All Activity

This stream auto-updates   

  1. Today
  2. (Продолжение. Начало: 1) На заставке — бродячий сказитель. 18. Продавцы сверчков и золотых рыбок в аквариумах: 19. Обезьянщик со своей учёной зверушкой и — уж не знаем, как называется тот, кто показывает картинки с помощью «волшебного фонаря»: 20. Мастера по изготовлению сямисэнов и, кажется, ручных мельниц (тут мы совсем не уверены): 21. Агент по найму прислуги и вроде бы надсмотрщик за рабочими. Или даже вербовщица из весёлого дома с будущей сотрудницей и, соответственно, бородатый вышибала (текст там не удалось разобрать): 22. Согбенный продавец очков и художник по надписям на фонарях, пишет какую-то рекламу: 23. Торговец едой в разнос и красильщица бумаги: 24. Башмачник делает деревянные сандалии-гэта на высоких «копытцах», а под ним — лудильщик-жестянщик чинит дырявый котёл: 25. Рекламщицы весёлого квартала (со списками красавиц и адресами заведений) и продавец мазей и снадобий (а чтобы никто не усомнился, что медвежья жёлчь и жир настоящие, предъявляет шкуру): 26. Продавцы мерной ленты и метёлочек или мутовок: 27. Корзинщик и мастер по жерновам: 28. Вверху — бондарь в неподражаемой позе, под ним — торговец скобяным товаром нахваливает свои крючья: 29. Изготовительница дарум из папье-маше и продавщица игрушек: 30. Продавец барабанов и токари: 31. Мебельщик и стекольных дел мастер: 32. Вверху плетельщик коробов обрабатывает уже готовый ящик; внизу — представитель редкой и нелёгкой профессии: он обрабатывает черепаховые панцири! 33. Торговка солью и слепой массажист: собака у него за поводыря, а свистком он предупреждает прохожий, чтобы ему дали дорогу. 34. Вверху фехтовальщик-виртуоз рассекает ленточку в воздухе (так зарабатывал одно время Фува Бандзаэмон), а внизу синтоистский заклинатель (на веере написано «Годзу-тэнно:», так что он договаривается с моровым божеством) 35. А кто, по-шпионски пригнувшись и с кошёлкой, подкрадывается к лавочнику на этой картинке, мы не разобрали. Но не исключено, что это — собачий вор, привет Швейку! (Продолжение будет) Via
  3. или отражение атаки арахнидов на Марсе:          Сие художественное полотно (Ангус МакБрайд одобряет) изображает (по замыслу живописьца) один из эпизодов заключительной фазы сражения при Молодях в конце июля-начале августа 1572 г. - штурм татарами русского "гуляй-города". Не будем ругать художника - его всякий может обидеть, он ведь как сын степей, что видит (мысленным оком), то и поет и рисует. Получилось весьма умопомрачительно.        Касательно же итогов сражения - вне зависимости от того, были ли Девлет-Гирей I и его воинство разбиты наголову или только наполовину (или совсем чуть-чуть) - доверять победным реляциям себя обижать, ибо никогда не врут так много, как перед выборами и после войны, - но один итог сражения представляется наиболее важным. На холмах и перелесках под Молодями начался закат имперской мечты крымских Гиреев, которую они вынашивали с начала XVI столетия, после падения Большой Орды. В случае победы Девлет-Гирей стребовал бы с Ивана не только "Магмет-кирееву дань" (а вместе с с ней и признание Иваном своего вассального статуса по отношению к хану), но еще и Казань с Астраханью, заполучив которые, хан автоматически установил бы и контроль над Ногайской Ордой - и вот она, новая Золотая Орда, только в другом обличье. Но не срослось. И вне зависимости от того, что потом писал Иван Девлет-Гирею, бил ли он ему челом или не бил, отсылал ли поминки или не отсылал (и как эти поминки трактовать), Казань и Астрахань остались за Москвой и даже в годину Смуты Крым не сумел их забрать себе. И поражение при Молодях в дальней перспективе означало, что времена, когда Крым выступал в роли "третьего радующегося", наблюдая с холма за схваткой двух тигров в долине, прошли, а в Москве ничего не забыли и спустя двести с небольшим лет Крым утратил политическую субъектность, став частью Российской империи. Via
  4. Yesterday
  5. Просто так

    В 1796 году Томас Пейн опубликовал «Письмо Джорджу Вашингтону», в котором он утверждал, что большинство декларируемых достижений генерала Вашингтона были «мошенническими». «Вы проспали все время где-то в поле» после 1778 года, заявил Пейн, утверждая, что генералы Арнольд, Гейтс и Грин внесли гораздо более весомый вклад в победу Америки, чем Вашингтон. Via
  6. Наверное, все из нас помнят стишки с картинками про разные профессии и занятия: от «Кем быть» Маяковского и «Чем пахнут ремёсла» Родари\Маршака до «Букваринска» Токмаковой. В токугавской Японии такие книжки тоже любили. Покажем парочку из них (не целиком). Первая книжка называется «Все ремёсла: песенное состязание в новом вкусе» (今様職人尽歌合, «Имаё: сёкунин-дзукуси утаавасэ»). По форме это — состязание двух поэтов, Сикацубэ-но Магао и Тэцуноя О:кадо, якобы сочиняющих стихи про встречающихся им ремесленников и торговцев. Похожую «книжку-состязание» мы не так давно показывали, только там поэт был один — Уэда Акинари, а состязались два художника, а тут поэтов двое, а художник один, хорошо нам знакомый Китао Масаёси. Это, кстати, едва ли не последняя его работа, вышла в 1825 году уже после его смерти. Оценить шутки поэтов нам непросто (а иногда и просто разобрать эту изящную скоропись), а вот картинки славные. 1. Начинается с пары актёров и музыкантши — книжка всё-таки развлекательная, а не «Энциклопедия ремёсел»: 2. Садовник и скупщик старых зонтиков на перепродажу: 3. Плетельщик сандалий и старьёвщик-тряпичник: 4. Уличные лицедеи и оружейник, мушкетных дел мастер: 5. Гребенник (или гребенщик? в общем, деревянные гребни для причёсок делает) и мастер по копанию колодцев — без «вещей лозы», зато с жезлом-гохэем: 6. Продавцы сладостей и питьевой воды: 7. Это, судя по всему, проповедник из святилища касима с записью тамошнего пророчества, а под ним — лицедеи из края Этиго, там был (да и есть) свой извод «танца льва»: 8. Гончар и продавец бамбуковых жердей — не самим же горожанам идчи их резать! 9. Рыбник и продавец бонсаев в горшочках: 10. Канатчик и продавец круглых вееров: 11. Шляпница и штукатуры — они готовят из ветхих циновок соломенное крошево для штукатурки: 12. Продавец птиц (для благочестивого отпущения на волю) упустил парочку сам; ниже продавец свистулек и восхищённый юный покупатель: 13. Портниха и резчик масок: 14. Вверху мастер размечает доску для игры в го:, а под ним — плавучий весёлый дом на одну девицу: 15. Изготовитель тушечниц и мастер по курительным трубкам со своим сверлом: 16. Мастер-бумажник (готовые листы сушатся на стоячих досках) и торговец сетями: 17. Ещё один «бумажный» мастер — склеивает листы в картон; а ниже — не страшный людоед, а изготовитель кукол: (Продолжение будет) Via
  7.        Подумалось тут - а ведь между Крымской Восточной войной и войной Ливонской (той, которая 1558-1561 гг.), можно провести определенные параллели. И в том, и в другом случае речь идет о разделе "наследства" "больного человека Европы". И в том, и в другом случае в разделе этого наследства желали поучаствовать многие претенденты. И в том, и в другом случае как будто локальный конфликт, который затрагивал интересы "больного человека" и одного из претендентов, вылился в другом в крупномасштабный военный конфликт, результатом которого стали коренные перемены в расстановке политических сил в регионе и чуть ли не радикальная смена декораций на сцене политического театра. Самое забавное - стороны-участник конфликта получили в результате совсем не то, чего они хотели, когда начинали все это безобразие. И в том, и в другом случае мир, который получился после этой (этих) войны (войн), отнюдь не стал лучше и стабильнее - скорее, наоборот, породил множество проблем и новых конфликтов.       И last but not least - обе войны стали результатом ошибочных действий дипломатов и дипломатической службы вообще. Кстати, не только русской, но и других - а хоть бы и литовской. Почему - решения, которые принимали монархи, определялись теми вводными, которыми они располагали на момент принятия этого решения, и именно дипломатия должна была дать в руки государей эти самые точные вводные. Итоги войны показывают, что она с этой задачей не справилась.   Via
  8. Last week
  9. Блин, вот не знаю, смеяться или плакать. По ходу, все скакали на этих граблях. И думаю, еще будут скакать. Но вот революция началась. Из состава Великобритании вышли, армию-флот создали, а… чем платить всему этому великолепию? Еще в мае 1775 года Континентальный Конгресс приказал… включить на полную мощь печатный станок, чтобы напечатать бумажные деньги в таком количестве, которого бы хватило на оплату армии, флота, администрации и т.д. Проблема была в том, что эта эмиссия бумажных денег совершенно не была обеспечена товарами и твердой валютой, в результате началась инфляция. По идее, чтобы инфляции не было, нужно было конечно же повысить уровень налогообложения, но… для чего тогда восстали-то? Те немногие, кто предложил повысить уровень налогов, были высмеяны и проигнорированы. Следующим этапом после эмиссии банкнот стали векселя под сбор будущих налогов, но, как мы помним, налогообложение в колониях было маленьким, платили их далеко не все колонисты, да и сама налогооблагаемая база была просто микроскопической, поэтому внутренний долг страны начал расти стахановскими темпами. Новая валюта, континентальный доллар, в мае 1775 года была объявлена равной 1 испанскому песо. Уже к декабрю 1776 года доллар «похудел» на 2/3 и был равен 0.3 песо. Казалось бы – надо остановить печатный станок, навести порядок в финансах, создать твердую валюту. Вместо этого штаты сделали бумажные валюты (до кучи – у каждого штата была своя валюта) законным платежным средством для всех долгов и покупок, установили директивный контроль над ценами и напечатали больше денег. Колонии приказали считать преступлением отказ от бумажных денег, требование обмена бумажных денег на серебряные или обмен бумажных денег на любую валюту ниже объявленной ее стоимости. Наказания включали публичное унижение, штрафы, тюремное заключение, а также конфискацию товаров или имущества. Местные комитеты общественной безопасности стали обычным правоохранительным органом. Кроме того, делегаты из штатов Новой Англии встретились в конце 1776 года, чтобы установить предельные цены на широкий ассортимент товаров и принять меры по контролю за заработной платой, поскольку высокие цены, уплачиваемые трудящимся, препятствовали призыву на военную службу. Делегаты из «срединных» государств (Вирджиния и пр.) встретились в марте 1777 года, чтобы ввести контроль над ценами и заработной платой в своем регионе. Хотя с помощью подобных ценовых соглашений никогда не удавалось сдерживать цены, делегаты продолжали собираться каждый год до 1780 года. Штаты также приняли законы, запрещающие «опережение» и «захват» - термины, описывающими практику хранения больших запасов продуктов питания или товаров впрок, в выжидании на них лучшей цены, дабы потом их продать. Требовалось продавать товары по установленной цене в бумажных деньгах. Но проблема - главная проблема - оставалась. Дело в том, что экономику и экономические законы не обманешь, и к 1780 году настал финансовый кризис который вот-вот должен был перерасти в финансовый крах. Трест вот-вот должен был лопнуть. Спасли американскую революцию французы и испанцы, обеспечив щедрые денежные вливания в экономику штатов. Via
  10.        Воспоминания японского матроса, служившего на авианосце "Сёкаку":       В день отправки в строю дивизиона мы попрощались со старшинами и погрузились в грузовики. Грузовики доставили пополнение к волнолому, откуда десантными катерами роту новобранцев из учебки перебрасывали на полуостров Идзу, где в бухте Атами стояли авианосные дивизии. Несмотря одновременно на южную жару и леденящий страх, мы не могли не насладиться ярким утром и рассекающими утренний океан катерами. Исчез в брызгах из виду волнолом Оппамы, катер углубился в океан, разрезая буруном водную гладь. Добравшись до бухты Атами, на рейде острова Хацу мы увидели бесчисленные ряды кораблей в серой военной окраске       Не так уж чтобы и часто попадаются такие вот вещи.       "Сёкаку" собственной персоной:       И в цвете (картина маслом):         И модель: Via
  11. (Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев») Но пора было отдохнуть от городской жизни; уличные сцены, театр, китайцы — все это уже начинало утомлять, надобно было взглянуть туда, где природа на свободе развернулась во всем блеске своей красоты. Надобно было проникнуть несколько внутрь острова. […] Мы были только в загородном доме здешнего богатого купца, китайца Вампоа, и ездили на острова, верст за 30 от Сингапура. Вампоа еще ребенком привезен из Кантона в Сингапур. Местечко Вампоа (около Кантона) носит имя его предков. Он прекрасно говорил по-английски и очень богат. Хотя некоторые и поговаривают, что всего состояния его едва ли хватит на уплату долгов. но все-таки Вампоа живет себе как раджа. У него огромный дом в городе и несколько магазинов; загородный дом в европейско-индийском вкусе; при нем большой сад и богатые плантации мускатных дерев; наконец, загородная дача в китайском вкусе, в которой живут его тринадцать жен; из них последняя еще недавно куплена и привезена из Небесной Империи. В этом доме он живет домашнею, неофициальною жизнью. Путешественников и любопытных принимает он в европейской вилле, куда и перебирается для этого заранее. Мы выехали из города часу в первом утра. Саис бежал около сильного и проворного клеппера, запряженного в наш экипаж. Скоро городские строения сменились зелеными палисадами густого, непроницаемого кустарника, за которым разрастались сады и леса. И здесь природа сохраняла свой холмообразный характер. Иногда встречалась небольшая изумрудная лужайка, на которой пестрело стадо худых коров; кое где к начинающемуся лесу примыкала тростниковая хижина с высокою крышей и несколькими полуголыми фигурами черных индусов, мелькавших то между стволами дерев, то у входа в хижину, то под тенью листа пизанга, близ текущего по свежей траве ручья. […] Часто попадались плантации мускатного дерева, сахарного тростника и перца. Возделкой всего этого, конечно, занимаются китайцы. Благодаря им, девственный лес здешних островов начинает мало-помалу расчищаться, и тигр, настоящий его обитатель, шаг за шагом отступает перед трудом человека. Каждый может взять себе клочок земли; правительство в первые два года не берет никакого оброка с возделываемого поля, и лишь потом, в течению следующих двадцати лет, берет за пользование землею самую незначительную плату; благодаря этой мере, плантаций с каждым годом увеличиваются. Скоро мы в ехали в каменные ворота китайского стиля; это было начало владений Вампоа. Дорога огибала холм и спиралью поднималась на возвышение, зеленеющее огромным тенистым садом, богатым цветами. Граница владений обсажена была ананасами; их колючая зелень заменяет наш терновник. По дороге, с обеих сторон, двумя пестреющими лентами вились клумбы цветов, — цветов Индии и Китая, роскошных, блестящих, ароматических. Чернолицый саис наш поминутно срывал их и, набрав роскошный букет, бросал его к нам в окно кареты. Что бы дала петербургская барыня охотница за подобный букет. Но у нас, профанов, он так и оставался в карете. Несколько китайских роз спрятал саис для себя, в фонарь; цветы у индусов играют большую роль в религиозных обрядах; цветами дарят в храмах. Кто не слыхал о мистическом значении лотоса?… […] Из всех дерев здесь больше всего ухаживают за мускатным; когда оно еще молодо и не окрепло, над ним делают род шалаша из тростниковых циновок, и по количеству этих циновочных крыш, нарушающих своим видом живость и блеск другой зелени, можно судить о величине плантации. Среди зелени в ехали мы на гору. Дом, местной архитектуры, то есть такой, при которой больше всего берутся в расчет вертикальные лучи солнца, стоял на довольно обширном сквере. Саис в одну минуту выпряг лошадь и пустил ее пастись тут же […] Невдалеке от дома было службы, у которых сушились на солнце мускатные орехи, с красною кожицей, рассыпанные в широких и плоских корзинах; небольшой зверинец помещался в клеткообразном здании; там было несколько газелей, антилоп, дикобразы, кенгуру, макака и еще несколько животных. Хозяин, толстый и жирный, с умным и приятным лицом, в китайской блузе и с длинною, привязною косой, вышел к нам на встречу и с радушием повел показывать свой сад, подводя нас ко всякому, сколько-нибудь замечательному растению. Голос его был тих и вкрадчив, речь ровна, в губах выражение доброты и кротости. Каждый, чем-нибудь отличавшийся, цветок он срывал и давал нам, так что потом мы не знали куда девать эти цветы. Перед домом, в отгороженном месте, красовался собственно китайский сад. Это был род цветника, разделенного лабиринтом дорожек на клумбы и разные группы. Цветы росли в фарфоровых вазах, разноцветных и разнообразных, самой причудливой формы. При входе в этот садик стояли две фарфоровые группы, изображавшие храм, павильоны и китайцев в остроконечных шапках, с зонтиками. По решеткам цеплялось вьющееся растение с кувшиновидными листьями, называемыми monkey cup (чашечка обезьян); в лесах обезьяны пьют воду, набирающуюся в эти кувшинчики. Другая зелень разрасталась в разные искусственные формы; были храмы и башни, павлины и собаки, образованные из веток и листьев: таковы причуды китайского садоводства! Прежде, нежели вывести растение, делают из проволоки фигуру, которую оно должно изображать; a чтобы растение было как можно миниатюрнее, следует целый ряд насилующих природу действий; так например, мало поливают растение, давая ему пищу лишь на столько, чтоб оно не погибло, на коре делают надрезы, истощающие дерево, и т. п. И наконец китайцы добиваются своего: маленькое, из горшка выползающее растение смотрит старым, развесистым деревом, как карлик со сморщенным лицом семидесятилетнего старика. На нас это действует неприятно, хотя, срывая с миниатюрного деревца апельсины величиной с горошинку, нельзя не подивиться искусству и терпению китайца. Даже китаец Вампоа с улыбкой указывал на эту маленькую флору и называл эти дива игрушками. Но вместе с нами он остановился с восторгом перед одним кустом, из которого каскадами выбрасывались наружу гирлянды массивных, белых цветов: «Теперь лучшие мои растения не цветут, говорил он, вы не видите и десятой доли того, что растет здесь.» Дом Вампоа — маленький музей редкостей. Все размещено со вкусом и знанием, выставлено не на показ, a служит для комфорта хозяина. Здесь насмотрелся я на всевозможные китайские произведения, начиная от акварельных рисунков на рисовой бумаге до вышитых шелками фигур по материи. Большие рисунки, нечто вроде картонов, развешены по стенам. На одном изображена целая группа людей, столпившихся около играющих в шашки: иные смеются, другие сердятся, двое спорят, один игрок в отчаянии: все эти страсти выражены смелой линией контуров. На другом картоне несколько «нежных» сцен: рисунок двух обнявшихся девушек, повернутых нисколько назад, так грациозен, что не испортил бы альбома Гаварни, — чего я никак не ожидал от Китая! Следующие картины изображали идеальную местность, берег или высокое дерево. Внизу, то есть на земле, ходили куры и гуси, на воздухе летали вороны и сороки, на дереве пестрые пташки и длиннохвостки, на самом верху — райская птица. Эта птичья прогрессия выполнена была превосходно. Пестрота китайских фарфоров, костяные вещи, коллекция раковин, резная мебель — все это перемешивалось с предметами роскоши, необходимыми для комфорта образованного европейца. В комнатах стояла превосходная мягкая мебель, на столах разбросаны были кипсеки; при богатом освещении широких окон виднелись две-три картины старинной итальянской школы. Вообще дом как нельзя больше характеризовал хозяина, полу-китайца, полу-европейца. Хотя он еще верен своему костюму, своим тринадцати женам и длинной привязной косе, однако легко подсмотреть на его лице улыбку, когда он показывает какую-нибудь китайскую вещь, курьезную, но нелепую по значению; так например, показывал он нам изданную в Нью-Йорке карту Небесной Империи с китайского рисунка. Настоящий китаец гордился бы ею и считал бы ее, конечно. далеко выше всех европейских карт, но Вампоа показывал ее с улыбкой, просившей нашего снисхождения, как нежный отец показывает рисунок своего десятилетнего сына. Человек, совершенно отступившийся от всего своего, стал бы, конечно, бранить свои изделия и издеваться над ними из угождения иностранцам. Поведение Вампоа, напротив, отличалось очень хорошим тоном; он понимает, что китайская цивилизация не то, что европейская, a потому он и берет у Европы все то, что может сделать жизнь его удобнее и лучше. Родного сына своего он отослал в Лондон и с гордостью рассказывал нам о его образовании, о его успехах; он показал и портрет его, представлявший молодого человека очень недурной наружности и без малейшего признака китаизма в лице. Когда мы все осмотрели с любопытством провинциалов, хозяин пригласил нас посидеть на террасе, с которой открывался превосходный вид. […] Вдали видно было море; мачты судов, стоящих в Госбурге, — a там опять холмы, и вечно юная, веселая зелень с тысячью оттенков и переливов. Вампоа завел какой-то музыкальный ящик, и раздался английский марш, с барабанами и бубнами, с звоном и громом. На террасу вынесли попугая с розовою головой и шеей; это был loris, из породы розовых попугаев. Трудно вообразить себе что-нибудь нежнее и грациознее этой птицы. Он должен был, по словам хозяина, петь под аккомпанемент музыки; но, верно, присутствие гостей его сконфузило; он беспокойно чесал нос и только топтался на одном месте. В наружных галереях дома, в самых затейливых клетках, с мезонинами и лестницами, щебетали какие-то микроскопические птички всевозможных цветов, a в цветнике белый какаду до временам кричал, — вероятно, по-китайски, —и беспрестанно щетинил свой роскошный хохолок. Внизу, в тенистой зале, ждал нас роскошный завтрак, обвеваемый качающимся над столом веером. Все плоды Сингапура красовались в фарфоровых китайских вазах. На каждой тарелке, рисунками и надписями, рассказана была какая-нибудь история про любовь, ревность и т. и. Кто-то спросил себе воды, и додали холодной как лед воды, редкость в Сингапуре. Нечего говорить, что мы ели плоды, как говорится, до отвала, запивая ароматические боа-утанги и мангустаны прекрасным хересом. После завтрака мы расстались с гостеприимным хозяином. Вторая наша поездка была на острова. В Петербурге также говорят: «мы были на островах», между тем как были только на болотах. Здесь острова — настоящие острова, с морем, омывающим их со всех четырех сторон, с великолепною природой, с густою зеленью девственных дерев, смотрящихся в голубую гладь вод, с рощами кокосовых и арековых пальм, — острова, заросшие ананасами, как простою болотною травой! Остров Сингапур окружен большими и маленькими островками; одни стерегут вход в Малаккский пролив, другие присоединяются к системе островов, образующих проливы Рио и Дрион. Некоторые из них совершенно необитаемы; на других есть небольшие селения малайцев. Иногда на целом острове стоит одна хижина; выжжет себе малаец лес, на сколько ему нужно, и засеет это пространство ананасами и бананами; часто встретишь, между блестящею зеленью банановых листов, свалившиеся обгорелые стволы гигантских обгорелых дерев, может быть, свидетелей доисторической эпохи. Если малаец поселился вблизи кокосовой рощи, то ему больше ничего не нужно, как сгородить избушку на курьих ножках и греться целый день на солнце: кокосовое дерево дает ему все необходимое: листом своих оно прикроет жилище, молоком ореха утолит жажду, мясом напитает, скорлупою заменит домашнюю посуду. Разве иной хозяин возрастит еще хлебное дерево (Artocarpus incisa), глубоко вырезные листья которого так украшают разнообразную зелень сингапурского ландшафта. На эти-то острова хотелось нам взглянуть; и вот мы, сначала, по русской привычке, откладывая день за день, наконец собрались. С вечера погода была прекрасная и обещала такой же следующий день. Утром в пять часов баркас, снаряженный всем, что, по нашему мнению, нужно было для подобной экскурсии, ждал нас, подтянутый к трапу. В больших двух корзинах уложен был чай, сахар, вино, плоды и пр., потом несколько штуцеров, револьверы, удочки; матросы выбраны такие, которые имеют понятие об охоте. Рейд еще спал, штиль был мертвый. Мы пошли на веслах, пробираясь на простор между громадных купеческих судов, на которых еще не замечалось ни малейшего движения. Когда вышли из залива, поверхность воды зарябилась, потянул ветерок, и мы поставили паруса; ветер свежел, и мы полетели, оставляя за собою шумящий и клокочущий след; баркас, накренившись, резал увеличивавшуюся зыбь воды. Целью нашей поездки был самый отдаленный остров, очертания которого едва синели на горизонте; до него тянулась цепь островов, которые мы оставляли за собою. Солнце вставало прямо против нас, из-за гор выбранного нами острова, подробности которого все более и более обозначались. Возвышенности и долины обтянуты были густым ковром непроницаемого леса; только у правого мыса, близ самого берега. вытягивалась узенькая, песчаная полоса; к ней-то мы и намеревались пристать. Тут же, точно выстроившаяся колонна солдат с великолепными султанами на головах, виднелась пальмовая роща, в тени которой мелькало несколько хижин, с высокими тростниковыми крышами; все они стояли на высоких сваях, вероятно от хищных зверей. Сейчас же за пальмовою рощей начинался лес, переплетенный вьющимися растениями; совершенно непроницаемою, сплошною массой поднимался он на горы, спускался в долины, ущелья, овраги, выходил красивыми косами и мысами к морю, отражаясь в нем со всею своею разнообразною листвой, и там отступал в таинственные бухты, бросая от себя густую тень на спокойные воды залива. На песок вытащено было несколько остроконечных лодок. Мы попали во время малой воды, и потому никак не могли пристать: на отмели, начинавшейся непосредственно за глубиною, виднелись острые камни, о которые мы могли легко разбить баркас. Пошли дальше вдоль берега; но, можно сказать, остров смотрел на нас раем с таинственною надписью на вратах; заманчива была тень лесов, но камни и отмели заслоняли нам путь. Нечего делать, поворотили направо, снова поставили паруса и скоро очутились в обширной бухте, образованной архипелагом нескольких островов; вершина одного из них была без лесу; лишь несколько дерев, одиноко стоящих, резко отделялись от изумрудной, яркой зелени, которою блистал возвысившийся холи; у берегов же был все тот же таинственный, развесистый, тенистый лес. […] Деревья, растущие по берегу, были с совершенно обнаженными корнями; бесчисленное количество ветвей сплеталось между собою, составляя как бы пьедестал, с которого возвышался ствол, дробясь, в свою очередь, в бесконечные разветвления. Когда вода прибыла, обнаженные корни скрылись, и зелень ветвей прямо легла своею массой на поверхность воды; остров точно плавал в море. Мы нашли небольшую пристань, так искусно скрытую деревьями и кустами, что только случайно можно было отыскать ее. Две длинные лодки лежали на песке; на одной из них приделан был шест, с дощечкой наверху, a на дощечке висело несколько раковин. Малейшее движение лодки производило стук и гром раковин, ударявшихся о дощечку: «затея сельской остроты!» Тут же, на возвышении, скрытые ветвями дерев, стояли две хижины, построенные, как все малайские хижины, из бамбуковых стволов, на сваях, и прикрытые с боков и сверху циновками из тростника и пальмовыми листьями. Далее, на возвышающейся местности, была плантация ананасов и бананов, яркая зелень которых давала изумрудный блеск острову. Место для плантации очищено было огнем; черные обгорелые пни свидетельствовали об исполинах, павших здесь, среди огня и пламени. Кое-где громадный ствол протягивался во всю длину, и лист банана, при всей величине своей, не мог прикрыть наготы его. Два-три высокие, развесистые дерева, уцелевшие случаем, грустно стояли на самой вершине холма, не прикрытые тенью соседей; от них открывался превосходный вид на лежавший у ног архипелаг. За плантацией во все стороны начинался лес, в который мы напрасно старались проникнуть; мы должны были вернуться, едва пройдя несколько шагов: обнаженные корни тысячи растущих между стволов кустарников, плетилианов, — все это делало лес совершенно непроходимым. […] Бабочки самых разнообразных цветов перелетали с куста на куст; какая-то стрекоза пурпурового цвета быстро мелькала и исчезала, сверкнув в тени ветвей своими паутинными крыльями. В хижине было одно живое существо, какая-то сморщенная старуха, худая, темно-коричневого цвета, в лохмотьях. Я вспомнил далекое детство, долгие зимние вечера; узоры двадцати пяти градусов мороза на окнах и огонь, потрескивающий в печке. Сгорбившись над бесконечным чулком, с щупальцами на носу, сидит старушка няня, и, полный фантастическими образами, долгий рассказ её монотонно льется и журчит, как тихий ручей. Жадно слушая повествование, я верю каждому его слову, и долго преследуют меня чудные похождения Ивана-царевича, или Иванушки-дурачка; я сержусь на злую колдунью и чуть не плачу от злости, когда она торжествует…. Теперь, казалось, рассказ няни «воочию совершался»; я попал да неведомый остров, избушка на курьих ножках стояла передо мною, и страшная, беззубая баба-яга хлопотала около кадушек и разного хлама, может быть, искала ножа, чтобы зарезать меня…. Скоро явились и братья-богатыри: вместе с приливом, на остроконечных проа, пристали трое малайцев, вооруженных своими отравленными кинжалами; и очень удивились присутствию незваных гостей. Эта хижина и эта таинственная пристань могли быть приютом пиратов, в чем мы и были уверены; приплывшие малайцы, с своими кинжалами за поясом, казались очень подозрительными. Знаками спросил я их: зачем они вооружены? На это они отвечали, что этими кинжалами они рубят дрова, a я сам видел около их хижины отличные топоры. Между тем на берегу наши матросы разложили огонь, заварили кашу, стали мыть белье и развешивать его на деревьях. Романтический разбойничий притон стал принимать характер более прозаический. Вспомнили и мы о чае, о вине; в это время матросы, отлучившиеся на фуражировку, таскали к нам спелые ананасы целыми десятками. Успели мы и выкупаться; вода так прибыла, что выпущенные на берег лодки, поднявшись, покачивались прибивающею волной; ветви дерев легли на воду, баркас подтянули, и, поставив паруса, мы отправились на другой остров; хотели пристать к песчаному берегу, чтобы набрать раковин, но другой остров, с пальмами, соблазнил нас. […] Мы пристали хорошо; деревенька казалась зажиточною; в одной хижине малайка, в очках, сидела перед ткацким станком и ловко перебрасывала легкий челнок между оснащенными нитками. Все домики стояли в непроницаемой тени пальмовой рощи. Выйдя из рощи, мы поднялись едва протоптанною тропинкой в гору; пространство на несколько десятин покрыто было, как сплошное болото, ананасовою травою; золотистый плод мелькал да каждом шагу из-за своей колючей зелени. Наконец и тропинка исчезла, и мы пошли шагать по целику, проклиная колючки, затруднявшие ходьбу. Местами росли арековые пальмы, отличаясь резко от кокосов стройностью ствола и легкостью грациозной короны. Может быть; этот остров оттого поразил нас своею красотою, что зелень на нем была не сплошная, a счастливо расположена живописными группами […] Мы пробыли в Сингапуре дней восемь и не обходилось ни одного вечера без грозы, молнии или зарницы. Большую часть времени я проводил, конечно, на берегу, посещая те места, которые еще не успел видеть. Так одно утро я посвятил на осмотр буддийского китайского храма, построенного по плану храма в Амое. Близ него возвышаются две восьмиугольные башни, со вздернутыми по углам крышами и с пестрыми украшениями; около храма несколько кумирен, и в каждой был свой святой. Главный придел пестр до невероятности; но я не скажу, чтобы не было вкуса в этом множестве арабесок, кукол, украшений и китайских надписей, очень похожих на те же арабески. Деревянные колонны, поддерживающие красиво изукрашенные балки сквозного, легкого потолку, были покрыты таким густым лаком, что можно было принят их за отполированный порфир. С одной стороны придела висел огромный гонг (барабан), в который бьют во время молитвы, чтобы привлечь внимание Будды; я ударил в гонг зонтиком, и гармоническая октава загудела в воздухе. С другой стороны висел надтреснутый колокол без языка. Святые сидели глубоко в темных нишах; несколько рядов занавесок отделяли их от простых смертных. Около алтаря стояли четыре уродливые воина. четыре стража мира (мир, по буддийскому воззрению, четырехугольный); каждый угол стережет особый воин; восточная фантазия наделила этих воинов страшными, уродливыми лицами; в числе их атрибутов находится непременно какое-нибудь животное, змея, черепаха и проч. На главном алтаре много свеч; в простенках висит несколько исполинских фонарей, пестрых и живописных своею причудливою формой. Наружные ворота украшены фресками, надписями и двумя каменными львами, которые держат в пасти выточенные из камня же шары (tour de force китайских точильщиков); ворота соединяются с главным храмом боковыми крытыми переходами, образуя таким образом внутренний двор, откуда вид на алтарь очень эффектен; вес храм можно перенести целиком на сцену самого блестящего балета. Китайцы без всякого благоговения водили нас по святилищу, нисколько не удивляясь, когда мы подходили к самому носу божества, щелкали его пальцем, трогали руками и не снимали шляп. Ничто не напоминало, что мы в храме; китайское равнодушие к религии так и бросается в глаза. «А ведь мы еще не были в малайском квартале», — один из наших товарищей. — «Не был,— отвечал я, — отправимся сегодня же вечером». […] Часов в пять мы съехали, предварительно выкупавшись, и пошли все направо, сначала по эспланаде, потом мимо индийской смоковницы, через красиво-перекинувшийся мост, по набережной. Европейские дома скоро остались за нами, и потянулся бесконечный ряд, род Зарядья, с лавками, разным сором, лужами, торговцами, китайцами, китайцами, индусами, курами, огромными и хохлатыми (Кохинхина здесь под рукой с своими знаменитыми курами, которых я видел даже в Москве), с фарфоровыми чашками и китайскими вывесками, с физиономиями, жующими жвачку или курящими флегматически кальян и наслаждающимися кейфом, наконец со всевозможными запахами, с криком и беспрерывным движением. У берега притон рыбачьих лодок, — здесь их верфь; огромные бревна наготовленного леса лежат половиной в воде, половиной на берегу, покрытом всяким сором; между бревен прилепился тростниковый шалаш, и несколько фигур под сенью циновок уселось есть свой рис и вареные шримсы [креветки]. На улице попадались и кареты и сидевшие в них индусские и малайские барыни, с украшениями в носу и ушах. Здесь было и несколько лавок, в которых курят опиум. На конце улицы стояло довольно большое здание с каменными аркадами со всех сторон; это был род народного рынка. Чего там не продавали, чего там не делали, и какой запах несся оттуда!.. Возле рынка находится склад рыбы, которую подвозили сотни лодок, толпившихся у берега. Далее тянулся квартал деревянных домиков, выстроенных на высоких сваях, над водою; a еще дальше — декорация из пальмовых верхушек, задумчиво перешептывавшихся между собою… о чем? Вероятно о том, что, как ни будь прекрасен уголок земли, люди ухитрятся превратить его в резервуар нечистоты и гадости, столпятся в грязные кучи, заразят воздух своими тяжелыми испарениями, от которых вянет девственный лист пальмы, и аромат цветка заглушается запахом загноившейся рыбы. Впрочем, здесь был, кажется, самый нечистый сингапурский угол, но за то здесь много зелени: банановый лист, хлебное дерево и пальмы украшали собранные на живую нитку лачужки, из маленьких окон которых выглядывали смешные рожицы малайских и индусских детей. В последний день я опять случайно попал сюда. Саис, возивший нас загород, без нашей просьбы подкатил к самому берегу, остановился близ какого-то шалаша, показывая знаками, чтобы мы вошли в него. He зная, чего он хочет, мы вошли: в шалаше, в огромной клетке, сидел тигр в сообществе собаки, — настоящий житель сингапурского острова, в клетке! Как же не вянуть пальмам и не идти им на постройку грязных хижин, когда ты, могучий царь лесов, сидишь здесь и потешаешь публику? Все тигры, виденные мною в Европе, были не больше как кошки в сравнении с этим. Хотя он был и в неволе, однако дышал родным своим воздухом, a потому был свеж, сыт, со всеми зубами в своей страшной пасти, со всеми костями своей страшной лапы. Несчастная собака, довольно большая, приучена бросаться на тигра, класть ему в пасть ногу и проч.; она повинуется, но очень неохотно. Страшный вид зверя каждую минуту заставляет ее изменять себе. Смотря на эту сцену, я думал о Сингапуре. Десятки тысяч китайцев, день и ночь, как пчелы в улье, работают, строят, копают землю; другие тысячи индусов выбиваются из сил, бегая как лошадь, едва уступая ей в быстроте и силе, глотают камни и ножи, жарят свое голое тело под вертикальными лучами солнца, работая на дорогах; и все это делается по мановению нескольких людей, завоевавших народы не силой и не войском, a умом и уменьем. […] — Что, кантонские дела не имели влияния на здешних китайцев? — спросил я вечером у хромоногого немца. К нему я обращался постоянно за разрешением моих сомнений и вопросов, и он никогда не задумывался. — Никакого, — отвечал он: — да здесь и не может быть ничего. Китайцы и индусы ненавидят друг друга; стоит взбунтоваться китайцам, индусов выпустят на лих, и обратно. — Ho ведь здесь индусов гораздо меньше? — Да вы не знаете разве, что за трусы китайцы?… Недавно тридцать человек английских матросов, напившись допьяна, разорили чуть не весь их квартал. Китайцам позволено было даже стрелять по ним, a все-таки они ничего не сделали. Все эти известия странны для нас, привыкших к порядкам европейских городов, но здесь все это вещь обыкновенная. Состав народонаселения самый пестрый. Все здешние индусы ссыльные; иные даже клеймены; на лбах их вырезано название преступления и наказание; другие ходят в кандалах; последних посылают на работы дорог. По истечении срока многие остаются здесь поселенцами. В Сингапуре редко можно встретить старика; китайцы переселяются сюда только в молодых летах; нажившись, всякий старается дни своей старости провести на родной земле. Много здесь восточных евреев и армян, приехавших, конечно, для денежных оборотов. Едва ли в каком городе можно свободнее и легче обделать свои дела. Поэтому в Сингапуре почти нет постоянных жителей; все больше приезжие, все смотрит чем-то случайным, временным. Но вы вероятно заметили страшный недостаток в моем описании: я почти не говорю о женщинах. В этой обетованной земле, где природа употребила все усилия, чтобы выказать свои неисчерпаемые богатства, где растительность является в самых роскошных, грандиозных формах, где блестящая флора поражает своим разнообразием, в этой стране женщина, «перл создания», вовсе не сияет красотой, вместе с природою. Здешние красавицы, если они есть, скрыты в глубине гаремов; у одного джохорского раджи их, говорят, сто двадцать; этот счастливый смертный имеет право всякую женщину (конечно, подвластного ему племени), встретившуюся с ним на улице, взять к себе и любить ее, на сколько достанет его каприза и фантазии. Но и этих сто двадцать красавиц никто не видит. Встречающиеся на улицах женщины, большею частью, старухи и с виду очень похожи на мужчин. Из молодых я видел константинопольскую еврейку и несколько молодых малаек. Эти последние девицы имеют очень мясистые и толстые руки, a равно и черты лица их напоминают собою сдобные булки. Застал я их за весьма невинным занятием: они ездили друг на друге верхом по широкому двору. Кажется, достаточно водил я вас по сингапурским улицам, стараясь выказать все их блестящие и грязные стороны. Прибавлю еще, что со временем будет в Сингапуре великолепный готический собор, который вчерне почти окончен и который придаст городу более постепенный вид Теперь лучшие официальные здания, — как например госпиталь, казармы сипаев и др. — находятся за городом; европейская часть города находится в середине; к его обеим сторонам примыкают китайское и малайское предместья, — два крыла, с помощью которых Сингапур может подняться высоко. Via
  12.       Точнее, уберпингвины. Оказывается, в эпоху палеоцена Новая Зеландия была царством мегауберпингвинов. О самой последней находке уберпингвина и его предшественниках рассказывают:       Археологи обнаружили на территории Новой Зеландии кости нижних конечностей неизвестного ранее вида пингвинов. Представитель вида, названного Crossvallia waiparensis, по всей видимости, достигал 160 сантиметров в высоту, что на сорок сантиметров больше среднего роста самого крупного известного пингвина — императорского...       Вот он, наш "малыш", Crossvallia waiparensis:       А что - условия для них были неплохими. Пишут, что в палеоцене "Новая Зеландия в палеоцене уже представляла собой массив суши, изолированный от Австралии и Антарктики, и находилась в пределах 50°-60° ю.ш. Ее географическое положение не только в начале палеоцена, но и на протяжении всего палеогена обеспечивало в ней наличие мягкого морского влажного климата. Раннедатское похолодание проявилось лишь на юге острова. Среднегодовые температуры Новой Зеландии в конце Маастрихта, рассчитанные методом CLAMP, были в пределах 12°-15 °С, а в дании снизились до 6°-11 °С. Одновременно произошло и значительное уменьшение размеров листовых пластинок, вызванное неблагоприятными экологическими и климатическими условиями, а возможно и сезонным распределением осадков, которых было не менее 1000 мм/год. В районе Оамару в дании происходило угленакопление. Из межугольных глинистых пачек автором данного раздела во время рейса НИС "Витязь" в Тихий океан в 1970-1971 гг. была собрана небольшая коллекция, основу которой составляют остатки хвойных (Podocarpaceae, Araucariaceae). Климат палеоцена о-ва Кинг Джордж и Антарктического п-ва был переходным от умеренно-теплого к субтропическому с большим количеством среднегодовых осадков (не менее 1600-1800 мм/год), относительно высокими среднезимними температурами (до +4° - +6 °С) при непродолжительных заморозках. Наряду с древовидными папоротниками и протейными, обычными компонентами развитых здесь флор являлись южные буки (Nothofagus), ногоплодниковые и араукариевые. Палеоценовые флоры крайнего юга Американского континента и Огненной Земли, содержащие до 40-45% листьев с цельнокрайними пластинками, характеризуют климатические условия как переходные от умеренно-теплых к субтропическим...". Живи не хочу, нагуливай жирок, вес и рост! Via
  13. Это скорее говорит о том, что никакого отношения к скандинавам Рюрик не имеет. Собственно косвенно об этом свидетельствуют и сами скандинавы. Например: "{5.7.1} Между тем король гуннов, узнав о том, что его дочь была отвергнута Фродо, вступил в союз с королём восточных стран Олимаром и в течение двух лет Король восготовился к войне с данами. ...     (5.7.5)Все короли рутенов, за исключением Олимара и Дага, уже пали в бою ..." (Саксон Грамматик. Деяния данов. Т.1.Кн.5)   Т.е.  исходя из средневекового текста(в данном случае мифологичность сюжета неважна), сами скандинавы(даны) "рутенов"(русов) никогда скандинавами не считали. Для них это некий отдельный народ на Востоке.
  14. Ладно, давайте так: это слово  типа "гридь",  как соц-группа, упоминается у всех скандинавов(норвежцев, шведов, датчан), или у кого-то его нет? Имеется ли в других языках этот термин(в значении социальной группы), ... кроме восточнославянского?
  15. Своего рода ответ англичан на Декларацию о Независимости. Очень тонко и стебно. Внимательно, с карандашом, прочитаю позже. Ссылка на англицком. Via
  16. Кнес (князь?)

    "Огромные зарплаты" - вызвали у меня улыбку. Припоминаю, что современник варангов - Кекавмен - оченивал их "огромные зарплаты" весьма скромнее". Об этимологии слова "варанг-варяг" толковище здесь: http://istorja.ru/forums/topic/2413-fardrengi-varyagi-varangi-veringi/
  17.        Что бывает, когда машинист паровоза накосячит - несколько старых фотографий взрыва парового котла:                   Via
  18. Огнищане, гридь, купьце вячьшее

    Какой такой "чужеземец-телохранитель"? Откуда вы это взяли? Основное значение слова в  grið древнем северном языке ( Donsk tunga, norrøn tunga, norrønt mal) - "мир, покой".  Т.е. - это свободные люди, нашедшие приют в доме знатного человека. Особенно показательно здесь слово гридкона - скандинавы коной рабыню никогда не называли. Здесь всё ясно, как белый день "огнищане" - знатные люди, домовладельцы Славны; "гридь" их свита, в значительной части заморского происхождения (о чем красноречиво говорит название этой социальной группы).
  19. В Филадельфии, в тот же день, когда британцы высадились на Статен Айленде (2 июля 1776 года) была принята Декларация Независимости, а Континентальный Конгресс проголосовал за «расторжение любых связей с Великобританией». Далее цитата из американского историка Дэвида Маккалоу, очень хорошо характеризующая нравы Континентальной армии: «Эта новость достигла Нью-Йорка 4 дня спустя, 6 июля, и сразу же начались спонтанные празднования. Все американские офицеры ринулись в публичный дом, чтобы отметить это радостное событие и порадоваться независимости. «Мы весело провели день в попойках со шлюхами Нью-Йорка» - писал Айзек Бэнгс». Via
  20. Это я все про "Паскевича".        Автор приводит выдержку из письма фельдмаршала, адресованного императору и датированного апрелем 1853 г., в разгар дипломатического кризиса, вызванного сезонным обострением Восточного вопроса:        "Старинная всегдашняя политика Англии была:ссорить державы твердой земли. Это до того вошло в их правило, что, видя долгий мир в Европе, они старались даже возмущениями сделать перевороты на твердой земле (речь идет о "Весне народов", надо полагать? Thor). Как же им не рисковать несколькими кораблями для того, чтобы удержать Францию в разрыве с Россией?".        А для чего все это понадобилось Лондону - фельдмаршал дает следующий ответ:        "Здесь обнаруживается в политике Англии, что боятся теперь англичане разрыва с Францией. Заняв Францию в другом месте, даже развязав с ней войну, не будет ли для англичан средством удержать Францию от нападения на Англию (выделено мною - Thor)".        Любопытное видение политики Лондона накануне Восточной войны, между прочим, и если принять во внимание, что соперничество между Лондоном и Парижем все предыдущие годы никуда не делось, и до начала Восточной войны отношения между ними были, мягко говоря, достаточно напряженными, то выходит, что в Лондоне сделали ловкий финт ушами и использовали тягу Наполеона Малого к поиску приключений в своих интересах. Надменные бритты убили одним выстрелом даже не одного, но трех зайцев - сняли на время угрозу войны с Францией, ослабили Россию и положили начало разделу Турции. Молодцы, что уж там говорить! Via
  21. Earlier
  22. Francesco Tiepolo. Discorso delle cose di Moscovia. 1557. Татары.   Русские Понятно - кто.
  23. Латинское 1556 года.   Немецкое 1557 года.   Конаков Н.Д. Коми. Антропова В.В. Лыжи народов Сибири.   Охотничий посох или просто короткое копье. Металлический наконечник мог быть не только копейный, но и простое граненое острие вида "лунку проковырять". С другой стороны - даже варианты с лопаткой для снега могли считаться копьем. Вообще разных вариантов по всему Северу и Сибири было предостаточно. 
  24. Другая подборка в том же 28-м свитке «Собрания стародавних повестей» посвящена фобиям и аллергиям, причём не всегда понятно, где о чём речь. Но вот в этом рассказе — явно об аллергии: Рассказ о том, как Фудзивара-но Киёкадо, господин из Казначейства, боялся кошек В стародавние времена [а именно в конце Х – начале XI вв] жил человек по имени Фудзивара-но Киёкадо. Шапку [т.е. пятый ранг] он получил в Казначействе, и звали его господином из Казначейства. Оттого ли, что в прошлой жизни был мышью, он очень боялся кошек. А потому, куда бы Киёкадо ни направился, дерзкие слуги и служанки, едва завидят его, выпускали кошку, а он, только её увидит, даже если шёл по самому важному делу, закрывал лицо и убегал. А потому люди его прозвали господином Котобоязненным. У него было несколько имений в трёх краях – Ямасиро, Ямато и Ига, был он весьма богатый человек. В пору, когда Фудзивара-но Сукэкими-но Асон был наместником Ямато, Киёкадо со своих тамошних земель податей не платил совсем, и наместник задумался: как бы их взыскать? «Это же не низкий деревенщина, – размышляет наместник. – Имеет должность, пятый ранг, неплохо живёт в столице, усадьба у него небедная. Но уж если ему дали волю, у негодяя сердце воровское, он как-нибудь отвертится и податей не пришлёт. Что же делать?» И тут к наместнику явился Киёкадо. Наместник придумал хитрый ход. Он расположился в комнате в два пролёта, закрытой со всех сторон: обычно в ней сидели караульные, а тут он прошел туда один. И приглашает: сядем здесь, господин из Казначейства, я хочу кое-что сказать тебе наедине. Когда наместник, обычно неласковый с ним, вдруг позвал его прямо в караульню, Киёкадо обрадовался, отвернул занавеси и вошёл, ничего не подозревая. А за ним явился служилый и задвинул двери. Наместник сидит у дальней стены, указывает: садись ближе! Киёкадо почтительно приблизился, сел, а наместник говорит: – Срок моей службы в краю Ямато подходит к концу. Остался всего год. А ты до сих пор не внёс податей, какие с тебя причитаются. В чём же дело? Киёкадо отвечает: – Это так. И не только в здешнем краю так: в Ямасиро и Ига я тоже должен платить подати и ничего не заплатил, накопился уже большой долг, заплатить я пока не могу, но в этом году осенью постараюсь всё внести сполна. В другом случае могло выйти так, а могло этак, но как же я могу ослушаться твоего веленья, господин?! Вот я покорно держу ответ перед тобой, а сам думаю: нехорошо получилось! И теперь уж как угодно, но я исполню твой приказ! Ибо горько мне, когда меня по праву отчитывают, и раз надо, даже тысячу и десять тысяч коку я внесу сполна! За много лет я накопил изрядное богатство, и если ты во мне сомневаешься, это обидно! А в сердце своём думает: что ты, бедолага, несешь! Пердеть я хотел на твои веленья! Как только вернусь к себе, сразу же уеду в край Ига, в имение храма Тодайдзи, засяду там, и будь ты хоть такой-растакой господин наместник, ты меня не достанешь! Какой же дурак станет в краю Ямато платить подати?! И прежде я отговаривался, клялся Небом и Землёй и ничего не платил. А ты тут с важным лицом распоряжаешься: взыщу, мол, сполна! Смех, да и только! Назначили тебя наместником Ямато – не похоже, чтоб ты тому рад был! Потеха! [Киёкадо распоряжается как помещик несколькими имениями, формально принадлежащими разным владетелям; он надеется укрыться в том из них, которое числится за могущественным храмом Тодайдзи города Нара.] Так он думал, но внешне держался с великим почтением, говорил, заломив руки. Наместник говорит: – У кого сердце воровское, у того и уста чисты не бывают. Если сейчас вернёшься восвояси, то и гонца потом не примешь, и податей не заплатишь. А потому я собираюсь решить это дело прямо сейчас. Пока не расплатишься, домой не вернёшься! Киёкадо отвечает: господин мой, как только вернусь, за месяц всё выплачу! Наместник не верит, говорит: – Я за тобой уж много лет слежу. И ты меня давно знаешь. А потому незачем нам друг с другом обходиться немилосердно. И всё же сейчас рассчитайся по-честному! – Да как же я рассчитаюсь? – отвечает Киёкадо. — Вот вернусь к себе, напишу грамоту, распоряжусь… Тут наместник возвысил голос, привстал с места, упёр руки в бедра и с видом самым грозным говорит: – Ты, стало быть, сегодня не заплатишь?! Я с тобой нынче встретился, думал – легче помереть! Жизни не пожалею! И кричит: ребята, вы тут? Дважды крикнул, а Киёкадо сидит, с места не двигается, улыбается и глядит в лицо наместнику. Тут служилые отозвались, явились, наместник им: несите сюда, что заготовили! Киёкадо, слыша это, думает: как бы он меня не опозорил! Что он собирается делать, что он сказал? Но сидит. Слышно через дверь, как подошло пятеро или шестеро служилых, докладывают: принесли! Наместник им: открывайте дверь, запускайте! Дверь открывается, Киёкадо глядит – а там кошка, рыжая в крапинку, ростом больше сяку [30 см], глаза карие, как шлифованный янтарь, и мяукает громко! И ещё пять таких же кошек, их одну за другой запустили внутрь. И тут же у Киёкадо из глаз полились крупные слёзы, он перед наместником заломил руки в смятении. Пять кошек разбежались по караульне, хватают Киёкадо за рукава, носятся из угла в угол, а он совсем сник, едва терпит, мучается безмерно. Наместник смотрит на него – жалость какая! Позвал служилых, они вошли, кошек всех вытащили и у дверей посадили на короткую привязь. Тут кошки в пять глоток завопили так, что в ушах эхо отдаётся. Киёкадо весь в поту, трёт глаза, на вид ни жив, ни мёртв. Наместник говорит: ну, так что, внесёшь подати? Расплатись сейчас же! Киёкадо слабым голосом отвечает, весь дрожа: сделаю, как ты велишь, жив останусь – и впредь буду платить! Тогда наместник велел служилым: принесите тушечницу и бумагу! Принесли, наместник то и другое положил перед Киёкадо, говорит: причитается с тебя пятьсот семьдесят с чем-то коку. Сколько там сверх семидесяти – это ты, как вернёшься домой, пересчитай хорошенько на счётной доске. А на пятьсот коку [примерно 75 тонн] напиши передаточную грамоту сейчас. Да не такую грамоту, что для храмовой управы в краю Ига! С твоим-то сердцем ты, пожалуй, ещё ложную грамоту напишешь! А потому пиши, что передаёшь мне рис в снопах и чистый рис, что хранится у тебя в краю Ямато, в уезде Уда. Если не напишешь, я сюда опять кошек запущу, сам выйду, а дверь велю запереть снаружи! Киёкадо просит: господин, господин мой, я ж так долго не протяну! Умолял, ломая руки, но написал грамоту на пятьсот коку риса в снопах, чистого и посевного, в уезде Уда. И вручил наместнику. Тогда наместник, взяв грамоту, отпустил его. А грамоту отдал своим молодцам, отправил их вместе с Киёкадо в усадьбу, что в уезде Уда, и там сполна всё получил по расписке. Киёкадо боялся кошек: казалось бы, пустяк, но наместник Ямато Сукэкими-но Асон из этого извлёк большую выгоду! – говорили люди в ту пору. Обсуждали это меж собой и смеялись. Так передают этот рассказ. Другая история может показаться неприятной, так что сразу предупреждаем брезгливых.«Белый цепень» 寸白, субаку, – общее название для ленточных червей. От этих паразитов, как считалось, помогают снадобья из грецких орехов, куруми. Рассказ о том, как белого цепня назначили наместником Синано, а там от него избавились В стародавние времена жила женщина, а в животе у неё завёлся белый цепень, субаку. Она стала женой человека по имени [пропуск]-но [пропуск], забеременела, родила сына. Мальчика назвали [пропуск]. Потом он вырос, ему надели шапку, взяли на службу, а в итоге назначили наместником края Синано. И вот он приезжает в тот край, его встречают на границе, угощают. Наместник сел за трапезу, а с ним и вся его большая свита. Местные жители тоже собрались во множестве, наместник глядит на угощения – а там на всех подносах, начиная с наместничьего и вплоть до самого последнего, расставлены всевозможные кушанья из орехов, по-разному приготовленных. Наместник их увидал – и сделалось ему дурно, сил нет, словно бы всё тело сжалось. Он мучается, спрашивает: что же вы подаёте столько орехов, почему? А местные отвечают: в нашем краю повсюду во множестве растут орехи, и вот, к прибытию господина наместника все чиновники, от высших до низших, припасли всяческие кушанья только из орехов! А наместнику всё хуже и хуже, усыхает на глазах! Видно по нему: уж так страдает, никак не [пропуск]. А был в том краю старший чиновник, человек пожилой, разбирался во всех делах. Он видит, каков наместник, думает: странно! Прикинул в уме, соображает: а что, если это белый цепень родился человеком, дослужился до наместника и получил назначение в наш край? Судя по его виду, он едва держится. А ну-ка, проверю! И бросил в старое сакэ тёртых орехов, вылил в котелок, подогрел, дал нести кому-то из местных, а сам поставил чарку на поднос, поднял его выше глаз [т.е. очень почтительно] и так пошёл к наместнику. Тот принял чарку, чиновник перехватил котелок, налил наместнику сакэ, а в том сакэ тёртые орехи, цвет беловатый, мутный. Наместник еще пока смотрел – похоже, совсем исстрадался, а когда в чарку ему налили сакэ, спросил: – Цвет этого напитка необычный для сакэ, бело-мутный. Отчего это? Старший чиновник отвечает: – В нашем краю испокон веков, когда встречают нового наместника, смешивают сакэ трёхлетней выдержки с тёртыми орехами, и старший чиновник управы преподносит наместнику чарку, а наместник её выпивает, таков обычай! Он это всё говорит, наместник слушает и бледнеет всё больше, дрожит неудержимо. Однако говорит: – Раз таков обычай, выпью. Дрожащей рукой подносит чарку ко рту и говорит: – В самом деле, цепень такого выдержать не может! И упал, обратился в воду, растёкся и исчез. Ничего от него не осталось. Свитские его, видя такое, удивились, всполошились: как же так? Перепугались, суетятся безмерно. Тогда старший чиновник говорит: – А вы не знали? Это белый цепень родился человеком. Как увидел множество кушаний из орехов, ему стало невмоготу, по нему видно было. А я о таком слыхал, решил: проверю-ка! Поднёс ему вот это, он и не выдержал, растворился. И ушел оттуда, а за ним и все местные разошлись по домам. Люди наместника не знают, что и сказать, вернулись в столицу. Сообщили что случилось, жена наместника, его дети и домочадцы только тогда и поняли: ах вот что, это цепень родился человеком! Думается, порой даже цепни рождаются людьми. Кто слышал, все смеялись. Странный случай! Так передают этот рассказ. Судя по всему, это опять же случай аллергии — уже на грецкие орехи. И, похоже, очередной «скрытый детектив»: хорошее объяснение тому, куда делся новоназначенный наместник. Пожилой старший чиновник, судя по всему, был заместителем предыдущего наместника — их обычно брали из местных жителей, хорошо знающих дела края; вполне возможно, что он что-то не успел подчистить до прибытия нового начальства. А так — как новому наместнику стало плохо, видели все, а как он растёкся в лужу — может, и не все видели, но делся же куда-то, и тела даже не осталось! (В следующий раз, наверно, выложим ещё один рассказ про заместителя наместника, очень симпатичного) Via
  25. Такой могутный дядько, весь в наколках - и такой тоненький голосочек - ну прямо как у моего Скоти (тушка у него уже под пять кило, и мявкает как маленький котеночек, этаким голосишком): Смотрится забавно, конечно. Но это всяко разно лучше, чем увиденный на днях ролик. на котором английские энтузиасты попробовали реконструировать древнегреческие напевы: Послушав, я хорошо понял, почему Дарий и Ксеркс решили завоевать греков. Рука так прямо и тянется к мечу... Via
  26. На тему: "А лошадь голубь себя еще покажет!" На ВМС США быстро поняли, что связь с берегом с помощью авизо - вещь не особо удобная, и главное - сильно растянутая во времени. Именно поэтому в 1799 году была создана Голубиная Служба (Pigeon Service). На борту любого корабля была создана отдельная должность Голубиного Квартирмейстера (Quartermaster (Pigeon)), который отвечал за кормежку, обучение и количество голубей на корабле. При отсылке на задание к ноге каждого голубя была привязана полетная книжка, в которой сообщались а) дата вылета б) координаты в) Скорость в узлах г) данные по конкретному выходу в море, то есть необходимая для штаба информация. Да, наступление эпохи радио ослабило интерес к голубям, на 1926 год насчитывалось всего 12 питомников и 800 птиц (для сравнения - в 1834 году - 40 питомников и 3200 птиц), но услугами голубей пользовались и в ПМВ, и в ВМВ. Интересно отметить, что директор Бюро морских коммуникаций проинформировал в 1921 году Бюро навигации: «Сим сообщаем, что иногда моряки, которые были опытными инструкторами по обучению голубей, теперь переведены для выполнения других обязанностей, а работа и забота о дрессировке птиц передана в совершенно неопытные руки». Бюро навигации в Циркулярном письме № 88 от 10 марта 1921 года всем командирам кораблей приказывало: «Все моряки, которые квалифицировались в качестве опытных инструкторов по голубям, должны быть немедленно назначены на свои старые должности, и должны быть незамедлительно переведены обратно, их работу будет курировать Бюро навигации. Если в настоящее время к аэродромам, на которых нет голубиных питомников, прикреплены опытные инструкторы по голубям, сообщите об этом в Бюро. Только в этом случае позволяется задействовать инструкторов по голубям на других должностях». В 1942 году были изданы приказы расширить популяцию голубей на флоте и использовать их не только с военно-морских баз, но даже с дирижаблей. В январе 1948 года Голубиная Служба была реорганизована, инструкторы (Pigeoneers) были идентифицированы как Специалисты X и имели теперь аббревиатуру SPX (PI). Однако служба постепенно теряла свое значение. Служба Голубиных Квартимейстеров существовала до... 10 января 1961 года. Тогда она и была окончательно расформирована. Via
  27. великолепно, красочно - аж дух захватывает и до печенок пробирает. Однако все же небольшой такой вопросец, который все портит - а что это за доспех на князе (нешто сам Иоанн Васильевич в красном кафтане по центру полотна?       А бабайка повязанная по левую руку от князя - правнук Черубия-сама?       Автор сего великолепия - сами знаете кто, равно как и сюжет. Там на сем полотне всяких "вкусностей" немеряно собрано! Via
  28. Опять Герберштейн. Немецкое издание 1557-го. В латинском подписей нет. Sam Satl - это "saumsattel", вьючное седло.   Карты Москвы. Латинское базельское издание 1556. Немецкое 1557 года. Не всадников ли с копьями тут хотели изобразить?
  29. Load more activity