Вся активность

Этот поток обновляется автоматически   

  1. Сегодня
  2. Небывалое - бывает!

          Это - мультфильм!       А это - суровая реальность:       Все, мой день сделан! А ведь хотел с утра принести в массы разумное, доброе, вечное!       P.S. Утащено у камрада andrewbek_1974 Via
  3. Вчера
  4. Peter C. Perdue. Military Mobilization in Seventeenth and Eighteenth-Century China, Russia, and Mongolia // Modern Asian Studies, 30, pp 757-793. 1996   Этот же автор написал монографию China marches west: the Qing conquest of Central Eurasia. 2005
  5. Вопрос по немецкому флоту

    В войну 1877-1878 годов, в самый ее пик, когда русские войска были у Стамбула, англичане начали угрожать ввести свою эскадру в Балтику. В наших исследованиях (в частности - Козлов) пишут, что после демарша Бисмарка, который пригрозил, что объединит свои морские силы с русскими, англичане резко охладели к этой затее. Насколько я помню, у немцев на тот момент было 2 устаревших броненосца английской постройки (Арминия и Кронпринц), и 2 совершенно хреновых броненосца французской постройки (Фридрих Карл, деревянная прокладка которого сгнила уже через тройку лет и Принц Адальберт), ну и построенный в Германии броненосец Ганза, который по-быстрому переквалифицировали вообще в корвет. Кроме того - имелось 6 броненосных (вроде для бронепалубных еще рано?) фрегатов, 2 монитора (Рейн и Мозель), 6 броненосных корветов (на август 1878, на зиму - всего 3) 2 плавающих батареи, и мелочи типа авизо, канонерок и катеров. Торпед еще вроде не было, их классы устроили только через год. На Балтике у нас Петр Великий и 6 броненосных и полуброненосных фрегатов, плюс - не помню сколько броненосных самоходных батарей. Вопрос - чем так опасен Англии показался союз на море Германии и России? Вроде силы то совсем мелкие, и та же Средиземноморская эскадра Хорнби (броненосцы Александра, Темерер, Эджинкорт, Ахилес, Свитшур, Султан, фрегаты Рейли, Хотспур, Руби и Ресерч) крыла эти силы в открытом бою, как бык овцу. Или к 1870-м пришло понимание, что придется по типу Крымской выковыривать противника из баз, а там мины, мели, вражеские канонерки, и т.д.? На картинке эскадра Хорнби рассекает волны Мраморного моря, спеша к Стамбулу на выручку турок. Via
  6. Трудности перевода

    А как ударил Илья Муромец ... и вбил дурачка в землю по самые небалуйся! Еще рекомендую сказку про колобка - тоже сильный источник. Вы вообще, головой только кушаете или иногда думаете?  
  7. Китайский фарфор

    Чрезвычайно сильно сомневаюсь. То, что в китайском аукционе написали "Цяньлун, гуанцай хуацаовэнь бэйде  (лянтао)", говорит только о том, что хотят получить за этот набор в денежных знаках. Клейма Цяньлун, Чэнхуа, Цзяцзин и Цзяцин и т.п. ставят и до сих пор. И фиг придерешься - клеймо-то вот оно!  
  8. Разведкой в то время занималось не Адмиралтейство, а Департаменты - Северный и Южный, а главами разведок были соответственно секретари Северного и Южного Департаментов, а так же вице-король Ирландии. Кроме того, функции разведки исполняли послы при странах, и купцы. Купеческие компании подавали в департаменты (сначала в Северный и Южный, а после - в Департамент Торговли) ежегодный отчет, составленный по донесениям купцов, о той или иной стране, какие там налоги, таможня, какие товары есть, что можно ввозить или вывозить, какое народонаселение и так далее. В общем, это были полноценные обзоры той или иной страны. Эти обзоры и отчеты попадали в секретариат иностранных дел, который по ним корректировал политику. Купец, кстати, не писать отчеты не мог. Иначе лишался государством (или торговой компанией) лицензии на право торговли в зарубежье. Сведения же о вооруженных силах, о составе флотов, о технических новшествах поставляли послы и атташе. Via
  9. Почти по Фрейду

    ("любопытно, какие у него комплексы!")?       Или же оговорка по Ницше?       "Попытка создать себе a posteriori такое прошлое, от которого мы желали бы происходить в противоположность тому прошлому, от которого мы действительно происходим, — попытка всегда опасная".       Или то и другое вместе, создающие гремучую смесь?       P.S. Картинки живо напомнили описание персонажей из "древнерусского", такс-скать, экшна от Ивана Кошкина.       "Святомуд - князь одного русского княжества, атлетически сложенный блондин с низким лбом, могучей челюстью и короткой вьющейся бородкой. Насильник и убийца, положительный персонаж.       Яроблуд - князь другого русского княжества, брат Святомуда атлетически сложенный блондин с низким лбом, могучей челюстью и короткой вьющейся бородкой. Насильник и убийца, отрицательный персонаж.       Владибуй - князь (просто князь, убивают быстро), брат Святомуда и Яроблуда атлетически сложенный блондин с низким лбом, могучей челюстью и короткой вьющейся бородкой. Насильник и убийца, персонаж.       Бивнебор - князь третьего русского княжества, атлетически сложенный седеющий блондин с низким лбом, могучей челюстью и короткой вьющейся бородкой. Насильник и убийца, не отрицательный и не положительный персонаж (убивают быстро).       Свиндель - вождь варяжской дружины, атлетически сложенный блондин с низким лбом, могучей челюстью и короткой вьющейся бородкой. Насильник и убийца, персонаж (просто персонаж)". Via
  10. Последняя неделя
  11. Трудности перевода

    Эйрик сказал, чтобы его подняли на острие копья и держали, пока он не умрет. И сказал Эйрик: Не желаю добра за брата, ни окольцованной девицы, не хочу я слышать Эйстейна, говорит он об Агнара смерти. Мать обо мне не плачет, над бранью умереть мне суждено спокойно пригвожденным древком. Но перед тем как быть поднятым на копье, он увидел, что один из людей трепещет от страха. Тогда он сказал: Þau blerið orð it efra, eru austrfarar liðnar, at mær hafi mína mjó, Áslaugu, bauga; þá mun mest af móði, ef mik spyrja dauðan, min stjúpmóðir mildum mögum sínum til segja. Так и было сделано, Эйрик был поднят на острие копья и умер над полем битвы. Прядь о сыновьях Рагнара
  12. Jeremy A. Sather.A Critique by Any Other Name:Part 2 of Imagawa Ryōshun's Nan Taiheiki // Japan Review 31 (2017): 25–40. Как Уэсуги Норитада может быть одновременно убит в 1454-м и помереть в 1461-м????
  13. Китайский фарфор

    Кстати говоря,я предполагал что экспорт Цин,но что ранний гуанцай не думал.Это конечно же не значит что раритет,но вещь тех поколений всё одно интересно.  
  14. Еще одна раздача слонов

    Народ, я хочу спросить прямо. Естественно, это касается не всех, но и не сильно малое количество. Вам не надоело строить версии на недостатке информации? Не лучше ли просто все узнать, если вопрос вас интересует? Ну чтобы банально не выглядеть глупо. Это будут своего рода ответы на вопросы по Николаевской России, не хотелось бегать по веткам, чтобы ответы не затерялись. 1. Самый любимый вопрос всех мало знакомых с политикой Николая I - а какого фига Николай помогал Турции в 1833-м и Австрии в 1849-м? Ведь с ынторнета-то лучше видно, что делать, правда? Итак, чем была обусловлена помощь Турции против Египта? Проблема в том, что Египет и его восстание было чисто французским проектом. Французские военные советники готовили там армию, французские офицеры командовали войсками, и т.д. И далее Египет восстает и начинает бодро шагать по Малой Азии, и доходит аж до Сирии. Проблема была в том, что Турция после Андрианопольского мира 1829 года фактически находилась под сильным российским влиянием. Краткие итоги Адрианополя. Согласно договору: 1) Россия возвращала Турции все территории в европейской части, занятые в ходе войны, за исключением устья Дуная с островами. 2) К России переходило все восточное побережье Чёрного моря от устья Кубани до пристани святого Николая с крепостями Анапа, Суджук-кале и Поти, а также города Ахалцихе и Ахалкалаки. 3) Турция признавала переход к России Картли-Кахетинского царства, Имеретии, Мингрелии, Гурии, а также Эриванского и Нахичеванского ханств (переданных Ираном по Туркманчайскому миру). 4) Подтверждалось право российских подданных вести свободную торговлю по всей территории Турции, российские подданные на турецкой территории были неподсудны турецким властям. 5) Турция также предоставляла право русским и иностранным торговым судам свободно проходить через Босфор и Дарданеллы. 6) Турция обязывалась в течение 18 месяцев уплатить России контрибуцию в размере 1,5 млн голландских червонцев. 7) Турция подтверждала принятые по Аккерманской конвенции 1826 года обязательства по соблюдению автономии Сербии. 8) Отдельным актом обеспечивалась автономия Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии) в соответствии с условиями Аккерманской конвенции, а также устанавливался пожизненный срок правления господарей этих княжеств. На время проведения необходимых реформ в Дунайских княжествах оставались русские войска. 9) Турция согласилась также с условиями Лондонского договора 1827 года о предоставлении автономии Греции. Короче, после того как Дибич привел русские войска под Стамбул Турция стала чем-то типа "Гаврюша! Ко мне!" И тут появляется сила, которая в случае победы будет "Гаврюшей" уже не России, а Франции. Вопрос на засыпку - вы бы сами как себя повели в этой ситуации? Помощь Австрии в венгерском восстании. Я только одно слово скажу - поляки. Естественно поляки активно начали участвовать за венгров. А поскольку по словам Нессельроде "политика русского государства должна быть монархической и антипольской", думаю, главный мотив в пользу помощи Австрии понятен? При этом вступали в Венгрию с большой неохотой вообще-то, и Николай очень колебался, помогать или не помогать. Пожалуй решающим мотивом стала именно возможность еще одного восстания в Польше. 2. Особенно я люблю цитатки из наших учебников. Ну что-то типа: "Стремление оградить учебные заведения, дающие среднее и высшее образование, от проникновения в них представителей недворянских сословий привело к необходимости возведения законодательных преград для этих сословий." Вообще на самом деле проблема была в другом. И была она чисто финансовой. Дело в том, что помещичье землевладение перестало быть выгодным. И количество разорившихся дворян год от года росло. Кому реально интересно - бегом читать Нефедова: https://history.wikireading.ru/232903 Ять, этих дворян надо было как-то кормить в конце концов! Некоторых стали даже переводить в однодворцы, а то и в государственных крестьян. Именно этим и объясняется повышение ценза для недворян при поступлении в учебные заведения. В результате сложилась парадоксальная ситуация (спасибо тебе, Петр-Три!) - когда-то давно дворянам разрешили образовываться "на дому" (до этого Петр I их в европы высылал учиться), более того - отменили аттестационные комиссии (Петр I лично возглавлял их, по фильму "Табачный капитан" должны помнить). В результате получилось прям по-пушкински: "мы все учились по-понемногу, чему-нибудь и как-нибудь". Во Власти процент грамотных составлял всего 23%. То есть потребность в грамотных управленцах, администраторах, причем всех уровней, была очень острой. Но с другой стороны, нужны были такие студенты, которые сами за свое образование могли бы заплатить. Замкнутый круг. Николай, и в этом его прямая заслуга, стал основоположником единой системы образования, создав лестницы "гимназия-училище" и "гимназия университет". Проблема опять же была а) в аттестации и б) в плате за обучение. Специально для крестьян (привет учебникам!) с 1836 года начали создаваться школы при монастырях и церквях - это был прообраз церковно-приходских школ. К 1851 г. насчитывалось свыше 4,7 тыс. таких школ. В 1870-е годы эти школы перешли в управление земствам. 3. Вся 30-летняя политика Николая привела к Крымской войне. Ну давайте посмотрим. Русско-персидская война 1826 года - и в результате Иран - фактически протекторат России. Русско-турецкая война 1828-1829 годов - и Турция фактически протекторат России. Подавление Египетского восстания 1833-1834 - Ункяр-Искелесийский договор, согласно которому Черное море фактически становится русским озером. Да и Крымскую войну (кто читал цикл на Варспоте - знает) предсказать заранее было фактически невозможно. Понятно, что Николай действовал в своей парадигме, в своем шаблоне. Понятно, что обладая послезнанием скорее всего надо было в определенный момент менять модель поведения. Но проблема в том, что нынешние обвиняют Николая по факту в том, что он... не был гением! Так и хочется спросить - мужики, ну вы-то у нас гении, ну-ка надавайте нам прогнозов по Сирии, курдам, Кореям на пять лет вперед. А на 20 - сможете? А че так? Неужели не можете? Хм... И Николай не мог. Ох не гении вы, ох не гении.... 4. Особо доставляет приписывание к достижениям Горчакова и Александра-Два присоединения Приамурья и Уссурийского Края. Здесь по тэгам "Крымская война" много интересного о Муравьеве-Амурском. Не нравится читать здесь - вполне есть в сети мемуары Муравьева и Невельского. До хрена и больше разборов сплавов по Амуру и отношений с Китаем в период с 1854 по 1868-й. Граждане! Приамурьем и Уссурийским краем мы обязаны исключительно Муравьеву-Амурскому. Это был наш ПОСЛЕДНИЙ РУССКИЙ КОНКИСТАДОР. Немного цитат: «До сих пор мы действовали на Амуре, не прерывая дружеских отношений с cocедями, имея полное на них влияние. В 1850 г. мы стали у устья реки, в 51 и 52 гг. осмотрелись и заняли нужные пункты вверху по реке, в 53 г. заняли южную оконечность острова Сахалина, в 54 г. проплыли по реке один раз, в 55 г. стали плавать взад и вперед, в 56 г. продолжали плавать и расставили по всему левому берегу казачьи посты. Китайцы никогда и ни на что не давали своего согласия, но никогда не смели действиям нашим препятствовать, напротив, помогали нам с немаловажными для себя издержками; опыт доказал нам, что с китайцами надо действовать, а не говорить». Это из письма Николая Николаевича Муравьева-Амурского военному министру Николаю Онуфриевичу Сухозанету, лето 1857 года. Заключив 28 мая 1858 года Айгуньский договор с Китаем, Муравьев нарушил его уже на следующий день, начав движение к морю по Уссури. А в 1858-1859 г.г. вообще стянул в состав военно-научной экспедиции следующие силы: пароходо-корвет «Америка», транспорт «Японец», корветы «Воевода», «Боярин», «Новик», клиперы «Стрелок» и «Пластун». Осмотрев Порт Мэй (будущую бухту Золотой Рог) Муравьев отписал в Петербург: «Бухту Посьета мы отмежевываем себе и границу проводим до устьев реки Тюмень-Ула, которая составляет границу Кореи с Китаем. Не хотелось бы захватывать лишнего, но оказывается, необходимо: в бухте Посьета есть такая прекрасная гавань, что англичане непременно бы ее захватили при первом разрыве с Китаем». Еще раз. Муравьев плевал на всех с высокой колокольни, он просто шел вперед. Via
  15. Трудности перевода

    Вот как осмысливает данный перевод французский историк: Думаю, это, как и английский перевод, гораздо лучше, чем придирки к несчастному Григорию Турскому, из своей кельи выезжавшему преимущественно по хозяйственным делами и по случаю церковных праздников.
  16. Трудности перевода

    А причем тут словари? Любой удар под бока уже лет этак ... (с момента изобретения шпор) воспринимается как пришпоривание. Лодыжка, ЕМНИП, раньше появилась, чем шпора. Равно как и пятка. Хотя шпора появилась на Балканах еще до н.э. и была известна как иллирийским племенам, так и кельтам. У азиатов (монголы, китайцы), где шпор вообще не было - такой ассоциации языковой не было и нет. У них другое - "подкалывать" (ножом - коня реально подкалывали ножом или коротким шилом). И уж если ударил пятками коня, то на пятках у европейского всадника что?     
  17. Трудности перевода

    В тексте источника просто нет достаточных деталей. Его священник писал. Разве что живший одновременно с указанными событиями. Мог быть банальный тычок копьем снизу вверх в ближнем бою, без скачущих коней и прочего. 
  18. (Продолжение. Начало — по метке «Гарин-Михайловский») Итак, после путешествия по Корее Гарин-Михайловский со товарищи переправился на Ляодун. Примерно за полгода до этого Россия арендовала у Китая Порт-Артур и Дальний (Люйшунь и Далянь)… В Корее Михайловский, в общем, работал, а по Китаю и особенно Японии путешествовал в основном как праздный наблюдатель. Как ни странно, в итоге про эти страны он написал заметно короче — хотя тоже много любопытного подметил. 18 октября [1898 г.] Ближе и ближе зато огоньки китайского берега, и из бледной дали уже выдвигаются темные силуэты бесконечного ряда мачт. Впечатление какого-то настоящего морского порта. Ночь увеличивает размеры судов, и кажутся они грозной флотилией кораблей, пароходов. В сущности же это такие же, как и “Бабушка”, шаланды, или побольше немного, ходящие, впрочем, в открытое море, где и делаются часто жертвами морских разбойников, морских бурь. Вот выступила и набережная, дома и лавки, огни в них. Мы уже на пристани, и при свете фонарей нас обступила густая и грязная толпа разного рабочего люда: матросы, носильщики, торговцы. Их костюмы ничем не отличаются ни по грязи, ни по цвету, ни по форме от любых хунхузских: синяя кофта, белые штаны и, как сапоги, закрывая только одну переднюю сторону, надетые на них вторые штаны, обмотанные вокруг шерстяных, толстых и войлоком подбитых туфель. На голове шапочка или круглая, маленькая, без козырька, с красной, голубой или черной шишечкой, или такая же маленькая и круглая, наподобие меркуриевской шапочки с крылышками. Толпа осматривает нас с приятной неожиданностью людей, к которым среди ночи прилетели какие-то невиданные еще птицы. Птицы эти в их власти, никуда от них не улетят, и что с ними сделать — времени довольно впереди, чтоб обдумать, а пока удовлетворить первому любопытству. Подходят ближе, трогают наши платья, говорят, делятся впечатлениями и смеются. Мы тоже жадно ловим что-то особенное, характерное здесь, что сразу не поддается еще точному определению. Это все китайцы, — не в гостях, а у себя на родине, — эти лица принадлежат той расе, которую до сих пор привык видеть только на чайных обложках да в оперетках. И там их изображают непременно с раскошенными глазами, толстых, неподвижных, непременно с длинными усами и бритых, непременно в халатах. Конечно, по таким рисункам нельзя признать в этой толпе ни одного китайца. Это все те же, что и во Владивостоке, сильные, стройные фигуры с темными лицами, с чертами лица, иногда поражающими своей правильностью и мягкой красотой. Вот стоит сухой испанец, с острыми чертами, большими, как уголь, черными глазами. Вот ленивый итальянец своими красивыми с переливами огня глазами смотрит на вас. Вот строгий римлянин в классической позе, с благородным бритым лицом. Вот чистый тип еврея с его тонкими чертами, быстрым взглядом и движениями. Вот веселый француз с слегка вздернутым толстым картофельным носом. Нет только блондинов, и поэтому меньше вспоминается славянин, немец, англичанин. Но массу китайцев одеть в русский костюм, остричь косу, оставить расти бороду и усы, и, держу какое угодно пари, по наружному виду его не отличишь от любого русского брюнета. Старых китайцев, уже седых, которым закон разрешает носить усы и бороду, даже в их костюме, вы легко примете за типичных немцев русских колоний… Окончательно и бесповоротно надо отказаться от какого бы то ни было обобщенного представления типа китайца, а тем более того карикатурного, которых считают долгом изображать на своих этикетках торговцы чайных и других китайских товаров. От толпы глаза переходят на улицу, дома. Отвык от таких широких улиц, от больших из камня и из кирпича сделанных домов. Тут же и громадные склады с громадными каменными заборами — все это массивно, прочно, твердо построено. Слегка изгибающиеся крыши крыты темной черепицей, и белые полоски извести, на которой сложены они, подчеркивают красоту работы. Так же разделаны швы темного кирпича, цвет, достигаемый особой выкалкой с заливкой водой (очень часто, впрочем, в ущерб прочности). На каждом шагу стремление не только к прочному, но и к красивому, даже изящному… Эти драконы, эти сигнальные мачты, красные столбы, красные продольные вывески с золотыми буквами, с птичьими клетками, магазины с цветами. H. E. [Борминский, техник экспедиции] сделал нетерпеливое движение, и сейчас же от него отошли все любопытные. В ожидании капитана, который ушел разыскивать гостиницу, мы подошли к фруктовой лавке: громадные груши, правда, твердые, но сочные и сладкие, каштаны, вареные, печеные… Боже мой, да ведь это, значит, конец всем тем лишениям, о которых непривыкший и понятия себе не составит. — А завтра свежие булки, сладкие печенья, — повторяет восторженно В. В. [Ким] – В гостинице ужин, хороший чай. Гостиница, ужин, булка, хороший чай, груши, каштаны, эти прекрасные постройки, эти широкие улицы, вся эта оживленная ночная жизнь пристани с ее людом, фонари — и все это после темной, нищей, холодной и голодной Кореи, после всех этих в тихом помешательстве бродящих по своим горным могилам в погоне за счастьем людей. Здесь контраст — энергия, жизнь, какой-то громадный, совсем другой масштаб. […] Конечно, попади я прямо в Китай, все это показалось бы мне иначе: их груши я сравнил бы с нашими, их одноэтажные дома — с нашими до неба этажами, их гавань — с нашей. Но теперь с масштабом Кореи я проникаюсь сразу глубоким сознанием превосходства китайской культуры и сравнительной мощи одного народа перед другим. И я точно слышу из туманной лунной дали бессильный шепот милого корейца: — Да, да, и все потому, что китайцам досталось наше счастье. В своих сказках кореец облагодетельствовал и Китай, и Маньчжурию, и Японию — все богаты и счастливы за его счет, только он беден и ничего не имеет. Но он честен, добр, трудолюбив и жизнерадостен среди своих святых гор, своих предков, могил, среди скудных нив, среди невозможных политических условий своего существования: хунхуз, китаец, его собственное правительство — гнетущее, с проклятой думой только о себе. Только о себе, так как нет уже сил поддерживать даже какие-нибудь отдельные классы: и дворяне, и купцы, и крестьяне все спасение свое видят только в государственной службе. Кто там, тот спасен, кто за флагом, до тех никому никакого дела. Теплая ночь южного города, силуэты юга на каждом шагу, — южные типы, уличная жизнь юга, запах жареных каштанов. Мы ходим по широким улицам города, отыскивая себе пристанище, мимо нас быстро мелькают с корзинами в руках и что-то кричат китайские подростки. Это пища, каштаны. Проснувшись, какой-нибудь китаец крикнет его к себе, поест и опять спит. Это называется будить голодных. Все гостиницы полны посетителями, громадные дворы их полны лошадьми, быками, мулами, ослами. Сладострастные блеянья этих ослов несутся в сонном воздухе, несутся крики продавцов каштанов, усталость, сон смыкает глаза. Мы идем дальше, и кажется все кругом каким-то сном, который где-то, когда-то уже видел. Вот наконец и гостиница, где-то на краю города, после целого ряда громадных каменных оград. В. В. смущен тем, что гостиница не из важных, но нам все равно, и мы рады какому-то громадному сараю, где нам отводят помещение. Очень скоро нам подают “беф а ля Строганов” на масле из бобов, рис, чай и сахар. Все кажется роскошным, поразительно вкусным. Мы сидим на высоких нарах, задыхаемся и плачем от едкого дыма затапливаемых печей, но довольны и едим с давно забытым удовольствием. — А интересно спросить, — говорит H. E., — из чего этот беф-строганов? Может быть, собачки… — Не все ли равно, вкусно? — Вкусно-то вкусно… 19—25 октября Проснулись рано, но еще раньше нас проснулись любопытные, и теперь с добродушным любопытством дикарей толпа праздных китайцев стоит и ждет, что из всего этого выйдет… Вышло то, что пришлось при них и одеваться и умываться. Во дворе уже стоят готовые для нас экипажи. Надо посмотреть. На двух громадных колесах устроен решетчатый ящик, обтянутый синим холстом. Высота ящика немного больше половины туловища, длина две трети этого туловища, ширина — полтора. Одному сидеть плохо, вдвоем отвратительно, втроем, казалось бы, немыслимо, но китайцы умудряются усаживаться по пяти человек и двое на переднем сиденье. Никаких, конечно, рессор, и так как сидение приходится на оси, то вся тряска передается непосредственно. Спускается с горы экипаж, и вы с вещами съезжаете к кучеру, едет в гору — вас заталкивает в самый зад, и вещи нажимают на вас, в громадных ухабах вы то и дело стукаетесь головой, руками, спиной о жесткие стенки вашей узкой клетки. Четыреста верст такой дороги. Три мула в запряжке: один в корню, два впереди. Во всей Корее и такого экипажа нет, но уродливее, тяжелее, неудобнее и в смысле сиденья и в смысле правильного распределения сил трудно себе что-нибудь представить. Сила одной лошади уходит на то, чтоб тащить лишнюю тяжесть десятипудовых колес, годных совершенно под пушечные лафеты; и наш еще легкий экипаж, грузовые же в два раза тяжелее, и тридцать пудов груза там тянут шесть-семь животных: бык, корова, мулы, лошади, ослы, все вместе. Трогательное сочетание громадных быков с каким-нибудь седьмым осленком. Он равнодушно хлопает своими длинными ушами и с достоинством, в путаной запряжке смотрит на вас из толпы своих больших сотоварищей. Колеса, обитые сплошь толстым железом, кончаются острыми ребордами, которые, как плуг, режут колею. Для каменистого грунта это хорошо, но в мягком колея доходит до глубины полуаршина, всегда при этом так, что как раз там, где одна сторона колеи совсем ушла в землю, другая мелка, и поэтому, помимо невозможных толчков и перекосов, ехать рысью немыслимо. Да и шагом, надо удивляться, как едут. — Что делать, — объясняет возница, — закон не позволяет иного, как на двух колесах, устройства экипажей. Только богдыхан может ездить на четырех. Для одного человека, который к тому же никуда и не ездит, остальные четыреста миллионов поставлены в такие дикие условия, которые от нечего делать разве можно выдумать в пять тысяч лет. Вот идет китайская женщина. Несчастная калека на своих копытах вместо ног. Походка ее уродлива, она неустойчиво качается и, завидя нас, торопится скрыться, но не рассчитывает ношу и вместе с ней летит на землю: хохот и крики. Она лежит, и на нас смотрят ее испуганные раскошенные глаза (у женщин почти у всех глаза раскошенные и тип выдержан), утолщенное книзу мясистое лицо: толстый расплюснутый нос, толстые широкие губы. Лицо намазано синеватыми белилами, фигурная прическа черных волос с серебряными украшениями. Да, пять тысяч лет выдумывали такого урода-калеку. Это надежный охранитель своей позиции и в то же время мститель за себя — это тормоз посильнее и телеги, — Со мной, калекой, останетесь, и никуда я и от вас не уйду и вас не пущу. Тормоз говорящий, живой. Все остальное мудрый Конфуций, хуже Корана, до конца веков предрешил. […] Колесо, форма судна, домашний очаг, одежда, женщина, образование — все навсегда подведено под свою вечную форму, все завинчено крепкими, геологических периодов винтами. И, как бы в подтверждение мне, здесь сообщается последняя новость. Мать богдыхана устранила от престола своего сына и уже отменила его декрет относительно разрешения чиновникам стричь косы и носить европейское платье. Сообщается это тоном, из которого ясно, что ничего другого к не могло выйти. — Но ведь коса — признак рабства у вас, это маньчжуры заставили вас носить косу в память подчинения. — Да, конечно. Ответ, напомнивший мне нашего русского человека. Он вам выскажет самый свой сокровенный предрассудок, от которого сын его отделается только в хорошей настоящей школе, но на высказанный вами протест он сейчас же согласится и с вами. Он согласится, но вы сразу в его глазах становитесь человеком не его закона, с которым он так отныне и будет поступать. Капитан и матросы провожают нас за город. Лавки, громадное оживление на улицах, неуклюжие телеги, носильщики, прохожие, крики, запах бобового масла… Сегодня я опять съел беф-строганов! не от этого ли бобового масла страшная изжога и рот, как луженый, — больше есть его не буду. Булки тоже только наполовину удовлетворили: они совершенно пресные, без корки, и что-то в них то, да не то: как-то отнят вкус хлеба. Но рис хорош. Вот и предместье города — широкие улицы, пыль, солнце, тепло, сверкает взморье, и все вместе напоминает юг, где-нибудь в Одессе, на Пересыпи, когда едешь на лошадях из Николаева. Капитан и матросы прощаются с нами и отдают приготовленные нам подарки: капитан подает сладкое печенье, похожее на наше кэк [кексы], но, увы! на том же бобовом масле! Матросы подарили нам печеных каштанов, груш, орехов. Все это было так трогательно, так деликатно. Мы горячо пожали друг другу руки. В. В. смеется и переводит: — Капитан говорит: “Э, вот человек, которого я хотел бы еще раз увидеть”. У большого капитана недоумевающее, огорченное, как у ребенка, лицо. — Так нигде и не заедете к начальнику? — спрашивает В. В. — Нет, не заедем. Попробуем без начальства, — никто еще, кажется, так не пробовал путешествовать по Китаю. Мы уже едем. Я с трудом высовываюсь и смотрю: все в такой же позе стоит капитан, я киваю ему, он тоже кивает, но, очевидно, машинально, как человек, который все равно уже не может передать, а я понять его чувство. Толчок, и я падаю назад, и капитан, и его матросы, и В. В. — все это уже отныне только память, воспоминание, нечто уже отрешенное от своей материальной оболочки, вечное во мне: сильный душой, большой ребенок, капитан, его скромные матросы, добрый возвышенный В. В.– все в косах, все китайцы… Веселое солнце, давно не виданные равнины, пахотные поля, сельские домики, мирная работа осени: молотят, свозят снопы, какие-то люди ходят с коромыслами на плечах, с двумя корзинками, привязанными на длинных веревках к концам. Остановятся, что-то захватят маленькими трехзубчатыми вилами с земли и положат в корзину. — Что они делают? — Собирают удобрение. — А эти что делают? — Выкапывают из земли корни кукурузы. — Для чего? — Для топлива. — Для чего они подметают там, в лесу? — Собирают листья для топлива. Мы едем маленьким леском, береженым и холеным, подметенным так, как не подметают у нас дорожки в саду. — Неужели все леса так? — Лесов мало здесь. Все, конечно. — Рубят леса? — Леса сажают, а не рубят. — Что это за кучи? — Удобрительные компосты, навоз, ил, зола, отбросы, падаль. Вот когда сразу развернулась передо мной эта пятитысячелетняя культура. — А это что за ящики из прутьев, с написанными дощечками, там, вверху, на этих шестах? — Это головы хунхузов; на дощечках написано, за что им отрубили головы. О, ужас, полусгнившая голова равнодушно смотрит своими потухшими глазами. — Если б их не убивали — жить нельзя было бы, надо убивать. — Но хунхуз и есть следствие жестоких законов. — Да, конечно, — равнодушно соглашается мой кучер-китаец. — А тела их, — говорит он, — зарывают в одной яме, спиной вверх, с поджатыми под себя ногами и руками так, чтобы обрубленной шеей один труп приходился к задней части другого. — Зачем это? — Чтоб все смеялись. Я возмущен до глубины души. — Такой закон. Гнусный закон, который, кажется, только тем и занят, чтоб нагло издеваться над всем святая святых человека: уродует труд, женщин, мало того: в своей гнусной праздности, в своей беспредельной беспрепятственности издевается и над трупами. — Суд короткий — некогда долго разбирать, много невинных здесь. Убили важного чиновника, за которого придется отвечать. Надо найти виноватых. Поймают каких-нибудь: признайся, а нет — пытка, — все равно, признается. А кто имеет деньги, может купить за себя другого, — того и казнить будут. — Дорого покупают? — Как придется: и за пятнадцать долларов и больше. — Недорого. — Нет, недорого. Я сам из шанхайской стороны. Народу там много. Нас было всех тринадцать братьев и сестер. Из семи братьев нас четыре живых выросло. А сестер, как родится, на улицу выбрасывали. Только последнюю одна из Шанхая купила за доллар. — Зачем? — А вот, чтоб танцевать, петь. Там, в Шанхае, и здесь, и везде в Китае весело, много таких… — Что это за народ все идет? — В город идут, наниматься на работу. — А отчего они не работают на своих полях? — Потому что у них нет их. — Как нет? У каждого китайца своя полоска земли и своя свинка. Кучер смеется. — Это вот все работают в поле тоже работники, не хозяева. Хозяин один, а работников у него много: десять, двадцать, шестьдесят есть. — Много земли у таких хозяев? — Не больше пятидесяти десятин: больше закон не велит. — Чья земля? — Хозяйская. — Нет, не хозяйская, — говорю я, — он только в аренду берет ее у государства. — Не знаю; всякий хозяин может продать свою землю, у кого есть деньги — купить. Кто плохо работает, продать должен, кто хорошо работает — живет. То же, значит, что и в той части Маньчжурии, где я был. Для проверки, впрочем, мы останавливаемся возле одной из ферм. Постройки каменные, из черного кирпича. Крыши из темной черепицы. Это общий тип здешних построек. Если кладка из камня, то работа циклопическая, с расшивкой швов, очень красивая. Камень мраморно-серый, розовый, синеватый. Громадный двор огражден каменным забором такой кладки. В передней стене двора двое ворот. На воротах изображение божества войны. Страшный урод в неуклюжем одеянии, с усами до земли, с какой-то пикой, луком. Между ворот и с боков передний флигель, где производится всякая работа: в данный момент шла солка салата и растирались бобы. В открытые ворота видны внутренние жилые постройки. Ряд ажурных, бумагой заклеенных окон, двери, красные полосы между ними, исписанные черными громадными иероглифами. Перед всем домом род террасы, аршина в полтора высотой, с особенно тщательной кладкой. Крыша с красивым изгибом и коньком в несколько, одна на другую положенных на извести, черепиц. С внешней стороны вся постройка по вкусу не оставляет желать ничего большего. Но наружность обманчива: внутри грязно и неуютно. Комнаты — это ряд высоких сараев, с нарами в полтора аршина высотой, с проходом между ними. Комнаты во всю ширину здания и все проходные. Уютности и чистоты миниатюрной Кореи и следа здесь нет. Хозяина и его работников мы застали на улице перед двором. Вернее, это тоже часть двора, потому что две стены забора выступают вперед, но передней стены нет. Здесь, в этом месте, как раз протекает ручей, несколько верб склонилось над ним, и сквозь их ветви видна даль полей, силуэты причудливых гор, лазурь неба, а еще дальше синей лентой сверкает море, и ярче там блеск солнца. Хозяин с работниками возились с кучей удобрения. Такие кучи перед каждой фермой. Их несколько раз перекладывают с места на место. Нет в поле работ, — оттого ли, что кончились, оттого ли, что дождь идет, — работа всегда возле удобрительных куч. Запах невыносимый. Хозяин, очевидно, человек дела даже между китайцами. Весь хлеб (по преимуществу кукуруза и гоалин) уже обмолочен, солома сложена в большие скирды, сложены и кукурузные корни, и собраны листья из виднеющегося на пригорке леса. Невдалеке от дома идет уже осенняя пашня и бороньба. Во всех полях однородная культура, во всех полях молодые, подростки и старики со своими коромыслами жадно ищут скотский помет. Первое впечатление очень сильное. Но затем выступают и недостатки. В земледельческих орудиях никакого прогресса. И орудия эти в то же время бесконечно далеки от идеала. Для примера достаточна взять борону. Здесь это доска аршина в полтора длины. Сквозь доску продеты прутья, и торчат они в разные стороны. Двумя концами доска привязывается к шее животного, человек стоит на доске и тяжестью своего тела прижимает и ее и прутья к земле. Животное тащит человека на доске, человек, как акробат, все время балансирует; бороньба получается отвратительная по качеству, ничтожная по производительности. Но так работали предки. Вот другой пример: тут же на улице впряженный ослик приводит в движение небольшой жернов, вместе с осликом ходит вокруг жернова женщина или мужчина, то и дело рукой подгребая вываливающуюся из жерновов муку. Производительность такой мельницы два-три пуда в день. Ни ветряных, ни водяных мельниц. Поразительная забота об удобрении, доходящая до работы того медведя, который весь день таскал колоду с одного места на другое. Действительно: удобрение, уже лежащее в поле, подбирается и несется домой. Каждый корешок выкапывается и несется туда же. Какое количество лишних рук требуется для этого? На наши деньги расход на десятину получился бы 20 рублей. На эти 20 рублей, казалось бы, выгоднее было бы купить со стороны совершенно нового удобрения. В данном случае привезти с моря и рек разных трав, илу, как и возят здесь. Отопление этими корнями тоже не оправдание, так как тут же, в кузнице, работают на каменном угле. — Далеко добывается этот уголь? — Пять ли отсюда — сколько угодно. — Почему же вы не топите печей ваших этим углем? Молчат китайцы и только смотрят на человека, который пристает к ним с несуществующим для них вопросом “почему”. Все “почему” давно, очень давно решены и перерешены, и ничего другого им, теперешним обитателям земли, не остается, как делать, ни на йоту не отступая, то же, что делали их мудрые предки. При такой постановке вопроса преклоняться придется не перед пятитысячелетней культурой, не перед допотопными и нерасчетливыми орудиями и способами производства, а перед поразительной выносливостью и силой китайской нации. Как живет нация, — задавленная произволом экономическим (калека-домосед женщина, обязательные орудия: борона, двухколесная телега, судно и прочее), произволом государственным (взяточничество, вымогательство, пытки, казни и, как результаты, хунхузы, постоянные бунты), гнетом своей бесплодной интеллигенции, религиозным уродством (Конфуций), — живет и обнаруживает изумительную жизнерадостность и энергию. И несомненным здесь станет только одно: что, когда в нации возродится атрофированная теперь способность к мышлению, а с ней и творчество, китайцы обещают, при их любви к труду и энергии, очень много. И только тогда, во всеоружии европейского прогресса (только европейского, конечно), в лице их может подняться грозный вопрос их мирового владычества. Но, вероятно, это произойдет тогда, когда и само слово: китаец, немец, француз — в мировом хозяйстве уже потеряет свое теперешнее национальное значение и грозность вопроса сама собой, таким образом, рухнет. А до того времени китаец — только способный, но бедный и жалкий. И слова: “каждый китаец имеет свою полоску и свою свинку”, “китаец решил капитальный вопрос, как прокормиться”, — в значительной степени только слова. Пролетариата в Китае за эти только несколько дней я вижу такую же массу, как и у нас. Что до прокорма, то какое же это решение, если приходится решать этот вопрос путем выбрасывания детей на улицу, путем питания организма диким чесноком да горстью гоалина, — питание, которому не позавидует наш западный еврей, для которого селедка в шабаш уже роскошь? […] Вот наконец и огоньки нашей гостиницы. Большой двор, огороженный высоким каменным забором. Во дворе множество арб, быков, мулов, лошадей и ослов. Из длинного корпуса гостиницы льется свет в темный двор. Перед нами печи, котлы, пар и дым от приготовляющихся кушаний. Все закоптелое, темное и все такое же грязное, как и те китайцы, которые готовят и прислуживают. В обе стороны от того места, где мы стоим, вдоль всего корпуса протянулись бесконечные нары, с проходом посредине. На этих нарах сидят, лежат и спят китайцы. Нас ведут в дальний конец, и китайцы, недоумевая, осматривают нас. Там, в конце, куда привели нас, так же тесно, как и везде. Несколько китайцев сдвигаются и очищают нам место. Конечно, грязно и много насекомых, пахнет скверно, но усталость берет верх, и, пока нам что-то варят, мы с H. E. ложимся. Скоро начинается разговор с соседями. Нас спрашивают, откуда мы, — Из России. — Куда едете? — В Порт-Артур. — Правда ли, что Порт-Артур и еще четыре города взяты русскими, и если взяты, то с какою целью? Что-то отвечаю об обоюдных экономических интересах и в свою очередь задаю вопрос: по этой дороге проходили японские войска? — Проходили. — Грабили население? — Никого не грабили и за все платили. — Обижали женщин? — Никого не обижали. Это здесь общий отзыв. Благодаря этому и нам, принимаемым за японцев, было легко путешествовать. Часто слышишь, когда едешь: это японец… Потому что людей других наций здесь не видали еще. С рассветом мы спешим дальше. До самого Порт-Артура впереди нас никто не ехал. Раз только мы дали обогнать себя бонзам (монахам). Это было на третий день нашего пути. Мы заехали на постоялый двор пообедать, а бонзы кончали свою еду. Их было несколько человек: пожилой, несколько молодых, двое детей. Все без кос, остриженные при голове. Они ели свой китайский обед, сидя с поджатыми ногами на нарах вокруг низенького столика и молча, сдержанно посматривая на нас. Кончив еду, они встали и ушли. — Они вас приняли за миссионеров, — сказал после их ухода хозяин. Мы не обратили на это внимания, занятые варкой мамалыги, — блюдо, которого здесь не знают и которое мы усердно пропагандировали. Поев, выкормив лошадей, мы отправились в дальнейший путь и в сумерки приехали в большое торговое село. До сих пор нас везде принимали очень любезно. Тем более мы были удивлены, когда перед нашими экипажами быстро захлопнулись ворота гостиницы, а громадная толпа, окружив нас, стала что-то угрожающе кричать, К несчастию, мы были лишены даже возможности узнать, в чем дело, так как с некоторого времени с нашим проводником-корейцем стало твориться что-то совершенно непонятное: он глупел не по дням, а по часам и сегодня совершенно уже перестал понимать по-китайски. И теперь он стоял ошалелый, и напрасно П. Н. отчаянно кричал ему что-то по-корейски. — Черт его знает, что с ним сделалось, — Может быть, пьян? — Нет, не пахнет водкой. Но вслед за тем П. Н, хлопнул себя по лбу и крикнул: — Он накурился опиумом! Хорошо по крайней мере то, что мы с этого мгновенья знали, что нам не на что было больше надеяться. Я обратился к нашим ямщикам, показывая на запертые ворота, и сказал: — Маю хоходе? Хоходе — хорошо, маю, ю, значило (по крайней мере для меня и моих возчиков) нет и есть; фраза моя должна была таким образом значить: “Хорошего нет?” Ямщики поняли меня и мрачно ответили: — Хоходе маю. Я еще знал слово — чифан, что значило — есть, слышал также, как ямщики кричат на лошадей, когда хотят, чтобы они шли вперед: “Е”. А когда хотят остановить их: “И”. Я опять показал на ворота гостиницы: — Чифан маю? — Маю, маю, — грозно и решительно закричала толпа. Я вдруг вспомнил, что слово “фудутун” означает начальство. — А фудутун ю? — Маю, маю… — Ну, маю, так маю. Я назвал находившееся в 35 ли село и спросил ямщиков: — Чифан ю? — Ю, ю, — радостно ответили ямщики. Тогда, сделав величественный жест по направлению к тому селу, я скомандовал им отрывистое: “Е!” И в одно мгновение все мы сразу вскочили, и на этот раз не надо было погонять ямщиков наших. Ничего подобного не ожидавшая толпа так и осталась с раскрытыми ртами, а мы тем временем быстро улепетывали, подпрыгивая на невозможных ухабах... (Продолжение будет) Via
  19. Еще раз о судовом журнале и карте Дрейка     Мадам, Вы простите бессвязность, пыл. Ведь Вам-то известно, куда я плыл и то, почему я, презрев компас, курс проверял, так сказать, на глаз.           И. А. Бродский. Письмо в бутылке (1964)     «В юности моей, во время оно» мне очень нравились устные рассказы известного литературоведа Ираклия Андроникова и его книги о поисках новых документов по истории литературы. Интерес подогревался еще и тем, что моя жена работала в Главной Геофизической обсерватории на Кушелевке в Ленинграде вместе с сестрой Андроникова, поэтому нельзя было пропустить ни одного появления «близкого знакомого» на экране телевизора или на страницах многочисленных литературных журналов того времени. После каждой встречи с новой работой Андроникова хотелось тут же бежать на чердак или в подвал, или перебирать хлам у старьевщиков на провинциальных толкучих рынках, где без всякого сомнения найдутся утраченные шедевры. Примерно такие же чувства я испытал после чтения работ историка и археолога Зелии Наттолл (Zelia Nuttall, 1857-1933).   Вообще-то круг ее научных интересов охватывает доколумбову историю Мексики, но, как всякому энтузиасту своего дела, ей улыбнулась удача совсем в другой области и она натолкнулась в архивах Мексики на дотоле неизвестные документы о кругосветном плавании Дрейка. Продолжив поиски бумаг экспедиции Дрейка в США, Англии, Испании, Франции и Италии, систематизировав и обработав найденные документы, Наттолл выпустила в издательстве Хаклюйта книгу New Light on Drake: Documents Relating to his Voyage of Circumnavigation 1577-1580. (London: Hakluyt Society, 1914). Таким образом увидели свет журнал экпедиции, который вел португальский навигатор Нуньо да Сильва, пленник на корабле Дрейка, его же свидетельства, данные суду Инквизиции под клятвой, копии редких карт, которые «видел и корректировал» лично Дрейк и другие не менее интересные документы. Вспомним, что ни одного подлинного документа, которые вел Дрейк во время кругосветного плавания, не сохранилось. Известный немецкий географ И.Г. Коль (J. G. Kohl) считает, что это явилось следствием инструкций, данных Дрейку перед отплытием. Сами эти инструкции тоже не сохранились, зато до нас дошли аналогичные приказы, отданные Тайным Советом Англии перед отплытием экспедиции М.Фентона два года спустя после плавания Дрейка. Один из пунктов этих указаний звучит так: «18. item you shall give straight order to restraine that none shall make any charts or description of the said voyage but such as shall be deputed by you the Generall ; which said charts and description we think meete that you, the Generall shall take into your hands at your returne to this our coast of England leaving with them no copee and to present them unto us at your return, the like to be done if they find any charts or maps in this country.» Вы должны отдать строгий приказ, содержащий запрет любому лицу изготавливать карты или описания похода, кроме тех, что поручены Генералом; все такие карты и описания вы, Генерал, к моменту вашего возвращеия к берегам Англии должны держать в своих руках, не изготавливать с них никаких копий, а передать их нам после возвращения. Так же следует поступить с любыми картами и планами, если они будут найдены в других странах.           J. G. Kohl Descriptive Catalogue of those Charts and surveys relating to America, Washington, 1857, стр. 79-80 Но ирония судьбы заключается в том, что Дрейк, выполнив свои обязательства и передав все отчеты о плавании королеве, перед историей оказался беззащитным: о всех перипетиях кругосветной экспедиции мир узнал не от самого Дрейка, а по рассказам не самых лучших его спутников – Джона Кука и Фрэнсиса Флетчера. О последнем у Дрейка было весьма негативное мнение, он наказывал его во время путешествия за упущения и характеризовал как " the falsest knave that liveth" – «самый притворный плут из живущих на земле». Что касается Джона Кука, то тот находился на борту «Elizabeth» под командованием Винтера, капитана, который покинул экпедицию после шторма у Магелланова пролива и вернулся в Англию. Кук стремился очернить Дрейка из-за казни Даути, с которым он был дружен. Примерно такая же история случилась и с картой экспедиции. Мы уже говорили, что подлинная карта экспедиции, висевшая во дворце Уайтхолл, скорее всего сгорела в пожаре 1698 года. Стараниями дотошных историков, включая и нашу сегодняшнюю гостью Наттолл, к «прижизненным», так сказать, копиям карты Дрейка можно отнести три экземпляра. Ближе всего к подлиннику находится карта, которую назвают картой Дрейка-Меллона (Меллон –известный английский коллекционер). Это небольшая (размерами всего 24х45 см) рукописная карта, легенда на которой, относящаяся к южной оконечности Америки, по своему содержанию почти слово в слово повторяет текст, записанный Сэмюэлом Перчесом, человеком, видевшим подлинную карту в 1625 году (см. наш пост здесь). Карта Дрейка-Меллона. К сожалению, хранители карты в Йеле не дают ее более качественного изображения. Карта исполнена на пергаменте пером и раскрашена вручную. Авторство с достоверностью не установлено. Сотрудники Йельского Центра британского искусства, где находится карта, считают, что исполнить эту карту мог Баттиста Боацио, известный в то время итальянский рисовальщик и картограф (расцвет творчества приходится на 1588 – 1606 гг.), долгое время работавший в Англии. Он сопровождал в походах известного английского военного и морского деятеля Кристофера Карлейля, участника многих битв того времени. Именно Карлейль переправлял в 1582 году английских купцов в Россию, когда обострился ее конфликт с датским королем Фредериком II. Капитан Кристофер Карлейль (Christopher Carleill), гравюра Robert Boissard (ок.1593-1603) Вероятность авторства Баттисты Боацио возрастает с учетом того, что он служил рисовальщиком и картографом у Дрейка во время экспедиции в Вест-Индию в 1585-1586 гг. Название карты приведено в ее левом верхнем углу: "Vera descriptio expeditionis nauticae, Francisco Draci Angli, cognitis aurati, qui quinqué décimo Decembris An M.D.LXXVII, tcrraru[m] orbis amibitum circumnavigans, unica tantu[m] naui rcliqua (alijs fluctibus, alijs Hamina correptis} redux factus, sexto supra Vegesimo Sep. 1580." Истинное описание морской экспедиции Фрэнсиса Дрейка, англичанина, рыцаря, который 13 декабря 1577 года, отправившись от западной части Англии с пятью кораблями, обогнул Земной шар. В Англию 16 сентября 1580 года вернулся только один корабль, остальные же были разрушены морем или огнем. На карте показан маршрут экспедиции Дрейка 1577-1580 гг. Южная оконечность Америки обозначена как "Elizabetha". А северо-западная часть Америки, включая северную часть Калифорнии, обозначена как «Noua Albyon». Большая часть Северной Америки отнесена к английским владениям (их границы подсвечены зеленым цветом в то время как Nova Hispania окрашена в розово-палевый – испанский – цвет). На двух вставках в левом и правом нижних углах показаны два происшествия, имевшие место во премя кругосветного плавания. Левая вставка показывает буксировку корабля Дрейка в порт на острове Тернате (Молуккские острова), где Дрейк провел удачную сделку с местным султаном на большую партию гвоздики. На правой вставке показана Золотая Лань, наскочившая на рифы у острова Сулавеси. По центру карты сверху вниз проходит линия широт, а слева направо – линия долгот. Масштаб – примерно 425 лиг в одном дюйме. Тот факт, что на карте изображен не только маршрут кругосветного плавания Дрейка, но и маршруты его экспедиции в Вест-Индию 1585-86 гг. показывает, что карта изготовлена не ранее 1586-87 гг. Вторым доказательством этого может служить наличие на карте флага Св. Георгия не только на месте острова Елизаветы и в Новом Альбионе, но и на территории Колонии Виргиния, впервые основанной Уолтером Рэли в 1585 году. (Четвертый флаг помещен у Meta Incognita на острове Баффинова Земля, акт о владеиии которым провозглашен экспедицией Фробишера в 1576 году). Помимо этой рукописной карты на роль копий, сделаных с оригинала Дрейка претендуют две гравированные карты. Более ранняя из них озаглавлена "La Herdike [Heroikc] Enterprinse faict par le signeur Draeck", Она несет имя гравера "Nicola van Sype f." Маршрут экспедиции Дрейка на карте показан довольно точно, острова архипелага Огненная Земля обозначены, ниже острова Insula Elizabethae изображен королевский герб. Текст помещенной рядом легенды является переводом на французский текста с карты Дрейка-Меллона. Совпадают и многие другие элементы карт. Однако есть и существенное различие. На карте Ван Сайпа помещен в овале портрет Дрейка в возрасте, как написано, 42 лет. Если считать, что Дрейк родился в 1540 или 1541 году, то гравировка карты должна относиться к 1582-83 гг. или позже. Надпись рядом с портретом указывает, что карту «видел и корректировал» сам Дрейк (("veuee at corige par le diсt siegneur drack"); эта надпись, видимо, скопирована с оригинала. Продолжим рассказ в следующий раз. Via
  20. Трудности перевода

    Из русского перевода совершенно непонятно, зачем сначала Гунтрамн ударил Драколена копьем в горло, а потом приподнял в седле (как это делалось - никто не покажет?). Это конструкт, созданный переводчиком, не сильно соображающим, что и как происходило. Опять же, как наносился удар в горло - классический таранный тогда был в зародыше. Сказано, что "поднял копье". Направил вверх и ударил на скаку снизу или поднял над головой и ударил сверху вниз с почти остановившегося коня? Зона поражения такова, что второй удар в бок - это только "для верности". Если Гунтрамн сразу не пробил достаточно слабую в те годы защиту горла, то сильно повредил мышцы и кости шеи простым сотрясением. Обычно это серьезная травма - можно легко и совсем шею сломать.  
  21. Трудности перевода

    Вопрос пришпоривания решается однозначно - по-русски действие, когда коня бьют под бока даже пятками называется "пришпориванием". Это факт, а не реклама. Приподнимать никого из седла никто не приподнимал - английский перевод дает ОЧЕНЬ ТОЧНУЮ картину, как все произошло, с точки зрения как эргономики, так и реалий боя. Поскольку седло для европейского всадника обязательно, то можно его и вставить при описании. Но можно взять его в квадратные скобки, как дополненное по смыслу - так правильнее технически. Насчет сломанного наконечника - не знаю, ибо тут же гражданин наносит второй, результативный удар этим же копьем. Вообще, удар с коня копьем в горло - это даже без наконечника слишком тяжелые поражения, чтобы нужен был второй удар. Но второй воин просто подъезжает к обездвиженному и свесившемуся с седла человеку и добивает его ударом в бок. Скорее всего, ударом сверху вниз ("охота за пельменями"). Претензии к нашим переводчикам - надо ставить дополнительные слова в квадратные скобки, а также не выдумывать реалии боя. 
  22. Zs. P. Pach. The Development of Feudal Rent in Hungary in the Fifteenth Century // The Economic History Review , New Series, Vol. 19, No. 1 (1966), pp. 1-14  
  23. Листая старые страницы

    или синдром дежа вю.       Намедни снял с полки "Походные письма" Н.П. Игнатьева (не суть важно зачем) и пролистывая страницы в поисках нужного факта, наткнулся вдруг на любопытный пассаж:       "Бывшие доселе битвы с турками убеждают, что тактическое образование войск неудовлетворительно и не отвечает современным требованиям искусства. Начальники частей не умеют вести в дело ни полка, ни батальона, ни роты, ни взвода. Даром тратят людей, недостаточно пользуются местностью и везде хотят взять грудью, лбом об стену и штыком. Вопрос обращается в механическую задачу: сколько нужно человеческих лбов для преломления стены известной толщины? Искусства военного нет. Если и преодолевается противник, то единственно доблестью, беззаветною храбростью, удивительною выдержкою простого русского солдата. Разумеется, есть исключения и весьма почтенные. Но желательно, чтобы были исключения лишь в обратном смысле...". Ничего не напоминает?       Вспомнил в этой связи мысль, которую высказал А.К. Пузыревский после войны:       "Принятый устав, при всех его замечательных достоинствах, не вполне соответствовал состоянию тактических познаний войск. Так, например, слишком многое было предоставлено усмотрению батальонного и полкового командиров и устав не шел им на помощь, предоставляя соображаться всегда с обстановкой. В основании это верно; но, при недостаточной тактической подготовке большинства наших частных начальников, такая свобода слишком их тяготила, и они страдали нередко в мучительном недоумении, как сладить с условиями обстановки".       Выход из этого он видел в том, чтобы "помочь делу следовало бы хорошо обдуманными инструкциями, которые подробно развивали бы начала, положенные в основу уставов, и, конечно, тщательной полевой подготовкой войск", но, с сожалением продолжал Пузыревский, "но первых не было, а вторая была неполной, часто ограничиваясь лишь внешней, формальной стороной дела...".       И тут вспомнил я про ехидство, с которым прохаживались советские военные историки насчет русской армии и ее тактической подготовки во 2-й четверти XIX в.         Ну вот такой, к примеру, пассаж из классики жанра:       "Маневры 1820–1823 гг. под Курском, у Риги и под Москвой завершились изданием замечаний по поводу маневров и «Общих правил для руководства впредь как в подобных случаях, так и в действительных сражениях против неприятеля поступать должно». На маневры был высказан здоровый взгляд, что, поскольку они в мирное время имеют в предмете образование военных людей для войны, то и «должно исполнение оных походить на действительные сражения, дабы получить полные об оных понятия». В то же время говорилось, что маневры должны в мирное время отработать определенные типы боевых порядков, сочетающих линейные и глубокие построения. Теперь оставалось сделать один только шаг к «нормальным боевым порядкам» (лишившим войска возможности проявления какой-либо инициативы), что и было сделано в 1825 г. В конечном счете дело свелось к тому, что глубокие построения были вложены в линейные формы и сведены к нескольким типам боевых порядков, для чего были разработаны в 1-й армии «Общие правила» для боевого порядка, положенные в основу «Боевых порядков для гвардейских пехотных дивизий 1825 года».       Стремление установить единый порядок в строевых занятиях привело к тому, что при главных квартирах 1-й и 2-й армий были созданы дивизионные учебные батальоны, подчиненные специально выделенным штаб-офицерам. Учреждение таких батальонов ставило целью упорядочить вопрос обучения и установить единую систему, но вскоре они превратились в «экзерцицмейстерские школы» унтер-офицеров. В соответствии с приказом царя все унтер-офицеры должны были направляться в эти батальоны за год до выслуги лет.       Во второй четверти XIX в. полевая подготовка регулировалась рядом инструкций и наставлений, в частности действовали: «Руководство молодым офицерам к отправлению военной службы разных родов войск в военное время», «Полевой устав» 1846 г... На Калишских маневрах 1835 г. войска резервного Калишского корпуса были представлены прусскому королю, и последний был изумлен точностью исполнения массами всех перестроений. Прусская гвардия, бывшая на этих маневрах, была посрамлена. Николай I был доволен. Он перещеголял своих учителей. На маневрах всем присутствующим высшим чинам были розданы «типовые боевые порядки», по которым и проводились учения. По существу они мало чем отличались от «боевых порядков», принятых еще в 1825 г. По этим «боевым порядкам» проводились маневры на всех пунктах, где собрали войска...". И даже такой, казалось бы, толковый военный историк старой еще школы, как А.А. Свечин, и тот пишет про то, что "убогая тактика отвечала убогим представлениям высшего командного состава. Генерал Панютин, вождь русского авангарда в 1849 г., на вопрос, чем он объясняет ряд своих успехов над венгерской революцией, отвечал: «Неуклонным применением первого нормального боевого порядка во всех случаях»...".       Так то оно так, но, сравнивая то, что прописано Игнатьевым, Пузыревским и потом тем же Строковым, Бескоровным и иже с ними, невольно возникает вопрос - а какой выход был? С тем кадровым составом армии, в особенности офицерским? По всему выходит, что Николай I, учитывая качество подготовки офицерского состава, попробовал найти единственно возможный в той ситуации выход - создать подробные инструкции-наставления, в которых расписать боевые порядки на все случаи жизни и вдолбить их в головы генералов, офицеров и солдат - ну хоть что-то будут делать, раз уж они все равно не способны на инициативу. А так есть инструкция, есть "нормальный боевой порядок № 1" - действуй. Да вот беда - хотели как лучше, а вышло как всегда, благой на первый взгляд замысел был напрочь испорчен ретивыми исполнителями, которые к тому же уставы и инструкции все равно не читали.         P.S. И складывается впечатление, что проблема, обозначенная Игнатьевым и Пузыревским - своего рода родовое пятно русской (и советской) армии чуть ли не со времен Ивана III, когда "ставка" начала все больше и больше бюрократизировать управление войсками, а военачальники стали привыкать ко все возрастающей опеке из Москвы. Via
  24. Трудности перевода

    "Один из его друзей ударил [Драколена] вздернутого/свешенного с верха коня в бок и прикончил/покончил [с ним]". Так, как-то? 0_о??  
  25. Трудности перевода

    Призывая имя Господне ... воздел копье, Драколен же, пораженный в шею, свесился с коня ... Suspend (корень латинский) - подвесить.
  26. Трудности перевода

    Насколько понимаю из строя текста, тут одно подлежащее - "Гунтрмн", и пять сказуемых. que - это "и". Гунтрамн cernerit/узрел, invocato/воззвал,  elevato/поднял, artat/ударил, suspensum/вздернул.  "Драколен" тут только дополнение. То есть не "Драколен сделал нечто", а "с Драколеном сделали нечто". И насколько понимаю, suspensum в латыни это именно "вздернуть" [вверх], а не "свесить" [вниз]. Лучше, конечно, спросить у специалистов, но из словарей, в которых посмотрел, выходит так.  
  27. Трудности перевода

    Григорий не очевидец - это факт. Факт, о котором он мог слышать - о ранении в бок и горло. А вот как это было - он мог только воображать.
  28. Трудности перевода

    Dracolenum artat in faucibus, suspensumque de equo sursumunus de amicis suis eum lancia latere verberatum finivit. Свесился именно Драколен. И явно он не сидел на коне без седла. Поэтому можно перевести буквально, а можно - чтобы было понятно. Приподнять с седла - даже из латинского текста не явствует. Там копье поднимает Гунтрам, призывая имя Господа и силу блаженного Мартина.
  29. Загрузить больше активности