Умблоо

Sign in to follow this  
Followers 0
  • entries
    724
  • comment
    1
  • views
    57,699

Contributors to this blog

Камакурские байки: друг самому себе

Sign in to follow this  
Followers 0
Snow

71 views

О том, как досточтимый Синкайбо: исчез без следа
В наши дни живёт отшельник по имени Синкайбо:. Он не имеет постоянного пристанища, странствует, полагаясь на облака и ветер. Кажется, по мирскому счёту он – потомок господина Ханадзоно. Он – сын министра Ясимы, прежде носил имя Мунэтика и был наместником края Ава.
Неизвестно, какие помыслы он имел в прошлом, но когда дом Тайра погиб, мир на глазах переменился, стал для него ничтожен, и сердце его пробудилось, он встретился с давно уже ушедшим от мира отшельником по имени Буссё:бо: и стал служить ему. Они затворились на горе Ко:я и там подвижничали много лет.
А потом отшельник Дайбуцу отправился в Китай, и Синкайбо:, связанный с ним общей судьбой, поехал вместе с ним. В тех краях он пробыл несколько лет, и способ его подвижничества был необычен. Он совсем не жалел тела и жизни. Однажды он предался сосредоточению сидя под деревьями: вместе с ещё тремя подвижниками ушёл далеко в горы, и там они даже не стали плести себе изголовья из трав, всецело вверили тела свои росе и ветру, подвижничали сорок или пятьдесят дней, двое из четверых не выдержали, бросили это дело и ушли, но Синкайбо: остался.
Потом он вернулся в нашу страну, жить в окрестностях столицы ему сделалось немило, и кажется, он всё время проводил в таких местах, как Эйсука, Акуро, Цукару или Цубо-но Исибуми. У Синкайбо: было несколько сестёр; та, что поселилась в келье Риэмбо: при храме Тэнно:дзи, в прошлом, кажется, известна была как госпожа Хатидзё: из свиты государыни Кэнрэймон-ин. Отшельник же странствовал по горам и лесам, следов его нельзя было найти. Порой вести о нём доходили, но в последнее время никто не сообщал, что видел его лично, где он и что с ним, неизвестно.
Однажды он по пути зашёл по старой памяти поговорить с сестрою; два или три года перед тем о нём уже никто не вспоминал, а тут явился страшный человек, каких свет не видел. Мальчишки толпой шли за ним, смеялись и поносили его: сумасшедший!
Госпожа-монахиня оглядела его – а это словно бы и не человек: истощённый, почерневший монах, бумажное платье грязно и изорвано в клочья, поверх него конопляный плащ из лоскутов, собранных там и сям, едва держится на плече, на голове шляпа из коры с обломанными краями. Госпожа подумала: удивительно! кто же это такой? – а это Синкайбо:, о ком она годами не имела известий.
У госпожи при виде брата в глазах потемнело, стало ей его жаль, больно безмерно. Сначала ей показалось, что с ним – таким – она не сможет говорить, но он скинул ветхие лохмотья, переоделся, и брат с сестрой спокойно побеседовали обо всём, что случилось за эти годы.
– Ты теперь состарился. Прошла пора твоих всегдашних странствий. Тебе нужно где-то осесть и предаться молитвам! – настойчиво убеждала сестра, и решили так: Синкайбо: в Ямадзаки построит хижину, вместе с одним младшим монашком поселится там, и этот монашек будет сообщать сестре о делах брата.
Наставник и монашек прожили там много дней и месяцев, и однажды проведать Синкайбо: зашёл отшельник из Хирокавы, что в краю Кавати. Наставник увиделся с ним, они беседовали всю ночь, и монашек издали слышал слова Синкайбо:
– А я не считаю, что надо непременно усердствовать ради будущего века. Временами это мешает. Бродить, как раньше я бродил, блуждать, не зная, куда идёшь, – только такая жизнь, думаю я, совсем не пятнает сердца…
Странно! – подумал монашек, но сразу не решил, что делать, прошёл мимо, а через четыре или пять дней после той ночи Синкайбо исчез неведомо куда.
Монашек был человек с сердцем, очень опечалился и в слезах отправился на поиски, но нигде Синкайбо: не нашёл. Той ночью наставник упомянул, что отправится в край Тамба, я же слышал обрывок разговора! – вспомнил он, полный решимости, стал искать там и нашёл в месте, что зовётся Анау.
Отшельник с удивлённым видом спросил:
– Ты как здесь очутился?
Монашек ответил:
– Не я ли день за днём старался служить вам, как подобает! Вот и захотел узнать, что с вами! – так он говорил с глубоким чувством.
– Решимость твоя редкостна и трогательна, – отозвался Синкайбо:, – но так дело не пойдёт.
И наотрез отказался оставить монашка при себе. Тот ничего не мог поделать, вернулся восвояси. Куда он делся потом, неизвестно.
Сколь достойный пример в нынешнем веке! Когда слышишь о таком, понимаешь, как глупо твоё собственное сердце, и хоть сравняться с таким подвижником трудно, но надо к этому стремиться.

Тут один человек сказал:
– Подобное подвижничество – не наша доля. У одних тело слабо, подвержено недугам, у других мало одежды и еды, и сердце от этого приходит в смятение. То ли дело – устроить тело как следует, успокоить сердце и мирно молиться, памятуя о будде!
Всё это говорится лишь потому, что решимость мелка, помыслы о пути скудны. Если истинные помыслы не пробудились, трудно следовать Закону Будды. Жизнь-росинка тает легко. Помышляя об одном, не надо думать о посторонних делах. Если хоть на полчаса ощутишь страх – надо отбросить это, как ядовитую змею, отвратиться от тела, как от источника страстей. Так, решительно отбросив нынешнее тело ради Пути Будды, надо думать о том, как обрести то тело, которое больше не вернётся в этот мир. Недуги приходят, смерть близится – неужто об этом теле стоит жалеть? Оно – основа дурных деяний. Оно – хранилище нечистоты. А предстоит ему в итоге стать землёй у дороги. Зачем же им дорожить? И как бы там ни было, одежда и еда – воздаяние, получаемое в этой жизни. Они зависят от небесной судьбы. Болезни тоже приходят как наследие прежних жизней, их лечат, но не обязательно они уходят. Мы видим, как чахнет богатый человек: когда процветал, надевал много слоёв одежды принимал лекарства, завешивал свои покои занавесами, всячески обихаживал своё тело, при ветре и жаре всегда тревожился, божество-сердце его никогда не было спокойно. И вот, этот же человек обеднел: тело мучают голод и холод, лекарств не достать, всевозможные бедствия одно за другим рушатся на него. Будь всё по-старому, если бы внезапно заболел, он бы умер; но теперь, когда тело брошено, болезни тоже уходят вслед за ним: как раз потому, наверное, что через тело мы получаем наследство прежних жизней, а судьба имеет свои пределы. И конечно, сила будд не ничтожна – какой недуг с ней сразится? А если есть их чудесный отклик, то и тело делается сильным.
Вообще же, хоть и отвратишься от него, оно умирает. Хоть и жалеешь его, сохранить это тело не сможешь. По счастью встретился с Законом Будды, услышал о пути, что ведёт к непременному возрождению, – и всё же заботишься о временном теле, проводишь весь свой срок, опутанный пятью желаниями. Разве не напрасно?
Когда мы приходим к тем вратам, где нас побуждают к ученью, слышишь о милосердном обете Амиды и его деяниях ради нашего возрождения, то всё это кажется простым. Но, если хорошенько подумать, с безначальных времён мы снова и снова рождались и умирали в круговороте, и родиться в пределах Великой колесницы, с благими корнями, в стране радостной, счастливой и беспорочной, должно быть очень трудно – если сердце не пробудится и если никто не поможет! При этом обычай нынешнего века – лишь иногда с рассеянными помыслами повторять молитву и рассчитывать, что в последний час удастся вознести истинную молитву, трудную для постижения. Мы не понимаем, что ближние наши, обретшие возрождение, унаследовали благо из прежних жизней и имели внутренние заслуги, считаем, что нам самим будет легко. До чего же глупо! Вот если подумать: грешнику, виновному в пяти тягчайших злодеяниях, за одну молитву, за то, что он один раз произнесёт имя, обеспечена помощь будды. Кажется: почему бы и нам на это не надеяться? Однако кто творит худшие злодеяния, тот способен на это из-за того, что сердце его уже сейчас отважно, а значит, когда одумается, он тоже будет сильным. Ведь чтобы обрести свидетельство в единый миг, когда жизни приходит конец, – для этого нужна сила! А у таких, как мы, сердца изначально слабы, никчёмны, мы даже на тяжкие грехи не способны. И на истинное раскаяние тоже не способны, а потому и расцвести сердце наше не может. Мы глупы, безумны, темны, тупы, с нами иметь дело – всё равно что резать грязь.
Кто хочет, чтобы сердце его пробудилось до самой глубины и в этот раз он непременно продвинулся к возрождению, тот быстро отвращается от славы и корысти, отбрасывает тело и жизнь, истово трудится: вот к чему нужно постоянно стремиться. Если пловец даст отдых рукам, он утонет и погибнет. Кто бросился в огонь, если не истратит все силы, ничего не получит. И возрождение в краю Высшей Радости тоже таково. Нужно всем сердцем стараться, трудиться и ни в коем случае не лениться.
Если привязанность к миру ещё не исчерпана, нужно спокойно обдумать и разобрать состояние этого тела. Обычно это тело есть – и его нет, и к тому же оно – не та вещь, что остаётся надолго. И не такая вещь, что рождается-превращается вдруг. Во сне, в потоке рождений и смертей причины-связи сами собой согласуются и на время являют облик, в котором нам воздаётся за дела, – только и всего. Можно сказать, что тело подобно жилищу странника, снятому на одну ночь. К чему тут можно привязаться? А раз так, то «облик – не хозяин навсегда, дух – не дом навсегда», – так сказано.
Это тело – вот такое никчёмное, и всё же, смотря по тому, мудро или глупо наше сердце, тело может становиться нам и врагом, и мудрым другом. Как сказано в сутре, «у человека за один день бывает 800 миллионов 4 тысячи мыслей, и ни одну из них нельзя назвать безгрешным деянием». И за год, за два таких нет, и за всю жизнь таких тоже нет. С безначальных времён они накапливаются, и конца им опять-таки нет. Эти грехи, как тень, следуют за телом, и даже те, кто родился на высшем небе без мысли и без безмыслия, не отдаляются от них, и когда воздаяние исчерпается, неизбежно с этими грехами отправятся снова на три знакомые дурные дороги.
Грехи эти называют глубокими – почему? Потому что каждый дорожит своим телом. Тело – корень и исток грехов, враг для сердца, но, однажды родившись, тело и сердце истово любят друг друга. Потом, когда жизнь исчерпается, тотчас тело бросят в горах, оно понапрасну станет пищей для зверей и птиц, сердце же одно отправится на Тёмную дорогу и будет тогда досадовать и каяться: что же я, думаю о теле, а оно со мной не осталось до конца! Совершив всевозможные грехи, с какой горечью смотрю я на них!.. Но что тогда со всем этим поделаешь?
В «Смешанных сутрах агамы» приводится такое сравнение: у человека в доме был слуга. Всё, что он делал, господину было по сердцу, ни в чём он не плошал. Хозяин и слуга всецело полагались друг на друга, хозяин слугу с утра до вечера жалел и опекал. Чего бы тот ни пожелал, начиная с одежды и еды, вплоть до пустых увеселений и шуток – всё ему разрешалось. Будто бы он и не был слугой: ни в чём его сердце не знало отказа. И при этом слуга много лет, как враг, строил козни, служа хозяину, и понимал ли он решимость хозяина? В итоге слуга выбрал время, внезапно убил хозяина и исчез. Слуга этот – наше тело. Хозяин – наше сердце. По глупости сердца мы не понимаем, что тело наш враг, теряем благо, унаследованное из прошлых жизней, попадаем в дурные пределы.

В древние времена почитаемый Маудгальяяна шёл по широкому полю, а там страшный на вид демон бил молотом по белым иссохшим костям. Маудгальяяна удивился и спросил, а демон ответил:
– Это тело моей прежней жизни. Пока я был жив, я получил это тело, и потому, желая вещей, жалея вещей, совершил множество грехов, и теперь получил тело голодного духа. Страдая, я злюсь и досадую на это тело, вот и прихожу сюда всякий раз и бью его.
Выслушав, Маудгальяяна пошёл дальше, а в другом месте несказанно прекрасный небожитель явился и осыпал цветами мёртвое тело. Маудгальяяна снова спросил, и небожитель ответил:
– Это как раз моё прежнее тело. В этом теле я накопил заслуги, и поэтому теперь возродился на небе, получаю всевозможные радости, и чтобы воздать за это, прихожу сюда и подношу ему дары.

Итак, всецело досадовать на тело не нужно. Смотря по тому, следует ли оно благу или злу, оно может стать великим мудрым другом. Общинный старейшина Какутё: из молельни Тосоцу обрёл свидетельство, созерцая лунный круг. В записи его обета говорится: «Даже если получу чудесное тело из багряного золота, поклонюсь прежним своим костям в жёлтой земле». Воистину, для людей, кто помышляет о Пути, это тело само по себе – не то, что следует чтить и чему радоваться. Они понимают основы, не щадят тела и жизни ради Пути Будды, и даже если не совершают покаяния ни на уровне основы, ни на уровне дел, даже если не исчерпывают до конца трудных деяний на шести переправах, всё равно обретают заслуги, ведущие к переправе.


Отшельник Синкайбо: в миру носил имя Тайра-но Мунэтика 平宗親, даты жизни неизвестны. Его приёмным отцом был министр Ясима 八島の大臣, он же Тайра-но Мунэмори 平宗盛, один из сыновей Киёмори (см. выше рассказ 2–6); сестрой Мунэтики и тёткой Синкайбо: была государыня Кэнрэймон-ин建礼門院, супруга государя Такакуры, о которой говорится ниже. Мунэтика в юные годы числился наместником края Ава 阿波 (когда родичами Тайра, в том числе невзрослыми, были заняты все руководящие должности), принял монашество около 1185 г., когда род Тайра потерпел поражение в междоусобной войне с родом Минамото. Родная семья Мунэтики состояла в родстве с Минамото. Об отшельнике Буссё:бо: 仏性坊 ничего не известно. На горе Ко:я находились главные храмы школы Сингон и селились подвижники «таинств»; там разрабатывали и «тайную» версию амидаистского учения.
Отшельник Дайбуцу 大仏 – Тё:гэн 重源 (1121–1206), прозвище получил за то, что собирал средства на восстановление храмов города Нара, сожжённых войсками Тайра в пору междоусобицы, и в частности, на починку знаменитой статуи Большого будды, Дайбуцу. В Китае Тёгэн побывал несколько раз; вероятно, Синкай сопровождал его в 1199 г. «Связанный общей судьбой» – таёри-ни цукитэ, имевший причины подвижничать вместе с ним. «Изголовье из трав» – поэтический образ временного пристанища (восходит к «Исэ-моногатари», 83). О каких местах странствий Синкайбо: идёт речь (Эйсука, Акуро, Цукару), не ясно, но они упоминаются и в историях других странствующих монахов XII–XIII в., в том числе поэта Сайгё:; возможно, как и Цубо-но исибуми, эти названия отсылают к дальнему северо-востоку острова Хонсю:.
«Облик – не хозяин навсегда…» – цитата из «Сутры о человеколюбивых государях» («Нинно:-кё:», TСД 8, № 245, 830b). Источник следующей цитаты («У человека за один день…») неизвестен. Сравнение тела и сердца с господином и слугой восходит к 5-му разделу «Смешанных сутр агамы» («Дзо: агон-кё:»).
Рассказ о встрече Маудгальяяны (ученика Будды) с демоном и небожителем восходит к «Сутре притч государя Ашоки, проповеданных Чтимым богами» (天尊説阿育王譬喩經, «Тэнсон сэцу Аикуо: хию-кё:», ТСД 50, № 2044), входит также «Хяку иннэнсю:», «Хэйдзи-моногатари» и в пьесу «Ямамба».
Какутё: 覚超 (960–1034) – наставник школы Тэндай, ученик Гэнсина; цитируется его сочинение «Госо:кайсин-сики»五相戒身私記.

Via


Sign in to follow this  
Followers 0


0 Comments


There are no comments to display.

Please sign in to comment

You will be able to leave a comment after signing in



Sign In Now