Archaeological Club

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    5
  • comments
    0
  • views
    3,015

Contributors to this blog

Датское морское чудище

Sign in to follow this  
Followers 0
Saygo

830 views

Деревянная фигура с датского судна, затонувшего у берегов Швеции в 1480-х годах, была поднята на поверхность. Это одна из старейших сохранившихся деревянных скульптур.

Более пяти веков делевянная голова, напоминающая огромного оскалившегося пса, пролежала на дне моря недалеко от цветущего шведского города Роннеби. Считается, что это деревянная фигура с корабля Gribhunden, построенного по заказу датского короля Иоганна (Ганса) из династии Ольденбургов. На корабле произошел пожар, прежде чем он затонул.

9f99579ee33a2ee0bcd164877c97a140a2cba287ad007297ef36ae35064b3b83.jpg
Собственно фигура
800px-Kong_Hans.jpg
Король Иоганн
1439368149_monster2.JPG
Шведы с большим интересом наблюдают за подъемом "морского чудовища"

Весит деревянная скульптура 300 кг. В июне ее обнаружили водолазы, и в этот вторник, 11 августа, она была поднята на поверхность.

Маркус Сандекьер, представитель музея Блекинге, считает что найденная фигура является уникальным памятником кораблестроения XV века. По его мнению это единственная находка в таком отличном состоянии, однако для сохранения этого состояния предстоит приложить немало усилий. На три месяца морское чудовище будет погружено в резервуар с раствором, который должен будет осмотически вытянуть из дерева впитавшуюся соль. Но уже 30 августа посетители музея Блекинге смогут лицезреть деревянную скульптуру в резервуаре.


Sign in to follow this  
Followers 0


0 Comments


There are no comments to display.

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
  • Similar Content

    • Васильев Л. С. Происхождение древнекитайской цивилизации
      By Saygo
      Васильев Л. С. Происхождение древнекитайской цивилизации // Вопросы истории. - 1974. - № 12. - С. - 86-102.
      Китай - страна древнейшей культуры. Некоторые националистски настроенные маоистские историки открыто спекулируют в наши дни на этой древности, стремясь использовать превратно истолковываемые исторические данные в определенных политических целях. В этой связи приобретает особую актуальность вопрос о причинах заметной близости, а в некоторых отношениях и идентичности культур древнекитайского неолита (Яншао, Луншань) и бронзы (Шан-Инь) в бассейне реки Хуанхэ с аналогичными культурами западных районов Евразии, развившихся по времени ранее. Суть дела состоит в том, что древнекитайский культурный комплекс зародился позднее, но развитие его шло затем довольно быстро. За счет чего же темпы эволюции древнекитайской культуры были ускорены?
      В поисках ответа на этот вопрос исследователь неизбежно сталкивается с проблемой той роли, которую играют внешние влияния и взаимообмен культурными ценностями в истории человечества. Проблема эта не нова. Никто в принципе не может отрицать значение внешнего фактора для процесса культурной эволюции. Однако далеко не все в состоянии в полной мере его оценить. Многие рассматривают внешнее воздействие в качестве второстепенного фактора, лишь кое-что добавляющего к закономерной и обусловленной внутренними причинами эволюции. Между тем роль внешнего влияния различна на разных этапах развития любой этнокультурной общности, в тех либо иных условиях существования племени или государства. Например, уже сложившееся древнекитайское общество мало зависело от воздействий извне. Даже такие мощные иноземные культурные влияния, как буддизм, настолько перерабатывались, ассимилировались и китаизировались, что теряли свой первоначальный облик и вписывались в традиционные формы китайской культуры. Иное дело - самая глубокая древность, когда только еще закладывались основы китайской цивилизации, когда не существовало возникшей позже и казавшейся столь могущественной в своей консервативной стабильности национально-культурной традиции. В далекой древности роль внешних воздействий, будь то миграции племен, торговый обмен, военные походы или проникновение идей, могла оказаться не просто более значимой, но и в какой-то степени определяющей пути и темпы дальнейшей эволюции. Эту роль подчас удачно сравнивают с катализатором1, который резко ускоряет реакцию и без которого нередко реакция вовсе невозможна.
      Современная наука утверждает, что развитие мировой цивилизации - единый, взаимосвязанный и взаимообусловленный процесс2. Каждая, даже изолированная этнокультурная общность эволюционирует по сравнительно общим для всех законам. В то же время проявляются эти законы по-разному, хотя бы и в сходных или сравнимых условиях (природный фактор, возможности для контактов), к примеру, в Европе, Индии и Китае. Когда же обширная группа племен оказывается в изоляции, как, например, аборигены Австралии, то именно отсутствие возможности общения с внешним миром сказывается роковым образом на замедлении темпов их развития, несмотря на благоприятные природные условия. Поэтому взаимный обмен информацией - одно из условий развития человеческого общества3. Благодаря ему достижения одних становятся достоянием многих, и это резко ускоряет развитие в целом.
      Речь идет не о всякой информации. Второстепенные изобретения и новшества сотни раз могли дублироваться в разных регионах мира в обществах, находившихся примерно на одинаковой ступени развития. Но чем важнее открытие, тем менее вероятно его дублирование4. Хотя бы потому, что такого рода изобретения, как добывание огня, открытие злакового земледелия, металлургии, использование колеса, были не случайным озарением гения, а результатом тысячелетних целенаправленных поисков передовых отрядов человечества. Эти поиски требовали колоссальной затраты ума, энергии, сил и средств, и картина мира была бы весьма удручающей, если бы каждое древнее общество вело такие поиски самостоятельно и изолированно, не пользуясь информацией о достижениях других. Нет сомнения в том, что подобная информация способствовала резкому убыстрению темпов эволюции тех обществ, которые были готовы к восприятию и реализации успехов, достигнутых другими.
      Каналы информации не всегда и не везде функционировали быстро и успешно. Иногда создавались такие ситуации, при которых в различных концах Земли возникали сходные и параллельные явления, вызванные потребностями жизни, законами эволюции. Однако они, как правило, отличались своеобразием. Если же они не нивелировались рано или поздно в результате обмена информацией, то расхождения со временем могли становиться весьма значительными, что, в свою очередь, могло вести к существенным различиям в результатах5. В принципе постоянный взаимный обмен информацией в рамках если не человечества в целом, то по крайней мере крупных континентов (Старого Света, Нового Света) был естественным условием существования обществ, которые по тем или иным причинам оказались или могли оказаться в числе передовых, уже закладывавших фундамент будущей цивилизации.
      Это становится особенно наглядным при рассмотрении так называемой неолитической революции, то есть комплекса тесно связанных друг с другом важнейших нововведений (земледелие, скотоводство, керамика, оседлость и строительство, прядение и ткачество, развитые ритуалы и культы и т. д.), появление которых знаменовало собой поистине революционный скачок - переход от присваивающего хозяйства к производящему. Эта своеобразная революция, благодаря которой человек получил возможность создавать и накапливать прибавочный продукт, что явилось основой возникновения цивилизаций городского типа и древнейших государств, длилась (несколько тысячелетий (X-VI тыс. до н. э.) и протекала, по имеющимся данным, только в одном регионе (в пределах Старого Света) - в холмистых районах и предгорьях Западной Азии (Загрос, Анатолия, Палестина). Именно здесь, как об этом свидетельствуют общепризнанные ныне выводы Н. И. Вавилова6, были одомашнены дикие животные и растения7, сделаны важнейшие неолитические открытия, сложился производящий образ жизни. Затем под давлением избытка населения8 первые земледельцы и скотоводы стали расселяться в соседних районах, в частности в плодородных долинах рек Нила, Тигра, Евфрата, Инда, где и возникли в последующее время очаги первичных цивилизаций.
      В долинах Тигра, Евфрата, Нила развитый неолитический комплекс появился примерно в V тыс. до н. э., в долине Инда - чуть позже, причем большинство специалистов утверждает, что истоки индийской, месопотамской, древнеегипетской цивилизаций в конечном счете восходят к Западной Азии. Единственный, к тому же наиболее далекий, поздний и своеобразный древнейший очаг первичной цивилизации в долине одной из плодороднейших рек Евразии Хуанхэ не имеет, как может показаться на первый взгляд, прямого отношения к ближневосточной неолитической революции. Но так ли это на самом деле?
      Известно, что Яншао, первая культура земледельческого неолита в бассейне Хуанхэ, принадлежала к серии так называемых культур расписной керамики и, как и все другие культуры этой серии, генетически восходящие к той же ближневосточной зоне, была хорошо знакома со всеми достижениями неолитической революции. Яншаосцы умели выращивать злаки (в основном чумизу), занимались скотоводством (разводили свиней, приручали собак), жили в оседлых поселениях, хорошо знали неолитические орудия производства из камня, кости и дерева, были знакомы с прядением и ткачеством, с производством керамики различных типов, в том числе украшенной богатым и наполненным ритуальной символикой орнаментом и росписью. Другими словами, в бассейне Хуанхэ, как это было и в бассейнах Нила, Инда, Тигра и Евфрата, зерновое земледелие появилось в виде развитого и вполне зрелого неолитического комплекса, имевшего в качестве предыстории тысячелетия постепенной эволюции. Но если в большинстве случаев эта эволюция точно локализовалась и фиксировалась, благодаря чему истоки знаний и опыта древнейших земледельцев Египта, Двуречья или Индии являются по существу бесспорными, то в отношении истоков Яншао дело обстоит намного сложнее.
      С одной стороны, между зерновым земледельческим неолитом Яншао и аналогичными культурами Западной Азии сходство заметно и несомненно. Оно заключается в самом главном - в факте знакомства с зерновым земледелием, домашним скотоводством, в образе жизни, верованиях и представлениях, в том числе в погребальном обряде, символике и семантике росписи на керамике. Сходство здесь выражается в том, что в бассейне Хуанхэ представлен, по сути дела, тот же самый комплекс достижений развитого неолита (за очень немногими исключениями), который встречается и в бассейнах Нила, Инда, Тигра и Евфрата. Немало сходного и в деталях, причем наиболее убедительным это становится при ознакомлении с росписью на керамике, семантика и символика которой, равно как и техника, орнамент и принципы изображения у яншаосцев в основном те же, что и на Ближнем Востоке9. Не случайно после первых же находок шведским археологом И. Андерсоном стоянок типа Яншао в начале 20-х годов версия о связях с западными культурами и о некитайском происхождении Яншао получила широкое признание среди специалистов10. Не удивительно, что в те годы многим казалось, что вопрос ясен и яншаоский неолит убедительно подтверждает идею об однородности человеческой культуры. Однако более тщательное изучение яншаоского неолита показало, что он довольно существенно отличается от западноазиатского неолита.
      Во-первых, яншаосцы оказались явно выраженными монголоидами, поэтому более логично предположить их генетическую связь с китайско-монгольским палеолитом, восходящим к эпохе синантропа, а не с неолитом ближневосточной зоны. Во-вторых, наиболее явно выраженные аналогии в области росписи оказались по времени более поздними, принадлежащими лишь к эпохе Яншао в целом11. В-третьих, яншаоский неолит имел немало своеобразных черт (преобладающий вид злаков - чумиза, а не пшеница или ячмень, как на Ближнем Востоке; вид домашнего скота - свинья, а не овца или коза; вместо домов из сырцового кирпича яншаосцы строили полуземлянки каркасно-столбовой конструкции и т. д.). Все эти соображения, в том числе трудно опровергаемый тезис о том, что между Западной Азией и Хуанхэ - огромные расстояния, где пока не обнаружено никаких связующих звеньев, легли в основу позиции тех, кто решительно отвергает идею о притоке информации извне как решающем моменте генезиса китайского неолита12.
      Если к этому добавить, что в 50-е и начале 60-х годов в результате работы китайских археологов количество материалов заметно возросло (почти все эти внушительного объема материалы опубликованы на китайском языке, а для их анализа нужно немалое время и определенная специализация), то окажется неудивительным, что ныне все меньшее число синологов может квалифицированно судить о том, как же в действительности обстоит дело с яншаоским неолитом и его истоками. Китайские археологи в подавляющем большинстве склонны вообще игнорировать проблему генезиса Яншао. Позиция их примерно такова: Яншао - древнекитайская культура, возникла в самом Китае, принадлежала протокитайцам-монголоидам; как, где и когда она формировалась, неясно; но это не означает, что должно говорить о каких-то влияниях или тем более заимствованиях; напротив, яншаоский неолит возник в центре бассейна Хуанхэ и затем распространялся во все стороны, в том числе и на запад. Такая точка зрения нашла прямое отражение в ряде археологических публикаций, в частности в изданных вне Китая13. Со сторонниками ее нелегко спорить, но это не означает, что их позиция в решении вопроса о генезисе Яншао неуязвима и верна. Достаточно внимательно разобраться в печатавшихся в КНР в основном до 1965 г., то есть до начала "культурной революции", публикациях китайских археологов, в их спорах друг с другом о различных культурах, вариантах и этапах Яншао, в их интерпретации имеющегося материала, достаточно посмотреть на все это непредвзятым взглядом с учетом общих закономерностей эволюции мировой цивилизации, чтобы вопрос о генезисе китайской цивилизации, в частности Яншао, предстал в ином свете. При этом важно заметить, что обильные материалы археологических публикаций 50-х-60-х годов убедительно подкрепляют уже высказанную выше общую идею о роли внешней информации в ускорении темпов развития.
      Итак, как же возникла культура Яншао? Один из немногих исследователей, который во всеоружии современных знаний задается этим вопросом, Чжан Гуан-чжи, в поисках ответа на него потратил немало сил и времени, но не сумел добиться заметного результата. Так, тезис Чжан Гуан-чжи, что развитому неолиту Яншао должен был предшествовать более примитивный неолитический (даже субнеолитический, то есть знакомый лишь с отдельными достижениями неолита и незнакомый с другими, в том числе важнейшими, например, с зерновым земледелием) горизонт, в целом не вызывает сомнений. Такой древнейший субнеолитический пласт фиксируется в сибирско-монгольском и юго-восточноазиатском регионах, причем (особенно в Юго-Восточной Азии) задолго до Яншао. Но вблизи бассейна Хуанхэ следов этого горизонта археологи пока не обнаружили. Другой тезис Чжана Гуан-чжи - о самостоятельной неолитической революции, которая должна была протекать где-то в бассейне Хуанхэ или поблизости от него, явно повисает в воздухе. И не только потому, что следов такого рода революции, на которую в ближневосточной зоне ушли долгие тысячелетия и которая отнюдь не может быть иголкой в стоге сена, здесь пока нет. Причина еще и в том, что никакая эволюция субнеолита сибирско-монгольского или юго-восточноазиатского типа не могла бы привести к неолитическому комплексу Яншао без получения недостающей информации извне. В какой-то степени это ощущает и сам Чжан Гуан-чжи, который допускает возможность импульса извне, хотя и считает его роль незначительной, представляющей "чисто академический интерес"14.
      Между тем этот импульс означает нечто большее, чем полагает Чжан Гуан-чжи. Функции его едва ли свелись к тому, что он познакомил протояншаосцев "с идеей производства пищи", хотя само по себе это имеет далеко не "чисто академический интерес". По сути дела, вопрос сводится к тому, что определенный комплекс вполне развитых неолитических достижений оказался каким-то образом известен протояншаосцам, жившим в то время скорее всего еще не в бассейне Хуанхэ и в культурном отношении стоявших на уровне субнеолитических племен горизонта шнуровой керамики сибирско-монгольского или юго-восточноазиатского типа. Именно в результате этого плодотворного синтеза не понадобилось никакой многотысячелетней неолитической революции, а обогатившиеся за счет заимствования извне протояншаосцы начали осваивать и заселять бассейн Хуанхэ. Но где и когда произошел такой синтез?
      Земледельческий неолит расписной керамики в бассейне Хуанхэ представлен многими сотнями стоянок, которые примерно поровну распределяются между двумя основными зонами - западной, ганьсуйской, и центральной, шэньси- хэнаньской. Стоянки, как правило, однослойны и тонки (в среднем 1,5 - 2 м), что соответствует приблизительно полутора-двум сотням лет обитания, причем несколько более мощные (до 5 - 7 м), в том числе двух- и трехслойные, встречаются преимущественно на западе, в ганьсуйской зоне, где неолит расписной керамики просуществовал дольше. Древнекитайский неолит в центральной зоне имеет два основных варианта - Баньпо и Мяодигоу, разница между которыми сводится к тому, что в Баньпо расписной керамики меньше, а роспись более скудна и элементарна по сравнению с Мяодигоу15. Вопрос о соотношении обоих вариантов не решен16, но наиболее заслуживающей внимания представляется точка зрения Ши Син-бана и Су Бинци о том, что оба варианта существовали скорее всего параллельно17. Впрочем, в любом случае это еще не решает вопроса о генезисе Баньпо и Мяодигоу. В центральной зоне нет следов дояншаоского неолита, из которого можно было бы вывести и Баньпо, и Мяодигоу, а друг из друга эти варианты с их различным стилем и рисунками явно не выводятся. Зато истоки обоих этих вариантов можно обнаружить в западной зоне Яншао. Но китайские археологи в своих нескончаемых спорах по вопросу о соотношении Баньпо и Мяодигоу обходят это молчанием. Более того, они неустанно говорят о первичности центральной зоны Яншао по отношению к западной и тем самым как бы заранее отвергают возможность какой-либо иной постановки вопроса.
      В ганьсуйской зоне яншаоские стоянки распадаются на западную и восточную субзоны. При этом в первой преобладают стоянки типа ганьсуйского Яншао (Мацзяяо), во второй фиксируются стоянки типа "Яншао в Ганьсу", близкие к Яншао центральной зоны. Китайские археологи отметили закономерность: ближе к стыку между субзонами (междуречье Вэйхэ и Таохэ) стоянки Яншао имели сильную примесь Мацзяяо, а Мацзяяо - Яншао, тогда как более или менее "чистые" стоянки типа Мацзяяо или Яншао тяготели соответственно к западному и восточному краям зоны18. Другими словами, обе культуры как бы смешивались друг с другом и, чем ближе к стыку, тем интенсивнее. Казалось бы, отсюда должен следовать вывод об одновременности столь явно взаимодействовавших друг с другом родственных культур.
      Однако китайские археологи заранее исходят из того, что культура Яншао предваряет культуру Мацзяяо, и это ставит их в сложное положение. В своем стремлении отстоять первичность Яншао они опираются на данные стоянки Вацзяпин в Ганьсу, где верхний слой более или менее "чистого" Мацзяяо перекрывает нижний смешанный ("Яншао в Ганьсу" с примесью Мацзяяо)19. Этот факт, несмотря на свою единичность, не только не был поставлен под сомнение или признан случайным, но, напротив, был воспринят в качестве убедительного доказательства первичности Яншао вообще, а также первичности Яншао и в центральной зоне, откуда китайские археологи выводят "Яншао в Ганьсу". При этом, однако, как-то забывается, что, несмотря на всю свою "первичность", культура "Яншао в Ганьсу" все-таки смешивалась с культурой Мацзяяо, то есть практически они существовали одновременно. Заметим, что тезис о смешении этих культур выдвинули сами китайские археологи, причем в смешанных яншао-мацзяяоских стоянках действительно фиксируется смешение элементов Яншао и Мацзяяо, а не трансформация первых во вторые. Значит, были две разные культуры, родственные друг с другом, и они взаимодействовали. Как это принято считать в китайской литературе, Яншао появилась из центральной зоны. Но каково же тогда происхождение взаимодействовавшей с нею Мацзяяо?
      Если принять версию о приоритете Яншао центральной зоны, создается заколдованный круг: в самой центральной зоне происхождение обоих вариантов, Баньпо и Мяодигоу, неясно; не выяснено и происхождение Мацзяяо в ганьсуйской зоне. Четко вырисовывается одно: культура "Яншао в Ганьсу" пришла из центра, а это для китайских археологов самое главное. Подкреплению данного тезиса служат и опубликованные в 1972 г. в Китае первые результаты радиокарбонного анализа: 5600-6080 лет тому назад (±150) для Баньпо и 4150 - для Мацзяяо20. Другими словами, хронологический разрыв между Баньпо и Мацзяяо, то есть между Яншао центральной зоны и "Яншао в Ганьсу", оказался равным 1,5 - 2 тысячелетиям. Напомним, что даже в лабораториях с гораздо большим опытом при радиокарбонном анализе ошибки (причем ошибки в масштабах тысячелетий) встречаются довольно часто21. Можно, конечно, понять преувеличенный разрыв между явно родственными и к тому же взаимодействовавшими друг с другом культурами, располагавшимися по соседству (разделенными едва ли 200 - 300 км по хорошему пути вдоль р. Вэй), и иначе - как стремление по возможности убедительнее доказать первичность культуры центральной зоны. Но это-то и вызывает сомнения. Разрыв явно невероятный, он сам нуждается в объяснении и ничего не проясняет.
      Можно, однако, взглянуть на приведенные факты и с несколько иных позиций, обратив внимание на те обстоятельства, которым китайские археологи обычно не придают особого значения. Прежде всего отметим, что в Ганьсу в отличие от центральной зоны не зафиксировано вариантов типа Баньпо или Мяодигоу в культурах собственно Яншао. А ведь если бы ганьсуйская зона была вторичной, то эти варианты неизбежно должны были бы себя каким-то образом проявить. Между тем в яншаоских стоянках Ганьсу фиксируются черты обоих вариантов в виде недифференцированного целого. Далее, между вариантом Мяодигоу в центральной зоне и ганьсуйским Яншао археологи нашли определенное сходство22, а это примечательно, если напомнить, что в самой центральной зоне истоки варианта Мяодигоу пока не прослеживаются. Все это вкупе с противоречиями, связанными с вопросом о взаимодействии Яншао и Мацзяяо в Ганьсу, о которых уже упоминалось, дает основание пересмотреть ставшую столь привычной для китайских археологов презумпцию первичности центральной зоны и выдвинуть новую интерпретацию накопленных археологией фактов.
      Предположим, что Мацзяяо и собственно Яншао, которые будто бы смешивались друг с другом в Ганьсу, есть на самом деле не две вступавшие во взаимодействие различные культуры, а два родственных варианта, уходящие корнями к общему истоку в центре ганьсуйской зоны и расходящиеся к ее полюсам, на запад и на восток от междуречья Таохэ и Вэйхэ. Формально это вполне оправданно: деление на Яншао и Мацзяяо, введенное в 40-е годы И. Андерсоном, условно, а родство этих культур несомненно. С чисто же археологической точки зрения это не только приемлемо, но даже предпочтительно: исчезают противоречия, связанные с проблемой генезиса Мацзяяо и смешения собственно Яншао с неизвестно откуда взявшейся и заведомо будто бы более поздней культурой Мацзяяо; разрешается проблема Мяодигоу, уходящей корнями в Ганьсу; наконец, проясняется и проблема генезиса Баньпо, которая для центральной зоны пока тоже не решена. Единственное, что противоречит выдвигаемому предположению (кроме оставленных нами пока в стороне данных радиокарбонного анализа), это принятая исследователями трактовка стоянки Вацзяпин. Однако более внимательная оценка всех данных, уточняющая характер слоев, фактически снимает и это противоречие: ведь верхний слой ("чистое" Мацзяяо) стоянки перекрывает нижний, смешанный, характерный именно для стыкового района верховьев Вэйхэ, о чем пишет сам автор публикации23. Другими словами, данные из Вацзяпин подкрепляют вывод о том, что в центре ганьсуйской зоны ранее существовала некая смешанная пракультура протояншао-мацзяяоского типа. Имеющийся археологический материал дает основание полагать, что двигавшиеся на восток вдоль Вэйхэ потомки одной из ветвей этой пракультуры приобретали постепенно те культурные признаки, которые стали характерными сначала для "Яншао в Ганьсу" (недифференцированное собственно Яншао с небольшим количеством признаков Мацзяяо), а затем, по мере удаления, - для Яншао центральной зоны с ее уже выделившимися основными вариантами Баньпо и Мяодигоу. Другая ветвь потомков пракультуры, двигаясь на запад, привела со временем к формированию более или менее "чистого" Мацзяяо, слой которого и оказался напластованным на ранний слой смешанной пракультуры в Вацзяпин.
      В ходе этого раздвоения смешанной пракультуры и возникли вначале варианты Мацзяяо и "Яншао в Ганьсу", а затем и вся культура Яншао центральной зоны (основные стоянки которой, в том числе Баньпо и Мяодигоу, находят аналогии в Ганьсу). В этом случае легко объяснить не только отсутствие следов добаньпоского и домяодигоуского земледельческого неолита в центральной зоне, но и недифференцированность "Яншао в Ганьсу", и близость последнего к Мацзяяо, и даже тяготение наиболее смешанных стоянок яншао-мацзяяоского типа к определенному центру в междуречье Таохэ и Вэйхэ. Неясным остается лишь один вопрос: откуда же появилась эта пракультура? Если первые следы китайского земледельческого неолита фиксируются не в центре Хуанхэ, а близ ее истоков (на крайнем западе собственно Китая), то поиски специалистами аналогий и возможных истоков Яншао на западе закономерны и оправданны24. Открытие же в пригималайской Индии специфической субнеолитической культуры охотников и собирателей типа Бурзахом (близ Сринагара), явно бывшей выплеском монголоидной сибирско-северокитайской зоны раннего неолита, позволяет предположить, что коль скоро культура такого типа, преодолев мощные горные хребты, оказалась в Индии, то это означает, что подобные хребты были проходимы и до III тыс. до н. э., которым датируются ранние слои Бурзахом25.
      По-видимому, спорадические контакты охотников и собирателей субнеолита типа Бурзахом с земледельцами развитого неолита, мигрировавшими в поисках новых земель где-то в районе Северной Индии или Афганистана, могли способствовать накоплению информации у местных племен, даже заимствованию основных идей и принципов доместикации - одомашнивания злаков и скота, а также знакомства с расписной керамикой и т. п. Стоит обратить внимание и на то, что изготовлением такой керамики занимались женщины, которых в случае столкновения обычно брали в плен и включали в состав племени-победителя. Если же мигрировавшее в ходе постоянных перемещений племя уже обогатившихся информацией и подготовленных к переходу к земледелию собирателей и охотников оказывалось в более или менее благоприятных районах предгорий, где оно могло найти условия для перехода к оседло-земледельческому образу жизни, для доместикации каких-то новых злаков (чумиза) и видов скота (свинья), оно могло преодолеть тысячелетия неолитической революции за несколько веков. После этого какая-то группа потомков этого племени могла, двигаясь в поисках новых земель, появиться в конечном счете в междуречье Таохэ и Вэйхэ и отсюда начать освоение бассейна Хуанхэ.
      Вот гипотетическая реконструкция возможного процесса. Преимущества ее состоят в том, что она, во-первых, учитывает и включает в определенную систему все известные археологам факты; во-вторых, позволяет разрешить те противоречия, о которых упоминалось выше; наконец, эта гипотеза дает возможность поставить проблему генезиса китайского земледельческого неолита на реальную почву и объяснить как факты несомненной общности Яншао с другими культурами расписной керамики Евразии, так и причины существенных его отличий от всех них, причем необходимо подчеркнуть, что возникший в ходе сложного этнокультурного синтеза неолит Яншао был именно китайской культурой, а насельники его - первыми и бесспорными протокитайцами.
      На смену недолговечной культуре Яншао в бассейне Хуанхэ на рубеже III-II тыс. до н. э. пришел луншаноидный горизонт черно-серой керамики, распространившейся затем и к югу от Хуанхэ. Хотя культура Луншань формировалась в основном на базе Яншао, она имела и существенные отличия. Ей были знакомы окультуренные в Западной Азии злаки (пшеница, ячмень, просо), выведенные там же породы домашнего скота (бык, баран), новые типы сосудов (в том числе трипод "ли" на полых ножках в форме вымени), гончарный круг и практика скапулимантии (гадание на костях животных). Есть основания полагать, что в процессе генезиса Луншань, как и в случае с Яншао, сыграли роль и внешние компоненты. Эта новая культура также была результатом сложного процесса синтеза разных элементов.
      По мере распространения земледелия на периферии ближневосточной зоны, особенно в степной полосе к северу от нее, в мало приспособленных для земледелия условиях, в III тыс. до н. э. сложилась группа скотоводческих неолитических племен26, которые не только активно перемещались на огромной территории от Причерноморья до Монголии, но и постоянно вбирали в себя все новые племена субнеолитических охотников и собирателей, в том числе обитавших в восточной части этой зоны монголоидов. В ходе этого процесса неоскотоводческие племена к северу от Хуанхэ могли приобрести те культурные элементы (одомашнивание рогатого скота, знакомство с гончарным кругом и связанное с ним изготовление нерасписной черно-серой посуды, ставшей объектом производства специалистов-ремесленников, а также характерная для скотоводов скапулимантия и сосуды типа "ли"), которые затем стали достоянием Луншань. Видимо, именно взаимодействие племен этого типа с земледельцами-яншаосцами и привело к формированию луншаньского культурного комплекса, начальным этапом существования которого следует вероятнее всего считать культуру Цицзя в Ганьсу.
      Эта культура характеризовалась почти полным, отсутствием расписной керамики (вследствие чего Андерсон ошибочно датировал ее дояншаоским временем) и преобладанием грубого керамического инвентаря различных оттенков, от коричнево-красноватого и черного до серого и белого. Керамика Цицзя, восходящая большинством форм к Яншао, отличается не столько обилием новых типов (например, трипод "ли"), сколько иной орнаментацией: преобладали шнуровой и гребенчатый орнаменты, а также лощение тонкостенных сосудов. По-видимому, для лощения использовался гончарный круг, который для выделки сосудов, возможно, и не применялся. Каменный инвентарь Цицзя напоминает яншаоский, но здесь встречаются и ножи типично луншаньской серповидно-полулунной формы. Строения - яншаоского типа, но с известковой обмазкой стен, что характерно для Луншань. Цицзясцы разводили рогатый скот, знали скапулимантию, изготовляли мелкие поделки из меди, бывшие, видимо, предметами импорта или изделиями из самородного металла27. Итак, культурный облик Цицзя позволяет заключить, что складывавшаяся в Ганьсу на яншао-мацзяяоской основе культура получила важнейшие свои новшества (рогатый скот, гончарный круг, новые приемы обработки керамики, знакомство с металлом) извне, скорее всего благодаря контактам со скотоводческой периферией к северу и северо-западу от Ганьсу.
      В центральной зоне тоже шел процесс культурной трансформации Яншао: в переходной культуре типа Мяодигоу-II преобладает уже серая и красноватая шнуровая керамика, появляются каменные ножи полулунной формы, известковая обмазка стен и др., хотя неясно, появлялись ли эти нововведения в результате только спонтанной эволюции или здесь имело место взаимодействие с Цицзя. Однако в любом случае тип Мяодигоу-II был переходным, на базе которого сформировались местные модификации развитого Луншаня, шэньсийская и хэнаньская. Более восточный, хэнаньский вариант отличает знакомство с гончарным кругом и черной лощеной керамикой; трипод "ли" для него не характерен, нет следов того, что разводили рогатый скот и была известна скапулимантия. Более западному и соседнему с Цицзя шэньсийскому варианту свойственно хорошее знакомство с рогатым скотом, скапулимантиеи и триподом "ли", но черная керамика и гончарный круг играют в нем незначительную роль28.
      Иными словами, шэньсийский вариант как в культурном, так и в географическом плане стоит как бы посредине между ганьсуйским Ци-цзя и хэнаньским Луншанем. Если расположить все варианты в одну линию, то окажется, что (при практически равной интенсивности археологического изучения Ганьсу, Шэньси и Хэнани) они связаны определенной закономерностью: богато представленная сотнями стоянок западная Цицзя сменяется на востоке менее представительными (самое большее - десятки стоянок) вариантами; от обладавшей мощным культурным комплексом Цицзя наблюдается переход к более скромной сумме все тех же признаков в Шэньси (нет гребенчатой и белой керамики, меди) и еще более скудному их набору в Хэнани (нет рогатого скота, отсутствует скапулимантия, почти нет сосудов "ли"). Уменьшение суммы одних и тех же принципиально важных нововведений луншаноидного горизонта с запада на восток наводит на мысль, что именно в этом направлении шел поток культурных влияний. Однако сама по себе сумма нововведений определяет далеко не все: хэнаньский вариант с его широким применением гончарного круга и обилием черной тонкой лощеной керамики по уровню развития явно превосходил шэньсийский. На базе хэнаньского Луншаня сложился на востоке Китая, в Шаньдуне, баотоуский вариант, хотя ряд специалистов считает, что в процессе генезиса этого варианта, на основе которого со временем появился поздний "классический" (чэнцзыяйский) Луншань, свое влияние оказали и другие культуры луншаноидного горизонта, в частности южная Цинляньган-Люлинь29.
      Южнолуншаноидные культуры Цюйцзялин и Цинляньган тоже, видимо, сложились на базе Яншао. Им были известны основные культурные признаки Луншаня (черная лощеная керамика, гончарный круг и др.), но имелся также ряд специфических черт, например, знакомство с рисосеянием, со своеобразной росписью на сосудах и вычурными формами сосудов "доу" (рюмкообразные на тонком высоком поддоне) и триподов "дин" (котелки на трех тонких длинных сплющенных пальцеобразных ножках)30. Если добавить знакомство южнолуншаноидных культур с чайникообразными сосудами, не встречавшимися в Яншао и Луншань, но хорошо известными по расписной керамике Декана, то проблема еще одной линии возможных культурных контактов внутри южно-азиатской рисосеющей зоны осложнит и без того запутанный вопрос о генезисе этих культур. Как бы там ни было, вопрос о генезисе Цюйцзялин и Цинляньган остается пока неясным31. Можно предположить, что развитие южнолуншаноидных культур Цюйцзялин и Цинляньган происходило параллельно с формированием различных вариантов развитого Луншаня в бассейне Хуанхэ и что основное направление культурного влияния на юге также шло скорее всего в направлении с запада на восток, ибо на востоке, чуть южнее Шаньдуна, фиксируются наиболее поздние и развитые варианты цюйцзялинско-цинляньганского культурного типа, например, Люлинь. Эти два параллельных и одновременных потока культурных влияний луншаноидного типа встретились где-то в районе Шаньдуна, а результатом их взаимодействия явился баотоуский (а затем и "классический") вариант позднего Луншаня, на котором практически закончила свою эволюцию эта культура.
      Луншаньско-луншаноидный неолит черно-серой керамики во всех своих модификациях привел к распространению земледелия на большей части территории собственно Китая, причем расцвет земледельческого неолита и производящего хозяйства заложил фундамент для возникновения в бассейне Хуанхэ цивилизации городского типа. Первичный очаг такого рода цивилизации появился в Китае в эпоху Инь, примерно в середине II тыс. до н. э., то есть на два-три тысячелетия позже того, как аналогичные очаги возникли в Египте или Месопотамии. Позднейшая китайская историографическая традиция описывает иньцев как легкое на подъем племя, спорадически менявшее места своего обитания, знакомое с земледелием и скотоводством, металлургией и письменностью, почитавшее свои запряженные лошадьми боевые колесницы и верховное божество - первопредка Шанди. В наши дни эта традиция получила подкрепление в ходе археологических раскопок иньских городищ (Аньян и Чжэнчжоу) и стоянок с их дворцами и хижинами, городскими стенами и ремесленными мастерскими, бронзовыми сосудами и гадательными костями с надписями. Были раскопаны и пышные гробницы-мавзолеи иньских правителей - ванов, погребенных вместе с роскошной утварью, богатым оружием и сотнями людей. Археологи обнаружили высокоразвитую культуру, разительно отличавшуюся от ее примитивных неолитических предшественников. Естественно, перед специалистами встал вопрос о ее истоках и связях.
      Не подлежит сомнению, что немалое количество культурных признаков Инь выросло на местной, яншао-луншаньской неолитической почве32. Вместе с тем ряд важнейших признаков (металлургия, колесницы, бронзовое оружие, техника крупного строительства, развитое искусство, письменность) резко противостоят всему, что знакомо китайскому неолиту. Степень развития этих элементов иньской культуры ставит под сомнение предположение о появлении их в зародышевой форме на местной основе и последующем постепенном развитии, ибо на все это необходимы тысячелетия эволюции. Ускорить же темпы эволюции мог лишь интенсивный приток информации извне. Это видно на примере всех существенных нововведений Инь, начиная с бронзы. Изучение первоклассных иньских бронз показало, что они имеют особенности в технике применения и технологии изготовления, в химическом составе и принципах отливки сосудов (многосекционные составные керамические формы в отличие от характерного для других древних центров металлургии использования форм по принципу "утраченного воска"). Здесь, безусловно, сказался многовековой опыт китайских гончаров: не случайно иньские бронзовые сосуды были копиями яншао-луншаньской керамики. Но всего этого явно недостаточно для того, чтобы утверждать, будто иньская металлургия полностью автохтонна33. Специалисты, не ограничивавшие круг своих интересов одной лишь иньской металлургией, обращают внимание на общие закономерности распространения информации о металлургии, по отношению к которым иньские особенности суть лишь второстепенные частности34.
      Этот вывод убедительно подкрепляется анализом иньского бронзового оружия. Иньское оружие, утварь, украшения из бронзы имеют бесспорные параллели и аналогии в культурах степной полосы к северу от Западной Азии и бассейна Хуанхэ. Характер связей не вполне ясен и вызывает противоречивые оценки35. Но сравнительное изучение иньского оружия показало, что некоторые типы его, прежде всего с полостной рукоятью, не могли появиться в самом Китае на базе местных каменных прототипов, тогда как наличие аналогов и предково-переходных форм таких типов в других районах Евразии" свидетельствует о том, что они были заимствованы извне в готовом виде36. Это относится и к группе изделий так называемого звериного стиля.
      Еще более бесспорны аналогии между иньскими и западноазиатскими колесницами. О случайных совпадениях здесь не может быть и речи, тем более что ни примитивной повозки как переходного этапа, ни одомашненной лошади китайский неолит не знал. Зато культ лошади и боевой колесницы, использовавшейся в качестве главного вида вооружения и высоко ценившейся иньцами, до мелочей напоминает аналогичный культ у ряда западноазиатских народов хурритско-митаннийской и индоевропейской группы. Но между Западной Азией и иньским Китаем - тысячи километров пути, на котором следов колесницы почти не обнаружено, если не считать одного исключения. Речь идет о карасукской культуре Южной Сибири, бронзовый инвентарь которой напоминает иньский, что было отмечено многими исследователями, изучавшими вопрос о культурных контактах между иньцами и карасукцами. Среди бронзовых вещей карасукцев встречаются загадочные "предметы неизвестного назначения" типа ярма-валька. Эти предметы - прямоугольные пластины, концы которых изгибались в виде дуг и украшались бубенчиками либо навершиями в "зверином стиле", чаще всего в виде конских голов, были уменьшенными копиями иньских, служивших, видимо, для крепления постромок в колеснице. (Имеются, правда, и другие объяснения их применения в снаряжении колесницы и колесничего37.) Напрашивается вывод, что предки карасукцев были знакомы с колесницами, но предали этот вид вооружения забвению, сохранив в качестве воспоминания о прошлом миниатюрные изделия поистине "неизвестного назначения", использовавшиеся скорее всего в культовой сфере. Таким образом, карасукскую культуру можно трактовать как косвенное указание на направление культурных связей, благодаря которым предки иньцев могли познакомиться с колесницами, а следовательно и с лошадьми, многими видами оружия и утвари.
      Заслуживает внимания зодчество иньцев, умевших возводить мощные городские стены, дворцы и мавзолеи с использованием утрамбованного фундамента и сложной техники переплетения потолочных перекрытий, опиравшихся на несущие столбы-колонны по периметру здания. Строительно- архитектурная практика иньцев столь же резко контрастировала с аналогичной практикой яншаосцев или луншаньцев, как великолепные иньские бронзы - с керамикой или каменными орудиями неолита. Это особенно заметно при ознакомлении с мавзолеями-гигантскими крестообразными в плане ямами с центральной камерой для гроба и с четырьмя боковыми камерами (с проходами- выходами на поверхность), в которых располагали погребенных с покойником людей и изделия. Китайские археологи, раскопав эти гробницы, сравнивали их прежде всего с царскими гробницами Ура, где также открыто множество погребенных с покойником людей. Разумеется, из этого не следует, что с подобного рода кровавой практикой иньцы познакомились именно в Уре. Это означает лишь то, что и иньские, и урские правители имели сходные представления о загробном мире и обладали примерно одинаковыми возможностями для реализации этих представлений. Что касается причин такого сходства (в конечном счете ведь не все правители поступали подобным образом: практике насильственного умерщвления при похоронах не следовали ни фараоны, ни многие другие восточные деспоты), то здесь также многое свидетельствует о наличии определенных культурно-генетических контактов.
      Примерно о такого же рода связях говорят и некоторые культурные элементы Инь. Иньское искусство совершенно. Это великолепно выделанные бронзовые сосуды и фигурки в рельефном исполнении, с поразительным по совершенству орнаментом; хорошая круглая каменная скульптура, затейливые узоры на камне и кости, поделки из нефрита и т. д. Иньские изделия занимают почетное место в музеях мира. Среди иньской пластики и в рельефном орнаменте особым вниманием пользуются изделия в "зверином стиле", стиле весьма специфичном. Для него характерно изображение некоторых зверей в динамической позе, что совсем несхоже с обычными изображениями животных, например, в древнекитайском неолите38. Для иньского искусства характерны также ажурная резьба по кости и дереву, резной и аппликативный орнамент на керамике, во многом дублирующий орнамент на бронзовых сосудах и отличный от луншаньского и яншаоского. Необходимо отметить новые мотивы и типы орнамента и рисунка. Обычно центральное место в иньском орнаменте занимала маска тао-те - изображение монстра с огромными круглыми глазами, мощными разветвленными рогами, изредка также с большим ртом, носом и туловищем зверя, дракона или даже человека39. Рядом с ним изображались животные, змеи, драконы, цикады, рыбы, затейливые спирали и зигзаги. Изредка встречались и человеческие лица, обычно выполнявшиеся в строго реалистической манере и убедительно свидетельствующие о том, что иньцам были знакомы различные расовые типы, включая лица с явно выраженными негро-австралоидными и европеидными признаками40.
      Несколько слов - о календаре и письменности. О том, что календарно-астрономические и астрологические представления древних китайцев совпадали с аналогичными представлениями других древних народов - индийцев, вавилонян и халдеев, писали многие исследователи, при этом некоторые исходили из возможного факта заимствования китайцами соответствующих представлений, например, 12 знаков Зодиака или 12- и 60-ричных циклов41. Сходство здесь неоспоримое. К тому же более позднее формирование китайского очага цивилизации дает основание для подобного рода выводов. Сложнее обстоит дело с языком и письменностью. Многие авторы отстаивали в свое время тезис об автохтонности китайского письма42. Современные китайские специалисты пытаются обосновать этот тезис с помощью анализа иньских знаков и более древних граффити эпохи неолита43. Но это сравнение мало эффективно: древние граффити резко отличны от аньянского письма, которое имеет гораздо больше сходства с шумерскими иероглифами44. Однако эта проблема по-прежнему остается нерешенной. Новый свет на нее может пролить лингвистический анализ, в частности попытки сопоставления иньских слов с древними индоевропейскими. Эти сопоставления стали возможны только после появления реконструкции древнекитайского языка, предложенной Б. Карлгреном45. Основываясь на этой реконструкции, синологи и лингвисты ставили вопрос о наличии в древнекитайском языке звучаний, близких к звучанию индоевропейских древних слов46. Количество таких аналогий исчислялось сотнями, хотя выводы предложивших их ученых - Я. Уленбрука и Т. Улвинга - пока, естественно, крайне осторожны.
      Многое из сказанного выше на первый взгляд может показаться непривычным: как это так, Китай и индоевропейцы?! Могут вызвать и вызывают сомнения параллели и аналогии в сфере металлургии, строительства, искусства, даже такие бесспорные аналогии, как в случае с колесницей. Следует, однако, обратить пристальное внимание на то, что таких совпадений, пусть невероятных, оказывается слишком много для простой случайности. Взятые вместе, в сочетании друг с другом, они образуют довольно внушительный культурный комплекс, корни которого ведут, по меньшей мере частично, в сторону от Китая. Но как же все это в конце концов стало достоянием цивилизации Инь? Вопрос сложен, а ответ на него, даже с учетом новых археологических открытий 50-х-60-х годов, можно дать пока лишь в гипотетической форме. Новые раскопки в районе Чжэнчжоу (Эрлиган, Лодамяо) и Эрлитоу поставили вопрос об этапах развития Инь на более или менее реальную основу. Чжэнчжоу ский этап, предшествовавший аньянскому, можно подразделить на стадии: Лодамяо, Эрлитоу, Эрлиган. Они демонстрируют постепенное нарастание нового качества в рамках эволюции от Луншань к раннему Инь. Так, в стоянках типа Лодамяо иньских признаков еще мало: это в основном новый тип керамики с резным и аппликативным орнаментом47. В Эрлитоу появляются мелкие поделки из бронзы (нож, шило, наконечник, колокольчик), хотя следов литья, по сути дела, не обнаружено. Керамика - типично иньская не только по форме (встречаются тетраподы, неизвестные в неолитическом Китае) и орнаменту, но и по рисунку (сложные рельефные композиции с драконами и маской тао-те). Явно выражен и типично иньский метод строительства путем уплотнения земли в деревянных дощатых рамках ("хан-ту"). Этим методом возводились фундаменты строений48. Эрлиган, если оставить в стороне разницу в масштабах (это крупное городище со стеной и мастерскими), имело единственное принципиальное отличие от Эрлитоу - развитое бронзолитейное производство с отливкой сосудов, сходных с аньянскими, и оружия, в том числе полостного, - кельтов андроновско-турбинского типа49 .
      Таким образом, линия Лодамяо-Эрлитоу-Эрлиган представляет собой эволюционировавший на местной неолитической базе раннеиньский комплекс, включавший в себя элементы, о происхождении которых мало что можно сказать. Но если даже предположить, что все это, включая развитое бронзолитейное производство, сложилось в самом Китае при минимальной роли информации извне, скажем, при посредстве появившихся в бассейне Хуанхэ странствующих кузнецов50, то раннеиньский чжэнчжоуский комплекс в целом все же резко противостоит чуть более позднему аньянскому, где фиксируются неизвестные раннеиньскому комплексу развитая письменность, боевые колесницы, крупные мавзолеи с сотнями погребенных, дворцы, "звериный стиль", великолепная каменная скульптура, костяная резьба и т. д. Другими словами, если даже позднеиньский аньянский комплекс вырос из раннеиньского чжэнчжоуского, одной этой базы для него было явно недостаточно. В процессе генезиса аньянского комплекса, который только и можно считать очагом цивилизации в полном смысле этого слова, должен был принять участие еще какой-то этнокультурный компонент, видимо, родственный карасукскому. Как, где и когда произошел синтез местной, чжэн-чжоуской основы с появившимися извне элементами, характерными только для аньянского комплекса, пока неясно, хотя можно предположить, что здесь сыграли свою роль передвижения по степному поясу владевших колесницами племен типа гиксосов, касситов или ариев51.
      Все это не означает, что китайская цивилизация была привнесена откуда-то извне. Нельзя забывать, что гипотетический культурный поток, взаимодействие которого с местной основой привело к формированию древнекитайского очага цивилизации, смог реализовать свои потенции именно в бассейне Хуанхэ, а не где-либо еще, ибо для активного творческого восприятия информации нужны были достаточно благоприятные условия. Эти условия и были заложены усилиями поколений протокитайцев эпохи неолита, действовавших в оптимальной для расцвета земледельческой культуры обстановке. Иньцы же с их явно неоднородным происхождением и различными этнокультурными связями сумели лишь укрепиться на этом фундаменте и дать толчок дальнейшей эволюции древнекитайского общества. Это общество, восприняв от протокитайцев и иньцев их культурные потенции, как созданные веками их собственного развития, так и заимствованные извне по каналам мировой информации, - начало затем развиваться в основном по своим внутренним законам. Роль контактов с течением времени становилась менее значимой, а собственный потенциал - более весомым, что и позволяло ему сравнительно легко "переваривать" заимствованные в дальнейшем нововведения, приспосабливая их к специфике устоявшейся китайской цивилизации.
      На протяжении тысячелетий усиливалась специфика Китая, и он превратился в своего рода символ нерушимой стабильности и самобытности. Китайские же (быть может, китаизированные) имена древнейших мудрецов и правителей лишь укрепляли уверенность в том, что Китай с глубочайшей древности был очагом высокой культуры и источником культурной радиации и что он в этом плане ничем и никому не обязан. Эта идея абсолютной автохтонности играет и ныне не последнюю роль в пропагандистском арсенале маоизма. Но маоизм и китайская культура - далеко не одно и то же. Эта культура действительно велика. Она имеет многовековые традиции, и никто не собирается умалять ее значение. Речь идет о том, что китайская цивилизация, как и любая другая, складывалась в процессе постоянных культурных контактов, взаимодействий и заимствований.
      Примечания
      1. См.: А. Л Монгайт. Археология и современность. М. 1963, стр. 52.
      2. См.: С. Н. Артановский. Историческое единство человечества и взаимное влияние культур. Л. 1967.
      3. Как писал Г. Чайлд, быстрота развития человечества несоизмерима с темпами эволюции органического мира благодаря способности человека учиться у соседа усваивать достижения других (V. G. ChiIde. A Prehistorian's Interpretation of Diffusion. "Independence, Convergence and Borrowing in Institutions, Thought and Art". Cambridge (Mass.). 1937, p. 4).
      4. На это обращал внимание, в частности, Р. Форбс (R. J. Forbes. Man the Maker. A History of Technology and Engineering. L. 1950, pp. 9 - 10). О том, что важнейшие изобретения были сделаны лишь однажды и затем распространялись повсюду из единого центра, писали многие специалисты (см., в частности: J. Needham. Science and Civilization in China. Vol. I. Cambridge. 1954, p. 229; H. S. Harrison. Discovery, Invention and Diffusion. "A history of Technology). Vol. Oxford. 1954, p. 64).
      5. Достаточно напомнить о том, что в юго-восточноазиатском регионе шел процесс ознакомления с примитивной шнуровой керамикой, корне- и клубнеплодным земледелием, о чем, в частности, свидетельствуют новейшие публикации археологов (W. G. Solheim II. New Directions in Southeast Asian Prehistory. "Anthropologica". N. S. Vol. XI. 1969, N 1; Chang Kwang-chih. Fengpitou, Tapengeng and the Prehistory of Taiwan. New-Haven. 1969; C. Chard. Early Radiocarbon for Pottery in Japan and Implications. "Труды" VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук. Т. V. М. 1970). Но если в западноазиатском регионе переход к зерновому земледелию и все сопутствовавшие ему нововведения действительно оказались фундаментом дальнейшего ускоренного развития и сложения основ цивилизации, то в юго-восточноазиатском клубнеплодное земледелие так и не вышло за пределы второстепенной отрасли хозяйства, служившей лишь подспорьем основным отраслям - охоте и рыболовству, по крайней мере до знакомства народов Юго-Восточной Азии с зерновым земледелием (около III тыс. до н. э.).
      6. Н. И. Вавилов. Проблема происхождения мирового земледелия в свете современных исследований. М.-Л. 1932. Об исследованиях Вавилова и их оценке см.: O. Sauer. Agricultural Origins and Dispersals. N. Y. 1952, p. 21; R. Coulborn. The Origin of Civilized Societes. Princeton. 1959, p. 53.
      7. Подробнее см.: П. М. Жуковский. Культурные растения и их сородичи. М. 1964; C. A. Reed. Animal Domestication in the Prehistoric Near East. "Science", 1959, vol. 130, pp. 1629 - 1638; F. E. Zeuner. A History of Domesticated Animals. L. 1963.
      8. Подробнее см.: В. М. Массон. Средняя Азия и Древний Восток. М. 1964; его же. Поселение Джейтун. М. 1971.
      9. A. Bulling. The Meaning of China's Most Ancient Art. Leiden. 1952; Б. А. Рыбаков. Космогония и мифология земледельцев энеолита. "Советская археология", 1965, NN 1, 2.
      10. В основном этого мнения придерживаются западные синологи. В самом Китае к этой версии относятся сдержанно, а в последние годы - резко отрицательно.
      11. J. G. Andersson. Researches into the Prehistory of the Chinese. "Bulletin of the Museum of Far Eastern Antiquities" (BMFEA). Stockholm. 1943, N 15, pp. 287 - 291. Следует отметить, что новые открытия (стоянка Мяодигоу) значительно удревнили эти аналогии.
      12. На этой позиции стоят ныне многие специалисты в КНР. Основные ее моменты освещены в статье: М. В. Крюков. У истоков древних культур Восточной Азии. "Народы Азии и Африки", 1964, N 6.
      13. Cheng Te-k'un. Archaeology in China. Vol. 1. Prehistoric China; vol. 2. Shang China; vol. 3. Chou China. Cambridge. 1959, 1960, 1963; Chang Kwang-chih. The Archaeology of Ancient China. N. Y. 1 ed. - 1964; 2 ed. - 1968.
      14. Chang Kwang-chih. Op. cit., 1 ed. (1964), p. 54.
      15. Оба варианта детально описаны в монографиях: "Мяодигоу юй Саньлицяо" Пекин. 1959; "Сиань, Баньпо". Пекин. 1963.
      16. За приоритет Мяодигоу высказались Ань Чжи-минь ("Сиань, Баньпо"), Ян Цзянь-фан ("Критика "Мяодигоу юй Саньлицяо". "Каогу", 1961, N 4); за приоритет Баньпо - У Жу-цзо и Ян Цзи-чан ("О некоторых проблемах монографии "Мяодигоу юй Саньлицяо". "Каогу", 1961, N 1), а также У Ли, Чжан Ши-цюянь ("Каогу", 1961, N 7) и другие.
      17. Впервые этот вопрос поставил Ши Син-бан ("Некоторые проблемы культуры Мацзяяо". "Каогу", 1962, N 6, стр. 326); развил его Су Бин-ци ("Некоторые проблемы культуры Яншао". "Каогу сюэбао", 1965, N 1). К их позиции присоединился Ли Ши-гуй, раскопки которого в Сямэнцунь (где нижний слой принадлежал Баньпо, верхний - Мяодигоу) убедили его лишь в том, что одна соседняя параллельно развивавшаяся культура случайно напластовалась на другую (Ли Ши-гуй, Цзэн Ци. К вопросу о характере и датировке, культуры Саньлицяо-Яншао. "Каогу", 1965, N 11).
      18. Го Дэ-юн. Археологическое обследование уездов Вэйюань, Лунси и Ушань в верховьях Вэйхэ, Ганьсу. "Каогу тунсюнь", 1958, NN 7 - 8; Чжан Сюэ- чжэн. Памятники древних культур пров. Ганьсу. "Каогу сюэбао", 1960, N 2, стр. 12 - 13.
      19. Чжан Сюэ-чжэн. Сообщение об археологическом обследовании уездов Цзяньтао и Цзянься, пров. Ганьсу. "Каогу тунсюнь", 1958, N 9, стр. 38 - 41.
      20. Ань Чжи-минь. К проблеме датировки первобытных культур Китая. "Каогу", 1972, N 1, стр. 58; Го Мо-жо. Развитие типов древнекитайской письменности. "Каогу", 1972, N 3, стр. 2. .
      21. См., в частности, С. В. Бутомо. Применение радиоуглеродного метода в археологии (с таблицей анализов). "Новые методы в археологических исследованиях". М. -Л. 1963.
      22. Имеется в виду сходство материала стоянки Сииньцунь (типа Мяодигоу) с яншаоскими стоянками в Ганьсу (Ян Цзянь-фан. О периодизации культур Яншао и Мацзяяо. "Каогу сюэбао", 1962, N 1, стр. 70).
      23. Чжан Сюэ-чжен. Сообщение об археологическом обследовании уездов Цзяньтао и Цзянься, пров. Ганьсу, стр. 39.
      24. На Ганьсу как на ключ к поискам контактов с западным земледельческим неолитом указывали многие специалисты, в частности в последнее время У. Фэйрсервис (W. A. Fairservis. The Origins of Oriental Civilizations. N. Y. 1964, pp. 103 - 114).
      25. B. Allchin, R. Allchin. The Birth of Indian Civilization. S. L. 1968, pp. 158 - 160.
      26. Описание этого процесса см.: И. Н. Хлопин. Возникновение скотоводства и общественное разделение труда в первобытном обществе. "Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма". М. 1970.
      27. О Цицзя см., в частности: Го Дэ-юн. Доклад о расколках стоянки Хуаннянтай, уезд Увэй, пров. Ганьсу. "Каогу сюэбао", 1960, N 2; M. Bylin- Altchin, Chi-chia-ping and Lo-han-tang. "Bulletin of the Museum of Far Eastern Antiquities" (BMFEA). Stockholm. 1946, N 18.
      28. Примером стоянки развитого хэнаньского Луншаня может служить Саньлицяо-II ("Мяодигоу юй Саньлицяо"), эталоном шэньсийского Луншаня считается Кэшэнчжуан-II ("Фэнси фачу баогао". Пекин. 1962).
      29. Ян Цзы-фань, Ван Сы-ли. О культуре Луншань. "Каогу", 1963, N 7.
      30. Характеристику этих культур см.: Цзинь Сюэ-шань. Сообщение о раскопках 1958 - 1961 гг. в уездах Юньсянь и Цзюньсянь, пров. Хубэй. "Каогу", 1961, N 10; "Цзиншань Цюйцзялин". Пекин. 1965; Инь Хуань-чжан и др. Сообщение о раскопках стоянки Дадуньцзы близ Сыхучжэнь, уезд Пэйсянь, пров. Цзянсу. "Каогу сюэ-бао", 1964, N 2; J. M. Treistman. "Chi-chia-ling" and the Early Cultures of the Hanshui Valley, China. "Asian Perspectives", 1970, vol. XI.
      31. Разумеется, речь не идет о том, что в процессе генезиса культур луншаноидного горизонта к югу от Хуанхэ принимали участие лишь внешние компоненты, будь то Яншао, Луншань и другие. Бесспорно, что во многом в ходе этого процесса решающее значение имели местные субнеолитические племена. Однако вместе с тем едва ли стоит гипертрофировать это значение (см.: Р. Ф. И т с. Этническая история юга Восточной Азии. Л. 1972). Ведь если исходить из того, что едва ли не каждая малая племенная общность Южного Китая развивалась спонтанно, самостоятельно проделывая путь к земледельческому неолиту, то необходимо будет оставить в стороне принципиальные проблемы генезиса неолита и земледелия, что лишает возможности вообще ставить вопрос о влияниях со стороны более развитых соседних культур. Видимо, не прав и М. В. Крюков, когда он исходит из того, что "переход к производящей экономике происходил здесь на местной основе и не был связан с культурным влиянием бассейна Хуанхэ" (М. В. Крюк о в. Указ. соч., стр. 95). Влияние такого рода бесспорно, можно дискутировать лишь о роли, степени и значении его, причем даже роль простого заимствования ценной информации в этом случае чрезвычайно важна.
      32. См.: Тан Юнь-мин. Сходство керамического инвентаря Луншань и Инь. "Вэньу цанькао цзыляо", 1958, N 6, стр. 67 - 69; Chang Kwarig-chih, The Archaeology... 2 ed., p. 236 (таблица).
      33. H. Barnard. Bronze Casting and Bronze Alloys in Ancient China. Tokyo. 1961, pp. 59, 108 etc.
      34. L. Aitchison. A History of Metals. Vol. I. L. 1960.
      35. Б. Карлгрен считал, что влияние шло из иньскогр Китая (B. Karlgren. Some Weapons and Tools from the Yin Dynasty. "BMFEA", Stockholm, 1945, N 17, p. 147). Позже эту же идею высказывал С. В. Киселев (С. В. Киселев. Неолит и бронзовый век Китая. "Советская археология", 1960, N 4). Противоположная точка зрения наиболее обстоятельно сформулирована в работе Н. Л. Членовой (Н. В. Членова. Хронология памятников карасукской эпохи. М. 1972, стр. 131 - 139).
      36. M. Loehr. Chinese Bronze Age Weapons. Ann-Arbor. 1956, pp. 25 - 32.
      37. Подробнее см. П. М. Кожин. К вопросу о происхождении -иньских колесниц, "Культура народов зарубежной Азии и Океании". Л. 1969, стр. 29 - 40.
      38. Подробней см. Н. Л. Членова. Происхождение и ранняя история племен тагарской культуры. М. 1967.
      39. Ряд веских оснований позволяет считать, что тао-те было иконографическим изображением иньского верховного божества - первопредка Шанди (L. S. Vasilyev. Certain Aspects of Ancient Chinese Religion. Moscow. 1967 (Paper for XXVII International Congress of Orientalists"; Л. С. Васильев. Культы, религии, традиции в Китае. М. 1970, стр. 82 - 86).
      40. Опубликованные в КНР материалы подчеркивают факт монголоидности иньцев (Мао Сецзюнь, Янь Инь. Доклад об изучении зубов иньцев из Аньяна и Хуэйсяна. "Гуцзижуй дунъуюй гужэньлэй", 1959, Т. I, N 2, стр. 81 - 85 и N 4, стр. 165-171). Однако, согласно данным Ли Цзи, иньцы были сильно брахицефализированными монголоидами, чем отличались от яншаосцев и луншаньцев (Li Chi. Importanse of the Anyang Discoveries in Prefacing Known Chinese History with a New Chapter. "Proceedings of the Eight Pacific Science Congress". Vol. I. S. 1. 1955, pp. 433 - 434.
      41. T. de Lacouperie. Western Origin of the Early Chinese Civilization. L. 1894, pp. 9 - 10; H. Cordier. Histoire generale de la Chine. Vol. I. P. 1920, pp. 33 - 34; L. de Saussure. Le Systeme cosmologique Sino-Iranien. "Journal Asiatique", t. 202, 1923; M. Hashimoto. Ueber die astronomische Zeiteinteilung im alien China. Tokio. 1943; J. Needham. Op. cit. Vol. II. Cambridge. 1956, p. 354.
      42. B. Kalgren. Philology and Ancient China. Oslo. 1926.
      43. Го Мо-жо. Указ. соч.
      44. Анализ Ч. Болла позволил определить 21 идентичный знак и множество близких, хотя в ряде случаев такое сходство может быть признано случайным (C. J. Ball. Chinese and Sumerians. L. 1913).
      45. B. Karlgren. Grammata Serica. "BMFEA". Stockholm. 1940, N 12; "Grammata Serica Recensa. "BMFEA". Stockholm. 1957, N 29.
      46. E. G. Pulleyblank. Chinese and Indo-Europeans. "Journal of the Royal Asiatic Society", 1966, pt. 1 - 2; J. Ulenbrook. Einige Obereinstimmungen zwischen dem Chinesischen und den Indogermanischen. "Anthropos", 1967. vol. 62, N 3 - 4; ejusd. Zum chinesischen Wort hue fur "Blut". "Antropos", 1968/69, vol. 63/64, N 1 - 2; ejusd. Zum chinesischen Wort ti. "Anthropos", 1970, vol. 65, N 3 - 4; T. Ulving. Indo-European Elements in Chinese? "Anthropos", 1968/69, vol. 63/64, N 5 - 6.
      47. Чэнь Цзя-сян. Сообщение о раскопках шанской стоянки Лодамяо в Чжэнчжоу. "Вэньу цанькао цзыляо", 1957, N 10.
      48. Фан Ю-шэн. Сообщение о раскопках в Эрлитоу, уезд Яньши, пров. Хэнань. "Каогу", 1965, N 5.
      49. "Чжэнчжоу, Эрлиган". Пекин. 1959.
      50. Впервые идею о странствующих кузнецах выдвинули Г. Чайлд и Э. Херцфельд (E. Herzfeld. Iran in the Ancient East. L. - N. Y. 1941, pp. 157 - 161). Эта идея была поддержана и некоторыми советскими авторами ("История Сибири". Т. I. M. 1968, стр. 174 - 179).
      51. W. A. Fairservis. Op. cit., p. 130; L. E. Stover. The Cultural Ecology of Chinese Civilization. N.-Y. 1974. p. 43.
    • Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера
      By Saygo
      Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера // Вопросы истории. - 1980. - № 2. - С. 104-115.
      "Ни вором, ни предателем, ни анабаптистом на этой земле я никогда не был и никогда не буду". Эти слова, выцарапанные ножом на стене замка Ротенбург и потом замазанные углем, принадлежали Юргену Вулленвеверу, бургомистру северогерманского г. Любека, казненному в 1537 г. после подавления крупного социального движения - выступления любекской бюргерско-плебейской оппозиции...
      Первая треть XVI в. была временем бурных событий. В Европе развернулось наступление под лозунгом Реформации на устои феодализма, и широкое начало было положено ей в Германии, где состоялась первая раннебуржуазная революция. В Центральной и Юго-Западной Германии ее суть составило главным образом движение крестьян и плебейства. В Северной же Германии то было бюргерско-плебейское выступление против католической церкви и патрициата, дополненное борьбой за демократизацию городских порядков, а в портовых городах Прибалтики и у Северного моря - еще и стремлением сохранить ганзейские привилегии.
      Особенно своеобразно проявилась Реформация как идейный покров антифеодальной борьбы в ганзейской столице г. Любеке. Основу его экономического развития составляла торговля, чему способствовало положение Любека на важных сухопутных и морских торговых путях в сочетании с удобным, хорошо защищенным выходом к морю. Город стоял в устье р. Траве, в 15 км от ее впадения в Балтику. Траве была жизненной артерией Любека, открывавшей дорогу к морю, предпосылкой успешного развития городского хозяйства. Сложилось немало старинных преданий и легенд, связанных с этой ролью Траве1. Издавна горожане прилагали усилия для неограниченного распоряжения всем течением реки, особенно устьем (Травемюнде). Но только в 1329 г. в результате длительной борьбы с голштинскими графами Любек обрел право на Травемюнде2. На Траве находился и знаменитый рынок ганзейской посреднической торговли - любекский стапель, к которому товары Западной Европы доставлялись сухопутным торговым путем для дальнейшего их перемещения на восток. Там действовало складочное право: проезжавшие через город или его окрестности в течение определенного срока обязаны были выставлять свои товары, с которых при продаже взимались рыночные сборы. Предприимчивое любекское купечество еще в XIII в. вытеснило кёльнцев из Англии, заняло ключевые позиции в балтийской торговле и рыболовстве, проникло в Швецию и Восточную Европу3. Большую роль играл Любек и в развитии монетной чеканки на европейском Севере4.

      Любек рано занял ведущее положение в североевропейской торговле, в силу чего сыграл большую роль при образовании Ганзейского торгового союза городов, главой которого он стал с конца XIV века. Было развито и любекское ремесло. Масса ремесленных специальностей упоминается в источниках: кузнецы, пивовары, сапожники, пекари, ткачи, ювелиры, дубильщики, металлообработчики, красильщики, знаменитые патерностермахеры - мастера по янтарю, получившие свое название (изготовители "отче наш") за производство четок, и др. Одних ремесленных специальностей, имевших свои цеховые уставы, насчитывалось более 605. С XVI в., когда начался переход к капитализму, в любекской экономике появились новые тенденции. Прежде всего они наблюдаются в торговле. Зундские пошлинные регистры дают основание говорить, что до конца XV в. местная торговля представляла собой в основном сбыт стапельных товаров6. В первой половине следующего века положение меняется. Растет любекское судоходство, местные корабли все чаще проходят через Зунд, затем резко увеличивается количество освобожденных от пошлины кораблей (вендские города7 наряду с Данией, Швецией и Норвегией были освобождены от зундской пошлины. Они платили ее только в случае, если везли не свой, а чужой товар). Это свидетельствует о сдвигах и в ремесленном производстве, и в торговле: город увеличивал экспорт собственных товаров, отказываясь от преобладания торговли стапельными товарами.
      О росте экспорта с конца XV в. гласят любекские таможенные книги и документы по гданьской торговле и судоходству. Так, в 1474 и 1476 гг. четверть всех кораблей, прибывших в Гданьск, составили любекские. Среди их грузов большое место занимают вендские товары: грубые сукна, полуфабрикаты шерсти, соль, пиво, мясо8. В Любек, в свою очередь, ввозилось много сырья для обрабатывающих ремесел: хмель для пивоварения, деготь, доски, смола, пиломатериалы и металлы для кораблестроения, лен. Но само ремесленное производство оставалось цеховым, с прежней узкой регламентацией и ограниченным числом подмастерьев и учеников, что мешало развитию капиталистических элементов. Хотя наблюдался рост торгового капитала и любекские купцы быстро обогащались9, в целом экономике был присущ еще феодальный характер. Ее основу по-прежнему составляли цеховое ремесло и посредническая торговля10. Это имело определяющее значение для развития любекского общества и сказалось в дальнейшем на ходе политической борьбы.
      Любеку первой половины XVI в. были присущи резкие социально-политические контрасты. По статусу он принадлежал к вольным имперским городам, его обязанности по отношению к императору были невелики, а вся полнота экономической и административной власти находилась в руках городского совета. Особое могущество ему давало то обстоятельство, что в Ганзе все главные дела выполнялись чиновниками из Любека, преимущественно членами совета11. Он формировался в ту пору из представителей патрициата в составе трех группировок (не свыше 90 семейств). Доступ к власти непатрицианскому купечеству и ремесленникам был закрыт12. С конца XIV в. местный патрициат превращается в рантье - людей, отстранившихся от активной торговой деятельности и живших за счет ренты с имущества, помещенного в землевладение (Любек владел 21 деревней) и в домовладения. К высшему слою общества относился также соборный капитул, члены которого были связаны с патрицианскими фамилиями родственными связями и частью сами заседали в совете13.
      Средние слои бюргерства охватывали в Любеке сильно дифференцированную группу горожан - от ремесленных мастеров, пивоваров, лавочников, владельцев кораблей до крупного непатрицианского купечества, разбогатевшего на торговле с заграницей и объединенного в шесть товариществ ("наций"). Именно эти слои в начале XVI в. особенно остро ощущали последствия изменившегося положения Ганзы вообще, Любека в частности - утрату привилегий на Балтике. Патрициату, купечеству, ремесленным мастерам, обладавшим правами бюргеров, противостояли политически бесправные плебейские слои (в источниках - "айнвонеры", то есть просто "жители") - носильщики, поденщики, слуги, подмастерья, не владевшие собственностью ремесленники, нищие, в силу своей экономической несамостоятельности не имевшие бюргерских прав14. К началу XVI в. интенсивно развивался процесс имущественной дифференциации, о чем свидетельствует анализ налоговых списков Любека15. Происходили все большее "вымывание" средних слоев населения и рост численности низших. Это вызывалось закономерностями развития простого товарного производства на последних стадиях феодализма, разложением цеховой системы и отливом сельского населения в город в результате увеличения феодального гнета с середины XV века16. В 1527 г. была учреждена должность бетлер-фогта, который специально должен был наблюдать за своими и пришлыми нищими17.
      По внешнему облику Любек был типичным средневековым городом с узкими, тесными, затененными домами улицами, ведущими к гавани, полной шума, сутолоки и торгового движения. В городе действовало несколько рынков, каждый из которых служил для продажи специальных товаров или таких, которые поступали из какой-нибудь определенной местности. Например, товары, привозившиеся крестьянами ближних деревень и из Гамбурга, продавались на Кольмаркте, товары из Люнебурга - у Клинкенберга. Существовали особые конопляный и сельдевый рынки18. Среди домов, стоявших вдоль улиц, вымощенных еще в начале XIV в., выделялись дома богатых горожан. Их фасад обычно был выложен черным глазурованным и красным камнем. Пол в доме был покрыт фигурным кирпичом, привозимым из Голландии. Окна - большие, мозаичные19.
      Быт любекцев тоже определялся их социальным положением. Гардероб жен патрициев и членов купеческих компаний стоил до 12 тыс. марок (в деньгах конца XIX в.). Непременным элементом его были платья из тяжелой фландрской шерсти ярко-красного и голубовато-зеленого цветов (их получали в качестве приданого) и белого цвета, которое дарил жене супруг. Ношение платьев того или иного цвета строго регламентировалось: красное носили в воскресенье, при посещении обедни, голубое - дома, в будние дни. На праздник, который в 1478 г. совет устроил в ратуше по поводу визита в Любек герцога Альбрехта Саксонского, жены богатых горожан должны были являться один день в красном, другой - в белом платье20. Стол богатых горожан отличался употреблением высокосортного хлеба, мяса, дорогой рыбы, гамбургского пива21. О дифференциации в среде любекского бюргерства говорит и такая колоритная черта: в XVI в. самые крупные хлебные запасы (2 ласта) обязаны были делать бюргеры, жены которых носили ожерелья, свисающие на грудь, золотые цепи и бархатные воротники; среднего размера запасы (1 ласт) - те, чьи жены носили шейные ожерелья и маленькие золотые цепочки; малые запасы (пол-ласта) - жившие в домах, выходящих фронтоном на улицу, и владевшие некоторым имуществом22.
      Постепенно начала обостряться борьба любекских цехов с патрициями за власть. К этим традиционным для Западной Европы противоречиям добавились новые, вызванные недовольством непатрицианского купечества, вытесняемого из совета; обострением борьбы внутри цехов, выразившейся в создании межгородских союзов ремесленных мастеров, против "кнехтов" - подмастерьев, "нарушавших договор"23; социальной неудовлетворенностью низших слоев населения. К этому же времени относится натиск на горожан со стороны феодальных сил (борьба Любека с графом Мекленбургским с 1506 г.)24, который был связан с процессом княжеской централизации, создавшим одну из предпосылок широкой общественной борьбы на Севере Германии в эпоху Реформации. Социальная напряженность нашла отражение и в распространении лютеранства. С выступлением М. Лютера и начавшейся Реформацией различные слои городского населения связывали надежды на улучшение своего положения. Почва для восприятия новых идей была подготовлена еще в XIV в. распространением учения Дж. Уиклифа и гуситских идей25, что нашло выражение и в деятельности инквизиции, и в появлении антикатолической литературы (сочинение Николауса Рутце)26 в самом Любеке.
      Начало реформационного движения в столице Ганзы можно отнести к 1516 г., когда, в связи с продажей индульгенций в Северной Германии, в Любеке появился папский легат А. Арцимбольди, который "вывез из Любека невероятно много денег и имущества". В сборе денег ему помогали некто Вильдесгузен из Кёльна и генуэзец А. фон Молла, с которым расправилось бюргерство: хронист пишет, что он был убит ночью в "бесчестном женском доме" и тайно брошен в речку27. Дальнейшие известия о распространении лютеранства в Любеке относятся к 1522 и 1523 годам. Ярчайшим эпизодом этого периода стал судебный процесс над сторонником Лютера Иоганном Стеенхофом, служащим церкви св. Марии28. Любекский совет разделял тогда общегерманскую оппозицию против католического духовенства и выступил против соборного капитула, так как лютеранство охватило еще только верхние слои городского населения. Но с 1524 г. политика любекского совета изменилась, ибо лютеранство распространилось и среди низших слоев горожан, с самого начала связывавших религиозную борьбу с социальной.
      Любекский совет вступил в борьбу с евангелизмом и принял ряд запретительных мер. Гонениям подверглись евангелические проповедники Маннус и Озенбрюгге29. В хронике Регкманна целый раздел посвящен "лишенным богатства, посаженным в башню и изгнанным из города" сторонникам Лютера30. 1528 - 1530 гг. явились временем резкого обострения религиозной и социально-политической борьбы в Любеке31. Увеличилось число сторонников нового учения (хронист Р. Кок сообщает, что за один год их стало 2 - 3 тыс.). Совет Любека усилил борьбу с ними32. По соглашению между советом и старейшинами цехов от 20 августа 1528 г. вводилась смертная казнь для каждого, кто самовольно будет добиваться народного собрания33. Главной причиной усиления борьбы явилось обострение социальных отношений. Любек испытывал большие финансовые затруднения, росли его долги, погашаемые увеличением налогов на средние и низшие слои населения34.
      Налоговый вопрос был очень острым. В нем, как в фокусе, отразились социальные противоречия внутри крупнейшего ганзейского города. Налоговыми привилегиями пользовалась вся масса городского клира (церкви, капеллы, монастыри, духовные братства), рыцарское сословие, чиновники, а с XVI в. и члены совета. Купцы, ремесленники и айнвонеры несли налоговое бремя. Сбором и употреблением этих денег ведали специальные члены совета. Городская община была лишена возможности контролировать поступление и расходование налоговых сумм. Но в 1528 г. совет вынужден был обратиться к общине за новым налогом. Община согласилась, однако при условии, что будут избраны 36 бюргеров, которые станут контролировать поступление и расход денег35.
      В августе 1529 г. вновь возник вопрос о налогах, для решения которого в сентябре был избран общиной "комитет 48", чью деятельность она поставила в зависимость от согласия совета на проповедь евангелия и на "правильные христианские церемонии в церкви". Комитет, состоявший из 24 представителей землевладельцев и купцов и 24 представителей цехов, представил совету три статьи с требованием призвать хороших проповедников, "которые могли бы слово божие чисто проповедовать", и дать отчет о последних городских расходах и доходах с островов Готланд и Борнхольм36. Произошло слияние религиозных и социальных требований, что придало особенно большую остроту последующим событиям. С 15 сентября по 17 ноября шли безуспешные переговоры "комитета 48" и совета о взимании нового налога, "хороших проповедниках"37 и возвращении изгнанных из Любека лютеран. Активную роль в этих переговорах играли ремесленники. В источниках неоднократно упоминаются пивовар Иоахим Зандов, кузнец Борхерт Вреде, старшина сапожников Петер Маленбек, портной Петрус Бульдер. Это были представители верхнего слоя ремесленников. Но их деятельность развернулась на фоне активизации и низшего слоя38.
      Безуспешность переговоров вынудила горожан созвать общее собрание, которое состоялось 10 декабря 1529 г. и приняло бурный характер. Совет уступил. Он предложил вернуть обоих изгнанных ранее проповедников - А. Вильмзена и И. Вальхофа, оставив церковные обряды без изменений до всеобщего собора39 (7 января 1530 г. оба проповедника были возвращены в город), чем и был решен вопрос о новом налоге. То была первая победа бюргерско-плебейской оппозиции в городе, хотя и довольно скромная. Но важно, что уже в 1528 - 1529 гг. отчетливо прослеживается размежевание классовых сил: с одной стороны - католическое духовенство, соборный капитул, большая часть членов городского совета и связанные с ними богатейшие патрицианские семейства, с другой - бюргерско-плебейские слои, объединенные ненавистью к клиру и патрициям.
      Лютеранское вероучение на какое-то время сгладило экономическую и социальную пропасть между различными слоями бюргерства. Однако компромисс был временным. Обстановка в городе оставалась беспокойной. Совет чувствовал себя неуверенно и вынужден был отказать в помощи гамбургскому капитулу, который вел борьбу с реформаторскими устремлениями собственного бюргерства40. А в апреле 1530 г. состоялись новые переговоры. Совет согласился на проповедь евангелия в четырех церквах, причем никто не мог занять место проповедника без согласия не только совета, но и "комитета 48". Острый для той эпохи вопрос - причастие мирян "под обоими видами" (и хлебом, и вином) допускалось в одной лишь церкви св. Эгидии, остальные обряды должны были остаться без изменений41. И тогда окончательно оформилась бюргерско-плебейская оппозиция в лице "комитета 64", избранного 7 апреля42. Этот комитет в течение последующих пяти лет сосредоточил в своих руках фактически всю власть в городе, определяя его внутреннюю и внешнюю политику, что означало новый этап в развитии бюргерского движения и начало политического переворота: рядом с патрицианским советом функционировал орган бюргерско-плебейской оппозиции. В "комитет 64" вошли 32 землевладельца и купца и 32 ремесленника: кузнецы, сапожники, пивовары, сукноделы, пекари, мясник, красильщик, золотых дел мастер, шерстоткач, цирюльник43.
      Под руководством "комитета 64" 30 июня были выработаны статьи с планом евангелической реформы любекской церкви: требовалось прекратить все виды католической службы, в каждую церковь ввести четверых церковных присяжных - двух из "комитета 64" и двух из общины, в монастыре св. Катарины основать школу и в ней "учить наших бюргерских детей святому писанию", а сам монастырь превратить в дом для бедных и больных любекцев, секуляризовать церковное движимое имущество ("община хочет, чтобы совет приказал идти в церкви и взять серебро, картины и богатство"). Существенные требования касались политической области: сохранение в дальнейшем полномочий "комитета 64" и отчетность городского совета о всех финансовых акциях44. Эта программа объединяла все круги оппозиции, ибо она отвечала интересам богатого купечества, ремесленных мастеров и не лишала плебс возможности выступать более радикально.
      Решения, принятые общиной, тут же были осуществлены: разрешили проповедовать евангелие во всех церквах, кроме кафедрального собора (но и там 2 июля при активном вмешательстве низших слоев любекских цехов были отменены "все старые папские церемонии и обедни")45, изъяли драгоценности из церквей и монастырей. Дальнейшее развитие социально-политической борьбы проходило в условиях наступления Контрреформации и ожесточенной борьбы немецких католиков и лютеран. После Аугсбургского рейхстага (8 августа 1530 г.) в Любек пришел императорский мандат, который требовал "отменить новое, лютеранское учение и отстранить избранных бюргеров", а "подстрекателей и непослушных бюргеров арестовать и наказать"46. Это породило очередные волнения. В октябре городская община выдвинула требования, в которых, в отличие от решений 30 июня, преобладали пункты политического характера: совет не должен был без разрешения "комитета 64" вступать в какие-либо союзы и назначать лиц на высшие городские должности; община выразила пожелание, чтобы "комитет 64" стал низшей судебной инстанцией и контролировал вооружение горожан47; настоятели церквей и монастырей должны были ежегодно отчитываться перед советом и "комитетом 64".
      Совет попал под контроль органа бюргерско-плебейской оппозиции. Это свидетельствовало о демократизации движения, вышедшего за рамки церковных преобразований, хотя ряд статей углублял именно церковную реформу. Для завершения ее 26 октября в Любек прибыл доктор Иоганн Бугенхаген48, "апостол Померании", организатор новых церковных порядков в Брауншвейге, Магдебурге и Гамбурге49. Временно в Любеке, казалось, наступило успокоение. Но решения общины от 7 января 1531 г. дают основание говорить о продолжавшейся борьбе в среде бюргерства. В них предписывалось с бюргеров, оказывающих сопротивление новым порядкам, взимать штраф в 12 шиллингов, а "кто не хотел служить богу и общей пользе", тот не должен был получать место "ни в городе, ни в суде и совете, ни в нации (купеческом товариществе), ни в цехе"50. Особый интерес представляет статья 10, касающаяся торговли солью. Любекцы не хотели, чтобы люнебуржцы везли соль в Любек, покупали здесь или продавали; также ни один любекский бюргер не должен был везти соль более чем от двух или трех домов. Эта статья, направленная против конкурентов51 - люнебургских солеторговцев52, защищала экономические интересы мелких любексккх бюргеров, запрещая крупную торговлю солью. Она свидетельствует о начавшемся уже размежевании в рядах единой до того бюргерской оппозиции.
      Тем временем "комитет 64" продолжал набирать силу и совершенствоваться организационно. 17 января 1531 г. были названы четыре его руководителя: известные по предыдущим этапам борьбы пивовар Зандов и кузнец Вреде, купцы Герман Гуттенбарх и Юрген Вулленвевер53. Так на арене политической жизни города появилась самая, пожалуй, значительная фигура в многовековой истории Ганзы. Не случайно Вулленвевер упоминается почти во всех исследованиях по истории Ганзейского союза и Реформации в Германии. Буржуазные исследователи связывают с его именем прежде всего перемены, происшедшие тогда в Любеке. Первое упоминание о Вулленвевере в документах относится к событиям 8 - 9 марта 1530 г.: он был назван среди депутации бюргеров к совету наряду с уже известными руководителями оппозиции - Г. Израэлем, Вреде, Зандовом54; затем 7 апреля он был избран членом "комитета 64" в подразделении землевладельцев и купцов55. Появление Вулленвевера было связано со сменой лидерства в движении: среди новых вождей отсутствовал Израэль, старейший руководитель оппозиции с 1522 года. Вулленвевер выступил в месяцы усиления социальной напряженности в городе, когда центр тяжести борьбы бюргерско-плебейской оппозиции переместился из религиозной сферы в политическую. Начало его прихода к власти совпадает с радикализацией этой борьбы.
      Вулленвевер - яркая и талантливая личность. Он родился около 1492 г. в Гамбурге56. Род Вулленвеверов был известен там с конца XIV века. Его брат Иоахим играл немаловажную роль в распространении Реформации в Гамбурге и вскоре стал членом тамошнего совета. У Юргена была импонирующая внешность: высокий лоб, выразительные глаза, тонкие брови, крупный красивый нос, приподнятая нижняя губа, белый цвет лица57. Его письма свидетельствуют не только об образованности, но и о живом восприятии действительности, умении выразить свои мысли и чувства. К тому же он отличался энергией, страстной убежденностью в истине евангельского учения, обладал красноречием, мог расположить слушателей в свою пользу. Современники отмечают, однако, и непостоянство Вулленвевера, его податливость внешнему влиянию. Л. Ранке так охарактеризовал его: "Талант, но не характер"58.
      Вулленвевер не обладал в Любеке недвижимым имуществом, однако принадлежал к богатому купеческому товариществу, торговавшему с Новгородом. Сохранилось известие, что он много раз бывал в далеких плаваниях и у друзей своих получил прозвище "адмирал"59. Жизнь на море закалила Вулленвевера и, вероятно, подготовила его к будущим испытаниям. Заметную роль как руководитель "комитета 64" стал он играть весною 1531 г., когда в связи с бегством бургомистров Бремзе и Пленнье60 в городе создалась сложная ситуация, встревожившая бюргерство. Проведенная реформа церкви потребовала, тесных связей с протестантскими слоями всей империи, и в марте Любек вступил в Шмалькальденский протестантский союз61, что заставило католическую партию тоже искать союзников вне города, чем и было вызвано тайное бегство двух бургомистров. Переговоры с оставшимися бургомистрами и советом от имени общины вел Вулленвевер. Вся власть находилась теперь в руках бюргерских комитетов. После этого последовало быстрое изменение городского режима62. Были проведены выборы (апрель и август 1531 г.)63 новых членов совета из верхушки богатого, но не патрицианского купечества (купцы, сукноторговцы).
      Бежавшие бургомистры направились к императору в Брюссель. Очевидно, результатом этого явился новый его мандат в Любек от 13 сентября64 с требованием восстановить прежнее состояние дел в течение 15 дней65. Мандат вызвал волнения, вылившиеся в открытый мятеж против патрициата: дома патрицианских товариществ были разграблены и разрушены, их лишили запасов, серебряной посуды, документов и книг. Олаузбург, где патрицианское товарищество "Циркельгезелльшафт" проводило праздничные собрания, был разрушен. Многие члены патрицианских обществ покинули город66.
      Сентябрьские события 1531 г. и обстановка в Любеке вплоть до 1533 г. способствовали дальнейшему выдвижению Вулленвевера. Летом 1532 г. из-за перерыва торговых связей с Голландией резко ухудшилось положение низших слоев населения: 10000 лодочников остались без работы, цена ласта хлеба увеличилась вдвое67, к тому же большие убытки принесло наводнение 1532 года68. Это вызвало новое обострение классовой борьбы и активизацию городских низов, что выразилось в появлении там сторонников баптистского учения Иоганна Гампена и Отто Пака69. Опираясь на недовольство этих слоев населения, а также на желание крупного купечества преодолеть начавшийся упадок Ганзы на Балтике, сторонники Вулленвевера в феврале 1533 г. выбрали восемь новых членов совета, включая самого Юргена, а в марте 1533 г. сделали его бургомистром.
      Обновлением совета фактически завершилась борьба бюргерско-плебейской оппозиции против патрициата, за демократизацию городского режима. Ни в одном из ганзейских городов демократическое движение не достигло такой высоты. Это создало реальную угрозу господствующим классам в данном регионе и определило враждебность феодального окружения по отношению к Любеку не только в Северной Германии, но и в соседних странах, что в конечном счете решило судьбу мятежного города и его бургомистра. Большое значение имело изменившееся положение Ганзы. Уже в XV в. обозначились печальные для нее явления: у ганзейцев, ранее безраздельно господствовавших в балтийской торговле, появились соперники в лице голландских купцов, опиравшихся на поддержку датских королей. По сравнению с ганзейцами голландцы, а позже и англичане имели то преимущество, что являлись представителями страны, в которой уже развивалось мануфактурно-капиталистическое производство, поставлявшее продукцию на внешний рынок70, в то время как в ганзейских городах хотя и наблюдались элементы так называемого первоначального накопления в ряде отраслей71, однако производство носило в основном средневековый, цеховой характер. Ганзейские купцы занимались поэтому преимущественно перепродажей изделии и сырья, получаемых из других мест72.
      Отношения с Данией всегда играли решающую роль во внешней политике Ганзы: из-за тесных связей датского короля с Голштинией, чье срединное положение между двумя морями было важно для Любека, и вследствие того, что этот король обладал Зундом. А кто владел им, тот мог контролировать судоходство и торговлю со Швецией, Россией, Польшей, другими балтийскими странами73. Опасным для ганзейцев было наметившееся в Дании усиление королевской власти. Датские короли покровительствовали национальному купечеству и старались покончить с привилегированным положением ганзейцев на скандинавском Севере.
      Вулленвевер, выражавший интересы купцов, стоявших во главе бюргерской оппозиции, пытался в полной мере вернуть Ганзе ее господствующее положение на Балтике, прежде всего блокированием Зунда и признанием преимущества любекского стапеля для восточных и западных торговых связей, что изгоняло торговлю голландцев с Балтики. Политическая борьба за власть в Дании и социально-религиозные столкновения в датских городах создавали, казалось бы, благоприятные условия для достижения этих целей. Датский король Кристиан II (1513 - 1523 гг.), стремясь к централизации в борьбе с феодальной аристократией и пытаясь опереться на бюргерство и часть крестьян, провел реформы, вызвавшие сопротивление знати. Он вынужден был в 1523 г. покинуть страну74. Королем стал Фредерик I, обратившийся к Ганзе за поддержкой в борьбе с Кристианом, пытавшимся вернуть трон75. Но любекцы заговорили о борьбе с Голландией. На состоявшихся в апреле 1532 г. переговорах Вулленвевер еще в качестве представителя "комитета 64" выступал с требованием запретить провоз стапельных товаров через Зунд76, чтобы повернуть поток европейских товаров на стапельные рынки Любека, где с них взимались высокие пошлины. Это возвратило бы ключевые позиции Любеку и вендским городам.
      Против этих требований, выражавших интересы любекского купечества, выступала уже самая реальность тогдашних торговых связей: многие товары давно не привозились на ганзейские стапельные рынки, да и собственные интересы Дании, вендских и других городов Ганзы пострадали бы от такой гегемонии Любека. Разногласия между ганзейскими городами особенно четко проявились в 1533 - 1534 гг. при переговорах относительно войны с Голландией. В то время как вендские города, чье благосостояние зиждилось на посреднической торговле между Нидерландами и Северо-Востоком Европы, добивались свободы плавания через Зунд и, следовательно, выступали против Дании, города Ливонии были заинтересованы в торговле с Россией, а прусские - с Англией. Различия в интересах разных групп ганзейских городов подрывали и без того шаткое единство Ганзейского союза77. Помимо разрыва старых, общих интересов, существенное влияние на политику городов оказала внутриполитическая борьба в Любеке78. Из вендских портов только Штральзунд поддержал его: здесь в 1524 г. был образован бюргерский комитет79, а позднее установлен городской режим, аналогичный любекскому.
      Датский вопрос выступил на передний план любекской политики в 1533 г. в связи со смертью Фредерика I. Любекский хронист Рекманн так сообщал об этом событии: "17 июля в Любеке появилась комета с длинным хвостом, и после этого в том же году умер король Фредерик. Тело его было набальзамировано и положено в гроб. Однако кровь продолжала течь через гроб, и поставили сосуд. После этого в его стране и в городе Любеке произошли несчастья и война"80. Безвластие в Дании после смерти Фредерика неожиданно открыло Любеку непредвиденные возможности. Вулленвевер поспешил в Копенгаген в надежде втянуть Данию в борьбу с голландцами. Государственный совет Дании, который состоял из представителей по большей части еще католической аристократии, отверг союз с евангелическим и мятежным Любеком. Вулленвевер круто повернул руль и предложил старшему сыну умершего короля герцогу Кристиану III Голштинскому приобрести датскую корону на условиях уступок Любеку. Но герцог отклонил это предложение.
      Обстановка, сложившаяся тогда на Севере Европы, особенно позиция Швеции, была неблагоприятной для Любека. Торговое преобладание Любека и вендских городов в Швеции противоречило росту ее собственной внешней торговли. Борьба против монопольного положения Любека стала одной из главных линий в шведской торговой политике при Густаве Вазе81, который ликвидировал ганзейские привилегии и в начале 1534 г. объединился с датскими феодалами против Любека82. По выражению современников, Густав "в начале своего царствования был ангелом для Любека, а теперь сделался дьяволом"83. Против Ганзы сложился фронт Дании, Швеции и Нидерландов. Вулленвевер приложил много сил для того, чтобы создать ему противовес в виде союза с французским королем Франциском I и английским королем Генрихом VIII84, а также со шмалькальденцами, датским бюргерством и крестьянством85. Военные действия начались в мае 1534 г. вторжением в Голштинию любекских войск во главе с графом Кристофером Ольденбургским86. Восстания крестьян и Сконе и Зеландии, поддержка со стороны Копенгагена и Мальме обеспечили первоначально успешное продвижение любекских и ольденбургских войск87. Действиями любекских войск руководил Маркус Мейер, городской капитан, сподвижник Вулленвевера, кузнец из Гамбурга, участник войны с турками88. Когда в Любеке победило демократическое движение, он стал гауптманом города и, по свидетельству современников, оказывал на Вулленвевера огромное влияние. Некоторые историки полагают, что всей своей внешнеполитической деятельностью Вулленвевер обязан именно Мейеру: "воин победил трибуна"89.
      Военные действия 1534 - 1536 гг., получившие название "графской файды", вначале преследовали сугубо балтийские, экономические цели. Но потом к ним примешались религиозные и политические: воевали не только с лидером Ганзы, а и с евангелическим и демократическим Любеком. То была не просто борьба вендских городов со скандинавскими государствами за преобладание на Балтике, но и борьба старого с новым. Она вскоре приобрела общеевропейский характер. Прямо или косвенно в этой войне участвовали почти все большие и малые государи Западной Европы, начиная с королей Англии и Франции и кончая князьями мекленбургскими, померанскими, бранденбургскими, лауэнбургскими и т. д. Любек, по сути дела, оказался едва ли не в одиночестве. Из всех ганзейских городов наиболее активную помощь ему оказали померанские - Грейфсвальд, Анклам, Штеттин и Кольберг во главе с Штральзундом, который в июле 1534 г. отправил в Любек корабли с воинами. Однако вскоре любекские войска потерпели ряд поражений на суше и на море. Мейер попал в плен вместе с войском, был заключен в крепость Варберг, а после поражения Вулленвевера казнен90.
      Неудачи Любека в "графской файде" сказались на положении бюргерства. Последствием балтийского конфликта явился разрыв традиционных, крайне важных для ганзейских городов торговых отношений, что послужило толчком для обострения классовой борьбы. Глубокий экономический застой, дороговизна, голодовки, отсутствие работы у многочисленного портового и торгово-ремесленного люда переполнили чашу терпения народных масс91. Произошел разрыв между бюргерской и плебейской частями оппозиции. Это выразилось в "разногласиях между низшими слоями и советом"92 (не будем забывать, что совет состоял из представителей "64" и появившихся позднее "100" во главе с Вулленвевером). Чтобы преодолеть разногласия, совет и бюргерство 9 октября 1534 г. заключили соглашение о пресечении всяческих недоразумений между ними: ни одна из сторон не должна была выступать против другой, бюргеры обязывались не организовывать собраний или встреч, которые могли бы привести к мятежу. В требованиях наказывать выступающих против "чести или имущества", в обязательстве совета никого не бросать в тюрьму слышны отголоски выступлений плебса. В отличие от договоров 1530 - 1531 гг., где бюргерско-плебейская оппозиция выступала вкупе под названием "община", в новом соглашении отдельно упоминаются наряду с бюргерами айнвонеры.
      Определенное влияние на разрыв союза между любекским бюргерством и плебейством оказали события в Вестфалии. В 1534 г. анабаптисты овладели Мюнстером. Там возникло своеобразное государство. Анабаптизм был одним из наиболее ярких выражений революционной плебейской оппозиции феодализму. Социальной ее базой служили мелкое бюргерство, крестьянство и городской плебс93. Вулленвевер установил прямой контакт с Мюнстерской коммуной94, а его ближайший помощник Й. Ольдендорп на съезде ганзейских городов в Любеке в августе 1535 г., уже после поражения коммуны, решительно отверг политику развертывания репрессий против анабаптистов95. Это говорит о размахе плебейского движения в Любеке и влиянии там анабаптистов вопреки утверждению хрониста, что "благодаря божеской милости учение анабаптистов не проникло" в вендские города96.
      Свидетельством радикализации плебейства в Любеке и перехода его на позиции революционного анабаптизма являлись не только связи с Мюнстерской коммуной, но и разрыв политического режима Вулленвевера с идеологией умеренного бюргерства - лютеранством. В 1534 г. глава лютеранской церкви в Любеке суперинтендант Боннус получил отставку97. Наличие на Севере Германии двух очагов демократического движения - Мюнстера и Любека представляло угрозу господствующим кругам не только в Германии и породило объединение внутренних и внешних врагов Вулленвевера, С низложенным любекским патрициатом и евангелическим духовенством объединились патрицианские представители других ганзейских городов, император Карл V, а также многие северогерманские князья, Дания и шведский король98.
      Но самое главное заключалось в том, что Вулленвевер лишился поддержки любекского бюргерства. Он не оправдал надежд крупного и среднего купечества на возврат былого могущества Ганзы в Балтийском море да еще напугал его анабаптистским движением. А низшие слои бюргерства потеряли веру в человека, от которого ожидали улучшения своего положения. Первооснова позиции Вулленвевера - союз бюргерской и плебейской оппозиций - тоже была разрушена99. Летом 1535 г. в Любек прибыл мандат имперского суда, который требовал отказаться от новых порядков и в течение 45 дней восстановить прежние учреждения100. 26 августа состоялось многочисленное собрание общины, где речь зашла о Вулленвевере и о судьбе города. Бургомистр Йоахим Геркен выступил с предложением покончить со всеми разногласиями и вести переговоры с бежавшим ранее Бремзе, чтобы "сохранить мир и единство в добром городе"; большинство выразило согласие; был заключен договор между "бургомистрами, ратманнами, бюргерами, айнвонерами и всей общиной", по которому в Любеке сохранялись лютеранские обряды и церемонии, а имуществом церквей и монастырей должна была распоряжаться вся община; единственной властью в городе признавался совет, который должен "пользоваться ею по-старому", и община заверила, что будет ему верна; мятежник изгоняется из города101.
      Это означало, что восторжествовала реакция. Вулленвевер и его сторонники в совете были вынуждены уйти в отставку. Ему предложили место амтманна102. 28 августа в Любек прибыл Н. Бремзе103. Дальнейший ход событий приблизил трагическую развязку. В ноябре 1535 г. при переезде в Гамбург Вулленвевер был арестован бременским архиепископом, который хотел таким образом примириться с герцогом Кристианом Голштинским, избранным к тому времени королем Дании. Архиепископ мотивировал арест тем, что Юрген действовал "против бога, римского императорского величества господ нашей церкви и духовного главы Любека"104.
      Первый допрос арестованного состоялся в замке Ротенбург 31 декабря. На нем присутствовал брат архиепископа герцог Генрих Брауншвейгский, в дальнейшем активный участник процесса. И хотя в протоколе говорится, что показания, которые давал Вулленвевер, делались без принуждения, известно, что в тот же день он был брошен в камеру пыток. Ему предъявили обвинения, исходившие от властей Дании, Голштинии и Любека, бременского архиепископа, герцога Брауншвейгского. Дания стала главным обвинителем, прислав вопросник из 60 пунктов, который лег в основу второго допроса, проведенного маршалом Голштинии М. Ранцау 27 - 28 января 1536 г. в Ротенбурге105. Третий допрос состоялся 18 марта.
      В результате допросов, сопровождавшихся пытками, у Вулленвевера вырвали признание, зачитанное в Любеке 24 марта. Юрген признавал себя виновным во всем, что ему инкриминировали при первом допросе: что он взял из общего имущества несколько тысяч монет; что хотел привести в Любек ландскнехтов; что собирался покончить с Бремзе, старым советом и его приверженцами; что стремился учредить анабаптизм, "как в Мюнстере", и имелись горожане, которые хотели помочь ему в этом; и что, если бы это удалось, Вулленвевер стал бы единоличным правителем (губернатором) в Любеке, а Мейер - в Швеции. Эти "признания" привели к осуждению Юргена на смертную казнь. Из Ротенбурга его перевели в Вольфенбюттель, где 29 сентября 1537 г., он был "обезглавлен, четвертован и положен на колесо"106.
      Трагический конец любекского бургомистра, напоминающий судьбу Томаса Мюнцера, красноречиво свидетельствует о том, что в Вулленвевере видели опасного представителя той радикальной Реформации, которая породила, в частности, Мюнстерскую коммуну. Вулленвевер как личность интересен прежде всего не своими планами восстановления ганзейского господства на Балтике, в которых сказалась незрелость немецкого бюргерства эпохи раннебуржуазной революции, ибо оно пыталось решить насущные проблемы торговли Ганзы с позиций старой ганзейской политики. Вулленвевер интересен тем, что в своей деятельности он опирался на низшие слои городского населения, пошел на связь с революционными анабаптистами и возглавил борьбу с феодально-католическими силами в Северной Германии.
      Примечания
      1. E. Deecke. Lubische Geschichten und Sagen. Lubeck. 1890, S. 1 - 3.
      2. G. Weitz. Lubeck unter Jurgen Wullenwever und die europaische Politik. Bd. 1. Brl. 1855, S. 5; G. Fink. Lubecks Stadtgebiet. "Stadtewesen und Burgertum als geschichtliche Krafte". Lubeck. 1953, S. 258 - 259.
      3. K. Kunze. Das erste Jahrhundert der deutschen Hanse in England. "Hansische Geschichtsblatter" (далее - HGB), Jg. 1889, 1891, S. 122 - 152; D. Schafer. Das Buch des lubeckischen Vogts auf Schonen. Lubeck. 1927.
      4. W. Jesse. Lubecks Anteil in der deutschen Munz- und Geldgeschichte. "Zeitschrift des Vereins fur lubeckische Geschichte und Alterlumskunde" (далее - ZLG), Bd. 40, 1960.
      5. "Die alteren lubeckischen Zunftrollen". Lubeck. 1864.
      6. D. Schafer. Die Sundzoll-listen. HGB, 1908, S. 6 - 28; ejusd. Zur Orientierung uber die Sundzollregister. Ibid., Jg. 1899, 1900, S. 110.
      7. Так назывались ганзейские города между устьями Лабы и Одры, принадлежавшие до середины XII в. полабским славянам - вендам.
      8. F. Bruns. Die lubeckischen Pfundzollbucher von 1492 - 1496. HGB, 1907, S. 457; 1908, S. 357; V. Lauffer. Danzigs Schiffs- und Warenverkehr am Ende des XV. Jahrhunderts. "Zeitschrift des westpreussischen Geschichtsvereins", Hf. XXXIII, 1894, S. 10 - 12; W. Stark. Die danziger Pfahlkammerbucher (1468 - 1476). "Rostoker Beitrage", 1967, Bd. 1, S. 66 - 67.
      9. D. Schafer. Das Buch.., S. 106 - 107, 111.
      10. J. Schildhauer, K. Fritze, W. Stark. Die Hanse. Brl. 1974, S. 177.
      11. P. Simson. Die Organisation der Hanse in ihrer letzten Jahrhundert. HGB, 1907, Hf. 2, S. 81.
      12. F. Grautoff. Historische Schrifte. Bd. 2. Lubeck. 1836, S. 381.
      13. G. Fink. Op. cit, S. 255; M. Erbstober. Knochenhaueraufstand in Lubeck 1384. "Vom Mittelalter zur Neuzeit". Brl. 1956, S. 127; W. Prange. Johannes Tiedemann, der letzte katolische Bischof von Lubeck. ZLG, Bd. 54, 1974, S. 26.
      14. J. Asch. Rat und Burgerschaft in Lubeck. Lubeck. 1961; A. von Brandt. Die gesellschaftliche Struktur des spatmittelalterlichen Lubeck. "Untersuchung zur gesellschaftlichen Struktur". Stuttgart. 1966.
      15. J. Hartwig. Lubecker Schob bis zur Reformationzeit. Lpz. 1903.
      16. K. Fritze. Entwicklungsprobleme der Sozialstruktur der Stadte im Ostseeraum im Spatmittelalter. "Проблемы развития феодализма и капитализма в странах Балтики". Тарту. 1972, стр. 18 - 20.
      17. J. Hartwig. Op. cit., S. 60.
      18. J. Hansen. Beitrage zur Geschichte des Getreideshandels und Getreidepolitik. Lubeck. 1912, S. 61 - 80.
      19. W. Brehmer. Das hausliche Leben in Lubeck zu Ende des 15. Jh. HGB, Jg. 1886, 1888, S. 5 - 12.
      20. Ibid., S. 15 - 16.
      21. Ibid., S. 21 - 24.
      22. J. Hansen. Op. cit., S. 56 - 57. Ласт - мера сыпучих тел, от 16 до 32 гектолитров.
      23. Такие договоры были заключены изготовителями металлической посуды Любека, Гамбурга, Ростока и Люнебурга в 1526 г., башмачниками Любека, Ростока и Люнебурга в 1527 г., портными этих городов в 1527 г., и т. д. ("Die alteren Zunfturkunden der Stadt Luneburg". Hannover. 1883, S. 117 - 119, 173 - 174, 214 - 217).
      24. H. Regkmann. Lubeckische Chronik, 1619. Lied von der Fejde Lubecks mit Heinrich von Meklenburg. HGB, 1881, S. 96 - 98.
      25. J. Schildhauer. Sozialpolitische und religiose Auseinandersetzungen in den Hansestadten Stralsund, Rostock und Wismar im ersten Drittel des 16. Jahrhunderts. Weimar. 1959, S. 82 - 83.
      26. H. Schreiber. Die Reformation Lubecks. Halle. 1902, S. 24.
      27. H. Regkmann. Op. cit., S. 105.
      28. W. Jannasch. Reformationsgeschichte Lubecks vom Peterablass bis zum Augsburger Reichstag 1515 - 1530. Lubeck. 1958, S. 96.
      29. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1. S. 267.
      30. H. Regkmann. Op. cit, S. 133 - 134.
      31. Подробнее см.: В. В. Первухин. Реформационное движение в Любеке в 1529 - 1530 гг. (К вопросу о социально-политической борьбе в ганзейских городах в первой трети XVI в.). "Средние века". Вып. 41. 1977.
      32. "Ausfuhrliche Geschichte der lubeckischen Kirchenreformation in den Jahren 1529 bis 1531. Aus dem Tagebuche eines Augenzeugen und Beforderers der Reformation". Hrsg; von F. Petersen (далее - F. Petersen). Lubeck. 1830, S. 3.
      33. W. Jannasch. Op. cit., S. 226.
      34. K. Fritze. Die Finanzpolitik Lubecks im Krieg gegen Danemark 1426 - 1433. "Hansische Studien". Brl. 1961, S. 89.
      35. F. Petersen. Op. cit., S. 15; H. Regkmann. Op. cit., S. 134,
      36. Ibid., S. 1, 2, 4, 10, 11.
      37. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 272 - 273.
      38. F. Petersen. Op. cit., S. 7, 14, 18 - 19.
      39. Ibid., S. 25.
      40. W. Jensen. Fin Hilfsgesuch des hamburgen Domkapitels an den Lubecker Rat aus Reformationzeit. ZLG, Bd. 40, 1960, S. 92 - 93.
      41. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 53.
      42. F. Petersen. Op. cit., S. 36; H. Regkmann. Op. cit., S. 135.
      43. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 39.
      44. H. Regkmann. Op. cit., S. 149 - 150.
      45. Ibid., S. 136.
      46. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 278.
      47. H. Regkmann. Op. cit., S. 151 - 154.
      48. Ibid., S. 136.
      49. P. Joachimsen. Die Reformation als Epocha der deutschen Geschichte. Munchen. 1951, S. 215.
      50. G. Weitz, Op. cit. Bd. 1, S. 292 - 293.
      51. G. Fink. Op. cit., S. 247 - 263.
      52. Любекская соль из Ольдеслойских солеварен уже с XII в. начала конкурировать с люнебургской солью, которая обеспечивала ранее весь бассейн Балтийского моря.
      53. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 87.
      54. Ibid., S. 276.
      55. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 37.
      56. Это дало основание некоторым историкам называть Вулленвевера чужаком и иммигрантом (P. Joachimsen. Op. cit., S. 221). Подробный анализ работ о возглавленном им движении см. в межвузовском сборнике "Историография всеобщей истории". Куйбышев. 1976, стр. 7 - 24.
      57. W. Stephan. Jurgen Wullenwever. "Hansische Volkshefte", Hf. 17, 1929, S. 12. Сохранился его портрет, написанный неизвестным художником-современником и хранившийся в Любекской городской библиотеке. Местным Обществом любителей книги издана специальная публикация с фотокопией портрета и факсимиле Юргена (A. Leverkuhn. Jurgen Wullenwever. Seine Handschrift und sein Bild in der Lubecker Stadtbibliothek. Lubeck. 1925).
      58. L. Ranke. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. Wien. 1960. S. 744.
      59. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 75.
      60. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      61. P. Joachimsen. Op. cit., S. 212.
      62. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      63. G. Weitz. Op, cit. Bd. 1, S. 295 - 299.
      64. H. Regkmann. Op. cit., S. 164,
      65. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 104 - 105.
      66. F. Petersen. Das lubeckische Palriziat. "Lubeckische Blatter", 1827, N 18, S. 112.
      67. L. Ranke. Op. cit., S. 729.
      68. H. Regkmann. Op. cit., S. 169.
      69. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 191.
      70. H. Pannach. Einige Bemerkungen zu den sozialokonomischen Problemen urn J. Wullenwevers. "Vom Mittelalter zur Neuzeit", S. 119.
      71. K. Spading. Probleme der ursprungiichen Akkumulation im hansische Handelsgebiet. "Hansische Studien", III,. 1975, S. 142.
      72. J. Schildhauer, K. Fritzt, W. Stark. Op. cit., S. 172 - 210.
      73. K. Brandi. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation und Gegenreformation. Lpz. 1941, S. 230.
      74. J. Altmeyer. Der Kampf demokratischer und aristokratischer Principien zu Anfang des 16. Jh. Th. 1. Lubeck. 1843.
      75. H. Regkmann. Op. cit., S. 165.
      76. K. Friedland. Das wirtschaftspolitische Erbe Jurgen Wullenwevers. HGB, 1971, S. 30 - 31.
      77. "Die Hanse". Brl. 1974, S. 172.
      78. G. Wentz. Der Principat J. Wullenwevers und wendischen Stadte. HGB, 1932.
      79. J. Schildhauer. Op. cit., S. 117 - 124.
      80. H. Regkmann. Op. cit., S. 171.
      81. S. Lundkwist. Gustav Vaza och Europa. Uppsala. 1960. s. 403.
      82. H. Heyden. Zu Jurgen Wullenwevers "Grafenfejde" und ihren Auswirkungen auf Pommern. "Greifswald-Stralsunder Jahrbuch". Bd. 6. 1966, S. 30.
      83. Г. В. Форстен. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПБ. 1884, стр. 477.
      84. Общую оценку этого союза см. в статье: Ю. Е. Ивонин. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI века. "Вопросы истории", 1978, N 11, стр. 97.
      85. "Die Hanse", S. 232.
      86. H. Regkmann. Op. cit., S. 174; W. Storkebaum. Graf Christoph von Oldenburg. Oldenburg. 1959.
      87. M. Steinmetz. Deutschland von 1476 bis 1648. Brl. 1965, S. 174.
      88. H. Regkmann. Op. cit., S. 165 - 166.
      89. J. Allmeyer. Op. cit.
      90. Ibid., S. 181 - 183.
      91. А. Н. Чистозвонов. Реформационное движение и классовая борьба в Нидерландах в первой половине XVI в. М. 1964, стр. 323.
      92. H. Regkmann. Op. cit.. S. 181 - 184.
      93. А. Н. Чистозвонов. Указ. соч., стр. 262 - 263; G. Brendler. Der Tauferreich zu Munster 1534/35. Brl. 1966.
      94. J. Schildhauer. Op. cit., S. 163.
      95. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 51.
      96. H. Regkmann. Op. cit., S. 184.
      97. C. H. Stareken. Der ...Stadt Lubeck. Kirchen-Historie. Hamburg. 1724. S. 86 - 88.
      98. H. Pannach. Op. cit., S. 123.
      99. M. Steinmetz. Op. cit., S. 174.
      100. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 114.
      101. H. Regkmann. Op. cit., S. 191.
      102. Ibid., S. 186.
      103. Ibid., S. 204.
      104. H. Thieme. Der Prozess J. Wullenwevers. "Stadtewesen und Burgertum als eschichtliche Krafte", S. 351 - 352.
      105. Ibid., S. 355.
      106. H. Regkmann. Op. cit., S. 205 - 209.
    • Павленко Н. И. Первый фельдмаршал в России
      By Saygo
      Павленко Н. И. Первый фельдмаршал в России // Вопросы истории. - 1984. - № 1. - С. 91-114.
      Среди сподвижников Петра I Борис Петрович Шереметев занимает особое место. Его с полным основанием можно противопоставить той плеяде деятелей петровского времени, которые до встречи с царем пребывали в безвестности. К их числу принадлежит, например, Меншиков, который не мог похвастаться предками. Прошлое же Шереметева в этом плане было блистательным. Но способности его были скромнее и проявлялись они преимущественно в одной сфере - военной. Как военачальник он отличался крайней осторожностью. Он - сама рассудительность, остерегавшаяся неожиданных поворотов. Риск ему был противопоказан, наперекор выверенному расчету он не шел. Шансы свои и противника он досконально взвешивал и чувствовал себя уверенно, когда располагал превосходством в силе. Он не из тех полководцев, кто под воздействием эмоций мог бросить судьбу вверенного ему войска на чашу случайностей.
      Но вместе с тем у Шереметева и Меншикова было много общего. На первый план надобно поставить их социальную общность - оба принадлежали к верхам феодального общества России и преданно служили их интересам. Оба были тщеславны, их роднила страсть к стяжательству. Но удовлетворяли свои слабости они разными средствами и руководствовались неодинаковыми побудительными мотивами. Так, Меншиков умножал свои богатства тем, что запускал руку в казенный сундук. Не брезговал он и скользкими финансовыми операциями. Борис Петрович бескорыстием тоже не отличался, но в воровстве его никто не уличил. Шереметев умел попрошайничать, он не упускал случая напомнить царю о своей нищете, но его богатства складывались из царских пожалований; вотчин он, кажется, не покупал.
      Свою родословную Шереметевы ведут с XIV столетия. Первого из зарегистрированных источниками представителей рода называли Кобылой. Фамилия Шереметевых возникла от прозвища Шеремет, которое носил один из предков в конце XV века. Потомки Шеремета уже в XVI в. упоминаются в качестве военачальников. С этого же времени род Шереметевых стал поставлять бояр. Борис Петрович родился 25 апреля 1652 года. Его карьера поначалу ничем существенно не отличалась от карьеры родовитых отпрысков: в 13 лет он был пожалован в комнатные стольники. Этот придворный чин, обеспечивавший близость к царю, открывал широкие перспективы для повышения в чинах и должностях. У Шереметева, однако, стольничество затянулось на долгие годы. Только в 1682 г., т. е. в возрасте 30 лет, он был пожалован в бояре.
      В последующее время он подвизался на военном и дипломатическом поприщах. В 1686 г. в Москву прибыло посольство Речи Посполитой для переговоров. В числе четырех членов русского посольства находился и Борис Петрович. В награду за успешное заключение Вечного мира Шереметев был пожалован позолоченной чашей из серебра, атласным кафтаном и 4 тыс. рублей. Летом того же года карьера Шереметева на дипломатическом поприще поднялась еще на одну ступень: он возглавил посольство, отправленное в Варшаву для ратификации Вечного мира. Там он выказал галантность - испросил аудиенции у королевы, чем польстил ее самолюбию и тем самым заручился поддержкой своим начинаниям. Из Польши Шереметев направился в Вену, где он должен был заключить договор о совместной борьбе с Османской империей. Однако император Леопольд решил не обременять себя союзническими обязательствами, и переговоры не привели к желаемым результатам. Во время встреч с австрийскими дипломатами энергия сторон тратилась на изнурительные споры о церемонии приема русского посольства, титуле царя и т. п. Однако Шереметев был первым русским представителем, вручившим грамоту непосредственно императору. До этого такие грамоты принимали министры. В Москве результаты посольства Шереметева были оценены положительно, и боярин получил в награду крупную вотчину в Коломенском уезде.
      В 1688 г. Шереметев - на военном поприще, продолжив семейные традиции. В Белгороде и Севске ему было поручено командование войсками, которые должны были преградить путь набегам из Крыма. Пребывание вдали от Москвы избавило Шереметева от необходимости участвовать в событиях 1689 года. Если бы он жил в столице, то перед ним непременно бы встал вопрос, к кому примкнуть - к Петру или к Софье. Сословная принадлежность Бориса Петровича должна была склонить его симпатии к Софье. Вместе с тем Шереметев, находясь в неладах с фаворитом царевны В. В. Голицыным, оказался на вторых ролях и как бы в почетной ссылке. В этих условиях победа царевны не сулила боярину никаких выгод.
      В борьбе за власть победил Петр. Но и это обстоятельство не внесло изменений в положение Шереметева - он долгие годы не был призван ко двору. В первом Азовском походе (1695 г.) он участвовал на отдаленном от Азова театре военных действий: царь поручил ему командование войсками, которые должны были отвлекать внимание султанской Турции от главного направления русского наступления. Этот факт свидетельствует о том, что Борис Петрович не пользовался расположением царя. Его надлежало завоевывать делом, и Шереметев не жалел сил, чтобы добиться успеха: он без особого труда разорил турецкие крепости по Днепру. В следующем году Азов пал. Османы попытались восполнить потерю Азова захватом ранее отнятых на Днепре крепостей, а также вновь построенной крепости Таван, но Шереметев пресек эти попытки. Овладение крепостью в устье Дона не обеспечивало Россию морскими путями сообщения со странами Западной Европы. За право плавания русских кораблей по Черному и Средиземному морям предстояла напряженная борьба с Османской империей, контролировавшей Керченский пролив, Босфор и Дарданеллы. В поисках союзников для совместной борьбы с южным соседом в марте 1697 г. на запад отправилось т. н. Великое посольство, в составе которого находился и Петр I.
      Три месяца спустя двинулся за пределы страны и Шереметев. Какие же обязанности возлагались на Бориса Петровича, почему выбор пал именно на него? Эти вопросы задавали и современники и историки, но источники не позволяют дать на них подкрепленный документами ответ. Один из современников, секретарь австрийского посольства И. Г. Корб, рассуждал так: "Нет ничего обыкновеннее, как высылать под личиной почета из столицы тех лиц, могущество которых или всеобщее к ним расположение внушают опасение"1. Поручение, выполнение которого было связано с выездом за границу, Корб объяснял стремлением Петра обезопасить на время своего отсутствия трон от возможных покушений на него Б. П. Шереметева. Вряд ли, однако, догадка Корба имела под собою прочные основания. Переворот в пользу новой династии при живом царе, временно покинувшем пределы страны, исключался. Столь же сомнительным является предположение, что Борис Петрович мог действовать в интересах Софьи. Конфликт между ее фаворитом и Шереметевым был настолько глубоким, что позволил их современнику Невилю назвать боярина "смертельным врагом Голицына"2.


      Бой при Эрестфере

      Бой при Гуммельсгофе

      Бой под Мур-мызой

      План шведского наступления при Головчине

      Анна Петровна Шереметева
      Наличные источники придают путешествию Шереметева туманность и даже некую загадочность. Указ Борису Петровичу определял цель его поездки так: "Ради видения окрестных стран и государств и в них мореходных противу неприятелей креста святого военных поведений, которые обретаются во Италии даже до Рима и до Мальтийского острова, где пребывают славные в воинстве кавалеры". Во время аудиенции у польского короля Августа II Шереметев заявил, что его позвала в путь благодарность к апостолам Петру и Павлу, которые патронировали его победам над неприятелем. В знак признательности он поклялся отправиться в Рим, чтобы поклониться мощам апостолов3. В Вене Борис Петрович заявил, что его путь лежит в лоно мальтийских кавалеров, "дабы видев их храброе и отважное усердие, большую себе восприяти к воинской способности охоту"4.
      Таким образом, если верить документам, поездка в дальние страны была продиктована отчасти религиозными мотивами, отчасти познавательными целями. Инициатива путешествия, согласно версии путевых записок, исходила от самого Шереметева и обошлась ему, по его признанию, в 20 500 рублей. Все эти рассуждения вызывают глубокие сомнения. Последние подкрепляет и колоссальная по тому времени сумма издержек на вояж: таких денег на развлечения и удовлетворение любознательности тогда не тратили.
      Присмотревшись к фактам внимательнее, обнаружим, что при выборе маршрута путешествия Шереметева и кандидата в путешественники Петр I руководствовался деловыми соображениями. Забегая вперед, отметим, что Шереметев посетил Польшу и Австрию, а также Венецию. Совершенно очевидно, что его маршрут предварял маршрут царя и являлся частью общего плана русской дипломатии по сколачиванию антиосманского союза европейских держав. Петр I тоже имел встречи с польским королем и австрийским императором. Намеревался он посетить и Венецию, но тревожные сведения о стрелецком бунте вынудили его прервать поездку и вернуться в Россию.
      Для выполнения дипломатической миссии в этих странах у царя не было более подходящей кандидатуры, нежели Шереметев, в особенности если вспомнить, что цвет русской дипломатии был включен в Великое посольство. Преимущество Шереметева состояло в том, что за его плечами был опыт общения с правительствами некоторых стран, куда он держал путь. Кроме того, Шереметев был военачальником, причем успешно руководил военными действиями против неприятеля, являвшегося противником и для дворов, которые он намеревался посетить: Варшавы, Вены к Венеции. При выборе кандидата Петр I, видимо, учитывал еще одно качество Бориса Петровича - он был не чужд восприятию западной культуры, во всяком случае, ее внешних проявлений5. Голубоглазый великан с важной осанкой, во всех манерах и поведении которого видна была порода, в тонкости знал придворное обхождение. Владел Шереметев и польским языком и даже сам переводил царские указы на польский. Без всякого принуждения он обрядился в европейский костюм и щеголял в нем на банкете в Вене.
      22 июня 1697 г. Шереметев оставил Москву, 2 мая 1698 г. он достиг конечного пункта путешествия - острова Мальты, а возвратился в столицу 10 февраля 1699 года. Корб прибытие Бориса Петровича в Москву отметил так: "Князь Шереметев, выставляющий себя мальтийским рыцарем, явился с изображением креста на груди; нося немецкую одежду, он очень удачно подражал и немецким обычаям, в силу чего был в особой милости и почете у царя"6. Путевые впечатления, аудиенции у коронованных особ нашли отражение в "Записках". На страницы дневника попало все то, что изумляло русского человека, впервые оказавшегося за пределами родной страны: ландшафт, архитектура городов, обычаи населения. При описании аудиенций автор "Записок" (им, возможно, был находившийся в свите боярина будущий прибыльщик Алексей Курбатов) преимущественно обращал взор на церемонии встреч и проводов и на меру внимания, оказываемого Шереметеву во время приемов. В "Записках" сообщалось, что Август II проводил боярина "до самых дверей", но нет ни слова о содержании разговоров короля с Шереметевым, кроме интригующей фразы: король "говорил с боярином много тайно". О чем?
      За более чем полуторагодовое отсутствие Шереметева в России произошло два важных события: в Великих Луках взбунтовались стрельцы четырех полков и двинулись к Москве, чтобы посадить на трон Софью. В июне 1698 г. стрельцы были разгромлены. Начался жесточайший розыск с участием возвратившегося из-за границы Петра, а затем последовала кровавая расправа над участниками бунта. Шереметев оказался непричастным ни к розыску, ни к стрелецким казням. Другое событие носило внешнеполитический характер. Попытка Великого посольства привлечь морские державы, прежде всего Голландию и Англию, к совместной борьбе против Османской империи закончилась неудачей: оба эти государства сами лихорадочно готовились к войне против Франции.
      Зато царю сопутствовал успех в сколачивании антишведского союза, в который, помимо России, вошли Дания и Саксония. Такая расстановка сил означала крутое изменение во внешней политике России - вместо борьбы за выход к Черному и Средиземному морям предстояла война со Швецией за побережье Балтийского моря, за возвращение земель, отторгнутых Швецией еще в начале XVII века. Переговоры об организации антишведской коалиции завершились оформлением Северного союза в Москве летом 1699 года. По условиям договора, первыми должны были начать военные действия против Швеции Дания и Саксония. Что касается России, то ее выступление связывалось с заключением мирного договора с Османской империей. По расчетам русской дипломатии, этот договор должен был обеспечить безопасность южных границ России и освободить ее от необходимости вести войну на два фронта.
      Начало Северной войны не предвещало для союзников никаких катастрофических последствий. Как только османы согласились уступить России Азов и из Стамбула были получены вести о заключении мира, русская армия двинулась к шведским рубежам добывать Нарву (древнерусский Ругодев). Преодолевая бездорожье, первые конные и пешие полки, сопровождаемые огромным обозом, достигли Нарвы 23 сентября 1700 года. К середине октября было завершено сосредоточение армии под стенами крепости. Гарнизон Нарвы был невелик: 1300 человек пехоты и 200 - конницы. Хотя он был обеспечен годовым запасом продовольствия, а толстые стены надежно укрывали защитников, в русском лагере считали, что крепость не способна долго сопротивляться. На поверку, однако, оказалось, что начавшаяся бомбардировка не наносила сколько-нибудь значительного урона осажденному гарнизону. К тому же в русских войсках недоставало осадной артиллерии, ядер и бомб, армия испытывала нехватку продовольствия и фуража. Ниже всякой критики находилась и боевая выучка войск: сильную крепость осаждали необстрелянные полки.
      Пока русская армия двигалась к Нарве, шведский король Карл XII, в свои 18 лет проявивший незаурядные полководческие дарования, успел вывести из строя союзника России Данию: он внезапно высадил десант под Копенгагеном и вынудил датского короля капитулировать. Эта новость стала известна Петру еще в дни продвижения русских войск к Нарве. А во время осадных работ в русском лагере была получена весть хуже прежней: шведский король, не задерживаясь под Копенгагеном, посадил свое войско на корабли, пересек Балтийское море и высадился в Ревеле и Пернове. Он спешил к Нарве, чтобы отогнать от нее русские полки.
      Царь решил отправить навстречу шведским войскам разведывательный отряд нерегулярной конницы в 5 тыс. человек. Командование отрядом было поручено Шереметеву. Три дня двигался он на запад, углубившись во вражескую территорию на 120 верст. Здесь ему встретились два небольших шведских отряда. Захваченные в плен шведы показали, что к Нарве движется армия короля в 30 тыс. человек. Шереметев отступил. 3 ноября он донес о своих действиях царю: "В то же время без изб людям быть невозможно, и больных зело много, и ротмистры многие больны". Петр выразил недовольство отступлением. В не сохранившемся письме Шереметеву царь (видимо, в резких выражениях) велел ему возвратиться на прежнее место. Боярин оправдывался: "И я оттуда отступил не для боязни, для лучшей целости и для промыслу над неприятели; с сего места мне свободно над ними, при помощи божией, искать промыслу и себя остеречь". Шереметев выполнил повеление Петра: "Пришел назад, - писал он Ф. А. Головину, - в те же места, где стоял, в добром здоровьи. Только тут стоять никакими мерами нельзя для того; вода колодезная безмерно худа, люди от нее болят; поселения никакова нет - все пожжено, дров нет, кормов конских нет"7.
      Между тем шведские войска 4 ноября оставили Ревель и двинулись на восток. Первым вступил в соприкосновение с неприятелем Шереметев. Он занял удобную для обороны единственную дорогу, лежавшую между двумя утесами. Ее никак нельзя было обойти, ибо кругом - болота и кустарники. Но Шереметев вместо того, чтобы разрушить два моста через речушку и изготовиться для сражения с шведскими войсками, начал спешное отступление к Нарве. Прибыл он туда рано утром 18 ноября, сообщив, что по его пятам двигалась к крепости армия Карла XII. Петр оставил лагерь под Нарвой до прибытия туда Шереметева. Командование армией царь поручил недавно нанятому на русскую службу герцогу К. де Круи8.
      Сражение началось в 11 утра. Дислокация русских войск ослабляла силу их сопротивления. Полки расположились у стен Нарвы полукольцом общей протяженностью в семь верст. Это облегчало собранным в кулак шведам прорыв тонкой линии обороны русской армии. Другим условием, благоприятствовавшим шведам, был густой снег, поваливший в два часа дня. Этим воспользовался неприятель, чтобы незамеченным подойти к русскому лагерю, завалить ров фашинами и овладеть укреплениями вместе с расположенными В них пушками. Среди русских войск началась паника. Крики "немцы нам изменили" еще больше усилили смятение. Спасение видели в бегстве. Конница во главе с Шереметевым в страхе ринулась вплавь через р. Нарову. Борис Петрович благополучно переправился на противоположный берег, но более тысячи человек пошло ко дну. Пехота тоже бросилась наутек пе единственному мосту. Началась давка, мост рухнул, и Нарова приняла множество новых жертв паники.
      "Немцы" действительно изменили. Де Круи первым отправился в шведский лагерь сдаваться в плен. Его примеру последовали другие офицеры-наемники, которых было немало в русской армии. Не все, однако, поддались панике. Три полка - Преображенский, Семеновский и Лефортов - не дрогнули, проявили стойкость и умело оборонялись от наседавших шведов. С наступлением темноты сражение прекратилось. Карл XII готовился возобновить его на следующий день, но надобность в этом отпала: поздно вечером начались переговоры. Шведский король дал обещание пропустить русское войско на противоположный берег Наровы с знаменами и оружием, но без артиллерии.
      Выход из окружения начался утром, причем шведский король вероломно нарушил условия перемирия. Беспрепятственно прошли гвардейцы - шведы не рискнули их трогать. Но как только начали перебираться на другой берег другие полки, шведы напали на них, обезоружили, отняли платье и разграбили обоз. Более того, в плену оказались 79 генералов и офицеров. Катастрофа под Нарвой нанесла значительный урон русской армии: она утратила всю артиллерию, лишилась командного состава и потеряла не менее 6 тыс. солдат. Много лет спустя Петр, вспоминая случившееся, писал: "Но когда сие нещастие (или лучше сказать великое щастие) получили, тогда неволя леность отогнала и ко трудолюбию и искусству день и ночь принудила"9.
      Нарва не прибавила славы к полководческой репутации Шереметева. По крайней мере дважды его действия вызывали порицание: он отказался от сражения со шведами, когда командовал 5-тысячным отрядом конницы, чем лишил войско, осаждавшее Нарву, возможности подготовиться к встрече с основными силами Карла XII; позднее вместе с конницей Шереметев в панике бежал с поля боя. Правда, поражение под Нарвой являлось прежде всего данью неподготовленности России к войне. Сам Петр объяснял причины его тем, что только два гвардейских полка были в деле под Азовом, но и они никогда не участвовали в полевых сражениях с регулярной армией10. "Неискусным рекрутом", по сути дела, оказался и Шереметев. Он успешно действовал против османов и крымцев, но не мог устоять против великолепно вымуштрованной и вооруженной регулярной армии Карла XII.
      У Петра, потерявшего под Нарвой почти весь офицерский корпус, выбора не было, и он вновь прибегает к услугам Шереметева. Две недели спустя после Нарвы царь поручает ему принять командование конными полками, чтобы "итить в даль для лучшего вреда неприятелю". И тут же предупреждает: "Не чини отговорки ничем"11. Петр считал, что войск достаточно, реки и болота замерзли, следовательно, препятствий для успешного марша нет. Справедливости ради отметим, что Борис Петрович, конечно же, не располагал ни силами, ни средствами, чтобы тотчас начать активные боевые действия в широких масштабах. Требовалось время для восстановления морального духа армии, деморализованной неудачею под Нарвой. Еще больше времени надобно было для овладения современным военным искусством. Поэтому единственной формой ведения боевых операций оставалась т. н. малая война - действие небольшими отрядами.
      Петру генеральное сражение не сулило никаких надежд на успех, ибо предстояло восстановить артиллерийский парк, укомплектовать новые полки, а главное - превратить необстрелянных новобранцев, пока еще представлявших лишь толпу вооруженных людей, в подлинных воинов. Не стремился к генеральному сражению и король. Он исходил из слепой веры в крайне низкие боевые качества русской армии, выведенной из строя, как он полагал, на долгие годы. После победы под Нарвой Карл XII считал главным своим противником саксонское войско Августа II, против которого и двинул основные силы. Поход на восток король откладывал до той поры, когда он разгромит саксонскую армию и тем самым обеспечит безопасность своих тылов. В пограничных с Россией районах Прибалтики Карл XII оставил корпус В. А. Шлиппенбаха, поручив ему оборону этих районов, издавна являвшихся житницей Швеции, а также овладение Гдовом, Печорами, а в перспективе - Псковом и Новгородом.
      Борис Петрович, получив царский указ, не спешил его выполнить. Внутренне он, надо полагать, не готов был немедленно откликнуться и на второй призыв царя, обращенный к нему 20 января 1701 г.: действовать активно, "дабы по крайней мере должность отечества и честь чина исправити потщились"12. Обращение Петра к патриотическим чувствам боярина было обусловлено тем, что после Нарвы престиж России и царя в глазах дворов Европы пал настолько, что они стали предметом зубоскальства остряков. У нас нет оснований полагать, что Шереметев, как, впрочем, и царь, не стремился восстановить утраченный престиж. В одном из писем Бориса Петровича, отправленных, правда, чуть раньше описываемых событий, есть слова, звучащие как клятва: "Сколько есть во мне ума и силы с великою охотою хочу служить; а себя я не жалел и не жалею"13. Однако на риск ради сиюминутного успеха он не шел.
      В конце 1700-го и первой половине 1701 г. инициатива в Прибалтике принадлежала шведам. Правда, выгод из этого Шлиппенбах не извлек: он пытался овладеть Гдовом, но успеха не достиг, его отряд атаковал Печору, но был отброшен. Шведам пришлось довольствоваться опустошением окрестных деревень. Шереметев тоже наносил шведам малочувствительные уколы: его полки совершали рейды, ослабляя продовольственную базу шведов, но урона живой силе не наносили.
      Первую более или менее значительную операцию Шереметев предпринял в начале сентября 1701 г., когда двинул на неприятельскую территорию три отряда общей численностью в 21 тысячу. Командование самым крупным из них (свыше 11 тыс.) Борис Петрович поручил своему сыну Михаилу. Действия этого отряда, нацеленного на Ряпину мызу, принесли успех: шведы потеряли три сотни убитыми, две пушки, свыше 100 ружей; русских полегло всего 9 человек. Военное значение этой операции было невелико, однако ее прежде всего оценивали в плане повышения морального духа русских войск. После Нарвы это была первая победа над шведами. В Печорском монастыре победителям была организована пышная встреча: "И на радости была стрельба пушечная по роскатам и по всем полкам, также из мелкого ружья"14.
      К командирам двух других отрядов военная фортуна была менее благосклонной. Один из них, несмотря на многократное численное превосходство, противника не одолел, причем под пером Шлиппенбаха сражение у мызы Рауге (эст. Рёуге) было изображено победой огромного значения. Карл XII, склонный к мистификации и охотно веривший всему, в том числе и небылицам, лишь бы они прославляли шведское оружие, возвел Шлиппенбаха в генерал-майоры. Новоиспеченный генерал донес королю, что он предпочел бы получению чина подкрепление в 7 - 8 тыс. солдат. В связи с эпизодом при мызе Рауге в голландской газете появилось сообщение, что на 1200 шведов напали около 100 тыс. русских, но были отогнаны, оставив 6 тыс. трупов. В действительности в отряде Я. Н. Корсакова, совершившего нападение на Рауге, насчитывалось 3717 человек, а потери исчислялись несколькими десятками15.
      Вслед за сентябрьским походом наступила трехмесячная передышка. И Шереметев и Шлиппенбах готовились к решительному сражению малой войны. По указу царя от 2 октября Шереметев должен был предпринять генеральный поход "за Свейской рубеж"16. Он основательно готовил свою армию к предстоявшему походу; понадобилось почти три месяца, чтобы она отправилась в путь. От предшествовавших боевых действий поход Шереметева в конце 1701 г. отличался многими особенностями, обусловленными появлением у его войск некоторых черт регулярной армии. К этому времени изменился качественный состав войск, было создано 10 новых драгунских полков. Сентябрьские вылазки отрядов Шереметева по своему характеру и целям более напоминали действия партизан, нежели регулярных войск. Они были столь локальными и ограниченными по задачам, что ни успехи, ни поражения не оказывали реального влияния на ход войны, "понеже, - как сказано в "Гистории Свейской войны", - более опасались наступления от неприятеля, неже сами наступали"17.
      Новому походу предшествовал основательный сбор данных о противнике. Шереметеву было точно известно, что Шлиппенбах сосредоточил у мызы Эрестфер (эст. Эраствере) 7 - 8 тыс. конницы и пехоты. Известно было и намерение противника атаковать Печорский монастырь и прочие пункты, где на зиму расположились русские полки. Шереметев решил упредить противника и взял инициативу наступательных действий в свои руки. Корпус Шереметева выступил из Пскова в поход за "Свейский рубеж" 23 декабря. Три дня спустя он оставил обоз и далее продвигался "тайным обычаем" в надежде застигнуть противника врасплох. В известной мере Шереметеву удалась внезапность нападения. Шведы, не ожидая прихода русских по глубокому снегу, беспечно предавались разгулу по случаю Рождества и обнаружили приближение противника только 27 декабря.
      Сражение, начавшееся в 11 утра 29 декабря у мызы Эрестфер, на первом этапе складывалось для русских не совсем удачно, ибо в нем участвовали только драгуны. Оказавшись без поддержки пехоты и артиллерии, не подоспевших к месту боя, драгунские полки были рассеяны неприятельской картечью. Однако подошедшие пехота и артиллерия резко изменили ход сражения. После 5-часового боя Шлиппенбах вынужден был бежать. С остатками кавалерии он укрылся за стенами крепости в Дерпте (русск. Юрьев, эст. Тарту). В руках русских оказалось около полутора сотен пленных, 16 пушек, а также провиант и фураж, впрок заготовленные противником в Эрестфере. Шереметев пытался было организовать преследование беглецов и поимку дезертиров, но потом отказался от этого намерения: "Нельзя было итить - всемерно лошеди все стали, а пуще снеги глубоки и после теплыни от морозов понастило,.. ноги лошадей ободрали до мяса". Задачу свою Шереметев считал выполненной, ибо, как он доносил царю, шведы от поражения "долго не образумятца и не оправятца"18.
      4 января войска возвратились в Псков, где в честь победителей "после молебного пения из пушек и из мелкого ружья за щастливую викторию стреляли"19. Успех отметили и в столице. Извещение о победе Борис Петрович отправил 2 января "с сынишкою своим Мишкой". В Москве впервые с начала Северной войны раздались пушечная стрельба и звон колоколов, народ угощали вином, пивом и медом. На кремлевских башнях развевались захваченные у шведов знамена и штандарты. Современник событий И. А. Желябужский записал: "А на Москве на Красной площади для такой радости сделаны государевы деревянные хоромы и сени для банкета"20.
      Шереметев был награжден орденом Андрея Первозванного с золотой цепью и алмазами ценою в 2 тыс. руб. и пожалован чином генерал-фельдмаршала. Каждый солдат и драгун, участвовавший в сражении, получил по рублю. Победа сделала Бориса Петровича знаменитым. Русские войска, сражавшиеся у Эрестфера, превосходили по численности шведов примерно в 3 раза (соответственно 10 тыс. и 3200 человек). Боеспособность русской армии еще уступала шведской. Но на этом этапе войны важен был достигнутый результат. Значение победы лаконично и выразительно оценил царь своим восклицанием: "Мы можем, наконец, бить шведов!" Появился и полководец, научившийся их побеждать, - первый русский фельдмаршал Шереметев.
      Россия в то время не располагала необходимыми ресурсами для ведения непрерывных наступательных операций. До тех пор, пока шведский король основательно не "увяз" в Польше, русскому командованию надобно было не только держать в кулаке свои силы на случай прихода Карла XII, но и изнурять неприятеля и в то же время обучать свои войска военному ремеслу. Фельдмаршал многократно спрашивал у Петра, "как весну нынешнюю войну весть, наступательную или оборонительную". Ответ царя гласил: "С весны поступать оборонительно". Впрочем, оговаривался Петр, если представится случай совершить успешную акцию, то такую возможность не упускать. Так рассуждал Петр в конце марта 1702 г., но два месяца спустя царю, находившемуся в Архангельске, стало известно, что король двинулся к Варшаве; следовательно, рассуждал Петр, Шлиппенбах не может рассчитывать на подкрепления. Наступил "истиной час" для нового похода в Лифляндию21.
      Шереметев отправился в поход 12 июля, имея около 18 тыс. человек, в то время как Шлиппенбаху удалось наскрести чуть больше 7 тысяч. Качественный состав корпуса Шереметева стал еще выше, чем в зимнем походе. Теперь уже не две трети, а пять шестых войск фельдмаршала состояло из регулярной конницы и пехоты. Начало кампании 1702 г, как две капли воды напоминало военные действия зимнего похода. Передовые части вступили в соприкосновение с противником у мызы Гуммельсгоф (по русским источникам - Гумулова мыза, эст. Хуммули) 18 июля. Большой полк Шереметева находился на марше. Шведам удалось не только потеснить авангард, но и отбить у него несколько пушек. Исход дела решила подоспевшая пехота. Как и при Эрестфере, шведская конница, не выдержав напора, ринулась наутек, расстроила во время бегства ряды собственной пехоты и обрекла ее на уничтожение. Незадачливый Шлиппенбах бежал в Пернов (эст. Пярну), где ему удалось собрать остатки своих разгромленных и деморализованных войск численностью в 3 тыс. человек. Остальные полегли у мызы Гуммельсгоф. Потери русских были в 2 - 3 раза меньшими. Эта победа превратила Шереметева в полновластного хозяина Восточной Лифляндии. Успех фельдмаршала был отмечен царем: "Зело благодарны мы вашими трудами"22.
      В отличие от зимнего похода, продолжавшегося 10 дней, летом 1702 г. Шереметев задержался на неприятельской территории почти на два месяца. Ему удалось овладеть двумя крепостцами. Гарнизон одной из них во главе с подполковником дважды отклонял требование о капитуляции и согласился сдаться лишь после подхода основных сил. Шереметев доносил царю: "Увидя меня, тот полуполковник замахал в окно шляпою и велел бить в барабан и просил милосердия, чтобы им вместо смерти дать живот"23. С мызою Мензой удалось покончить в два дня. Мариенбург (лат. Алуксне), крепостцу со слабыми фортификационными сооружениями, осаждали 12 суток. Трудность овладения ею обусловливалась ее островным положением. Шереметев оставил описание крепостцы: "Стоит на острову, около вода, сухова пути не с которой стороны нет". Подъемный мост был разрушен. Шереметев было уже отчаялся овладеть городом и собирался отойти от него, но кто-то посоветовал соорудить плоты, на которых осаждавшие преодолели 200-метровое расстояние, отделявшее берег от острова. Под угрозой штурма осажденные сдались24.
      9 сентября фельдмаршал вернулся в Псков и принялся подсчитывать трофеи: было захвачено свыше тысячи пленных, в том числе 68 офицеров; 51 пушка, 26 знамен. Царь остался доволен действиями фельдмаршала. "Борис Петрович в Лифляндии гостил изрядно довольно"25, - писал он Ф. М. Апраксину, действовавшему тогда у р. Ижоры. Самого Шереметева царь поздравил с викторией. Разгром корпуса Шлиппенбаха создал благоприятные условия для осуществления плана возвращения земель по течению Невы - он устранил угрозу нападения на русские войска с тыла. Походы, кроме того, были своего рода практической школой овладения военным делом как армией, так и самим фельдмаршалом. Обе кампании озарили Бориса Петровича лучами славы первого победителя шведов. В жизни полководца эти кампании примечательны еще и тем, что Шереметев оба раза выступал в роли фактического главнокомандующего войсками. Петр, находившийся в то время в Архангельске, не мог вмешиваться ни в детали организации походов, ни тем более в боевые действия войск. Царь в данном случае ограничился лишь определением сроков вторжения на неприятельскую территорию.
      Следующая операция с участием Шереметева была связана с овладением древнерусским Орешком, переименованным шведами в Нотебург. Намерение вернуть эту крепость, запиравшую Неву у самого ее выхода из Ладожского озера, возникло у Петра в конце 1701 года. Операция, однако, не состоялась из-за рано наступившего половодья. От нее пришлось отказаться еще и потому, что к тому времени не удалось обезопасить тыл: сохранивший силы Шлиппенбах мог напасть на войска, осаждавшие Нотебург, и тем самым перерезать русские коммуникации. Угроза повторить Нарву вынуждала царя и его генералов проявлять крайнюю осторожность. Одно из условий успеха, заложенное в плане операции, состояло в полной внезапности нанесения удара. В этом случае неприятель не мог бы оказать гарнизону крепости надлежащей помощи. Январский наказ Шереметеву царь заключил словами: "Все сие приготовление, зело, зело хранить тайно, как возможно, чтоб нихто не дознался"26. Точно такой же призыв к сохранению тайны Петр выразил и в письме к Шереметеву, отправленном из Архангельска 5 августа 1702 г.: "И мы к вам не зело поздно будем, но сие изволь держать тайно"27.
      Стремление сохранить тайну появления под стенами Нотебурга объясняется тем, что Петр двигался туда не один, а в сопровождении двух гвардейских полков. Это был поход беспримерной трудности, ибо совершался по нехоженым местам: в дремучих лесах довелось прорубать просеки, настилать гати по болотам, а через речки возводить мосты. 120 верст тяжелого пути от Нюхчи на Белом море до Повенца на Онежском озере были преодолены в рекордно короткий срок - менее чем за две недели. Оттуда плыли Онежским озером, потом Свирью и Ладожским озером. В середине сентября царь уже находился в Старой Ладоге. Еще до прибытия в этот город Петр направил Шереметеву два приглашения явиться туда на военный совет для выработки плана овладения Нотебургом. Командование собравшимися войсками численностью свыше 10 тыс. человек царь передал фельдмаршалу. Размеры крепости были невелики, а гарнизон ее насчитывал всего 450 человек. Но осада осложнялась островным положением Нотебурга: почти у самой воды были возведены двухсаженной толщины стены в четыре сажени высоты; в распоряжении гарнизона находились 142 пушки.
      Осадные работы начались 27 сентября, а через три дня, когда они были завершены, Шереметев отправил к коменданту парламентера спросить, "намерен ли он эту крепость на способной договор здать". Комендант потребовал четверо суток на размышление. Осаждавшие ответили на "сей комплимент" интенсивной бомбардировкой, так как усмотрели в нем стремление протянуть время. 3 октября в лагерь Шереметева прибыл барабанщик с письмом от супруги коменданта. От имени всех офицерских жен она обратилась к фельдмаршалу с просьбой "ради великого беспокойства от огня и дыму и бедственного состояния" выпустить их из крепости. Отвечал на это письмо сам бомбардирский капитан, т. е. Петр. Барабанщику было велено передать, что ему, капитану, доподлинно известно нежелание фельдмаршала разлучать жен с мужьями. Поэтому капитан советовал женам, дабы они, оставляя крепость, захватили с собой и "любезных супружников"28. Дамы не вняли этому совету, и бомбардировка крепости продолжалась вплоть до 11 октября, когда был предпринят ее штурм. Через 13 часов неприятельский гарнизон сдался. Неподдельную радость по этому поводу царь выразил в каламбуре: "Правда, что зело жесток сей орех был, аднака, слава богу, счастливо разгрызен. Алтиллерия наша зело чюдесно дело свое исправила"29.
      4 декабря победы Шереметева в Лифляндии и овладение Нотебургом были отмечены торжественным шествием войск через трое триумфальных ворот, сооруженных в Москве. Шереметев в празднествах не участвовал, т. к. прибыл в столицу, видимо, в конце декабря - начале января.
      На пути из Москвы к театру военных действий с ним приключилось дорожное происшествие, описанное им в письме к Ф. А. Головину. Не доезжая до Твери, фельдмаршал настиг обоз с матросами-иноземцами, ехавшими из Воронежа. Когда возница Шереметева стал кричать, чтобы те уступили дорогу, один из них начал его избивать. Улаживать конфликт фельдмаршал послал денщика. Дальнейшие события, по словам Бориса Петровича, развертывались так: "Вижю, что все пьяни, и они начали бить и стрелять, и пришли к моим саням, и меня из саней тащили, и я им сказывался, какой я человек". Но это не произвело на матросов никакого впечатления. Более того, один из них назвал фельдмаршала шельмой, приставил к его груди пистолет и выстрелил. По счастливой случайности пистолет оказался заряженным пыжом. Шереметев был потрясен. "Отроду такова страху над собою не видал, где не обретался против неприятеля. А ехал безлюдно, только четыре человека, денщиков и четыре извощика... А русские, которые с ними были, матросы и извощики, никто не вступился. А я им кричал, что вас перевешают, если вы меня дадите убить". Борис Петрович заканчивал такими словами: "Сие истинно пишю без всякого притворства. А что лаен и руган и рубаху на меня драли - о том не упоминаю ся"30.
      22 апреля 1703 г. Шереметев во главе 20-тысячной армии появился под стенами Ниеншанца (русск. Канцы). Комендант поначалу отказался капитулировать, но не выдержал бомбардировки и 1 мая дал знать, что гарнизон готов склонить знамена. После овладения Ниеншанцем, близ которого Петр 16 мая 1703 г. основал Петербург, Шереметев двинулся к Копорью. Гарнизон капитулировал, как только начался обстрел крепости. "Слава богу, - иронизировал фельдмаршал в письме Петру, - музыка твоя, государь, - мортиры бомбами - хорошо играет: шведы гораздо танцевать и фортеции отдавать; а если бы не бомбы, бог знает, что бы делать"31. Другой отряд Шереметева овладел Ямбургом (русск. Ямом) и Везенбергом. Итогами 1703 г. могли быть довольны и царь и его фельдмаршал. Петр умело воспользовался стратегическим просчетом Карла XII и в то время, как тот "увяз в Польше", сравнительно легко овладел землями, ради которых начал войну, - Ингрией (Ижорой) и выходом в Балтийское море. Судьба была благосклонной и к Борису Петровичу: он совершил несколько успешных операций. Фельдмаршал не дал Петру ни единого повода для выражения недовольства или раздражительности.
      К началу кампании 1704 г. русская армия окрепла настолько, что могла одновременно вести осаду двух мощных крепостей - Нарвы, под стенами которой четыре года назад она потерпела сокрушительное поражение, и Дерпта. К Дерпту Петр направил корпус в 21 тыс. человек под командованием Шереметева, а руководство осадой Нарвы с Ивангородом взял на себя. "Извольте как возможно скоро иттить со всею пехотою... под Дерпт", - писал царь Шереметеву 30 апреля 1704 г.; 12 мая - новое напоминание: "Конечно, не отлагая, с помощью божиею, подите и осаждайте". Здесь же: "Еще в третье, подтверждая, пишу: конечно, учини по вышеписанному и пиши немедленно к нам". Шереметев 16 мая ответил: "В поход к Дерпту я збираюсь и как могу скоро, так и пойду". Царь был явно недоволен медлительностью фельдмаршала и отправил ему письмо с нотками раздражительности: "Немедленно извольте осаждать Дерпт, и зачем мешкаете - не знаю"32.
      Передовые отряды подошли к Дерпту в ночь на 4 июня. "Город велик и строение палатное великое"33, - делился Шереметев визуальными наблюдениями о крепости. Действительно, стены ее имели шесть бастионов со 132 пушками разных калибров. Число защитников крепости вместе с жителями города, которым было выдано оружие, достигало 5 тыс. человек. Осадные работы велись под непрерывным огнем крепостной артиллерии. "Как я взрос, такой пушечной стрельбы не слыхал", - писал Шереметев. Впрочем, артиллерийская дуэль не наносила существенного урона ни осажденным, ни осаждавшим. 2 июля из-под Нарвы к Дерпту прибыл царь. Какая необходимость вынудила Петра оставить Нарву? Прежде всего слухи о крупном подкреплении, которое якобы ожидал осажденный гарнизон Нарвы из Швеции. Угроза повторения первой Нарвы крайне беспокоила царя, и он решил побыстрее достичь успеха под Дерптом, чтобы освободившиеся силы бросить против Нарвы. Слух о подкреплениях, усердно распространявшийся комендантами обеих крепостей - К. Г. Шютте и Г. Р. Горном, оказался ложным. Это была обычная форма дезинформации противника. В отличие от Петра Шереметев не поддался слухам. "Я о том веры нейму"34, - писал фельдмаршал А. Д. Меншикову 27 июня.
      Но у Петра был еще один повод ускорить овладение Дерптом: под Нарвой ощущался недостаток в осадной артиллерии. Ознакомившись на месте с ходом осадных работ, царь не скрыл своего недовольства. "Все негодно и туне людей мучили" - такова была общая оценка осадных работ. Какие же действия фельдмаршала вызвали гнев царя? Прежде всего неправильный, по его мнению, выбор направления предстоящей атаки крепости. Шереметев распорядился подводить земляные рвы (аппроши) к наиболее мощным стенам крепости, усиленным бастионами, на том основании, что там было сухо. Петр же во время рекогносцировки обнаружил "мур" (стену. - Н. П.), который "только указу дожидается, куды упасть". Продолжая изливать свое недовольство Меншикову, он писал: "Когда я спрашивал их, для чего так, то друг на друга, и больше на первого (которой только ж знает)". Под "первым" подразумевался Шереметев35.
      X. Э. Палли, изучивший систему осадных работ, проводившихся Шереметевым, полагает, что к середине июня, когда они начались, болотистая местность, еще не освободившаяся от полых вод, исключала возможность рыть землю и возводить укрепления. Условия для таких работ в пойме реки Эмбах улучшились три недели спустя, т. е. к приезду Петра. Впрочем, и сам Шереметев начал вести подкопы со стороны реки Эмбах, но, видимо, не считал это направление главным36. Как бы там ни было, но в лагере осаждавших с приездом царя началась перегруппировка сил, связанная с изменением направления главного удара. Интенсивный обстрел крепости, возобновившийся 6 июля, дал свои плоды: были пробиты три бреши, через которые двинулись штурмовавшие. "Огненный пир" (так назвал царь штурм Дерпта) продолжался всю ночь на 13 июля. Победителям достались огромные трофеи: 132 пушки, 15 тыс. ядер, запасы продовольствия.
      После овладения Дерптом царь отбыл к Нарве. Туда был вызван и Шереметев. В четвертом указе, отправленном ему 23 июля, Петр велел "днем и ночью итить". И здесь же угроза: "А естьли так не учинишь, не изволь на меня пенять впредь"37. На этот раз Борис Петрович все-таки двинулся и привел войска до начала штурма Нарвы, но в деле они не участвовали. Зная, что царь никаких оговорок не примет, Шереметев излил жалобы Меншикову: "А я останусь на день для крайней своей болезни, и велю себя как ни есть волочь... Зело я, братец, болен и не знаю как волотца, рад бы хотя мало отдохнуть"38. 8 ноября, через три с лишним месяца после овладения Нарвой, Шереметев отправил еще одно слезное письмо Меншикову. Фельдмаршал жаловался на утрату царского расположения: "Всем милость,.. а мне нет". Овладение Дерптом и Нарвой сопровождалось раздачей вотчин, а он, Шереметев, обойден - ни вотчин, ни даже жалованья. Далее следуют фразы, свидетельствующие о тогдашних отношениях между родовитым боярином и выскочкой: "Умилосердися батька и брат Александр Данилович! Вступись ты за меня и подай руку помощи, а я кроме бога и пресвятые богородицы и премилостивейшего моего государя, да тебя, моего батька и брата, никого помощника не имею. Как я прежнюю всякую милость получал через тебя, государя моего, так и ныне у тебя милости прошу: если уж вотчин обещанных мне не дадут, чтоб мне учинили оклад по чину моему"39.
      Шереметев, как известно, не входил в компанию близких Петру людей40. Вряд ли причиной тому являлась разница в летах (фельдмаршал был старше царя на два десятилетия). Ф. Ю. Ромодановский тоже был старше Петра и даже Шереметева, что не мешало ему не только занимать видное место в "компании", но и быть главным действующим лицом в игре царя в князя-кесаря. Вряд ли также на отчужденность царя от Шереметева влияло неумение фельдмаршала пить, хотя не исключено, что в веселой компании он мог себя чувствовать чужаком. Скорее всего Борису Петровичу не было уютно в компании царя потому, что он был человеком другой эпохи, точнее, человеком, в котором черты боярского воспитания причудливо перемежались с принятием преобразований, а также новшеств царского поведения. Нравам боярина, видимо, претило многое: и то, что царь совершал поступки, не соответствовавшие его сану; и то, что окружал себя "подлородными людьми"; и, наконец, непочтительное отношение к родовитым. И все же ему пришлось делать вид, что он смирился со всеми чудачествами и порою нелепыми выходками царя. Но по-настоящему приспособиться к новым порядкам, поступиться с детства усвоенными привычками и взглядами, видимо, было выше его сил.
      Непростым было и отношение Петра к Шереметеву. Царь знал, что фельдмаршал не обладал выдающимися полководческими дарованиями, но он был уверен в другом - Борис Петрович зря не погубит армию. Одно из достоинств Шереметева - основательность. Отправлялся он в поход лишь тогда, когда убеждался, что последняя пуговица была пришита к мундиру последнего солдата, а ввязывался в сражение лишь тогда, когда был уверен в успехе. Именно потому за Шереметевым не числилось блистательных побед, искрящихся талантом импровизаций на поле боя. Но и крупных поражений его войска не терпели: он уклонялся от встречи с неприятелем, если знал о его превосходстве. Годы, предшествовавшие осаде Дерпта, можно считать годами наибольшей близости и расположения царя к фельдмаршалу. За ратные подвиги Шереметеву доводилось часто выслушивать от царя слова благодарности. В сентябре 1702 г. царь вызвал Бориса Петровича в Ладогу на военный совет, при этом подчеркнув: "Без вас не так у нас будет как надобно"41. Но по мере того, как Петр набирался полководческого опыта, как приходили к нему успехи в военных действиях, которыми он сам руководил, происходила переоценка ценностей.
      Главная слабость Шереметева - медлительность - носила хронический характер и не раз вызывала раздражение царя. Поначалу он выражал недовольство в мягкой форме, в его письмах почти отсутствовали резкие слова, но со временем выговоры стали сопровождаться угрозами и больно ударяли по самолюбию фельдмаршала. Подобное случилось после Дерпта и Нарвы, когда царь повелел Шереметеву отправиться в поход, как только "реки станут". Реки "стали", но поход не состоялся. Шереметев выехал из Пскова в последних числах декабря и прибыл в Витебск три недели спустя. Здесь он обнаружил отсутствие фуража для конницы и счел выступление нецелесообразным: "Ныне застою в Витепске и никуды без указу не пойду"42.
      Петр остался недоволен безынициативным поведением Шереметева. Тому пришлось прочитать следующие иронические слова царя в свой адрес: "И сие подобно, когда слуга, видя тонущего господина, не хочет его избавить, дондеже справится, написано ль то в его договоре, чтоб его из воды вынуть"43. Для ускорения организации похода царь отправил в Литву Меншикова. Тот, прибыв в Витебск в конце февраля 1705 г., привез царский указ, очень обескураживший фельдмаршала. Руководствуясь тем, что "пеший конному не товарищ", царь решил командование кавалерией оставить Шереметеву, а всю пехоту передать под начало другому фельдмаршалу, Г. Б. Огильви, год назад нанятому на русскую службу. Новость так расстроила Шереметева, что он даже заболел и терялся в догадках: за что такая немилость? Дело удалось уладить, все осталось по-старому. Царь обратился к Борису Петровичу со словами утешения: то намеревались сделать "не для какого вам оскорбления, но ради лучшего управления"44.
      Инцидент был исчерпан, и фельдмаршал возобновил подготовку к походу. Цель его оставалась неизменной - отрезать корпус генерала А. Л. Левенгаупта от Риги и разгромить его. По плану, разработанному на военном совете, предполагалось ложным отступлением выманить шведов из укреплений, сооруженных ими у Гемауэртгофа (в русских источниках - у Мур-мызы). Как только Левенгаупт ринется преследовать отступавших русских, на его войска должна была напасть притаившаяся в засаде кавалерия. Характерно, что плана ложного бегства с поля боя и нападения из засады придерживался и Левенгаупт, причем хитрость удалась именно ему, а не Шереметеву. Виновником тому был полковник С. Кропотов, не выдержавший искушения: он без ведома Шереметева двинул свой полк в атаку и таким образом втянул в сражение все русские войска, напоровшиеся на засаду. Бой изобиловал острыми сюжетами и протекал с переменным успехом. Однако драгуны вместо того, чтобы развивать успех, принялись грабить неприятельский обоз. Тем самым шведам была предоставлена возможность перестроить свои порядки и выправить положение.
      Наступила ночь, сражавшиеся оставили поле боя, укрывшись в обозах. На следующий день, 16 июля, шведы подобрали на поле боя 13 пушек и 10 знамен. События у Мур-мызы Левенгаупт подал как свою крупную победу. Шведы ее праздновали две недели спустя, причем лазутчик Шереметева, бывший свидетелем торжеств в Литве, отметил их отнюдь не праздничный характер: много дней подряд церкви были забиты трупами умерших от ран, их не успевали отпевать. Сражение у Мур-мызы было единственным, которое Шереметев проиграл. Оснований переживать неудачу у фельдмаршала было тем больше, что победа ускользнула от него из-за нелепой случайности.
      Конечно же, известие о результатах сражения не доставило радости Петру: еще не улегся гнев по поводу действий Шереметева под Дерптом, как он дал повод для нового недовольства. Царь, однако, сдержался и обратился 25 июля 1705 г. к удрученному фельдмаршалу со словами утешения: "Не извольте о бывшем нещастии печальны быть (понеже всегдашняя удача много людей ввела в пагубу), но забывать и паче людей ободривать"45. Неудача под Мур-мызой имела значение досадного эпизода, вклинившегося в серию непрерывных побед, ей предшествовавших. В дни, когда в ставке царя отмечали овладение Митавой (Елгавой) и Бауском, было получено известие, ошеломившее Петра: в Астрахани вспыхнуло восстание. Царь послал подавить его Шереметева. Почему именно его? Разве Петр испытывал избыток в опытных военачальниках, чтобы взять единственного русского по национальности фельдмаршала с театра военных действий и отправить в глубокий тыл? Или царь считал восстание столь опасным для трона, что, ни минуты не колеблясь, направил в Астрахань самого опытного своего полководца?
      Приходится согласиться с выбором царя. Он и в самом деле не располагал лучшим кандидатом в руководители карательной экспедицией, чем Шереметев. Для этой роли не подходили ни друзья царя (Меншиков, Апраксин, Ромодановский), ни сподвижники, причастные к его преобразовательным начинаниям. В этом плане Шереметев, стоявший как бы в стороне от преобразований, всецело поглощенный борьбою с внешними врагами, был самой подходящей фигурой. Репутация полководца, сумевшего наносить поражения шведам, равно как и принадлежность его к древнему боярскому роду, тоже создавала Борису Петровичу популярность в стране. Не исключено также, что Петр, отправляя Шереметева против повстанцев, руководствовался еще одним соображением, а именно - возможностью безболезненно для самолюбия фельдмаршала вручить командование русской армией Огильви.
      Указ о новом назначении Шереметев получил 12 сентября и стал готовиться к походу. Делал он это неторопливо и поэтому нарушал все сроки: в Казань прибыл только 13 декабря, а в Саратов - 8 февраля. Чтобы стимулировать энергию и расторопность Шереметева, Петр приставил к нему гвардейского сержанта М. И. Щепотьева. В инструкции ему, подписанной Петром, было сказано: "Смотреть, чтоб все по указу исправлено было и буде за какими своими прихоти не станут делать, и станут, да медленно, говорить, и буде не послушает, сказать, о том будет писать ко мне". Можно себе представить, как был удивлен и огорчен фельдмаршал, когда в его ставке в Казани 16 января 1706 г. появился Щепотьев с царским указом Шереметеву, что Щепотьеву "ведено быть при вас на некоторое время, и что он вам будет доносить, извольте чинить"46. Унижение, испытываемое Шереметевым, усугублялось бестактностью сержанта. Борис Петрович писал своему свату Ф. А. Головину: "Он, Михаиле, говорил во весь народ, что прислан он за мною смотреть и что станет доносить, чтоб я во всем его слушал". В другом письме: сержант "непрестанно пьян. Боюсь, чево б надо мною не учинил; ракеты денно и нощно пущает, опасно, чтоб города не выжег". Головин, солидаризуясь с нелестной аттестацией Щепотьева, отвечал: "О Щепотьеве я известен; знают его все, какой он человек"47.
      Отправляя Шереметева для подавления восстания, Петр, как известно, не исключал и мирного урегулирования конфликта. Для этого представился удобный случай: в Москве оказалась депутация астраханцев во главе со стрельцом И. Г. Кисельниковым. Она была направлена астраханцами на Дон, чтобы убедить казаков примкнуть к восстанию. Там они были схвачены верной правительству старшиной и отправлены в Москву. Посланцев восставших ждала суровая кара, но в дело вмешался царь, находившийся тогда в Гродно. Туда же царь вызвал депутацию, чтобы вручить ей грамоту с призывом к восставшим выдать зачинщиков и обещанием помиловать всех остальных. Призыв царя нашел отклик у Кисельникова. Психологическое воздействие непосредственного общения Петра с Кисельниковым столь укрепило царистские иллюзии у конного стрельца, что тот превратился едва ли не в самого рьяного сторонника прекращения вооруженной борьбы астраханцев с правительством. К тому же общение с Кисельниковым и членами депутации вселило надежды и в бояр и в царя на мирный исход событий в Астрахани. С астраханцами Шереметеву велено было поступать так: "Всеконечно их всех милостию и прощением вин обнадеживать и, взяв город Астрахань, отнюдь над ними и над завотчиками ничего не чинить"48.
      Шереметев действовал вразрез этим планам. Он провоцировал обострение обстановки и толкал восставших на противодействие правительственным войскам. То он обращался к астраханцам с ультимативным посланием, то весьма сурово обошелся с капитулировавшими черноярцами, чем насторожил астраханцев. "У астраханцев, - писал Петр Шереметеву, - сумнение произошло от некоторых к присланным их и черноярцам показанной суровости, в чем для бога осторожно поступайте и являйте к ним всякую склонность и ласку". И далее: "И над Астраханью без самой крайней нужды никакого жестокого и неприятельского поступка не восприимать"49. Это предписание царя Шереметев получил тогда, когда он уже штурмом овладел Астраханью. Фельдмаршал форсировал начало военных действий. Он игнорировал просьбу астраханцев, чтобы войска не вступали в город до прибытия туда депутации с грамотой царя, прощавшей им "вину". Ясно, что царская грамота усилила бы позиции тех, кто соглашался впустить фельдмаршала в город без сопротивления. В своем донесении Шереметев сообщал, что он отпустил депутацию 9 марта. Из других сведений явствует, что фельдмаршал задержал возвращавшихся из Москвы выборных и те вошли в город вместе с правительственными войсками, т. е. 12 марта. Шереметев доносил далее, что все астраханцы выступили против него "с пушки и знамены". Это тоже передержка, нацеленная на то, чтобы оправдать военные действия против астраханцев и подчеркнуть свою воинскую доблесть. В действительности "основная масса защитников осталась на стенах"50.
      Какими мотивами руководствовался Борис Петрович, когда обострял отношения с астраханцами? Источники на этот счет немы, Мы можем высказать лишь некоторые догадки. Представим себе, что астраханцы впустили бы Шереметева без сопротивления, т. е. поступили бы так, как и черноярцы. Тогда Шереметев, вероятно, отправил бы донесение такого же содержания, какое он отправил Головину из Черного Яра: "Пришел я на Черный Яр марта 2 дня с полками, и черноярцы вышли на встречю с ыконами, и вынесли плаху и топор, и просили милосердия"51. Таким образом, Шереметеву была бы уготована роль военачальника, пожинавшего плоды усилий людей, подготовивших сдачу города без сопротивления. Подобная роль не сулила Шереметеву ни почестей, ни наград. Риск вызвать недовольство царя штурмом Астрахани был невелик: победителей не судят. В конечном счете царю и боярам был важен итог. Шереметев мог накликать на свою голову беду, если бы штурм оказался неудачным и штурмовавшие понесли большие потери. Но в победе правительственных войск фельдмаршал не сомневался, т. к. хорошо знал о противоречиях, раздиравших лагерь восставших.
      Успешное завершение карательной операции было отмечено царем. В грамоте о пожаловании Шереметеву Юхоцкой волости и села Вощажникова наряду с перечислением его заслуг в Северной войне было сказано и об успешном руководстве подавлением восстания в Астрахани. В мятежном городе к Шереметеву пристала то ли настоящая, то ли притворная хворь: "За грехи мои пришла мне болезнь, а лечиться не у кого. Пожалуй, не оставь меня здесь", - просил он Головина. Стоило, однако, Меншикову объявить Шереметеву о пожаловании 2400 дворов, как тут же исчезли все симптомы болезни. Меншиков доносил царю, что фельдмаршал "зело был весел и обещался больше не болеть"52. Он получил также графский титул и 7 тыс. рублей.
      В конце 1706 г. грузную фигуру фельдмаршала можно было вновь встретить в действующей армии. Здесь, в западноукраинском местечке Жолкве, на военном совете в присутствии царя был принят план дальнейшего ведения войны со шведами: не принимая генерального сражения, отходить в глубь России, действуя на фланги и тыл врага. Карлу XII к этому времени удалось лишить Августа II польской короны и возложить ее на голову своего ставленника Станислава Лещинского, а также вынудить Августа порвать союзнические отношения с Россией. Шведская армия отдыхала в Саксонии и набиралась сил перед своим броском на восток. Одно из писем Шереметева Ф. А. Головину свидетельствует о глубоком понимании им обстановки на театре войны. Ему были ясны ближайшие намерения шведского короля. "А я так разсуждаю, что швед... пошел в Шленскую границу и тут будет зимовать для тово, что ему в Польше не прокормить". В Саксонии король пополнит свои войска рекрутами, армия "набогатитца", отдохнет, и только после этого Карл XII "будет наш гость"53, т. е. двинется на Россию. Отступавшей армии надлежало "томить неприятеля" - устраивать засады, внезапные нападения на переправах, уничтожать запасы провианта и фуража.
      1707 год прошел в ожидании шведского вторжения. В декабре Карл XII покинул Саксонию. Русская полевая армия численностью в 57,5 тыс. человек, командование которой царь поручил Шереметеву, отходила на восток. Куда направит свои силы король? Этот вопрос задавали не только в русской, но и в шведской ставке. Ни там, ни здесь на него не могли дать точного ответа: король не любил делиться с окружающими ни своими сомнениями, ни планами. Один из возможных маршрутов лежал к Пскову, а затем в Ингрию, дабы там одним ударом вернуть то, что русские добывали в течение шести лет: Шлиссельбург, Петербург, Нарву, - а заодно и Дерпт с Митавой. Этот план, хотя и не самый блестящий по своим конечным результатам (даже успешное его выполнение не обеспечивало окончания войны), являлся самым надежным, ибо не был сопряжен с риском. Но у короля был и другой замысел, более импонировавший и складу его военного дарования и характеру: идти на Москву. Карл XII полагал, что в столице России ему удастся продиктовать поверженному царю свои условия мира. Мысль эта настолько овладела королем, что ни предупреждения о возможных пагубных последствиях такого похода, ни доводы о его трудности, ни, наконец, рассуждения об огромном риске, которому подвергалась армия, удалившаяся от своих баз, не могли поколебать убеждений шведского полководца.
      Известно, что Карл XII не пошел ни на северо-восток, ни на восток. Москву он решил добывать кружным путем - через Украину. Притягательность этого направления возрастала по мере притока в ставку короля данных о событиях на Дону и на Украине. С Дона поступали бодрившие его сведения о вспыхнувшем там восстании К. А. Булавина. Еще более обнадеживающие новости сообщали королю эмиссары гетмана И. С. Мазепы, который был близок к осуществлению своего коварного намерения изменить России и переметнуться в лагерь шведов. Окончательное решение идти на Украину Карл XII принял в сентябре 1708 года.
      В месяцы, когда на театре войны присутствовал царь, он и осуществлял руководство боевыми действиями армии. Ни Меншиков, ни тем более Шереметев не осмеливались игнорировать его повеления. Но весну и половину лета Петр провел в Петербурге. Па театре военных действий лицом к лицу оказались фельдмаршал Шереметев и генерал-лейтенант Меншиков, благодаря фавору позволявший себе действовать вопреки воле главнокомандующего и далеко не всегда выполнявший его предписания. Взаимоотношения двух военачальников были достаточно сложными. Едва ли не самый напряженный момент в их общении наступил в 1708 г., когда они высказывали два несхожих взгляда на способы дальнейшего ведения войны со шведами. "Светлейший" полагал, что полевая армия, отступая, должна производить полное опустошение края. Особую роль в этом маневре князь отводил коннице, которой надлежало действовать изолированно от пехоты и следовать за шведами. Шереметев решительно возражал против плана Меншикова, считая крайне опасным раздельное расположение пехоты и конницы, ибо в этом случае невозможно было выручать друг друга из беды. Фельдмаршал задавал отнюдь не риторический вопрос: "Наша кавалерия как возможет по тем пустым и разоренным местам путь свой править?" Вопрос резонный, ибо кавалерии пришлось бы двигаться по дважды опустошенной территории - сначала русскою пехотой, а затем шведскою армией.
      Отзвуки конфликта докатились до Москвы, и английский посол Ч. Витворт, хорошо осведомленный не только о придворных интригах, но и о событиях на театре войны, доносил своему правительству: "Раздор между любимцем царским и фельдмаршалом возрос до того, что Шереметев заявил при целом военном совете, будто готов отказаться от своего поста, так как и его репутации и самой армии государевой грозит гибель, если князь не будет удален от начальства над кавалерией"54. Витворт скорее всего переоценивал как глубину раздора между военачальниками, так и влияние его на дела в армии. Но наличие соперничества и противоречий между Шереметевым и Меншиковым засвидетельствовали и другие современники. Генерал А. И. Репнин писал начальнику артиллерии Я. В. Брюсу: "Я сколько ни служил, а такого порядку не видал, как ныне". Брюс вполне с этим согласился и со своей стороны добавил: "Хотя много читал, однакож ни в которой кронике такой околесины не нашел" 55 .
      Летом 1708 г. русской армии предстояло оборонять два водных рубежа: сначала Березину, а в том случае, если шведы переправятся через нее, - Днепр. Меншикову не удалось помешать Карлу XII преодолеть 14 июня Березину. Король переправился не в том месте, где сосредоточились русские войска. Царь снисходительно отнесся к оплошности фаворита. Но просчет князя дал повод Шереметеву для иронического вопроса: каким же образом неприятель "толь легко перешел" Березину? В другой раз Шереметев, получив известие о распоряжении Меншикова обороняться от наступления шведов, отданном отряду под командованием майора, не без ехидства заметил: "Предаем вашей светлости в рассуждение, как может один майор с малою партиею все неприятельское войско держать?" Меншиков не оставался в долгу и тоже отвечал колкостями. Когда Шереметев высказал опасение, что неприятель может отрезать пехоте пути отступления, он возразил: между шведами и пехотой стоят кавалерийские полки, а "неприятель не крыласт, прямо через нас не перелетит"56.
      Препирательства не лучшим образом отразились на итогах Головчинского сражения 3 июля, когда дивизия Репнина уступила поле боя и оставила противнику полковую артиллерию. Тактический успех шведов, ничтожный по результатам, был превращен Карлом XII в грандиозную победу. По ее поводу король распорядился выбить медаль с хвастливой надписью: "Побеждены леса, болота, оплоты и неприятель"57. Настала пора отправлять реляцию царю. Подписанная Шереметевым, она была составлена столь искусно, что будто бы и ничего не утаивала из случившегося и в то же время не давала ни подлинной картины сражения, ни его итогов. Прочитав ее, Петр посчитал Головчинское сражение репетицией генеральной битвы. Однако по мере приближения к ставке Шереметева царь, державший путь в действующую армию, получал дополнительные сведения, круто менявшие оценку. Виновники поражения - генералы Г. Гольц и А. И. Репнин - были преданы суду, причем последнего лишили чинов и званий, и с него решено было взыскать штраф за пушки, утраченные на поле боя (вновь возвышен после битвы при Лесной).
      Неудача под Головчином была вскоре забыта, ибо ее затмили три блистательные победы, в которых, правда, Борис Петрович не участвовал. Первая из них связана с операцией 30 августа под с. Добрым, вторая - у Раевки 9 сентября. Они стоили шведам потерь в 3 тыс. человек. А третья произошла у дер. Лесной, где 28 сентября был разгромлен 16-тысячный корпус Левенгаупта и захвачен огромный обоз, направлявшийся в лагерь шведского короля. Поражение у Лесной еще более укрепило Карла XII в мысли следовать на Украину. Только там он рассчитывал восполнить потери: Мазепа сулил ему подкрепления живой силой, а также многочисленную артиллерию и запасы продовольствия.
      В обстановке необычно суровой для этих мест зимы армия Карла XII нуждалась в отдыхе и продовольствии. Ни того, ни другого шведы на Украине не обрели, а Петр не намеревался создавать захватчикам спокойную жизнь. Было решено сформировать сильный и мобильный отряд для нанесения молниеносных и дерзких ударов по неприятелю. Командование отрядом царь вручил Меншикову, но затем вызвал его в Воронеж, и руководство операциями перешло к Шереметеву. Выполнение этого задания не принесло лавров фельдмаршалу. Он был хорош и даже незаменим в операциях, где требовались осторожность, расчетливость, выдержка. Он умел педантично и с большим успехом "томить" неприятеля и изнурять его силы. Здесь же надлежало проявлять качества, органически чуждые Шереметеву: азарт, дерзость, внезапность, риск.
      Лишь поначалу Борису Петровичу сопутствовал небольшой успех - он разгромил отряд шведов в 450 человек и захватил в плен полковника. Царь из Воронежа поздравил фельдмаршала с успехом, но предупредил, что с нетерпением ждет известий о победах над более значительными силами неприятеля58. Ожидания оказались тщетными. Шереметеву предстояло уничтожить крупный отряд шведского генерал-майора К. Г. Крейца, но фельдмаршал проявил столько нерешительности и осторожности, что шведы благополучно оторвались от русских войск и ушли невредимыми. Царь был крайне недоволен действиями Бориса Петровича и свой гнев выразил тем, что отобрал у него Преображенский полк, передав его под начало Меншикова. Уязвленный Шереметев оправдывался "великим разлитием" р. Сулы, делал вид, что никак не может взять в толк, в чем его вина, и спрашивал у Петра: "За какое мое преступление перед вашим величеством" подвергнут каре? Заканчивал свое послание царю Шереметев так: "И прошу вашего царского величества... со слезами, дабы мне в старости своей с печали безвременно не умереть, и мне объявить, какое мое пред вашим величеством преступление, или повели к себе быть"59. Фельдмаршал не добился ощутимых успехов и 22 апреля 1709 г., когда предпринял атаку местечка Решетиловки, где было сосредоточено семь полков шведской кавалерии. Собственно атака не состоялась, ибо Шереметеву не удалось скрытно подойти к местечку. Шведы, своевременно обнаружив приближение главных сил русских, благополучно отошли, так что фельдмаршалу пришлось довольствоваться лишь трофеями: гуртом скота и провиантом.
      С первых чисел апреля внимание Карла XII было приковано к Полтаве. Он решил во что бы то ни стало овладеть этой крепостью, обнесенной всего лишь дубовыми стенами. Если бы королю удалось принудить гарнизон Полтавы к сдаче, то в этом случае облегчились бы коммуникации с Крымом и особенно с Польшей, где находились значительные силы шведов под командованием генерал-майора Э. Д. Крассау, а также открылась бы дорога с юга на Москву. Шереметев по поводу осады шведами Полтавы рассуждал в письме к царю от 6 мая так: "И еще по сие числа ничего неприятель над Полтавою учинити не мог и в войске их во взятии надежда слабая, понеже великой артиллерии и довольной амуниции неприятель у себя не имеет". Фельдмаршал решил беспокоить осаждавшего Полтаву неприятеля нападениями мелких отрядов. Царь оказался более проницательным и, оценив стратегическое значение Полтавы, рассудил иначе. Он велел Шереметеву двигаться к Полтаве на соединение с находившимися там войсками Меншикова60 и тем самым лишить неприятеля возможности громить русские войска порознь. Ознакомившись на месте с состоянием обороны Полтавы, Шереметев пришел к выводу, что осадные работы шведов в конечном счете принесут им успех. Чтобы облегчить защиту крепости, фельдмаршал испрашивал у царя разрешения переправить часть пехоты и кавалерии через р. Ворсклу, организовать там укрепленный район и из него непрерывно беспокоить осаждавших.
      Царь прибыл под Полтаву 4 июня, но предложением Шереметева воспользоваться не спешил. Только 16 июня созванный Петром военный совет принял решение "перейти р. Ворсклу со всею армиею и иметь генеральную баталию"61. В Полтавской битве, состоявшейся 27 июня, главным действующим лицом был Петр. Важный вклад в победу внесли Меншиков, Р. Х. Боур и Брюс. Роль Шереметева была менее заметной. Фельдмаршалу, возглавлявшему резерв и практически не участвовавшему в сражении, царь велел наблюдать за маневрами неприятеля и "о вступлении в баталию ожидать указу". Но шведы были разгромлены и без участия войск, находившихся под командованием Бориса Петровича.
      Участников Полтавской победы ожидали щедрые награды: одни получили орден Андрея Первозванного, других царь повысил чином, усердие и отвагу третьих он отметил пожалованием деревень. Штаб-офицерам было выдано полугодовое, а обер-офицерам - трехмесячное жалованье. Первым в наградном списке высших офицеров значился Борис Петрович, пожалованный деревнею Черная Грязь62. Это дает основание считать, что Петр был доволен действиями фельдмаршала и признавал его заслуги в разгроме неприятеля.
      После двухнедельного отдыха Петр велел Шереметеву во главе пехоты и небольшого отряда конницы двинуться на север "добывать" Прибалтику. Ближайшая задача - овладение Ригой, под стены которой войска прибыли в начале октября. Царь поручил Борису Петровичу овладеть Ригой не штурмом, а осадой, полагая, что победа будет достигнута ценою минимальных потерь. Получилось, однако, наоборот. Затяжная осада города и крепости стоила 9800 жизней русских солдат и офицеров, унесенных моровым поветрием. Осаду Риги Шереметев начал в конце октября 1709 года. 9 ноября по пути из-за границы в Россию осаждавших навестил Петр. Он произвел первые три выстрела по городу и отбыл в Петербург.
      В мае 1710 г. в Риге и ее округе разразилась эпидемия чумы. Несмотря на установление строжайшего карантина, она буквально косила как осаждавших, так и осажденных. Современник, находившийся в эти месяцы в Риге, записал: "Кажется, не хватит живых, чтобы погребать умерших". В городе, наглухо блокированном, стал ощущаться недостаток продовольствия63. Капитуляция гарнизона была подписана 4 июля 1710 года. Известие об этом царь получил 8 июля и тут же отправил фельдмаршалу поздравительное письмо. Петр был скуп на похвалы, когда дело касалось Шереметева, но в данном случае переливавшей через край радости не мог скрыть. "Письмо ваше о здаче Риги я с великою радостию получил (и завтра будем публично отдавать благодарение богу и триумфовать). А за труды ваши и всех, при вас будущих, зело благодарствую и взаемно поздравляю. И прошу объявить сие мое поздравление всем"64.
      23 июля царь отправил Борису Петровичу указ с новым поручением: в сопровождении небольшого конвоя ехать в Польшу и принять командование над находившимися там войсками. Шереметев подвергал себя смертельной опасности: на территории, по которой лежал его путь, продолжала свирепствовать чума. "Николи такого страху и нужди не подносил и николи так безпокоен не был, как сего времени", - делился он своими переживаниями с Брюсом. Лично для Шереметева путешествие окончилось благополучно. Потерял он в пути лишь нескольких "людей дому своего и лучших лошадей". По поводу утраты последних он обратился к своему корреспонденту с полными драматизма словами: "Где мои цуги, где мои лучшие лошади". Вместе с тем надобность в присутствии Шереметева в Польше отпала, и царь велел ему вернуться в Ригу. Здесь его ожидали многотрудные заботы о заготовке провианта, ибо "везде места опустелые и моровые... Повелено то делать, разве б ангелу то чинить, а не мне, человеку"65, - безутешно рассуждал он в письме адмиралу Апраксину.
      Вскоре, однако, внешнеполитическая ситуация резко изменилась, и фельдмаршал получил новое поручение. В декабре 1710 г. Османская империя объявила России войну, и Петр велел войска, расположенные в Прибалтике, двинуть на юг. Армия отправилась в путь в январе 1711 г., а Шереметев оставил Ригу 11 февраля. Походный журнал фельдмаршала повествует о трудностях пути, обусловленных небывало ранним наступлением весны и бурным половодьем. Борису Петровичу то и дело приходилось пересаживаться из кареты в лодку и с лодки вновь в карету либо двигаться ночью, когда мороз на время ослаблял таяние снега.
      План кампании предусматривал прибытие армии Шереметева к берегам Днестра к 20 мая. И хотя фельдмаршал предупреждал царя, что "к указанным местам майя к 20 числу прибыть я не надеюсь", Петр не уставал повторять, "как наискоряе поспешать в указанные места", "для бога не медлите в назначенное место". Но Шереметев оставался самим собою: столь же медлительным, как и основательным. Царь решил прибегнуть к средству, которым он уже однажды воспользовался. Он приставил к фельдмаршалу гвардии подполковника В. В. Долгорукого. Начало деятельности последнего будто бы предвещало успех. Прибыв в ставку Шереметева 12 мая, он потребовал от него, "чтоб немедленно марш восприял в назначенный наш путь и ничем не отговаривался". Но коренным образом что-либо изменить не представлялось возможным, и армия переправилась через Днестр только 30 мая. В итоге случилось то, чего так опасался Петр: османы успели форсировать Дунай и двигались навстречу русским войскам. "И ежели б по указу учинили, - попрекал царь Шереметева, - то б конечно прежде турков к Дунаю были, ибо от Днестра только до Дуная 10 или по нужде 13 дней ходу. А ныне старые ваши песни в одговорках". Досталось и Долгорукому: "Зело удивляюсь, что вы так оплошно делаете, для чего посланы. Ежели б так зделали, как приказано, давно б были у Дуная". И далее упрек: "Я зело на вас надеелся, а ныне вижу, что и к тебе тож пристало", т. е. что и Долгорукий заразился нерасторопностью Шереметева66.
      В весенней переписке царя с Шереметевым и Шереметева с подчиненными генералами самым употребительным словом было "поспешать". В июне спешить было уже некуда: все равно опоздали. В переписке мелькали слова "провиант", "хлеб", "мясо": армия испытывала острый недостаток продовольствия. Нехватка его - не единственное испытание, выпавшее на долю Шереметева. В его походном журнале за май - июнь то и дело встречаются записи типа "зело жаркий день". В такие дни испепеляющая все жара выжгла траву, лишив лошадей подножного корма. То, что не успели сделать палящие лучи солнца, довершила саранча. Гибли лошади, усложнялось продвижение вперед. Войска испытывали недостаток питьевой воды, а та, что была, "однако ж самая худая: не токмо что людям пить, но и лошадям не мочно, ибо многий скот и собаки, попив, померли"67.
      7 июля стало известно, что войска великого везира Баталджи-паши находятся в шести милях от лагеря Шереметева и что конница крымского хана уже соединилась с османами. Тогда последовала команда всем дивизиям подойти к Шереметеву. На другой день пленный сообщил, что везир наметил сражение на 10 июля. Неприятельских войск насчитывалось около 140 тыс. человек. Сражение, однако, началось 8 июля, продолжалось весь день и после двухчасового перерыва возобновилось вечером. Бывали минуты, когда османы вплотную подступали к рогаткам и, казалось, были близки к тому, чтобы смять русский лагерь, благо их было почти в 4 раза больше, нежели русских. Но губительный огонь артиллерии охлаждал пыл наступавших. Сражение продолжалось в общей сложности 36 часов.
      Утром 10 июля по повелению Петра в расположение неприятеля отбыл вице-канцлер П. П. Шафиров. На тот случай, если везир откажется от переговоров, в русском лагере шла лихорадочная подготовка к генеральному сражению. Сколь критическим было положение русской армии, свидетельствует письмо, отправленное царем Шафирову, когда тот еще находился в османском лагере: "Ежели подлинно будут говорить о миру, то стафь с ними на фее, чево похотят, кроме шклафства", т. е. рабства68. Мир, подписанный 12 июля Шафировым и везиром, подобных жертв от России не требовал: пришлось вернуть османам Азов, срыть Таганрог, Богородицк и Каменный Загон. Вместе с тем Прутский договор нанес глубокую рану Борису Петровичу. Дело в том, что везир затребовал заложниками выполнения условий договора Шафирова и сына фельдмаршала - Михаила Борисовича. Заложники отправились в османский лагерь 11 июля, а русская армия, соблюдая предосторожность на случай вероломного нападения со стороны неприятеля, переночевав, 12 июля тронулась в обратный путь. Только десять дней спустя армия переправилась через Прут, а 1 августа форсировала Днестр. Теперь ей уже ничто не грозило, и царь, отслужив благодарственный молебен, отправился сначала в Варшаву для встречи с польским королем, а затем в Карлсбад и Торгау для лечения и на свадьбу своего сына царевича Алексея.
      Прутская армия осталась на Украине, где Шереметев должен был бдительно следить за маршрутом переезда шведского короля из Бендер в Швецию. Один из возможных путей Карла XII должен был проходить через Польшу, и русское правительство, естественно, опасалось, что пребывание короля на территории этой страны чревато угрозой восстановления на польском престоле Станислава Лещинского. Настораживало и поведение султанского двора, вновь помышлявшего о войне в связи с проволочками по передаче Азова и разрушению Таганрога, Богородицка и Каменного Затона. В распоряжении фельдмаршала находились войска, готовые дать османам отпор. Но вот его сын, как и Шафиров, был беззащитен. Драматизм их положения усугублялся тем, что султанский двор, никогда не отличавшийся деликатным обращением даже с русскими посольствами, мог в любой момент казнить заложников. Можно представить чувства отца, когда он читал письма сына и Шафирова со словами отчаяния: "Мы ежедневно ожидаем себе погибели, ежели от Азова ведомость придет, что не отдадут... Мы чаем, что над нами, как над аманатами, поступит султан свирепо и велит нас казнить"69.
      Душевный покой Бориса Петровича тревожила не только судьба сына, но и напряженная ситуация, сложившаяся у него в ставке. За многие годы командования войсками фельдмаршал был приучен выполнять чужую волю - волю царя. Но во второй половине 1711 г. Шереметев пребывал в растерянности: ему самому надлежало принимать решения и нести за них ответственность. Царь, уезжая в чужие края, велел ему поступать, сообразуясь с обстановкой и донесениями, полученными от Шафирова. Сколь тяжкой и непривычной была для Шереметева новая роль, можно судить по его письму к Апраксину от 23 октября 1711 года. Ранее, жаловался фельдмаршал, было "не так мне прискорбно и несносно, как сие мое дело за отлучением его самодержавства в такую дальность, також, что в скорости не могу получить указ, а к тому отягощен положением на мой разсудок, что трудно делать. Мню себе, что и вы в такой же тягости и печали застаешь".
      Фельдмаршал счел, что напряжение походной жизни ему уже не под силу, пора на покой. Сокровенной мечтой он как-то поделился с тем же Апраксиным: "Боже мой и творче, избави нас от напасти и дай хотя мало покойно пожити на сем свете, хотя и немного жить"70. Но где обрести покой, если царь дает одно поручение за другим? Только в монастыре. И Шереметев решил уйти в Киево-Печерскую лавру, где рассчитывал на безмятежную жизнь, свободную от мирских треволнений и суровых выговоров. У Петра на этот счет было свое мнение. Он не разрешил ему сменить военный мундир на монашескую одежду и вместо пострижения велел жениться, причем сам подыскал 60-летнему вдовцу невесту. Ею оказалась дочь А. П. Салтыкова, в 17 лет выданная за Л. К. Нарышкина. Анна Петровна, красавица с чувственными губами и ласковым взглядом выразительных глаз, овдовела в 1705 году.
      Был ли счастлив старый фельдмаршал и обрел ли душевное равновесие в семейном очаге, созданном по воле царя, мы не знаем. Известно, что молодая супруга принесла ему пятерых детей. Первый их сын, Петр Борисович, родился 26 февраля 1713 года. Шереметев поспешил поделиться этой радостью с Петром и, как следует из царского ответа, просил пожаловать младенца воинским чином. 18 июня Петр писал: "При сем поздравляем вам с новорожденным вашим сыном, которому по прошению вашему даем чин фендриха. Пишешь, ваша милость, что оный младенец родился без вас и не ведаете где, а того не пишете, где и от кого зачался". То был прозрачный намек на супружескую неверность Анны Петровны (она была моложе фельдмаршала на 34 года). Борис Петрович не оставил намека без ответа. Поблагодарив за награждение чином, он отвечал: "И что изволите ваше величество меня спросить, где он родился и от ково, и я доложу: родился он, сын мой, в Рославе, и я в то время был в Киеве. И по исчислению месяцев и по образу и по всем мерам я признавай, что он родился от меня. А больши может ведать мать ево, кто ему отец"71.
      После семейных торжеств Шереметев вернулся на Украину, где текла спокойная и однообразная жизнь, лишь изредка оживляемая сведениями, поступавшими из Бендер, где куролесил шведский король. Последний его поступок состоял в том, что он, не подчинившись повелению султана о выезде из пределов его владений, оказал в феврале 1713 г. вооруженное сопротивление янычарам, причем 200 из них погибли. Эта весть обнадеживала царя, ибо с нею связывали конец пребывания Карла XII в Османской империи и ликвидацию очага, создавшего напряженность в отношениях между Россией и султанским двором. И в том же 1713 г. Борису Петровичу довелось испытать немало неприятностей: на него последовал донос полковника Г. Рожнова с обвинением в вымогательствах и взятках. В разгар расследования на фельдмаршала обрушился еще один удар: возвращаясь на родину, умер сын, Михаил Борисович. Его смерть потрясла фельдмаршала. Находясь во власти постигшей его трагедии, он писал Апраксину: "При старости моей сущее несчастие постигло". Старик переживал утрату так, что, по собственным словам, от "сердечной болезни едва дыхание во мне содержится, и зело опасаюсь, дабы внезапно меня, грешника, смерть не постигла"72.
      Что касается следствия по доносу Рожнова, то хотя оно и закончилось для фельдмаршала благополучно, но год с лишним держало его в чрезвычайном напряжении. В следствии участвовал сам царь, причем его позиция по отношению к Шереметеву была отнюдь не благосклонной. Тем не менее следствие внезапно прекратилось. Некоторый свет на перемену отношения царя к фельдмаршалу проливают свидетельства современников. Английский посланник Дж. Мэкензи в донесении своему правительству от 11 февраля 1715 г. сообщал: "Мне из хороших источников передавали, что дня два тому назад царь вполне простил все прошлое фельдмаршалу Шереметеву и поручил ему русскую армию, расположенную в Польше". Мэкензи стало также известно, что царь отклонил настойчивые просьбы фельдмаршала об отставке. "Напротив, - продолжал Мэкензи, - его ласкают больше, чем когда-либо, и уверяют, что к восстановлению его чести будут приняты все меры, доносчиков же накажут примерно"73. Любопытной деталью поделился со своим правительством саксонский посланник Лосе. Согласно его версии, делу не дал ход кн. Долгорукий. "Без него он поплатился бы дороже и никогда бы не выпутался так хорошо из следствия, которому он должен подвергнуться"74. Оба современника, кажется, близки к истине. Полковника Рожнова действительно подвергли наказанию, причем более суровому, чем определил военный суд: у него отняли не только чин и должность, но и вотчины с 92 крестьянскими дворами.
      В суждении Мэкензи о том, что Шереметева "ласкают больше, чем когда-либо", тоже был резон: знаки внимания фельдмаршалу оказывались в связи с предстоявшим назначением его командующим войсками, направлявшимися в Померанию. Продвижение русских войск на запад было сопряжено с преодолением многочисленных трудностей: и отсутствием запасов продовольствия, и настороженным, скорее враждебным, отношением к этой акции Османской империи, считавшей пребывание русских войск на территории Речи Посполитой нарушением условий Прутского договора, и, наконец, неспокойной обстановкой в самой Польше, где поднимали голову поддерживаемые Францией сторонники Ст. Лещинского. Петр упростил задачу Шереметева тем, что направил к нему генерал-лейтенанта В. В. Долгорукого, вручившего 3 января 1716 г. указ: "Для лутчего исправления положенных на него, фельдмаршала, дел послан в помочь подполковник от гвардии князь Долгорукий".
      За время военной карьеры Шереметева то было третье по счету прикомандирование к нему доверенного лица царя. Два предшествующих объяснялись медлительностью фельдмаршала. Теперь спешить вроде было некуда. Просто Шереметев находился на пороге дряхлости, и он уже, видимо, не мог работать в полную силу. Надо полагать, что острота восприятия назначения Долгорукого значительно притупилась не только от того, что оно было третьим, но и потому, что два аристократа - Шереметев и Долгорукий - быстро нашли общий язык (между ними еще в 1711 г. установились приятельские отношения). Упоминавшийся выше Лосе свидетельствовал, что своему назначению Борис Петрович обязан был именно Долгорукому, который внушил царю мысль, "что если на эту должность будет назначен Меншиков, то последний пожертвует всем войском в угоду прусского короля"75.
      Жизнь Шереметева со второй половины 1716 и за 1717 г. известными нам источниками не отражена. Зато следующий, 1718 год обозначен для полководца неприятностями. Они связаны с делом царевича Алексея и глубокой убежденностью царя в том, что старый фельдмаршал симпатизировал царевичу. 8 июня 1718 г. для суда над ним в новую столицу были вызваны сенаторы, вельможи, высшие офицеры и духовные иерархи. Под смертным приговором царевичу поставили подписи 127 светских персон. Подпись Шереметева отсутствовала, ибо фельдмаршал в Петербург не приехал. Потому ли, что действительно был болен или сказался больным, чтобы не ставить своей подписи под приговором? Царь склонен был объяснить отсутствие Шереметева симуляцией болезни. Старик, полагал царь, разделял мысли царевича и не желал насиловать свою совесть. В этой убежденности Петра укрепляли слухи и достоверный факт: к делу Алексея был причастен кн. В. В. Долгорукий, человек, близкий Шереметеву.
      Петр в данном случае ошибся, и это стоило фельдмаршалу утраты душевного покоя в последние месяцы его жизни. К тяжелой болезни прибавилось одиночество, чувство обиды, а также трепета перед царем. Вот как он изливал душу самому близкому человеку, Ф. М. Апраксину: "К болезни моей смертной и печаль меня снедает, что вы, государь мой, присный друг и благодетель и брат, оставили и не упомянитеся меня писанием братским, христианским присётить в такой болезни братскою любовью и писанием попользовать"76. В письмах, отправленных царю и Меншикову 14 июня 1718 г., фельдмаршал почти одинаковыми словами описывал свою болезнь: она "час от часу круче умножается - ни встать ни ходить не могу, и опухоль на ногах моих такая стала, что видеть странно и доходит уже до самого живота, и повидимому сия моя болезнь, знатно, что уже ко окончанию живота моего". Борис Петрович просил царя, дабы "в той моей болезни повелеть освидетельствовать, кому в том изволите поверить". Меншикова он просил при случае сказать царю, "дабы его величество в моем неприбытии не изволил гневу содержать".
      Обращения Шереметева к царю и Меншикову остались без ответа. Тогда он отправил письмо кабинет-секретарю А. В. Макарову, уверяя его, что жизнь в Москве не доставляет радости: "Москва так стоит как вертеп разбойничий - все пусто, только вор множитца". Если бы он, Шереметев, был здоров, то не пожелал бы "жить на Москве, кроме неволи". И далее слова, рассчитанные не столько на Макарова, сколько на Петра: "Я имею печаль, нет ли его, государева, на меня мнения, что я живу для воли своей, а не для неволи, и чтобы указал меня освидетельствовать, ежели жива застанут, какая моя скорбь"77.
      Усилия докторов не приносили облегчения больному. Тогда Борис Петрович решил отправиться на Марциальные воды. То была последняя надежда на исцеление. Не исключено также, что намерением отправиться на курорт Борис Петрович лелеял надежду угодить царю и вернуть его расположение. Ответное письмо Петра наряду с разрешением фельдмаршалу отправиться на курорт в какой-то мере объясняет причину царского недоверия по поводу его пребывания в Москве. "Письмо твое я получил, и что желаешь ехать к водам, в чем просишь позволения, и се то вам позволяется, а оттоль сюда. Житье твое на Москве многие безделицы учинило в чужих краях, о чем сюда как приедешь, услышишь"78. Под "многими безделицами", вероятно, следует подразумевать распространяемые на Западе слухи о том, что Шереметев отсиживался в Москве в знак протеста против расправы отца над сыном. Борис Петрович отвечал: я "милостию вашего величества вознесен и вами живу, то как на конец жизни моей явлюся пред вашим величеством в притворстве, а не в ыстине"79.
      Но хлопоты о разрешении отправиться на Марциальные воды оказались напрасными: у больного уже не было сил на столь дальнее путешествие. Напрасными были и хлопоты о реабилитации перед царем. Подтверждением тому является царский указ обер-коменданту Москвы И. Измайлову, чтобы тот доставил фельдмаршала в Петербург по зимнему первопутку. 20 ноября к крыльцу московского дома Шереметева были поданы кареты. Однако выезд в новую столицу не состоялся, так как приглашенные доктора, обследовав больного, вынесли заключение: "В такой скорби и в такую стужу без великой беды ныне его отпустить невозможно". Заключение, видимо, рассеяло сомнения царя относительно здоровья Шереметева. Во всяком случае, Макаров, конечно же, не без ведома Петра, написал Измайлову, "дабы ево (Шереметева. - Н. П.) не труднить отъездом с Москвы"80. Последнее письмо с автографом Бориса Петровича датировано 30 ноября 1718 года. Даже если бы он не извещал Макарова, "что по прежнему зело в тяжкой болезни обретаюсь и с постели встать не могу", то подпись выдает состояние больного. Она поставлена нетвердой рукой и без всякого нажима, ее едва можно разобрать.
      Умер фельдмаршал 17 февраля 1719 года. Он завещал похоронить себя в Киево-Печерской лавре, рядом с могилой сына: "Желая по кончине своей почить там, где при жизни своей жительства иметь не получил". Царь, однако, посчитал, что первый в России фельдмаршал не волен распоряжаться собою даже после смерти. Он заставил служить "государственному интересу" и мертвого Шереметева. Новой столице недоставало пантеона. Петр решил создать его, а могила фельдмаршала должна была открыть захоронения знатных персон в Александро-Невской лавре. По повелению царя тело Шереметева было доставлено в Петербург, где 10 апреля 1719 г. состоялась церемония торжественного захоронения. Смерть Шереметева, как и судьба его после смерти, была такой же символичной, как и жизнь. Умер он в старой столице, захоронен в новой. В его жизни старое и новое тесно переплеталось, создавая портрет деятеля переходной эпохи. Отмечая некоторую мозаичность предлагаемого портрета, не следует забывать главного, чем обязана Россия своему первому генерал-фельдмаршалу: прежде всего победами в Северной войне.
      Примечания
      1. Корб И. Г. Дневник путешествий в Московию 1698 и 1699 гг. СПб. 1906, с. 254.
      2. Невиль. Записки. - Русская старина, 1891, т. 72, с. 245.
      3. Записки путешествия Б. П. Шереметева. М. 1773, с. 1.
      4. Там же, с. 21.
      5. Корб И. Г. Ук. соч., с. 98; ЛОИИ, ф. Походная канцелярия кн. Меншикова, к. 4, л. 42, л. 1.
      6. Корб И, Г. Ук. соч., с. 127.
      7. Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. IV, ч. 2. СПб. 1863, с. 167, 168.
      8. Письма и бумаги императора Петра Великого (ПиБ). Т. I. СПб. 1887, с. 407.
      9. Журнал или Поденная записка имп. Петра Великого. Ч. 1. М. 1770, с. 26.
      10. Там же, с. 25.
      11. ПиБ. Т. I, с. 410, 411
      12. Там же, с. 423.
      13. Устрялов Н. Г. Ук. соч., с. 167.
      14. Записки Ивана Афанасьевича Желябужского. - Записки русских людей. СПб. 1841, с. 82.
      15. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра. Вып. I, кн. 1. СПб. 1912, с. 50.
      16. Там же, с. 56.
      17. Журнал или Поденная записка имп. Петра Великого, с. 38.
      18. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Вып. 1, кн. 3. СПб. 1912, с. 341.
      19. Военно-походный журнал Шереметева. В кн.: Материалы военно-учебного архива Главного штаба. Т. I. СПб. 1871, с. 90.
      20. Записки Ивана Афанасьевича Желябужского, с. 84.
      21. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Вып. I, кн. 1, с. 89.
      22. ПиБ. Т. II. СПб. 1889, с. 79.
      23. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Вып. I, кн. 1, с. 110, 111.
      24. Там же, с. 119, 120.
      25. ПиБ. Т. II, с. 84.
      26. Там же, с. 5.
      27. Там же, с. 75.
      28. Там же, с. 102.
      29. Там же, с. 92.
      30. ЦГАДА, ф. Сношения России с Швецией, 1706 г., д. 6, л. 66. Пользуюсь случаем, чтобы выразить благодарность Р. В. Овчинникову, указавшему это дело.
      31. Устрялов Н. Г. Ук. соч. Т. IV, ч. 1. СПб, 1863, с. 277.
      32. ПиБ. Т. III. СПб. 1893, с. 53, 69, 71, 613.
      33. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Вып. 1, кн. 1, с. 266.
      34. Там же, кн. 3, с. 372.
      35. ПиБ. Т. III, с. 94.
      36. Палли Х. Э. Между двумя боями за Нарву. Таллин. 1966, с. 237.
      37. ПиБ. Т. III, с. 112.
      38. Там же, с. 657.
      39. Там же, с. 711.
      40. Заозерский А. И. Фельдмаршал Шереметев и правительственная среда Петровского времени. В сб.: Россия в период реформ Петра I. M. 1973, с 172 - 214.
      41. ПиБ. Т. II, с. 82.
      42. Постепенное развитие русской регулярной конницы. Вып. I, кн. 2. СПб. 1912, с. 64
      43. ПиБ. Т. III, с. 265.
      44. Там же, с. 296.
      45. Там же, с. 391.
      46. Там же. Т. IV, вып. 1. СПб. 1900, с. 7, 8.
      47. Устрялов Н. Г. Ук. соч. Т. IV, ч. 1, С. 504.
      48. ПиБ. Т. IV, вып. 1, с. 189.
      49. Там же, с. 189, 190.
      50. Голикова Н. Б. Астраханское восстание 1705 - 1706 гг. М.. 1975, с. 291, 298, 299.
      51. ПиБ. Т. IV, выл. 2, СПб. 1900, с. 758.
      52. Устрялов Н. Г. Ук. соч. Т. IV, ч. 2, с. 427.
      53. ЦГАДА, ф. 96, 1706 г., д. 6, л. 78.
      54. Сб. РИО. Т. 39. СПб. 1884, с. 457, 458.
      55. Мышлаевский А. З. Северная война. 1708 г. СПб. 1901, с. 37.
      56. Там же, с. 77 - 79.
      57. Гилленрок А. Современные сказания о походе Карла XII в Россию. - Военный журнал, 1844, N 6, с. 32.
      58. ПиБ. Т. IX, вып. 1, М. 1950, с. 103.
      59. Там же. Т. IX, вып. 2. М. 1952, с. 769, 770.
      60. Тм же, вып. 1, с. 179; вып. 2, с. 886
      61. Труды Русского военно-исторического общества. Т. III. СПб. 1909, с. 269.
      62. ПиБ. Т. IX, вып. 1, с. 287.
      63. Гельмс И. А. Достоверное описание города Риги. В сб. материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. II. Рига. 1879, с. 438.
      64. ПиБ. Т. X. М. 1956, с. 222.
      65. Сб. РИО. Т. 25. с. 310, 312.
      66. ПиБ. Т. XI, вып. 1. М. 1962, с. 285, 287.
      67. Мышлаевский А.З. Ук. соч., с. 26.
      68. ПиБ. Т. XI, вып. 1, с. 317.
      69. Сб. РИО. Т. 25, с. 330, 343, 344.
      70. Там же, с. 328, 329.
      71. ЦГАДА, Госархив, разряд IX, 1 отд., Тетради записные 1713 г., л. 28; 2 отд., кн. 24, л. 805.
      72. Сб. РИО. Т. 25, с. 399.
      73. Там же. Т. 61. СПб. 1888, с. 354.
      74. Шереметев С. Схимонахиня Нектария. М. 1905, с. 15.
      75. Там же.
      76. Сб. РИО. Т. 25, с. 466.
      77. ЦГАДА, Госархив, разряд IX, 2 отд., кн. 37, л. 7273; ф. 198, д, 1046, л. 22.
      78. Голиков И. И. Деяния Петра Великого. Т. VII. М. 1838, с. 386.
      79. ЦГАДА, Госархив, разряд IX, 2 отд., кн. 37, лл. 71, 66.
      80. Там же, кн. 35, лл. 176, 198.
    • Беспятых Ю. Н. Оборона Архангельска от шведов в 1701 году
      By Saygo
      Беспятых Ю. Н. Оборона Архангельска от шведов в 1701 году // Вопросы истории. — 1984. — № 7. — С. 81—89.
      По условиям Столбовского мирного договора, заключенного в 1617 г. с Швецией, Россия оказалась отрезанной от Балтийского моря. Интересы русской внешней торговли терпели значительный ущерб. Единственным морским портом страны оставался Архангельск, значение которого в то время для России трудно переоценить: через него она получала необходимые товары, а казна пополнялась за счет пошлинных сборов. Не случайно шведский военачальник Я. Делагарди, еще в 1614 г. советовавший королю Густаву II Адольфу уничтожить архангельский порт, "десятки лет спустя не мог утешиться, что его советы не были в свое время услышаны"1.
      Швеция строила планы переноса торговли с Белого моря на Балтийское, под свой контроль, что принесло бы ей значительные выгоды и преимущества. С этой целью шведские власти стремились убедить Голландию, Англию, немецкие города (прежде всего Гамбург и Бремен) торговать с Россией только через владения шведской коршы. Б середине XVII в. правительство Швеции, используя противоречия, возникшие между Англией и Россией, предпринимало попытки подтолкнуть англичан к нападению на северный русский порт для его ликвидации2. В составе ряда посольств, отправлявшихся из Стокгольма к русскому двору, находились люди, специально назначенные для сбора сведений о русской архангельской торговле с купечеством западноевропейских стран. Такие сведения использовались, в частности, для подбора аргументов, с помощью которых предполагалось представить архангельскую торговлю в глазах купцов менее выгодной, нежели балтийская.
      Сводки, составленные шведскими резидентами в России и агентами И. Родесом, П. Луфельдтом, И. Ф. Кильбургером, И. С. Петтер-Лиллиенхофом и другими3, являются бесценными источниками для исследователей, изучающих историю архангельской торговли. Петтер-Лиллиенхоф, побывавший в России в 1674 г., вслед за Родесом и Кильбургером пришел к заключению, что западноевропейским купцам, без сомнения, выгоднее торговать с Россией именно через Архангельск. Стало быть, утверждал агент в представленном в королевскую коммерц-коллегию рапорте, следует оставить всякую надежду на осуществление столь долго вынашиваемых замыслов переноса торговли на Балтийское море. Единственный способ разрешить вопрос, полагал он, - завоевать Архангельск и засорить фарватер, ведущий в устье Северной Двины4. Не ограничившись приведенными рекомендациями, автор рапорта приложил составленную им карту-схему уничтожения фарватера5.
      В течение всего XVII в. в Архангельск ежегодно приходили с запада десятки торговых судов, разгружая в порту важные для России товары и принимая на борт высоко ценившиеся в Западной Европе предметы традиционного русского экспорта6. С началом Северной войны (1700 - 1721 гг.) значение Архангельска возросло еще более. Товары, привозимые в Россию из Западной Европы через единственный морской порт, были необходимы для развития страны и борьбы с сильным противником. Были приняты активные меры на случай угрозы Архангельску со стороны Швеции. 17 декабря 1700 г. Петр I распорядился построить Новодвинскую крепость в устье Северной Двины для защиты города и порта, поручив составление проекта и руководство работами инженеру Я. Адлеру.
      "И та крепость строить города Архангельского и колмогорцы посадцкими и всяких чинов градцкими людьми и уездных государевых волостей и архиепископлими и монастырскими крестьяны всеми, чей бы хто ни был"7. Однако к весне 1701 г. дело почти не продвинулось: Адлер подготовил неудовлетворительный проект, к тому же возникли трудности со строительными материалами. Петр торопил архангельского воеводу А. П. Прозоровского, неоднократно напоминая о необходимости скорейшего возведения укреплений. Архиепископ Холмогорский и Важский Афанасий и воевода получили царский указ с предписанием "городы Архангельской и на Холмогорах крепить и жить в великом опасе от шведов, для того что летом будут к городу воинские шведские корабли, и в новой Двине на корабельном уском проходе строить вновь для крепости город каменной со всякою крепостью"8.
      Вместо Адлера в марте 1701 г. был прислан другой инженер, бранденбуржец Е. Резен, которому поручалось сделать чертеж местности "с подлинным и явным размером и описью". На острове Линском в Березовском устье Северной Двины (в 15 верстах ниже Соломбалы) выбрали "место зело угодное и в отпоре неприятелей во всем потребное и необходимое: яко такового места другого во всем Двинском Березовском устьи не обретается", - писал архиепископ Афанасий одному из сподвижников Петра I, Ф. А. Головину. В строительстве должны были участвовать также жители четырех городов - Каргополя, Чаронды, Кевроля и Мезени. Надзор за строительством поручался Семиградской ратуше, специально учрежденной указом от 3 апреля; заведовал ею дьяк Ф. Гусев. Начатые весной подготовительные работы по строительству крепости продолжались до июня. "И по нынешнее майя 30 число..., - отписывали царю, - на том месте под строение крепости под стены и под башни рвы выкопаны все и сваи бьют и идет то дело... радетельно и поспешно"9. Воевода отправил отряд в 300 солдат во главе с капитаном А. Капрановым в г. Кемь, Кольский и Сумской остроги, а также "на немецкой рубеж". Жители Поморья были предупреждены о возможном приходе неприятеля, указом Петра населению запрещалось выходить в море на промысел "ради опасения воровских кораблей"10.
      Новодвинская крепость должна была защитить ведущий в гавань узкий фарватер. Закладка ее состоялась 12 июня. Чуть раньше опасения о возможности нападения шведов на Архангельск подтвердились. В грамоте Петра I от 12 июня воевода прочел: царю "ведомо... учинилось чрез посланника стольника Андрея Петрова сына Измайлова, пребывающего в Копенгагене, что он у неких доброжелательных людей проведал: у пристани де, называемой Гельзигньере, неприятельской свейской комиссар, или служитель, искал четырех стурманов, которые б знали и бывали у Архангельского города, чтоб им быть на их четырех неприятельских кораблях вожами; а те корабли в городе Готтенбурге готовятся у них наспех; а разглашают, будто на тех кораблях умышляют и конечно хотят идти в Гренланду, где китов бьют и рыбу ловят"11.
      Итак, Петру I по дипломатическим каналам стало известно о готовящейся экспедиции. Угроза Архангельску превратилась в реальность, поэтому началась форсированная подготовка к обороне. Был усилен гарнизон Архангельска: сюда из Холмогор перебросили Русский и Гайдуцкий стрелецкие полки. Возвели новые укрепления; во всех местах, где мог появиться противник, поставили батареи, в том числе три (15 пушек) у Новодвинской крепости и одну (15 пушек) на Марковом острове. Березовское устье отправился защищать воинский отряд под командой солдатских голов Г. Меркурова и Г. Жявотовского; такой же отряд, снабженный 20 пушками, готовился к обороне Пудожемского и Мурманского устьев Северной Двины, которые были, кроме того, перекрыты: засыпаны землей, забиты сваями и засорены затопленными старыми судами. У Архангельска поставили шесть брандеров, ими предполагалось зажигать неприятельские корабли. В самом городе расставили пушки и пищали, укрепили русский и немецкий гостиные дворы и набережную Северной Двины.
      В целях предосторожности необходимо было задержать в порту иноземные торговые суда, пришедшие на ярмарку, и снять с них потребные для обороны пушки. Горожанам раздали оружие, "чтобы всяких чинов люди во время их (шведов. - Ю. Б.) приходу были вооружены и во всякой воинской готовности"12. На 18 июня состояние дел было следующим: "Ко отпору тех неприятелей приход в Двинском большом: устьи и в малой Двинке... шанцы и валы земляные, инные крепости построены и утверждены; и ружья и пушек к бою на места со всякими припасы приуготовлены. И... ратные люди в тех крепостях поставлены ко ополчению во всякой готовности; а Двинское Мурманское устье засыпано и Пудожемское устье засыпают; да сверх того на тех устьях учинены шанцы и в них поставлено по сту человек солдатов, да с ними по десяти пушек на всяком устье"13. Царь потребовал от Прозоровского поставить на островах особых людей для наблюдения, притом таких, "которые в Двиною рекою пути без вожей знать не могли"; иноземные корабли без расспроса к Архангельску не пропускать. В устье были заблаговременно сняты "предостерегательные знаки", обозначавшие фарватер.
      В Швеции уже в 1700 г. вновь активно обсуждалась старая идея ликвидации архангельской торговли. Военно-стратегическое значение Архангельска не подлежало сомнению. В связи с этим в Стокгольме рассматривались различные планы уничтожения города и порта. Некое частное лицо предложило собрать крестьянское ополчение, которое, продвинувшись глухими северными местами с территории Финляндии на восток, внезапно напало бы на русский порт. Карл XII в принципе одобрил этот план и согласился предоставить его автору необходимое количество оружия. Однако до реализации замысла дело не дошло14. Автор другого проекта, генерал К. М. Стюарт, полагал, что отряд численностью в 10 - 12 тыс. мог бы на небольших военных кораблях или рыбацких судах подняться вверх по Неве в Ладогу, затем пройти по р. Свири к Онежскому озеру до Повенца и далее маршем по суше - к побережью Белого моря. Но это предприятие представлялось рискованным: столь долгий и сложный путь практически не оставлял надежд на возможность внезапной атаки русского порта15.
      Изучался вопрос об использовании наемной военной силы. Шведский резидент в Париже Пальмквист получил задание нанять французских каперов, которые, соблюдая секретность, не только проверяли бы направлявшиеся к Архангельску торговые суда на предмет наличия контрабандных товаров, но при благоприятных обстоятельствах разрушили бы город и порт. (По условиям договоров Швеции с некоторыми западноевропейскими государствами купцы этих стран не имели права ввозить в Россию ряд товаров, в том числе продовольствие. Такие товары считались контрабандой и подлежали конфискации.) По мнению государственного секретаря Швеции С. Океръельма, одного из наиболее активных сторонников идеи уничтожения русского северного порта, два или три каперских судна вполне могли бы справиться с такой задачей. Однако возникли препятствия на пути осуществления и этого плана16. В конце концов было принято решение организовать, при строжайшей секретности, экспедицию силами шведского военно-морского флота. В ее подготовке при активном содействии Карла XII приняли участие виднейшие шведские сановники.
      В конце февраля 1701 г. президент двух коллегий Ф. Вреде и С. Океръельм представили королю проект инструкции для командира эскадры, которым предлагали назначить капитана К. X. Леве. Он пользовался репутацией одного из наиболее способных специалистов в шведском военно-морском флоте. 20 марта король подписал приказ о снаряжении экспедиции, которая должна была отправиться не позднее начала апреля17. Эскадра состояла из семи кораблей: фрегат "Варберг" (266 человек личного состава и 42 пушки), фрегат "Эльфсборг" (соответственно 264 и 40), фрегат "Марстранд" (133 и 26), фрегат ("ли флейт) "Сулен" (91 и 4), шнява "Мьехунден" (35 и 6), галиоты "Фалькен" (11 и 5) и "Тева-литет" (28 и 4). Таким образом, отряд, вышедший на Архангельск, насчитывал 828 человек личного состава (в том числе 700 человек пехоты) при 127 орудиях18.
      В начале апреля экспедицию отправить не удалось. Разные причины задержали начало похода почти на два месяца. О дальнейших событиях рассказывает корабельный журнал флагманского фрегата "Варберг"; его содержание изложено шведским историком Э. Хольмбергом. В нашем распоряжении имеется также документ, вышедший из-под пера Леве, под названием "Всепокорнейшая реляция обо всем, что случилось и произошло во время экспедиции к Архангельску на пути туда и обратно"19. Этот чрезвычайно интересный и содержательный документ был составлен командиром эскадры (вероятно, главным образом по материалам корабельного журнала "Варберга") 21 августа 1701 г., вскоре после возвращения отряда в Гетеборг. Реляция явилась, по-видимому, официальным отчетом об экспедиции.
      27 мая были подняты якоря, и отряд направился в открытое море. За две недели до этого Леве была вручена секретная инструкция Карла XII. Никто из участников экспедиции не должен был знать ее содержания, а стало быть, целей похода, прежде чем корабли не выйдут в открытое море. 28 мая командор собрал на борту "Варберга" морских и пехотных офицеров. Были взломаны печати на пакете, и Леве ознакомил присутствовавших с королевской инструкцией, которая состояла из 16 пунктов. Инструкция гласила, что цель похода - воспрепятствовать ввозу в Россию через архангельский порт запрещенных товаров, а также причинить возможный вред русским в названной местности.
      Король требовал прийти к Архангельску "прежде, чем там появятся какие-либо иностранные купеческие суда, сжечь и разорить город и все русские корабли и суда, захватить и увезти, по военному обычаю, все, что смогут". Карл XII обращал внимание офицеров на необходимость уничтожения верфи и строившихся на ней кораблей, а также складов смолы. Он объявил, что участники похода получат четвертую часть всей конфискованной ими в море контрабанды и, кроме того, половину добычи, которую они захватят у русских в ходе архангельской операции. До момента решающего удара по Архангельску поход следовало совершать в условиях секретности. Дополнительная инструкция, составленная Вреде и Океръельмом, предписывала после выполнения основной задачи отряду солдат подняться в шлюпках вверх по Северной Двине, чтобы жечь и разорять окрестные селения20. Экспедиция должна была лишить Россию единственного морского порта на Севере. В случае успеха операции у Швеции возросли бы шансы на победу в Северной войне.
      За месяц эскадра обогнула Скандинавский и Кольский полуострова и под видом торговых судов вошла в Белое море. У о. Сосновца шведы захватили русскую поморскую лодью; были взяты в плен 32 человека, среди них шкипер лодьи, служка Николо-Карельского монастыря Иван Рябов21. В ночь на 25 июня эскадра стала на якорь близ Мудьюжского острова и подняла английский флаг, полагая привлечь этим внимание русских лоцманов. Под утро к "Варбергу" подошло небольшое русское судно; первым на борт флагмана поднялся переводчик Дмитрий Борисов (в реляции - Микаэль Борис; очевидно, в устной речи это звучало как Митька Борисов). Переводчик объяснил на голландском языке Леве, что лоцманы переведены на остров внутрь строящейся крепости и следует послать за лоцманом шлюпку, а также написать письмо купцам, для которых привезены товары. Прозоровский приказал держать на Мудьюге караул и осматривать все прибывающие к Архангельску суда. Как потом узнал Леве от Борисова, некие голландцы предупредили русские власти о задуманном шведами походе, чем и были вызваны особые меры предосторожности. Шведам стало ясно, что на внезапность удара рассчитывать не приходилось.
      Во Время разговора с шведским командором переводчик понял, что имеет дело отнюдь не с купцами. Вскоре он, а также прибывшие на русском судне начальник караула на Мудьюге капитан Николай Тихонович Крыков (в реляции - Николай Киканов, искаженное "Тихонов"), писарь и несколько солдат были схвачены шведами и подверглись допросу о положении дел в архангельском порту22. Отвечая на вопросы, Борисов рассказал следующее. В Архангельск прибыли 43 голландских, 6 английских. 2 шотландских, 2 гамбургских и 1 французское, а всего 54 иностранных купеческих судна. Англичане разгружают табак и одежду, голландцы привезли перец и вино, французы - тоже вино. А вот прошлой осенью голландцы доставили большое количество боеприпасов и ружей. Когда здесь стало известно о намерении шведов напасть с моря на Архангельск, иностранные купцы (разумеется, чрезвычайно заинтересованные в беспрепятственном продолжении прибыльной торговли с Россией) просили воеводу усилить гарнизон города, и численность войск в Архангельске вскоре возросла до 1800 человек. На крепостных валах в городе стоит 50 - 60 орудий. В устье Двины заложена новая крепость, куда привезены, но еще не установлены 15 пушек. На работах по сооружению крепости занято ежедневно 600 солдат, однако ее высота пока не превышает половины человеческого роста. Завтра, добавил переводчик, будет день выдачи жалованья23.
      Из рассказа Борисова следовало, что защитники крепости вряд ли способны оказать серьезное сопротивление. Удовлетворенный полученными сведениями, Леве расценил ситуацию как благоприятную для активных действий и, поскольку промедление было на руку русским, принял решение атаковать крепость и пробиваться к Архангельску. Оставалось найти лоцмана. Собственный лоцман командора прежде бывал в Архангельске, однако фарватер с тех пор изменился, и теперь отыскать его, несмотря на все старания, не удалось. Но ведь кто-нибудь из русских наверняка должен был знать фарватер! Борисов на вопрос о том, сможет ли он стать к штурвалу, решительно отказался. Рябов в ответ на подобное предложение заявил, что скорее умрет, чем поддастся уговорам, а если его к этому принудят, то он ни за что не отвечает. Затем к командору привели Крыкова и его писаря. Пуская в ход то угрозы, то посулы, Леве предлагал им ввести эскадру в Северную Двину. Но и они держались стойко, неизменно отвечая отказом. Но возвращении в Швецию Леве донесет своему начальству: "Я велел спросить русского капитана и его писаря, не могут ли они ввести нас в устье реки, и употребил все средства, поначалу обещая вознаграждение, а затем принуждая и угрожая"24. Все было тщетно. Русские в один голос продолжали утверждать, что фарватера не знают.
      Леве сознавал, что время работает на строителей и защитников крепости: каждый лишний день означал дальнейшее укрепление оборонительных сооружений. Поэтому командор разработал план, согласно которому три меньших корабля - оба галиота и шнява под командой капитана К. X. Вахтмейстера, усиленные дополнительным личным составом (всего свыше 120 человек) и дополнительными орудиями, должны были с приливом атаковать крепость, прорваться к острову, где находятся лоцманы, захватить их и вернуться к фрегатам. Все это следовало проделать быстро, по возможности не вызвав подозрений. Потом с помощью лоцманов предполагалось подойти к Архангельску, чтобы выполнить главную задачу экспедиции25.
      25 июня в полдень галиоты и шнява, подняв французский и гамбургский флаги, взяли курс на крепость. Шведы подошли к входу в Березовский рукав Северной Двины, и солдатский голова Г. Животовский, взяв с собой солдат, со знаменем и барабаном отправился на карбасе для проверки чужих кораблей. К "Мьехунден" приблизились два судна, на большем было 30 человек, на меньшем - до 6. Большее (карбас Животовского) подошло к шняве с левого борта, и с карбаса спросили по-голландски, откуда корабль. Лейтенант X. Шешерна, переодетый в дюнкеркского шкипера, вспрыгнул на планшир, приветственно приподнял шляпу и ответил на ломаном французском, что корабль пришел из Дюнкерка и нуждается в лоцмане26. Русские начали было подниматься на борт, но заметили притаившихся на палубе солдат, спрыгнули обратно в карбас и стали отгребать. "И с тех де воинских воровских кораблей учали по ним из пушек стрелять и выстрелили по ним дробью и с трех пушек и из мелкого ружья стреляли ж и убили у него, Григория (Животовского. - Ю. Б.), писаря да трех человек солдат и двух человек работных людей. И его, Григория, да сержанта ранили"27. В перестрелке лейтенант Шешерна был убит выстрелом из мушкета. Именно это имеет в виду русский источник, когда сообщает: "Солдат Леонтий Огжеев... убил... на фрегате неприятельского капитана до смерти"28.
      Во время боя шнява и галиот "Фалькен" сели на мель приблизительно "на расстоянии хорошего мушкетного выстрела от суши". Попытки снять их с мели не имели успеха, к тому же начался отлив. Корабли встали не только прочно, но и неудачно для нападавших - носом к крепости. Поэтому их расположенные по бортам пушки оказались бесполезными. В то же время крепостная артиллерия и поставленные для защиты новой крепости и устья береговые батареи, о существовании которых Борисов ни словом не обмолвился командору, вели методичный обстрел неподвижных целей. Русскую оборону возглавили стольник Сильвестр Иевлев, заведовавший хозяйственной частью строительства крепости, и инженер Резен. "Селиверст с инженером велели из батареи, в которой он с служилыми людьми были, также и из иных батарей из пушек стрелять и его, Григория, с солдаты тою стрельбою очистили и воинских людей отбили и фрегат и яхту тою стрельбою разбили... А как в приходе тех воинских кораблей учал быть бой, и в то время работные люди многие было испужалися, побежали, и он де Селиверст стал на тех работных людей кричать и говорить им, буде кто из них побежит, и он де будет их колоть копьями, или он, Селиверст, побежит, чинили б и ему тож; также и солдатам, которые с ним были, он говорил же и укреплял, чтоб они стояли мужественно"29.
      Шведы боролись за севшие на мель корабли, постепенно переправляя с них личный состав на "Тева-литет". Однако русская артиллерия била все придельнее, а затем, когда от крепости "отошло на веслах множество вооруженных ботов"30 с намерением захватить шняву и галиот, исход боя, продолжавшегося 13 часов, был решен31. Русские заняли севшие на мель корабли; шведы уже "недерзнуша прити их ратовать, но бегству яшася": захватив оставленный промышленниками коч, поставили с него руль на поврежденный в сражении галиот "Тева-литет" и отступили к основной эскадре. "И около нощи на тот коч, ради облегчения своего, переложа припасы и пересадив людей, вышли от Двинки на взморье к прочим им воровским большим кораблям и тот коч увезли с собою"32.
      Шведам оставалось сожалеть, что они поверили словам переводчика. Как выяснилось, сведения, сообщенные Борисовым, не имели ничего общего с истинным положением дел. В реляции Леве, спустя несколько часов узнавшего о печальном исходе нападения, читаем выразительные слова: "Силы противника оказались совершенно иными, нежели это было представлено нам вышеупомянутым переводчиком Микаэлем Борисом"33. Хольмберг констатирует: "Дорогой ценой убедились, что относительно расположения и состояния крепости и сил неприятеля, а также свойств самого входа в устье реки русский переводчик сообщил неверные, введшие в заблуждение сведения, несомненно с целью заманить шведов в западню"34.
      Но не только дезинформация привела шведов к поражению. Русский источник сообщает, что Рябов и Борисов "аще и в смертной беде сущей, обаче согласяся между собою на палубе, оных супостатов свейских людей из тех один фрегат да яхту привели перед самую Двинку, прямо новыя крепости в прилук, и навели их на мель в няши, против государева ружья по прилучаю к упалой воде"35. Борисову терять было нечего: его обман раскрылся, а Рябов предупреждал, что если его принудят встать к штурвалу, то посадит корабли на мель. Оказавшись в затруднительном положении, командор доверил пленникам управление. А они, договорившись между собой и воспользовавшись суматохой во время перестрелки, посадили вражеские галиот и шняву на мель.
      Шведские источники не содержат указаний на то, что Рябов и Борисов вели какой-либо корабль36. Шведам, не добившимся от русских согласия провести эскадру в Северную Двину, при атаке крепости оставалось, по словам Хольмберга, "уповать на провидение", т. е., используя прилив, попытаться самостоятельно, на ощупь, пройти Березовским устьем. Однако оба русских пленника во время этой операции находились на борту одного из кораблей. В донесении Вахтмейетера командору о сражении читаем: "Переводчик Микаэль Борис и шкипер с русской лодьи нашими насмерть застрелены"37. Историк Н. Ф. Хольм, изучивший фонды нескольких архивохранилищ Швеции, нашел документ, в котором также говорилось: "Nota bene, Микаэль Борис тотчас же был застрелен нашими"38. Исследователь констатирует: "Переводчик Микаэль Борис, принужденный участвовать в этой атаке, заплатил жизнью за свой патриотический обман" 39 . Раненый Рябов чудом спасся: он притворился мертвым, затем, улучив момент, бросился в воду и вплавь достиг берега.
      Тот факт, что командор нигде не упоминает об использовании пленников в качестве лоцманов, можно объяснить тем, что он не хотел сообщать в официальных реляциях, как погубил два корабля в результате собственного легковерия. После боя, когда уцелевший галиот присоединился к эскадре, Леве собрал офицерский совет, на котором было решено отказаться от повторной попытки пройти в Северную Двину. Тогда шведы стали разорять окрестные поморские селения и солеварни. В конце июня - начале июля были разорены Куйский соляной промысел Соловецкого монастыря, сожжены соляные варницы и крестьянские дворы на Мудьюжском острове, соляная варница Воскресенского монастыря на р. Пялице и деревня из 11 дворов.
      Около 30 русских пленных были оставлены шведами на пустынном морском берегу, остальные (среди них и капитан Крыков) увезены в плен. Леве стремился нанести русским максимальный урон, с тем чтобы загладить впечатление от провала экспедиции. Сообщения об учиненных разорениях занимают две трети реляции командора40. Затем эскадра отправилась в обратный путь и 15 августа стала на якорь в гетеборгской гавани. Так бесславно завершилась экспедиция, с которой шведское правительство связывало столь большие надежды.
      Карл XII, находившийся с армией за пределами Швеции, еще несколько месяцев пребывал в неведении: никто из сановников не решался сообщить ему неприятную весть... В ноябре 1701 г. король прислал в адмиралтейскую коллегию в Стокгольм письмо с требованием немедленно доложить о результатах экспедиции41. По делу о провале похода было назначено расследование; в январе 1704 г. собрался генеральный военный суд, в состав которого вошли виднейшие адмиралы шведского флота. Суд вынес приговор (этот документ в его наиболее важных частях опубликован42), в котором объявил, что постигшие экспедицию неудачи объясняются объективными сложностями, несчастливым стечением обстоятельств; действия же командора в продолжение похода были правильными. Леве был оправдан, а спустя некоторое время даже возведен в дворянское достоинство, стал адмиралом и президентом адмиралтейской коллегии.
      Опоздание с приходом к Архангельску, незнание фарватера и недостаток провианта - вот главные причины, обусловившие, по мнению членов суда, провал шведского замысла. Хольмберг отнес неблагополучный исход экспедиции за счет "непредвиденных фатальных обстоятельств" и заключил свою статью словами, что эта неудача - результат "неблагосклонности судьбы"43. В обоих случаях среди причин не упоминаются ни действия русских пленников, ни отпор солдат и строителей Новодвинской крепости. Понятно, что Леве не был заинтересован в показе их истинной роли в этом деле. Что касается жизни русских поморов в шведском плену, то до сих пор об этом было известно главным образом из рассказа Рябова, записанного архиепископом Афанасием.
      Шведские документы44 не оставляют сомнений относительно роли двух отважных поморов в операции и правдивости позднейшего рассказа Рябова о пребывании в плену. Эти источники заставляют убедиться в героизме Борисова, который до сих пор в нашей историографии находился в тени. В документах содержатся новые факты, свидетельствующие о мужественном поведении Крыкова и других русских людей. Шведские источники позволяют также точнее определить значение и место похода на Архангельск в общем контексте стратегии шведского руководства в начале Северной войны.
      Результат победы при Новодвинской крепости был чрезвычайно важным. В этом сражении впервые в истории России были завоеваны иноземные военно-морские флаги. В качестве трофеев фигурировали также два военных корабля, 13 пушек, 200 ядер, припасы 45 . В последующие годы шведы уже не предпринимали попыток уничтожить северную торговлю России. Оборот товаров, проходивших через архангельскую таможню, постоянно возрастал: в 1700 г. Архангельск посетили 64 иностранных купеческих судна, в 1702-м-149, в 1708-м-208, в 1716-м - 23346. Последняя цифра особенно впечатляет, ведь в то время морская торговля уже переводилась Петром I в Петербург. Таковы были последствия событий, исход которых в значительной мере определили исключительное мужество и патриотизм простых русских людей.
      Примечания
      * От редакции. В январе 1984 г. на телеэкранах страны демонстрировался телефильм "Россия молодая" в 9 сериях (по мотивам романа Ю. П. Германа, сценарий и постановка И. Я. Турина). В связи с этим журнал получил ряд писем, в которых читатели просят рассказать об упомянутых в нем событиях. Редакция выполняет их пожелания.
      1. Вайнштеин О. Л. Экономические предпосылки борьбы за Балтийское море и внешняя политика России в середине XVII в. -Ученые записки Ленинградского университета, 1951, N 130, с. 174 - 175.
      2. Курц Б. Г. Донесения Родеса и архангельско-балтийский вопрос в половине XVII века. - Журнал Министерства народного просвещения, 1912, март, с. 87, 91 - 92; Вайнштейн О. Л. Ук. соч., с. 175 - 176.
      3. Ekonorniska förbindelser mellan Sverige och Ryssland under 1600-talet. - Dokument ur svenska arkiv, Stockholm, 1978, NN 19, 20, 38, 39; Кильбургер И. Ф. Краткое известие о русской торговле, как она производилась в 1674 г. вывозными и привозными товарами по всей России. В кн.: Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев. 1915.
      4. Nyström P. Mercatura Ruthenica. -Scandia, 1937, bd. X, h. 2, s. 287 - 288.
      5. Projekt jamte karta over en hamnsparring vid Arkangel. - Ibid., s. 291.
      6. Изюмов А. Размеры русской торговли в XVII в. через Архангельск в связи с неисследованными архивными источниками. - Известия Архангельского общества изучения Русского Севера, 1912, N 6; Рухманова Э. Д. Архангельская торговля России (XVII в.). В кн.: Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск. 1980.
      7. Голубцов Н. Новодвинская крепость. В кн.: Петр Великий на Севере. Архангельск. 1909, с. 50.
      8. [Новиков Н. И.] О высочайших пришествиях великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича... из царствующего града Москвы на Двину к Архангельскому городу, троекратно бывших; о зачатии Новодвинской крепости и о освящении нового храма в сей крепости. М. 1783, с. 54 - 55.
      9. Голубцов Н. Ук. соч., с. 53.
      10. [Новиков Н. И.] Ук. соч., с. 55.
      11. Там же, с. 59 - 60.
      12. Там же, с. 66.
      13. Сие описание из разных писменных известий и от разведывания людей собрано и сочинено самим преосвященным Афанасием, и оное здесь предлагается слово в слово. - Там же, с. 89 - 90.
      14. Fryxell A. Berättelser ur svenska historien. 22 del.: Karl den Tolftes regering, h. 2. Stockholm. 1856, s. 4.
      15. Ibid., s. 4 - 5; Koskinen Y. Finnische Geschichte von den fruhesten Zeiten bis auf die Gegenwart. Leipzig. 1874, s. 309.
      16. Holmberg E. Sjöexpedition mot Arkangel 1701. In: Karolinska Förbundets Arsbok. Lund. 1918, s. 107; Holm N. F. Kampen om ryska ishavsvagen pa Karl XII's tid - Forum navale, 1948, N 9, s. 15 - 17.
      17. Holm N. F. Op. cit., s. 19.
      18. Handlingar rörande Commendören Charles H. Lewes sjöexpedition till Archangel, ar 1701. - Svenskt historiskt magazin, Stockholm, 1849, N 1, s. 44.
      19. Den allerödmiuk horsambst Relation om alt hvad som under Expedition åth Ar changel i fram och aterreesan kann hafva sig tilldragit och passerat. - Handlingar, s. 30 - 43.
      20. Holmberg E. Op. cit., s. 116 - 118.
      21. Несколько лет тому назад архангельский краевед Н. Л. Коньков обнаружил в ЦГАДА документ (Распросная двинского бобылька Ивана Ермолина сына Седунова), согласно которому шкипера звали Иван Ермолаевич Седунов, а "Рябов" было, вероятно, прозвищем (Коньков Н. Л. Новый документ о новодвинском сражении 25 июня 1701 года. В кн.: Летопись Севера. Т. VII. М. 1975, с. 180 - 183). Выводы Конькова, первоначально опубликозанньи н местной печати, встретили энергичные возражения, хотя и не сопровожденные аргументацией (Фруменков Г. Г. Петр I на Севере. Архангельск. 1972, с. 16 - 17; его же. Соловецкий монастырь и оборона Беломорья в XVI - XIX вв. Архангельск. 1975, с. 82 - 83). Возможно, Конькову удалось установить подлинную фамилию героя, мы же будем пока называть его в соответствии с традицией.
      22. Relation, s. 31 - 32; Ноlmberg E. Op. cit., s. 120.
      23. Holmberg E. Op. cit., s. 121 - 123, 125.
      24. Relation, s. 32 - 33.
      25. Ноlmbеrg E. Op. cit., s. 123; Holm N. F. Op. cit., s. 24.
      26. Holmberg E. Op. cit., s. 127 - 129.
      27. Огородников С. Ф. Очерк истории города Архангельска в торгово- промышленном отношении. СПб. 1890, с. 130.
      28. Сие описание, с. 72. Сведения русских и шведских источников об этой стычке расходятся лишь в некоторых деталях.
      29. Огородников С. Ф. Ук. соч., с. 130. Прозоровский в сражении не участвовал. Он в тот день повел себя, согласно показаниям С. Иевлева, отправленным в Новгородский приказ, странно: "Услышав... пушечную стрельбу, поехал... к Архангельскому городу, не заехав к той новой крепости", прибыл на место боя лишь 28 июня (там же, с. 131).
      30. Holmberg E. Op. cit., s. 127 - 129.
      31. В реляции командора приведена скромная цифра потерь шведов в этом сражении: убит X. Шешерна и еще двое солдат ранены (Relation, s. 34). Это расходится с показаниями русского источника: "Многих супостатов ранили, а иных до смерти" (Сие описание, с. 74). Вероятно, на основании последнего сообщения Фруменков считает возможным говорить о спасшихся лишь "остатках экипажа погибших кораблей" (Фруменков Г. Г. Петр I на Севере, с. 16; его же. Соловецкий монастырь, с. 82).
      32. Сие описание, с. 76 - 77.
      33. Relation, s. 33; Holm N. F. Op. cit, s. 24.
      34. Holmberg E. Op. cit., s. 129.
      35. Сие описание, с. 73.
      36. В зарубежной литературе только А. Фрюкселль, знакомый с русскими источниками, сообщает, что шведам, не сумевшим найти лоцманов, "предложили свои услуги двое русских рыбаков. Но они умышленно повели суда неверным путем, и два судна сели на песчаную отмель. Раздосадованные шведы расправились с вероломными проводниками" (Fruxell A. Op. cit., s. 5).
      37. Relation, s. 34.
      38. Hоlm N. F. Op. cit., s. 24. Ср. с русским источником: "Тогда они неприятельские люди, абие их вожей, переводчика Дмитрия Борисова и Ивана Рябова в каюте бывши, единокупно из фузей стреляли" (Сие описание, с. 73)...
      39. Ноlm N. F. Op. cit., s. 24.
      40. Relation, s. 35 - 43.
      41. Ноlm N. F. Op. cit., s. 26; Hоlmberg E. Op. cit., s. 135.
      42. Transsurnt af Kongl. Amt. Ofwer-Rattens dom uti undersökning målet angående den under Commendeuren Leves anforande förrättade Expedition till Archangel. - Handlingar, s. 45 - 47.
      43. Holmberg E. Op. rft., s. 134, 142.
      44. Bespat у h J. Komentaja Lowen virhe. - Ptmalippu, 1981, N 7, s. 142 - 145.
      45. [Hовиков H. И.] Ук. соч., с. 84 - 87.
      46. Огородников С. Ф. История Архангельского порта. СПб. 1875, с. 15.
    • Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I
      By Saygo
      Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I // Вопросы истории. - 2006. - № 2. - С. 15-30.
      Российская государственность неоднократно переживала периоды активного реформирования. Революционные и консервативные, воплощенные и незавершенные переустройства роднит одно: в значительной степени все они совершались или благодаря, или наперекор влиянию извне, а значит, внешний фактор как таковой важен для понимания процесса государственного строительства в России.
      "Россия была слишком близко расположена к Европе, она была слишком сродни нам по крови и по религии, чтобы не подхватить в один прекрасный момент заразу нашей цивилизации", - писал классик французского славяноведения XIX столетия А. Леруа-Болье1. Для самой России обращение к западному опыту модернизации было способом "вновь вернуть себе качество европейской державы, утраченное в эпоху монгольского нашествия", - полагает современная французская исследовательница Э. Д'Анкосс2.
      В XVII в. вхождение русского государства в европейское русло цивилизационного развития было медленным и фрагментарным. Инновации распространялись преимущественно на военную, торговую, ремесленную области, не проникая в сферу государственного управления. Поэтому институциональные перемены в этой области, происходившие в первой четверти XVIII в., можно оценивать не только как петровский "прорыв в современность", но и как первый прецедент проевропейски ориентированной государственной политики.
      В процессе преобразования высшего, центрального и местного аппарата управления Петр I внимательно изучал его зарубежные аналоги. Начало этому было положено еще во время Великого посольства в Европу в 1697- 1698 гг., где молодой царь познакомился с коллегиальной системой управления. Применительно к России эта тема впервые возникла в "предложениях о правильной организации" русского правительства, поданными Френсисом Ли Петру I по просьбе последнего во время его пребывания в Англии в 1698 году. Однако системному внедрению нового порядка в российскую административную практику предшествовали многолетние предварительные перемены, начавшиеся вскоре после возвращения царя на родину.
      В деле государственного реформирования молодой царь в большей степени шел за требованиями жизни, нежели безрассудно ломал традиционную систему. Петр поддержал курс на перемены в Боярской думе, начавшиеся еще в последние годы царствования Алексея Михайловича. Уже тогда Боярская Дума в полном составе собиралась преимущественно по торжественным случаям, а роль постоянно действующего учреждения постепенно переходила к Ближней Думе, реально решавшей дела управления и законодательства. В отличие от полного боярского синклита Ближняя Дума состояла из лиц, которых Алексей Михайлович призывал для совета, не считаясь с их породой. В ранние годы царствования Петра I эта тенденция получила свое дальнейшее развитие. Численность Думы сокращается (на ее заседаниях в 1700 - 1701 гг. присутствовало уже не более 40 членов, хотя десятилетием раньше в ней заседало 182 человека)3, меняется ее социальный состав: аристократическое учреждение стало пополняться представителями неродовитого дворянства и приказных дельцов. Происходит типичный для ранней модернизации процесс появления и укрепления на политической сцене новой элиты. С конца 1690-х годов пожалование в прежние чины практически прекратилось. Последний окольничий и стольник упоминаются в документах 1740 г., последний русский боярин умер в 1750 году. Таким образом, не реставрируемые более средневековые механизмы достижения верхушки социальной иерархии ломаются, погребая под своими руинами старое поколение московского боярства.
      Административная реформа началась с создания в 1699 г. особого ведомства городов во главе с московской ратушей. Указ 30 января 1699 г. изымал купцов и посадское население городов в финансовом, полицейском и судебном отношениях из ведения воевод и приказов и передавал их в новый коллегиальный орган, расположенный в Москве - Бурмистерскую палату. (С 1700 г. - ратуша). В городах создавались подчиненные ратуше выборные бурмистерские (земские) избы. Земские старосты, таможенные и кабацкие головы были переименованы на голландский манер в земских бурмистров и таможенных и кабацких бурмистров4. Указ вводил в городах самоуправление - купечество, ремесленники и мелкие торговцы каждого города получили право выбирать бурмистров из своей среды. При этом поначалу городское население, согласившееся на создание новых учреждений, должно было платить налоги в двойном размере5. Большинство горожан не спешило искать преимуществ такого "дорогого" самоуправления. Петр быстро скорректировал допущенную им ошибку и в октябре 1699 г. двойной оклад был отменен, а выборы бурмистра стали обязательными. Эта реформа, имевшая (как и большинство петровских реформ) в своей основе финансовую подоплеку, должна была обеспечить более исправное поступление прямых налогов и косвенных сборов с городского населения. Само учреждение ратуши было подкопом под основы существования традиционной системы финансовых Приказов. В совокупности в Бурмистерскую палату отошли финансовые функции 13 Приказов6. Ратуша выполняла функции "центральной кассы" государства вплоть до губернской реформы 1708 - 1710 годов.
      Городская реформа представляла собой попытку создания эффективной связи между центром и городами путем учреждения коллегиального административного органа - ратуши. Ратуша должна была не только реально контролировать деньги, стекавшиеся в столицу со всей страны, но и концентрировать финансы, ранее рассеянные по разным Приказам. Впервые в русской истории административные отношения проектируется в соответствии с европейской управленческой практикой.

      Петр Великий. В. Серов, 1907
      Рассматривая модернизационные процессы - длительные, неравномерные, порой теряющиеся в толще исторической жизни - можно явственно различить детали, свидетельствующие не только о следовании страны в общем фарватере европейской модернизации, но и прямо копирующей ее отдельные фрагменты. В Россию с особым рвением везли идеи, обещавшие денежную прибыль. Хрестоматийна история Курбатова, дворецкого боярина Шереметева, который, путешествуя со своим барином за границей, живо заинтересовался идеей гербового сбора, распространившегося в Европе по примеру Голландии (в Пруссии с 1682 г., в Чехии с 1686 г., в Англии с 1694 года). По возвращении домой Курбатов отправил Петру I в 1699 г. "подметное письмо", в котором предлагал ввести "орленую" бумагу. Уже с начала 1700 г. все частные акты в России предписывалось писать на гербовой бумаге, как это было принято в странах Западной Европы. От оформления документов на гербовой бумаге ожидалась немалая государственная прибыль. Реально за девять лет средний доход от гербового сбора составил 13737 рублей7. Благодаря введению гербовой бумаги государство сосредоточивало в своих руках и нотариальные дела. На европейский манер в 1702 г. специальными указами реформировалась вся система делопроизводства. В отличие от традиции XVI-XVII веков теперь требовалось "писать на листовой бумаге, а по прежнему обыкновению на столпцах не писать для того, чтоб в приказах всякие дела были в переплете в книгах, а не в столпах"8.
      Губернская реформа 1708 - 1710 гг. перечеркнула все результаты городской реформы. Система городского управления была разрушена. Земские избы подчинены губернатору, а московская ратуша осталась высшей инстанцией городского управления только для московской губернии. Новая реформа местного управления также была попыткой Петра I преобразовать государственный аппарат России на современных бюрократических началах и по "иноземным" (шведско-немецким) образцам. Губернии разделялись на провинции, а провинции на дистрикты. Под начальство губернатора9 были поставлены: обер-комиссар (ответственный за денежные сборы), обер-провиант (хлебное обеспечение), обер-комендант (главнокомандующий войсками округа) и ландрихтер (представитель высшей судебной инстанции в губернии). Коменданты городов, державшие в своих руках все ветви власти, подчинялись по каждой отдельной отрасли соответствующему губернскому начальнику.
      Подоплекой новой реформы стало расширение государственной территории и частые разъезды царя. Развитие новых тенденций в государственной жизни требовало децентрализации управления, рациональной организации административного устройства, укрупнения объектов управления. Реформа разрушила начавшее действовать ведомство ратуши, но также нанесла удар по приказной системе. Приказы или закрылись, или трансформировались в губернские присутственные места московской губернии10. В результате проведения губернской реформы архаичный принцип назначения на должность как "государево пожалование" был уничтожен, все должностные лица местного управления стали превращаться в чиновников абсолютной монархии, то есть "государева" служба в соответствии с требованиями модернизации начала трансформироваться в государственную. Вехами этого движения по пути модернизации стало введение присяги на верность государственной службе, появление принципа выслуги и заслуг в качестве основы замещения вакантных должностей, замена денежного и поместного окладного жалованья жалованьем за должность.
      Одним из следствий губернской реформы было учреждение Сената в 1711 году. Его создание "для отлучек" Петра, мотивировалось шведским прецедентом: Карл XII, занятый в баталиях не один год, поручил управление "Сенату в Стокгольме". П. Н. Милюков, правда, подчеркивал, что сходство это ограничивалось преимущественно внешними чертами, а учрежденный в России Сенат "в сущности мало походил на стокгольмский riksradet". Истинной же причиной возникновения Сената представляется "вакуум" центральной власти. Если прежде, при традиционной деятельности Приказов, боярская консилия являлась высшей инстанцией центрального правления, то губернская реформа, уничтожив московское "единособранное правление" и передавшая власть восьми областным начальникам, ничего не сделала для согласования новой областной и старой центральной администрации11. В 1711 г., одновременно с Сенатом, был учрежден заимствованный у шведской администрации в прибалтийских провинциях институт фискалов12.
      Продолжая процесс реформирования, правительство указом 1713 г. учредило при каждом губернаторе консилиум из 8 - 12 ландратов (советников), выбираемых из среды местного дворянства и назначаемых по представлению губернатора Сенатом. (Должность ландрата была заимствована из Остзейского края). В основе этого решения лежало стремление осуществлять контроль за деятельностью губернаторов. В соответствии с идеями популярного тогда в Европе камерализма предполагалось, что все дела будут решаться губернатором вместе с ландратами коллегиально. В этом "консилиуме" губернатор был не "яко властитель, но яко президент"13. Однако ландратские коллегии при воеводах практически создать не удалось. За недостачей дворян (уже занятых на службе в армии, на флоте, государственной службе) выбирать ландратов по уездам было некому и не из кого. Назначенные Сенатом ландраты превратились в чиновников, исполнявших отдельные поручения губернаторов14. Таким образом, попытка отказа от единоличного управления на местах и следования европейским идеям камерализма в России начала XVIII столетия была мало успешной. Ландрат не стал выборным представителем губернского дворянского общества при губернаторе, а превратился в чиновника особых поручений Сената и губернатора.
      Несмотря на отторжение инноваций, следование европейским административным ориентирам стало нормой государственных преобразований. По областной реформе 1715 г. уездное и провинциальное административное деление губерний было ликвидировано. Отныне губернии 1708 г. разделялись на доли (около 5536 дворов), находившиеся в ландратском управлении. Согласно январскому указу 1715 г. ландраты вместо советников коллегиального присутствия становились единоличными начальниками над своими долями. "Доля" при этом соответствовала шведскому harad'у, а ландрат - шведскому harads15. В окраинных областях управление получало военный характер и сосредоточивалось в руках комендантов и обер-комендантов. Ландраты заменяли комендантов и обер-комендантов в тех городах, где не было гарнизонов. По штатам 1715 г. при губернаторе состояли вице-губернатор (помощник или управляющий частью губернии), ландрихтер (отвечавший за судебные дела), обер-провиантмейстер и провиантмейстеры (сборщики хлебных доходов) и разные комиссары16.
      Под влиянием сведений о деятельности шведских ландфогтов, в 1715 г. ландратам было поручено проведение переписи ("ландратская" перепись 1715 - 1717 годов). Ее неутешительные итоги, показавшие непрекращающуюся убыль населения (а значит, и "налогооблагаемой базы"), привели к идее возмещения убытков за счет внедрения новой - подушной - системы налогообложения. П. Н. Милюков в своем труде, посвященном государственному хозяйству петровской Руси, анализирует проект неизвестного автора, предлагавшего взимать налоги "поголовно", по аналогии с французской практикой поголовного налогообложения la capitation, восстановленной эдиктом 1701 года. Автор также предполагает, что пребывание царя во Франции в 1717 г. могло быть внешним поводом к предоставлению ему "известия о доходах королевства французского" и основанного на нем "нового проекта" податной реформы в России17. В итоге, в 1718 г. подворное обложение в России было сменено подушным. Историки неоднозначно оценивают прогрессивность принципа подушного налогообложения. С. Веселовский рассматривал подушную подать, введенную Петром, как регресс по отношению к развитой налоговой системе Руси, созданной в период монгольского завоевания18.
      В ходе ряда реформ 1699 - 1715 гг. Петр распространяет шведскую модель управления на все российские территории (увеличившиеся в ходе Северной войны за счет бывших шведских земель). Пересадка институтов, выстроенных по стандартам европейского камерализма, осуществляется с трудом, русская традиция отторгает новые эталоны властных взаимоотношений. В то же время, правительство твердо придерживается выбранного курса, а европейский источник свежих идей для России дарует новые подсказки решения насущных проблем.
      В последующие годы диффузия европейских инноваций в сферу государственного управления приобретает системный характер. Классики русской исторической науки показали, что к масштабному заимствованию государственных учреждений Петра привело осознание кризиса административного механизма, созданного в течение первых пятнадцати лет XVIII столетия. "Разочарованный в предпринятых самостоятельных попытках, соблазняемый представленными проектами и во время заграничных путешествий несколько присмотревшийся к западным административным порядкам, Петр постепенно пришел к решению перенести в Россию западные административные учреждения, и центральные, и областные"19.
      Объектом особого интереса царя являлось административное устройство Швеции. Причину этого шведский исследователь К. Петерсон видел в том, что Петру требовалась в качестве модели "страна не столько со схожей социально-экономической структурой, сколько с наиболее упорядоченной и унифицированной административной системой". Ни английская, ни голландская, ни прусская, ни французская системы административного управления этим требованиям не отвечали20. Кроме того, Петр I полагал, что Швеция ближе всего к России и по своим природным условиям, и по уровню развития. Экономическая система Швеции и России были отчасти похожи, а шведская строго централизованная административная структура являлась отражением абсолютистской формы правления и импонировала русскому царю, заинтересованному в создании в своем государстве системы, направленной на его возвышение, подобно могущественной Швеции, поразившей в XVII в. мир своим подъемом. Шведское устройство казалось тогда образцом во всей Европе. Кроме того, администрация Швеции была знакома России, встретившейся с ней в завоеванных в ходе войны шведских провинциях.
      Неоценимую помощь в переносе шведского опыта на российскую почву сыграл Г. Фик, хорошо знакомый с административной системой Швеции и привезший в Санкт-Петербург сотни шведских статутов, инструкций и прочих принципиальных документов. Вывезти в 1716 г. эти уникальные информационные материалы из Стокгольма (включая и шведский бюджет на 1715 г.) в условиях Северной войны было делом весьма рискованным. Часть из них была отдана на хранение шкиперам, а часть - зашита в юбки жены Г. Фика21.
      Процесс изучения западной административной системы и ее адаптации к отечественным условиям был длительным и осторожным. Внедрена коллегиальная система в России была лишь через 20 лет после знакомства с нею. Начало работы коллегий растянулось на несколько лет. Взаимосвязанность учреждений вновь выстраиваемой системы приводила к блокированию деятельности сопряженных органов при пробуксовке работы одного из них. Не получая ведомостей с мест, камер- и штатс-коллегии не могли составить свои отчеты, останавливая, тем самым, контрольную деятельность ревизионколлегии и Сената. Вопреки распространенному мнению, Милюков полагал, что коллегии были внедрены не для того, чтобы сменить устаревшую приказную систему управления. "Какие-нибудь центральные государственные учреждения необходимо было ввести, чтобы заполнить пустое место; выбора не могло быть между старыми и новыми, так как старых к этому времени уже не существовало"22.
      Главными образцами реорганизации центральных административных учреждений в ходе коллежской реформы, начатой в России в 1717 г., оказались государственные институты Швеции эпохи расцвета шведского абсолютизма, времени Карла XI. Апрельский указ 1718 г. официально определял способ устройства коллегий в России: "всем коллегиям надлежит ныне на основании шведского устава сочинить во всех делах и порядках по пунктам; а которые пункты в шведском регламенте неудобны, или с ситуацией сего государства не сходны, и оные ставить по своему рассуждению"23. В ходе реформы копировались не только количество, внешняя структура учреждений (названия коллегий, титулов и рангов чиновников, порядок бюрократического делопроизводства, отчетности, жалованья, присяги на верность императору), но и сам принцип их устройства. Во-первых, создавались центральные учреждения действительно нового, современного типа, специализировавшиеся на какой-либо одной сфере государственного хозяйства (финансах, военном управлении, юстиции и т. д.). Эти сферы не подчинялись друг другу и распространяли свои действия на территории всей страны без всякого изъятия. Во-вторых, внутреннее устройство учреждений эпохи современности, в отличие от средневековых, организовывалось на началах коллегиальности, четкой регламентации обязанностей чиновников, глубокой специализации канцелярского труда, существования устойчивых штатов служащих, получавших денежное жалование в строго фиксированном размере24. Фактически эти принципы, заложенные в фундамент государственного здания, возводимого Петром I в первой четверти XVIII в., до сих пор являются основой современной административной практики.
      Указ 11 декабря 1717 г. определял штаты коллегий в соответствии с которыми назначались президенты, вице-президенты, советники и асессоры. Канцелярия коллегии возглавлялась секретарем, в ведении которого находился весь ее штат: нотариус, или протоколист, составлявший протоколы заседаний; регистратор, ведший списки входящих и исходящих бумаг; актуариус, хранивший все бумаги; переводчик; канцеляристы; копиисты; курьеры. Особый служитель - вахмистр - вводил в "камору аудиенции" просителей. В коллегиях была правилом очередность выступлений, начиная с младших чинов. И принципы работы, и ее детали часто были прямой копией зарубежного аналога.
      Предусматривалось, что из порядка двух десятков членов коллегий три или четыре должны быть иностранцами (советник, секретарь, писарь). Не редкостью было и соотношение 50 на 50. К русскому президенту, как правило, назначали вице-президентом иностранца. (Например, в Военной коллегии при президенте князе Меншикове вице-президентом был генерал Вейде, в Камер-коллегии президент князь Д. М. Голицын, вице-президент - ревельский ландрат барон Нирот. А во главе Горномануфактурной коллегии стояло два иностранца: артиллерист Брюс и барон Люберас).
      Введение новых административных институтов требовало не только знающих новое дело руководителей, но и подготовленных исполнителей. Между тем, в России, как отмечал еще Ключевский, старых приказных кадров было недостаточно, а имеющиеся мало соответствовали деятельности в новых условиях. Для разрешения кадрового кризиса из-за границы для работы в коллегиях приглашались опытные чиновники, специалисты в различных областях. Полторы сотни "охотников для службы в русских колегиях" были наняты бароном фон Люберасом в Германии, Чехии и Силезии25. Трудности привлечения большого количества иностранных специалистов непосредственно из-за рубежа привели к другому решению: определению на службу пленных шведов. Однако в результате этих усилий на русскую службу, как выявил Петерсон, было законтрактовано только 14 человек, преимущественно из Германии и из прибалтийских провинций; только три человека были непосредственно из Швеции. В результате, например, в Камер-коллегии штат состоял из 61 русского и 26 иностранцев, при этом жалованье иностранных членов коллегии было выше (на 16 - 30%), чем русских. К. Петерсон отмечает, что жалованье, положенное иностранцам в России, даже превышало жалованье их коллег в самой Швеции. В среднем доля иностранных чиновников в штате коллегий составляла около 10%26. Они должны были заложить основу коллегиальной системы управления и научить русских коллег рутинной практике работы. Подобная тактика привлечения иностранцев для становления нового дела уже использовалась Петром ранее (1699 - 1700 гг.) при комплектовании регулярной армии иностранными офицерами. Таким образом, трансляция опыта и знаний через иностранцев, принимаемых на службу во впервые создававшиеся учреждения, была существенным фактором диффузии европейского административного опыта в России.
      Напротив, русские кадры (как высокопоставленные, так и рядовые) посылались для обучения административным навыкам за рубеж. Известно, что на протяжении ряда лет царь отправлял многих своих сподвижников (М. Ф. Апраксина, П. А. Толстого, П. П. Шафирова, А. В. Макарова, Ф. С. Салтыкова) в западноевропейские страны знакомиться с работой административных органов. В 1714 г. Петр приказал выбрать из знатных купеческих домов Москвы 15 молодых людей не старше 20 лет для посылки для обучения за рубеж. В 1716 г. 33 молодых подьячих были отправлены в Кенигсберг для изучения немецкого языка с целью последующего использования их в работе коллегий27. Петром I для перевода иностранных узаконений и многочисленных документов, собранных русским правительством, было назначено шесть дьяков. Им было приказано составлять сравнительные таблицы, которые позволили изучить в деталях государственное устройство стран Западной Европы, в том числе и Швеции, органы ее центрального управления, текущую административную и правовую практику28.
      Решению кадровой проблемы собственными силами способствовал (пусть и в перспективе) петровский указ 23 марта 1714 г. о единонаследии. В. О. Ключевский высказывался против его истолкования как-будто он был навеян европейским законодательством о майорате, но он же указывал, что Петр наводил справки о правилах наследования в Англии, Франции, Венеции29. Известно, что Я. Брюс доставил Петру "краткое описание законов (или правил) шкоцких, агленских и францужских о наследниках (или первых сынах)"30. Указ устанавливал не майорат, а единонаследие, лишая всех дворянских сыновей, кроме одного из них (не обязательно старшего), права на долю отцовского наследства, обрекая остальных на поиски службы как источника пропитания ("принуждены будут хлеба своего искать службою, учением, торгами")31.
      Попытки Петра, опять же используя шведский опыт, создать подготовительную систему, которая бы обеспечивала подрастающими кадрами (юнкерами) коллегии не привела к желаемым результатам, поскольку в России еще не была создана элементарная светская образовательная система, способная поставлять минимально обученные кадры, а русское дворянство считало канцелярскую работу ниже своего достоинства. Задача комплектования государственных учреждений подходящими кадрами стояла на протяжении всего XVIII столетия.
      Иностранцы, служившие в коллегиях, плохо знали русский язык, и большинство из них не имело представления о той шведской системе, которую они должны были внедрить в России. Большие расходы на содержание коллегий, особенно на выплаты иностранцам, привели к сокращению их количества (по некоторым данным до 20 человек в 1722 г.), когда выяснилось, что ожидаемые результаты учреждения коллегиальной системы по шведскому образцу не оправдались.
      Права, полномочия и распределение обязанностей между коллегиями в России приобретали и некоторые самостоятельные черты. Российские особенности потребовали корректировки состава и функций коллегий: существование в России развитой системы вотчинного землевладения вызвало учреждение Вотчинной коллегии32. Также была создана Юстиц-коллегия, которой не существовало в Швеции. В России был образован Главный магистрат - центральный орган управления делами городов, в котором у шведских городов с развитым самоуправлением не было необходимости. В 1721 г. была открыта еще одна коллегия "домашнего происхождения" - Святейший Синод.
      Вопрос о способности русских реформаторов предлагать собственные решения назревших проблем или о степени "творческой переработки" зарубежных образцов издавна является дискуссионным в исторической литературе. Милюков полагал, что административная и податная реформа последних лет царствования Петра I была заимствованием в своих исходных точках, но не в своем осуществлении. Приспособление к условиям русской финансовой и административной практики так далеко увело ее от исходных пунктов, что она, в конце концов, сохранила мало общего со своими образцами. Заимствования в большей степени отразились на формальной, технической стороне дела: была учреждена шведская коллегиальная структура, но она претерпела значительные изменения, приспосабливаясь к русскому Сенату; российское государство было разбито на новые областные единицы - провинции, но в жизни от властей "герада" остался земский комиссар с совершенно изменившейся компетенцией, а шведский приход оказался вовсе неприменим к отечественным условиям. Подход к введению новой податной системы также был инициирован зарубежным опытом, но "разработка реформы была совершенно самостоятельна, сознательно скрывалась от иностранцев и произведена была в теснейшей связи с практикой старого русского бюджета"33. М. Богословский также категорично утверждал: "менее всего можно упрекнуть Петра в намерении рабски копировать заграничные учреждения"34.
      Петру принадлежала мысль о создании не просто регламентов каждого учреждения, а целостной иерархии регламентов. По указанию Петра I и при его непосредственном участии был создан не имевший аналогов в Европе документ - "Генеральный регламент" (учрежденный 28 февраля 1720 г.), содержавший самые общие принципы и установки деятельности всех учреждений и чиновников. В Швеции, давшей России образец коллежской реформы, подобный документ появился лишь через 50 лет35.
      Одновременно с формированием коллежской системы и в тесной связи с ней осуществлялась реформа местного управления - вторая губернская реформа (1718 - 1719 годов). За основу местной реформы также был взят шведский образец - трехступенчатая система управления, восходившая в истоках к древнегерманской эпохе. Предполагалось перенести на русскую почву трехступенчатое государственное устройство Швеции в форме, в какой оно сложилось к концу XVII в. при Карле XI.
      По второй областной реформе решено было заимствовать все областные финансовые инстанции Швеции, за исключением базовой - кирхшпиля. Основанная на выборном самоуправлении крестьян нижняя ступень шведской системы областного управления была решительно отвергнута. "Петр был убежден, что все управление в России должно осуществляться, во-первых, из центра, и, во-вторых, без какого-либо участия церкви"36.
      В России новое административно-территориальное деление основывалось на дистриктах, включавших до 2 000 тяглых дворов (то есть, дистрикт в России оказался значительно большим по размеру, нежели герад в Швеции). По замыслу Петра I, дистриктом должен был управлять земский комиссар, назначаемый Камер-коллегией и подчиненный непосредственно провинциальному воеводе. Таким образом, дистрикт должен был сменить уезд, но стал не средней инстанцией, стоящей над "приходом" - "кирхшпилем" как в Швеции, а совершенно новой областной инстанцией.
      Над дистриктами возвышались провинции. В России, однако, было сохранено и прежнее деление на губернии. Значение губернии (теперь их стало одиннадцать) изменялось: она становилась только военным и судебным округом. Таким образом, провинция, учрежденная в соответствии со шведской моделью, не стала высшей областной административно-территориальной единицей и не заменила губернии. Старые губернии продолжали сохранять значение высших областных центров России. Провинциальные воеводы по-прежнему подчинялись местному губернатору. Такая ситуация неизбежно порождала проблемы. "Столкновение новой губернии со старой должно было вызвать путаницу в иерархии областных единиц, как столкновение коллегий с Сенатом вызвало путаницу в иерархии центральных учреждений", - констатировал Милюков37.
      Учитывая географию России, нужно упомянуть о региональных особенностях реализации реформы. В Сибирской губернии в качестве основной единицы административного деления сохранился уезд, что явилось серьезным отступлением от законодательно планировавшейся структуры управления. Дистрикты были созданы только в ведомстве уральских горных заводов и на пограничных с Китаем территориях Восточной Сибири. Несмотря на то, что основная часть территории Сибирской губернии не была разделена на дистрикты, а во главе уездов оставлены воеводы и управители, должность земских комиссаров все же была введена38.
      Как отмечал Ключевский, "Швеция и Россия были столь несоизмеримые по территориям величины, что областное деление одной не могло быть точно воспроизведено в другой", и шведская административная униформа была кое-как натянута на русские пространства39. Несоразмерность шведской модели и поля ее применения в России с неизбежностью привела к корректировке планов. Недостаток финансов и кадров объясняет укрупнение более, чем вдвое размеров дистриктов и провинций в России по сравнению со шведскими герадами и ландсгевдингствами. "Будучи выкроены по шведским меркам, они были бы гораздо более многочисленны и обошлись бы несравненно дороже учреждений прежнего областного управления", - писал по этому поводу Богословский40.
      Что касается административного аппарата, то необходимо напомнить, что в Швеции существовало три вида высших областных начальников: генерал-губернаторы (назначались на наиболее ответственные места - в пограничные провинции из высокопоставленных государственных деятелей), губернаторы (более низкие чины) и ландсгевдинги (наименее значительные чиновники). При разработке провинциальной реформы в России предполагалось, что общее руководство управлением провинции (их насчитывалось до 50) будет осуществлять генерал-губернатор (в наиболее "знатных" пограничных провинциях); губернатор, вице-губернатор, обер-комендант и комендант (в других пограничных провинциях); и воевода во внутренних провинциях (аналог шведского landshovding).
      При воеводе состояла земская канцелярия. (Остзейская административная терминология (Landcomissar, Landrentmeister и т.п.) переводилась дословно - словом "земский"). Под его надзором должны были действовать специализированные органы управления: земский дьяк (в Швеции - провинциальный секретарь) с писцом; земский камерир (соответственно заведующий сборами податей в провинции и казенными имуществами); рентмейстер - казначей, принимающий и выдающий провинциальную казну по ордерам и квитанциям строго определенной формы; земский фискал; ландмессер - земский межевщик; провиантмейстер - заведующий натуральными сборами провинции.
      В 1719 г. был утвержден ряд инструкций новых должностных лиц. Инструкции земского комиссара, комиссара, рентмейстера составляли перевод аналогичных шведских инструкций. В 1719 г. была разработана также инструкция, общая для всех провинций и единая для всех воевод. Петерсон показывает, что исходным документом для "Инструкции воеводам" 1719 г. послужила несколько переработанная для российских условий шведская инструкция ландсгевдингам 1687 года.
      Жалованье для указанных должностных лиц также рассчитывалось на основе шведского прецедента: если в Швеции лансгевдинг получал 1500 шведских денег (dsmt), то русскому воеводе назначался оклад в 600 руб. (считая шведскую денежную единицу равной 40 коп.). В то же время, российские условия потребовали дополнения шведского документа: статья 45 возлагала ответственность на воевод за информацию об обеспечении солдат и о взаимоотношениях солдат с местным населением в случае расквартирования армии в провинции41, что не имело аналога в шведской случае.
      Однако, следовать этим инструкциям не всегда представлялось возможным. Роль земского комиссара в России была иной, нежели в Швеции. Земский комиссар стал посредником между населением и расквартированной армией. Его выбирали от местного дворянства, а его основной функцией стал сбор налога и передача его полковому комиссару. В российской действительности коллегии и провинции не заменили собой Сенат и губернии, как предполагалось шведским образцом, а существовали параллельно. Выходом из этой ситуации стало присоединение к Сенату ревизион-конторы и назначение в коллегии по указу января 1722 г. новых малочиновных президентов, заменивших старых вельможных, которые остались членами Сената42.
      Помимо органов общей администрации на местах также создавались органы специальных ведомств: городского управления, главный магистрат в центре - магистраты в городах; монастырский приказ в центре - комиссары синодальной команды в провинциях; дворцовый приказ - приказчики дворцовых вотчин; лесное ведомство во главе с вальдмейстером - унтервальдмейстеры; фискальные органы под руководством обер-фискала и генерал-фискала и провинциал-фискалов в губернских центрах.
      Анализируя результаты провинциальной реформы, можно отметить их как следующие вехи на пути продвижения России по пути модернизации: власть оказалась приближена к населению, была внедрена бюрократическая система местного управления, усилилась его иерархия. Впервые было введено разделение управленческого труда на местном уровне на административные, фискальные и судебные органы. В результате проведения реформы Россия получила единое и однообразное местное управление, в основе которого лежали административные единицы менее дробные, чем воеводские уезды XVII в., но более многочисленные, нежели губернии 1708 года.
      Однако провести в полном объеме на всей территории империи провинциальную реформу не удалось, а сами вновь созданные государственные органы оказались недолговечными. Определяющей причиной этого стала нехватка средств. Милюков показал, что полное введение шведских учреждений было для России слишком дорого и не соответствовало степени ее хозяйственного развития43. "При сравнении стоимости шведского областного управления, которое предполагалось заимствовать, с русским, которое было предназначено к отмене, оказывалось, что первое во много раз обходилось дороже второго. О степени превосходства в дороговизне дает хорошее понятие тот расчет, по которому выходило, что содержание одной только лифляндской губернии со всем составом шведских учреждений и с сохранением шведских норм жалованья требовало 200000 руб., т.е. обходилось бы дороже, чем содержание всей русской областной администрации, которое в 1715 г., когда введено было жалованье ландратам, потребовало всего 173383 руб.". По расчетам Богословского "Содержание прежней петербургской губернии стоило казне 41293 руб. С новым провинциальным разделением при жалованье воеводе в 600, камериру в 200, земским комиссарам и судьям в 120 рублей, та же губерния должна была обойтись в 47816 руб.". Среди основных причин неудачи провинциальной реформы Богословский называл: превалирование практического расчета в ущерб последовательному следованию общим принципам, отсутствие широкой социальной поддержки, противоречия законодательства о реформе, недостаток профессиональных кадров для заполнения мест в новых органах власти, нехватку денежных и иных средств для финансирования новых органов местного управления, глубокий хозяйственный кризис 1720-х годов44.
      В рассматриваемый период была проведена и городская реформа. Городское сословное управление было перестроено по тому же иностранному образцу. В 1720 г. был создан Главный Магистрат и в январе 1721 г. опубликован его регламент. Местными органами городского самоуправления стали губернские и городские магистраты, заменившие в 1723 - 24 гг. бурмистерские избы. Компетенция магистратов была более широкой, чем у бурмистерских изб. Они ведали уголовным и гражданским судом, полицейскими, финансовыми и хозяйственными делами. В их подчинении находились также гильдии и цехи. Идея Главного магистрата была заимствована на Западе, но в отличие от зарубежных аналогов, магистрат не был органом сословного управления и самоуправления, а "являлся типично бюрократической организацией". Об этом свидетельствует и история составления регламента: первоначальный проект Фика, основанный на идее самоуправления, подобного западноевропейскому, царь отклонил. В этой связи Е. В. Анисимов отмечает: "в совокупности все положения Регламента Главного магистрата говорят, что целью создания этого учреждения и подчиненных ему городских магистратов было не намерение дать русским городам европейскую систему самоуправления, а желание усилить полицейскими мерами контроль над жителями городов и обеспечить исправное несение повинностей и выплату податей посадским населением"45. Указами 1727 - 1728 гг. Главный магистрат был упразднен, а все российские магистраты, созданные в годы реформ Петра I, были переименованы в ратуши и подчинены губернским и воеводским канцеляриям.
      Таким образом, Петр I, привлекая европейский, прежде всего шведский опыт, в 1717 - 1725 гг. провел радикальную перестройку управления и создал новый, современный государственный аппарат. Он отличался от прежнего значительной целостностью, согласованностью отдельных элементов устройства на всех уровнях и военной дисциплиной. Однако довольно скоро выявились серьезные недостатки, которые резко понизили эффективность работы нового аппарата, а в ряде случаев привели к отмене важнейших элементов нового шведско-русского административного гибрида сразу же после смерти Петра Великого. Причины неэффективности работы новой системы управления были разнообразны и уходили корнями в российскую почву, в вековые традиции управления.
      Петерсон объясняет небольшие, с его точки зрения, успехи российской административной системы, организованной по шведскому образцу, разными традициями исторического развития, прежде всего, наличием в России крепостного крестьянства. Шведская местная администрация не только предполагала сотрудничество класса свободных крестьян, но, более того, ее гладкая работа полностью зависела от камералистской системы, которая была интегральной и необходимой частью административного метода. Статус крепостного русского крестьянства был диаметрально противоположен свободному шведскому крестьянству, и при проведении реформ по шведскому образцу в России был выпущен нижний, приходской уровень управления, в котором принимали активное участие шведские крестьяне, но что не было позволено русским крестьянам. Учреждение шведской административной системы не было согласовано с реальными условиями и нуждами местной администрации. Отсутствие в России естественно выросшей и эффективно функционирующей камералистской системы и социальной структуры, составлявших предпосылки существования шведской системы, а не финансовые трудности названы Петерсоном ключевым фактором, объясняющим минимальный успех внедрения шведской модели управления государством в России. "Вместо того, чтобы создать рациональную и эффективную администрацию, реформа привела еще к большему беспорядку", - резюмировал исследователь46.
      Реформирование органов власти и управления, осуществленное Петром I в первой четверти XVIII в., опиралось на европейские образцы и отвечало требованиям эпохи модернизации. Нововведения, однако, неизменно скатывались с высот европейского опыта на русскую землю и рассыпались осколками, увлекая за собой шлейф ассигнованных на их внедрение расходов. Губернское устройство, создававшееся в соответствии с указом 1708 г., действовало, постоянно видоизменяясь, около одиннадцати лет. Вторая крупная реформа Петра I в этой области, инициированная в 1719 г., была менее продолжительной. Провинциальное устройство управления было отменено в начале 1727 г. просуществовав всего восемь лет.
      В петровские времена реформированию подвергся не только государственный аппарат. Принципиальные перемены в модернизирующейся системе государственной власти связаны и с идеологией самодержавия. При Петре I освященный давней традицией постулат о божественном происхождении царской власти был расширен за счет популярных тогда в Европе идей "общественного договора" и "естественного права". Новый официальный взгляд на легитимность власти был выражен в комментарии к "Уставу о престолонаследии" под заглавием "Правда воли монаршей во определение наследника державы своей". В соответствии с теорией договорного происхождения власти, господствовавшей в то время в Западной Европе, закладывалась идея о том, что власть возникла по договору и для пользы подданных, народ передал власть в руки монарха навсегда и безусловно. Подведение под обоснование власти рационального, а не религиозного фундамента имело принципиальное значение для новой государственности. "Традиция переставала быть священной, а древность государственных институтов - критерием их совершенства, что позволяло верховной власти на законном основании вносить в государственный строй и общественный быт большие изменения, руководствуясь вполне рациональным соображением - стремлением к общему благу", - подчеркивал Б. Н. Миронов. Он также акцентировал внимание на отражении изменений характера русской государственности при Петре I в самом названии России. "Святая Русь стала называться Российской империей - священное государство стало светским". 22 октября 1721 г. царь принял титул императора, став во главе Российской империи. Это явилось своего рода сменой вех. Издавна царский титул символизировал преемственность русских государей с византийскими. Новый, имперский статус указывал на стремление России следовать западноевропейским традициям47. Символическим подтверждением этого намерения стало проведение обряда коронования по европейскому образцу, начиная с 1724 г., не только государя, но и государыни.
      Несмотря на подновление формы самодержавия, суть его оставалась неизменной, но и она "сверялась" с европейскими образцами. К последнему периоду петровских реформ относится первое в отечественном законодательстве определение существа монархической власти. Петр впервые дал ясное и точное определение самодержавной власти в России: "его величество есть самодержавный монарх, который никому на свете о своих делах ответа дать не должен; но силу и власть имеет свои государства и земли яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять"48. Историки показали, что такая трактовка также была буквально заимствована из шведского права. Эти слова были фактическим переводом решения шведского риксдага 1693 г.: шведский король есть "самодержавно всем повелевающий суверенный король, который ни перед кем на Земле не ответствен за свои действия, но имеет власть и силу по своему желанию и как христианский король править и царствовать своим государством"49.
      Деятельность Петра полностью укладывается в рамки абсолютистских идей, получивших широкое развитие и воплощение в XVII-XVIII вв. в Европе. Старый порядок разрушается царем-преобразователем, новое государство созидается в соответствии с требованиями рационалистической, "разумной" эпохи. Преобразование России в европейское государство как цель сопрягалась с установлением абсолютной власти (руководимой разумом, а не обычаем) как проводником к достижению этой цели.
      В первой четверти XVIII в., параллельно с реформированием центрального и местного управления, существенные изменения происходили и в укладе царского двора. От прежней организации придворного ведомства, придворных церемониалов и обычаев Московского царства XVI-XVII вв. начался переход к европеизированным формам придворной жизни Российской империи XVIII - начала XX века. Состав, структура и обычаи русского императорского двора складывались более века. При этом усваивались как существовавшие на Западе общие принципы организации двора, так и номенклатуры придворных чинов и званий. В первом случае за образец был принят французский двор, во втором - двор прусских королей и австрийский императорский двор.
      Отказ от старого порядка формирования царского двора шел параллельно с внедрением новых должностей и функций. Кабинет Петра I возглавлял А. В. Макаров, должность которого еще в 1708 г. носила старое название - Государева двора подьячий, а спустя десять лет звучала уже на европейский манер - "придворный секретарь" и чуть позже - "кабинет-секретарь". Прежние стольники и спальники стали именоваться денщиками, пажами. В 1720-е годы для обозначения служащих двора в русском законодательстве был введен термин "штат". Причиной появления в императорской России европейских названий придворных был прием на службу иностранцев, за которыми часто оставались европейские названия должностей, и заключение междинастических браков между русским и немецким дворами50. Русские дипломаты по поручению царя специально наблюдали за системой европейских придворных чинов. Соответствующее устройство русского императорского двора должно было облегчить контакты с европейским миром и приблизить к нему Россию.
      Поворотным моментом в реформе дворцового штата и бюрократической организации в целом стала подготовка и принятие Табели о рангах 1722 года. Она являлась своего рода "системой координат" отечественной бюрократии вплоть до 1917 года. Табель о рангах, знаменовавшая собой полный разрыв со старой чиновной иерархией, появилась как компиляция из нескольких подобных европейских актов. Среди материалов Коллегии иностранных дел, использованных правительством Петра I, были полученные от русских послов аналогичные "табели" о рангах Пруссии (1705, 1713 гг.), Франции (1689 г.), Польши (до 1713 г.), Испании (до 1713 г.), Англии (1692, 1707 гг.), Венецианской республики, Швеции (1696, 1705 гг.), Дании (1693, 1699, 1717 гг.) и Священной Римской империи (1690-х годов)51. Наиболее подходящими были сочтены законодательства Дании (1699, 1717 гг.) и Пруссии (1705 - 1713 гг.).
      "Табель" предусматривала три основных рода службы: воинскую, статскую (гражданскую) и придворную, деля каждую из них на четырнадцать рангов - классов. Столь дробного деления в аналогичных западноевропейских актах не было. "Табель о рангах" обсуждалась в Военной, Адмиралтейской коллегии и в Сенате. Военные и морские чины в Сенате не вызвали замечаний: "Понеже о воинских сухопутных и морских чинах сочиненный порядок в рангах сходен против рангов других государей, особливо же французского, яко древнего и самодержавного короля, того ради об оных ничего к перемене потребного не рассуждаем показать во мнении своем...". Замечания по другим категориям чинов сводились главным образом к уточнению классов (рангов) некоторых из них, применительно к тому, как это было в других странах52. При утверждении военных и статских чинов за основу были взяты ранги чинов датского и прусского дворов. При этом должности были приняты в основном с немецкими наименованиями. По примеру Пруссии в России стали жаловаться звания советников (Rath,) - действительного тайного советника и тайного советника.
      После чинов военных и статских, третьей самостоятельной графой в "Табели" шли новые наименования придворных чинов. Чины придворных в основном были взяты из штата двора Прусского короля и все они звучали по-немецки: обер-маршал, обер-шталмейстер, обер-гофмейстер, обер-камергер, обер-егермейстер. Появление чисто немецких наименований чинов в Табели о рангах 1722 г. выглядит, по мнению исследователей, волевым актом, форсировавшим введение в русский язык иностранной лексики, которая еще не была усвоена даже верхним правящим слоем русского общества. Об этом свидетельствуют многочисленные документы, сопутствовавшие появлению "Табели о рангах" и различным придворным штатам, дававшие русский аналог иностранным словам. Выполненный в 1719 г. перевод дополнения к "Рангу швецкому гражданскому статуту" содержал русские пояснения иностранных названий: "кихен инспектор или поваренной надзиратель при дворе", "гоф-келлермейстер или придворный клюшник от погреба", "гоф кихен шрейбер или придворной поваренной писарь" и т.д.53. Таким образом, отечественные аналоги европейских чинов существовали, переход на онемеченную придворную лексику вызывал определенные затруднения и мотивировался внешним фактором - необходимостью сближения с Европой, формированием в сознании европейского общества образа просвещенной, новой России.
      Ориентируясь на немецкие чины, русские составители не копировали полностью регламенты о рангах Пруссии. Например, среди русских придворных были не все чины, числившиеся при дворе прусского короля, а также находились чины, которых не было в Пруссии. Имелись отличия в распределении рангов по классам. В обычаях российского двора с самого начала присутствовали специфический православный и национальный элементы54.
      В конце XVII в., когда в России воцарился Петр I, политические, экономические и культурные различия между Россией и передовыми странами Европы были очень значительными. Для Западной Европы "Московия" представлялась варварской державой. Еще в 1648 г. в Вестфальском мирном договоре "великий князь Московский" занимал предпоследнее место, перед князем Трансильвании. В 1670 г. один из великих ученых Европы, Г. В. Лейбниц, полагал, что будущее России - это превращение ее в колонию Швеции55.
      Четверть века Петр I отвоевывал России место на европейском пороге. Его задачей было "уравнять" российский народ "державам второго класса"56. Инновации распространялись посредством внедрения личного европейского опыта представителями российской элиты (от царя до молодых дворян); использования знаний и навыков западноевропейских специалистов. Петр I положил начало генетическому сближению династии Романовых с европейскими правящими домами, после чего развитие российского государства вне Европы было уже немыслимо. Таким образом, наиболее действенным каналом трансляции инноваций в рассматриваемый период был личный опыт и междинастические браки.
      Модернизация затронула все составляющие государственной жизни: идеологию власти, высшие, центральные и местные органы управления, повседневную практику администрирования и придворной жизни. Особенностью заимствования иностранного опыта, направленного на создание совершенной административной системы России, эффективного централизованного управления ею при Петре I, была масштабность и буквальность. С европейских образцов копировались характерные для эпохи модернизации рационалистические принципы организации управления: новые правила делопроизводства, система иерархии учреждений, контроль над их деятельностью, поддержка принципа личной выслуги, утверждение установленного денежного жалованья в качестве основного вида вознаграждения за службу, разработка новой правовой основы государственной службы и т.д. Европейское влияние отражалось в названиях новых государственных учреждений и должностей в них, в мелочах бюрократической практики.
      В ходе преобразований российская территория получила единообразную систему управления. Прочным результатом переустройства было четкое разделение дел между коллегиями. К положительным результатам коллежской реформы может быть отнесено восстановление деятельности государственного контроля. После реставрации центральных финансовых учреждений стало возможным составление общего государственного бюджета. Несмотря на все неудачи и срывы, Россия при Петре сделала решительный шаг от азиатского принципа владения господином своими подданными в направлении бюрократического управления государством европейского типа, в котором чиновники действуют в интересах государства и вознаграждаются им за свой труд и профессиональные навыки.
      В результате петровских реформ центральное управление было четко отграничено от областного. Реформа Петра стремилась выработать рациональный общий и постоянный закон - регламент учреждения, в котором четко прописывался состав учреждения, сфера его деятельности, порядок работы, взаимоотношения с другими учреждениями. Если в XVII в. воеводы разных местностей получали индивидуальные предписания, то в ходе провинциальной реформы воеводы и другие областные чины получили унифицированные специальные инструкции, регламентировавшие их действия.
      Вопрос о том, были ли преобразования в сфере государственного управления необходимыми и неизбежными, давно разрешен временем. Петру I удалось за исторически недолгое время, в том числе благодаря использованию европейского опыта государственного строительства, заложить основы настоящей империи, открыть для России новую перспективу - единственно верную для рассматриваемой исторической эпохи. Оценивая роль Петра в преобразованиях России в первой четверти XVIII в., Милюков писал, что не реформационная деятельность Петра вызвала разрушение старых учреждений, а падение старых учреждений заставило правительство обнаружить реформационную деятельность57. Заслуга Петра I перед Отечеством заключается в том, что его деятельность способствовала встраиванию России в контуры современного мира.
      Административные преобразования Петра явились первым в отечественной истории прецедентом решения фундаментальных проблем государства под непосредственным влиянием опыта Европы и в условиях сильного европейского давления. Европа, с которой, начиная с XVI века, связывалась перспектива прогресса, расширяла свою экономическую и военную экспансию. Перестройка отечественного государственного управления в ситуации войны имела своей целью удовлетворение важнейшей - военной потребности государства. Ценой вопроса был государственный суверенитет. Военный фактор одновременно служил и стимулом и тормозом преобразований. Важной причиной неудачи реформ, их отторжения действительностью помимо разницы традиций, нехватки кадров было отсутствие средств. "Центр, высасывая из местности все ее ресурсы до последней копейки и тратя их главным образом на нужды государственной обороны, не оставлял в провинциальной кассе никаких остатков на расходы по подъему благосостояния края"58.
      Давление внешнего фактора повлекло за собой внедрение абсолютно чуждых русской природе нововведений. Еще Ключевский указывал, что заимствовать чужое учреждение всегда несколько легче, чем усвоить идею, положенную в его основание. Огромные средства, затраченные на их интродукцию в государственную систему России, рассеялись по ее просторам, чтобы прорасти со временем "крапивным семенем" бюрократии. Потребовались многие десятилетия, чтобы российское общество утвердилось на модернизационном пути.
      Цена вестернизации, предпринятой Петром I в первой четверти XVIII в., в финансовом (по сравнению с допетровскими временами тяжесть налогов возросла по разным оценкам в три - восемь раз), ментальном (раскол общества) и человеческом измерении (гибель одной пятой населения) была очень велика. "Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы"59. Однако именно этот статус позволил ей развиваться в европейском цивилизационном пространстве, а со временем внести в него свой весомый вклад.
      Примечания
      1. LEROY-BEAULIEU A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris. 1990, p. 193.
      2. D'ENCAUSSE H. Russia and Europe in a Historical Context. Is Russia a European Power? The Position of Russia in a New Europe. Leuven University Press. 1998, p. 14.
      3. ЕРОШКИН Н. П. Очерки истории государственных учреждений дореволюционной России. М. 1960, с. 88.
      4. МИЛЮКОВ П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб. 1892, с. 118.
      5. Полное собрание законов (ПСЗ), N 1675.
      6. ЕРОШКИН Н. П. Ук. соч., с. 96 - 97.
      7. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 147.
      8. ВОСКРЕСЕНСКИЙ Н. А. Законодательные акты Петра I.Т. 1. М. Л. 1945, N 236, с. 195.
      9. Управители губерний стали официально именоваться "губернаторами" после указа 6 марта 1711 года.
      10. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 354.
      11. Там же, с. 411, 412.
      12. БОГОСЛОВСКИЙ М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719 - 1727 гг. М. 1902, с. 295.
      13. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Сочинения. Т. 4. М. 1958, с. 157.
      14. ЕРОШКИН Н. П. Ук. соч., с. 112.
      15. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 512.
      16. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 157.
      17. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 557, 559.
      18. ВЕСЕЛОВСКИЙ С. Сошное письмо. Т. 2. М. 1916, с. 525.
      19. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 29.
      20. PETERSON C. Peter the Great's Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Stockholm. 1979, p. 415.
      21. Ibid., p. 75.
      22. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 600, 565.
      23. ПСЗ, N 3197.
      24. АНИСИМОВ Е. В. "Шведская модель" с "русской особостью". - Звезда, 1995, N1, с. 141 - 142.
      25. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 169.
      26. PETERSON C. Op. cit, p. 128 - 129, 99 - 100, 413.
      27. АНДРЕЕВ А. Ю. "Учености ради изгнанники": опыт изучения русского студенчества в немецких университетах XVIII - первой половины XIX века. Россия и Германия. М. 2004, с. 79.
      28. ФЕДОСОВА Э. П. Из истории российской государственности. (Шведский опыт). Россия и мировая цивилизация. М. 2000, с. 187.
      29. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 88.
      30. ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ Н. Проекты реформ в записках современников Петра Великого. Опыт изучения русских проектов и неизданные их тексты. М. 2000, с. 73.
      31. ПСЗ, N 2789.
      32. КАМЕНСКИЙ А. Б. От Петра I до Павла I. Реформы в России XVIII века. М. 1999, с. 129.
      33. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 647, 648.
      34. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 31.
      35. Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб. 1996, с. 130.
      36. КАМЕНСКИЙ А. Б. Ук. соч., с. 137.
      37. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 616, 625.
      38. АКИШИН М. О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века: структура и состав государственного аппарата. М. Новосибирск. 2003, с. 59.
      39. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Ук. соч., с. 182.
      40. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 50.
      41. PETERSON C. Op. cit, p. 261, 280 - 281.
      42. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 723.
      43. Там же, с. 619.
      44. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 262, 270, 507 - 521.
      45. АНИСИМОВ Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого. СПб. 1997, с. 136, 137.
      46. PETERSON C. Op. cit., p. 297, 414, 302.
      47. МИРОНОВ Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII - начало XX вв.). Т. 2. СПб. 1999, с. 127.
      48. ПСЗ, N 3006, Устав воинский. Артикулы. Глава III, 20.
      49. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 673.
      50. АГЕЕВА О. Г. Реформа штата царско-императорского двора в первой четверти XVIII века. Ментальность в эпохи потрясений и преобразований. М. 2003, с. 51, 57 - 58.
      51. ТРОИЦКИЙ С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в. Формирование бюрократии. М. 1974; АГЕЕВА О. Г. Ук. соч., с. 61.
      52. ШЕПЕЛЕВ Л. Е. Чиновный мир России. XVIII - начало XX вв. СПб. 1999, с. 134.
      53. АГЕЕВА О. Г. Ук. соч., с. 59, 63, 65.
      54. ШЕПЕЛЕВ Л. Е. Ук. соч., с. 395.
      55. МОЛЧАНОВ Н. Н. Дипломатия Петра Первого. М. 1986, с. 428.
      56. КЛЮЧЕВСКИЙ В. О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М. 1993, с. 264.
      57. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 292.
      58. БОГОСЛОВСКИЙ М. Ук. соч., с. 101.
      59. МИЛЮКОВ П. Н. Ук. соч., с. 735; НЕФЕДОВ С. А. О цене петровских реформ. Парадигмы исторического образования в контексте социального развития. Екатеринбург. 2003, с. 143 - 152.