месяцев. Воронцов везде представлялся царственным особам (королям, герцогам, курфюстам и т. д.) и посещал дома местной знати. На обеде у мангеймского курфюрста он встретился с обожаемым им Вольтером. "Я, - писал Александр отцу, - с крайним удовольствием увидел ... за столом знатного господина Вольтера, который весьма ко мне ласкался. После обеда ... я имел удовольствие один с ним долго сидеть. Говорил мне, что он весьма жалеет, что я не могу с ним долго быть и что он надеется, что я сие время не потерял"9. На несколько дней задержавшись в Мангейме, он по нескольку часов в день проводил в беседах с Вольтером и посещал в местном театре его трагедии10. На пути от Страсбурга до Парижа Александр останавливался во всех сколько-нибудь интересных городах и посещал музеи, библиотеки и книжные магазины.
      Прибыв в июле 1758 г. в Париж, он поселился в доме посла М. П. Бестужева-Рюмина, а спустя две недели, был официально представлен королю Людовику XV. До зачисления в Школу он ходил в театры, покупал в книжных лавках и читал философские, политические, исторические и иные сочинения. Его удивил Париж: "Меня натурально очень поразили и громадность Парижа, и многочисленность его населения, и предприимчивая деятельность жителей, - писал он, - в нем есть очень красивые кварталы или, по меньшей мере, целые улицы, где нет других зданий кроме больших отелей". Наконец было получено уведомление, что "г-жа Помпадур писала по приказанию короля директору Школы ... герцогу Шольнесу, что все готово для моего поступления туда и что я смогу поступить когда захочу"11.
      Роман Илларионович предоставил сыну возможность учиться во Франции там, где пожелает: "Я, - писал он ему, - даю тебе волю: в Версалии будешь учиться, или в другом месте, только б не в Париже, а то тут одно гулянье и мотовство; а я ожидаю и дядя твой от твоей езды в чужие края пользы и надеюсь, что ты слово свое сдержишь". Александр ответил отцу, что хочет осведомиться об "Ecole des chevaux legers" - "учат ли там по-латыни и читают ли философию и натуральное право. Естли ети все науки учат, то не только в едакую строгость, но хотя бы еще строже было, с охотою отдамся, зная, что мне из этого польза будет"12. В конечном итоге он остановил выбор на этой школе и через 8 - 9 дней Бестужев-Рюмин отвез Александра в Версаль.
      За год обучения следовало заплатить 4000 ливров. Александр имел две комнаты, небольшую прихожую и антресоли для прислуги, освещение, новый мундир, сюртук и стирку белья. Питание, по его словам, было приличным, по пятницам и субботам ели постное. Общительный россиянин быстро освоился в Школе. "Я должен отдать справедливость любезности всей этой французской знатной молодежи, которая была так предупредительна ко мне, что через два дня, я уже был там как дома, точно будто я прожил там несколько месяцев... По прошествии одной недели моего пребывания в этой Школе, я уже понял, что она хороша и может быть полезна для меня, а потому стал заниматься очень усердно. Я сошелся с некоторыми из моих товарищей, общество которых мне всего более нравилось, и нисколько не тяготился моим пребыванием в Школе"13. Во время жизни в Версале он сблизился со многими придворными, стал известен королевской семье. Людовик XV не раз и подолгу беседовал с ним. В ноябре 1758 г. он получил радостную весть о назначении дяди государственным канцлером.
      Александр не ограничился дисциплинами, изучаемыми в Школе (математика, фортификация, инженерное искусство, рисование и др.). Он договорился о дополнительных занятиях с Арну, преподававшим словесность. Беседы о словесности и литературе нередко прерывались рассказами о Вольтере, секретарем которого Арну был в недавнем прошлом. Занимались с ним дополнительно и преподаватели истории, каллиграфии, фехтования и танцев. Военные и физические упражнения Александр посчитал лишними для себя. Лишним он посчитал и обучение верховой езде14.
      С началом нового 1759 г. А. Воронцов был произведен в подпоручики. Учеба в военной школе не изменила планов юноши - он не хотел быть военным. "Вы знаете, - делится он своими мыслями с отцом, - к чему я имею склонность, и думаю, что могу быть и свободен, то есть к министерству. Я перед поездом (в Париж. - М. П., В. У.) имел честь с вами в том открыться, и мне показалось, что вам мое желание не противно было". "Отчего, - спрашивает он, - в Англии и в других местах столько находится людей полезных. Все делает вольность, то есть - употреблену быть в том, к чему склонность"15. Он также хотел быть "вольным" в выборе будущей профессии.
      Роман Илларионович продолжал опасаться, что жизнь во Франции повлияет на нравственный облик сына. "Теперь, - пишет он ему, - осталось мне видеть, что ты доказал о своем поведении. Живешь в Версали с молодыми людьми, по своей воле, деньги имеешь; употреблять можешь порядочно и непорядочно, только та разница, что невоздержаньем понудишь меня вскоре отозвать тебя, да в отечестве своим фигуры не сделаешь, для того, что все будут знать, что за мотовство возвратился. Берегися, мой сын, дурных людей и не имей с мотами знакомства, а паче всего советую: никому не будь должен
      и чтоб и тебе должны не были господа, с которыми ты в товариществе. На те оригиналы, с которых копии сюда к нам выезжают, надежды мало. Что можно получить с ними в обращении, как не одно о театрах знание и героинях театральных". Михаил Илларионович также просил племянника "содержать себя разумно и честно", чтобы он и его брат, слыша о нем, могли только радоваться. "Надобно вам, - пишет он, - сохранять честь российского дворянства и фамилии вашей, которая того от вас требовать право имеет". Александр, отвечая на советы отца и дяди, пишет: "Шлюсь на всех бескорыстных людей, кои меня знали в этом городе, что знание девок, балов и прочих публичных мест, что столь других веселило, мне ни мало удовольствия не делало, и без пристрастия скажу, хотя ето покажется и странно, что мало находится людей в мои лета, кто б толь мало в дебошах наслаждался, как я"16.
      С завершением учебы в Школе легкой кавалерии17 Александр хотел задержаться в Париже. "Вот план, - пишет он отцу, - который я себе сделал о моей жизни в чужих краях, ежели его опробуете... Я надеюсь, оконча прежде писанные науки, поехать жить в Париж, где буду прележаться к физике экспериментальной, механике; утро, понеже при сем всегда в 6 часов вставать, - чтобы ездить смотреть, что есть куриозного в Париже, также во всех мануфактурах, и делать знакомства с знатными артистами, что впредь мне будет к пользе служить, а вечер - чтобы видеть, как те дома, которые уже знаю, и новые знакомства делать". Он отмечает, что для выполнения плана ему потребуется 24285 ливров. Сумма, говорит он, немалая, "только, ей-ей, лишнего нету". Однако Роман Илларионович не одобрил намерение сына задержаться в Париже, опасаясь соблазнов парижской жизни. Он посчитал, что лучшим продолжением образования Александра станет путешествие по европейским странам (Испании, Португалии, Италии и Швейцарии). Александр вынужден был подчиниться воле отца. Роман Илларионович пишет сыну накануне его путешествия: "Старайся, чтоб твое пребывание в чужих краях принесло пользу и, чтоб ты годен был для услуги своего отечества. Знать должно силы и правление тех государств, в которых был, в чем они изобильны и чего не достает, откуда недостаточное получают, а излишнее куда отпускают, нравы и склонности народов. А прежде всего себя исправить наукою и сделаться способным понимать и рассуждать правильно... Все, что случится достопамятного, записывай, чтобы вояж твой служил тебе в пользу". Михаил Илларионович снабжает Александра рекомендательным письмом к испанскому королю, чтобы пребывание в Испании было для него "не токмо приятным, но и полезным". Дядя верил, что племянник оправдает его рекомендацию "похвальными поступками при таком дворе, где уже чрез толь долгое время ни одного нашего земляка не видали".
      В новую поездку Александр Воронцов отправился уже в сопровождении целой свиты - француза Фавье и троих слуг: Тимофея Орлова, французов - повара и парикмахера. Ехал Александр в собственной карете, купленной в Париже. "Земным раем", посчитал он, была провинция Валенсия. Знакомство с Испанией и Португалией Александр завершил подробным описанием дворов этих государств. Он послал свое сочинение Михаилу Илларионовичу. Дядя преподнес труд племянника Елизавете Петровне, и императрица одобрила его. Далее путь лежал в Италию. Александр Романович был в восхищении от Рима. "Чем более мое бытие в Риме продолжается, - пишет он, - тем менее насытиться могу виденным оново, особливо церковью святого Петра, которую, видев всякий день с тех пор как в Риме, все новое что-нибудь нахожу"18. Денег у него оставалось все меньше и меньше, но он не удерживается и покупает в Италии восемь картин, в том числе одну из школы Рафаэля, а также "ящик" рисунков лучших зданий и статуй Италии.
      В Швейцарии его поразили не красоты природы, а местные обычаи. "Здесь нравы, - отмечает он, - для умеренности роскоши весьма похвальны. Народ трудолюбив. Веселие, написанное на лице, что всегда видно на гражданах республики: не завися ни от кого, как только от прав, следовательно, ляжет спокойно и встанет спокойно". В Женеве он снова увиделся с Вольтером. Они встречались и беседовали во все дни его пребывания в Женеве. После этой встречи Александр отправляет Вольтеру письмо, которое стало первым в их длительной переписке. Вольтер не замедлил с ответом. И с этих пор между прославленным мыслителем, возраст которое приближался к семидесяти годам, и Александром, которому не было и двадцати, завязывается дружеская переписка, продолжавшаяся более десяти лет19.
      Путешествие по Европе расширило кругозор Александра. "Как не выезжал еще из отечества, - пишет он, - то думал, что мы уже во всем можем иметь преимущество перед другими. Только я весьма обманулся и через вояжи увидел, что еще много не достает". Он замечает, что "много покупаем на стороне, а русского купца почти не увидишь". В Испании, пишет он Михаилу Илларионовичу, большой спрос на русский хлеб и другие товары, но прибыль от продажи их попадает в карман англичан. "Все то, что англичане у нас берут и привозят в Гишпанию и отдают им с великим барышом, в оборот берут золото и серебро, из которого некоторую часть с великой прибылью нам привозят". А поэтому "аглицкая нация, которая лучше всех на свете знает силу и порядок коммерции, старалась во все время нас в слепоте об оном держать". Интерес к коммерции, к торговле возрастал у Александра с каждым днем. Он убедился, что процветание государства невозможно без развития торговли. Большая часть покупаемых им книг посвящалась торговле. Наиболее интересные из них он посылает Михаилу Илларионовичу. Знакомство с разными странами показало Александру, какое большое значение имеет в жизни людей просвещение. "Государство, - замечает он, - какое б ни было, будучи один раз просвещено, само собою пойдет, только бы помешать больше не делали". В этом отношении России пока далеко до развитых европейских стран. "Дай Бог, чтобы мы когда-нибудь могли сие увидеть". Путешествие Александра обходилось Роману Илларионовичу в копеечку, и он пишет ему: "Вояж твой мне уж скучен становится как для долговременного твоего отсутствия, так и для того, что ты чрезмерную сумму издерживаешь"20.
      После упреков в расточительстве и угроз возвратить его домой, Роман Илларионович поспешил объясниться с сыном. Желание, чтобы Александр получил наилучшее образование, победило в нем расчетливость. "В то самое время, - пишет он сыну, - когда я от много расточения желал суровым письмом удержать тебя, едва мог стерпеть, чтобы утаить от тебя то, что происходило в моем сердце. Но когда я тем письмом нанес тебе беспокойство, то, по крайней мере, ты примирись со мной, хотя за то, что я ни одной из моих угроз не привел в действие. Я писал к тебе, что запрещу банкиру давать тебе деньги, но вместо того писал к нему с просьбою, чтобы он давал тебе, сколько потребует твои нужды и обстоятельства"21.
      Еще во время пребывания сына в Париже Роман Илларионович писал ему: "Знай, что по приезде твоем я во всем потребую отчета, а для этого должен иметь верную книгу для записи своих расходов". "Верную книгу" Александр завел и мог отчитаться перед отцом за каждый истраченный рубль. К тому же он и сам был довольно расчетлив в тратах. Транжирить деньги Александр не собирался. У него, "благодаря Бога, такой склонности нет", и он надеялся, "что впредь ее не будет"22. Действительно, до конца жизни Александр Романович жил по средствам и в трате денег был весьма разборчив.
      В январе 1760 г. Александр получает очередной чин поручика, а в феврале узнает о возведении его отца Романа Илларионовича и младшего брата Ивана Илларионовича Воронцова (1719 - 1789) в графское достоинство Священной Римской империи, которое исходотайствовал М. И. Воронцов у германского императора Франца I, по случаю отсутствия у него потомства мужского пола. Тем самым и Александр Воронцов с этого времени стал именоваться графом Священной Римской империи.
      Переезжая из одной страны в другую, восхищаясь достигнутыми там успехами в развитии экономики и культуры, любуясь красотами природы, Александр ни на минуту не забывал о родине. Он с нетерпением ожидал возвращения в Россию, чтобы, используя накопленные знания, начать службу на общее благо.
      В январе 1761 г., спустя почти 3 года, А. Воронцов возвратился в Санкт-Петербург23. А уже в мае девятнадцати лет от роду Александр начал дипломатическую службу. По воле императрицы он был назначен поверенным в делах (то есть министром 2-го класса) при венском дворе и руководил делами российского посольства до приезда нового посла князя Д. М. Голицына. В октябре того же года Воронцов был пожалован в канцелярии советники, а в декабре назначен чрезвычайным посланником в Голландию, о чем и было объявлено письмом государственного канцлера, так как императрица Елизавета I подписать указы и грамоты не успела из-за своей болезни и кончины, последовавшей 25 декабря 1761 года. При Петре III положение Воронцовых еще более упрочилось. М. И. Воронцов остался государственным канцлером и продолжал руководить внешней политикой страны. Роман Илларионович был произведен в генерал-аншефы, пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного и получил в подарок несколько имений. Александр Воронцов получил придворное звание действительного камергера, кроме того, было подтверждено его назначение чрезвычайным посланником в Голландию.
      Причины щедрот государя для многих были совершенно очевидны: средняя дочь Романа Илларионовича Елизавета уже несколько лет был фавориткой великого князя Петра Федоровича, ставшего императором Петром III. Оказавшись после смерти матери фрейлиной при дворе великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II), Елизавета Воронцова, не будучи красавицей, настолько пленила наследника престола, что великий князь всерьез намеревался развестись с супругой и жениться на "Романовне", как он любовно называл Елизавету. Эти отношения были известны при дворе и даже вызвали просьбу великой княгини Екатерины Алексеевны к императрице Елизавете I отпустить ее домой. После того, как великий князь Петр Федорович стал императором Петром III его отношения с супругой сократились до минимума. Чаще всего император вместе с фрейлиной Е. Р. Воронцовой и свитой покидал Санкт-Петербург и уединялся в своей загородной резиденции Ораниенбауме, где и проводил свой досуг в окружении преданных ему солдат-голштинцев и придворных, в числе которых нередко присутствовали государственный канцлер М. И. Воронцов с семейством и Р. И. Воронцов.
      Начало царствования императора Петра III внесло коррективы в служебную карьеру А. Воронцова - вместо Голландии ему пришлось ехать в Англию. 3 февраля 1762 г. он был уволен от должности чрезвычайного посланника в Голландии и 8 марта назначен полномочным министром в Англию. Александр Романович в двадцать с небольшим лет получил назначение на важнейшую дипломатическую должность. Случай редчайший, так как ни в России, ни в других странах не направлялись на важные дипломатические посты люди без солидного жизненного опыта. Конечно, в этом назначении немалую роль сыграло то, что Александр был племянником канцлера, но, без сомнения, учитывались и его личные качества. Перед отъездом в Лондон Александр Романович побывал у дяди. Михаил Илларионович не преминул дать племяннику несколько советов. В его напутственном письме говорилось, чтобы при проезде через Пруссию Александр Романович засвидетельствовал прусскому королю глубочайшее почтение и обо всем увиденном и услышанном его, Михаила Илларионовича, обстоятельно уведомил. В Голландии Александру Романовичу необходимо будет познакомиться с тамошним министром иностранных дел и дипломатическим корпусом, а в особенности с английским посланником, "стараясь притом поведением своим приобрести их любовь, и чтобы они могли к своим дворам хорошее мнение отписать". В Англии он должен позаботиться, чтобы приобрести у короля и его семьи милость и доверие, а у английских министров любовь и откровенность. Необходимо также избегать лишних расходов, не делать долгов, а своих и канцелярских служителей содержать "в почтении и страхе, не имея с ними никакой фамилите, но чтобы всякой из них в должности своей был исправен, а вы им также всякую справедливость отдать имеете". Михаил Илларионович посоветовал также Александру Романовичу с прилежанием прочесть находившиеся в архиве дела, а в особенности реляции князя А. Д. Кантемира, которые "к руководству дел много способствовать будут"24.
      Петр III считал, что во внешней политике важнейшим для России является упрочение дружеских отношений с Англией. Он собственноручно пишет инструкцию для Александра Романовича, в которой предлагает сделать упор при переговорах с английским правительством на выгоде, которую получит Англия от дальнейшего развития торговли с Россией25.
      Живость характера, широкая образованность и неподдельный интерес ко всему новому, прекрасные манеры и отзывчивость способствовали быстрому росту популярности Александра Романовича в высших кругах Лондона. Он был представлен английскому королю Георгу III26. С ним по-дружески общались У. Питт Старший лорд Чаттам, лорд А. Сидней, граф В. Шельберн - будущий маркиз Лансдаун и другие видные политические деятели. Александр Романович первым из россиян был удостоен Оксфордским университетом звания почетного доктора классической литературы.
      Между тем, в Российской империи царствование императора Петра III было прервано дворцовым переворотом, подготовленным группой гвардейских офицеров, с целью возведения на трон супруги императора. В день переворота 28 июня 1762 г. Петр III находился в Ораниенбауме. Михаил и Роман Илларионовичи также были здесь. Император и его свита готовились отметить в Петергофе 29 июня - День святых апостолов Петра и Павла. Михаил Илларионович, услышав о перевороте, решил незамедлительно отправиться в столицу. Он надеялся, что сумеет уговорить Екатерину Алексеевну подчиниться законному главе государства, то есть ее супругу. Уговорить ее не удалось. Однако и присягнуть новой самодержице Михаил Илларионович отказался. Присягу он и другие Воронцовы принесли позже - после смерти Петра III. А молодой Семен Воронцов в день переворота даже обнажил шпагу в защиту законного императора, но тут же был обезоружен и посажен под арест на 11 суток27.
      Во время переворота из всего семейства Воронцовых на стороне заговорщиков оказалась только княгиня Е. Р. Дашкова, младшая сестра А. Р. Воронцова, которая приняла самое активное участие в нем. (Княгиней Дашковой Е. Р. Воронцова стала в феврале 1759 г., когда вышла замуж за князя П. М. Дашкова.) В первые месяцы царствования Екатерина II, чувствуя шаткость своего положения на российском престоле, была заинтересована в поддержке Воронцовых, поэтому постаралась "забыть" об их отказе присягнуть ей до смерти Петра III. В ее коронации в Москве 22 сентября 1762 г. участвовали и Михаил Илларионович, и Роман Илларионович, и другие Воронцовы. Правда, вскоре у Романа Илларионовича было отобрано несколько имений, а Михаил Илларионович, оставаясь государственным канцлером, должен был уступить первенствующую роль в Коллегии иностранных дел Н. И. Панину.
      Императрица Екатерина II, которая помнила о своих встречах с юным Воронцовым, вскоре после своего воцарения ставит перед ним новую ответственную задачу: добиться, чтобы подготавливаемый оборонительный союз с Англией обеспечил России британскую поддержку в ее отношениях с Польшей, Швецией и Турцией28. С этим непростым заданием Александр Романович не справился, так как интересы Российской империи и Англии объективно противоречили друг другу. Англия не была заинтересована в усилении позиций Российской империи и оказании ей серьезной поддержки. Чтобы оправдаться, А. Р. Воронцову даже пришлось сослаться на нежелание Англии вообще вмешиваться в европейские дела.
      На русских послах и посланниках лежала обязанность заботиться о коммерческих интересах России в странах, где они были аккредитованы. С развитием торговых отношений исполнение этой обязанности становилось все более затруднительным. Александр Романович стал добиваться и добился назначения в Англию особого торгового агента. В дальнейшем такие агенты появились и в других государствах, с которыми Российская империя имела торговые и дипломатические отношения. Другое предложение Александра Романовича по улучшению деятельности послов касалось их осведомленности о намерениях российского правительства. Необходимо, пишет он в Петербург; чтобы "каждый из русских министров при европейских дворах заблаговременно уведомлен был о намерениях или об ответе, который предполагалось сообщить тому двору, при котором он состоял, ибо министерства размеряют доверенность свою по той, какая оказывается от своего двора"29. Он также просил разрешения в случае необходимости адресовать свои донесения прямо на имя императрицы.
      Английские моряки считались в то время лучшими в мире, Александр Романович оказывал всяческую поддержку русским офицерам, приезжавшим в Англию поучиться у своих британских коллег. В дальнейшем Екатерина II решила пополнить русский флот самими английскими моряками. Для приглашения в Россию опытных моряков в Англию был послан генерал-поручик Фуллертон. Александр Романович обязан был содействовать его миссии.
      Александр Романович был возмущен тем, что в Коллегии иностранных дел не торопились рассматривать его депеши и подолгу не отвечали на них. О конфликте Александра Романовича с Коллегией стало известно Екатерине II. В связи с этим Михаил Илларионович пишет племяннику: "От надежных персон известие имею, что ее императорское величество по поводу писем и жалоб ваших соизволила в Коллегию записку прислала с выговором... Ее величеству в оправдание надлежащие изъяснения представлены. Я знаю ревность вашу и усердие к службе, также и сколь неприятно министру не получать часто от двора своего наставления". Но, поясняет Михаил Илларионович, надо учитывать, что по получении от него реляций нельзя сразу посылать ответ. Реляции поступают не только от него. "К тому же, не на все реляции можно резолюциями снабжать, которые по большей части только к сведению служат". А для подготовки ответа на важные сообщения, необходимо доложить императрице и получить от нее соответствующее решение30.
      В 1763 г. в Санкт-Петербурге высказали очередное пожелание, чтобы Англия содействовала планам России по усилению ее позиции в Польше. (Екатерина II, ожидая скорой кончины польского короля Августа III, планировала избрание новым королем своего бывшего фаворита Станислава Понятовского.) Англия же не стремилась вмешиваться в польские дела. Таким образом, перед Александром Романовичем снова была поставлена трудновыполнимая задача. Н. И. Панин, фактический руководитель Коллегии иностранных дел, интриговавший против А. Р. Воронцова, представил перед императрицей Екатериной II факт пробуксовки усилий в этом вопросе российского посланника как доказательство ненадлежащего выполнения им своих обязанностей. Дядя же М. И. Воронцов уже не мог содействовать племяннику, так как с середины 1763 г. пребывал в заграничном отпуске.
      Не только в Санкт-Петербурге росло недовольство Александром Романовичем. При английском дворе возмущались его близостью к оппозиции, неумением быть беспристрастным. Действительно, по молодости лет и в силу своего темперамента Александр Романович еще не научился "дипломатничать", скрывать свои мысли и чувства. В связи с этим в послании, от секретаря Северного департамента, графа Д. Сандвича, полученным английским послом графом Д. Букингемширом в Санкт-Петербурге, говорилось: "В последнее время поведение графа Воронцова сильно изменилось; он не только принимает участие во всех интригах и нашего государства, но даже в официальной речи министра сносится с людьми, наиболее восстановленными против мер его величества и употребляющими все усилия к тому, чтобы верным подданным короля помешать в исполнении их обязанностей. Судя по этому, можно весьма опасаться, что то, что он сообщает своему двору; не может способствовать установлению согласия и союза между Англией и Россией. Поэтому остерегайтесь всяких его действий и передаваемых им сведений и, не прибегая к форменной жалобе, постарайтесь найти удобное время для того, чтобы осторожно извлечь пользу из того, что я передаю вам"31. Недовольство Лондона сыграло на руку Н. И. Панину, и по его настоянию 9 декабря 1764 г. Александр Воронцов был отозван из Лондона и переведен на должность полномочного министра в Гаагу, резиденцию правительства Республики Генеральных Штатов Соединенных Нидерландов.
      Михаил Илларионович, желая подбодрить племянника, написал ему: "Довольно для вас утешения, что вы не зазорно и с честью исполняли должность свою и приобрели себе похвалу при английском дворе и сожаление о отъезде вашем". В связи с началом службы Александра Романовича в Голландии последовали советы Михаила Илларионовича: "В Голландии весь народ сребролюбив, и генерально все весьма скупы. В сем случае вы можете им подражать. Я вам советую нанять небольшой апартамент, содержать одну пару лошадей с простою каретою, весьма малый стол иметь, и никому обедов не давать, и к другим на обеды не ездить. Служителей, кроме камердинера, повара и двух лакеев, кучера и работника более не иметь". Кроме того, добавил Михаил Илларионович, треть жалованья необходимо иметь в запасе, чтоб не было нужды у купцов в долг занимать32. В 1765 г. дядя Михаил Илларионович был уволен со службы и теперь мог помогать племяннику только советами. Он поселился в Москве в имении Коньково и спустя 2 года скончался в феврале 1767 года.
      Александр Романович, вкусивший в Лондоне от настоящей дипломатической службы, в Гааге томился от безделья. Голландия этого времени находилась, так сказать, на политических задворках Европы и ее влияние на международные процессы было невелико, что нашло выражение в реляциях полномочного министра. За неимением важных событий в них отражены самые мелкие вопросы: изменения в семье штатгальтера Соединенных провинций, сообщения о собраниях Генеральных штатов, о работе Амстердамского банка и т. д.33. В начале 1768 г. он пишет Н. И. Панину, что остался бы полномочным министром в Гааге, "хоть и без всякой видимой пользы", но его сложение "не сходно со здешним климатом". Доктора советуют ему переехать в другое место. Кроме того, замечает Александр Романович, четырехлетнее пребывание в Голландии не принесло ему никакой пользы. И добавляет: "Что же можно ожидать и от дальнейшего моего здесь недействия, кроме того, чтобы совсем от дел отвыкнуть"34. Еще раньше он соглашался на свой перевод в Варшаву, Копенгаген, Стокгольм, или на назначение членом Коллегии иностранных дел в Санкт-Петербурге. Перевод Александра Романовича в другой европейский город не состоялся. Императрица согласилась отозвать его и вернуть на родину.
      По приезде в 1768 г. в Санкт-Петербург Александр Воронцов исполняет обязанности действительного камергера при дворе императрицы Екатерины II и фактически остается не у дел около 5 лет. В связи с этим у него появилось время для участия в управлении имениями отца. Наиболее деятельное участие он принял в управлении и благоустройстве села Андреевского Покровского уезда Владимирской губернии, села Воронцово Павловского уезда Воронежской губернии, села Мурино Петербургского уезда Санкт-Петербургской губернии, а также некоторых других имений и домовладений.
      В 1773 г. заботы хозяйственные сменились государственными. А. Р. Воронцов получает чин тайного советника и вскоре назначается президентом Коммерц-коллегии. Императрица Екатерина II недолюбливала Воронцовых за их самостоятельность и несговорчивость, за их критическое отношение к ней и ее фаворитам. Но к ее достоинствам относилось то, что она нередко поступалась своими чувствами и симпатиями ради интересов дела. Примером ее благоразумия стало назначение Александра Романовича президентом Коммерц-коллегии. Он возглавил центральное государственное учреждение, занимавшееся управлением внутренней и внешней торговлей Российской империи, сбором таможенных пошлин и казенными промыслами.
      Как показывает анализ дел Коммерц-коллегии35, общие направления ее деятельности включали в себя целый спектр самых различных вопросов: руководство городскими магистратами, организация купеческих гильдий и разрешение вопросов, связанных с купечеством, ссудных и спорных коммерческих дел и дел, связанных с вексельным правом, сбор сведений о ценах, пошлинах, трактатах и регламентах по торговле и мореходству иностранных государств, составление торговых договоров с иностранными государствами; разработку и составление торговых уставов; разбор ссудных дел между российскими и иностранными купцами, выдачу паспортов иностранным купцам, руководство торговым судоходством, охрану привилегий мореплавания, разрешение спорных пошлинных вопросов, вопросы снижения пошлин с купеческих судов, составление паспортов для кораблей, руководство таможенными конторами. Всеми этими вопросами, в той или иной степени, пришлось заниматься А. Р. Воронцову. Кроме того, в 1774 г. А. Р. Воронцов был введен в состав Комиссии о коммерции - законосовещательного учреждения, состоявшего в непосредственном ведении императрицы.
      Нелегкая государственная деятельность поглотит практически все силы и все внимание А. Р. Воронцова на целых 20 лет, когда он был президентом Коммерц-коллегии. При этом, начавшаяся в середине 70-х годов XVIII в. административная реформа в Российской империи, целью которой была децентрализация - передача властных полномочий от коллегий к губернским органам управления и постепенное распространение "Учреждения для управления губерний Всероссийской империи" от 7 ноября 1775 г.36 на всю территорию империи, еще более усилили ответственность А. Р. Воронцова за развитие российской внутренней и внешней торговли, деятельность таможенных органов и сбор таможенных сборов и развитие промыслов.
      Издание "Учреждения для управления губерний" непосредственно затронуло Коммерц-коллегию, поскольку в соответствии с этим правовым актом таможни были подчинены Казенным палатам - губернским финансовым учреждениям. Тем самым компетенция Коммерц-коллегии существенным образом сужалась, но переходный период в структуре управления таможнями, вместе с губернской реформой продолжался несколько лет, и А. Р. Воронцов не допустил существенных сбоев в таможенном деле и управлении коммерцией. Более того, именно пребывание А. Р. Воронцова - деятельного, независимого, авторитетного сановника - на посту президента коллегии, во многом предопределило продолжение функционирования после 1775 г. самой Коммерц-коллегии, как центрального государственного учреждения37, в отличие от упраздненных в это время Берг-, Камер-, Мануфактур- и Юстиц-коллегий.
      К достижениям А. Р. Воронцова, как президента этой коллегии можно отнести: ликвидацию Главной над таможенными сборами канцелярии (1764-1780 гг.) в 1780 г., составление нового Таможенного тарифа 1782 г., участие в Комиссии составления всеподданнейшего доклада о мерах к увеличению государственных доходов в 1783 г., заключение русско-французского договора о дружбе, торговле и мореплавании в 1786 г., участие в разработке, совместно с А. А. Вяземским, А. А. Безбородко и П. В. Завадовским, предложений относительно правильного устройства банков и приведения их в лучшее состояние в 1789 г., участие в заключении Верельского мирного договора со Швецией в 1790 г. и Ясского мирного договора с Османской империей в 1791 году.
      Кроме того, назначение А. Р. Воронцова сенатором в 1779 г., наложило на него новые обязанности, наиболее ярко проявившиеся в активном его участии в сенаторских ревизиях - с 1784 по 1787 гг. он участвовал в ревизии 30 губерний империи. При всем этом, в 1780 г. при открытии Санкт-Петербургского наместничества он был избран совестным судьей, а в 1787 г. назначен членом Совета при ее императорском величестве.
      Чрезвычайно насыщенная административная деятельность Воронцова способствовала окончательному формированию его как государственного деятеля. По своим политическим убеждениям он был консерватором - сторонником монархии и существующего государственного строя, первенствующего (после императрицы) положения Правительствующего Сената в системе государственной власти и коллежской системы государственного управления. Консервативность проявлялась даже в личностных чертах Александра Романовича. Ранняя потеря матери, детские годы, проведенные за чтением серьезных книг, юность, прошедшая за границей, предопределили формирование его как личности замкнутой, не отличавшейся открытым характером, неподатливой, независимой, суровой, методичной. "Неуживчивость", "своеобычность", "душесильность" и другие подобные эпитеты употребляются его современниками при его характеристике. К этому нужно добавить честность, благородство и бескорыстие графа Воронцова, обладавшего редкой работоспособностью, настойчивого и смелого, даже несколько горячего в защите своих убеждений. Его отличали здравый смысл, справедливость, полное отсутствие раболепия перед модными веяними, господствовавшими при российском дворе. Он резко осуждал нечистоплотность, карьеризм, корысть, безнравственность, царившие при дворе и в государственном аппарате. Его критических выступлений и реплик боялись в Сенате и в Совете при высочайшем дворе, чем он существенно осложнял свои отношения с всесильными фаворитами и с самой императрицей, нередко встречавшей в нем строгого критика своих воззрений. Но за внешностью и обликом "медведя", как Воронцова называли при дворе, скрывались доброжелательность, деликатность, сердечность в обращении с редкими друзьями (А. А. Безбородко, П. В. Завадовский, А. Н. Радищев, Ф. Лафермьер) и родственниками. Хорошо знавшие графа люди не колеблясь, называли его лучшим из своих друзей.
      Успехи в служебной деятельности Александра Романовича были отмечены большим количеством наград и отличий: орден св. Александра Невского в 1781 г.; золотая, усыпанная бриллиантами табакерка с вензелем е.и.в., 20000 руб. ассигнациями и орден св. Владимира 1-й степени в 1782 г.; столовые деньги 3600 руб. серебром в год в 1783 г.; производство в чин действительного тайного советника в 1784 г.; единовременная выдача 4000 руб. серебром в 1785 г.; алмазные знаки к ордену св. Александра Невского и алмазный портрет Людовика XVI с 40000 франков от французского короля (за заключение русско-французского договора) в 1786 г.; 12000 десятин земли в Саратовской губернии; табакерка с алмазами и портретом е.и.в. в 1790 г.; бриллиантовый перстень в 1791 году.
      В это же время произошли важные изменения в личной и семейной жизни А. Р. Воронцова: знакомство, переросшее в дружбу с А. Н. Радищевым в 1778 г., женитьба брата С. Р. Воронцова в 1781 г., возобновление близкого общения с сестрой Е. Р. Дашковой, вернувшейся из заграницы и рождение племянника М. С. Воронцова в 1782 г., появление на свет племянницы Е. С. Воронцовой и кончина отца Р. И. Воронцова в 1783 году, тяжелое горе брата С. Р. Воронцова в связи с кончиной его жены Е. А. Воронцовой (в девичестве Сенявиной) в 1784 году.
      Дружба Воронцова и Радищева оказала определенное влияние и на служебную деятельность А. Р. Воронцова, став одной из косвенных причин существенного охлаждения отношений с императрицей и отставки. С момента назначения Александра Николаевича Радищева на должность младшего члена Коммерц-коллегии в 1778 г., началось сближение двух Александров. Александру Романовичу пришлись по душе прямота, презрительное отношение к лести и подобострастию, бескорыстие и трудолюбие Радищева, который стал часто бывать в гостях у Воронцова в его доме в Санкт-Петербурге и в имении Мурино. В последующем их объединила работа над составлением Таможенного тарифа 1782 г., автором проекта которого был Радищев. По рекомендации Воронцова Радищев стал сначала помощником (в 1780 г.), а потом (в 1790 г.) и управляющим Санкт-Петербугской таможней (советником таможенных дел Санкт-Петербургской Казенной палаты)38.
      Публикация "Путешествия из Петербурга в Москву" в 1790 г. круто изменила жизнь А. Н. Радищева. 30 июня 1790 г. он был арестован, 13 июля Палатой уголовного суда Санкт-Петербургской губернии приговорен к лишению чинов, дворянства и к смертной казни. По Указу от 4 сентября 1790 г. смертная казнь была заменена ссылкой в Сибирь на 10 лет. А. Р. Воронцов не оставил в беде друга и оказывал ему помощь всем своим влиянием, связями и денежным пособием (сначала по 500 руб., потом 800 руб. и 1000 руб. в год). Александр Романович воспринял осуждение А. Н. Радищева как личное оскорбление. Сославшись на свое действительно болезненное состояние он объявил двору императрицы своеобразный бойкот, длившийся несколько месяцев. Он не являлся ко двору и не участвовал в заседаниях Совета при высочайшем дворе. Впрочем, подписание русско-шведского Верельского мирного договора в августе 1790 г., в заключении которого участвовал А. Р. Воронцов, вернуло его ко двору. Но, трагический случай с Радищевым стал одной из причин, побудившей Воронцова задуматься об отставке. Возрастающая натянутость отношений с императрицей Екатериной II и ее фаворитами, предчувствие еще больших неприятностей побудили А. Р. Воронцова спустя два года в 1792 г. подать прошение о годичном отпуске по состоянию здоровья, а в 1793 г. просить императрицу о полной отставке. Екатерина II не особенно задерживала графа, сказав о нем: "Не спорю, что он ... таланты имеет. Всегда знала, а теперь наипаче ведаю, что его таланты не суть для службы моей и что он мне не слуга. Сердце принудить нельзя; права не имею принудить быть усердным ко мне. Заставить же и меня нельзя почитать усердным ко мне кого ни на есть. Разведены и развязаны на век будем. Черт его побери! По подписании указа я его освобождаю от приезда сюда, ибо он болен. За справедливость, коя требована с гордостью и отдана по убеждению, поклон всякой неуместен"39.
      Получив отставку40 9 января 1794 г., А. Р. Воронцов уехал сначала в Москву (в Лефортово), а с весны в свою любимую усадьбу Андреевское. Большую часть времени года он проводит в Андреевском, а зимние месяцы в Москве, поделив по старинной барской традиции жизненный распорядок на две половины - зимнюю городскую и летнюю деревенскую. Оставив государственные заботы, он смог предаться размеренной жизни, ведению хозяйства, уделяя главное внимание усовершенствованию усадьбы, оранжереи и парка в Андреевском, а также летнего театра, портретной галереи и библиотеки. В первые годы отставки в 1793 - 1796 гг. компанию А. Р. Воронцову составил его друг француз (по другим сведениям - швейцарец) Франсуа-Жермен Лафермьер, талантливый музыкальный и театральный деятель. В дальнейшем уединение графа Воронцова в Андреевском прерывалось редкими визитами сестры Е. Р. Дашковой, архитектора Н. А. Львова и некоторых других лиц.
      Взойдя на престол в 1796 г., император Павел I решил отблагодарить всех, кто был верен его отцу, императору Петру III и наказать участников дворцового переворота 1762 года. Поэтому в 1797 г. А. Р. и С. Р. Воронцовы были пожалованы графским достоинством, а княгиня Е. Р. Дашкова была выслана в свою деревню Крюково под Череповцом. Тревоги и волнения экстраординарного правления Павла I не затронули размеренный ход жизни А. Р. Воронцова. Длительная отставка стала благом для его здоровья, так как уже в это время начались обострения его болезней42, ставших следствием малоподвижного образа жизни, большого умственного труда и каждодневной многочасовой работы с документами. Деревенская жизнь во многом продлила годы жизни уже перешагнувшего 55-летний рубеж графа.
      Вернулся А. Р. Воронцов на государственную службу при императоре Александре I в 1801 г. - 28 апреля он был назначен сенатором, а 29 апреля членом Непременного совета, высшего законосовещательного органа, пришедшего на смену Совету при высочайшем дворе. По воспоминаниям князя А. Чарторыйского, одного из друзей юности Александра I, граф Воронцов "снова появился в Петербурге, окруженный той же славой, какой пользовался при Екатерине и которая еще увеличилась, благодаря его разумному поведению и продолжительному отстранению от дел"43. 2 мая 1801 г. граф был пожалован в кавалеры высшего российского ордена св. Андрея Первозванного, а 15 сентября 1801 г. получил чин действительного тайного советника 1-го класса.
      В борьбе основных политических группировок начала царствования Александра I - "павловцев", "екатерининских служивцев" и "молодых реформаторов" - А. Р. Воронцов примкнул к "екатерининским служивцам", близким ему по возрасту, и занял позицию защиты Правительствующего Сената. Позднее, при подготовке сенатской реформы 1802 г. братья А. Р. и С. Р. Воронцовы, а также П. В. Завадовский, Г. Р. Державин, Д. П. Трощинский и др. образуют группу сторонников Сената или "сенатскую партию". При этом Воронцов близко сошелся с молодыми друзьями Александра I - Н. Н. Новосильцевым, В. П. Кочубеем, П. А. Строгановым и А. Чарторыйским, которые убедили молодого монарха привлечь Александра Романовича и его брата Семена, в мае-августе 1802 г. проводившего в Санкт-Петербурге свой отпуск, к обсуждению предстоящих реформ. Причем, Александр I лично весьма скептически относился к А. Р. Воронцову, к которому "он питал непреодолимое отвращение. Все было ему антипатично в старике: устарелые приемы, звук голоса, протяжный и гнусливый, привычные телодвижения"44. С июня 1801 г. встречи императора Александра I с друзьями его юности приобрели регулярный характер. Так образовался Негласный комитет - неофициальный законосовещательный орган по обсуждению наиболее важных вопросов государственной политики Российской империи в 1801 - 1803 годы.
      Общие взгляды А. Р. Воронцова на систему государственного управления Российской империи и место в ней Правительствующего Сената отражены в записках 1800 - 1802 гг., поданных императору: "Примечание о правах и преимуществах Сената графа А. Р. Воронцова"45, "Записка графа А. Р. Воронцова о милостивом манифесте на коронацию императора Александра Первого"46, "Примечания на некоторые статьи, касающиеся до России, графа А. Р. Воронцова, императору Александру 1-му представленные"47. Вместе с другими проектами реформы Сената они способствовали проведению сенатской реформы 1802 года.
      Шесть записок А. Р. Воронцова: 1) Замечания на самый указ; 2) Примечания на разные статьи проекта указа; 3) О Лесном департаменте; 4) О кратких денежных ведомостях, которые управляющий финансами обязан ежемесячно подавать императору; 5) Об отчете и ревизии по денежным делам; 6) Особая записка о разных предлогах, имеющих связи с учреждаемой администрацией, затронувшие различные аспекты предстоящего учреждения российских министерств, были подробно рассмотрены на заседании Негласного комитета 12 мая 1802 г. и оказали влияние на процесс подготовки и разработки российской министерской реформы48.
      Кроме того, в августе 1802 г. Воронцов возглавил Комитет для образования флота (1802 - 1805 гг.), деятельность и доклады которого заложили основы организационного устройства будущего Министерства военных морских сил49. 8 сентября 1802 г. были учреждены первые восемь министерств. А. Р. Воронцов был назначен министром иностранных дел и государственным канцлером50. Александр Романович стал государственным канцлером, так же как и его дядя М. И. Воронцов. Но, теперь перед ним встала гораздо более трудная организационная задача - построения структуры Министерства иностранных дел и включения в нее Коллегии иностранных дел. Вступив в должность, А. Р. Воронцов попал в сложную ситуацию, поскольку кроме его заместителя - товарища министра иностранных дел А. Чарторыйского, аппарата Министерства иностранных дел как такового, в сентябре 1802 г. не существовало. Более того, министр иностранных дел и его товарищ включались в состав Коллегии иностранных дел (КИД), заняв место бывших президента и вице-президента этой Коллегии и образовав, вместе с третьим членом, новый состав Присутствия КИД51. Структура же Коллегии иностранных дел определялась штатом, утвержденным императором Павлом I 6 января 1800 г.52, по которому Коллегия иностранных дел состояла из двух экспедиций - Публичной (из 3-х департаментов) и Секретной. Кроме того, в структуру Коллегия иностранных дел входили 2 архива - Санкт-Петербургский архив Коллегии иностранных дел и Московский архив Коллегии иностранных дел (МАКИД)53. Эта структура КИД была практически не затронута Манифестом "Об учреждении министерства" от 8 сентября 1802 г., а новые руководители - министр иностранных дел и его товарищ помимо МИДа возглавили еще и КИД. Фактическое строительство Министерства иностранных дел началось в 1803 г. с учреждения временной Канцелярии при министре, сформированной из чиновников Коллегии иностранных дел в составе 4 экспедиций: 1) по азиатским делам; 2) по переписке с миссией в Константинополе и российскими министерствами коммерции и внутренних дел; 3) по переписке с российскими министрами "в чужих краях" и внутри государства, а также по выдаче заграничных паспортов; 4) по приему нот и записок, получаемых от иностранных министров и к ним доставляемым. Экспедиции возглавлялись управляющими. Управление Канцелярией министра иностранных дел осуществлял правитель54. Затем, А. Р. Воронцовым была проведена реорганизация секретной Цифирной (шифровальной) службы КИД (МИД), в виде образования одной или нескольких55 Цифирных (шифровальных) экспедиций в составе Канцелярии министра. Тем самым было обеспечено переподчинение этой службы (экспедиции или экспедиций) непосредственно министру, включение ее в состав Канцелярии министра и выделение структурных подразделений внутри этой службы, проведенных под руководством А. Р. Воронцова. В это же время56 в Министерстве иностранных дел была предпринята попытка разработки нового, единого учредительного документа - "Постановление для Государственной Коллегии иностранных дел"57. Этот объемный документ содержал положения о целях и задачах Коллегии иностранных дел - Министерства иностранных дел, руководящие начала, регулирующие деятельность структурных подразделений и должностных лиц, а также структуру Министерства иностранных дел. К сожалению, в фондах АВПРИ сохранился только черновик этого документа, что не позволяет делать ссылку на этот источник как на официальный документ, но важен уже сам по себе факт создания этого документа. Разработка "Постановления для Государственной Коллегии иностранных дел" показывает последовательную работу А. Р. Воронцова как министра иностранных дел, стремившегося заложить единые юридические основы организации и деятельности Министерства иностранных дел.
      Кроме этого А. Р. Воронцов в должности министра иностранных дел осуществил подбор квалифицированного персонала чиновников МИД; начал подготовительную работу по приведению в порядок Санкт-Петербургского архива КИД, составление поименной росписи чиновников, управлявших Посольским приказом и Коллегией иностранных дел, был автором многочисленных записок, отчетов, депеш и в том числе отчетов МИД за 1802 и 1803 годы.
      К началу 1804 г. структуру Министерства иностранных дел образовывали Коллегия иностранных дел и подчиненные непосредственно министру иностранных дел Канцелярия при министре и Церемониальный департамент. Именно в Канцелярии при министре с 1803 г. начинает сосредотачиваться основная часть переписки с дипломатическим корпусом и российскими представителями за границей, что способствует постепенному перераспределению потоков делопроизводственной документации между Канцелярией министра и Коллегией иностранных дел, в ущерб последней. Канцелярия министра превращается в важнейшее структурное подразделение МИД - основной исполнительно-распорядительный орган при министре.
      Помимо организационно-структурного аспекта в деятельности А. Р. Воронцова большое значение имел и функциональный аспект, связанный с обеспечением основных направлений развития внешней политики Российской империи - сохранение и укрепление позиций в Прибалтике, на Черноморском побережье и на Балканах, обеспечение безопасности западных и южных границ. Разработанная в начале царствования Александра I внешнеполитическая доктрина носила промежуточный, компромиссный характер и предусматривала установление таких отношений Российской империи с державами Европы, которые не содержали бы обременительных условий и не позволяли бы втянуть ее в конфликты или военные союзы. Доктрина эта получила название "свободы рук". Казалось, что осуществление ее имеет радужные перспективы, тем более, что Амьенский мир заключенный между Англией и Францией 27 марта 1802 г., восстановил мир в Европе. Но, продолжение агрессивной политики Франции, стремившейся подчинить себе все государства Западной и Центральной Европы, предопределило кратковременность Амьенского мира, а заодно и российской доктрины "свободы рук". Внешнеполитические реалии 1803 - 1804 г. (разрыв дипломатических отношений между Англией и Францией и последующее объявление Англией войны Франции) заставили вновь вернуться к политике военных союзов против Франции и способствовали началу складывания 3-й антифранцузской коалиции.
      Основной заботой А. Р. Воронцова как министра иностранных дел и государственного канцлера стал прямой контакт с иностранными дипломатическими представителями и государственными деятелями на официальных приемах в столице и обширная дипломатическая переписка - циркуляры, депеши, секретные сообщения с российскими посольствами и миссиями за границей. А. Р. Воронцов считал, что необходимо повсеместно противодействовать Франции58 и выступал за создание системы союзных договоров, которые обеспечили бы Российской империи подобающую ей роль в европейской политике59.
      К сожалению, Александр Романович занимал должность министра иностранных дел ограниченный промежуток времени - с 8 сентября 1802 г. по 16 января 1804 г.60, то есть всего 16 месяцев и 8 дней. Застарелая болезнь все чаще напоминала о себе и не дала ему работать в полную силу. Дошло до того, что французского посла Г. Эдувиля Воронцов принимал лежа в постели. Александр Романович был вынужден подать прошение об отпуске, который он и получил 16 января 1804 г.61, сохранив за собой номинально должность министра и денежное содержание 62.
      Сначала Москва, а потом любимое Андреевское вновь встретили больного графа. Он еще надеялся возвратиться в столицу. Его сопровождали специально назначенные чиновники - секретарь, 2 переводчика, актуариус, а также ездовой63. В этом году А. Р. Воронцов даже составил подробный доклад о политической ситуации в Европе64. Но, не прошло и года, как силы стали быстро покидать Александра Романовича. Стараниями брата С. Р. Воронцова к нему из Англии приехал доктор Кир, который постоянно находился при больном. С молодых лет граф был закоренелым холостяком, а умирал он в одиночестве. Старшие сестры - Мария и Елизавета - к этому времени уже ушли из жизни, а любимая младшая сестра Е. Р. Дашкова пребывала в своем имении Троицкое под Серпуховым. (Последний раз они виделись в Москве в начале 1805 г.) Младший брат С. Р. Воронцов продолжал свою службу послом в Лондоне. Редко вставая с постели, летом 1805 г. А. Р. Воронцов приступил к написанию воспоминаний. Но, смерть прервала работу над ними в самом начале65. Александр Романович Воронцов скончался в своем усадебном доме в Андреевском 3 декабря 1805 г.66 и был погребен в местной церкви св. Андрея Первозванного 6 декабря 1805 года. А. Р. Воронцов остался верен девизу герба рода Воронцовых "Никогда непоколебимая верность", честно исполнив свой долг перед Отечеством.
      Примечания
      1. ДОЛГОВА С. Р. Неизвестный очерк о графе Александре Романовиче Воронцове. - Воронцовы - два века в истории России. Труды Воронцовского общества. Вып. 9. Петушки. 2004, с. 19 - 20.
      2. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи, начатый в 1797 г. Ч. 1. СПб. 1797, N 28.
      3. Датировка фактов и событий везде по старому стилю.
      4. Записки графа Александра Романовича Воронцова. - Русский архив. 1883. Кн. 1. Вып. 2, с. 222 - 290; 233.
      5. Ежемесячные сочинения, к пользе и уважению служащие. 1756. Январь, с. 34 - 61; апрель, с. 330 - 338.
      6. ДАШКОВА Е. Р. Записки, 1743 - 1810. Калининград. 2001, с. 7, 234.
      7. Там же, с. 225, 234.
      8. М. И. Воронцову удалось вернуть себе расположение императрицы Елизаветы I и в октябре 1758 г. стать государственным канцлером.
      9. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Александр Романович Воронцов. К истории быта и нравов XVIII в. - Исторические записки. Т. 23. М. 1947, с. 105 - 136.
      10. Записки, с. 271.
      11. Там же, с. 284, 286.
      12. Архив князя Воронцова (АКБ). Кн. 1 - 40. М. 1870 - 1895. Кн. 31, с. 27, 115.
      13. Там же, с. 287.
      14. Там же, с. 115.
      15. Там же, с. 115, 119.
      16. Там же, с. 22, 28, 94.
      17. Курс наук был закончен, но в дополнительных предметах имелись пробелы - трудно давался латинский язык, преподавателей физики и натурального права долго не могли найти. Кроме того, А. Р. Воронцову так и не удалось исправить свой плохой, трудночитаемый почерк. (ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 108, 116).
      18. АКВ. Кн. 31, с. 29, 40, 41, 44, 51.
      19. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123; АКВ. Кн. 9, с. 445 - 457.
      20. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 123. 124. 118.
      21. АКВ. Кн. 31, с. 44.
      22. ЗАОЗЕРСКИЙ А. И. Ук. соч., с. 128, 130 - 131.
      23. ШИЛОВ Д. Н. Государственные деятели Российской империи 1802 - 1917. СПб. 2002, с. 153.
      24. АКВ. Кн. 31, с. 154 - 157.
      25. СОЛОВЬЕВ С. М.. История России с древнейших времен. Кн. 13. М. 1994, с. 49.
      26. БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ Н. Н. Обзор внешних сношений России. Ч. 1. М. 1894, с. 152.
      27. Автобиография графа Семена Романовича Воронцова. - Русский архив. 1876. Кн. 1, с. 33- 59; 37 - 38.
      28. КРОСС Э. Г. У Темзенских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. СПб. 1996, с. 30.
      29. АЛЕКСАНДРЕНКО В. Н. Русские дипломатические агенты в Лондоне в XVIII в. Т. 1. Варшава. 1897, с. 47.
      30. АКВ. Кн. 5, с. 129.
      31. Сборник Русского исторического общества. Т. 12. СПб. 1873, с. 149 - 150.
      32. АКВ. Кн. 5, с. 130, 131.
      33. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Известные дипломаты России: Министры иностранных дел Российской империи. М. 2002, с. 76.
      34. АКВ. Кн. 31, с. 490.
      35. Российский государственный архив древних актов (РГАДА), ф. 276, оп. 2, д. 1 - 190, 525 - 794, 826 - 868.
      36. Полное собрание законов-1 (ПСЗ-1). Т. 20. N 14392, с. 229 - 304.
      37. РГАДА, ф. 276, on. 1, ч. 2, д. 3061 - 3077, 3085 - 3099; оп. 2, д. 147 - 190, 757 - 794, 866 - 868.
      38. Трудно подозревать какие-либо корыстные мотивы Воронцова в продвижении им по службе Радищева. Еще более нелепыми, зная их моральный облик, выглядят обвинения в казнокрадстве, выдвинутые в статье О. И. Елисеевой (ЕЛИСЕЕВА О. И. Путешествие из Петербурга в Сибирь. Читая Радищева заново. - Родина. 2004. N 3, с. 44 - 49) и никак не подкрепленные документально.
      39. Записки, с. 224 - 225.
      40. Еще одной возможной причиной отставки могла быть принадлежность А. Р. Воронцова к масонству в краткий период времени - 1773 - 1775 гг.; он являлся посетителем Санкт-Петербургской ложи (Уединенных муз) Урании.
      42. См.: АЛЕКСЕЕВ В. Н. Графы Воронцовы и Воронцовы-Дашковы в истории России. М. 2002, с. 97, 99.
      43. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. М. 1912, с. 265.
      44. ШИЛЬДЕР Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. 2-е издание. Т. 2. СПб. 1904, с. 29.
      45. Чтения в Обществе истории и древностей Российских (ЧОИДР). 1864. Кн. 1, с. 108 - 111.
      46. Русский архив. 1908. N 8, с. 4 - 18.
      47. ЧОИДР. 1859. Кн. 1, с. 89 - 90.
      48. РГАДА, ф. 1278, оп. 1, д. 9, л. 18 - 37, д. 12, л. 48 - 65; Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ), ф. 1000, оп. 1, д. 497, л. 1 - 29 об. Можно даже сделать вывод о косвенном участии А. Р. Воронцова в подготовке этой реформы. В частности, они повлияли на учреждение самостоятельного Министерства коммерции, введение в оборот термина "товарищ министра", постановку вопроса о преобразовании Герольдии и т. д.
      49. Российский государственный архив военно-морского флота, ф. 148, оп. 1, д. 1 - 3, 12, 18.
      50. ПСЗ-1. Т. 27. N 20406, с. 243 - 248; N 20409, с. 249.
      51. Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. ГКИД, оп. 506, д. 3, л. 154; оп. 724, д. 10, л. 5об.
      52. Там же, оп. 506, д. 3, л. 66 - 71.
      53. Архив внешней политики Российской империи: Путеводитель. М. 1995, с. 3.
      54. АВПРИ, ф. АД- IV-53. 1806, д. 1, л. 4.
      55. Современная неразработанность данной темы и отсутствие архивных документов пока не позволяют определить точное количество экспедиций.
      56. Обложка архивного дела содержит дату 1802 г. (АВПРИ, Ф. ГКИД, оп. 724, д. 10).
      57. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 10, л. 1 - 120.
      58. КЕССЕЛЬБРЕННЕР Г. Л. Ук. соч., с. 94.
      59. Очерки истории Министерства иностранных дел России. Т. 1. М. 2002, с. 245.
      60. АВПРИ, ф. ГКИД, оп. 724, д. 6, л. 1.
      61. Там же, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 3.
      62. Наряду с плохим состоянием здоровья, одной из причин отхода от дел А. Р. Воронцова стало активное личное участие императора Александра I во внешнеполитической деятельности.
      63. АВПРИ, ф. АД. IV-2. 1804, д. 3, л. 1 - 1об.
      64. Рассуждения и примечания государственного канцлера графа А. Р. Воронцова о настоящих обстоятельствах Европы и поколику они России касаться могут от 23 июля 1804 г. - АКВ. Кн. 11, с. 472 - 480.
      65. Воспоминания доведены только до 1758 г.
      66. В большинстве источников приводится ошибочная дата 2 декабря.