Вся активность

Этот поток обновляется автоматически   

  1. Сегодня
  2. (Продолжение. Начало: 1, 2, 3) 10. Молодой господин Мино Похвалиться, что ли, хочет Государев ближний человек? Так вышел бы сразу. Но он, видите ли, занят. Сам пригласил, да не домой, а на службу — и вот, изволь дожидаться, пока он птицам самолично корм задаст, пёрышки почистит и что ещё он с ними делает. Страшно занят, и тем живее должна быть твоя благодарность: уделил время, тебе первому сообщает добрые вести. Или наоборот. Первого предупреждает об опасности. Но если Властитель Земель в гневе, то, пожалуй, вызвал бы уже всех причастных к себе на допрос. Или тот мальчишка, прежде чем вручить свиток Государю, успел показать его своим родичам, и теперь… Или, быть может, сокольничий лучше понимает молодого господина Мино, чем казалось раньше? Зазвал в рабочие покои, оставил без пригляда. Чем хороша Соколиная сторожка — так это широкими щелями в стенах: если бы кто подслушивал, сразу было бы заметно. Должностной наряд сокольничего висит тут, шапка на отдельной подставке. Пояс, именная дощечка, печать… Будто сам уже бежал, переодетый. В платье из перьев, благо этого добра тут достаточно. Взмахнул рукавами и улетел, подался в Отрадные горы, к летучим псам… Время предновогоднее, тревожное. Кто осудит молодого Мино, даже если увидит, как тот принимает успокоительное? Тёмно-бурую жидкость с противным запахом из горшочка с плотно подогнанной крышкой. — Фу-у! Что это, гвоздика у тебя? — окликает сокольничий, заходя. По-простому, по-дружески, без приветствий. Что ж, Мино отвечает в лад: — Смесь пяти пряностей. Лекарство. Умеряет волнение. — Ты тут осторожнее. Птицы чуют. Псари бы у тебя эту гадость уже отобрали. Всё-таки он понял, в чём дело? Понял или нет, всяко совет хороший. Зелье могут изъять и в других дворцовых службах. Из-за запаха, из-за подозрений на скверну — иноземное всё-таки — или за яд примут, или скажут, что в Облачном роду малые дети склонны пробовать на вкус всё незнакомое, до чего доберутся… Надо будет запастись другим сосудом. — Ты и сам благоуханен, — морщится Мино. Если уж сравнивать с собаками Государевой псарни, то соколы воняют крепче. И гадят сверху. Теперь ясно, почему сокольничий не выходит во двор в казённой одежде. Он разматывает ремешки наручей. Стягивает головную повязку, снимает халат, выкидывает всё это за дверь. Продолжает беседу в исподнем: — Зато по случайности сюда никто не забредёт. А лишних ушей нам не надо. Что с прошением? Полмесяца прошло уже… Нет у него вестей, ни плохих, ни хороших. Надеется что-нибудь услышать от Мино. Будто тот сам не сообщил бы, сокольничему — даже раньше, чем остальным. — Грамота передана. Он прочёл. Пока это всё. — Не похоже на хозяина этих птиц так медлить. Отец волнуется. Отец господина сокольничего вообще редкий трус. Даже наместник Охвостья решился сам и обсуждать прошение, и подписать. А правитель Укромного края всё доверил сыну, хотя сам сокольничий наверняка останется при дворе, ему наместничество пока не предложат. Но он почтителен к родителю, и даже рад был, кажется: надеется, что отец оценит его заботу. В Укромном сокольничий, кажется, никогда не бывал, батюшка его, напротив, почти не появляется в Столице, разлада в их семье нет, но поневоле отдалились друг от друга… Так, по крайней мере, рассказано было младшему Мино. А что, если трусость наместника — притворная? Если искать, какие воистину непроходимые горы ближе всего к Столице, это будет именно Укромный край. Отрадный, Медвежий края — можно считать, не горы уже, а сады для гулянья. Кто только туда не ездит, весною или по осени, за красотами, на богомолье или на охоту… А про Укромный даже песен нет. Был бы Мино-младший разбойничьим вожаком — наверное, там и устроил бы себе главную ставку. Так вот: что, если наместник Укромного как раз и есть главный покровитель разбойников? — Надо подождать, — Мино разводит руками. — Может, и к лучшему, если решение будет принято не второпях. Сокольничий вытирает руки полотенцем. Не глядя на гостя, говорит: — Не нравится мне всё это. Я три года близ Властителя Земель, никогда его таким не видел. — Каким? — Растерянным. А это хорошо. Если бы, как считает дядя, Государь про разбойные войска уже давно знал от Конопляников или, хуже того, сам их снаряжал, — отчего бы тогда теряться? Значит, мы первые доложили об опасности для державы. Нам зачтётся. — На охоту не ездил, — продолжает сокольничий, — даже по позднему снегу. Гадателя какого-то призвал невесть откуда. Главный псарь говорит: знаменья искал у Белых стражей. То есть у божьих псов. Если затевается большая охота… Да не на фазанов, а на дичь покрупнее… На тигров с волками, хоть Пещерный наместник и возражал против подобного сравнения… — И было знаменье? — Не знаю. Я их толковать не умею и не берусь. А Календарное ведомство, может, и радо бы, да выйдет толкование только изустным. Записать некому, писарь-то их сейчас не у дел… Мино невесело усмехается. Сокольничий встаёт, разминает плечи: — Ладно. Взялись уж, бросать поздно. Так или иначе это дело надо решать. Сразу дай знать, если что. И, вздохнув, начинает облачаться в должностное. Кафтан, шапка, пояс… — Эйц-цц! Ну, да, он привычен держать на руке драгоценных пернатых, замечать малейший перевес или недовес. Не дайте-то боги чахнуть начнёт сокол, или наоборот, разжиреет… Сокольничий открывает ларчик с печатью. — Утром ещё тут была! Я-то думал, это всё шуточки Левого конюшего. А теперь и у меня пропала! Мино заглядывает в ларчик. Сочувственно кивает: — И до тебя добрались. Товарищ вскидывает на него глаза, щурится: — И твоя тоже? — Да. Уже несколько дней назад. Разыскиваю, пока без толку. — Выкуп просили? — Пока нет. — Глупость какая-то. Ведомства разные. Кому могло понадобиться сразу столько печатей? Конюшенная, Соколиная, твоя… И осёкся. Понял? Глаза округлились, как у сокола: — То есть — что, эта сволочь уже до Столицы добралась? — Надеюсь, что нет, — отвечает Мино сквозь зубы. Сокольничий взмахивает рукавом: — Так вот кто напал на Пещерного господина! Близ самого дворца, чуть не насмерть убили! И громким шёпотом, с отвращением: — Ба-ра-мон! 11. Дзёхэй-младший, переписчик из Книгохранилища Барамон, Сэндара, Нарака, Сюмадай — и ещё много трудных слов. Догадываюсь: тут что-то монашеское, но словаря у меня нет: его из Книгохранилища изволил затребовать отрекшийся государь и пока не вернул. Да в словаре и не сказано, боюсь, что эти учёные понятия означают применительно к делам Облачной страны. Лучше расспрошу господина уполномоченного, он разбирается. Пока шуточки шли, было проще. Но, как следовало ожидать, досточтимый Камэй во множестве сочинял моления для храмов. И на них я застрял. А ведь в сборнике им-то как раз и место, благочестивым записям, а не про разбойников с барсуками. Не люблю переписывать, когда не понимаю смысла. А сейчас так делать и вовсе нельзя. Больно уж действенно слово Камэя: сбывается! В тот же час, как перепишешь, или чуть загодя или погодя. Или это я рехнулся? Ну, одно совпадение, ну — два. Но десяток! Допустим, подозрения моего тестя верны: все нынешние безобразия взаимосвязаны. Кто-то надеется воплотить в жизнь все стихи Камэя? И тогда — что? Досточтимый подвижник вернётся? Или напротив, покинет здешний мир и обретёт свободу? Или: где-то у Камэя сказано, допустим, о чудесном исцелении ребёнка, и если прочие слова поэта сбудутся, то, авось, и эти тоже? В общем, кто-то так пытается добиться чуда? Когда сидишь, дитя плачет, сделать толком ничего не можешь — решишься, пожалуй, на какие угодно глупости. И на злодейства тоже. Надо сказать, чем дальше, тем больше это всё похоже на дела пятилетней давности. Я их не застал, но рассказывают: один младший родич Конопляного семейства начитался предсказаний о конце времён и начал их все по очереди исполнять. Дома поджигал, знаменья подстраивал, похитил кого-то — ну, и обеспечил себе личный конец. А господин Намма до сих пор не может себе простить, что недоглядел за ним. Но ежели сейчас мы имеем нечто похожее — это значит: злодеи имеют доступ к моему столу с бумагами, иначе не смогли бы разложить стихи Камэя в нужном им порядке. А вот возьмём и поставим опыт. Перетасую листки и вытащу один наугад. Снова встретил я тебя, будто впервые, А в лицо и не узнал: нету лица. Друг на друга мы глядим, снова живые, Под плащами новыми — те же сердца. Да уж, непросто провести досточтимого Камэя! Впору думать: он сам мне подсунул строки, годные на любой случай. Мало ли кого можно встретить из тех, кого знавал в прошлых рождениях — и не узнать! Однако, раз уж взялся, перепишу. Тут и созвучия складнее обычного. Служебный день кончился. И подлинники, и переписанное складываю в два короба и на всякий случай оба опечатываю. Теперь можно и домой. У собственных ворот столкнулся с гостями, очень кстати: тут и господин Асано, и монах Нэхамбо вместе с ним. Можно и про книжные слова расспросить, и про столичные новости, потому что монах их все всегда знает и охотно делится. Кланяюсь, прошу пожаловать. — Я, собственно, одной ногой на ваш порог, — говорит Нэхамбо. — Вот весточку для госпожи доставил. Однако же разулся, зашёл обеими ногами и уселся погреться. Достал из-за пазухи письмо, вручил мне для передачи супруге, как положено. Ба, а бумага-то не простая — только во Дворце на такой пишут! И почётно, и тревожно! — Пересмешница! — обрадовалась жена. Забрала письмо, препоручила мне маленького и отправилась за занавес, чтобы читать, не отвлекаясь. Вести от Младшей государыни, важно! И, кажется, срочно: досточтимый Нэхамбо собирается дождаться ответа. А я-то уж думал, объяснюсь заодно с господином уполномоченным насчёт наших семейных дел. Придётся опять отложить — или хотя бы подождать, пока монах удалится. Зато по храмовым делам сразу два наставника. Молодой господин Асано прочёл мои выписки. Хмурится: — Это… Сочинение Камэя? Замечательно! Сейчас окажется, оно тоже недавно сбылось? — Прошу твоего совета. И твоего, досточтимый Нэхамбо. Я мог бы распознать подделку по почерку, по туши и бумаге. Но если работа очень искусная, если делал мастер намного опытнее меня — могу обмануться. Тогда что делать? Судить по содержанию. Но его-то я и не уразумел. А ты… Видишь, что сто лет назад такое не могло быть сложено? — Да нет, могло. Содержание… Попробую перевести. Ни жреца, ни нелюди — нынче все ровня. Рай и преисподняя — только в нас самих. Или: скверна или чистота только в нас, так тоже можно сказать. Стихи, я думаю, сложены по итогам обряда. Чтоб у мёртвых и живых доля сравнялась… — Страшно звучит! — Ничего страшного: живые свершили благое дело, молельню возвели или храм, какой именно — в начале грамоты должно быть сказано. Обрели заслуги, улучшили себе будущую долю и хотят это благо разделить с усопшими близкими. — А лучше, — вставляет Нэхамбо, — со всеми живыми во всех мирах! — Понял, кажется, — говорю. — А такие редкие слова по обряду положены? — Ну, да, по обряду Просветлённого. Это всё индийские выражения. Нарака, по-нашему, будет «подземное узилище», ад. Сюмадай, стало быть, рай небесный, Чистая земля. — А Сэндара? — Нелюдь, на ком скверна неустранимая. Видимо, благочестивое начинание исполняли обычные люди вместе с нечистыми. А жрецы землю перед строительством умиротворяли и на обряд освящения молельни тоже явились. «Чистота и скверна в нас самих» — это значит, не в телах, не по рождению или по каким ещё внешним причинам, а только в уме воображаются. То есть на самом деле их нет. Досточтимый усмехается: — И даже Барамон — просто Барамон, жрец индийских богов, а не тот, на кого все подумали. Уполномоченный косится на него неодобрительно. Киваю дитяти: — Мы с тобой последние остались в Столице, кто не понимает, в чём тут намёк? Маленький отвечает: угу! Господин вздыхает: — Давно пора сказать тебе. А я всё решимости не наберусь. Решимости сказать, что нету ни жреца, ни жулика осуждённого? Что между молодым господином из знатнейшего дома и беглым китайцем разница — лишь воображаемая? Допустим. И потому не важно, с кем из двоих коротает ночи хозяйка этого дома? Мы ж друзья, какие счёты между своими… И хорошо, ежели так. Но, может статься, господин в прошлый раз имел в виду другое. «Пусть и неверным путём…» То есть он, Асано, вступил на опасный путь, в заговор ввязался, скажем, сознаёт, что не одного себя погубит, нас тоже — и запоздало просит на то нашего согласия? — Барамон, — начинает он, — прозвище разбойника, знаменитого в наши дни от Перевалов до Охвостья. Если взять чертёж Облачной страны и широким кольцом обвести земли вокруг Столицы — то шайка этого разбойника, или нескольких атаманов с одним именем, действует по всему этому кольцу. Грабит начальство, оделяет бедных, насаждает свой порядок. Не поднимаю головы. Угу, дитя моё, верно ты говоришь. У нас, у меня на родине, тоже с такого начиналось. Сперва атаманы, потом генералы, потом они же — Сыны Неба, и у каждого свои взгляды на порядок в стране. От них я сюда и сбежал. Получается, зря? Ещё в самые первые дни, как мы с господином Дзёхэем прибыли в здешнюю Столицу, разговоры об этом были. И между мной и молодой госпожой, твоей, дитя, матушкой. И между господином моим и прежним государем, которому служил тогда молодой Асано. Возможна ли смута на Облачных островах, а если да, как скоро случится и с которой земли начнётся. Тогда выходило – на наш век мира хватит. А теперь что? — Прошу тебя, Рэй… То есть Дзёхэй… — Да всё равно. Что за просьба? — Я видел одного из Барамонов. Другого или того же самого, не знаю, но ещё некого Барамона встречал наш с тобой шурин, младший Намма. Я на Подступах, он в Приволье. — А я в Охвостье, — говорит Нэхамбо. — Кажется, третьего. И ещё четвёртого мои знакомые в Подгорье видели. — Я ограничусь первыми двоими. Понимаешь, Рэй: и мне, и шурину показалось, будто мы узнали этого человека. Одну и ту же особу в нём опознали. А именно, младшего советника Хокуму из Полотняного приказа, погибшего почти пять лет назад. — Это он верил в последние времена? — И по мере сил приближал их; по крайней мере, так тогда поняли его поступки. Просьба такова: нельзя, чтобы нашему тестю, старшему Намме, рассказали об этом. Про разбойника Барамона он, конечно, читал донесения. А вот про это странное сходство… Он очень горевал по Хокуме, и если прослышит, будто тот жив… — Понятно, — говорю. — Пустится на поиски. — Или не даст себе воли, останется тут и будет мучиться сомнениями. — Хорошо. Промолчу, конечно. Другой вопрос: зачем было мне-то рассказывать? Кабы я не знал, уж точно проболтаться бы не мог. — А ты, переписчик, — спрашивает монах этак спокойно, — такого человека не встречал? Не будь у меня в охапке маленького… Монах не унимается: — Росту примерно как твой господин-батюшка, только не сутулится, лет твоих, брови густые, черты резкие, почерк… Нет. Служителю Книгохранилища положено сидеть тихо. В собеседников пальцем не тыкать, кулаками не грозить. Не буду. Поберегу руки для досточтимого Камэя. — Как ты себе это представляешь, досточтимый? Вот я под благовидным предлогом отпрашиваюсь из Книгохранилища, отправляюсь в какой-нибудь из ближних краёв и жду там под раздвоенной сосною таинственного незнакомца? А тот подходит и говорит: я, мол, смутьян и головорез Барамон, родич твоих родичей, не поделишься ли заморским опытом, как сокрушить державу? А то мне, мол, в Столице появляться не с руки, до тамошних стратегов никак не доберусь? Ты это имел в виду?! — Да что ты, что ты… Кажется, Нэхамбо правда толковал о чём-то совсем ином. Но думать же надо, что говоришь! А я, дурак, ещё и дитя разбудил, маленький заголосил. Жена прибежала, и тут же слышу — кто-то стучится в ворота… 12. Госпожа с Восьмой улицы Кто-то стучится в ворота. И вовремя, и не вовремя. Вовремя, потому что они сейчас того и гляди подерутся. Рэй хотя и вошёл в Полынный дом, в Дзёхэев род, но по своей прежней стране всё равно очень скучает, приходится следить, чтобы не принял какие слова за насмешку или упрёк. Но досточтимый Нэхамбо — человек прямой, над таким не задумывается. Или не подерутся — но окончательно переругаются. Тут и я приняла бы участие. Братец, стало быть, опознал разбойника. Молодой господин Асано, извольте видеть, — тоже. Даже монах Нэхамбо! И Рэю, значит, пришла пора о том знать. Только нас с батюшкой от таких новостей берегут, как могут! Да, батюшка Хокуму всегда любил и до сих пор жалеет. А мне, наоборот, он никогда не нравился. Но это же не значит, что стоит нам его имя услыхать — и всё, голова отвалится, печень распухнет? И меня могли бы за пылкую девицу не считать уже, и отца пока — за выжившего из ума старца! Нэхамбо, кстати, не моложе его будет, но от него-то ничего не скрывают! Не натворили бы бед… Ладно, эту новость нужно будет обдумать потом. И проверить, потому что выглядит всё очень подозрительно. А пока хватаю маленького, отправляю Рэя поглядеть, кто пришёл, а на гостей даже взгляда не брошу. Я обиделась. С господином уполномоченным я отдельно поговорю, что это за заговор у меня за спиной. А не вовремя этот человек у ворот — потому что ответ Пересмешнице у меня ещё не готов. Письмо её тоже какое-то немного странное. Сперва расспрашивает про прорицателя Миву — я ей писала, что случайно встречалась с ним несколько лет назад, и вот теперь Младшая государыня хочет знать подробности. «Ведь этот человек — правда чудотворец, но я его чудес видеть не могу. А они, кажется, важные. Если он — лишь дудка в устах кого-то из богов, то мне любопытно: почему именно он и сколько в этой дудке дырочек». И сразу оговаривается, чтобы я не спрашивала о прорицателе у своего братца: тот, мол, Миву терпеть не может и наговорит выдумок. А выдумок вокруг прорицателя и так уже слишком много клубится. Потом сообщает, что все назначения на будущий год уже утверждены, хоть и не объявлены, и чтоб я не беспокоилась — все наши остаются на своих должностях: и батюшка, и муж, и братец, и господин Гээн, и уполномоченный… И вообще в Столице перемещений немного, заменили только некоторых наместников. «Но это тебя не удивит, потому что ты, Белка, от своего отца наверняка знаешь, сколько грешков за кем из них числится и сколько поводов набралось не то что для смещений, но и для отставок». На самом деле я мало про кого из наместников это представляю, но спросить батюшку, конечно, смогу, если любопытно станет. Но самое неожиданное дальше: Пересмешница опять возвращается к моему братцу. Вот насчёт прорицателя его расспрашивать не стоит, а про назначения ему потихоньку сообщить надо бы. «Пусть твой брат ради этого не старается сверх необходимого и не связывается с людьми, которых в другую пору избегал бы. Тайные дела у него получаются не очень-то ловко, а для канатных плясунов неловкость опасна. Пока его овевает ветер, дующий с благоприятной стороны, не стоит переставлять парус, чтоб плыть побыстрее». И как прикажете это всё понимать? Пересмешнице мой братец обычно — и вполне заслуженно — мало любопытен, а тут она его поминает два раза подряд, да ещё столь таинственно… Или всё дело в том, что братец женился на дочке Восьмого царевича Оу, а та во Дворце бывает по нескольку раз в месяц и у Младшей государыни, говорят, одна из любимых собеседниц? Во всяком случае, не удивлюсь, если Пересмешница в последнее время с ней разговаривает чаще, чем со мной переписывается. Братец во что-то влип? Или царевич влип? Или, ещё хуже, братец тестя втянул? У царевича Оу сейчас служба такая, лишиться которой и впрямь великий позор: он Государев изборник составляет. Но или я что-то путаю, или такие назначения делаются не вместе с прочими, на Новый год, а отдельной Государевой волей и на долгий срок… Как отвечать, ума не приложу. А монах сидит, ждёт, несёт незнамо что. И маленький плачет. Муж возвращается, несколько остывши. Заглядывает к нам: — Я уйду ненадолго. Брат зовёт, по делу. Брат? Который — спрашивать без толку. Все китайцы в городе Рэю либо братья, либо дядья, дедушка даже один есть. Между прочим, дождь идёт, если ты не заметил! Только к воротам выглянул, а уже промок. Глядит виновато: — Да, и переодеться не успел… Ладно, побегу в казённом, плащ накину. Но прежде чем исчезнуть, показывает глазами туда, где сидят гости. И воздевает руки: слыхала, мол? Я сочувственно киваю. За новости о назначениях я, конечно, поблагодарю. О прорицателе напишу, что помню: говорили, будто в детстве он однажды был одержим, но не знаю, где и как это случилось. С тех пор онемел, хотя, по-моему, речь слышал и разбирал. Ещё не всегда понимал, куда идёт, выглядел дурачком, но не злым и не буйным. В храмах и святых местах, где мы побывали, его не считали одержимым. Я ещё попробую расспросить слуг, кто был тогда с нами, если что они вспомнят — напишу отдельно. Слуг, Уточки и Селезня, сейчас дома нет, и когда вернутся, непонятно. Батюшка сейчас всех, кого мог, задействовал для слежки. Сразу у стольких чиновников пропали казённые печати, надобно день и ночь следить, кто приходит к пострадавшим домой и на службу, — если выкуп всё-таки потребуют, надо, чтобы умелый соглядатай проводил потом этих вымогателей. И всё-таки спрошу у Пересмешницы: какие коленца выделывает наш новобрачный канатный плясун? Я сейчас за другим ребёнком смотрю, а мой несносный братец, я надеялась, уже большой… Ну, и раз уж речь зашла, кое-какие подробности о маленьком. Остановилась только услышав грозный батюшкин голос — даже не заметила, как он в дом вошёл: — И что же я вижу? Никто здесь ничего не собирается праздновать в этот вечер?! (Продолжение будет) Via
  3. Armenian Historical Sources of the 5-15th Centuries Haythono. Liber historiarum partium Orientis.
  4. Трудности перевода

    Немецкий текст Герберштейна 1557 года издания - просто ужас какой-то. Его уже 20 лет переводят по слову. 0_0 В русском переводе основа по латинскому изданию 1556. Квадратные скобки - изъятое Герберштейном в немецком издании 1557. Круглые - добавленное в латинском издании 1556 к латинскому тексту 1549. Сноска с пометкой НГ - как текст дается в немецком издании, в отличие от латинского.   Есть вот такое вот. Возможно, что schäfflin и правда можно перевести "дротиком". Только это ничего не даст. Так как диапазон значений "дротика в сферическом вакууме" - от легкого метательного дрота до вполне приличного кавалерийского копья. В Бургундии 15 века "дротиками" кутилье вооружались. Либо знаем смысл, который в него вкладывал Герберштейн, либо для нас это не более чем еще один неатрибутированный термин. Так что - немецкую версию текста 1557 года на русский не переводили, и перспективы вилами по воде писаны. В том числе и по причине суровости текста к переводчикам...  
  5. Бобер, выдыхай!

          Давным давно, в славные плейстоценовые времена, когда по просторам Северной Америки бродили всякие твари, относимые учеными к "мегафауне",       Вот, кстати, ее некоторые представители: среди прочих чуднЫх "зверьков" в водоемах континента (не во всех, конечно), водился и такой вот психоделический бобер, Castoroides ohioensis:       А почему он психоделический - а потому, что размером он был под стать всем прочим мегазверям:       Здесь он чуть поменьше, но все равно впечатляет:       Учитывая его размеры, хорошо, что этот мегабобр       не грыз деревья, а, похоже, вел образ жизни, похожий на бегемотов и перерабатывал в гумус всевозможные водные растения: Древние гигантские бобры не грызли древесину. Via
  6. Вчера
  7. Если вдруг кому нужны картины Кастильоне и его присных в удобоваримом качестве. http://jsl641124.blog.163.com/blog/static/1770251432011912102726181/ http://www.battle-of-qurman.com.cn/e/hist.htm
  8. Трудности перевода

    Волшебство перевода.  Русское издание "Энциклопедии оружия" Бехайма 1995 года. Якобы перевод лейпцигского издания 1890-го. Страница 85.   А предисловие эти бракоделы пригласили писать А.Н. Кирпичникова... 
  9. А опять вопрос

    А.П. Бахтин, главный архивист Государственного архива Калининградской области Верхней точкой непрофессионализма перевода является описание Тринадцатилетней войны (1454-1467 гг.) в Пруссии, в котором чешские или богемские наёмники названы… цыганами. Переводчик оказался совершенно не в теме и очень далёк от истории ордена. Дело в том, что во французском языке слово Bohémien означает и цыганский, и богемский, вот он и написал – цыгане (имелось в виду, конечно, жители Богемии - Böhmen по-немецки). Ну, ладно, переводчик оказался не в теме, он не историк, переводит, как может. Но куда смотрел научный редактор, он-то должен был знать, что цыгане не могли составлять наёмное военное формирование в Пруссии хотя бы потому, что такого просто не было в истории никогда. http://deusvult.ru/58-bogdan-a-tevtonskie-rytsari.html
  10. Persian Literature in Translation.

    Etimoloji Türkçe Ottoman Turkish Monumenta altaica Kamus-ı Osmani Osmanlıca Sözlükler Loġat-nāme-ye Dehxodā
  11. А опять вопрос

    Для начала цитата: "Вербовка наемников стала настоятельной необходимостью для ордена, если он хотел контролировать города и регионы, находящиеся в руках конфедератов, противостоять новым нападениям Польши. Орден не смог возвратить курфюрсту Бранденбургскому одолженные им в 1454 г. деньги под залог орденских земель; дабы погасить этот долг, магистр должен был актом от 16 сентября 1455 г. уступить эти земли курфюрсту Фридриху, так же крепости и территории Дрездена и Сшифейбена с оговоркой, что ордену возвращаются все земли после смерти курфюрста, если орден выплатит сто тысяч рейнских флоринов. Был заключен союз между Тевтонским орденом и курфюрстом Бранденбургским, который терял силу в случае конфликта с Польшей. Поляки перешли в наступление в октябре 1455 г., но без особого успеха. Наоборот, орден сумел вернуть себе несколько городов и крепостей, которые все еще были во власти конфедератов, но Данциг и Эльбинг остались в руках мятежников. Однако Тевтонский орден оказался не в состоянии развить и закрепить успех из-за нехватки сил. Немецким наемникам и цыганам, завербованными в начале войны, не заплатили обещанных денег, и орден опрометчиво оставил им в залог крепости, в которых они расквартировались, в частности Мариенбург. Сейм Польши предложил капитанам наемников купить укрепленные крепости. Магистр попытался договориться об отсрочке; некоторые наемники согласились, но руководитель цыганского гарнизона Мариенбурга предпочел продолжить переговоры с поляками. Положение великого магистра было не из лучших. Наемники требовали денег, которые орден был не в состоянии заплатить, в то время как польский король готов был платить за помощь конфедератам и наемникам, которых не мучили угрызения совести, он мог удерживать Мариенбург и контролировать действия магистра и всех тевтонов. Измена наемников, грабежи и резня, которыми они не гнушались по отношению к мирному населению регионов, привели к тому, что некоторые конфедераты усомнились в целесообразности политики своих руководителей. Но было слишком поздно. Когда народ Данцига захотел примириться с орденом, руководители Конфедерации попросили наемников подавить мятеж и насильно принудили жителей Данцига подчиниться Конфедерации. Тем временем наемники вели переговоры с поляками и по договору от 15 августа 1456 г. пообещали продать королю Польши Мариенбург, Диршау, Меве, Кониц и Хаммерштейн за 436 192 венгерских флоринов, подлежащих выплате до конца года. В то же самое время они предложили магистру, что откажутся от своего соглашения с поляками, если орден выплатит им аналогичную сумму… незамедлительно. Однако орден был не в состоянии собрать подобную сумму за такое короткое время. Мариенбург и его жители оказались в полном распоряжении озверелой банды наемников. Пока руководители наемников торговались, их солдатня вела себя в Мариенбурге как истинный хозяин. Реально братья ордена были пленниками наемников, которые стали их тюремщиками. Наемники не испытывали никакой жалости к членам ордена, большинство из них было табористами, самыми экстремистки настроенными гуситами, и подчинить себе членов религиозного ордена, преданного папству, было для них удовольствием. Гуситкие войны, которые разрушали Богемию в течение тридцати лет, таким неожиданным образом нашли свое продолжение в Пруссии." Богдан Анри "Тевтонские рыцари". Э.... вот о чем, о чем, а о цыганских полках не слышал ни разу. Не просветит кто? Это ошибка переводчика, который вольно перевел Romani/Roma, или реально такие полки существовали? А то вдруг я не знаю о великой цыганской коннице к примеру. И да, Мариенбург сдал в 1456 году чешский наемник-гусит Ульрих Чырвонка за 190 тысяч талеров. Сдал Стибору Понецу из клана Остожа (Ostoja), деньги выделили данцигские купцы. Интересно еще, что местный управляющий Ордена, ведающий посадом и окрестностями, Бартоломеус Блюм начал свою собственную партизанскую войну с поляками, и вел ее три года, пока в результате предательства поляки его не схватили и не казнили. Via
  12. (Продолжение. Начало: 1, 2) 7. Сыщики Полотняного приказа — Самое подходящее место! Подворья огромные, сторожа дозором ходят, но вдоль заборов, конечно, не стоят. Если не соваться к самым воротам, делай, что хочешь. В двух шагах от Дворца, но вот хватает же негодяям дерзости! Получается, Первая улица ничуть не безопаснее дальних закоулков. Делопроизводитель Намма-младший искренне возмущён. И, надо признать, расстарался и ночью, и с утра. — Лекаря вызвали ещё до возвращения Восьмого царевича, потому что пострадавшие выглядели скверно. У слуги рука сломана, у Пещерника кости вроде бы целы, но избит сильно. Я его когда увидел, он был без сознания и в крови, будто его резали. Хотя оказалось — обошлись дубинами. Слуга же ещё и сопротивлялся… Кстати, он говорит: лиц не разглядел, но палкой от фонаря успел крепко заехать одному из нападавших по лицу, может, даже глаз выбил. Фонарь и палку я нашёл — глаз не глаз, но рукоять действительно в крови. И волосок короткий прилип, как из брови. — Молодец, — говорит средний советник Намма. — А в котором всё-таки часу всё это было? — В начале часа Собаки. — На Дождевого на другом конце города напали в час Кабана, со следующим боем барабана. Или орудовала другая шайка, или та же самая, но тогда она многолюдна. Надо же было ещё подготовиться, носилки найти, подстеречь… — размышляет следователь Намма. Сын его кивает: — Так на Первой улице тоже явно не случайные грабители. Пещерный наместник шёл к царевичу со стихами — это надо было знать, чтобы устроить засаду где следует. Или, наоборот, за ним неотступно следили, дожидаясь удачного случая. — У Амэ с собою были казённые бумаги, их ценность понятна: если ему предложат их выкупить, он согласится и от всех постарается пропажу скрыть. Но у наместника — стихи, он наверняка помнит их наизусть; какой смысл похищать? — А больше ничего ценного у Дождевого тоже не было? — По крайней мере, так он говорит. — Я на всякий случай расспросил, — сообщает делопроизводитель, — нет ли у наместника в Столице врагов, завистников и так далее. Царевич его песни хвалил, а на что способны ревнивые стихотворцы — кто знает? Но это мало что даёт: не сами же они его били бы, а наёмники какие-нибудь. Однако я ещё раз проверю. В Пещерном же крае врагов наместник нажил наверняка, при его-то нраве и обычаях. Но если это мстители аж оттуда добрались до Столицы, изувечить, лишь бы его вновь к ним не прислали… — А почему ты считаешь это вероятным? Намма-младший, кажется, смутился: — Это только предположение… Но вот что любопытно: у Дождевика-то, казалось бы, и в Столице должно хватать недругов! Соперников, бывших возлюбленных с разбитыми сердцами и прочих недоброжелателей. И напали на него в глухом месте, на окраине. А он отделался, выходит, куда легче. — С ним правда похоже на подготовленное ограбление. Но совпадение по времени, конечно, настораживает. И у обоих, так или иначе, пропали пояса и бумаги… Разговаривают два Наммы не в общей Приказной зале, где сидят писаря, а в тесной выгородке для начальника. Не ради тайны, а чтобы не мешали. Но тут заглядывает рассыльный: — Господин младший советник прибыл! — Очень хорошо, пусть зайдёт, — кивает господин Намма. Делопроизводитель вскидывает взгляд — не позволят ли ему остаться? — но отец такого знака не подаёт. Ладно, потом можно будет узнать или даже сейчас из-за перегородки подслушать. Младший советник Сайма, как всегда, начинает без предисловий: — Один из них врёт. Или торговец брагой, или слуга Оданэ. Торговец говорит, что никакого носильщика в лавке нет и не было. Слуга — что в лавке же ему носильщика и представили. Описывает мелкого мужичонку, на вид не столичного. Вроде тех, кто у кабаков крутится, услужить за выпивку. Но возле лавки Мино и такого малого не припомнят. Или врут. В усадьбе Оданэ служанки вспоминают: на Тамбе пояса к тому часу, может, и не было уже, рядом на крыльце валялся. Хозяин вообще был в домашнем, его печать цела. — Он тебе показал? — Он её на мне чуть не поставил. Ему ж не печать важна, а над парнем покуражиться. — Да? А не мог господин Оданэ сам прибрать печать у подчинённого? Шутки ради, в назидание или по злобе? — Думаю, мог, — спокойно отвечает Сайма. — Тогда её не в пруду у них, а в реке впору искать. — Что-то ещё? — Две вещи. На пути к Мино слугу Оданэ двое приметили. На обратном пути ни его, ни носильщика никто из соседей не видал. Или я пока не нашёл свидетеля. — Так. А второе? — Я в лавке у Мино дважды побывал, сверял показания. Во второй раз подходит старшой из тамошней охраны. Что за розыски, как, зачем — а потом предложил содействие. Взаимообразно. Говорит, он нынче частным порядком тоже кое-что разузнаёт, похожее. Этот малый просит о встрече с начальством: пришёл со мной, под внешними воротами ждать остался. Я-то ему ничего не обещал. — И что за охранник? — наклоняет голову Намма. Трудно говорить с человеком, кому не заглянешь в глаза по-простому, по-приказному. А люди из Западной столицы, не важно, косоглазые или нет, все имеют неприятное свойство: уходить от прямого взгляда, даже когда лица не прячут. — Моих лет, — отвечает Сайма. — Звать Рокубэем. Высокий, крепкий, похож не на лучника, а на сабельного бойца. Не трусит, не заискивает. По выговору — из Приволья или рядом, но уже давно в Столице. — А пожалуй, я к нему выйду, — говорит Намма. Только перед уходом надо распорядиться: пусть рассыльный срочно обойдёт дома Оданэ, Пещерного наместника и Амэ, передаст настоятельное увещевание: если поступят предложения выкупить украденное, соглашаться и немедленно известить Приказ. А вдруг шайка одна, и назначит встречу всем на одно и то же время и в разных местах? Где мы наберём людей для поимки? Придётся со стражей договариваться, а это всегда обременительно. Около ворот действительно стоит рослый малый лет тридцати. При виде Наммы кланяется: кажется, узнал начальника по должностному платью. — Ты из Привольного дома? — спрашивает средний советник. — Служу им. Я так понял, носильщик, кого Приказ ищет, украл что-то казённое? Намма не отвечает, смотрит выжидательно. — У моего господина, молодого Мино, неприятности, — признаётся Рокубэй. — И тоже казённая пропажа. Я веду розыски, кое-что накопал, потом зашёл в тупик. Тот забулдыга, кого ваш сыщик описывает, у меня пока не мелькал, но я присмотрюсь. Объявится — придержу для вас. — Спасибо, — кивает следователь. — А что ты хотел бы узнать? — А та, другая пропажа… Это не должностная печать была? Беседа обещает быть содержательной. — Объясни, почему ты спрашиваешь. — А господин средний советник, наверное, уже знает. У молодого барина нашего именно печать украли. — Уверен, что украли? Потеряться не могла? — Украли, а на её место подложили чужую. Четыре дня назад господин это обнаружил. Когда пропала настоящая, не знаю. — Подложили другую должностную печать? Или подделку? На ней означено чьё-нибудь имя? — Я же сказал: чужую, — повторяет Рокубэй едва ли не по слогам. — Младшего писаря Кабуто из Календарной службы. Я проверил: такой человек в Столице есть. Побывал у него. По его словам, его самого недавно ограбили, тем делом стража занимается. Сам он человек никудышный, но тем обиднее. Может быть, это и везение, думает Намма. Столичная стража Приказу о своих действиях сообщает только в самых крайних случаях. Если нападения на чиновников продолжаются уже какое-то время… И жертвы, особенно те, кто в невеликих чинах, с Приказом связываться побоялись, на службе умолчали о пропаже печатей, но к стражникам обратились… Или — не хочется и думать — стражу вызывали по случаю убийств, тяжёлых увечий, налётов на дома… — Хорошо. Мы тоже займёмся этим писарем. Его печать у тебя? — С собой нет, могу принести. Тут ведь вот что: Кабуто этот в своей должности много лет и ещё столько же просидит, если не сопьётся. А молодому господину после Нового года печать, может статься, сдать потребуется. То есть Мино-младший ожидает нового назначения. И это единственная причина, по которой следует озаботиться наличием должностной печати. Замечательно! Странно же другое. Календарщики – люди сугубо скрытные, можно было бы ожидать, что пропажу станут разыскивать, исчисляя движение созвездий, но этот обратился в стражу. — Не знаешь, — спрашивает средний советник, — а до какой степени писаря ограбили? Чего ещё он недосчитался помимо печати? — Оставили ему, по его словам, только тапки на крыльце. Да и то по случайности: забыли, видно, которые — его. Там много было посетителей. Это за стеною, в предместье, заведение держит некая тётушка Шелковица. 8. Дзёхэй-младший, переписчик из Книгохранилища Тётушка-шелковица, тыква-сестрица, Каждая по-своему хороша весьма. Но прошу условиться, договориться: Первая красавица — девица хурма! И — сотни строк в том же роде. Положим, досточтимый Камэй мог сочинять, что вздумается, кто бы ему запретил. Но для кого он это переписывал изящным почерком? Зачем такие грамотки сто лет берегли в Государевом Книгохранилище? Я их, конечно, воспроизведу в точности, но разве для сборника они годятся? Лучшие стихотворцы Столицы стали захаживать к нам и поутру, и вечером. Что нового нашлось? Нельзя ли списать? Или хотя бы прочесть, попробовать запомнить? Сами как попрошайки. Продать листочек прямо из старинной рукописи пока предлагал только один почитатель: хорошие шёлковые штаны посулил взамен. Пришлось с негодованием отказаться. Я же не знаток, просто переписчик, ещё не знаю, какие тут подлинные творения Камэя, а какие подложные. Разбредаются по Книгохранилищу, каждый раз приходится предупреждать: на полки не опирайтесь, всё рухнет! Обстановка тут ветхая, а короба со свитками тяжёлые. Их в Облачной стране круглыми делают, в виде бочонков, в каждый влезает по девять свитков. Беда, что прежние книгохранители, кажется, заботились больше о том, как место выгадать, свитки от разных книг пихали в один бочонок. Запомнить, где что лежит, непросто — и вовсе невозможно, когда перекладывают без спросу! А поэты нет-нет да цапнут какую-нибудь рукопись посмотреть. Отрадно, ежели досточтимый Камэй их заново побудил обратиться к чтению — но, право слово, лучше бы сидели по домам да сами сочиняли. К Новому году это нашествие должно кончиться. Не потому, что Камэй им надоест, а просто они же все чиновники, им станет чем заняться. Сейчас-то все ждут новых назначений, дела отложены, каждый начальник судит так: если дело важное, так пусть им занимается тот негодяй, кого на моё место назначат, а ежели меня не сместят, уж тогда и займусь; ну, а прочие дела можно и вовсе замотать по такому случаю. Дескать, затерялись… Хорошо, что в своё время батюшка до зимы успел все грамоты получить, чтобы меня в сыновья принять. Сегодня попался хороший листок. Кто следующий явится, того спрошу: вот это что значит, как думаешь? Чуют пташки первое, ищут второе: подменили, не узнать родного гнезда! Я бы и сам не догадался на слух, да мало ли что возвышенное Камэй подразумевал. Оказалось, загадка простая, надо слоги подменить, то есть переставить. Первое тогда — «весна», а второе «навес», где птицы в городе селятся. И ещё тут несколько перевёртышей, к самым сложным киноварью приписаны ответы. Для себя я их всяко спишу: когда маленький подрастёт, надо будет ему загадать. Увлекательную жизнь вёл монах Камэй, если верить его стихам. Пьянствовал, распутничал, гадости сочинял про вельмож и воевод. И я ещё наверняка не все его намёки понимаю. И по каким дневникам чиновничьим искать теперь, которое прозвище относится к кому из высоких особ? Иные стишки прямо напрашиваются, чтобы к ним картинку нарисовать: Ночью я разбойника Грозного встретил: Разочарование Постигло его: Пусто в драных рукавах, Пусто в бутылке, Вскроешь сердце и живот — Пустота и там! Нынче милостыни всей — Мелкая вошка, Да за пазухой стихи, Парочка листков. Можем вместе разучить, Голос подходит! Если чаркой угостишь, Сочиню ещё. Вообще же, я бы сказал, у людей Облачной страны складнее получаются песни на собственном наречии. — Отвлекаешься? — спрашивает господин-батюшка. Как он подошёл, я и не слышал. Вот так, наверное, и на родине у меня большие князья не могли уследить, как подкрадывается приезжий книжник, как заглядывает через плечо в тайные грамоты… Взял листок, проглядел. Там написано: За лисицей не ходи в кущи и чащи: в норах холодно, небось, под зимним дождём! Ездят нынче в городе в лёгких носилках лисы дивной красоты в узорных шелках. Мнил себя охотником — тут и попался: не заметишь, как с тебя шкуру обдерут… И в конце: Возвращайся уж домой: детям расскажешь, как тебя увещевал плешивый барсук! — Почему отвлекаюсь? — Понимаю, соблазн велик. Слогом и почерком Камэя переложить что-нибудь из злободневного. Но не кажется ли тебе… Перебиваю непочтительно: — Но это правда Камэй! Вот отсюда переписано. Горько видеть такое недоверие! Хотя, признаю, я давал поводы, и не раз. В конце концов, не умел бы я подделывать грамоты — господин Дзёхэй меня к себе и не взял бы. И сейчас не успокоится, пока не пройдётся по старой бумаге мокрой кистью — без туши, просто водой. Кабы знаки были новые, расплылись бы. Если уж начистоту, то есть один способ, как тушь состарить часа за два, но тогда и бумагу надо особую брать, а не от ветхих свитков отрывать. — Вот ведь совпадение… — молвит батюшка. — Лисы — ладно, кто с ними красавиц не сравнивал. Но зимний дождь? — А при чём тут дождь? — Тут, видишь ли, в Столице сегодня обсуждают молодого господина из Дождевого дома. Похоже, он сам тот слух и пустил, не удержался. Мол, увидал на улице красавицу в лёгких носилках, да такую, что заподозрил в ней лисицу. Начал преследовать, она его заманила в какие-то таинственные развалины — там он и лишился чувств. А очнулся — ни красавицы, ни носилок, ни его одежды, пояса и всего прочего. Правда, о монашеском увещевании вроде не поминалось… — Я так понимаю, что здешних барсуков вообще распознать сложнее, чем лис, местных же или материковых, — отвечаю с почтительным поклоном. Могу же и я на подозрение ответить подозрением? — Но, конечно, и впрямь неожиданно! Любопытно: не за то ли так любят Камэя, что его стихи всегда злободневны? — Как и положено бессмертным строкам. Ладно, продолжай, не буду мешать. И до самого вечера мне это казалось забавным совпадением. Иначе не получается. Прочитать стихи про лисиц вчера и вдохновиться ими тот господин точно не мог: я сам до них только сегодня утром добрался. Разве что другие списки ходят — но, как и указал глава Книгохранилища, с тем же успехом это могли быть и чьи-нибудь ещё стихи схожего содержания. А вернулся домой — у нас сидит господин тесть и обсуждает с моей женою, как у них водится, служебные хлопоты Полотняного приказа. Покушение на убийство: ночь, разбойники, ограбление, причём у жертвы, по её словам, с собою не оказалось ничего ценного, кроме стихов. — И что, — вмешиваюсь, — это не выдумка, а правда на человека напали? — Напали, избили, слугу его вообще изувечили. И, похоже, случай этот связан с двумя-тремя иными. Прости за нескромный вопрос, Рэй, то бишь Хисаёси: вот среди твоих китайских приятелей иные, думается мне, знают все притоны в городе и окрестностях… — Господин средний советник!.. — Это я не в укор, а по делу. Не слыхал от них случайно о заведении, которое держит сводня по кличке Тётушка Шелковица? Тут я и сел. 9. Делопроизводитель Намма-младший Сел бы ты и подумал, делопроизводитель Намма — авось что и пришло бы в голову. Так ведь некогда! После того случая с Пещерным наместником второй день бегаю — между его усадьбой, Приказом, домом господина тестя, на всякий случай заглянул и в лисье логово на Девятой, хотя там отец уже всё осмотрел, конечно. Посетил, одевшись по-разгильдяйски, два кабака и одну харчевню за городскими заставами: мол, имею недруга, хотел бы с ним счёты свести умелыми руками. В обоих кабаках посмотрели косо и заявили, что такими делами не занимаются; в харчевне подсел громила с расплющенным носом, поел за мой счёт бобовой каши и начал торговаться. Я намекнул, что мне надобны люди, что не побоятся помахать кулаками и на первых улицах. Тот только фыркнул: — Те, что ли, которые третьего дня там какую-то большую шишку отделали? Это не наши, и мы за такое не берёмся. Выманишь своего супостата из города, господин, — тогда ребята к твоим услугам. А близ дворца — больно уж там приметно. Мы ж люди простые… — Значит, на Первой не ваши были. А чьи? — Откуда мне-то знать? Вообще не здешние, я слышал. Или — столичные, но работают не за плату, а за содержание. — На кого — не слыхал? Не надо мне было упорствовать. Детина что-то заподозрил, поспешно не сошёлся со мною в цене и был таков. Но хоть что-то… По поводу раны, которую слуга Пещерника нанёс одному из нападавших, я расспросил лекарей. Нет, говорят, с выбитым, глазом или рассечённой бровью никто в эти два дня не обращался. Два лекаря заявили, что и приди такой раненый — они бы связываться не стали, как люди приличные. Один заверил, что обо всём подобном немедленно извещает городскую стражу уже семь лет — и готов договориться о подобном и с Приказом. Ну, тут пусть батюшка решает, нужно ли нам такое. Но, думаю, если лекаря у нас настолько законопослушны — что делать раненому разбойнику? Мог бы заняться самолечением — тогда мне придётся обходить ещё и все лавочки с лекарским товаром, на что никаких ног не хватит. Мог поискать лекаря подпольного, неболтливого; или попытаться обойтись молитвой. Тут-то я и вспомнил, что и то, и другое удобно сделать в одном и том же месте. И отправился опять за город, в храм Целителя. Первое моё серьёзное дело в Приказе касалось розыска пропавшего дитяти. И следы привели в эту обитель и в общину нелюдей, которым Целитель покровительствует. Из нечистого народа там в основном кожевники и лицедеи, но был и один лекарский ученик. Ему тогда даже предлагали очиститься, но он предпочёл остаться в общине. И как теперь понятно, выбрал верно. Вон у него уже собственная приёмная при лечебнице, лавка с зельями, пятеро или шестеро подручных. А сам, хоть и произведён в храмовые врачи, всё такой же: хмурый и грубый. Только я начал про раненого, перебил: — Он что, чиновник? Или казну ограбил? Зачем он вам? — В том-то и дело! Сам он нам ни к чему, более того: если расскажет, кто его нанял, Приказ обещает ему защиту. — От кого, от стражи? Между Приказом и стражниками попасть хуже, чем между жерновами. Тут мне возразить нечего. Лекарь, однако, продолжает: — Про драку эту я уже от двоих слышал. Оба не назвались, да я и не спрашивал. У одного рука сломана: хвастался, что врагу глаз выбил. У другого бровь рассечена: хвалился, что врагу руку перебил. — С тем, у которого рука, я уже толковал. — Я кроме их ран про них ничего не знаю. Одно могу сказать, если тебе пригодится: очень они друг на друга похожи. Не с лица, а так, вообще. То есть опять получается: громила был не наёмный, а из чьих-то челядинцев. Мы возвращаемся к вопросу о врагах Пещерного наместника. Здешних или из его края. Но не понимаю: если уж господин нажил врага среди равных себе, человека в больших чинах и с боеспособной челядью — то как Пещерник может до сих пор не догадаться, кто это из его знакомых? Или догадался, но молчит, и слуга тоже. Собираются расквитаться сами? Может, сам Пещерник и вовсе просить помощи не хотел, предпочёл бы добраться до дому, но уж слишком крепко ему досталось, а слуга его в растерянности наговорил лишнего. То есть наоборот, весьма нужного и полезного для нас… А если это молодцы из Пещер… Но откуда кому-то из них знать здешнего лекаря? Разве что у них — или у их господина — со Столицей тесные связи. Больше я ничего от лекаря не добился. В его лавке меня даже замутило, так воняет всеми снадобьями сразу. Занятно: раньше, помнится, это мне не мешало. То ли из-за сырости запахи сильнее, то ли я чутче стал. Не подобало бы сравнивать, но как пришло в голову, так и не выходит: Властителю Земель тоже ведь видения и знамения должны являться постоянно, но с недавних пор он их острее чует. Почему бы это? Однако раз уж всё равно я у нелюдей осквернился, то прежде чем идти за очищением, расспросил и других. Про календарщика Кабуто и заведение тётушки Шелковицы, благо оно тут же по соседству, в северо-западном предместье. И незамедлительно отыскался доброхот, седенький опрятный плешивец с костылём: — А уж не родич ли молодой господин тому господину, с которым так досадно получилось? — Не родич, — говорю, — но знакомы. — Слыхал я, что знакомец твой страже доложился, стражники у тётки Шелковицы всё перерыли, всё выпили, да ничего не нашли. И ей обидно, и господину тому, небось, обидно, только страже хорошо! — И что дальше? — Попросил бы молодого господина не спешить. Если у тётки ничего не нашлось — что ж это значит, чиновник тот всё выдумал? Да не может такого быть, молодой господин со лжецом бы водиться не стал! Дальше: всякий знает, иная одежонка хоть и латаная, да привычная, бумажонка и грязная, да нужная… Коли знакомец-то желает разыскать что из пропавшего, ему можно пособить. — Рад был бы я ему помочь. От стражи и впрямь больше шуму, чем проку. — То-то и оно. Свёл меня старичок со скупщицей краденого. Тоже уже ветхая бабка, но упрямая. Порылась у себя, выложила платье, шапку, шпильку какую-то костяную, листок мятый с непонятными числами. Назвала цену. — Это, — говорю, — не всё. Пояс где? И печать? — О том не ведаю. Что мне сдали, то и предлагаю. Недорого! — А кто сдал? — и тут уж я собственную должностную дощечку предъявляю. Бабку чуть удар не хватил, а куда хромец делся — я даже не заметил. В общем, вывели меня-таки на воровку. Я бы с такой пить не стал иначе как по долгу службы, но я и не календарщик Кабуто. Толстая и кучерявая, выговор, как у служанки моей сестры — не сама, так родители из южных дикарей. Сперва отнекивалась, потом спрашивает: — А что мне за это будет? — Если всю правду расскажешь — ничего не будет. — Не пойдёт. Тогда я ничего не знаю. Хоть пытайте. Безобразие! Даже идя в нищий пригород, надо иметь с собою что-то ценное для взятки! А у меня ничего нет. Но и тащить её в Приказ через всю Столицу, да ещё не очистившись — не дело. Пришлось выдать ей грамотку с печатью: дескать, эта девица Жужуба состоит в осведомительницах у Полотняного приказа и находится под защитой. Составил я бумагу всё равно не по правилам, так что большого толку вымогательнице от этого не будет. И вот что она в итоге рассказала. Кражу ей заказали, эту и ещё одну. Чиновников, которых надо ограбить, описали, но имён не называли. Заказчик с нею расплатился отрезом ткани, добычу осмотрел и почти всё оставил ей. Кроме поясов и печатей — те забрал. Пригрозил убить, если болтать станет. — Так что моя жизнь в опасности, господин приказный, надо бы добавить к бумажке ещё чего-нибудь! — Жизнь твоя, — говорю, — не больше этой грамотки стоит. Как выглядел заказчик? — Страшный! Ростом здоровенный, на две головы меня выше. Одет в кафтан с чужого плеча — видать, своё платье больно приметное. Бороды нет, брови толстые, за поясом меч, голова платком лягушачьего цвета повязана. Сущий разбойник! Но вот незлой оказался. Приметы второго обокраденного я у неё тоже взял — похоже, он из ведомства казённых работ, но кто и в какой должности — пока неясно. Что с него снято было — давно продано и перепродано, потому как случилось это уже дней пять назад. Девицу я запомнил, посулил ещё навестить. — Если, — говорю, — тебя снова наймут печати красть, ты с них хоть оттиски делай! Надо будет узнать у этого календарщика: не приглашал ли его кто-то в те дни к тётушке Шелковице? Или не говорил ли он сам кому-нибудь, что туда собирается? Или — страшно вообразить — Кабуто не один сюда явился, а с друзьями, красотою своей зазнобы думал похвалиться? (Продолжение будет) Via
  13. В продолжение вчерашнего,

    тезисно, за древнерусское язычество. Нет времени расписывать всю конструкцию целиком, но идея вкратце такова.       Классическое язычество по типу, предположим, древнегреческого или древнеримского - это продукт достаточно высокоразвитого общества, в котором есть социальная и имущественная дифференциация, четко выделена знать и ее обслуга, экономика обладает достаточно высоким уровнем развития для того, чтобы содержать достаточный пласт, скажем прямо, бездельников, не участвующих в производительном труде и не производящих материальные ценности (которые можно или сносить, или съесть). В среде этих бездельников как ответ на социальный заказ со стороны знати (или протознати - неважно, как ее назвать) и рождается некое подобие более или менее упорядоченной религиозной системы (именно как системы - с иерархией сверхсуществ, развитой и отрефлексированной космогонией и пр.). В завершающий этап развитие классического язычества вступает в тот момент, когда мифы, сказания, легенды и прочие тосты будут зафиксированы на письме (неважно - на камне ли, на пергаменте ли, папирусе или бамбуковых дощечках). любом случае, все происходит на стадии, когда общество вплотную приближается к тому порогу, когда, перешагнув его, оно вступает на путь развития своей государственности. Одним словом, классическое язычество - продукт эпохи "вождеств", причем "вождеств" скорее всего сложноорганизованных, иерархизированных, не простых - и чем сложнее будет вождеств, тем скорее в нем сложится развитая система религиозных верований, которую можно будет назвать классическим язычеством (про Китай - это, судя по всему, особый случай - но китайцы и прочие ниппонцы - это существа с другой планеты).       Что же до славян - тут возникает сразу несколько вопросов. Прежде всего, археология показывает, что на ранних этапах своего развития (примерно в V - VII и даже начале VIII вв.) основная масса славянских "племен" (mthe в кавычки, поскольку и сам термин довольно смутный, и применим ли он к славянам на этой стадии развития - большой вопрос) вела крайне примитивный образ жизни - и с материальной, и с культурной точки зрения. Сколько-нибудь заметной дифференциации, социальной и материальной, не просматривается (а если и есть, то найти ее - та еще проблема). Можно по разному относиться к творчеству О. Прицака, но, согласитесь, в этой мысли есть очень здравое зерно:       "Как для большинства людей невозможно получить Нобелевскую премию по физике, так и для межтерриториальных, плохо организованных, языческих, неграмотных крестьянских общин Восточной Европы в VIII-X веках, было невозможно создать государство. Даже через тысячу лет, в 1917-1920 гг. более просвещенные крестьянские общины, которые жили на извечно прежней территории Киевской Руси, украинские крестьяне так и не ощутили необходимости и не нашли путей создания собственного государства...".       Отсюда вытекает и ответ на вопрос - не могло быть у примитивных раннеславянских "общин" (еще одни вопрос - о том, была ли у славян на этом этапе развития община в том виде, в каком мы ее представляем? Я полагаю, что нет) высокоразвитое язычество в форме совершенной религиозно-философской системы, подобной древнегреческой? Мой ответ - нет, не могло, для этого у них не было необходимых предпосылок. Шаманизм - был, анимизм - был, тотемизм - был, вера в духов и прочую нечисть - была, а вот "олимпийских" богов - не было и быт не могло.       Ситуация изменяется во 2-й половине VIII - начале IX вв., когда часть славянских общностей (по преимуществу проживавших вдоль крупных рек, ставших торговыми маршрутами для тех же викингов-норманнов) втягивается в более сложные экономические и социально-политические отношения и начинает развиваться ускоренными темпами, когда эти примитивные общности начинают разлагаться (попав в орбиту скандо-балтийской культурной общности), в них возникает протознать (причем, судя по всему, с сильнейшим влиянием и присутствием норманнов - им то этого добра не занимать - тут и вендельская эпоха, и контакты с Каролингами, и набеги на Западную Tвропу - Furor normannicus), а, значит, появляются и предпосылки для ускоренного же развития язычества, перехода его в классическую стадию. Именно с этой точки зрения я и расцениваю пресловутую "языческую реформу" Владимира (ежели таковая имела место быть) - как попытку упорядочить имеющиеся верования, привести их в некую систему. Однако попытка эта успеха не имела - древнерусское язычество безнадежно запаздывало, оно не успело стать системой и в итоге проиграло христианству, которое, в отличие от него, системой уже было.       То же "язычество", что мы имеем - по преимуществу плод позднейших реконструкций, которые опирались Бог знает на что, и насколько эти сведения отражают реальное положение дел - мы уже никогда не узнаем. Во как-то так примерно получается.       Красивая картинка, но, увы, к реальности она имеет весьма и весьма опосредованное отношение (если вообще имеет)...   P.S. Все, ушел на работу и на весь день, и если вернусь в Сеть, то только к вечеру, и то не факт... Via
  14. Последняя неделя
  15. Некто отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи про кобуксоны в ЖЖ А. Лобина: Ну, что сказать? Остается только принять на грудь и горестно промолвить: "Уймись, старуха! Я в печали!" (с)
  16. Имджинская война 1592 - 1598 гг.

    Епическая сила! Вот наш писатель о Китае, Корее и всем, что шевелится, А. Волынец, отжОг в 2015 г. при обсуждении моей статьи: Как же мы раньше не догадались? Берем книШку, выпущенную в КНДР - и вуаля! Все тайны раскрыты! Г. Волынец! Ну СКОЛЬКО можно "жечь напалмом", испепеляя под корень все годные темы? 
  17. Имджинская война 1592 - 1598 гг.

    Пистонное всяко удобнее. А у кремневых ружей, как видно из материалов, в глазах китайцев особых преимуществ не было. У Цяньлуна было несколько колесцовых ружей. Может, у кого еще - среди подарков европейских монархов цинским императорам кремневое оружие встречается. Но до войск оно не доходило, хотя было известно китайцам в прибрежных районах довольно хорошо - пираты, контрабандисты и т.п. имели его у себя от своих западных контрагентов.
  18. То есть Вы по сути настаиваете, что фитиль держался в Китае по самый прагматичным соображениям, а не из за отстоя?
  19. Балтика, Ливонская война.

    Большая просьба тем, кто занимается XVI веком, Россией. Есть ли где-то выложеный в сети "фартовый договор" между царем Иваном и Карстеном Роде? Насколько я понял в пересказе,  он должен был платить десятину с захваченного, плюс - самую лучшую пушку с каждого второго корабля, плюс - отдавать (за деньги? Нет?) каждый третий корабль. Оригинал чего-то не найду. Может поможет кто? Via
  20. (Продолжение. Начало: 1) 4. Средний советник Намма, глава сыскного отдела Полотняного приказа — Обоим! Очень срочно, говорят! — Так пусть оба и заходят, — кивнул советник Намма. — Даже если господин Левый конюший и его сослуживец явились покаяться в десяти тысячах злодеяний, это не причина сразу прибегать к раздельному их допросу. Погоди… Насколько они трезвы? — Удивительно молвить, но — вполне! — отвечает привратник. — Ну так проси. Должностные злоупотребления Левого конюшего Оданэ, известные Полотняному приказу, действительно исчисляются тысячами — особенно относящиеся к той поре, когда он был наместником Подгорного края. Но что ж могло склонить его к раскаянию? А вот, заявил, что он и его подчинённый Тамба пришли с повинной. Впрочем, выглядят оба так, как и следовало ожидать. Молоденький Тамба — в зелёном должностном платье, трепещет, потупясь. Господин Оданэ — в шапке набекрень, с двойным неуставным воротником, едва поклонившись, взмахивает рукавами и громогласно возвещает: — Ничего не могу поделать, господин средний советник: ну мы с этим охламоном и попали! Тамба, как успел уточнить следователь Намма, пока привратник приглашал посетителей, в Конюшнях отвечает за подковы. И что же он натворил? Изуродовал копыто любимому государеву скакуну? Или пьянствовал с Оданэ прямо на службе, тот весь запас подков молодецки разогнул, а обратно согнуть не смог? — Мы бы дело как-нибудь решили на месте, но молодой Тамба, видишь ли, дружок моего младшего, и того же замеса — верен долгу и болезнен совестью. Этак я его прикрою, а он потом к вам в Приказ тайком каяться побежит… Так что я прямо скажу: виноват я, не досмотрел! Заслуживаю тысячи смертей! Тамба, кажется, уже сам не рад, что решил в чём-то признаться. Ёжится и чуть не плачет. Не исключено, что ради этого всё и затевалось. — И что же произошло? — Да он печать где-то посеял! Будь оно всё неладно. Левый конюший умудрился-таки не только своего подчинённого сегодня привести в ничтожество. Он и среднего советника Намму устыдил. Потому что мог бы сыщик и сам заметить, чего недостаёт на поясе у молодого чиновника, в остальном одетого строго по правилам. Невнимателен, что само по себе плохо. А ещё, хотя помещение сыскного отдела освещено, как обычно, — кажется, будто свет какой-то мутный. Глаза начинают подводить, пора озаботиться снадобьями? Или просто тут слишком грязно. К Новому году двери и окна поменяют, авось, станет светлее от новой белой бумаги. Да и потолок не мешало бы обновить. И циновки. То есть опять убирать все грамоты и столы, пересаживаться в соседний отдел… И это будет в шестой уже раз с тех пор, как сыщик Намма тут служит. А в прошлый раз, когда меняли потолок, он уже занимал свою нынешнюю начальничью должность. Кажется, совсем недавно… Как же это уныло: видеть обветшавшими собственные нововведения. — При каких обстоятельствах была утрачена казённая печать? — спрашивает Намма, кивая писарю. Тамба пытается что-то ответить, но не так-то это просто, если господин Левый конюший затеял признание: — Понимаешь ли, стыдно молвить. На своём веку со многими я выпивал и во многих местах. Иные и поминать не хочу. Разные потери случались: и кошельки пропадали, и личные письма, порою и без штанов просыпаться доводилось нам с сотрапезниками… Но вот такого не бывало — чтобы прямо у меня на крыльце, у моего подчинённого, юного, можно сказать, подопечного пропала печать! И всего после третьего жбанчика! Потому что после второго я её у него на поясе видел, как сейчас помню! — А кто ещё разделял тогда с вами веселье? — Человек вне всяких подозрений. Он и не пил вовсе! Потому как это был досточтимый Нэхамбо. — Но он, по-моему, раньше ушёл, — робко вставляет Тамба. — Именно! Потому нам и пришлось прикончить самим третий жбанчик — досточтимый-то отказался, так мы за него. Иначе бы воздержались, ибо молодёжи необходимо знать меру. То есть в дело замешан ещё и монах Нэхамбо. Осведомитель младшей Государевой супруги, её родни из Подгорного дома, храма Облачной рощи, самого Наммы — и ещё незнамо чей. — Чего именно ты недосчитался: только ларчика с печатью? Пояса со всем, что на нём висело? Или ларчик никуда не делся, но оказался пуст? — Пояс остался, — говорит Тамба, — а печать пропала вместе с коробочкой. Шнурок оборван был. Оданэ перебивает: — Я тоже решил было: зацепился за что-нибудь, оборвал… Но мы весь дом и двор обшарили, даже прудовое дно. Мы на зиму-то пруд спустили… Нет нигде! Ну, разве что в нужнике… Но печать — она тяжёлая, водой унести не могло. Зову золотаря с Восточных холмов, он проверил — нету! А Тамба уже весь виной, понимаешь ли, изошёл. Ладно, говорю: раз уж золотарь не справился, пошли в Полотняный приказ! Когда-нибудь, когда придёт пора обличить Левого конюшего… В измене, в намеренном осквернении Дворца, в разорении конюшен… Тогда Намма ему всё попомнит. Тамба мямлит: — Я же… Если кто-то её успел подобрать… Он же ею может воспользоваться… Даже преступно. Под моим именем и должностью. В этом юноша прав. — Кто-нибудь посторонний был в усадьбе в час вашей пирушки? — Никого, все свои! — заверяет Оданэ. Но Тамба взглядывает на него. И бормочет робко: — Живительный источник? — А ведь верно! Нет, господин средний советник: если мне этого малого придётся выставить, возьмите его к себе в Приказ! Он даже в пьяном виде памятлив. — Что за источник? — Да это досточтимый начал. Упомянул про живительный источник в Привольном краю, будто бы долголетию способствует. И ещё на той воде брага хороша. А я говорю: вода важна, конечно, но главное — закваска! Поспорили, я спрашиваю: а возят это зелье в Столицу? Или не довозят, тухнет оно по дороге? Нэхамбо мне назвал такого-то дядьку из Привольских, который тут в городе своей выпивкой торгует. Я за ним и послал. Только… Нет! Не помню, чтобы носильщик к нам близко подходил. Как положено, жбан оставил, поклонился, да и пошёл. Или помешкал ещё? Не помню. Впрочем, всё равно: кабы он сено сбывал, упряжь или какой ещё конюшенный товар — ему бы наша печать пригодилась. Но для браги? — Дальнейшего могу не записывать, — Намма подаёт знак своему помощнику, — но прошу ответить честно: что ещё было в ларчике, кроме печати? Тайное письмо, ценные пилюли, несколько монет на крайний случай, драгоценная жемчужина? Тамба отчаянно краснеет, хотя, казалось бы, уже краснее некуда: — Нет… не пилюли… — и бросает отчаянный взгляд на своё начальство. Оданэ поднимает бровь, потом ухмыляется, хлопает в ладоши: — То снадобье? Юноша кивает. — Ну, хорош! — Левый конюший вновь поворачивается к Намме. — Это я ему и дал. Китайское зелье. Чтоб бабы любили. Из жёлчи шестипёрой рыбы. Ну, все ясно с тобою, Тамба. Вот отнесут эту дрянь твоей зазнобе, скажут: изволь поглядеть, барышня, какие зелья твой ухажёр с собою носит. Не изволь, мол, сомневаться: вот она, печать, имя-должность, а без шестипёрки ему, выходит, не обойтись! Позор на всю Столицу! — Ну, если это действительно так, — говорит Намма, — то печать, видимо, скоро пришлют обратно. С просьбой оную красавицу более не беспокоить. Если это шутки кого-то из челяди — то печать вместе с лекарством вскоре обнаружится на самом видном месте… Тамба с ужасом косится на Оданэ. Кажется, в этаком розыгрыше он готов заподозрить вовсе не челядинца. Намма продолжает: — Искренне надеюсь, что зелье ваше никто из лошадей проглотить не успеет. Если же кто-то китайское снадобье высоко ценит и польстился именно на него — то, боюсь, печать он уже в реку выкинул. В любом случае похвально, что сообщили. Если найдётся, тоже дайте знать. Вам сегодня доставят выписку из постановления Полотняного приказа: «С такого-то дня грамоты, помеченные такой-то печатью, считать недействительными». На том и расстались. Где живёт торговец из Приволья, вернее будет спросить у самого монаха Нэхамбо. 5. Намма Садаёри, делопроизводитель Полотняного приказа У самого монаха Нэхамбо, осведомлённейшего человека в Столице, спрашивал делопроизводитель Садаёри, сын следователя Наммы: «Откуда взялся прорицатель?» Так толком и не выяснил. Родня оного Мивы — не то чтоб видные люди, сам этот малый и впрямь до последнего времени всеми почитался за непритворного глухонемого, а тут внезапно исцелился. Милостью Великого Властителя Земель, говорят, — хотя у святынь тех и раньше бывал, да помалкивал. На вид и сейчас — пусть не дурачок, но и на умника не похож. И одержимым не выглядит. Впрочем, редко кто одержим постоянно. Намме-младшему он прорицать не пожелал, а тестю его, царевичу Оу, только проронил будничным голосом: «Успеется». Но царевич возрадовался: значит, мол, получится довести до конца великое дело — Государев изборник, над коим он много лет уже трудится. И теперь, коли заходит во дворце или в городе речь о прорицателе, царевич важно кивает и веско говорит: «Великий дар!» И кабы он один… А речь заходит всё чаще, особенно с тех пор, как этого Миву удостоил внимания сам Государь Западный Ветер. Беседовал с ним и наедине, и в присутствии главы Обрядовой палаты, старого господина Асано. И это, к сожалению, значит: правда прорицатель, не мошенник. Обман в подобных делах Властителя Земель разгневал бы, но не опечалил, не встревожил. По крайней мере, настолько сильно. Ни один доклад делопроизводителя Наммы так не действовал — даже о вещах важных и удивительных. Хотя, может, это и хорошо… Но спросить прямо ни у Государя, ни у господина Асано, конечно, немыслимо. Не ответят — и сам вопрос не одобрят. А будет ли иметься в виду «Не твоего ума дело!» или «Скверный ты сыщик, если сам не понял», — уже не так важно. Нет, прав отец, что терпеть не может любые дела, связанные с чудесами. Ни у кого в семье Намма к ним душа не лежит — даже у сестрицы на самом-то деле, хоть она женщина и взбалмошная. Был у неё муж, знаток храмовых чудес, — так разошлись. Нынешний её супруг, хоть и с материка родом, и сам порой ведёт себя под стать ей — но всё же человек трезвый, положительный, только прикидывался шалопаем. И дитя у них смешное. Пора бы и самому делопроизводителю услышать от жены-царевны добрые вести. Но пока — молчит. И прорицатель Мива не пожелал ничего об этом сказать. Намма-младший гуляет кругами по саду. Снега уже нет, мокрая земля пахнет кислым, однако и почки на сливовых ветках пока не налились. И к лучшему: едва покажутся цветы, от сочинителей житья не станет. Каждый долгом своим сочтёт воспеть весну, на материковом наречии и на Облачном, и чтоб царевич выслушал и вынес суждение. Даже любопытно: сколько цветений надо отобразить стихами и песнями, прежде чем тебя перестанут считать молодым дарованием? Иные из этих, всё ещё многообещающих, раза в два старше делопроизводителя… Нынче, правда, гостей всего пятеро. Сидят, не смущаясь отсутствием хозяина, обсуждают новости из Книгохранилища. По Государеву велению вынуты из-под спуда труды монаха Камэя, в том числе забытые или даже запрещённые когда-то. Разумеется, наши ценители уже раздобыли списки двух-трёх стихотворений. Из рук вырвали, можно сказать, у переписчика. Проходя ближе к дому, Намма Садаёри слышал, как читают нараспев: Славно выпили друзья, Возвеселились, Словно бы бессмертные На круче Хорай… На слух делопроизводителя — ничего особенного, сто лет назад все примерно так сочиняли. Стихотворцы эти живут и впрямь как бессмертные. Скоро Новый год, а никто из них не боится, что его с должности снимут за прогулы и нерадение. Или направят в дальние земли просвещать дикарей. Правда, повышения тоже, кажется, никто не ждёт. Да и нет причин: царевич Оу похвалить может, в Изборнике место дать, но по службе продвигать не берётся. Только обошли меня Чашей Закона: Ухожу, отверженный Со Святой горы… А вот кто своего места не сохранит в будущем году, так это наместник Привольного края, господин Мино. Ни один стихотворец не мучился так над песней, как делопроизводитель Намма — над тайным докладом Государю о том, что в оном краю увидел и услышал. Как потомственные наместники мнят себя удельными князьками и как нашлись люди, негласно подновляющие Вервие, стягивающее воедино Облачную страну, не прося ни чинов, ни наград из Столицы. По сути — и то, и другое можно было бы назвать мятежом, присвоением части достояния Властителя Земель. И в то же время — совершенно ведь разные вещи! Одни для себя и родни радеют, другие — для державы… Кажется, получилось. Не то чтобы Государь прямо дал понять: «Разбойник Барамон со товарищи — мои люди, но сие есть тайна!» Однако и не отверг в гневе этой мысли — а в докладе таковая прочитывалась явственно. — Но полностью чаяния семьи Мино разбиты не будут, — милостиво рек Властитель Земель, вертя в руках доклад. — Старый Приволец прочит на своё место племянника — что ж, пусть тот попробует. Захочет вести дела, как его родичи — за год много бед не натворит, да и присмотр за ним есть. А решит управлять краем должным образом, к разочарованию дяди, — тем лучше. Наверное, справедливо: не карать молодого Мино, пока тот не наделал собственных ошибок. Но рассчитывать на это не приходится. Дитя черепахи — черепаха, и у делопроизводителя уже есть тому доказательства. Ждут своего часа. А сам младший Приволец — не такой уж и неприятный человек. По крайней мере, решительный. И по службе преуспевал раньше — ему, наверное, и тридцати пяти нет, а уже средний советник. И не столь чванен, как дядя. Хотя, если Садаёри хоть что-нибудь понял в устройстве дел Приволья, Мино-младший мыслит и действует слишком по-столичному для тех мест. Или придётся ему во всём слушаться дяди, или весь год уйдёт на то, чтобы осознать, во что он влип. Чистой радости родник Неисчерпаем, Кто слова распробовал — Пьян без вина. Краткой жизни нашей вкус Всюду — солёный. Значит, слёзным зельем тем Напьюсь и один! Длинно Камэй писал, оказывается. У китайского Ракутэна получалось короче. Ценители каждую строку усердно разбирают, и ночью госпожа-супруга перескажет делопроизводителю, сколько глупостей они наговорили. Она-то сейчас слушает из дому, из-за полога, ей и спор слышен ясно, а не одно мня-мня-мня, как из сада кажется. Целое море с хорошим товарищем выпить возможно, только нельзя утолить жажду — не важно, чего. Показывать эти строчки господину тестю Садаёри всяко не собирается, стало быть, можно и не досочинять. А если для себя — как бы сказал? Славы? Уж точно не в области словесной. Успеха по службе? Применения для дарований, раз уж они есть? На самом деле, справедливости: для себя, для других, для всех. Она ведь, если верить Барамону, выборочной не бывает. И вот только задумаешься о своей сути и целях — так сразу, конечно, за воротами орут. — Помогите! Намма выглядывает одновременно со старым привратником. Виданое ли дело: посреди Первой улицы в талой грязи барахтаются два человека и встать не могут. Но голос, зовущий на подмогу, — не пьяный, просто перепуганный. И тот, кто кричит, кажется, ещё цел, а вот второй… Делопроизводитель выхватывает у сторожа фонарь, подбегает, глядит — ну ничего себе! — Что с тобою, господин наместник? Если верить своим глазам и выражаться прямо, то стихотворцу по прозвищу Тикурин, наместнику Пещерного края, основательно набили морду. И слугу его тоже не пощадили. Вообще-то это покушение на должностное лицо, хотя Садаёри затруднился бы сказать: когда наместник здесь, в Столице, ожидает новогодних назначений, находится ли он при исполнении служебных обязанностей? Но в любом случае, не бросать же его так. Привратник кликнул челядинцев покрепче, наместника Пещер отнесли в дом. Царевич завтра во дворец не собирался, кровавая скверна, если косвенная, ему не страшна. Ученики же его только рады будут прогулять завтрашний день по уважительной причине. А что до самого делопроизводителя, то когда это Полотняный приказ боялся оскверниться? Намма-младший помогает встать слуге наместника, заводит его в ворота. Пока тот, охая, умывается, — расспрашивает. Тикурин направлялся именно сюда, собирался показать царевичу какие-то новые песни. По-дружески, без свиты, только этот слуга фонарь нёс. И в сотне-другой шагов от цели на них напали неизвестные. Пятеро, рослые, с дубинками, в чудных чёрных шляпах. Фонарь вырвали и затоптали сразу, опознать нападавших слуга не возьмётся. Сбили с ног, исколотили, сорвали с господина пояс, обшарили рукава и скрылись. Городская стража, как обычно, занималась своими делами где-то далеко. У парня, похоже, рука перебита, а что с наместником — надо пойти посмотреть. 6. Средний советник Намма из Полотняного приказа Надо пойти посмотреть усадьбу на Девятой улице. И с нападением на наместника Пещерного края разобраться, и насчёт Тамбы с его печатью… Тяжёлое утро у среднего советника Наммы — один столько мест не обежишь, а служилых, кому можно доверить расследование, не так много. Особенно когда все три дела имеют нечто общее, и доклад, возможно, потребуется составлять единый. Впрочем, это разрешимо. На Пещерника напали возле дома Восьмого царевича, и обнаружил его первым Наммин сын и подчинённый. Раз он уже ночью начал разбираться с этим происшествием, пусть пока продолжает. Кажется, мальчику это и самому больше по душе, чем сидеть в Приказе за бумагами. Важно, конечно, и то, и другое, но наследственное сходство не может не радовать. К изготовителю Привольской браги и к Тамбе (авось тот что-то новое вспомнил) можно отправить младшего советника Сайму. Человек в приказе новый, но ответственный. Тоже из младшей родни Конопляного дома, но в Столице только год служит — переведён из памятной для Наммы Идзумской гавани. К счастью, не заяц-оборотень, хотя и слегка косоглаз. Главное, человек твёрдый и спокойный — если придётся снова иметь дело с господином Оданэ, не сорвётся и не перепугается. Значит, остаётся третье происшествие прошлого вечера: тоже нападение на чиновника. Младший советник Податного ведомства, из Дождевого рода, известный как молодой господин Амэ. Молодой он по сравнению со старшей роднёю и по повадке — так-то ему уже за тридцать, шестеро только законных детей…. Но неприятностей, в которые влипает этот Амэ, устыдился бы и семнадцатилетний. Явился в Приказ сегодня к открытию, в великой тайне от родни. На голове такая шишка, что шапка криво сидит. И рассказал вот что. Накануне вечером он ехал по главной площади в своих любимых носилках — нарядных и тяжёлых, Озёрной работы. Навстречу движутся другие — лёгкие, узкие, на двух носильщиков. И из-за занавесей свешивается нарядный подол; более того — когда двое носилок поравнялись, в свете луны молодой господин Амэ заметил, как из лёгких высунулась женская ручка и подала ему некий знак веером. — Даже учитывая все последующие несчастья, не могу не признать: поистине прелестная ручка! Пренебречь таким внезапным приключением Амэ не смог: велел своим носильщикам разворачиваться и следовать за дамой. А лёгкие носилки свернули сперва на Девятую улицу, а потом и вовсе в переулок — да такой узкий, что носилки молодого господина туда не проедут. — Не мог же я, понимаете, отступить! Пытаться протиснуться — ещё носилки покорёжу и в любом случае буду выглядеть смешно. И главное, я сомневался, что происшедшее удастся сохранить в тайне. Меня могли заметить знакомые — ещё на площади или на Девятой… Ну и, честно признаться, не был уверен: следую я за прекрасной незнакомкой, или это в сердце одной из тех дам, с коими я давно расстался, зимним вечером всколыхнулись воспоминания о прошлом… Так или иначе, я вылез, взял фонарь и двинулся в переулок пешком… Ни дамы, ни носилок уже не увидел — только приметил, как затворяются ворота некой усадьбы. Решил, что туда красавица и свернула. Подошёл ближе — забор обвалился, вереи оплетены лозами, всё выглядит ветхо-ветхо… Едва ли дама здесь и живёт — а вот для тайного свидания место неплохое, неприметное. — Я, должен сказать, почувствовал за этими воротами нечто зловещее. Подумал: а уж не лисьи ли то чары? Все мы слышали, господин средний советник: проведёшь ночь с красавицей в уединённом домике, а проснёшься — ни дамы, ни дома, сидишь на холме, а в нём лисья нора. Но рассудил: во-первых, мне вот не доводилось слышать такого рассказа из уст, так сказать, непосредственного участника — должно быть, любопытный опыт! А во-вторых, это всё же Столица, хоть и окраина — едва ли тут лисьи норы остались… Ворота заперты, но я разыскал покосившуюся калиточку и заглянул… И получил чем-то тяжёлым по голове. Повезло ещё младшему советнику, что носильщики его решили проверить, чем там занимается господин, не явили обычной скромности. И обнаружили его без сознания, с разбитой головой, в туфлях и исподнем платье. Всё остальное украдено, а в усадьбе мерцают какие-то чудные огоньки… Погрузили слуги Амэ обратно в носилки и поскорее потащили прочь. Не домой, надо заметить, а к ближайшей любовнице. Там он в себя пришёл, оделся во что нашлось, отлежался, а утром — прямо в Приказ. — Вот в чём дело: у меня же всё пропало! И должностное платье, и пояс, и печать, и, что неприятно, бумаги, которые я прихватил из ведомства, чтобы ещё раз просмотреть дома… Ничего особо тайного — но всё же тревожно… Не случится ли злоупотреблений? Намма подтвердил: да, злоупотребления возможны, а небрежность младшего советника плачевна. Обещал принять меры, а когда молодой господин Амэ стал намекать, что хотел бы избежать огласки, — ответил неопределённо. Всё равно тот сам всё разболтает, захочет похвастать приключением, хоть и глупым. Такой уж человек… Но где была та злополучная калитка, старший следователь расспросил во всех подробностях. И отправился туда лично, для осмотра места происшествия. Последний снег Намма, похоже, уже пропустил. Сейчас только дождик сеется, над Столицей непроглядные серые тучи. Кто может, сидит по домам, прохожие под зонтами или в соломенных накидках. Ни того, ни другого у сыщика с собою нет, а жаль. Весна в Столице, воспетая множеством стихотворцев! Который год кряду приходится встречать её здесь. Не в дороге, не на морском побережье, не высоко в горах… Кончились для среднего советника разъезды — до самой отставки место его тут, близ Дворца, а потом, дряхлым да хворым, по стране особо не поездишь... Усадьба нашлась легко. При свете дня она выглядит не трогательно, а просто неказисто. Калитка настежь, ворота изнутри не заперты, а припёрты большой бочкой. Следов немало и во дворе, и в доме, по размеру все мужские. Допустим, даму из носилок верный слуга вынес на руках — но где опустил? Здание явно нежилое, нет ни постелей, ни жаровен, на кухне пусто и холодно. Вчера, правда, кто-то тут ходил, не разуваясь, с зажжённым светильником: наследил и капнул маслом в пыль в двух-трёх местах. Самого светильника и запаса масла не нашлось. Зато есть фонарь в грязи у забора: видимо, тот, с которым пришёл Амэ. Не будь сейчас сыро, дело могло кончиться и пожаром. Кто бы ни напал на младшего податного советника, вышли они, скорее всего, через ту же калитку. Если платье, пояс и прочее в самом деле украдены – сняли их бережно, ни лоскутьев, ни чего подобного не оставили. В соседнем доме сыщик Намма нашёл словоохотливого домоправителя. Тот всегда дома, хотя господ его сейчас в Столице нет, служат аж на Цукуси. На вопрос, не замечалось ли прошлой ночью и перед тем чего-нибудь необычного, домоправитель отвечал: да всё как всегда! В усадьбе той нечисто, вот и ходят удальцы, всё смелость свою испытывают, ждут, не явится ли призрак. Чей именно? Прежней молодой хозяйки. Жили-то в том доме ещё четыре года назад господа Безводные… Кажется, от жены Намма слышал уже эту печальную повесть. Влюблённая барышня, суровый отец, постылый жених, в итоге девица удавилась, а Безводный господин ушёл со службы и принял постриг в дальней обители. За кем сейчас числится дом, надо будет проверить. Ни хозяин, ни кто-нибудь, кто назвался бы его человеком, в последние годы в усадьбе не объявлялся. — Говорю же: только бездельники, полуночники! Третьего дня я с одним столкнулся у ворот, сам напугался: росту богатырского, с саблей, и то ли борода лопатой, то ли платком пол-лица завязано. Но я не вмешиваюсь, это не моё дело. Придётся отрядить приказных, чтобы последили за этим переулком. Место для ночных безобразий самое подходящее. (Продолжение будет) Via
  21. А вот еще вопрос к историкам

    Когда наши историки пишут про Парижский мир, постоянно упоминается о ст. XI о нейтрализации Черного моря, в  которой запрещалось всем черноморским державам иметь на Чёрном море военные флоты. Ст. XIII запрещала также царю и султану создавать на побережье военно-морские арсеналы и крепости. Таким образом, Российская империя ставилась в неравноправное положение с Османской, которая сохранила полностью свои военно-морские силы в Мраморном и Средиземном морях. Возражений тут два. Во первых, флот все-таки могли иметь, хотя и маленький. Каждая из черноморских держав могла иметь для береговой службы по шесть паровых судов длиной до 50 м по ватерлинии и водоизмещением до 800 т и по четыре легких паровых или парусных судна водоизмещением до 200 т. России и Турции следовало отныне соблюдать одинаковые ограничения. Во вторых, в тексте договора вообще ничего нет про Азовское море. И никто нам не мешал по примеру турок пока строить и держать корабли там. Это что, мы на себя сами наложили ограничения большие, чем от нас требовали? Via
  22. Маленько троллингу...

          По поводу "Викинга", язычнегов и християн.       Тут наш патриарх высказался что-то вроде того, что де славяне древние суть "варвары, люди, говорящие на непонятном языке, это люди второго сорта, это почти звери". Впрочем, как всегда, фраза была вырвана из контекста, препарирована должным образом и преподнесена Иванам, не помнящим родства как наглое смывательство над древними предками-ариями, гипербореями и пр. русоэльфами. Да и как не воспринять это как смывательство, ежели тем самым разрушается такая вот благостная картина:       Кстати, ежели нажать на картинку Васи Ложкина, то       Однако Кирилл сказал нечто иное, с иным контекстом и подтекстом:       И сказал он ничего такого, чего нет в"Повести Временных лет", в которой неизвестный книжник (может Нестор, а может кто другой), прописал, что Имѣяхуть бо обычая своя и законы отець своихъ и предания, кождо своя норовъ. Поляне бо своихъ отець обычай имяху тихъ и кротокъ, и стыдѣнье къ снохамъ своимъ и къ сестрамъ, и къ матеремъ своим, и снохы къ свекровамъ своимъ и къ дѣверемъ велико стыдѣнье имуще. И брачный обычай имѣаху: не хожаше женихъ по невѣсту, но привожаху вечеръ, а заутра приношаху что на ней вдадуче. А деревляни живяху звѣрьскымъ образомъ, живуще скотьскы: и убиваху другъ друга, ядуще все нечисто, и браченья в нихъ не быша, но умыкаху у воды дѣвица. А радимичи, и вятичи и северо одинъ обычай имяху: живяху в лѣсѣ, якоже всякый звѣр, ядуще все нечисто, и срамословье в нихъ предъ отьци и пред снохами, и бьраци не бываху в нихъ, но игрища межю селы, и схожахуся на игрища, на плясанья и на вся бѣсовьскыя пѣсни, и ту умыкаху жены собѣ, с неюже кто свѣщевашеся. Имяхут же по двѣ и по три жены. И аще кто умряше, творяху трызну надъ нимь, и посемъ творяху кладу велику, и възложать на кладу мертвѣца и съжигаху, и посемъ, събравше кости, вложаху въ ссудъ малъ и поставляху на столпѣ на путехъ, иже творять вятичи и нынѣ. Си же обычаи творяху и кривичи и прочии погании, не вѣдуще закона Божиа, но творяху сами себѣ законъ (там же, по ссылке, есть и перевод на современный русский язык).       Варвары и дикари древние славяне и есть, самые что ни на есть беспримесные и чистокровные, грубые, вечно грязные и неумытые и к тому же еще и кровожадные, не знающие пощады ни старому, ни малому (см. у Прокопия Кесарийского), лживые и неспособные держать своего слова (см. "Стратегикон" Псевдо-Маврикия), неверные и нечестивые (см. "Об управлении империей" Константина VI Багрянородного) низменные кочевники (см. гомилии патриарха Фотия), корыстолюбивые, в высшей степени алчные, падкие и на подкупы, и на обещания и преисполненные спеси и наглости (см. у Льва Диакона). Так что неча на зеркало пенять, коли рожа крива...       P.S. Ловушка расставлена... Via
  23. "По просьбам читателей" - разбор опуса Добеля, который для многих является альфой и омегой, потому что больше ничего не знают по теме (зато там все соответствует стереотипам, вбитым в голову малоталантливыми произведениями художественной литературы лохматых лет). Плохому пророку всегда что-то мешает. Вот и Добель - говорил много и с жаром. А на деле - даже в 1900 г. объединенными усилиями империалистов задавить Китай не могли. И это - в благоприятнейших условиях, когда часть цинской элиты сама шла на сотрудничество с интервентами и не поддерживала политику правительства. А в 1937-1945 гг.? Учитывая полный развал Китая еще в 1929 г., отсутствие современных вооруженных сил и т.п., некоторых успехов, которые могли бы вывести Китай из войны, Япония добилась только в 1944 г. Правда, только против войск Гоминьдана. Мао Цзэдун с его Особым Районом всегда мог извернуться и получить помощь техникой и специалистами от СССР, и тогда, как мы знаем, все поменялось бы очень быстро. Для примера - в 1950 г. китайцы (преимущественно, бывшие пленные гоминьдановцы) были введены в Корею, будучи вооружены только трофейным японским оружием (на тот момент отстой против американского) - и что? Война шла до 1953 г., и разбить Китай США не смогли. А в 1942 г. именно китайские гоминьдановские дивизии спасали союзников в Бирме. В общем, чушь писал Добель. Антропологию аэропорта. Всегда надо анализировать информацию, но у него в данном разделе были свои задачи и он или ее не анализировал, или сознательно искажал факты.
  24. Имджинская война 1592 - 1598 гг.

    Собственно, за идиотов китайцев держать не надо, хотя порой они делали странные с точки зрения европейца вещи. Думаю, в ливень тогда все армии мира (до появления массовых пистонных ружей) сражаться могли только холодным оружием. Но при повышенной влажности постоянно тлеющий фитиль не погаснет, в то время как китайцы отмечали, что кремень давал осечку. Что, собственно, неудивительно - например, на современных репликах порой стрелять не дает даже нагар пороха на огниве - приходится чистить. Скорее всего, если на полке конденсировалась влага (даже в виде микрочастиц), искрение было не таким, чтобы поджечь порох. А с фитилем, хорошо "раскуренным", это было проще - фактически, горящий фитиль погружался в порох на полке. Это не искорка - это серьезно. Порох не воспламенялся тогда в одном случае - он был украден и заменен трухой под цвет пороха (тоже имело место быть). Ну а делать кремневые ружья отдельно для сухих регионов - это, по китайским меркам, было не очень умно. Хотя зачем-то (впрочем, как и европейцы) имели 100500 образцов сабель для разных войск.
  25. Имджинская война 1592 - 1598 гг.

    Просто героизЬма в колониальных войнах - это на 99% вранье. Рассказки про то, как нас было семеро, а их было двадцать семеро, и как мы им дали, когда их храбро нагнали - это в 99% БСК, основанное на том, что никто не проверит.
  26. Не доглядели! Или там были такие героические герои, что их реально толпа крестьян палками зашугала.  "А должны были в штыки!"
  27. Имджинская война 1592 - 1598 гг.

    Однако даже у апологетов колониализЬму не поднялось перо на такое извращение.
  28. Опять же - единичный случай. Тут можно и в "героическом стиле" описать: "Даже с нестреляющими ружьями стояли на месте, отбивая наскоки китайских ополченцев, покуда не пришла подмога". А то и  "Даже с нестреляющими ружьями стойко удерживали позиции, мужественно отбивая яростные наскоки многократно превосходящего противника, занимающего лучшие позиции, покуда не пришла долгожданная подмога. Собственные потери незначительны".
  29. Загрузить больше активности