Вся активность

Этот поток обновляется автоматически   

  1. Сегодня
  2. (Продолжение. Начало: 1, 2) 2. «Пейзажи с фигурами» Но люди у Касамацу Сиро: тоже есть. Чаще всего — вписанные в пейзаж. Или любующиеся им: Или занимающиеся своими делами: Тут их вообще почти не заметно: Очень часто — это паломники и молельщики в храмах и святилищах: Под фонарями: А в городе обычно — в сумерках и под дождём. Дома и домохозяева: В середине 1930-х годов Сиро:, как и многих других художников, отправили в Маньчжурию — изображать положенное «сопроцветание» стран Дальнего Востока под японским покровительством. Вот его гравюра а эту тему — по всем правилам, с иллюминацией, с флагами Маньчжоу-го и Японии, с прогрессивным светофором. И с людьми… Ватанабэ картинку напечатал, но больше таких заданий Сиро: не давал. А вот эти две вещи, пожалуй, наши любимые: 3. Досужие и трудящиеся, будды и бодхисаттвы Но с большими фигурами — иногда даже без пейзажа — Касамацу Сиро: тоже иногда работал, хотя и не слыл в этом заметным мастером. Большинство таких картинок у него мало отличимы от тогдашних работ других авторов на эту тему — «открытки как открытки»: На горячих источниках, тоже 1930-е годы: Вот слева — довоенная гравюра, красавица в старинном наряде ловит певчих насекомых. А справа — послевоенная, на тему «трудящихся женщин», которой Сиро: тогда  увлёкся: Могучие крестьянки конца 1950-х (их в советских альбомах иногда воспроизводили): «Путина», 1970-е — тоже вполне знакомый советский стиль: «Студенческая весна», 1960-е: В конце 1950-х – начале 1960-х годов Касамацу Сиро:, как и многие его современники, охотно изображал изваяния из древних храмов. Иногда получалось очень выразительно. Будда Мироку: Каннон Асура и небожитель-музыкант: Тема была благочестивой, национальной — и в то же время никакого реваншизма и милитаризма. Однако сильно ею Сиро: не увлёкся. Другое дело — животные. Но о них в следующий раз. Via
  3.       Под таким названием на сайте XX2 ВЕК вышла статья о панцирном динозавре Borealopelta markmitchelli.       Животинка сия интересна прежде всего тем, что, как пишет автор статьи, Обработанный экземпляр, который теперь выставлен в музее, одновременно захватывает и обнадёживает. Внешний вид животного сложно восстановить на основании одних лишь костей — на скелете слона нет ни следа хобота, а по скелету птицы сложно догадаться о том, что у неё было пышное оперение. Поэтому палеонтологи спорили о том, были ли у динозавров хоботы и были ли все виды покрыты чем-то вроде перьев. Но Borealopelta «на самом деле выглядел именно так, как мы себе представляли, глядя на скелет, — говорит Браун. — И большая часть его кожи, вероятно, была покрыта чешуёй».       Голова и шея находки в ее нынешнем виде.       И с другого ракурса.       Весьма интересный материал, стоящий того, чтобы уделить ему несколько минут! Via
  4. Гроссман А. С. Вступление фашистской Италии во Вторую мировую войну // Вопросы истории. - 1970. - № 2. - С. 63-84. Период второй мировой войны с сентября 1939 г. до мая 1940 г. получил, как известно, наименование "странной войны". В течение этого периода, когда на Западном фронте практически бездействовали развернутые друг против друга германская и англо-французская армии, Германия сначала нанесла поражение Польше, затем оккупировала ряд других стран Западной Европы, а потом ее вооруженные силы вторглись с севера во Францию. Старая, мюнхенская политика западных держав, преследовавшая цель направить фашистского агрессора в сторону СССР, обанкротилась. Гитлеровцы тщательно подготовили удар по Франции, разбили ее, после чего осуществили в 1940 - начале 1941 г. некоторые другие захватнические акции. Важная роль в планах гитлеровского блока, рассчитанных на достижение мировой гегемонии, отводилась итальянскому союзнику Германии, в частности, его участию в весенне-летней кампании 1940 г. на Западном фронте. Италия вступила во вторую мировую войну фактически уже после разгрома вермахтом французской армии, накануне капитуляции Франции. Эти события середины 1940 г. явились одной из вех в консолидации фашистского блока. Вместе с тем в итало-германских отношениях началась новая фаза, когда фашистская Италия, превратившись в военного партнера Германии, стала играть подчиненную роль в "оси". Ниже предпринята попытка на основании некоторых архивных данных и новейшей литературы осветить ход указанного процесса в течение первой половины 1940 года. Конец 1939 г. в Западной Европе характеризовался продолжением политики "странной войны" со стороны Англии и Франции, а также усиленной подготовкой гитлеровской Германии к дальнейшему развертыванию агрессии. С сентября 1939 г. до марта 1940 г. общая численность действующей армии Германии возросла с 2760 тыс. до 3300 тыс. человек1. В немецких штабах разрабатывались будущие варианты вторжения в СССР, в результате чего в конце 1940 г, созрел небезызвестный план "Барбаросса" (план "Барбаросса" - окончательная Директива N 21 верховного главнокомандования - был подписан Гитлером 18 декабря 1940 года). Надеясь на ускорение антисоветской агрессии, англо-французские правящие круги пожертвовали Польшей, а затем интенсивно побуждали Финляндию развязать военный конфликт с СССР на Карельском перешейке. Видный английский военный деятель Б. Монтгомери писал: "Франция и Британия не шелохнулись, когда Германия проглотила Польшу. Мы продолжали бездействовать даже тогда, когда немецкие армии перебрасывались на запад с совершенно очевидной целью атаковать нас! Мы терпеливо ожидали, пока на нас нападут, и на протяжении всего этого периода время от времени бомбили Германию листовками. Я не понимал, война ли это?"2. Галеаццо Чиано Состав с углем на перевале Бреннер Муссолини объявляет войну Маршал Грациани Итальянцы в Альпах Защитники форта Понт-Сен-Луи Итальянцы в Ментоне Маршал Бадольо диктует условия перемирия Что касается фашистской Италии, то к концу 1939 - началу 1940 г. она испытывала серьезные сомнения относительно вступления в войну на стороне Германии в ближайшее же время. Наиболее полно эти сомнения итальянских правителей отражены в письме Муссолини к Гитлеру от 3 января 1940 года3. Это письмо является также документом, подтверждающим наличие определенных противоречий между Германией и Италией. Затронув вопрос о перспективах войны в Европе и позиции Италии, Муссолини, в частности, писал: он "не уверен, что удастся поставить на колени или разъединить французов и англичан. Так считать - значит поддаться обману". Тем более, что, по мнению Муссолини, Соединенные Штаты "не допустят полного поражения демократий". Сделав это предварительное замечание, Муссолини перешел затем к характеристике позиции Италии: "Вместе с тем я форсирую темпы военных приготовлений. Италия не может и не хочет участвовать в длительной войне; ее вступление в войну должно последовать в наиболее выгодный и решающий момент" (по поводу этой неоднократно высказывавшейся Муссолини точки зрения Чиано говорил, что тот "просто хочет стать мародером")4. В целом Муссолини весьма неопределенно высказался о сроках вступления Италии в войну на стороне Германии. Он рассматривал такую возможность в чисто теоретическом плане, да и то со многими оговорками5. Фашистская Италия хочет быть в данное время лишь резервом Германии, писал Муссолини; если Германия стремится к политико-дипломатическому решению, то Италия явится ее резервом с политической и дипломатической точек зрения; экономическим резервом в том смысле, чтобы оказать Германии всестороннюю поддержку в ее борьбе с блокадой; и, наконец, Италия согласна быть резервом Германии с военной точки зрения, если итальянская помощь не будет обременительной и принесет пользу (этот последний вариант, добавил он, должны изучить военные)6. Намекнув на то, что необходимо тщательно исследовать вопрос о целесообразности вступления Италии в войну ("ведь в войне с Польшей для Германии именно неучастие Италии оказалось более выгодным, чем участие, которое было бы абсолютно бессмысленным"), Муссолини выразил надежду, что немецкий народ по-прежнему убежден в том, что позиция Италии в настоящий момент целиком определяется рамками германо-итальянского союзного договора. Муссолини пришлось довольно долго ждать ответа от Гитлера на свое письмо от 3 января (Гитлер написал Муссолини 8 марта 1940 г.)7. Дело в том, что в начале января, а также в течение февраля в гитлеровском руководстве детально обсуждался вопрос о состоянии германо-итальянских отношений и целесообразности для Германии вступления Италии в войну8. Большинство нацистских главарей высказывалось, даже с учетом недостаточной военной подготовленности Италии, в пользу участия Италии в войне после начала германского наступления на западе. По утверждению адмирала Редера, сторонника участия Италии в войне9, Гитлер был за вступление Италии в войну, так как итальянский флот, в котором имелось много подводных лодок, можно было бы использовать сразу же после начала активных действий на западе, учитывая, что Германия к 1 сентября 1939 г. еще не выполнила своей военно-морской программы. С другой стороны, было ясно, что в силу своей экономической и военной слабости Италия не сможет вести длительную войну и что ресурсы Германии будут истощены гораздо быстрее, если Италия вступит в войну, нежели если она останется "невоюющей стороной". Было ясно также, что Италия вступит в войну лишь в условиях успешного германского наступления на западе, и не раньше. Не оставляла нацистов и мысль о том, что в случае какой-либо новой "мирной инициативы" западных держав Муссолини опять выступит в роли посредника и таким образом помешает осуществлению германских планов агрессии. Эти опасения гитлеровцев особенно усилились, когда в Европу с особой миссией прибыл специальный уполномоченный президента США, заместитель государственного секретаря С. Уэллес10. Наконец, нацистские лидеры до самого последнего момента опасались тайного сговора Италии с западными державами. Боясь этой "измены" со стороны своего союзника, немцы убеждали итальянцев, что вступление Италии в войну принесет ей неоспоримые выгоды; что позиция Англии и Франции делает, дескать, нереальными какие-либо попытки мирного урегулирования; что после начала германского наступления на западе последует молниеносный разгром Франции и что в этих условиях выступление Италии, которое должно осуществиться в соответствующий момент, безопасно. Одновременно при каждом удобном случае итальянцев порицали за их отказ вступить в войну еще в сентябре 1939 г., за то, что они снабжают западные державы оружием, а также за колебания11. Когда 10 января 1940 г. Риббентроп встретился с Аттолико в Берлине12, он затронул многие из вопросов, по которым у Германии и Италии имелись серьезные расхождения и о которых, кстати, частично упомянул Муссолини в письме к Гитлеру от 3 января 1940 года. "Я заявил Аттолико, - записал Риббентроп, - что у меня создалось впечатление, будто письмо дуче содержит в первую очередь совет воздержаться от развязывания настоящей войны с Англией и Францией" и попытаться найти основу для заключения с ними мира. Однако такие попытки, подчеркнул Риббентроп, не имели успеха в прошлом и обречены на провал сейчас. Позиции Англии "мы можем противопоставить, - заявил Риббентроп, - лишь... волю к уничтожению. Мы полны решимости разбить Англию и поставить ее на колени". Вместе с тем Риббентроп вновь выразил убеждение в "прочности и незыблемости" германо-итальянской дружбы. Через две недели, 24 января, в конфиденциальной беседе с Вальтером Вустером, генконсулом и атташе по культурным вопросам германского посольства в Риме, Риббентроп откровенно пояснил, почему, по его мнению, фашистская Италия не сможет разорвать германо-итальянскую "дружбу": "Судьбы обоих авторитарных государств настолько прочно связаны друг с другом, что либо оба одержат победу, либо оба погибнут"13. Муссолини понимал, что ему не удастся вырваться из крепких "объятий" германского союзника и что германский и итальянский фашизм связали свои судьбы воедино. Поэтому, а также в связи с активной подготовкой гитлеровцев к удару на западе итальянские империалисты продолжали делать все необходимое, чтобы страна вступила в войну на стороне Германии. В 20-х числах января 1940 г. правительство Италии обсудило и приняло государственный бюджет на 1940/41 финансовый год. В соответствии с принятым бюджетом расходы были определены в сумме почти 35 млрд. лир, а доходы - 29 млрд. лир (дефицит около 6 млрд. лир предполагалось покрыть за счет выпуска займа). Принятый бюджет, писал один из. ведущих фашистских журналистов Италии В. Гайда, "является военным бюджетом, так как он составлен в разгар европейской войны. Налогоплательщик также является солдатом"14. 23 января, во время обсуждения бюджета, Муссолини выступил с речью о международном положении. Он сказал, что, по его мнению, в данный момент Англия и Франция "уже не могут выиграть войну" и что Италия не сумеет до бесконечности оставаться нейтральной. "Сохраняя нейтралитет до конца войны, - заявил он, - мы окажемся в положении, когда должны будем играть вторую скрипку среди европейских держав". Однако Муссолини подчеркнул, что состояние военных приготовлений Италии не позволит ей вступить в войну ранее "второй половины 1940 г. или... начала 1941 года". Кроме того, итальянским фашистам приходилось учитывать и недовольство народа дальнейшим ухудшением условий жизни в связи с милитаризацией экономики. Министр полиции Боккини, записал 8 февраля Чиано, подготовил сообщение о том, "что общественное мнение страны становится все более и более неустойчивым и он опасается в ближайшем будущем прискорбных инцидентов и беспорядков"15. В начале 1940 г. крайне напряженными были германо-итальянские экономические отношения. На их характер в большой степени влияла, помимо тех специфических причин, которые были связаны с агрессивным курсом Германии и Италии (милитаризация экономики, политика автаркии и т. п.), также общая международная ситуация. В итальянской экономике заметную роль играли поставки германского угля, осуществлявшиеся главным образом морским путем (из 12 - 13 млн. т угля в год, импортировавшегося в Италию, 3/4 поступало морем). К весне 1940 г. блокада на море стала причинять Италии чувствительный ущерб, особенно после того, как в феврале последовал разрыв англо-итальяиских торговых отношений. В этих условиях итальянцам не оставалось ничего иного, как обратиться за помощью к немцам. Гитлеровцы воспользовались удобным случаем. Когда в январе-феврале 1940 г. проходили ежегодные переговоры о возобновлении германо-итальянского торгового соглашения, они, рассмотрев просьбу итальянцев о поставке в 1940 г. в Италию 12 млн. т угля, ответили, что Германия согласна поставлять по 500 тыс. т ежемесячно и что для перевозки остальных 500 тыс. т Италия должна выделить 5 тыс. вагонов16. Кроме того, гитлеровцы потребовали увеличить поставки в Германию из Италии меди, ртути, пеньки, подвижных составов, автомобильных моторов17. При каждом удобном случае гитлеровцы упрекали итальянцев за их торговые сделки с западными державами. Эти сделки, особенно военного характера, как усиленно подчеркивали немцы, наносят политический ущерб державам "оси". Неоднократные попытки итальянцев убедить немцев в том, что Италия ведет с западными державами лишь выгодную для "оси" торговлю, не имели успеха. Германский посол в Риме Маккензен сообщал в Берлин о поставках итальянских военных материалов Англии и Франции. "Слухи об этих поставках, - писал Маккензен 4 января 1940 г., - не прекращаются, хотя итальянский министр иностранных дел и другие опровергают их". И если из Англии и Франции Италия получала армейское обмундирование (военное сукно, одеяла, сапоги), то западные державы, подчеркивал Маккензен, получают от итальянцев гораздо более важные военные материалы: "В первую очередь речь идет о поставках из Италии во Францию самолетов и авиамоторов.., а также танков (фирмой Фиат) ...Фирма Инноченти (Милан) должна поставить во Францию несущие конструкции, волнистое железо и детали для строительства авиационных ангаров". Маккензен сообщал также о торговых сделках военного характера между французской фирмой "Гном и Роне" и итальянской фирмой "Изотта Фраскини". "Суммируя сказанное, - подчеркивал Маккензен, - можно заключить, что Англией и Францией ведутся с итальянскими фирмами в широком объеме переговоры о покупке военных материалов и что итальянские правительственные органы и участвующие в переговорах итальянские предприятия ни в коем случае не намерены им препятствовать"18. "Немцы, - записал 14 января Чиано, - заявили нам резкий протест по поводу продажи Франции итальянских авиационных моторов. Дуче хочет запретить экспорт военных материалов союзникам (то есть Англии и Франции. - А. Г.). Но после долгой дискуссии ...он убедился, что мы очень скоро останемся без иностранной валюты и, следовательно, без сырья, столь необходимого для военных приготовлений. Из-за девальвации итальянской лиры это сырье может быть приобретено только с помощью иностранной валюты. По этой причине я мог совершенно откровенно сказать о немцах. Я составил ноту, в которой изложил нашу точку зрения. Немцы будут взбешены, но это даст нам возможность гарантировать себе большую свободу в международной торговле, которая в настоящее время вполне благоприятна для нас"19. 3 февраля 1940 г. статс-секретарь германского министерства иностранных дел Вейцзекер отправил Маккензену в Рим инструкцию, которая содержала германские требования к итальянскому союзнику в области экономических поставок в Германию, а также прямо указывала на существование между обеими державами "оси" разногласий и недоразумений20. "Мы, немцы, - писал Вейцзекер, - не должны отказываться от своего основного тезиса, а именно: Италия обязана, - учитывая напряжение всех сил Германии, ведущей войну и идущей на всевозможные тяжелые жертвы для поддержания товарооборота с Италией (прежде всего в отношении снабжения последней углем), - также поддерживать нас экономически и не оказывать никакого содействия нашим врагам". Вейцзекер просил Маккензена передать итальянцам, что Германия никогда не согласится на важные в военном отношении поставки Италии западным государствам21. На основании полученных из Берлина инструкций Маккензен и находившийся с осени 1939 г. в Риме Клодиус (заместитель начальника политико-экономического отдела министерства иностранных дел) 20 февраля посетили Чиано и передали ему от имени германского правительства довольно резкое заявление22. В Берлине считают, говорилось в этом заявлении, что в нынешней ситуации Италия должна оказывать Германии всемерную экономическую поддержку. Однако до сих пор складывается впечатление, что этого не происходит. Особенно это относится к итальянским поставкам сырья и итальянским требованиям в отношении немецких контрпоставок, в вопросе о транзите и т. д. Благоприятные итоги (в отношении итальянских поставок сырья в Германию. - А. Г.) имеют место лишь в отдельных случаях, когда лично вмешивается дуче. Военные поставки из Германии необходимых для Италии сырьевых продуктов (бензола, толуола, нафталина) ставят Германию в исключительно трудное положение, и ее "жертвы" в этом отношении могут быть компенсированы лишь соответствующими поставками из Италии. До сих пор чинятся препятствия со стороны итальянских таможенных органов германскому транзиту через Италию в оба направления, что является недопустимым. Необходимо также, чтобы итальянское правительство положило конец неблагоприятной для рейхсмарки спекуляции на курсе лиры. В ответ Чиано заверил Маккензена и Клодиуса, что Италия готова сделать все возможное, чтобы увеличить поставки в Германию сырья. Позиция дуче в этом отношении, подчеркнул Чиано, неизменна. Сделанная Чиано в этот же день запись отражает то резкое недовольство, которое проявляли правящие круги Италии в связи с диктатом со стороны "союзника", без стеснения вмешивавшегося в торговлю Италии с другими державами. "Клодиус и Маккензен пришли, чтобы заявить протест по поводу трудностей, возникших в торговых отношениях, - записал Чиано. - Чего они хотят от нас? Я откровенно сказал им, что до тех пор, пока мы будем проводить враждебную в отношении Англии и Франции политику, мы будем испытывать растущие трудности в обеспечении самих себя сырьем. Они не вправе также требовать от нас..., чтобы мы отказались от нашего балканского рынка"23. Узнав о германском демарше, Муссолини срочно созвал совещание с участием Чиано, министра финансов П. Таон-ди-Ревеля, министра внешней торговли Риккарди и других. Было принято следующее решение, переданное 22 февраля в германское посольство24: будет сделано все необходимое для увеличения итальянских сырьевых поставок в Германию; вместе с тем было подчеркнуто, что Италия надеется, что поставки из Германии необходимого Италии сырья не будут прекращены и что "ответственные лица в Германии не бросят Италию в этом отношении на произвол судьбы". 24 февраля 1940 г. в Риме после двухмесячных переговоров был подписан германо-итальянский экономический договор - так называемый "4-й секретный протокол"25. В соответствии с достигнутым соглашением Германия обещала поставить в Италию 12 млн. т угля в 1940 г., но при условии, что Италия выделит для этой цели 5 тыс. вагонов (сама Германия может поставлять лишь 500 тыс. т ежемесячно); 10 тыс. т бензола; 1,5 тыс. т толуола; 2,5 тыс. т нафталина, а также ацетон и магний. Италия со своей стороны обещала поставить Германии бокситы (100 тыс. т), цинковую руду (35 - 40 тыс. т), серу (70 тыс. т), коноплю (25 тыс. т), а также серный колчедан, ртуть, борную кислоту и большое количество продовольствия, табака и других товаров. После подписания договора Италия попала в трудное экономическое положение, а ее зависимость от германского союзника еще более возросла. В последующее время экономическая зависимость Италии от Германии продолжала увеличиваться, равно как и политическая. Так, когда в июне 1940 г., в первые же дни после вступления Италии в войну на стороне Германии, между обоими партнерами по "оси" начались экономические переговоры, завершившиеся подписанием "5-го секретного протокола"26, Италия по условиям этого соглашения должна была значительно увеличить поставки сырья в Германию (бокситов - 200 тыс. т, цинковой руды - 45 тыс. т, серы - 122 тыс. т и т. д.). Что касается пожеланий итальянской стороны об увеличении германских поставок сырья, прежде всего угля, поставки которого германская сторона не выполняла, - пожеланий, которые, как писал Муссолини 13 июня 1940 г., "чрезвычайно скромны", то гитлеровцы весьма прохладно реагировали на них. Как записал 12 июня Клодиус, Гитлер рекомендовал "сдержанно обсудить итальянские пожелания", которые могут быть "удовлетворены лишь частично и в ограниченном объеме". Другой участник германо-итальянских экономических переговоров в Риме, генерал Томас, записал 12 июня: "Италия: фюрер придерживается точки зрения, что, поскольку Италия бросила нас осенью на произвол судьбы, сейчас нет никакого повода что-либо давать. Во всяком случае, итальянские пожелания должны быть сначала детально изучены"27. К концу февраля - началу марта 1940 г. гитлеровцы стали особенно энергично убеждать итальянское руководство в необходимости принять, наконец, решение и вступить в войну на стороне Германии. Надо сказать, что итальянские фашисты в это время начали все более к этому склоняться. Они по-прежнему в своем большинстве считали, что война разрешит все или значительную долю тех трудностей, внутренних и внешнеполитических, которые не могло преодолеть итальянское правительство. Участились проходившие под председательством Муссолини заседания так называемого Верховного совета обороны. 15 февраля 1940 г. "Tribuna" в следующих словах резюмировала суть очередного заседания, на котором обсуждались вопросы гражданской и экое омической мобилизации, экономического самообеспечения Италии в случае войны и другие аналогичные вопросы: "Тотальная подготовка к тотальной войне!". Готовность гитлеровцев со дня "а день начать новые акты агрессии подстегивала итальянское руководство и разжигала его воинственный дух. "Дуче все более утверждается в мнении, - записал 25 февраля Чиано, - что союзники проиграют воину, и вся его политика базируется на этой уверенности. Он вновь заговорил о претензиях к Франции и повторил свой тезис о необходимости свободного выхода к открытому океану, без чего Италия никогда не станет империей". 27 февраля Муссолини сказал Чиано: "В Италии все еще есть преступники и глупцы, которые считают, что Германия будет разбита. Можешь мне поверить, что Германия победит"28. 8 марта Гитлер после длительного молчания направил Муссолини ответ на его письмо от 3 января29. Вручить это послание он поручил Риббентропу, прибывшему 10 марта в Рим30. Гитлер писал, что позиция Германии в вопросе о сохранении спокойствия на Балканах неизменна и что в этом отношении обе державы "оси" единодушны; вновь и вновь он убеждал, что Германия намерена сражаться до тех пор, пока ее враги не будут вынуждены окончательно отказаться от идеи уничтожения тоталитарных государств. "Решимость Германии сражаться непоколебима" тем более, что тоталитарные государства обладают растущим превосходством над западными державами, подчеркивал Гитлер. Он "абсолютно убежден", что исход войны решит судьбу не только Германии, но и Италии. Гитлер намекнул на то, что если Италия хочет остаться в будущем "скромным европейским государством", то тогда он, может быть, и ошибается. Но если Италия хочет стать страной, в которой ее народу будут обеспечены "жизненные права", тогда, подчеркивал Гитлер, "вам, дуче, в конце концов придется встретиться с тем же врагом, с которым сегодня ведет борьбу Германия". Заканчивая свое послание, Гитлер еще раз выразил надежду, что судьба сложится так, что "оба народа будут сражаться вместе", ибо место Италии - на стороне Германии, а место Германии - на стороне Италии. Изложенные положения были уточнены и дополнены Риббентропом во время его бесед с Муссолини, проходивших в Палаццо Венеция в присутствии Чиано и Маккензена 10 и 11 марта31. Риббентроп приложил все усилия, чтобы вырвать у дуче обещание вступить в войну на стороне Германии. Прежде всего Риббентроп указал на то, что Гитлер не думает уже ни о каком мирном решении вопроса. "Фюрер... полон решимости еще в нынешнем году атаковать Францию и Англию, будучи абсолютно убежден в том, что летом он разобьет французскую армию, а к осени сумеет выбросить англичан из Франции. Он, Риббентроп, также со своей стороны считает и надеется, что еще до наступления осени французская армия будет разбита и что после этого на континенте не останется англичан, разве что в качестве военнопленных". Риббентроп сообщал, что к началу военных действий на западе Германия выставит 205 полностью укомплектованных и хорошо обученных дивизий и что, таким образом, соотношение вооруженных сил Германии и западных держав будет 3:1. Воля немецкого народа к победе "непоколебима", добавил Риббентроп; "каждый немецкий солдат уверен, что победа будет одержана еще в этом году". Муссолини, в свою очередь, подчеркнул, что Гитлер абсолютно прав, когда он говорит об "общности судеб" немецкой и итальянской наций. Касаясь итало-английских отношений, Муссолини проговорился, что Англия обратилась к Италии с просьбой о продаже ей целого ряда военных изделий. Он тут же поспешил заявить, что "англичанам в данный момент должно быть абсолютно ясно, что на их обращение о поставках из Италии пушек, танков или самолетов-бомбардировщиков, о чем они просили, будет дан абсолютно категорический отрицательный ответ. Они, - добавил Муссолини, - не получат для военных целей ни одного гвоздя". Италия, заявил Муссолини, вскоре вступит в войну на стороне Германии, так как она "также намерена решить свои проблемы", среди которых первой он назвал проблему свободного выхода в океан. "Время действий, - продолжал он, - все ближе. Италия чрезвычайно преуспела в отношении военных приготовлений..., для чего пришлось пожертвовать жизненными интересами населения... Создано 4 линкора водоизмещением 35 тыс. т каждый (у англичан таких - 2); к маю будут готовы 120 подводных лодок, а в апреле во флот будут мобилизованы 150 тыс. военнообязанных. Больших успехов добилась Италия и в области авиации... К маю вооруженные силы достигнут 2 млн. человек". В ответ на настойчивые вопросы Риббентропа о времени вступления Италии в войну, Муссолини заявил: "Вопрос о сроке является деликатным, так как он хотел бы выступить лишь тогда, когда он полностью подготовится, чтобы не быть для своего партнера балластом. Но в любом случае он уже теперь должен сказать откровенно, что в финансовом отношении Италия не сможет выдержать длительной войны". Дальнейшие переговоры проходили под знаком уклончивой позиции Муссолини, который то делал воинственные заявления о своей решимости немедленно вступить в войну, то, припертый к стене Риббентропом, добивавшимся от него конкретных обещаний и точных сроков, вновь пускался в общие рассуждения. В заключение Муссолини еще раз подтвердил, что в силу "общности судеб" Италии и Германии вступление Италии в войну неизбежно. Он согласился также на переданное ему Риббентропом предложение о встрече с Гитлером на Бреннере32. 12 марта начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал Иодль записал в дневнике: "Фюрер очень удовлетворен переговорами Риббентропа в Риме. Дуче сохраняет стойкость, хочет на следующей неделе лично встретиться с фюрером на Бреннере"33. Встреча на Бреннере состоялась 18 марта. Это была первая после начала второй мировой войны встреча двух фашистских диктаторов. Если Гитлер шел на эту встречу с целью добиться от итальянского союзника твердого обязательства вступить в войну после начала германской атаки на западе, то Муссолини и его окружение, понимая, что Гитлер потребует от Муссолини "сделать выбор", испытывали одновременно и страх перед принятием последнего решения и боязнь "упустить время". "Дуче нервничает, - записал Чиано в дневнике 13 марта. - До сих пор он жил под впечатлением, что настоящая война не начнется. Перспектива приближающегося столкновения, в котором он может остаться аутсайдером, беспокоит и, говоря его словами, унижает его. Он все еще надеется, хотя и в меньшей степени, чем раньше, что он сможет повлиять на Гитлера и убедить его отказаться от его намерения начать наступление на западе". Муссолини хотел бы, отметил на следующий день Чиано, добиться от Гитлера, если последний все же решил начать атаку, принятия согласованного документа, который оставил бы за Италией свободу действий. Однако это нереально, подчеркнул Чиано, так как "Гитлер никогда не простит себе, если он плохо разыграет свои карты и не воспользуется его итальянским козырем". Единственным шансом для Италии остаться вне конфликта, как считал Чиано, является такая позиция на переговорах, когда Муссолини заявит немцам, что Италия не готова, и намекнет, что они ведут себя сейчас так же, как в августе 1939 г., когда они поставили союзника в последний момент перед фактом начала войны, к которой Италия не была готова тогда и не готова сейчас. Не очень-то веря, что такая попытка увенчается успехом, Чиано, тем не менее, считал, что Муссолини следует придерживаться подобных исходных позиций. "Они поступают, как им вздумается, не консультируясь с нами и обычно вопреки нашей точке зрения. Их нынешнее поведение, как и прежде, представляет удобный предлог настоять на нашей свободе действий"34. Однако переговоры на Бреннере проходили совсем не так, как надеялись итальянские правители. Переговоры Гитлера и Муссолини скорее напоминали монолог, а не диалог. Почти все время говорил один Гитлер. Муссолини жаловался на следующий день Чиано, что он чрезвычайно недоволен этим фактом, так как "он многое хотел сообщить Гитлеру, а вместо этого должен был большую часть времени молчать"35. Позднее генерал Ринтелен, в 1936 - 1943 гг. являвшийся германским военным атташе в Риме, узнал от Гитлера подробности этой беседы. Как передает Ринтелен, "Муссолини, по словам фюрера, встретил его явно смущенный, как школьник, который плохо приготовил свое задание"; он "заверил, что, как только итальянская армия будет готова, он вступит в войну на стороне Германии". "С момента этой встречи, - резюмировал Ринтелен, - Муссолини вновь занял твердую прогерманскую позицию и принял решение о скором вступлении в войну. Он снова подпал под влияние Гитлера"36. В начале беседы37 Гитлер заявил, что он ни на секунду не сомневается в том, что разобьет Францию и что иного пути завершить настоящий конфликт нет. Однако он просит принять решение о позиции Италии независимо от сказанного, полностью исходя из истинного положения дел и интересов Италии. Если Италия, добавил он, хочет ограничиться Средиземным морем ("которое, включая Адриатику и другие районы, совершенно не интересует Германию") и позицией второстепенной державы, тогда ей, конечно, не нужно и впредь что-либо предпринимать. Но если она хочет быть первостепенной средиземноморской державой, то Англия и Франция всегда будут препятствовать ей в этом. Германия же, в случае, если она одержит победу, намерена осуществить "всеобщее урегулирование" только вместе с ее великим союзником - Италией. "У Германии, - подчеркнул Гитлер, - есть только один союзник и друг - Италия... В Европе есть только два партнера - Германия и Италия". Затем Гитлер остановился на том, как будут развиваться события дальше и какую роль, по его мнению, может сыграть в них Италия. Либо Германия нанесет "молниеносный сокрушительный удар" Западу, и "потребуется лишь нанести еще один, последний удар, чтобы рухнула вся система Запада. И тогда дуче смог бы обдумать вопрос..., должна ли Италия нанести этот последний удар", или же начнется долгая борьба между Германией и Западом, в которой Запад будет постепенно измотан. "Но, вступив однажды в борьбу, Германия уже больше не отступит. И если тогда борьба затянется, то, может быть, Италия в определенный момент явится той "последней гирей", которая окончательно склонит чашу весов в благоприятную для Германии и Италии сторону". Гитлер согласился с тем, что Италия не сможет вести длительную войну, так как "положение с углем и железом делает для Италии продолжительную войну невозможной". Тем не менее он намекнул, что Германия приветствовала бы "волевое решение" дуче, а затем, отбросив дипломатию, сказал, что прибыл на эту встречу лишь с одним желанием - чтобы Муссолини определил время вступления Италии в конфликт. Речь в данном случае идет не о том, чтобы просить Италию о помощи, добавил Гитлер, а только о том, чтобы Муссолини определил наиболее благоприятное время для вступления Италии в войну на стороне Германии. Муссолини поспешил заверить Гитлера в своем полном согласии с ним по всем затронутым вопросам и заявил, что вступление Италии в войну неизбежно, так как итальянское правительство, фашистская партия и народ не желают оставаться до окончания войны нейтральными. Изменение позиции Италии по отношению к Англии и Франции невозможно. Сотрудничество с этими странами исключено. "Мы ненавидим их", - добавил Муссолини. Италия хочет вступить в войну не для того, чтобы оказать помощь Германии, ибо ни в Польше, ни на западе Германия не нуждалась и не нуждается в такой помощи. Вступления Италии в войну, подчеркнул Муссолини, "требуют ее честь и интересы". Что же касается времени вступления в войну, то это большая проблема. Ее решение при любых условиях должно определяться следующим фактором - Италия должна быть "полностью подготовлена". Однако финансовое положение не позволяет Италии вести длительную войну ("невозможно тратить каждый месяц по миллиарду")38. Муссолини подтвердил, что, как только Германия нанесет первый успешный удар, он выступит, "не теряя времени". Но, если война затянется и "Германия будет лишь постепенно добиваться успеха, тогда он, дуче, подождет". В настоящее время, сказал он, Италия будет продолжать военные приготовления с тем, чтобы через 3 - 4 месяца быть готовой. Германские империалисты были довольны итогами встречи Гитлера и Муссолини. Гитлеровцы добились срыва попыток западных держав привлечь на свою сторону Италию. Муссолини обещал, что Италия вступит в войну на стороне Германии, хотя и сделал оговорку, что это произойдет лишь тогда, когда для этого создастся благоприятная обстановка. 19 марта Иодль записал в дневнике: "Фюрер возвращается после свидания с дуче, сияя от радости и в самом довольном настроении. Достигнуто полное взаимопонимание. Дуче решился присоединиться к фюреру; вот только продолжительной войны он вести не может... В заключение переговоров дуче сказал Чиано: "Мое решение принято. Фюрера вы слышали". 27 марта Йодль отметил: "Фюрер развивает свои цели перед итальянцами, вступающими в дело"39. Гальдер еще более точно резюмировал позицию итальянских фашистов и мнение германского командования. 27 марта он записал: "Совещание у фюрера... Он подчеркнул, что полностью доверяет Муссолини, который, однако, ввиду его слабости, сможет выступить только в том случае, если Франции уже будет нанесен сильный удар. ...Мы должны, - подчеркнул Гальдер, имея в виду германское верховное командование, - когда начнем наступление, потребовать от Италии привести свою армию в готовность. Для мобилизации Италии потребуется 14 дней. В течение этих 14 дней станет ясно, есть ли у нас шансы на крупный успех или нет. Если у нас такие шансы будут, Италия выступит"40. Что касается вопроса о характерен длительности предстоящей борьбы с западными державами, то не только Италия рассчитывала на ее "молниеносность". Как свидетельствует бывший начальник организационного отдела генштаба гитлеровской армии генерал-майор Мюллер-Гиллебранд, нацистское руководство хорошо знало, что Германия тоже не может в силу ее экономической неподготовленности вести длительную войну. По оценке военно-промышленного штаба Германии, запасов металла должно было хватить на 9 - 12 месяцев войны, каучука - на 5 - 6 месяцев, нефти - на 4 - 5 месяцев. О том, что Германия не была подготовлена к успешному ведению длительной войны с западными державами, обладавшими превосходящим военно-экономическим потенциалом, свидетельствовали также секретные военно-экономические сводки, ежемесячно издававшиеся военно-промышленным штабом при главном штабе вооруженных сил Германии41. Гитлер, которому представлялись эти сводки, отвергал мысль о том, что придется вести длительную, пожирающую огромные ресурсы войну и а несколько фронтов. Он был убежден, что сможет добиться своих политических целей, не допустив превращения войны в затяжную42. Кроме того, он верил в нежелание западных правящих кругов вести "решительную войну" и понимал их стремление повернуть вермахт в сторону СССР. Муссолини, по свидетельству Чиано, после встречи на Бреннере стал открыто говорить о вступлении Италии в войну на стороне Германии, и эту позицию все больше поддерживали многие представители фашистской иерархии. Вместе с тем, записал Чиано 23 марта, "войны не хотят все слои населения"43. Решение итальянских фашистов вступить в войну на стороне Германии в значительной мере объяснялось теми военными успехами, которые весной - летом 1940 г. одержала германская армия. Прежде чем начать вторжение во Францию, германское командование предприняло операции против Норвегии и Дании. Верные своей тактике информировать итальянского союзника в последний момент или даже после начала очередной агрессивной акции, немцы лишь 9 апреля, то есть тогда, когда уже началось вторжение германских войск в Скандинавию, известили об этом итальянских фашистов44. А захват гитлеровцами Дании и Норвегии еще раз наглядно показал всему миру стремление германских фашистов осуществить планы установления своего господства в Европе и во всем мире. Вместе с тем был нанесен еще один удар по политике "умиротворения" агрессоров, по беспочвенным и преступным замыслам мюнхенцев "канализовать" германскую агрессию на восток, против Советского Союза. Успехи вермахта в Дании и Норвегии гитлеровцы использовали для новой активной обработки итальянского союзника с целью его вовлечения в войну. Руководители фашистской Италии, со своей стороны, заверяли немцев, что сроки вступления их страны в войну приближаются. 11 апреля Муссолини, например, писал Гитлеру, что флот приведен в боевую готовность, что подготовка сухопутной армии и авиации также близка к завершению45 и что "итальянский народ, который хотел бы лучше подготовиться, уже осознает в данный момент, что войны не удастся избежать". О том, насколько далеко от истины было утверждение Муссолини в отношении того, что итальянцы твердо решили воевать и лишь хотят "лучше подготовиться", свидетельствует следующая запись в дневнике Чиано от 11 апреля: "Сегодня утром Муссолини был мрачен. Он вернулся от короля, беседа с которым его не удовлетворила. Он сказал: "Король предпочитает, чтобы мы вмешались только для того, чтобы собрать осколки разбитых тарелок... Но в таком случае мы сами будем виноваты в том, что вынуждены будем пережить унижение, так как другие напишут историю. Несущественно, кто одержит победу. Чтобы сделать народ великим, его необходимо послать в сражение, даже если для этого придется дать ему пинка в зад. Это как раз то, что я сделаю"46. 18 апреля и 2 мая Муссолини отправил Гитлеру письма, в которых он сообщал, что военные приготовления идут полным ходом и что время вступления Италии в войну против западных держав приближается. Во время скандинавской кампании позиция итальянского правительства постепенно превращалась из позиции "невоюющей стороны" в позицию "предвоенную". Увеличился призыв, в итальянскую армию (если к осени 1939 г. итальянская армия насчитывала 900 тыс. человек, то к маю 1940 г., то есть ко времени вступления Италии в войну, - 1,5 млн. человек47). Росли ассигнования на военные нужды. Подготовка к войне еще более ухудшила и без того тяжелое экономическое положение в стране. Сырьевые и валютные запасы продолжали уменьшаться. "Положение с нашими запасами металла... очень печально, - записал 7 апреля Чиано. - Италия лишилась всех ее зарубежных рынков, и даже то небольшое количество золота, которое мы в состоянии потратить, не может быть обращено в необходимый для нас металл. Внутренние ресурсы скудны, и мы уже использовали лимит по сбору медной посуды и железных решеток. Все использовано. Истина заключается в тем, что мы сегодня обеспечены резервами гораздо хуже, чем в сентябре (1939 г. - А. Г.). Наших запасов хватит лишь на несколько месяцев войны... Как же мы можем в этих условиях рисковать вступлением в войну?"48. Через месяц после начала операции в Скандинавии гитлеровцы решили осуществить "Желтый план" и захватить Францию. 9 мая 1940 г. Гитлер сообщил Муссолини, что, как ему стало известно, Англия и Франция намерены овладеть Руром (?! - А. Г.) и что поэтому он "вынужден" начать атаку против Голландии и Бельгии49. На следующий день Муссолини поспешил сообщить Гитлеру, что он одобряет германскую акцию, что время вступления Италии в войну приближается и что к концу мая армия будет готова50. 10 мая началось германское наступление на Францию через Бельгию, Голландию и Люксембург, положившее начало новому этапу войны на западе. В отличие от английского и французского командования, рассчитывавшего на продолжение "странной войны" и мало что предпринявшего для отражения этого выступления вермахта, гитлеровцы успешно осуществили свой план. Уже 14 мая германские войска про рвали "линию Мажино" под Седаном (бельгийский фронт был прорван еще 11 мая, то есть на следующий день после начала наступления). 15 мая Рейно сообщил Черчиллю, что союзники потерпели поражение51, в тот же день капитулировала голландская армия, а 28 мая - бельгийская. А за три дня до этого, 25 мая, на совещании французского военного комитета уже обсуждался вопрос о перемирии с Германией, 11 июня пал Реймс, дорога на Париж была открыта. До падения Парижа и капитуляции Франции оставались считанные дни. В это время на политическую арену выступила Италия, правители которой наконец решили, что пришло время действовать. Наступление германских войск на Западном фронте оказало сильнейшее воздействие на правящие круги фашистской Италии. Если еще весной 1940 г. Муссолини считал, что ход военных приготовлений позволит Италии лишь в 1941 г. вступить в войну, то теперь эти сроки все более и более сокращались. Каждое известие об очередном поражении Запада вызывало у итальянских правителей растущую тревогу. Они опасались "не успеть" и хотели лишь выбрать наиболее удобный и выгодный момент, чтобы "положить итальянскую гирю на чашу весов". В первых числах мая Муссолини сообщил Гитлеру, что военные приготовления Италии форсируются, но что ему приходится вести в самой Италии борьбу с многочисленными противниками вступления в войну52. 4 мая Гальдер следующим образом резюмировал суть письма Муссолини от 3 мая 1940 г.: "Военные меры (в Италии. - А. Г.): до 15 мая будет произведен очередной призыв; до 24 мая - новые силы; в общем будет достигнута численность в 2 млн. человек... Внутриполитическое положение: Муссолини ведет тяжелую борьбу со двором, аристократией и церковью. Финансовые и промышленные круги в основном против войны и поддерживают короля и кронпринца, являющегося опасным германофобом"53. Разумеется, в данном случае письмо Муссолини и запись Гальдера не отражали истинного положения дел внутри Италии по вопросу об отношении к войне. Речь шла не о борьбе милитаристских и пацифистских кругов в правящей верхушке фашистской Италии, не о сторонниках и противниках участия Италии в войне, а о борьбе в правящих кругах Италии двух группировок - проанглийской и прогерманской54. 13 мая, как отметил Чиано, он беседовал с Муссолини. Последний сказал: "Несколько месяцев назад я говорил, что западные державы упустят победу. Сегодня я говорю тебе, что они проиграют войну. Мы, итальянцы, уже достаточно обесчещены. Любая отсрочка недопустима. Мы не должны терять время. В пределах месяца я объявлю войну. Я атакую Францию и в воздухе и на море". Чиано понял, что жребий брошен. "Он решил действовать, - записал Чиано, имея в виду Муссолини, - и он будет действовать. Он верит в германский успех и в то, что этот успех будет достигнут быстро. Только новый поворот в военных событиях может заставить его пересмотреть свое решение. Но в настоящее время дела для западных держав идут так плохо, что на это нет надежды"55. Итальянские империалисты хотели, вступая в войну, четко оговорить условия вступления и ту мзду, которую они надеялись получить за это. "Я беседовал с дуче о необходимости ясно изложить немцам наши намерения, - записал в те дни Чиано. - Если мы действительно хотим очертя голову ринуться в войну, мы должны пойти на определенную сделку. Даже сегодня война остается для меня рискованным предприятием со многими страшными, неизвестными факторами. Я знаю этих людей (то есть немцев. - А. Г.) очень хорошо, и я очень мало верю подписанным ими соглашениям, а их словам не верю совсем"56. Гитлер продолжал разжигать аппетиты честолюбивого Муссолини, чуть ли не каждый день отправляя ему послания, в которых он перечислял новые "грандиозные успехи" вермахта. Как отметил в конце апреля Чиано, "Гитлер хороший психолог, и он знает, что эти послания ранят дуче в самое сердце"57. Муссолини, в свою очередь, заверял Гитлера, что он сам и итальянский народ "восхищены успехами германского оружия", что он твердо решил вскоре вступить в войну и что все послания Рузвельта и Черчилля, в которых содержатся призывы сохранить нейтралитет, отклоняются им. 19 мая Гальдер записал в дневнике: "Рассчитывать на слишком быстрое вступление Италии в войну нельзя. "Это не является вопросом дней" (Чиано), но ожидать вступления можно, вероятно, через несколько недель". Но уже 21 мая в дневнике Гальдера появилась совершенно другая, еще менее оптимистическая запись, свидетельствовавшая о наличии серьезных тактических разногласий между партнерами по "оси" в вопросе о главных направлениях агрессии и содержавшая откровенную озабоченность гитлеровцев относительно прочности тыла итальянского фашизма. "В переписке последнего времени, - отметил Гальдер, - преобладают торжественные сообщения об одержанных фюрером успехах и одобрения дуче. В последнем письме (19 мая. - А. Г.) дуче высказывает предположение, что с состоянием отказа от войны скоро будет покончено. Дан ответ на вопрос дуче о нашей военной поддержке, на которую он рассчитывает: мы помощи не окажем. Информация о германской точке зрения: на нашем фронте мы обойдемся без итальянцев...58 В большой политике начинает вырисовываться незначительное противоречие между Италией и нами. Для Италии основной противник - Англия; для нас - Франция. Мы ищем контакта с Англией на базе разделения сфер влияния в мире. Сопротивление войне внутри Италии ослабевает (Гальдер имел в виду итальянский народ. - А. Г.). Кронпринц как будто бы за войну. Муссолини предоставлена полная свобода. Он оказывает нажим на Ватикан"59. Встреча Гитлера и Муссолини на Бреннере чрезвычайно встревожила руководителей западных держав, которые из различных источников получили сведения как о содержании бесед двух диктаторов, так и о решимости Гитлера нанести удар на западе60. В этой обстановке была предпринята новая попытка удержать Италию от вступления в войну на стороне Германии. Как уже говорилось, весной 1940 г. имело место значительное обострение итало-английских экономических отношений вследствие английской блокады на море61. 6 марта Чиано отметил, что Муссолини более, чем когда-либо, раздражен положением с углем. Последний заявил: "Через некоторое время пушка сама выстрелит. Я не допущу, чтобы весь народ по моей вине стал посмешищем Европы. Я испытываю одно оскорбление за другим. Как только я буду готов, я заставлю англичан пожалеть о содеянном. Мое вступление в войну приведет к их разгрому". "Дуче, - заметил в связи с этим Чиано, - все еще, увы, во власти иллюзий относительно перспектив быстрого перевооружения. Положение все еще очень трудное, и "нехватка угля лишь еще больше ухудшит его. Может быть, мы и вступим в войну, но мы будем не подготовлены и не вооружены"62. В марте Англия задержала 13 итальянских судов с германским углем. Италия заявила резкий протест. Конфликт попытались уладить компромиссным путем: Англия обещала усилить свой ввоз угля в Италию, взамен чего претендовала на получение продукции итальянской военной промышленности. Однако этот план Англии потерпел фиаско. Прибывший 10 марта в Рим Риббентроп пообещал итальянскому правительству, что Германия полностью обеспечит Италию углем по железным дорогам. Тогда 15 марта в Рим был послан видный деятель английского министерства финансов Плейфэр с широкими экономическими предложениями. Затем Чемберлен направил итальянскому правительству "послание доброй воли" - одно из тех посланий, как подчеркнул Чиано, которым с самого начала было суждено остаться без ответа. Муссолини поручил Чиано уведомить английское правительство, что Италия согласна лишь передать Германии мирные предложения, и то только в том случае, если они& будут реальными. В противном случае, добавил Муссолини, Италия будет на стороне Гитлера63. Тем не менее правительства Англии и Франции прилагали лихорадочные усилия, чтобы, как пишет Черчилль, "откупиться от Муссолини"64. До конца мая Плейфэр обсуждал в Риме вопрос о клиринговом соглашении, которое предусматривало английские заказы итальянским судостроительным компаниям. Другой английский представитель, Уилфрид Грин, в это же время вел в Риме переговоры о соглашении, которое освобождало бы большую часть итальянской внешней торговли от контроля, осуществляемого Англией в рамках экономической войны65. 25 марта Рейно заявил итальянскому послу в Париже, что усиление итальянского влияния в Европе - в интересах Франции. 27 марта французский посол в Риме Франсуа-Понсе неофициально намекнул Чиано, что Франция могла бы уступить Италии Джибути (Французское Сомали). Однако чем активнее западные державы пытались заигрывать с Италией, тем высокомернее вели себя фашистские правители и итальянская пресса 20 апреля 1940 г. "Relazioni Internazionale" писала, что итальянская позиция неизменна - страна проводит огромные военные приготовления; "демократии льстят итальянцам, расхваливая миролюбивую политику нашей страны. Но мы отвергаем подобную лесть. Итальянский народ выбрал свою карту, и эта карта будет разыграна". 10 мая началось германское наступление на западе, в большой степени повлиявшее на политику итальянских правителей. Это обстоятельство учитывали руководящие деятели Англии и Франции. В середине мая в обработку итальянцев включился Черчилль, который имел все основания предполагать, что Италия уже "сделала свой выбор". 15 мая Черчилль после того, как возглавил английское правительство, направил Рузвельту свое первое послание, где, в частности, писал: "Мы должны ожидать, хотя еще нет в этом уверенности, что Муссолини вскоре вмешается в войну". 16 мая Черчилль направил личное послание Муссолини, в котором постарался в теплом тоне напомнить об их встречах в Риме и обратился к нему "со словами доброжелательства" "как к главе итальянской нации". Черчилль писал: "Считаю своим долгом вступить с вами как с вождем итальянского народа в переговоры, несмотря на быстро углубляющуюся между нами пропасть". Черчилль заверял Муссолини, что он никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом дуче; он призывал Муссолини "помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови"; "я заклинаю вас во имя чести, - писал Черчилль, - прислушаться к этому, прежде чем раздастся ужасный сигнал войны"66. 18 мая последовал высокомерный ответ Муссолини. Он заявил, что Италия выполнит свои обязательства по отношению "к германскому союзнику". "Вы хорошо знаете, - писал Муссолини Черчиллю, - те причины, которые привели наши страны в противоположные лагери... В Женеве в 1935 г. вы явились инициатором организации санкций против Италии, когда мы намеревались осуществить контроль над небольшой африканской территорией (так называл фашистский диктатор территорию независимого государства Эфиопии! - А. Г.)... Я хочу вам, далее, напомнить о состоянии настоящего рабства, - продолжал Муссолини, - в котором Италия находится в собственном море. Так как ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что те же чувства чести и уважения принятых на себя обязательств, вытекающих из германо-итальянского договора, будут определять как теперь, так и в будущем итальянскую политику по отношению к любому событию". Столь же высокомерный тон был присущ письму Муссолини, направленному в ответ на послание Рузвельта от 14 мая: "В момент, когда решаются судьбы Европы, Италия не может оставаться в стороне"67. Получив ответ Муссолини, английское правительство поняло, что положение осложняется. "С этой минуты, - писал Черчилль, - у нас не могло быть никаких сомнений в намерении Муссолини вступить в войну в самый благоприятный для него момент"68. Но, несмотря на это, 25 мая английский министр иностранных дел Галифакс заявил итальянскому послу в Лондоне Бастианини, что союзники готовы рассмотреть любые предложения о переговорах как относительно итальянских интересов, так и относительно возможных основ "справедливого и длительного мира". Однако конкретных уступок Италии англичане не предложили. Французы, положение которых было сложнее, готовы были к таким уступкам. Французское правительство добивалось согласия Лондона на то, чтобы Италии были предложены уступки как в отношении Туниса и некоторых других французских владений, так и за счет Англии. 21 апреля иностранная комиссия палаты депутатов и сената Франции опубликовала коммюнике, в котором было сказано, что Франция все еще хочет вести переговоры с Италией. На следующий день Рейно послал Муссолини письмо, предлагая обсудить имевшиеся проблемы, прежде чем вспыхнет конфликт между обеими нациями. Когда 26 мая, то есть уже после начала германского наступления на западе, Рейно вел в Лондоне переговоры с английским правительством и убеждал последнее согласиться на интернационализацию Гибралтара, Мальты и Суэцкого канала69, он натолкнулся на отказ англичан. "Я лично считал, - писал впоследствии Черчилль, - что при критическом состоянии наших дел мы не могли предложить Муссолини ничего, чего он сам бы не мог взять или получить от Гитлера в случае нашего поражения. Нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании"70. Однако у французского правительства не было иного выхода, и 31 мая оно направило итальянскому правительству ноту с предложением открыть прямые переговоры, обещая удовлетворить его претензии в Средиземном море путем уступок со стороны не только Франции, но и Англии. Английское правительство отмежевалось от этого предложения. Да оно уже и не могло ничего изменить. За три дня до этого, а именно 29 мая, Муссолини, видя, что Франция уже разбита, назначил на 5 июня вступление Италии в войну. Поэтому он отверг французские предложения. Одновременно были прерваны переговоры с Англией по вопросу о блокаде. Все попытки Англии и Франции удержать Италию от вступления в войну оказались тщетными. 29 мая Муссолини созвал в Палаццо Венеция совещание руководителей итальянской армии71, где объявил, что создано верховное командование вооруженными силами и что он решил возложить на себя обязанности верховного главнокомандующего72. Муссолини объявил также, что Италия вступает в войну через неделю, 5 июня. "Что касается даты вступления в войну, - заявлял он, - то это очень важная проблема, связанная с ходом войны. Первоначально эта дата была определена на весну 1941 года (как записал 3 декабря 1939 г. Чиано, Муссолини ему сказал, что вмешательство Италии в войну произойдет не ранее 1942 г. - А. Г.)73. После того, как [Германия] легко овладела Норвегией и установила господство над Данией, я перенес эту дату на начало сентября 1940 года. Теперь, после падения Голландии и Бельгии, вторжения во Францию и кардинально изменившейся ситуации, я вновь изменяю дату и считаю, что наиболее приемлемым днем нашего вступления в войну является 5 июня. Нынешняя ситуация исключает дальнейшее промедление, так как в случае, если мы воздержимся от немедленного вмешательства, мы подвергнем себя риску величайшей опасности... Если мы промедлим пару недель или месяц и не используем ситуацию, то у Германии создастся впечатление, что мы намерены выступить после свершившегося факта, когда риск незначителен... И, наконец, все это будет иметь значение при подписании мира". На следующий день Муссолини известил Гитлера о решении Италии вступить в войну 5 июня74. 31 мая Гитлер прислал Муссолини восторженное письмо, приветствуя решение Италии вступить в войну, но подчеркнул, что, с его точки зрения, было бы целесообразно отсрочить названный Муссолини срок вступления Италии в войну до 6 или 8 июня75. Тогда, писал Гитлер, германская авиация сможет "разведать и уничтожить новые базы французской авиации, особенно если учесть, что после вступления Италии в войну Франция попытается перебазировать на юг кое-какие силы своей авиации"76. В первых числах июня Муссолини сообщил Гитлеру, что он намерен 10 июня объявить войну Англии и Франции, а 11 июня начать военные действия77. 10 июня Чиано пригласил к себе английского и французского послов и заявил им, что Италия объявляет войну Англии и Франции. "Первым я принял Франсуа-Понсе, - записал Чиано в дневнике. - Прочитав декларацию об объявлении войны, тот сказал: "Это удар кинжалом человеку, который уже повержен", и что он это предвидел уже два года назад... после подписания "Стального пакта"... Сэр Перси Лорен был более лаконичен и непроницаем"78. Выступивший 10 июня с балкона Палаццо Венеция Муссолини заявил, что настал час "встать на защиту отечества" и что Италия взялась за оружие для того, чтобы после решения проблемы сухопутных границ решить также проблему морских границ. Он заявил далее, что Италия вступает в войну также потому, что в "соответствии с фашистской моралью, с другом идут до конца" и что так же, как раньше Италия была верна союзу с Германией, и теперь и всегда в будущем она будет на стороне "ее народа и ее победоносного германского вермахта"79. Итальянские фашисты решили использовать "шанс, который представляется только раз в пять тысяч лет"80. Италия рассчитывала на непродолжительную войну, в которой она совершит ровно столько, чтобы при заключении мира потребовать удовлетворения своих претензий81. Правители фашистской Италии полагали, что Франция сразу же капитулирует и что вслед за ней вынуждена будет пойти на подписание мира с Германией и Англия. Итальянская Ставка при всех условиях рассчитывала на то, что военные действия будут непродолжительными и что вскоре настанет час дележа добычи. 29 мая Чиано записал в дневнике: "Война должна быть недолгой. Не более 2 или 3 месяцев..., так как наши запасы чрезвычайно скудны. Мы буквально не имеем некоторых металлов. Накануне войны - и какой войны! - мы имеем лишь 100 т никеля"82. Как сообщил в октябре 1943 г. представителям прессы Бадольо, в июне 1940 г. Муссолини ответил на возражения представителей итальянского военного командования против вступления Италии в войну следующим аргументом: "В сентябре 1940 г. все будет кончено". День 10 июня 1940 г. был воспринят итальянским народом как позорный день. В Италии не только не было заметно никакого энтузиазма, но, наоборот, царил как бы неофициальный траур. Тем самым итальянский народ достаточно определенно продемонстрировал свое отрицательное отношение к решению правительства. "Муссолини произнес речь с балкона Палаццо Венеция, - записал Чиано 10 июня. - Известие о войне ни для кого не явилось сюрпризом и не вызвало очень большого энтузиазма. Я чрезвычайно расстроен. Авантюра началась. Боже, помоги Италии!"83. О том, что итальянские правители действительно ввергли страну в роковую авантюру, свидетельствовали уже первые дни участия Италии в войне. В момент, когда по инициативе нового главы французского правительства, предателя Петэна, начались переговоры Германии с Францией о перемирии, Муссолини бросил итальянские войска в наступление на альпийской границе против пограничных районов Франции. Но, вопреки его ожиданиям, малочисленные французские войска, которых было в шесть раз меньше итальянских, нанесли поражение итальянским дивизиям и отбросили их на исходный рубеж. По признанию Чиано, когда итальянские войска перешли границу, французы "отрезали пути позади них. В этот момент упал спасительный занавес перемирия. Иначе могло бы произойти много печальных событий"84. Бывший гитлеровский генерал-фельдмаршал Кессельринг писал: "Несмотря на то, что уже в течение нескольких месяцев Италию постоянно занимала мысль о войне, для ведения ее она была не подготовлена и не вооружена"85. Так фашистская Италия сразу же обнаружила свое подлинное значение в роли военного союзника. 18 июня 1940 г., в связи с обращением французского правительства об условиях перемирия, в Мюнхене состоялась встреча Гитлера и Муссолини, на которой присутствовали, кроме Риббентропа и Чиано, также генералы Кейтель и Роатта86. Отправляясь в Мюнхен, Муссолини, по словам Чиано, был очень мрачен. "Этот внезапный мир беспокоит его", - записал Чиано 17 июня. Изложив затем обширную захватническую программу в отношении Франции (оккупация всей ее территории, захват французского флота и т. д.), Чиано отметил: "Вместе с тем он понимает, что его мнение имеет лишь консультативное значение. Война выиграна Гитлером без какого-либо активного военного участия со стороны Италии, и Гитлеру будет принадлежать последнее слово. Это, естественно, беспокоит и расстраивает дуче"87. Во время встречи подробно обсуждался вопрос о Франции. Гитлер "объяснил" Муссолини, что неразумно оккупировать всю Францию: "Если Германия овладеет всей территорией Франции, то французское правительство эмигрирует в Англию и будет продолжать борьбу. Если же часть территории Франции оставить под номинальным правлением французского правительства, тогда, может быть, удастся наладить с ним сотрудничество". Главная цель - оторвать Францию от Англии; тогда, оставшись одна, Англия пойдет на мировую. В связи с этим Гитлер подробно остановился на судьбе французского флота. Надо сделать все, сказал он, чтобы флот не попал в руки Англии или США, а для этого попытаться интернировать его, например, в Испании. Чтобы склонить к этому решению Францию, Германия дала бы ей "гарантию", что после заключения мирного договора большая часть флота будет ей возвращена. Когда же Англия будет разгромлена, добавил Гитлер, "мы позаботимся о нем". Затем Гитлер изложил свою точку зрения на условия мира с Францией. Он заявил, что Германия намерена оккупировать французскую территорию севернее Луары и все Атлантическое побережье Франции, вплоть до испанской границы (с важными портами Шербур, Брест, Нант и Бордо). Муссолини и Чиано, полностью согласившиеся в конце встречи с "французской политикой фюрера и его планами в отношении этой страны", вместе с тем опасались, как бы германский партнер не обошел их на заключительном этапе войны и не подписал перемирие без Италии. Чиано предложил в связи с этим, чтобы переговоры о перемирии Германии и Франции велись параллельно аналогичным переговорам Италии с Францией. Гитлер успокоил итальянцев, пояснив, что германо-французское соглашение вступит в силу лишь после подписания итало-французского соглашения. При этом, намекая на незначительный вклад Италии в разгром Франции, Гитлер не без злорадства заметил, что "Италия едва ли захочет вести переговоры в том месте, где будут вестись германо-французские переговоры". Хотя Муссолини и Чиано во время мюнхенской встречи и заявили Гитлеру, что они полностью солидарны с германской политикой в отношении Франции, на самом деле итальянские империалисты были разочарованы итогами этой встречи. Как это часто бывало в прошлом, итальянцы, имевшие собственные далеко идущие планы, каждый раз убеждались в том, что гитлеровцы очень мало считаются с этими планами. Так случилось и в Мюнхене. Муссолини, надеявшийся, что наконец наступило то время, о котором Гитлер ему так часто до этого говорил и писал, - время, которое положит начало созданию "великой итальянской империи", был явно разочарован. Все его мечты о крупных захватах во французской колониальной империи были сразу же развеяны. Гитлер, не желая допустить усиления роли Италии во французских делах и стремясь прибрать все к своим рукам, отклонил предложение Муссолини о разоружении французской армии и о передаче победителям всего ее вооружения, а также об оккупации Италией значительной части Франции, расположенной к востоку от Роны, оккупации Корсики, Туниса, Французского Сомали, передаче Италии ряда французских военно-стратегических пунктов, колоний и мандатов, в частности морских баз в Алжире: Орана и Касабланки. Как Гитлер "объяснил" итальянцам, он "не хочет слишком восстанавливать против себя французов". Чиано отметил, что весь ход переговоров в Мюнхене и позиция Гитлера убедили его в том, что тот ведет себя "как игрок, который сорвал большой куш и предпочитает встать из-за стола, ничем более не рискуя"88. Желая как-то успокоить расстроенных итальянцев и смягчить вспыхнувшие с новой силой германо-итальянские противоречия, Гитлер пообещал им, что после победы над Англией Германия получит Эльзас, часть Бельгии и бывшие германские колонии в Африке (Камерун и Др.), а Италия - Ниццу, Алжир, Тунис, Джибути и Британское Сомали. Гибралтар, кроме того, будет нейтрализован, Египет станет союзником Италии, а Испания получит Французское Марокко (за исключением атлантических портов, которые отойдут к Германии)89. Муссолини не оставалось ничего другого, как согласиться с этой программой передела мира, имевшей в виду в той или иной форме установление в Европе германского господства. Утром 19 июня германское правительство передало в Бордо, где находилось французское правительство, что оно согласно обсудить с полномочной французской делегацией условия перемирия, если французское правительство одновременно, при посредничестве Испании, поведет аналогичные переговоры с итальянским правительством. Французское правительство согласилось на германские требования, и французская делегация во главе с генералом Хюнтцигером выехала для ведения переговоров. Встреченная генералом Типпельскирхом в районе Вандома, на левом берегу Луары, она на немецких автомашинах была доставлена в Париж и на другое утро, 21 июня 1940 г., прибыла на станцию Ретонд в Компьенском лесу. Там на платформе стоял специально доставленный немцами белый салон-вагон, в котором маршал Фош в 1918 г. продиктовал побежденной Германии условия мира. Б вагоне находились Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп, Кейтель и другие. Кейтель зачитал германские условия перемирия и заявил, что французская делегация должна либо подписать их, либо от этого акта отказаться. 22 июня 1940 г. договор о перемирии между Францией и Германией был подписан90, и уже на следующий день, 23 июня, французская делегация по перемирию на трех "юнкерсах" отбыла в Рим, где 24 июня на вилле Инчиза (близ Рима) был подписан франко-итальянский договор о перемирии. Чиано и Бадольо, возглавлявшие итальянскую делегацию, добились от французской делегации некоторых дополнительных уступок, выгодных для Италии (демилитаризация 50-километровой зоны на территории Франции вдоль ее границы с Италией, создание аналогичных зон в Алжире и Тунисе, демилитаризация побережья Французского Сомали, портов Тунис, Бизерта и др.). В те дни, когда проходило подписание германо-французского и итало-французского договоров о перемирии, итальянская военщина прилагала лихорадочные усилия к тому, чтобы любыми путями, вплоть до махинаций, целью которых было обмануть германского союзника, урвать как можно большую добычу за счет поверженной Франции. 24 июня 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Утро принесло любопытный нюанс. Итальянцы застряли во французских укреплениях и не могут продвинуться вперед. Однако они хотят к моменту переговоров объявить оккупированной как можно большую часть французской территории и потому предложили перебросить итальянские батальоны по воздуху частично через Мюнхен, а частично - прямо в Лион и, расположить их во втором эшелоне у [генерала] Листа в тех пунктах, до которых будут простираться территориальные претензии Италии. Это самое обыкновенное мошенничество"91. Оба договора вступили в силу 25 июня 1940 года. Этот день впоследствии был объявлен во Франции днем национального траура. Для агрессоров же, для германского и итальянского партнеров по "оси", он был днем торжества. В сообщении верховного командования вермахта о ходе операций во Франции с 5 по 25 июня говорилось, что 25 июня германская и итальянская армии прекратили военные действия против Франции. Однако внимательные наблюдатели заметили, что в этом сообщении подчеркивалось: "величайшая битва всех времен" окончилась победой именно германского вермахта; о "вкладе" итальянского союзника в разгром Франции не было сказано ни единого слова92. Таким образом, вступление Италии в войну практически не оказало влияния на ход западной кампании. Однако оно привело к распространению военных действий на районы Северной и Восточной Африки, а тем самым на важные коммуникации Британской империи и на территорию ряда колониальных стран. Ни Гитлер, ни Муссолини тогда, в дни триумфа "оси", разумеется, не предполагали, что через три года, в 1943 г., фашистская Италия сначала капитулирует, а затем объявит войну своему бывшему союзнику - гитлеровской Германии. "Ось" Берлин - Рим после вступления Италии в войну как будто бы еще более упрочилась, а германо-итальянский союз и "дружба" провозглашались "непоколебимыми". Но это был лишь миф. Дальнейшие события второй мировой войны показали, что союз этих двух агрессивных держав и до 1940 г. и особенно позже был непрочен. Когда вооруженные силы Германии и ее союзников, после вторжения их на территорию СССР, были остановлены, а затем обращены Красной Армией вспять, "ось" распалась, Италия же, а затем и Германия потерпели сокрушительное поражение. ПРИМЕЧАНИЯ 1. Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1933 - 1945 гг. Т. II. М. 1958, стр. 47; см. также: Д. М. Проэктор. Война в Европе 1939 - 1941 гг. М. 1963, стр. 206 - 207. 2. B. Montgomery. The Memoirs. L. 1958, p. 58. 3. "I Documenti Diplomatic Italiani. Serie IX, 1939 - 1943" (далее-DDI). Vol. III. Roma. 1952, doc. 33; "Akten zur Deutschen Auswartigen Politik. 1918 - 1945". Auk dem Archiv des Deutschen Auswartigen Amts. Serie "D" (1937 - 1945) (далее - ADAP). Bd. VIII. Baden- Baden. 1961, dok. 504. 4. P. Badoglio. Italy in the Second World War. L. 1948, pp. 47 - 48. 5. 10 января 1940 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер следующим образом резюмировал смысл послания Муссолини к Гитлеру от 3 января и реакцию последнего на это послание (текст в скобках- высказывания Гитлера): "Дуче... Просьба отказаться от наступления. Мирные гарантии (Польша - буферное государство). Италия не может вмешаться (вооруженные силы не готовы). Вмешательство - только в последний момент. (Не верит в мою победу!)". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. М. 1968, стр. 219; см. также стр. 221. 6. 12 февраля 1940 г. Гальдер записал в дневнике: "Дуче хочет вмешаться, если это принесет пользу Германии и не явится обузой". Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 269. Что Муссолини еще в конце октября 1939 г. намеревался написать Гитлеру о состоянии дел в Италии, которое вынуждает ее ограничиваться ролью "резерва Германии" - экономического, морального и военного, - отметил 25 октября в дневнике министр иностранных дел Италии Чиано ("Ciano Diaries, 1939 - 1943". N. Y. 1946, p. 163); см. также DDI. Ser. IX. Vol. III, doc. 380 (Чиано - итальянскому послу в Берлине Аттолико 24 февраля 1940 г.). 7. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 181, 218 (Аттолико - Чиано 20 и 27 января 1940 г. о причинах задержки ответа Гитлера на письмо Муссолини от 3 января). 8. См. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 50, 78, 111. 9. См. беседу между Редером и итальянским морским атташе в Берлине Дж. Пекори 15 сентября 1939 г. DDL Ser. IX. Vol. I. Roma. 1954, doc. 229, pp. 142 - 143; см. также C. A. Gemzell. Raeder, Hitler und Skandinavien. Lund. 1965, S. 215 - 216. 10. См. W. L. Langer, S. E. Gleason. The Challenge to Isolation, 1937 - 1940. N. Y. 1952, pp. 361 - 375; см. также DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 386 (Аттолико - Чиано 25 февраля 1940 г. - "Берлин встревожен возможностью американо-итальянского соглашения и... намерен выяснить окончательную итальянскую позицию"). 11. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 95, 126, 137, 252, 640; U. v. Hassel. Vom anderen Deutschland. Aus dem nachgelassenen Tagebuchern 1938 bis 1944. Zurich-Freiburg. 1947, S. 120; "The Initial Triumph of the Axis". L. 1958, pp. 221, 233; J. v. Ribbentrop. Zwischen London und Moskau. Erinnerungen und letzte Aufzeichnungen. Leoni am Starenberger See. 1954, S. 187. 12. ADAP. Bd. VIII, dok. 518; см. также беседу Гитлера с шурином Чиано, советником итальянского посольства в Берлине М. Маджистрати, состоявшуюся в Берлине 2 февраля 1940 г. (ibid., dok. 591). 13. ADAP. Bd. VIII, dok. 596. 14. "Giornale d'ltalia", 20, 23.I.1939: "Voikischer Beobachter", 21.I.1939. 15. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 200, 202, 205 - 206. 16. ADAP. Bd. VIII, dok. 581, 589, 592; DDL Ser. IX. Vol. I, doc. 18. 17. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 222, 235, 236. 18. ADAP. Bd. VIII, dok. 509, 542; см. также Л. П. Лавров. История одной капитуляции. (Как Франция была выдана Гитлеру). М. 1964, стр. 195. 19. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 195 - 196; DDL Ser. IX. Vol. HI, doc. 130. 20. ADAP. Bd. VIII, dok. 593. 21. 19 февраля 1940 г., основываясь на информации Вейцзекера, Гальдер записал: "Италия: Ненадежна. Правда, более охотно сотрудничала бы с нами, но готова сотрудничать и с другими" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 281). 22. ADAP. Bd. VIII, dok. 623. 23. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 210. 24. ADAP Bd. VIII, dok. 627; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 206, 210, 211. 25. См. DDL Ser. IX. Vol. III, pp. 640 - 642 (прил. 2); ADAP. Bd. VIII, dok. 634. 1-й секретный протокол был подписан 14 мая 1937 г.; 2-й- 18 декабря 1937 г. (ADAP. Bd. I. dok. 84); 3-й - 13 февраля 1939 г. (ADAP. Bd. IV, dok. 451). Данный, 4-й протокол подписали от Германии Клодиус, от Италии министр внешней торговли Джаннини. 26. ADAP. Bd. IX. Baden-Baden. 1962, dok. 480. 27. Ibid, dok. 420, 421. 28. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 211 - 213. 29. ADAP. Bd. VIII, dok. 663; DDL Ser. IX Vol. III, doc. 492. 30. Об этом визите см. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 217 - 220; DDL Ser. IX. Vol. III, dok. 392, 434, 480. 31. DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 501, 502, 507, 512, 521, 524; ADAP. Bd. VIII, dok. 665, 669; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 218 - 219. 32. См. ADAP. Bd. VIII, dok. 669, 670; G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940). Roma. 1946, p. 236. 33. "Нюрнбергский процесс". Т. I. М. 1965, стр. 321; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 219. 34. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 220 - 221. 35. Ibid., pp. 223 - 224; L. Fermi. Mussolini. Chicago. 1961, p. 404. 36. E. v. Rintelen. Mussolini als Bundesgenosse. Stuttgart. 1951, S. 81. 37. ADAP. Bd. IX, dok. I; DDL Ser. IX. Vol. III. doc. 578. 38. С сентября 1939 г. по июнь 1940 г., то есть за период так называемого "неучастия в войне", Италия израсходовала на военные цели сверх обычных ассигнований 35,8 млрд. лир. К моменту вступления Италии в войну ее государственный долг почти вдвое превосходил годовой народный доход страны (С. М. Вишнев. Военная экономика фашистской Италии. М. 1946, стр. 116, 120). 39. "Нюрнбергский процесс". Т. I, стр. 322, 324; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226; DDL Ser. IX. Vol. III, doc. 585. 40. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 324, 325. 41. 27 января 1940 г. Гальдер отметил, что, как выяснилось на совещании с участием главнокомандующего (Браухича), промышленности не хватает 3200 тыс. т стали, 46 тыс. т меди и 66 тыс. т алюминия в год (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 244). 42. Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 26, 27, 71. 43. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 225 - 226. 44. ADAP. Bd. IX, dok. 56. В письме, которое Гитлер 9 апреля отправил Муссолини, он заверял, что акция в Скандинавии ни в коей мере не означает, что решение воевать на западе, о чем Муссолини было сообщено 18 марта на Бреннере, пересмотрено (ADAP. Bd. IX, dok. 68). 45. 29 апреля 1940 г. Гальдер записал, что военная подготовка в Италии осуществляется неудовлетворительно: "Штюльпнагель: Ход военных приготовлений Италии. С места не двигаются" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I. стр. 369). 46. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 235 - 236. 47. С. М. Вишнев. Указ. соч., стр. 94. 48. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233. 49. J. v. Ribbentrop. Op. cit., S. 212 - 216. 50. ADAP. Bd. IX, dok. 212, 232; см. также запись в дневнике Гальдера от 10 мая 1940 г. (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 386); H. A. Jacobsen. Dokumente zum Westfeldzug 1940. Gottingen. 1960, S. 8. 51. W. Churchill. The Second World War. Vol. II. Boston. 1949, p. 42; P. Badoglio. Op. cit., p. 41. 52. "Documents on German Foreign Policy 1918 - 1945. From the Archives of the German Foreign Policy. Series D (1937 - 1945)" (далее - DGFP). Vol. IX. L. 1956, pp. 271, 275. 53. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 376. 54. См. Л. Лонго. Народ Италии в борьбе. М. 1952, стр. 284. 55. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 249. 56. Ibid., pp. 253 - 254. 57. Ibid., pp. 240 - 241. 58. Итальянские руководители неоднократно ставили перед немцами вопрос об использовании итальянских войск во время германского наступления на западе, но каждый раз встречали весьма сдержанную реакцию (см. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 214, 321 - 323, 411). 59. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 408, 412. 60. См. W. Churchill. Op. cit. Vol. I. Boston. 1948, p. 518. 61. Вывоз в Италию германского угля морем, через Роттердам, достигал, по сообщениям голландской прессы, в 1939 г. 3,34 млн. тонн. Англичане, введя с 1 марта блокаду на море, объявили, что рассматривают экспорт германского угля в Италию как контрабанду и будут задерживать все корабли и отводить их в английские порты для проверки. См. "Volkischer Beobachter", 2. III. 1940. 62. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 216 - 217. 63. "The Initial Triumph of the Axis", p. 239; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 232 - 233. 64. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108. 65. См. В. Г. Трухановский. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939 - 1945). М. 1965, стр. 47 - 48, 120 - 122; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 227, 232, 233: "The Initial Triumph of the Axis", p. 239. 66. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 22 - 23, 107 - 108; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 251. 67. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, pp. 107 - 108; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 250; см. также Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 416 - 417. 68. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 108. 69. "The Initial Triumph of the Axis", pp. 244, 246; W. Churchill. Op. cit. Vol. II. p. 109. 70. W. Churchill. Op. cit Vol. II, pp. 110 - 111. 71. См. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 255 - 257. 72. Непосредственно Муссолини как верховному главнокомандующему подчинялись начальник генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо, начальник штаба армии маршал Грациани, заместитель Грациани и в дальнейшем его преемник генерал Роатта, начальник штаба военно-морского флота адмирал Каваньяри и начальник штаба военно-воздушных сил генерал Приколо. 73. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 174; см. также pp. 194, 236. 74. ADAP. Bd. IX, dok. 356, 360; "Hitler e Mussolini. Lettere e Documente". Milano 1946, pp. 43 - 47; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 257. 75. 1 июня 1940 г. Гальдер записал: "Фюрер против [вступления Италии в войну] 5 июня, так как это ставит под угрозу сохранение в тайне наших планов" (Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 439). 76. ADAP. Bd. IX, dok. 357. 77. Ibid., dok. 372; см. также док. 373 - послание Муссолини Гитлеру от 2 июня, а также док. 374 - телеграмму Риббентропа от 3 июня в германское посольство в Риме, в которой говорилось, что посол должен немедленно сообщить: фюрер согласен с предложением дуче о сроках объявления; Италией войны и начала военных действий. См. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 257 - 261; "The Initial Triumph of the Axis", pp. 246 - 248. 78. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 263 - 264; W. Shirer. Berlin Diary. N. Y. 1943, p. 318. 79. V. Gayda. Italien und die englische Mittelmeerpolitik. B. 1943, S. 501 - 502; "Ciano Diaries, 1939 - 1943", p. 262. 80. W. Churchill. Op. cit. Vol. II, p. 114. 81. Дж. Батлер. Большая стратегия, сентябрь 1939 - июнь 1941. М. 1959, стр. 283; см. также "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 242 - 243. 82. "Ciano Diaries, 1939 - 1943". pp. 256 - 257; см. также Л. Н. Иванов. Очерки международных отношений в период второй мировой войны. М. 1958, стр. 95. 83. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 258 - 259, 264; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 85. 84. G. Ciano. Diario (1939 - 1943). Vol. I (1939 - 1940), p. 289; E. v. Rintelen. Op. cit., S. 90. 85. "Итоги второй мировой войны". Сборник статей. М. 1957, стр. 91. "Муссолини так опасался опоздать к столу мирной конференции, - пишет Ринтелен, - что Италия вступила в войну, не имея даже оперативного плана военных действий. Когда Канарис и другие немецкие офицеры из ОКВ спрашивали меня об этом плане и я отвечал, что мне о нем ничего не известно, мне не верили или же считали, что итальянцы скрывают его" (E. v. Rintelen. Op. cit., S. 89; ejusd. Mussolinis Parallelkrieg im Jahre 1940. "Wehrwissenschaftliche Rundschau", 1962, N 1, S. 18 - 20). 86. ADAP. Bd. IX, dok. 479; DDL Ser. IX. Vol. V. Roma. 1965, pp. 35 - 36. 87. "Ciano Diaries, 1939 - 1943", pp. 265, 266. 88. Ibid. 89. См. Л. П. Лавров. Указ. соч., стр. 287 - 288. 90. Текст германо-французского договора о перемирии см. "Dokumente der deutschen Politik und Geschichte von 1848 bis zur Gegenwart". Bd. V. Berlin-Munchen. 1952, dok. 74. Согласно договору, Гитлер разделил Францию на две зоны. Вся Северная Франция, включая Париж, побережье Ла-Манша и Атлантики, была оккупирована германской армией. В неоккупированной зоне сохранялась юрисдикция правительства предателя и капитулянта Петэна, сотрудничавшего с Гитлером. 91. Ф. Гальдер. Военный дневник. Т. I, стр. 490. 92. Мюллер-Гиллебранд пишет: "После того, как 22 июня 1940 г. было подписано перемирие с Францией, 30 июня в Висбадене была учреждена комиссия по перемирию, на которую была возложена ответственность за проведение в жизнь условий перемирия... Вследствие того, что Италия отдельно заключила с Францией соглашение о прекращении военных действий и имела собственную комиссию по перемирию, немецкая комиссия по перемирию и начальник военной администрации в условиях недостаточного политического сотрудничества между обоими союзниками сталкивались с большими трудностями в работе с французским правительством, что мешало созданию желаемой атмосферы доверия" (Б. Мюллер-Гиллебранд. Указ. соч. Т. II, стр. 77).
  5. Вчера
  6. Чисто поржать

    Просто заметки на полях. У нас из писателей в Крымской участвовал Толстой, просились в действующую армию Тургенев и Тютчев. Алексей Константинович Толстой тоже пошел в армию но не доехал, заболел. Из англичан мы знаем антипода Толстого - Теннисона. Он знаменит стихами об атаке Легкой Бригады. Теннисон на войну не поехал. Его вклад - это взнос в 10 фунтов в кассу победы над Россией.) Два мира - два Шапиро) Via
  7. Ударить мечом с коня - легко без руки остаться. Этому как раз учиться надо. Видимо, поэтому сильного распространения мечи на фронтире и не получили. Но все же есть свидетельства, что у индейцев мечи бытовали. 
  8. Так "владеть" - понятие растяжимое. Хряпнуть по голове - особого умения не надо, благо деревянные мечи-дубинки, временами - довольно большие, в регионе использовали. А фехтовать... Хорошо фехтовать и в Европе-то мало кто умел.
  9. Просто еще стоит отметить, что владение длинным клинком - это надо реально уметь.  Правда, на испанском фронтире было изрядное количество метисов (у тумы - бисовы думы), которые могли научить местное население владеть кавалерийским мечом. Чинуки здесь только для того, чтобы показать, что, помимо красивых, оправленных в серебро, вещей (это могло быть и для понтов племенной верхушки) индейцы брали и обычные мечи. А культура тут не причем - просто индейцы, независимо от условий обитания и ХКТ, могли применять длинные клинки.
  10. Голобуцкий В. А. Запорожская Сечь // Вопросы истории. - 1970. - № 12. - С. 93-106. (Начало) Голобуцкий В. А. Запорожское Сечь // Вопросы истории. - 1971. - № 1. - С. 108-121. (Окончание) 1. В панской неволе Запорожское казачество оставило яркий след в истории. Этим и объясняется огромный интерес к нему. Когда и при каких обстоятельствах появились на общественной арене запорожские казаки? Для ответа на этот вопрос обратимся к событиям XV- XVI веков. В то время в Польше и Великом княжестве Литовском, в состав которых входила тогда основная часть украинских земель, наметились важные перемены. Углублялось общественное разделение труда, и как следствие этого росли города, развивались товарно-денежные отношения. Феодальное хозяйство все сильнее втягивалось в рыночные связи. Теперь легче было продать на городском рынке деревенские продукты и на вырученные деньги купить произведения городского ремесла, а также заморские товары. Под влиянием укреплявшихся экономических связей деревни с городом стали меняться долго господствовавшие вкусы и привычки. Перестраивался мало-помалу быт польских и литовских панов. Хоромы, сколоченные деревенскими плотниками, они стремились заменить просторными и красивыми домами и дворцами, обставить их дорогой мебелью, украсить коврами, зеркалами. Паны стали носить дорогую одежду, приобретать дорогое оружие, серебряную и золотую посуду. На барском столе появились венгерские вина и восточные пряности. Для удовлетворения этих возросших потребностей нужны были деньги. А получить их можно было, лишь увеличивая доходы. Поэтому феодалы повышали натуральные оброки и продавали полученные продукты своего и крестьянского хозяйства. Рос (или вводился там, где его не было прежде) и денежный оброк, что заставляло крестьян тоже сбывать часть своей продукции на рынке. Но этого было недостаточно. Феодалы стали менять формы ведения хозяйства. Все большее значение приобретает фольварк (собственное хозяйство феодала). Под фольварки отводились лучшие угодья, обычно отнимавшиеся у крестьян. Постепенно фольварки превращались в многоотраслевые хозяйства, где рядом с земледелием развивалось скотоводство, разные промыслы, переработка сельскохозяйственных продуктов. С появлением фольварков менялись методы эксплуатации крестьян, росла барщина. Крестьян заставляли работать на фольварке, чаще всего в страдную пору, несколько дней в неделю. Одновременно сокращались крестьянские наделы. Усиление эксплуатации крестьян вызывало протест с их стороны. Феодалы, чтобы держать в повиновении своих подданных, старались расширить над ними свою власть. Неуклонно рос крепостнический гнет. Кроме барщины и оброков, на крестьян ложилось бремя государственных повинностей и податей, связанных с наймом и содержанием войск, строительством и ремонтом крепостей, мостов. Все это ставило их в очень тяжелое положение. Немецкий дипломат и путешественник С. Герберштейн, посетивший Польшу и Литву в начале XVI в., писал: "Со времени Витовта вплоть до наших дней они (крестьяне. - В. Г. ) пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто из них будет случайно приговорен к смерти, то он обязан по приказу господина казнить сам себя... Если же он случайно откажется исполнить это, то его жестоко высекут... и все-таки повесят". Нунций Руджиери, составивший для Ватикана "Описание Польши" (середина XVI в.), также замечал: "Можно смело сказать что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет (крестьянин. - В. Г.)"1. Расширение фольварков за счет крестьянских угодий и усиление эксплуатации крестьян, а также вовлечение крестьянского хозяйства в рыночные связи углубляли имущественное неравенство на селе. Все чаще появлялись крестьяне, частично или полностью лишенные своих наделов, - загородники, коморники. Одновременно существовала небольшая прослойка богатых крестьян, начинавших эксплуатировать своих разоренных односельчан. Социальный гнет усиливался и в городах. Большинство городов принадлежало светским и духовным феодалам, в пользу которых мещане несли многочисленные повинности, часто не отличавшиеся от крестьянских. В подобном положении находились и мещане королевских и великокняжеских городов. Недовольные своим положением горожане боролись за освобождение от власти феодалов, за самоуправление. Тяжелое социальное угнетение, которому подвергались украинские крестьяне и широкие слои мещанства, усугублялось национальным гнетом и религиозными преследованиями. Все это дополнялось царившей в Польше и Литве феодальной анархией, произволом магнатов. Они не только вели борьбу друг с другом, но и с королевской властью. Крупные феодалы противились созданию сильного постоянного войска, подчиненного королю, что не только ослабляло его власть, но и оборону государства. Юго-восточные области Польши и Литвы, то есть Украина, оставались незащищенными. Вторжения татарских орд, поддерживаемых Турцией, стали обычным явлением, превратились в страшное бедствие для украинского народа. Тысячи пленников угонялись в Крым на невольничьи рынки. Свидетели одного из набегов (середина XVI в.) так описали расправу, вторгшихся захватчиков с местным населением: "Мы видели, как их убивали, обезглавливали, разбрасывали их отрубленные члены и головы; жестокий враг бросал в огонь их трепещущие сердца, вырывал их легкие и обнажал внутренности"2. Рост крепостничества и национального угнетения встречал мужественный отпор со стороны народных масс Украины. Известный польский публицист, современник событий А. Фрич-Моджевский с полным основанием заметил: "Сколько у шляхты подданных, столько у нее и врагов"3. Сопротивление крестьян выливалось в восстания, охватывавшие целые округа. В 1490 г. у молдавской границы вспыхнуло и затем разлилось по всей Галиции грозное восстание Мухи. Для подавления его было созвано посполитое рушенье и призваны военные отряды из Пруссии. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян было бегство. Крестьяне, а также мещане группами, а порой и целыми селениями уходили в почти безлюдные тогда восточные и юго-восточные окраины Лодолии, Брацлавщины, Киевщины. Бегство, принявшее заметные размеры уже во второй половине XV в. и в XVI в., стало вызывать серьезное беспокойство у феодалов. 2. Появление казачества Отдельные феодалы и государственные власти прилагали большие усилия, чтобы прекратить бегство. Со второй половины XV в. законы против беглых следовали один за другим. Согласно Судебнику великого князя Казимира Ягеллона от 1467 г., лица, подстрекавшие крестьян к бегству, подлежали смертной казни через повешение. Бегство, однако, не только не прекратилось, но еще более усилилось. На новых местах беглые объявляли себя вольными людьми - казаками. Позднее польский хронист С. Грондский (XVII в.) так описывал это явление: "Те из русского народа, которые... не хотели влачить ярмо и терпеть власть местных панов, уходили в далекие края, к тому времени еще не заселенные, и присваивали себе право на свободу... основывали новые колонии и, чтобы отличаться от подданных, принадлежавших... панам, стали именовать себя казаками"4. Во второй половине XV в. и в первой половине XVI в. на днепровском Правобережье - в верховьях Южного Буга, по Собу, Синюхе, Роек, Тясмину, а также на левом берегу Днепра - вдоль Трубежа, Сулы, Пела и в других местах появилось немало казачьих слобод и хуторов. Говоря о колонизации украинских пограничных земель беглыми крестьянами, современники событий отмечали, что многолюдные некогда местечки и села срединных областей страны совсем запустели, а необитаемые раньше пространства наполнились жителями к неописуемому вреду их прежних владельцев. Примерно около этого же времени появляется казачество и на Дону, Яике и в других районах. О казаках на Подолии имеются сведения уже от 80-х годов XV века. Известный польский хронист Мартин Вельский, описывая поход Яна Альбрехта, сына Казимира IV, в Восточную Подолию в 1489 г., предпринятый против татар, пришел к заключению, что польское войско могло успешно продвигаться в подольских степях лишь благодаря тому, что проводниками его были тамошние казаки, хорошо знавшие свои места5. Пока не будут найдены другие данные, это упоминание следует считать первым документальным известием об украинских казаках. Самые ранние сведения о казаках на Киевщине относятся к 1492 г., а затем, причем шлее выразительные, - к 1499 году6. Хотя первые письменные свидетельства о казаках датируются лишь концом XV в., казачество, естественно, возникло раньше. Казацкая колонизация южноукраинских степей имела важное экономическое значение. Ценою огромных усилий казаки отвоевывали у природы ее дары: распахивали целинные земли, заросшие исполинской тырсой и терновником, прокладывали дороги, строили мосты, основывали поселения, разводили сады. Казаки не только положили начало земледелию в степном крае. В казацких местах стали успешно развиваться скотоводство, промыслы (рыболовство, звероловство, селитроварение), ремесло, торговля. Позднее француз Боплан, живший на Украине в первой половине XVII в., так охарактеризовал значение казацкой колонизации: "Местное народонаселение ...так далеко отодвинуло его (государства. - В. Г.) границы и приложило столько усилий к обработке пустынных земель.., что в настоящее время их необыкновенное плодородие составляет главный источник дохода... государства"7. Казацкие слободы и хутора отличались известным благосостоянием сравнительно с селами крепостных крестьян. Это и понятно: свободный поселянин был более заинтересован в повышении производительности своего труда, чем подневольный человек. Память о первых казацких слободах, не знавших над собой власти крепостников, отразилась и в народных песнях. Конечно, во многих песнях запечатлелась не столько реальная действительность, сколько желание видеть ее таковою. На самом деле не все казаки находились в одинаковом положении. Экономическое неравенство в среде казачества появилось одновременно с его возникновением. Дело в том, что в казаки бежали разные по своему социальному положению элементы. Наряду с бедными людьми на новые места переселялись со своим имуществом также крестьяне и ремесленники, имевшие средства для ведения самостоятельного хозяйства. Наконец, среди беглых было немало зажиточных и богатых. О них С. Грондский писал: "Наиболее состоятельные из крестьян, даже отцы семейств, накопив известное имущество, затирали его и, не спрося разрешения у своих панов, устремлялись в казаки, откуда их было невозможно вернуть"8. Более того, богатые крестьяне и ремесленники нередко бежали вместе со своими наймитами. На новых местах экономическое неравенство не только сохранялось, но и углублялось. Богачи и здесь зксплуатировали бедняков. Наличие батраков-наймитов у казаков в первой половине XVI в. отмечено не в одном документе9. У казаков сложилась своя оригинальная социальная организация. Каждый казак, член казацкой громады (общины), формально имел равное со всеми другими право на пользование как пахотной землей, так и другими угодьями, а также право участвовать в радах (сходках). На таких радах решались все важнейшие дела и выбиралась старшина - атаманы, судьи, писари. Богатые казаки, опираясь на свое экономическое превосходство и влияние, уже с самого начала захватили старшинские должности, власть в казацких громадах. Постоянная опасность, угрожавшая казакам со стороны как польских и литовских феодалов, так и татар, заставляла их всегда держать оружие в руках. Быть казаком значило не только вести хозяйство на вольной земле; каждый казак должен был за свой счет нести военную службу: охранять селение, участвовать в походах. Таким образом, в основу социальной организации казачества были положены следующие принципы: отрицание крепостничества; формальное равенство в праве пользования хозяйственными угодьями, принадлежавшими общине; право участия в органах самоуправления. Появление казачества на Украине имело большое политическое значение. Наличие в стране такого слоя населения, как казачество, которое самим фактом своего существования демонстрировало возможность обходиться без феодалов, оказывало революционизирующее воздействие на угнетенные массы, прежде всего на закрепощенное или закрепощаемое крестьянство. Отсюда понятна и та ненависть, с которой феодалы и феодальное государство бросились уничтожать казачество. Не последнюю роль при этом, конечно, играло стремление, подсказываемое потребностями развивавшегося фольварочного хозяйства, захватить освоенные казаками земли. Курени и церковь (реконструкция) Сторожевая башня (реконструкция) Вооружение запорожского казака "Чайка" Захват Кафы казаками Сагайдачного (гравюра) Турецкие галеры и запорожские чайки Битва между войском султана Османа II и запорожцами Атака запорожцев в степи. Франц Рубо, 1881 Феодалы устремились в степи, идя по пятам казаков. А правительства Литвы и Польши, поощряя панскую колонизацию, легализовали ее жалованными грамотами, выдаваемыми магнатам. Под натиском шляхты часть казаков отступила к югу, в низовья днепровских притоков Роси, Тясмина. Тут, в окрестностях Корсуня, Канева, Черкасс, казацкое население стало резко увеличиваться. В представлении многих современников эта часть Украины начинает выступать как настоящий казацкий край. Быть казаком стало означать жить где-то в районе Черкасс. Да и самих казаков, а потом и вообще население Восточной Украины в официальной и неофициальной русской речи начинают именовать черкасами, или черкасцами. Занимая юго-восточные и южные окраины Украины, казачество, подобно живой стене, защищало Литву и Польшу от грабительских набегов турецко-татарских захватчиков. И в этом отношении его заслуги особенно велики. Натиск шляхты был настолько сильным, что уже в первой половине XVI в. значительная часть казачества утратила свободу, или оказалась на положении феодально-зависимого (или полузависимого) сельского и городского населения, или составляла отряды панских "служебников", или несла сторожевую службу в великокняжеских пограничных крепостях. Другая же, наиболее вольнолюбивая часть казачества отступила на юг, за знаменитые днепровские пороги. Конечно, все это происходило в условиях ожесточенной классовой борьбы. В 1536 г., например, в Черкассах вспыхнуло бурное восстание, жестоко подавленное литовскими властями. После этого многие казаки ушли из пределов Черкасского и Каневского старосте, одни из них - к русской границе, другие - за днепровские пороги. Борясь с казачеством, старосты запрещали как переход населения за пороги, так и выход оттуда "на волости" - государственную территорию Литвы. 3. Образование Запорожской Сечи За порогами лежал край, изобиловавший плодородными почвами, тучными пастбищами, рыбой, зверем, птицей, солью. Вместе с тем колонизация этих мест представляла огромные трудности. С одной стороны, днепровские плавни были очагом опасной лихорадки, вредоносной мошкары, с другой - колонисты оказывались лицом к лицу с враждебным кочевым татарским населением. Кроме того, эта местность была почти отрезана от остальной Украины: двигаться степью было сложно из-за отсутствия дорог и опасения стать добычей кочевников, а путь по Днепру был не менее опасен из-за порогов. Несмотря на неблагоприятные условия колонизации, за порогами уже в начале XVI в. (а может быть, и раньше) появилось казацкое население. Так, в 1527 г. хан Сагиб-Гирей жаловался литовскому правительству на каневских и черкасских казаков, которые "становятся" по Днепру у самых татарских кочевий. В этих местах основываются "уходы" - промыслы: рыбные, охотничьи, пасеки, места соледобычи10. Продукты промыслов - рыба, пушнина и другие товары вывозились на "волости"11. Феодалы с нескрываемым вожделением взирали на освоенные казаками богатые угодья за порогами. Здесь, таким образом, как раньше на Среднем Поднепровье, столкнулись два колонизационных потока: шляхетский в лице магнатов, по преимуществу старост юго-восточного пограничья, и народный, представленный низовыми, или запорожскими, казаками. Особенно энергичные притязания на эти места проявляла администрация соседних старосте. Каневское и Черкасское староства превратились в своего рода плацдарм для наступления на. Запорожье. В 30-х годах XVI в. управление ими было поручено князю М. А. Вишневецкому, одному из крупнейших землевладельцев Литвы. При нем наступление на Запорожье усилилось. Однако запорожцы успешно отбивали попытки шляхтичей утвердиться в их владениях. Не удалось им выманить казаков из Запорожья и разными обещаниями. Не меньшей была и другая опасность, постоянно угрожавшая запорожцам, - нападения турок и татар. Последние беспрестанно разоряли "уходы" и забирали в плен казаков. Естественно, казаки не оставались в долгу: на пограничье не прекращались столкновения. Опасность, подстерегавшая казаков с двух сторон, заставила их с самого начала заботиться об устройстве укреплений - "городков", или сечей. Первое упоминание о существовании у казаков укреплений за порогами оставил Мартин Вельский. "Эти люди, - писал он в своей хронике, - постоянно заняты ловлей рыбы на низу (на Днепре и его притоках. - В. Г.), там же сушат ее на солнце без соли". Прожив тут лето, казаки "расходятся на зиму по ближайшим городам, как, например, Киев, Черкассы и др., оставив на острове, на безопасном месте, на Днепре, лодки и несколько сот человек на коше (па korzeniu), как они говорят, при стрельбе, так как имеют у себя и пушки, взятые в турецких крепостях и отбитые у татар"12. На том основании, что раздел "О казаках" помещен в хронике М. Вельского вслед за описанием событий 1574 г., некоторые историки относят это сообщение к 70-м годам XVI века. С этим нельзя согласиться. Дело в том, что раздел "О казаках" включен автором в хронику в качестве самостоятельного очерка и стоит вне хронологической последовательности повествования: он объединяет события, относящиеся к различным периодам. Доказательством тому может служить то, что казаки, как говорит Вельский, в зимнее время возвращаются с "низу" в Киев. Черкассы и другие города. Между тем о свободном возвращении казаков в староства можно говорить лишь по отношению к периоду, предшествовавшему восстанию в Черкассах в 1536 году. После восстания в Черкасском и Каневском староствах установился режим, исключавший свободный приход туда из Запорожья. Из этого также следует, что где-то в четвертом десятилетии XVI в., во всяком случае, до восстания в Черкассах, за порогами уже существовала организация, представленная "кошем". Остававшиеся на "коше" казаки составляли гарнизон, располагавший пушками, лодками. Основание "коша" за порогами следует считать не чем иным, как образованием Запорожской Сечи. Разумеется, это произошло не сразу. Прежде чем объединиться в одну Сечь, казаки оказывали сопротивление врагам отдельными группами, привязанными к различным "городкам", или сечам. Такие мелкие сечи были в разных местах, в том числе, весьма вероятно, на Хортице, занимавшей важное для обороны положение у последнего порога. Вельский не только сообщает о существовании казацкого "коша" за порогами, но указывает также и место, где он находился. К югу от острова Хортицы, говорит он, расположен другой остров, "называемый Томаковкой, на котором чаще всего живут низовые казаки и который служит им, по существу, сильнейшей крепостью на Днепре"13. Остров Томаковка (около г. Марганец, Днепропетровской области), названный позднее Буцким, или Городищем, находился несколько ниже Хортицы и господствовал над окрестностями. Томаковка представляла собой прекрасное естественное укрепление. Остров Томаковку и можно считать местом, где была основана Запорожская Сечь как организация казачества, обитавшего за порогами. С образованием Запорожской Сечи украинский народ обрел мощную опору в борьбе против крепостничества, национального гнета, нашествий турок и татар. Она будила у него протест против разных форм угнетения. С образованием Запорожской Сечи, писал К. Маркс, "дух казачества разлился по всей Украине"14. Образование Запорожской Сечи было грозным предостережением для феодалов Великого княжества Литовского. В 1533 г. черкасский староста Е. Дашкевич представил Петрковскому сейму проект сооружения крепостей на днепровских островах. Если, с одной стороны, эти крепости должны были служить форпостами в борьбе против турецко-татарских вторжений, то с другой - их гарнизоны предполагалось противопоставить казакам, а также обеспечить панскую колонизацию местностей у днепровских порогов. Однако на сооружение таких крепостей в великокняжеской казне не оказалось средств. Поэтому борьбу за обладание пограничными землями вели магнаты. Князья Язловецкие, Бищневецкие, Проиские и многие другие со своими отрядами предпринимали экспедиции в глубь степных территорий. Часто такие отряды доходили до самого Очакова. Наступление магнатов на Запорожье еще более усилилось в 40 - 50-х годах XVI столетия. В 1541 г. Каневское и Черкасское староства были переданы сыну М. А. Вишневецкого Ивану, а после смерти Ивана - его старшему сыну Дмитрию. Политическая деятельность князя Дм. Вишневецкого и обстоятельства, при которых он погиб, получили немалый резонанс в исторической литературе. Такие видные представители буржуазной историографии, как Н. И. Костомаров и многие другие, считали Дм. Вишневецкого основателем Запорожской Сечи. При этом все чаще стала выдвигаться версия, что Дм. Вишневецкий и герой известной украинской народной думы казак Вайда - одно и то же лицо. М. С. Грушевский в статье, специально посвященной Дм. Вишневецкому, писал: "Украинский магнат, князь, наследник старорусских традиций княжеского дружинного уклада, становится духовным отцом новой плебейской украинской республики (Сечи. - В. Г.)". М. С. Грушевский объявил Дм. Вишневецкого непримиримым врагом "правящих и имущих.., который... строил новую Украину без хлопа и без пана"15. Кем же в действительности был Дм. Вишневецкий? Ответ на этот вопрос дает его биография. Не прошло и двух лет после получения Вишневецким Черкасского и Каневского старосте, как он летом 1553 г. покинул Литву и направился в Турцию, к султану Сулейману II. Какую цель преследовал Вишневецкий, отправляясь в Стамбул, и каковы были результаты его поездки? Из источников известно лишь, что в Турции Вишневецкий находился примерно полгода, где, как он сам рассказывал, султан благосклонно принял его и щедро одарил. Это дает основание для следующего предположения: Вишневецкий, прекрасно понимая, какую угрозу султан и крымский хан усматривали в запорожском казачестве, мог предложить им себя в качестве человека, который способен обуздать запорожцев, положить конец их походам на турецкие и крымские владения. Это предположение подтверждается письмом Сигизмунда II Августа от 2 мая 1557 г., посланным крымскому хану Девлет-Гирею. Король писал, что Вишневецкий "больше будет схилен людем вашим и недопустит Козаков шкоды чинити улусом и чабаном Цесаря его милости Турецкого, познавши ласку и жалованье (от него)"16. Вернувшись в 1554 г. в Литву, Вишневецкий снова становится черкасским и каневским старостой. Через два года, в марте 1556 г., на территории Черкасского староства появился русский воинский отряд под начальством дьяка Ржевского, который должен был произвести глубокую разведку в районе татарских кочевий. Вишневецкий присоединил к Ржевскому отряд своих служебников под начальством атамана Млинского (он же Мина). Ржевский с людьми Вишневецкого не только продвинулся в глубь татарских кочевий, но дошел до Очакова и взял его штурмом. После этого Ржевский вернулся в пределы Русского государства, а служебники Вишневецкого - в Черкассы. Чем следует объяснить этот на первый взгляд очень непоследовательный по отношению к Крыму (вассалу Турции) шаг Вишневецкого? Дело в том, что Вишневецкий, желая обосноваться на запорожских землях, надеялся на помощь Крыма и его могущественного сюзерена. Но такой помощи не последовало. Поэтому он стал считать себя свободным от обязательств по отношению к татарам и их покровителям - туркам. Своей же услугой Ржевскому он поставил себя в положение союзника Русского государства. Летом 1556 г. Вишневецкий с отрядом служебников отправился за пороги и построил на Малой Хортице замок. В сентябре того же года он извещал русское правительство, что крепость на Хортице построена, и одновременно просил Ивана IV, чтобы тот его "пожаловал, велел себе служить". В ответ на это из Москвы на Хортицу немедленно были отправлены дети боярские О. Щепотев и П. Ртищев "с опасною (секретной. - В. Г.) грамотою и з жалованьем". Одновременно Вишневецкий сообщал Сигизмунду II Августу, что царь намеревается строить замки как у самых крымских владений, так и на Днепре, в устье р. Пела, чтобы теснить его, Вишневецкого. Он просил великого князя Литовского прислать ему служебников и пушек, а также разрешить приехать в столицу. Сигизмунд II Август с удовлетворением принял известие о появлении крепости на Хортице, которая должна была играть свою роль в борьбе с татарами. Но главное назначение ее заключалось в борьбе с Запорожской Сечью. Эту последнюю мысль и подчеркнул король в своей переписке с крымским ханом (1557 г.). Задача Вишневецкого, писал король, состоит в том, чтобы он "Козаков гамовал (усмирял. - В. Г.), а шкодити не допустил"17. Одобряя постройку Хортицкого замка, Сигизмунд II Август в то же время не разрешил Вишневецкому приехать в столицу и не прислал ему ни пушек, ни людей. Тогда Вишневецкий решил действовать на собственный риск. 1 октября 1556 г. его служебники (участвовал ли лично Вишневецкий в этом походе - неизвестно) внезапно напали на Ислам-Кермен (в низовьях Днепра), ворвались в крепость, захватили несколько пушек и вывезли их на Хортицу. Нападение на Ислам-Кермен вызвало бурную реакцию в Крыму. С наступлением весны 1557 г. Девлет-Гирей с огромным войском подступил к Хортице. Однако все усилия взять замок оказались тщетными. Хан вынужден был снять осаду и вернуться в Крым. Но вскоре положение Вишневецкого резко изменилось к худшему. Когда в конце лета хан с войском снова появился у Хортицы, Вишневецкий ушел в Черкассы. Татары до основания разрушили Хортицкий замок. Из Черкасс Вишневецкий обратился с письмом к Ивану Грозному. Он просил разрешить ему приехать в Москву. Разрешение было получено, и осенью того же 1557 г. Вишневецкий уже был в Русском государстве. Иван IV взыскал Вишневецкого "великим своим жалованием": дал ему г. Белев, много сел под Москвой, 10 тыс. руб. (около 500 тыс. руб. золотом по курсу 1913 г.) "на приезд", не говоря уже о дорогом платье. Во время своего пребывания в Русском государстве Дм. Вишневецкий совершил ряд походов против турок и татар18. Эти походы угрожали осложнить русско-турецкие отношения и привести к войне Турции против России. Между тем еще в январе 1558 г. началась война России с Ливонией, состоявшей в военном союзе с Литвой. В Литве шли приготовления к выступлению против Русского государства. При создавшемся положении Вишневецкий решил возвратиться в Литву. 5 сентября 1561 г. Сигизмунд II Август выдал охранную грамоту, разрешавшую Дм. Вишневецкому вернуться в Черкассы. В этой грамоте сообщалось, что Вишневецкий возвращается из Русского государства, "справы выведавши", то есть собрав там секретные сведения19. В это время взоры литовских и польских шляхтичей были обращены на Молдавию, где шла династическая борьба. Один из претендентов на молдавский трон, Гераклид, обратился за помощью к магнату Ласкому, а тот, в свою очередь, вступил в соглашение с Дм. Вишневецким. Набрав отряды, Лаский и Вишневецкий пришли в Молдавию. Вскоре, впрочем, Вишневецкий, соблазненный противником Гераклида Тимшей (Тимша обещал посадить его самого на трон), покинул Гераклида и попал в ловушку. Его отряд был уничтожен Тимшей, а сам он схвачен и отправлен на расправу в Стамбул. Осенью 1563 г. султан приказал предать Вишневецкого мучительной казни. Таков политический облик Дм. Вишневецкого, которого никак нельзя признать основателем Сечи и предводителем запорожского казачества20. 4. Общественный строй Сечи В XVI в. украинскому казачеству, появившемуся на Подолии, Киевщине, Черкасщине и Левобережье, не удалось создать политической организации государственного типа. Такая организация возникла лишь за днепровскими порогами с появлением Запорожской Сечи21. При этом Запорожская Сечь принципиально отличалась от феодально-крепостнических государств. Среди социальных институтов, лежавших в основе Сечи, не было ни феодальной собственности на землю, ни крепостничества, ни сословного деления. Правда, тенденции к установлению феодальных порядков появились и на Запорожье. Но это произошло уже позднее, в XVIII в., когда Сечь утратила свою независимость и испытывала сильнейшее влияние феодально-крепостнических отношений, господствовавших тогда в России. В социальных отношениях на Запорожье феодальное принуждение было заменено принципом найма. Эксплуатация, разумеется, оставалась. Запорожская Сечь никогда не была обществом равных в социально-экономическом отношении людей, ни тем более военно-монашеским орденом с коллективною собственностью на все основные виды имущества, как утверждали многие дворянские и буржуазные историки. Социальная структура запорожского общества была довольно сложной, в особенности к концу существования Сечи. Господствующим слоем на Запорожье было богатое казачество - "владельцы челнов" (по свидетельству австрийского посла Э. Лясоты), рыбных промыслов, богатые скотоводы, торговцы, а позднее, с развитием земледелия и других хозяйственных отраслей, - владельцы крупных "зимовников" (хуторов), водяных мельниц, чумацких обозов. Богатому казачеству противостояла серома, или голота, - бедняки, лишенные всякого имущества и крова. Серома снискивала себе пропитание работой по найму у богачей или службой в сечевом гарнизоне. Между этими двумя полярно противоположными классовыми группами - богачами и серомой - стоял слой мелких собственников, особенно дифференцировавшийся в последний период, в Новой Сечи (1734-1775 гг.). Из среды богатого казачества выделилась правящая верхушка - старшина. В ее руках находились администрация, суд, войско, финансы. Она же представляла Запорожскую Сечь во внешних сношениях. Запорожской Сечи был присущ отчетливо выраженный демократизм: все старшины были выборными, причем в выборах, вообще в деятельности войсковой рады могли принимать участие все казаки. На радах обычно и сталкивались интересы разных социальных групп казачества, что придавало таким собраниям бурный характер. Отмечая демократические черты политической организации запорожского казачества, К. Маркс называл Сечь "казацкой республикой"22. Возникнув в обстановке ожесточенной борьбы с литовскими, польскими, украинскими феодалами, а также с татарами и турками, Запорожская Сечь долго отстаивала свою независимость, суверенитет. Литовское и польское правительства, а позднее правительство Речи Посполитой, не имея возможности разрушить Сечь, демонстративно отказывались юридически признать ее. Тем не менее в трудных для себя обстоятельствах они не только вступали с Сечью в официальные отношения, но и обращались к ней за помощью. Искали помощи Сечи и европейские правительства. Так, в 1594 г. в Сечь прибыл австрийский посол Эрих Лясота. Австрийский император Рудольф II стремился заключить с Сечью военный союз против Турции. Известны неоднократные посещения Сечи представителями русского правительства, рассматривавшего Сечь (главным образом до 1654 г.) как независимую сторону. Дипломатические связи с Сечью поддерживали крымское, турецкое и другие правительства. Беспрерывные войны с татарами и турками, а также стремление польского правительства изолировать Запорожье от центральных районов Украины препятствовали народной колонизации этих богатых мест. Запорожье в XVI-XVII вв. оставалось малозаселенным краем. Там обычно проживало всего несколько тысяч, иногда несколько десятков тысяч казаков. Главным хозяйственным занятием их были промыслы и скотоводство. Однако ни малая заселенность территории, ни относительно неразвитая хозяйственная база не помешали Запорожской Сечи стать политической организацией государственного типа. Это объяснялось рядом причин, прежде всего необходимостью для богатого казачества подавлять классовый протест серомы, вообще трудового казачества, и потребностью борьбы с усиливавшимся на Украине крепостническим и национальным гнетом, а также с татарско-турецкой агрессией. Своеобразие этой "казацкой республики" заключалось в том, что здесь не развились все институты, свойственные государствам того времени. В Запорожской Сечи не было, например, писаного права. Рост борьбы народных масс Украины и усиление магнатов после Люблинской унии 1569 г. (акт слияния Великого княжества Литовского и Королевства Польского в одно государство - Речь Посполитую) побудили королевскую власть искать новую опору. Было решено создать на Восточной Украине войско, но такое, на содержание которого казна не тратила бы средств. С его помощью король надеялся сразу разрешить несколько задач: подавлять народные движения, в том числе выступления запорожского казачества, сдерживать своеволие магнатов и охранять границы государства с юго-востока. В 1572 г. Сигизмунд II Август повелел сформировать казацкий отряд в 300 человек. Этих казаков вписали в специальный реестр (список). Набирали в реестр главным образом зажиточных крестьян королевских имений и мелких украинских шляхтичей. Реестровые казаки освобождались от отбывания повинностей, получали право земельной собственности и так называемый "присуд", то есть право иметь свой суд и управляться своей старшиной. За эти льготы они должны были отбывать службу за собственный счет. В виде поощрения правительство посылало им иногда небольшие денежные суммы и сукна. В 1578 г., при короле Стефане Батории, реестр был увеличен до 500 человек. После организации реестрового войска правительство стало признавать казаком только того, кто был вписан в реестр. За всеми другими власти не признавали не только казацких прав, но и самого названия "казак". Реестровцы обязаны были отбывать службу в Южном Поднепровье, по преимуществу за порогами. Туг, на пограничье, они обязывались выставлять залогу (гарнизон). Реестровое войско стало именоваться в официальных актах "Войском Запорожским". Называя так реестровцев, польское правительство хотело подчеркнуть, что никаких других казаков, прежде всего принадлежащих к Запорожской Сечи, оно не признает. Таким образом, с этого времени существовало два войска, каждое из которых называлось "Запорожским". Современники, чтобы избежать путаницы, стали именовать вольное казачество за порогами "Войском Запорожским низовым". Хотя реестровые казаки считались сословной группой, за которой закон закреплял определенные права и преимущества, в действительности это было далеко не всегда так. Старостинская администрация и местная шляхта не признавали за ними казацких прав, заставляли отбывать разные повинности, платать всевозможные сборы, отнимали имущество, подвергали их таким же притеснениям и унижениям, как и своих подданных. Сплошь и рядом нарушались и права казацкой старшины, которую старосты и шляхта всячески игнорировали, ущемляли ее экономические интересы: стесняли в праве торговать, держать промыслы, корчмы. Что же касается правительства, то оно всегда придерживалось одной политики: когда появлялась нужда в войске, оно призывало крестьян вступать в реестр, а когда такая нужда исчезала, исключало новых казаков из списков. Все попытки польского правительства использовать реестровое казачество против своего народа были безуспешны. "Казаком воевать (против украинского народа. - В. Г.) - все равно, что волком пахать", - говорили современники. Во время крестьянских восстаний конца XVI - первой половины XVII в. крестьян всегда поддерживали не только запорожцы, но и основная масса реестровцев. Со своей стороны, выступая против угнетателей, крестьяне требовали признать за ними права реестровых казаков. За расширение реестра боролись и сами реестровые казаки. Уже в начале XVII в. в реестре фактически числилось несколько тысяч казаков. Безуспешными были и попытки польского правительства обратить реестр в орудие борьбы с Запорожской Сечью. Реестровые казаки, отбывавшие пограничную службу за порогами (часто у последнего из них, на о. Хортице), находились в постоянном общении с запорожцами, предпринимали совместные походы на татар и турок. 5. Военный быт казаков Все на Запорожье, в особенности в ранний период Сечи, служило целям обороны. Начать хотя бы с того, что и сама Сечь была прежде всего крепостью. Возникшие первоначально на о. Томаковке центральные укрепления Сечи затем неоднократно переносились. Наиболее продолжительное время существовали Старая Сечь и Новая Сечь. Старая Сечь, разрушенная в 1709 г., находилась на острове Базавлуке, расположенном в том месте, где (до сооружения Каховской плотины) в Днепр вливались три его притока - Чертомлык, Подпольная и Скарбная, вблизи современного села Капуловки, Днепропетровской области. Базавдук напоминал прямоугольный треугольник, стороны которого имели около двух километров в длину. Сечевые укрепления состояли из земляного вала с деревянным палисадником наверху. В зимнее время, чтобы превратить остров в неприступный, на реке делали проруби. Когда они покрывались тонким слоем льда, их засыпали снегом. Врага, пытавшегося подойти к острову по льду, ждала тут неотвратимая гибель. Вал и палисад с башнями' и являлись, собственно говоря, крепостью. Из бойниц ее грозно глядели жерла пушек. Такой приблизительно вид извне имела и Новая Сечь, находившаяся на р. Подпольной, в трех километрах от Старой Сечи, и отличавшаяся от нее тем, что стояла не на острове, а над входом имела колокольню. Посреди крепости простиралась площадь, где собиралась войсковая рада. Вокруг площади располагались войсковые учреждения - канцелярии, пушкарня (она же тюрьма), дома старшин, кузницы и другие мастерские, погреба, склады, конюшни. На площади находились литавры (род бубна) и столб, у которого карали преступников. Наконец, по краям площади, по кругу, стояли низкие продолговатые здания, сделанные из обмазанных глиною плетней и покрытые камышом, - курени (позднее курени строились из бревен). В куренях жили казаки, составлявшие сечевой гарнизон, а иногда и новоприбывшие в Сечь беглецы. Подступы к Сечи охранялись сторожевыми вышками, выдвинутыми далеко в степь. Казак, стоявший на вышке, внимательно всматривался в расстилавшуюся перед ним даль. Заметив врага, он зажигал ворох сухой травы или хвороста, вскакивал на стоявшую внизу оседланную лошадь и мчался к ближайшему такому же наблюдательному пункту. Такие посты в XVIII в. носили название бекетов (пикеты). Пламя и вздымавшийся к небу столб дыма были вестниками приближавшейся опасности. Этот знак передавался от вышки к вышке, и вскоре все население узнавало о появлении врага. К юго-западу от Базавлука русло Днепра резко расширялось (до 7 км). В этом месте Днепр был усеян множеством больших и малых островов, болотистых, покрытых густыми зарослями камыша. Многочисленные извилистые проходы между ними представляли собою настоящий лабиринт, опасный для любого неприятеля. Пушки, скрытые в камышах, ожидали врага. Тут же на лодках сновали казацкие дозоры. Весь этот архипелаг вместе с построенными на островах укреплениями получил название "Войсковой скарбницы". В скарбнице стояла войсковая флотилия. Здесь же, по преданию, запорожцы прятали войсковую казну (скарб) и другие ценности. Доступ в скарбницу был закрыт для посторонних. Боплан писал: "Рассказывают, что в Войсковой скарбнице скрыто казаками в каналах множество пушек, и никто из поляков не знает этого места, ибо они никогда не бывают здесь, а казаки, в свою очередь, держат это в тайне, которую знают только немногие из них". В Войсковой скарбнице нашло себе могилу много вражеских судов. Там, по свидетельству Боплана, "погибло немало турецких галер, которые... заплутавшись между островами, не могли отыскать дороги, между тем как казаки в своих лодках безнаказанно стреляли по ним из тростников. С этого времени галеры не заходят в Днепр дальше 4 - 5 миль от устья"23. Запорожское войско низовое делилось на курени, число которых увеличивалось по мере роста самого казачества. В период Новой Сечи их насчитывалось тридцать восемь. Названия куреней заставляют думать, что в первые времена заселения этого района каждый курень объединял выходцев из одной местности. Это вполне естественно. Беглец, попавший в новую для него среду, искал земляков и присоединялся к ним. В результате этого появились такие названия куреней, как Каневский, Корсунский, Уманский, Переяславский, Полтавский, Батуринский, Динской (Донской) и другие. Курень представлял собой прежде всего военно-административную единицу. Каждый казак мог приписаться к тому куреню, к которому желал, независимо от места жительства. Все повинности, связанные с отбыванием военной службы, казак выполнял от своего куреня. Куренной атаман назначал казака в "очередь", определял его место и род службы как в мирное, так и в военное время. Курень пользовался известным самоуправлением: казаки избирали куренного атамана. Он соединял в своем лице власть военачальника, судьи, распорядителя имущества и хранителя кассы. Доходы самоуправлением: казаки избрали куренного атамана. Он соединял в своем лице в аренду строения под лавки и мастерские, из царского жалованья, хлебного и денежного, которое стали выдавать войску после воссоединения Украины с Россией, из военной добычи (она играла известную роль лишь в ранний период существования Сечи). Жили казаки в сечевых куренях, которые представляли собой низкие и темные продолговатые здания, своего рода казармы. Не менее убогой была их внутренняя обстановка. Посредине стоял длинный некрашеный стол с узкими скамьями по сторонам, вдоль стен тянулся дощатый помост, на котором спали вповалку по многу человек. По словам С. Мышецкого, обычной пищей в курене была саламата. Ее варили "из муки ржаной с водой густо... на квасу или рыбной ухе". Если казаки хотели улучшить свой стол, то должны были в складчину покупать на рынке мясо или рыбу. "Печеного обыкновенного хлеба, - добавлял Мышецкий, - никогда в куренях не бывает"24. Изображая быт куренных казаков, современники Новой Сечи обращали внимание на такую деталь: в каждом курене была товарищеская трубка. Она представляла собой большой сосуд, разукрашенный бляшками, с рядом отверстий. Желавший насладиться курением табака подходил к трубке и вставлял в отверстие длинный чубук. Одни казаки несли службу в самой Сечи, другие охраняли границы "Вольностей", третьи служили в войсковой флотилии и т. д. На службу казак должен был являться с собственным вооружением, снаряжением, одеждой и запасом продовольствия (хотя бы на первое время). Все это требовало известных расходов, которые были под силу лишь казакам, имевшим свое хозяйство. Казацкая голота оказывалась неспособной нести службу за свой счет. Но и богатое казачество старалось всячески уклониться от службы. Так возникло явление, весьма характерное для позднейшего периода истории Сечи: состоятельные казаки посылали на службу вместо себя наемников. Такого наемного казака хозяин должен был снабдить всем необходимым, а также платить ему деньгами. Хотя богачи, как и все остальные, тоже были заинтересованы в защите Запорожья, своекорыстие, однако, брало верх: они старались сократить до минимума расходы на оплату и содержание наемников, отправляли казака на службу на негодных лошадях, с плохим вооружением, в ветхой одежде. Оружие запорожских казаков отличалось крайним разнообразием. Приблизительно до середины XVII столетия еще употреблялся лук, но уже с XVI в. он вытесняется самопалом, все время совершенствовавшимся. Казаки были превосходными стрелками. Современники свидетельствовали, что "стреляют они без промаха". Из холодного оружия у каждого запорожца было копье, а у конника, кроме того, и сабля. Она подвязывалась к поясу двумя узкими ремнями. Распространены были также боевые ножи, кинжалы, келепы (род боевых молотов). Копьями пользовались при переходе через топкие места. В этих случаях они складывались в виде решетки, на которой делали настил из самых разнообразных предметов, бывших под рукой. Боевые доспехи в виде шлема и панциря, распространенные в XVI-XVII вв. в европейских армиях, редко употреблялись казаками. Порох и пули носили в кожаных сумках или в патронташах (чересах). Борьба против крепостничества и национального угнетения, тяжелые условия жизни, постоянная военная опасность выработали у казаков определенные моральные и физические качества. Казаки отличались любовью к свободе, мужеством, бесстрашием, стойкостью, выносливостью, находчивостью, способностью к самопожертвованию. Патер Окольский (первая половина XVII в.), которого никак нельзя заподозрить в симпатии к казакам, отмечал: "Хотя среди казаков нет ни князей, ни сенаторов, ни воевод... зато есть такие люди, что если бы не препятствовали тому составленные против плебеев законы, то среди них нашлись бы достойные называться равными по храбрости Цинциннату... или Фемистоклу". Другой современник, Боплан, писал: "Казаки смышлены и проницательны, находчивы и щедры, не стремятся к большим богатствам, но больше всего дорожат своей свободой, без которой жизнь для них немыслима". По Боплану, все казаки - "высокого роста, отличаются силою и здоровьем", "очень редко умирают от болезни, разве только в глубокой старости; большинство их оканчивает жизнь на поле битвы"25. Казаки легко переносили голод и жажду, зной и стужу. Они могли долгое время находиться под водой, держа во рту полую камышину. Во время войны казаки часто довольствовались одними сухарями и саламатой. Употребление спиртных напитков в походе считалось большим преступлением. "Казаки отличаются большой трезвостью во время походов и военных экспедиций... - свидетельствовал Боплан, - если же случится между ними пьяный, начальник приказывает (речь идет о морских походах. - В. Г.) выбросить его за борт"26. Отвага казаков приводила в изумление современников и вызывала уважение даже у врагов. Турецкий летописец Найма (XVII в.) так отзывался о запорожцах: "Можно уверенно сказать, что нельзя найти на земле людей более смелых, которые бы так мало заботились о своей жизни и так мало боялись бы смерти". Стойкие пехотинцы, лихие наездники, искусные пушкари, бесстрашные моряки, запорожские казаки создали самобытное военное искусство. Запорожцы отличались своим умением строить полевые укрепления. Отправляясь в поход, говорит современник Я. Собеский, они брали с собой топоры, лопаты, веревки и прочее. Обычным укреплением были шанцы (окопы) с высокими земляными валами. Когда условия не позволяли рыть окопы, казаки устанавливали табор из возов. В этом случае опрокидывали возы, связывали или сковывали их цепями, обратив оглобли в сторону неприятеля "наподобие рогатки для того, чтобы не допустить... [врага] к самим повозкам". При длительной осаде возы засыпали землей. Засевши за таким "валом", казаки отбивались от нападавшего противника. По свидетельству Боплана, в таком таборе сотня казаков могла противостоять натиску тысячи воинов27. Запорожцы отличались большой изобретательностью в военном деле, пускали в ход разные хитрости. Инсценировав, например, бегство из лагеря, они ожидали, когда враг бросится грабить оставленное ими имущество, а затеи внезапно нападали на него. Часто вокруг лагеря устраивались разного рода тайники и "волчьи ямы", в дно которых вбивали колья с обращенными вверх острыми концами. Окольский заметил, что польские шляхтичи, осматривая казацкий лагерь в 1638 г. (после заключения мира), не могли надивиться тому, какие были придуманы там "военные хитрости, засады, тайники и ловушки". Пораженные неутомимостью казаков, они отмечали, как велико различие между воином, который от плуга и сохи берется за меч, и тем, кто никогда не занимался ручным трудом; первые не только неутомимы в работах, - но от тяжелого труда становятся способнее еще к более тяжкому, между тем как последние тотчас же "изнемогают". Богатый боевой опыт запорожского казачества служил для народных масс Украины тем родником, откуда они черпали высокие образцы военного искусства. 6. В борьбе за свободу К концу XVI в. крепостнический и национально-религиозный гнет на Украине резко возрос. Усилилась также опасность со стороны турок и татар. Одним из важнейших опорных пунктов польских магнатов в Восточной Украине стала в то время Белая Церковь. Эта крепость, далеко выдвинутая в степь, должна была препятствовать бегству недовольных в Запорожскую Сечь и выходу казаков "на волость" (территорию Речи Посполитой). Во время рождественских праздников 1591 г. небольшой отряд запорожских и реестровых казаков неожиданно напал на Белую Церковь. Руководил отрядом Крыштоф Косинский, избранный казаками гетманом. При поддержке крестьян и мещан казаки овладели крепостью. Падение ее всколыхнуло окрестное население. Крестьяне изгоняли шляхтичей и управителей, объявляли себя свободными - казаками - и поголовно вооружались. Пламя восстания быстро разгоралось. Вслед за Белой Церковью пало Триполье, затем Переделав. В 1592 г. восстание охватило уже значительную часть Левобережья и Волыни. Встревоженные событиями на Украине, в Речи Посполитой стали лихорадочно собирать силы для разгрома повстанцев. Против них выступил киевский воевода князь В. К. Острожский. В начале 1593 г. многочисленная шляхетская конница, подкрепленная наемной пехотой, двинулась к казацкому лагерю под Острополь. Стояла суровая зима. Повстанцы - пехота по преимуществу - страдали от жестоких морозов, недостатка пищи, нехватки оружия. В глубоко промерзшей земле трудно было рыть окопы. Тем не менее повстанцы проявили исключительное мужество и стойкость. Это показало и кровопролитное сражение в начале февраля 1593 г. под местечком Пяткой, продолжавшееся целую неделю. Большие потери принудили Острожского вступить в переговоры. Договор, заключенный 10 февраля 1593 г., обязывал реестровых казаков устранить от гетманства Косинского, содержать на Запорожье постоянный гарнизон (для борьбы с запорожцами и татарами), вернуть в крепости захваченное там оружие, исключить из реестра всех, кто вступил в казаки во время восстания, и т. и. Характерно, что от имени казаков договор был подписан именно Косинским, на выдаче которого шляхтичи так упорно настаивали. Это свидетельствовало об их страхе перед казаками. Повстанцы, со своей стороны, пошли на соглашение из-за тяжелых условий, в которых они очутились. Кроме того, Косинский надеялся, что прекращение военных действий позволит ему отвести основные силы на Запорожье, чтобы приготовиться там к новому выступлению. Действительно, отступив на Запорожье, казаки начали готовиться к новому походу. Теперь планы их были уже более широкими. Некоторые польские современники утверждали, что Косинский со своим войском просил царя принять украинские земли под власть России и что из Москвы в Сечь были посланы деньги и припасы, в которых казаки испытывали острую нужду. Летом 1593 г. казацкое войско во главе с Косинским выступило из Сечи и вскоре осадило Черкассы. Староста А. Вишневецкий с войском и сбежавшейся в город шляхтой оказался запертым в крепости. Между тем с появлением запорожцев на "волости" восстание вновь стало разрастаться. Боясь попасть в руки повстанцев, А. Вишневецкий вступил в переговоры с ними. Он рассчитывал вероломно убить Косинского и тем самым обезглавить восстание. Так и вышло. Прибывший для переговоров в Черкассы Косинский был предательски убит. Это ослабило восстание, но отнюдь не прекратило его. Осенью того же года волна восстания захлестнула почти все Поднепровье. Повстанческие отряды подступили к Киеву. Шляхта в панике стала разбегаться из города, "не желая, - по ироническому выражению киевского епископа Верещинского, - испить с киевскими властями того пива, какого они наварили". Повстанцы осадили Киев. Именно в это время было получено известие о нападении татар на Сечь. Польское правительство давно уже подстрекало крымского хана к походу на Запорожье. Теперь, воспользовавшись уходом казаков на "волость", татары бросились на Сечь. Небольшой казацкий гарнизон оказал мужественное сопротивление, но был вынужден отступить. Сев ночью на лодки, казаки отплыли вверх по Днепру. Татары разрушили все сечевые укрепления. Весть об этом заставила казаков снять осаду Киева и поспешить на Запорожье. Вскоре после этого восстание было жестоко подавлено. Однако спокойствие, добытое магнатами потоками крови, как это показали дальнейшие события, было обманчивым. Запорожское казачество принимало самое активное участие в народных восстаниях XVI- XVIII вв., направленных против крепостнического и национального угнетения. Отмечая выдающуюся роль Запорожья в многовековой героической борьбе украинского народа за свободу, Н. В. Гоголь писал: "Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и казачество на всю Украину"28. Действительно, трудно назвать сколько-нибудь значительное выступление народных масс Украины, застрельщиком или участником которого не были бы запорожцы. Весной 1594 г. по Украине распространилась весть о готовящемся нападении татар. Передавали, что многочисленное татарское войско вскоре вступит на Подолию, чтобы затем отправиться по приказу султана в Молдавию. Нападение татарских орд грозило неисчислимыми бедствиями народным массам. Тревога охватила также магнатские и шляхетские круги. Обеспокоен был и крупнейший восточноукраинский магнат, князь К. В. Острожский. Сдержать и отбить натиск татар могло лишь крупное войско, а собрать его в короткий срок не было возможности. В эти полные тревоги дни мужественный и решительный сотник надворных казаков князя Северин Наливайко обратился к своему патрону со следующим предложением: "Собрать по возможности больше товарищества (из казаков, крестьян и мещан. - В. Г.) и отправиться с ним туда, где в этом будет наибольшая нужда". Острожский охотно согласился. Сбор войска шел более чем успешно. В апреле Наливайко уведомлял князя: "По милости божьей товарищества собралось уже немало, при этом таких людей, которые привыкли жертвовать не только своим временем, но и жизнью"29. Своих казаков - их было около 2 - 2,5 тыс. человек, набранных в большинстве из сельской и городской бедноты, - Наливайко расположил в имениях брацлавской шляхты. Разумеется, шляхте это не могло нравиться. Однако опасность, грозившая со стороны татар, заставила ее до поры до времени мириться с присутствием казаков. В начале лета на Подолии появились татарские отряды, но, встретившись с казаками Наливайко, поспешно повернули в Молдавию. Казаки преследовали их и в числе других трофеев захватили около 4 тыс. лошадей. Слухи о поражении татарского войска достигли Молдавии и Валахии, где начались народные восстания против турецкого господства. 7. Восстание Северина Наливайко Наливайко, прогнав татар из Подолии, отправил на Запорожье посланцев. Прибыв в Сечь 1 июля 1594 г., они обратились к запорожцам с призывом поднять оружие против шляхетского господства на Украине. Казачество с большим сочувствием отнеслось к идее народной) восстания. Только старшина была против участия в нем. Однако, узнав, что к сечевикам присоединилась и часть реестровцев, стоявших на Запорожье, она изменила тактику и, стремясь сохранить свое влияние среди казаков, согласилась участвовать в походе. Во главе войска, отправлявшегося к Наливайко, был поставлен ее представитель Григорий Лобода. Не успели запорожцы достигнуть Брацлавщины, как там вспыхнуло восстание: в ночь на 16 октября казаки, руководимые Наливайко, перебили шляхту, съехавшуюся в Брацлав. Подошедшие запорожцы увеличили силы восставших. В 20-х числах ноября повстанцы овладели городом Бар. Тут была созвана казацкая рада, постановившая обратиться к украинскому народу с универсалами - призвать его к восстанию против магнатов и шляхтичей, а также принять меры к обеспечению войска оружием и продовольствием. Население живо откликнулось на призыв повстанцев. Волна восстания скоро докатилась до Винницы. Характеризуя настроение шляхты, теребовлянский староста Я. Претвич писал 25 ноября Я. Замойскому: "Какой там (в Виннице. - В. Г. ) ужас, как люди (шляхта. - В. Г .) убегают из домов своих, того и описать не могу"30. Претвич просил у канцлера позволения покинуть Теребовлю. Весной 1595 г. повстанческое войско разделилось: одна часть его, под предводительством Наливайко, двинулась на Волынь, овладела Луцком, повернула на север, в Белоруссию, и взяла Могилев. Падение этой сильной крепости стало сигналом к массовому восстанию белорусского крестьянства. Другая часть повстанческого войска с Лободою и Шаулою во главе пошла на Белую Церковь. Отсюда она должна была продвинуться к Киеву и затем берегом Днепра - в Белоруссию, где предполагала соединиться с Наливайко. Если бы этот план удался, шляхта Восточной Украины была бы окружена со всех сторон. Казалось, все благоприятствовало этому. Шаула взял Киев и двинулся в Белоруссию, где вскоре достиг Пропойска. Крестьяне всюду объявляли себя казаками, изгоняли шляхтичей, посылали в повстанческое войско свои отряды и продовольствие. Начались восстания и в самой Польше. Встревоженное размахом народного движения правительство Речи Посполитой спешно объявило о сборе посполитого рушенья (шляхетского ополчения). Не прошло и месяца, как посполитое рушенье уже готово было выступить в поход. Из Молдавии вернулись войска во главе с коронным гетманом Ст. Жолкевским и магнатские отряды, а на Могилев двинулось 15-тысячное конное литовское войско во главе с воеводой Буйвидом. Хотя повстанцы, несмотря на тяжелые условия зимнего времени и недостаток продовольствия и боеприпасов, отбили все приступы Буйвида, Наливайко решил покинуть Белоруссию. Он считал, что лучше не ждать Жолкевского под Могилевом, а встретить его на Брацлавщине, чтобы загородить ему дорогу на Украину. Вероятно, к этому Наливайко побуждало отсутствие вестей от Лободы и Шаулы. В середине декабря 1595 г. повстанцы оставили Могилев и через Быхов пошли на Староконстантинов. По дороге, обремененный ранеными и больными, Наливайко изменил свой план. Он решил уклониться от встречи с Жолкевским и двинуться на Поднепровье, рассчитывая соединиться там с отрядами Лободы. Выполнить этот маневр было очень трудно, так как предстояло преодолеть страшное зимой Дикое поле. Вместе с тем Наливайко надеялся, что Жолкевский не решится преследовать казаков в этой снежной пустыне. Но едва повстанцы перешли Синие Воды, как он предпринял атаку. Несмотря на тяжелое положение, казаки сильным ударом отбросили противника. Тогда Жолкевский прекратил преследование и занялся усмирением восставших в тылу. Несмотря на стужу, недостаток продовольствия и фуража, казаки весной 1596 г. появились под Белой Церковью, где уже более месяца стоял Лобода и вел переговоры с Жолкевским. Как и некоторые другие старшины, связанные с верхушкой казачества, Лобода был противником восстания, принявшего ярко выраженный антифеодальный характер. Вот почему при приближении Наливайко он отступил от Белой Церкви, двигаясь на северо-восток, к Днепру. Недалеко от Киева Лобода встретился с войском Шаулы, спешившим на соединение с Наливайко. Действия Лободы вызвали подозрение у повстанцев, и казацкая рада отрешила его от должности. После этого оба войска во главе с Шаулой двинулись к Белой Церкви, где и соединились с Наливайко. В повстанческом войске насчитывалось около 4 тыс. человек. Наливайко стал готовиться к штурму Белоцерковского замка. Но тут пришло известие, что на Белую Церковь идет Жолкевский с крупными силами. Это и побудило Наливайко отступить к Киеву. Здесь, на Поднепровье, в более заселенной местности, можно было надеяться на вовлечение в повстанческие отряды новых людей, что дало бы возможность восполнить огромную убыль, которую понесли восставшие в Диком поле. По дороге на Киев, у Острого Камня, Жолкевский снова настиг повстанцев. В жестоком бою обе стороны понесли большие потери. Казаки мужественно отбивались, неоднократно отбрасывая врага. Однако был ранен Наливайко. Жолкевский отступил, но послал за подкреплением. При сложившихся условиях Наливайко решил переправиться на левый берег Днепра и идти к Переяславу. Тут, на южном Левобережье, восстание еще не было подавлено. Казаки спешили, так как к Жолкевскому уже подходило на помощь войско во главе с князем Огинским, а другое, под предводительством Потоцкого, двигалось к Переяславу, стараясь опередить казаков и отрезать им путь в Россию, если они захотели бы перейти туда. В Переяславе Наливайко застал несколько тысяч стариков, женщин и детей, спасавшихся от мести врага. В таких условиях нельзя было рассчитывать на победу над численно превосходящим и лучше вооруженным неприятелем. Казацкая рада, собравшаяся на городской площади, постановила перейти на территорию России. Миновав Дубны, повстанцы переправились через р. Сулу и приблизились к урочищу Солоница. Отсюда до тогдашней русской границы оставалось всего около 100 километров. Тем не менее быстро преодолеть это расстояние повстанцы, обремененные семьями, не смогли. Тут и догнал их Жолкевский. У Солоницы казаки заложили лагерь. На болотистом берегу Сулы они насыпали валы, втащили на них возы и сковали их цепями. У трех ворот, сделанных в валах, возвели срубы, заполненные землей с пушками наверху. Стоял летний зной. Казацкий лагерь был переполнен людьми; недоставало воды, из-за отсутствия корма начался падеж скота. На лагерь сыпались неприятельские ядра. Но казаки мужественно отбивали все атаки врага. Ничто не могло заставить их просить у него милости. В эти тяжелые дни сторонники Лободы, казненного за измену, возобновили свою предательскую деятельность. В ночь на 7 июня они ворвались в шатер раненого Наливайко, связали его и вместе с Шаулой и другими руководителями восстания поспешили выдать Жолкевскому. Последний тотчас начал генеральный штурм казацкого лагеря. На сей раз, лишившись руководства, повстанцы не выдержали напора. Враг ворвался в лагерь, началась страшная резня - ни женщин, ни детей не щадили. Наливайко вместе с другими предводителями восстания был отправлен в Варшаву, где и казнен после мучительных пыток. В народе долго еще говорили о том, что шляхтичи называли их славного предводителя царем Наливаем и, издеваясь над ним, надели ему на голову раскаленную корону, а затем изжарили его в специально сделанном для этой цели медном быке. Восстание 1694 - 1596 гг. было первым крестьянско-казацким восстанием, охватившим огромную часть Украины. Никогда раньше массовое показаченье крестьянства и мещанства не достигало таких размеров. 8. Казаки в народных движениях XVI - первой половины XVII века После подавления восстания 1594 - 1596 гг. правительство Речи Посполитой и магнаты делали все, чтобы исключить возможность новых выступлений народных масс. Была увеличена численность коронного войска, стоявшего в Восточной Украине, усилены надворные войска в магнатских владениях, пополнен казацкий реестр надежными, с точки зрения правительства, элементами. Одновременно были приняты меры для усиления духовного порабощения украинского народа. Лучшим средством для этого как многие магнаты, так и правительство считали распространение католицизма. Особое внимание было уделено тому, чтобы разорвать связь народных масс Украины с Запорожской Сечью. После восстания Тараса (Трясило) в 1630 - 1632 гг. польское правительство решило воздвигнуть между Запорожьем и "волостью" такую преграду, которую, как ему казалось, уже никак не смогут преодолеть низовые казаки. В 1635 г. у первого днепровского порога была сооружена сильная крепость - Кодак. Она не только закрывала доступ за пороги и выход оттуда по Днепру, но и господствовала над окружающей местностью. Разъездные команды, высылавшиеся из крепости, постоянно рыскали в степи, задерживая всех подозрительных и бросая их в темницы. Если учесть, что дорога степью была очень опасной из-за постоянного риска стать татарским пленником, то сооружение Кодака основательно затрудняло связи с Сечью. В том же году Кодакская крепость, считавшаяся неприступным укреплением, была взята запорожскими казаками под предводительством Сулимы. И хотя вслед за тем она снова перешла в руки коронных властей, ее значение резко упало. Раздражало шляхту и постоянное участие в восстаниях реестровых казаков. Уже после восстания Наливайко стали раздаваться голоса об упразднении реестра. В 30-х годах XVII в, такие настроения резко возросли. Вопрос этот не раз поднимался и в сейме. Но король и его окружение противились этому по многим соображениям. Реестровое казачество служило в известном смысле орудием королевской власти на Украине и должно было в какой-то степени умерять своеволие магнатов. Кроме того, оно охраняло государство со стороны восточных степей, а во время турецко-татарских нашествий, быстро пополняясь крестьянами, вырастало в могучую, неодолимую силу. Подобные настроения шляхты вызывали волнения и среди реестровцев. Так, весной 1637 г. многочисленный отряд реестровцев во главе с Павлюком (Павло Бут) ушел на Запорожье. Павлюк был опытным и популярным в казацкой среде предводителем, хорошо известным и в Сечи. Он принимал участие в штурме Кодака и вместе с Сулимой был отправлен на казнь в Варшаву. Лишь благодаря счастливой случайности ему удалось избежать смерти. Самовольный уход части реестровцев предвещал новое восстание. Вскоре А. Кисель, известный волынский магнат и сенатор Речи Посполитой, исполнявший обязанности комиссара реестра, и коронный гетман Ст. Конецпольский получили еще более тревожные вести: те реестровцы, которые оставались на "волости", готовились последовать примеру Павлюка, а крестьяне продавали волов и другое имущество и покупали коней, седла и оружие. Более того, Павлюк с отрядом казаков неожиданно напал на Черкассы, где стояла реестровая артиллерия, захватил пушки и увез их на Запорожье. Избранный запорожцами гетманом, Павлюк обратился к народу с универсалами. Он звал всех идти на Запорожье, вступать в казаки и бороться за волю. Обращаясь к магнатам и шляхтичам, Павлюк угрожал им жестокими карами, если они не прекратят издеваться над народом. Народ внимательно прислушивался к призывам, шедшим из Сечи. Отряды крестьян, мещан и казаков по Днепру и сухопутьем, в конном и пешем строю уходили на Запорожье. В конце лета Павлюк во главе казацкого войска направился на Восточную Украину. Достигнув Крылова, он отправил на левый берег Днепра отряд с Карпом Скиданом и Семеном Быховцем. Они должны были арестовать реестровую старшину, находившуюся в это время в Переяславе, объединить вокруг себя местные повстанческие отряды и прибыть с ними в Чигирин. Это было исполнено. Доставленные в Чигирин старшины были по постановлению казацкой рады расстреляны как изменники. Коронный гетман немедленно известил Шляхту и старост о восстании на Украине и приказал зверски истреблять не только повстанцев, но и их семьи. Схваченных "бунтовщиков" власти должны были присылать к нему на расправу, их жен и детей убивать на месте, а дома жечь. "Лучше, - писал разъяренный Конецпольский, - чтобы на тех местах росла крапива, нежели множились изменники его королевской милости и Речи Посполитой"31. Стянутое в Бар коронное войско под начальством польного гетмана Н. Потоцкого двинулось на Белую Церковь. По пути оно встречало шляхтичей, бежавших с Левобережья. Глядя на их растерянные, испуганные лица, капеллан коронного войска патер Окольский иронически заметил: "Они действительно почитают то святое правило, что лучше лыковая жизнь, чем шелковая смерть"32. Поднепровье уже было в огне восстания. "Тут, - писал Потоцкий, - что ни хлоп, то и казак"33. Тем временем казацкое войско с Павлюком и Скиданом покинуло Чигирин и двинулось к местечку Мошны, куда должны были сходиться повстанческие отряды с Левобережья и реестровцы из Корсуня, Канева, Стеблова, вообще все, примкнувшие к восстанию. Потоцкий спешил навстречу казакам, и два войска столкнулись вблизи Мошен, под Кумейками. Казаки первыми атаковали врага. "Натиск крестьян, - записывал в свой дневник находившийся в польском лагере Окольский, - представлял выразительную картину: они шли в шесть рядов, с четырьмя пушками впереди, двумя по бокам и двумя сзади; в середине, между возами, Двигалось войско,... правильно разделенное на полки и сотни". Над казацкими рядами развевались знамена, У самого польского лагеря казаки наткнулись на присыпанное снегом болото. Сильный ветер от пылающих Кумеек гнал на них густой дым. Горячий пепел слепил глаза. Павлюк отдал приказ отступить, и казаки, отстреливаясь из пушек и самопалов, начали отходить к Мошнам. Но конница Потоцкого буквально шла за ними по пятам. Казаки вынуждены были остановиться, наскоро окружить себя возами и дать бой. Они сражались, как львы, и трижды отбросили неприятельскую конницу. "Хлопы, - писал Потоцкий, - проявляли мужество и стойкость и как один отказывались от мира. Те, у кого не было оружия, били жолнеров оглоблями и дышлами"34. Скоро, однако, к Потоцкому подоспели главные силы. Наступили решающие минуты. Жолнерам удалось поджечь в казацком лагере возы с сеном и соломой. Огонь дошел до бочек с порохом. Последовал взрыв. Но и после этого казаки продолжали удерживать свои позиции. Часто они голыми руками стаскивали с коней вражеских всадников. Потери казаков были велики. Особенно остро ощущался недостаток пороха. Все это заставило казаков отступать к Мошнам. Но и Потоцкий теперь уже не решался их преследовать. "Старые воины сознались, - писал Окольский, - что никогда не бывали в столь продолжительном и сильном огне и не видели такого множества трупов"35. Когда на другой день Потоцкий подступил к Мошнам, казаков уже там не было. Они двигались к Черкассам, а оттуда - к Боровице. В пути казацкое войско разделилось. Павлюк с несколькими тысячами казаков остался в Боровице, а Скидан с отрядом отправился на Запорожье за подкреплением. Все попытки Потоцкого сломить осажденного в Боровице Павлюка не имели успеха. Тогда польный гетман предложил казакам вступить в переговоры. Изнуренные боями, казаки приняли это предложение и отправили в польский лагерь своих представителей - Павлюка с несколькими старшинами. Едва, однако, те вышли из местечка, как были схвачены, закованы в цепи и отправлены в Варшаву. Через несколько дней Потоцкий объявил об условиях капитуляции. Казаки должны были строго выполнять все приказы коронных гетманов и ликвидировать Запорожскую Сечь. Тут же Потоцкий назначил новую реестровую старшину. Должность старшего реестра была отдана Ильяшу Караимовичу, войскового писаря - Богдану Хмельницкому, есаулов - Федору Лютаю и Левку Бубновскому. Были назначены и новые полковники. Нужно сказать, что, за исключением Караимовича, известного прислужника коронного гетмана, в свое время бежавшего из Переяслава под угрозой ареста его повстанцами, и ряда подобных ему, некоторые назначенные Потоцким старшины были участниками восстания. Этим, а также относительно легкими условиями капитуляции гетман хотел повлиять на остальных повстанцев - побудить их прекратить сопротивление. Из-под Боровицы коронное войско двинулось подавлять восставшие села и местечки; одна часть его жгла, вешала и сажала на кол людей на Правобережье; другая вместе с самим Потоцким отправилась за Днепр. Польный гетман, вступив, например, в Нежин, центр своего староства, велел на всех дорогах, которые вели в город, поставить виселицы с казненными, а по приходе в Киев приказал прежде всего посадить на кол перед замком славных предводителей повстанческих отрядов Кизиму и его сына. Охваченные чувством ненависти к поработителям, крестьяне и мещане бежали на Запорожье. Туда же отступали и повстанческие отряды. Как и раньше, Сечь оставалась тем очагом, где должно было вспыхнуть снова пламя народного протеста. Действительно, уже в марте 1638 г. из Запорожья на "волость" выступило несколько тысяч повстанцев. Во главе их стоял гетман Яцко Острянин. Повстанческое войско разделилось на три части. Главные силы с Острянином пошли на Левобережье и заняли Кременчуг, а затем повернули на Хорол и Омельник. Запорожская флотилия под начальством Гуни поднялась по Днепру и заняла ряд переправ - от Кременчуга до Чигирин-Дубравы. Скидан с остальным войском пошел вдоль правого берега и занял Чигирин. Повстанцы ставили перед собой сложную задачу: уничтожить части коронного войска на Левобережной Украине под начальством Ст. Потоцкого, брата польного гетмана. Чтобы отрезать Ст. Потоцкого от Правобережья, они поспешили занять днепровские переправы. Первое крупное сражение на Левобережье произошло в мае у Голтвы, занятой и укрепленной повстанцами. Ст. Потоцкий потерпел поражение, отступя к Лубнам. Острянин двинулся за неприятелем. Но едва казаки подошли к Лубнам, как на них, утомленных переходом, двинулось шляхетское войско. На казаков, все же успевших стать лагерем и окружить себя возами, с одной стороны, бросались пехота и конница, с другой - реестровцы, приведенные к Потоцкому Караимовичем. Начался ожесточенный бой. "Поле, - писал Окольский, - уже обильно оросилось кровью, стрелка часов давно уже перешла за полдень, уже миновала вечерня, а битва все еще продолжалась, оставаясь нерешенной"36. Но вот перед вечером казаки отбросили и погнали врага. Хотя они и выиграли бой, но потери их были велики. Кроме того, им недоставало пороха и продовольствия. Поэтому Острянин немедленно (в ночь на 17 мая) выступил к Миргороду, где были селитренные варницы. Здесь он узнал, что на помощь Ст. Потоцкому идут два войска: одно из них - под начальством Н. Потоцкого, другое - И. Вишневецкого. Решив разбить Ст. Потоцкого прежде, чем подойдет к нему подмога, Острянин направился через Лукомль на Слепород, а затем на Жовнин. Этот марш был очень тяжел и неудачен. Казаки вынуждены были остановиться и заложить лагерь на невыгодном для обороны месте, при впадении Суды в Днепр. Потоцкому удалось прорвать в нескольких местах линию их обороны. Считая дальнейшее сопротивление нецелесообразным, Острянин с частью войска переправился через Сулу и перешел русскую границу. Оставшиеся в лагере казаки избрали гетманом Дмитрия Гуню, представителя запорожской серомы, мужественного предводителя. Под его руководством казаки восстановили лагерь и еще несколько раз отбили натиск противника. 20 июня стало известно, что из Переяслава уже вышло войско Н. Потоцкого. Гуня решил выбрать лучшее место для обороны и той же ночью отвел войско к устью р. Старца (близ с. Градижска). Казаки остановились на высоком берегу Днепра, с другой стороны у них был Старец, с третьей - болото. Но укрепить лагерь им не удалось, так как их догнала конница Н. Потоцкого. Следом за нею подошли силы Ст. Потоцкого и И. Вишневецкого. Теперь шляхетское войско имело безусловный перевес в численности и артиллерии. Тем не менее оно не надеялось сломить противника силой. Поэтому Потоцкий попытался разделить повстанцев, отколоть от общей их массы реестровцев. Его посланцы, явившиеся для переговоров в повстанческий лагерь, заявили от имени сейма, что отныне реестр увеличивается до 6 тыс. человек и за казаками будут сохраняться их права и вольности. Казацкая рада с негодованием отвергла такие предложения. Повстанцы заявили, что взялись за оружие не ради привилегий кучки реестровцев, а чтобы освободить весь народ. Между тем у казаков уже кончился порох и на исходе были запасы продовольствия. В этих условиях часть реестровской старшины, находившейся в повстанческом лагере, стала уговаривать казаков пойти на соглашение с Потоцким. Некоторые казаки еще надеялись договориться с Потоцким и отправили к нему депутацию. Казаки, выступавшие против соглашения, во главе с Гуней той же ночью покинули лагерь на Старце и ушли на Запорожье. Депутаты, явившиеся к Потоцкому, сошлись на том, что повстанцы могут спокойно разойтись по домам, а ближайший сейм рассмотрит их претензии. Но как только повстанцы, разделившись на небольшие группы, появились на дорогах, их стали безжалостно истреблять части коронного войска и шляхетские отряды. В том же 1638 г. польское правительство издало так называемую Ординацию, которая предусматривала расширение реестра до 6 тыс. человек. Однако отныне начальником реестрового войска считался не реестровый гетман, а комиссар, назначаемый королем из "знатных" особ. Реестровое войско было разделено на шесть полков - Переяславский, Каневский, Черкасский, Чигиринский, Белоцерковский и Корсунский. С целью изоляции Запорожья в 1639 г. были проведены работы по укреплению Кодакской крепости и усиливался ее гарнизон. Народные восстания 90-х годов XVI - 30-х годов XVII вв. явились своеобразной прелюдией освободительной войны 1648 - 1654 гг., в которой запорожское казачество сыграло выдающуюся роль. В конце января 1648 г. в Запорожской Сечи вспыхнуло восстание против шляхетского господства на Украине. Повстанцы избрали гетманом бежавшего в Сечь Чигиринского сотника Богдана Хмельницкого. Польский современник М. Голинский писал: "Все скопляется около них (казаков. - В. Г .), покидая панов своих"37. К главному казацкому войску, пришедшему из Сечи, со всех сторон подходили повстанческие отряды. Городская беднота объявляла себя казаками. Но к казакам присоединилась и зажиточная часть горожан, а также часть мелкой украинской шляхты и православного духовенства. Таким образом, движение стало общенародным. Запорожское казачество горячо поддержало идею воссоединения Украины с Россией. 9. В борьбе с турецкими и татарскими захватчиками С конца XV в., со времени подчинения Крымского ханства, Оттоманская Порта стремилась использовать Крым как форпост для завоевания Украины и других славянских земель. Несмотря на страшную угрозу турецких и татарских нашествий, польские и литовские магнаты почти ничего не делали для обороны юго-восточных границ государства. Пользуясь этим, татары и турки порознь и вместе постоянно вторгались на украинские земли, Русь, в Польшу и Литву. Подойдя к польско-литовской границе, татарская орда обычно делилась на множество мелких отрядов. Последние, быстро продвигаясь вперед, захватывали большие пространства и доходили до глубинных районов Польши и Литвы. Так, во время набега 1474 г. татары дошли до Бара (Подолия), Збаража (Волынь) и Галича (Прикарпатье), опустошив огромную территорию (около 700 км в длину и около 200 км в ширину). В 1527 г. татарское войско, насчитывавшее 25 тыс. человек, достигло Пинска на севере, Люблина и Белза - на западе. Жестокость захватчиков не знала предела. Пути, по которым проходили вражеские орды, освещались заревом пожаров и устилались трупами убитых и замученных жертв. Тысячи и десятки тысяч людей, крепко связанных сырыми ремнями, угонялись в Крым. Здесь пленников ожидало новое несчастье: детей отнимали у родителей, жен - у мужей, сестер - у братьев. Десятая часть пленных шла в виде налога хану, часть - мурзам и другим феодалам. Хан, беки и мурзы обычно посылали невольников на работы в свои имения. Чтобы предупредить побеги, невольникам ставили клейма на лбу и щеках, отрезали уши, вырывали ноздри, калечили ноги, заковывали в кандалы. Обычная пища их состояла, по свидетельству современников, "из мяса падали, гнилого, некрытого червями и вселяющего отвращение даже собакам". Татарская знать воспитывала у подрастающего поколения жестокость и презрение к невольникам. Она нередко отдавала их для забав своим детям, особенно подросткам. Те стреляли в беззащитных из лука, метали в них камни, рубили саблями или же потехи ради сбрасывали с высоких скал. Основная масса пленных предназначалась для продажи. Крупнейшими невольничьими рынками, далеко известными за пределами Крыма, были Кафа (Феодосия) и Газлеви (Евпатория). Современники называли Кафу ненасытной пучиной, поглощающей человеческую кровь. На рынке оценщики и покупатели, работорговцы из Турции, Версии и других стран, осматривая живой товар, заставляли невольников открывать рот и показывать зубы, бегать, поднимать тяжести. Купленных гнали партиями с рынка на корабли. Здоровых и сильных мужчин перепродавали затем в имения восточных феодалов, в рудники; женщин - в гаремы, разные мастерские. Значительная часть мужчин попадала на турецкие каторги - большие гребные суда. На каторге гребцы располагались двумя рядами вдоль бортов по пять-шесть человек за каждым веслом. Прикованные железными цепями к скамьям, гребцы должны были мерно взмахивать веслами под звуки тулумбаса (род бубна). На их обнаженные спины градом сыпались удары бичей и палок. Нечеловеческие условия жизни и труда в неволе приводили пленников к скорой гибели. Поэтому татарские и турецкие феодалы нуждались в постоянном притоке свежей рабочей силы. Чаще других подвергались набегам татарских орд юго-восточные районы Киевщины, Волыни и Подолии. Эти богатые и живописные местности могли бы быть, по словам современника, цветущим краем, "если бы не набеги и вторжения татар"38. Главная тяжесть обороны от татарских и турецких полчищ ложилась на плечи местного населения, прежде всего казаков. Отмечая заслуги украинских казаков в деле защиты не только своей родины, но и Польши, шляхтич Б. Папроцкий (XVI в.) писал: "Не имея от вас (польских панов. - В. Г.) никакой помощи, они (казаки. - В. Г.) доставляют вам такое спокойствие, как поставленным на откорм волам, а вы, считая себя выше их, выпрашиваете себе в этих (украинских. - В. Г.) областях имения". Султанская Турция, продолжал Папроцкий, подобно зверю, разинула свою пасть на Польшу, но казаки бесстрашно кладут в нее свою руку. Казаки бросаются в пропасть войны, пренебрегая всеми опасностями, "и когда совершают что-нибудь полезное, - говорит в заключение Папроцкий, - всем вам от того прибывает слава"39. Казаки не ограничивались пассивной обороной. Они предпринимали отважные сухопутные и морские походы на Турцию и Крым. Во время этих кампаний казаки разрушали прибрежные вражеские укрепления, опустошали имения крымской и турецкой знати, освобождали невольников и т. д. С ранней весны вблизи Сечи, в Войсковой скарбнице (тут, по словам Боплана, находилась своеобразная казацкая верфь), кипела работа. Одни казаки резали и строгали бревна, доски, мачты, другие строили корпуса лодок, третьи курили смолу и конопатили эти лодки, четвертые готовили паруса, пушки, припасы. Так рождалась знаменитая запорожская "чайка". Она имела около 20 м в длину, около 4 м в ширину я столько же в глубину. Кормы у "чаек" не было. Ее заменяли два руля, по одному в каждом конце, что обеспечивало "чайке" быстроту при поворотах. К бортам "чайки" прикреплялись при помощи бечевки связки тростника. Они помогали судну удерживаться на поверхности воды в случае бури и аварии. Вооружение "чайки" составляли 4 - 6 Фальконетов (мелкокалиберных пушек). Вмещало это судно от 50 до 70 человек. Каждому из них положено было иметь саблю, два ружья, пять - семь фунтов пороха. Перед походом в "чайки" грузили ядра, порох, бочки с пшеном, сухарями, сушеной рыбой, пресной водой. Окончив приготовления, запорожцы спускались вниз по Днепру. Обычно в устье реки казаков подстерегали турецкие галеры. Поэтому, чтобы обойти их, казаки перетаскивали свои лодки по суше до определенного пункта, а затем снова спускали их на воду. Когда турки узнавали о появлении запорожцев на море, "тревога, - писал Боплан, - распространялась по всей стране до самого Константинополя"40, гонцы скакали вдоль всего побережья, предупреждая правителей областей об опасности. В хорошую погоду "чайки" шли под парусами, а в шторм и при встрече с врагом - на веслах. Черное море большую часть года неспокойно. Но запорожцев это не устрашало. Очевидцев, наблюдавших борьбу запорожцев с бушующим морем, приводило в изумление их искусство мореходов. "Настоящее чудо, - писал один из них, - как можно противостоять на таком маленьком судне, оплетенном хворостом, разъяренному морю..., ветер вздымает высоко пенистые волны, кажется, вот-вот разнесет их, но они удерживаются на поверхности... Видел... собственными глазами, как буря... подняла и рассеяла их... Но тут же они вновь построились в ряды и продолжали двигаться в прежнем Порядке". Запорожские "чайки" были значительно быстроходнее тяжелых турецких галер. Однако последние имели мощный корпус, сильную артиллерию и многочисленный экипаж. Поэтому запорожцы избегали встреч с галерами днем. Но если столкновение оказывается неизбежным, "казаки, - свидетельствовал Боплан, - бывают непоколебимы". Никто не двигается со своего места: одни заряжают ружья, а Другие стреляют из них по врагу "так, что пальба, весьма меткая, не прекращается ни на минуту"41. Галеры обстреливали казаков из пушек. Заметив неприятеля, казаки немедленно спускали паруса, брались за весла и отходили от него настолько, чтобы не упустить из виду. В полночь, приблизившись незаметно к врагу, одна половина казаков начинала грести изо всех сил, в то время как другая становилась с заряженными ружьями, готовая к нападению. Бесшумно подплыв к галере, казаки брали ее на абордаж, уничтожали экипаж, забирали пушки и провиант, а корабль топили. Весной 1538 г. запорожцы напали на Очаков, опорный пункт турок на северном побережье Черного моря, и нанесли ему значительный ущерб. Ровно через три года запорожцы повторили свой поход, при этом разрушили часть замка и порта, почти уничтожили гарнизон, убив также его начальника и двух помощников. 19 сентября 1545 г. казаки на 32 лодках вновь появились под Очаковом, уничтожили и захватили в плен много турок. В 1604 г. запорожцы совершили нападение на три крупные крепости, в том числе на Варну. Ее падение произвело сильнейшее впечатление на современников. Султан потребовал от польского правительства сурового наказания запорожцев. Но оно ответило, что запорожцы представляют собой скопище беглых разных национальностей, в том числе турок и татар, не подчиняющихся "ни королю, ни Речи Посполитой". "Если вы их истребите, - заявило польское правительство, - с нашей стороны не встретите никаких возражений"42. Очень часто запорожцы выступали в союзе с донскими казаками. Тогда эти походы приобретали особую силу. Турки стремились запереть казакам выход в море. С этой целью султан приказал перегородить Днепр у Тавани железной цепью. Ее протянули от крепости Кизи-Кермена до о. Тавани, а отсюда до крепости Аслан-Кермена, оставив посреди Днепра "ворота". На них из крепостных башен навели пушки. Турки были уверены, что эту преграду не обойдет ни одна "чайка". Но запорожцы нашли выход. Подплыв ночью к Тавани, они спускали по Днепру деревья с привязанными к ним цепями и другими металлическими предметами. Деревья с шумом и грохотом ударялись о цепь, и турки открывали в темноте стрельбу. Когда она утихала, казаки быстро разрывали преграждавшую им путь цепь и спешно выходили в открытое море. Иногда они обходили это опасное место: поднимались до Кодака, а оттуда р. Самарой, Волчьими Водами и другими водными путями достигали Азовского моря. В 1608 г. казаки, по свидетельству современника, "удивительной хитростью" взяли, разрушили и сожгли Перекоп, а в 1609 г. напали на Белгород и придунайские турецкие крепости Измаил и Килию. Походы на Крым и Турцию запорожцы часто предпринимали вместе с реестровцами. Такие совместные выступления запорожских и реестровых казаков не раз вызывали сильнейшее беспокойство у польского правительства. Однако оно было бессильно помешать этому. Особенным успехом походы казаков против татарских и крымских захватчиков отличались во втором десятилетии XVII в., когда ими предводительствовал гетман реестрового казацкого войска Петр Конашевич-Сагайдачный. В 1614 г. казаки во главе с Сагайдачным захватили Синоп, уничтожили его гарнизон, сожгли арсенал и все корабли в гавани. Узнав об этом, султан в припадке ярости велел повесить великого визиря Насух-пашу. За казаками была направлена погоня. Турки настигли их у Очакова и причинили им немалые потери. Коронный гетман Ст. Жолкевский поспешил принести султану по этому поводу свои поздравления. Весной следующего, 1615 г. казаки на 80 "чайках" появились в пределах турецкой столицы. Это было неслыханной дерзостью, так как в Стамбуле, кроме моряков, всегда находилась многочисленная гвардия султана. Казаки подожгли портовые сооружения и повернули назад. Сам падишах, развлекавшийся ловлей рыбы в своей загородной резиденции, видел огромные столбы дыма и пламени, вздымавшиеся у рейда. В погоню за "чайками" была отправлена целая флотилия. Когда она догнала их у Очакова, казаки вступили в бой. Они взяли на абордаж и потопили несколько галер, в том числе и ту, на которой находился начальник флотилии. Остальные галеры обратились в бегство. Таким лее замечательным был повод 1616 г. на Кафу. Казаки овладели крепостью, уничтожили большой турецкий гарнизон и сожгли флот. Во время этого похода было освобождено много пленников. Отважные походы запорожцев приводили в трепет турецких феодалов. Украинский летописец вкладывает в уста турецкого султана следующие примечательные слова: "Когда окрестные панства (государства. - В. Г.) на мя возстают, я на обидви уши сплю, а о козаках мушу (принужден. - В. Г.) единым ухом слухати"43. 10. Пролог войны 1621 года Военное искусство и бесстрашие казаков вызывали изумление современников. Итальянец д'Асколи, долго живший в Крыму, писал: "Казаки так отважны, что не только при равных силах, но и 20 чаек не побоятся 30 галер падишаха, как это видно ежегодно на деле"44. По словам самих турок, никого они так не страшатся, как казаков. Это признал и известный хронист Найма. "Можно уверенно сказать, - писал он, - что не найти во всем мире людей более отважных, которые меньше думали бы о жизни или меньше боялись бы смерти. Как рассказывают люди, сведущие в военном деле, эта голь своим уменьем и храбростью превосходит все другие народы". Казаки отвоевывали у татар принадлежавшие прежде славянам причерноморские и приазовские степи. Их походы на Турцию и Крым производили огромное впечатление на Западе и Востоке. Покоренные Турцией народы с благодарностью взирали на запорожцев как на силу, содействовавшую их освободительным стремлениям. Что касается европейских дворов, прежде всего австрийского, французского, английского, венецианского, то они уже начиная с XVI в. стали рассматривать казаков как серьезнейший фактор в борьбе против турецкой агрессии. Казаки, так уверенно действовавшие на Черном море и безбоязненно нападавшие на столицу Оттоманской Порты, развеивали миф о ее непобедимости. Это ясно выразил Томас Ро, английский посол в Стамбуле. Описывая нападение казаков на турецкую столицу 9 июня 1624 г., Томас Ро заметил: "Эта дерзновенная акция раскрыла ту удивительную истину, касающуюся великой державы, что она, считаясь такой грозной и могущественной, на самом деле слаба и беззащитна"45. Казаки основательно подрывали не только военно-политический престиж все еще могущественной Османской империи, но и ее военные силы. Вместе с тем они перед всем тогдашним миром демонстрировали мощь и освободительные устремления мало известного в те времена Западной Европе украинского народа, угнетаемого феодальной Польшей. Ненависть турецких феодалов к украинским казакам, рожденная чувством страха, не знала границ. Султан Мурад III (1574 - 1595 гг.) гневно выговаривал польским послам в Константинополе за то, что их правительство не может удержать казаков от походов на турецкие владения: "В своем ли уме вы? Кто когда мог мне противиться?.. боится меня Персия, дрожат венецианцы, просят пощады испанцы, немцы должны дать то, что я им приказываю... весь мир трепещет передо мной"46. За обещание удержать запорожцев от морских походов турецкое правительство готово было отказаться от своих притязаний на Польшу. Все договоры, заключенные Оттоманской Портой с Речью Посполитой, содержали это наиболее важное для турецких правителей условие. Сильнейшие удары по Крыму и Турции наносили и донские казаки. Особенно грозными были совместные походы украинского и русского казачества. 18 мая 1618 г. в Турции по вопросу о дальнейших мерах борьбы с запорожцами и донцами состоялось специальное совещание, на котором присутствовали послы Нидерландов, Венеции и других европейских стран. Не менее широкий резонанс на Западе и Востоке имела борьба казаков с татарскими и турецкими захватчиками на суше. В этом смысле исключительно важна та роль, которую сыграло украинское казачество в Хотинской войне. Как известно, прелюдией ее был разгром турками польского войска и магнатских отрядов осенью 1620 г. у Цецоры (под Яссами) и вблизи Могилева на Днестре. В бою с турками погиб и коронный гетман Ст. Жолкевский. Отрубленная голова его, воткнутая на копье, сначала была выставлена у шатра турецкого военачальника, а затем отправлена султану. После Цецоры в Стамбуле решили, что настал час нанести решающий удар по Польше. В Турции начались большие военные приготовления. Перед дворцом падишаха в Стамбуле был водружен бунчук. Это означало, что войско поведет сам султан Осман II. Весть о событиях в Молдавии и о подготовке Турции к походу на Польшу вызвала смятение в Варшаве. Уже в начале ноября 1620 г. для обсуждения создавшегося положения был созван сейм. Сеймовые послы упрекали погибшего Жолкевского в том, что он, ослепленный ненавистью к казакам, не призвал их к походу в Молдавию. Не желая делить лавры будущей победы с казаками, коронный гетман, по их словам, говорил: "Не хочу я з Грицями воювати, нехай ідуть до ріллі або свиней пасти". Своим поведением по отношению к казакам, заключали послы, Жолкевский обрек на гибель польское войско. Несмотря на серьезную угрозу, нависшую над Польшей, шляхта не хотела идти ни на какие жертвы. Она настаивала на увеличении казацкого реестрового войска за счет "охочих". Это освободило бы ее от больших налогов, необходимых для найма коронного войска, и от участия в посполитом рушенье. Казаков, говорили на сейме, можно бы легко набрать тысяч двадцать, главное - "имя их (у турок и татар. - В. Г.) пользуется славой и уважением". Послы предлагали отправить к казакам представителей, которые от имени короля пообещали бы старшине староства и "державы", а рядовым казакам - увеличение жалованья. Кроме того, предлагалось заявить украинскому населению о готовности Речи Посполитой сделать уступки православным в религиозном вопросе. Сейм принял постановление об увеличении коронного войска, а также о наборе 20 тыс. казаков и назначении им жалованья в сумме 100 тыс. злотых в год (этих денег едва ли хватило бы на набор одной тысячи жолнеров). В связи со смертью Жолкевского булава коронного гетмана была передана виленскому воеводе К. Ходкевичу. К реестровым казакам с королевской грамотой тотчас же был отправлен шляхтич Б. Обалковский. На Украине в это время шла борьба между верхушкой реестрового казачества, во главе которой стоял гетман Сагайдачный, и основной массой казачества, поддерживаемой запорожцами. Это казачество выдвинуло своего предводителя - Бородавку. Сагайдачный выступал за ослабление национального и религиозного гнета на Украине. Бородавка боролся за резкое увеличение реестрового войска путем приписки к нему крестьян, то есть за ослабление не только национального, но и крепостнического гнета. Летом и осенью 1620 г. Сагайдачный принял живейшее участие в восстановлении на Украине православной иерархии, ликвидированной после Брестской унии 1596 года. Тогда же он со всем реестровым казачеством торжественно вступил в члены Киевского братства, публично заявляя таким образам о готовности казачества защищать национальные права украинского народа. В начале 1620 г. Сагайдачный отправил в Москву посланцев. Его представитель Петр Одинец заявил в Посольском приказе: "Прислали их все Запорожское Войско, гетман Саадачной с товарыщи, бита челом государю, объявляя свою службу, что оне все хотят ему, великому государю, служить головами своими"47. Влияние Бородавки в народе было обусловлено тем, что он выступал за признание казачьих прав за всем "показачившимся" населением. На призыв Бородавки откликнулись крестьяне и мещане, надеявшиеся вступлением в казаки избавиться от панского ярма. При этом они забирали в королевских и шляхетских имениях коней, оружие и разные припасы, необходимые для похода. Опасность турецкого нашествия, грозившая страшным бедствием населению, а также постановление сейма о расширении реестра до 20 тыс. побудили Бородавку пойти на соглашение с Сагайдачным. 15 июня оба войска - одно во главе с Сагайдачным, другое - с Бородавкой - сошлись на раду в урочище Сухая Дубрава. Кроме королевских посланцев, на раду прибыл православный митрополит Иов Борецкий с многочисленным духовенством. Масса вооруженного казачества и бурная обстановка, в которой проходила рада, производили сильное впечатление. Рада постановила выступить в поход против турок и отправить представителей к королю для переговоров о расширении реестрового войска и об обеспечении казацких прав. Представителями были избраны гетман Сагайдачный, епископ Курцевич и еще два лица. Они направились в Варшаву, а казацкое войско во главе с Бородавкой пошло в Молдавию, навстречу двигавшимся к Днестру турецким полчищам во главе с Османом П. Турецкие силы польский современник Юрий Воротский определял в 162 тыс. человек, не считая татарских отрядов. По другим данным, турок было более 200 тысяч. Для устрашения "неверных" Осман II вел с собой четырех боевых слонов. Хотя турки уже стояли у границ Речи Посполитой, польское правительство еще не располагало силами для борьбы. Попытки его найти союзников за границей успеха не имели. Папа Павел V ограничился одним сочувствием "благочестивому рвению" польского короля Сигизмунда III защищать христианство. Что же касается денежной помощи, то наместник апостола Петра заявил, что не может дать ни гроша. Австрийский император Фердинанд II, на которого польские магнаты особенно надеялись, не разрешил даже вербовать в своей стране солдат в польское войско. В самой же Польше войско собиралось очень медленно. Жолнеры не хотели покидать обжитые зимние квартиры. Начальники жаловались: если одних жолнеров "не только королевским универсалом, но даже кием из дома не выгонишь, [то] другие... разбегаются прямо из-под хоругвей". У коронного гетмана Ходкевича, стоявшего во Львове, не было реальных сил для отпора турецкому натиску. "Если так идут дела вначале, - с тревогой писал он литовскому канцлеру Л. Сапеге, - то что же будет дальше?" Лишь в августе 1621 г. войско, насчитывавшее примерно 40 тыс. человек, наконец, было собрано и отправлено к Днестру. Ходкевич расположил его на левом берегу реки, напротив Хотина, у с. Браги. Турецкие военачальники решили поспешить к Хотину и дать бой Ходкевичу до того, как к нему подойдут казаки. Между тем 40-тысячное казацкое войско, возглавленное гетманом Бородавкой, с 20 медными и 3 железными пушками переправилось через Днестр, разрушило крепость Сороки и направилось навстречу туркам. Вскоре казаки вступили в бой с передовыми отрядами турецкой армии. Несмотря на явное неравенство сил, они, по словам Я. Собеского, "счастливо и со славой боролись с турками". По рассказу другого современника, армянского хрониста О. Каменецкого, казаки, встретившись в Молдавии с турками и татарами, "8 дней вели крупные бои против них, пока не убили силистрийского пашу по имени Гусейн и многих других". Казацкое войско медленно, при непрерывных стычках с врагом, приближалось к Хотину. Запорожцы в это время боролись с турками и на море. Еще в июне 1621 г., когда султан выступил из Константинополя, они напали на турецкие корабли, доставлявшие в Белгород-Днестровский осадные пушки, порох, ядра и провиант, и захватили их. Двигаясь далее, казацкая флотилия появилась у турецкой столицы, разрушила один из ее фортов и вступила в Галату, после чего повернула назад. Вести о действиях запорожцев вызвали сильную тревогу в турецком войске. Приближенные султана советовали ему вернуться в столицу. Запорожцы не ограничились нападением на Стамбул. Когда турецкая армия перешла Дунай, казачье войско разделилось на две части. Одна напала на Трапезунд, другая - на белгородских татар. Спасаясь от казаков, татарские семьи, захватив с собой стада, бежали к Измаилу, под защиту турок. Против казачьих "чаек" были направлены турецкие галеры под начальством Галил-паши (они стояли в дунайских гирлах и охраняли мост). Казаки на 18 "чайках" напали на галеры и потопили их, сняв предварительно с них 15 больших пушек. Из моряков Галил-паши, по словам турецкого очевидца, мало кто вернулся к своим48. 11. Хотинская кампания В то время, как казаки самоотверженно боролись с турками и татарами на суше и на море, польские военачальники никак не отваживались перейти Днестр. Они решили дождаться подхода Бородавки. Однако тот отказался присоединиться к польскому войску до тех пор, пока оно не вступит в Молдавию. Казаки опасались, вероятно, того, как бы польские магнаты не заключили мир с султаном и не обрушились бы затем на них объединенными силами. В такой обстановке коронное войско, наконец, где-то около середины августа переправилось черед Днестр и заняло позиции под Хотином, охраняемым небольшим польским гарнизоном. Лагерь Ходкевича, имея в тылу Хотин, фронтом был обращен к юго-востоку, а флангами упирался в скалистые берега Днестра. Через несколько дней к Хотину с 16-тысячным войском прибыл королевич Владислав. То обстоятельство, что казаки еще не соединились с коронным войском, очень беспокоило польских военачальников. Они чутко прислушивались к разным вестям о казаках. Однажды, повествовал Я. Собеский, "пронесся слух, будто запорожцы совсем не придут; отчаяние выражалось на лицах солдат и начальников; головы опустились; слышен был тихий ропот, когда [эта] печальная новость передавалась по палаткам"49. Вскоре в польский лагерь прибыл из Варшавы Сагайдачный, радостно встреченный Ходкевичем, и тотчас же отправился к казацкому войску, чтобы ускорить приход его под Хотин. Едва, впрочем, Сагайдачный выехал, как от Бородавки к Ходкевичу приехал полковник Дорошенко с известием, что казаки подошли к Могилеву. Тогда Сагайдачный при поддержке своих сторонников схватил Бородавку, обвинил "во многих преступлениях" и казнил. 1 сентября казацкое войско, во главе которого теперь уже стоял Сагайдачный, заняло позиции на левом крыле польского лагеря. В этом же лагере под Хотином находились также донские казаки (по одним данным - 200, по другим - 700 человек). 2 сентября к Хотину подошли турецкая армия и татарские отряды. Турки заложили лагерь на горе, в одной миле от расположения польских войск. На огромном пространстве вдоль Днестра виднелись бесчисленные шатры, фуры, лошади, верблюды. Посреди лагеря стояли пестрые, богато разукрашенные палатки военачальников. Над ними сверкали золоченые шары, развевались флажки, серели чучела орлов с распростертыми крыльями. Возле палаток, охраняемых стражей, стояли воткнутые в землю бунчуки. Над всем этим возвышалась ставка Османа. Вокруг лагеря, не имевшего полевых укреплений, были расставлены пушки. Их насчитывалось, по одним данным, 200, по другим - 500. Осадные пушки, ядра которых весили до 55 кг, издавали при стрельбе оглушительный грохот. Коронный гетман Ходкевич являлся сторонником оборонительной тактики. Его девизом, по словам Я. Собеского, было "во что бы то ни стало держаться в оборонительном положении и осторожно выжидать военного счастья". Большие надежды Ходкевич возлагал на валы, "из-за которых он рассчитывал, - по заключению того же Собеского, - безопасно обстреливать неприятеля... [и] выдерживать их (турок. - В. Г.) приступы"50. На другой день по прибытии под Хотин Осман, не дав своему войску отдохнуть, повел его на польский лагерь. При этом всю силу своего удара турки направили на казаков как на наиболее боеспособную часть польского войска, рассчитывая сначала разгромить их, а потом уже покончить с остальными. Началась ожесточенная сеча. Казаки, как свидетельствовал П. Пясецкий, мужественно отразили атаку турок. Султан понес большие потери и вынужден был отойти. Казаки преследовали противника51. 5 сентября на рассвете, перестроив свои войска, султан напал на польский лагерь с нескольких сторон одновременно. Основной удар, однако, был направлен теперь на позиции, занятые шляхтой. Последняя уже с самого начала проявляла тревогу и старалась уклониться от боя. "Многие шляхтичи, - писал оскорбленный поведением своих собратьев Собеский, - принадлежавшие к знатнейшим фамилиям, скрывались на возах между провиантом; их (силой. - В. Г.) вытаскивали из этих убежищ". Шляхта не выдержала натиска турок и бросилась бежать, но тут дорогу врагу заступила обозная челядь. Она не только оттеснила турок, но, соединившись с казаками, погналась за ними и ворвалась во вражеский лагерь. Казаки и челядь рубили врагов, захватывали пленных, оружие, коней. "Запорожские казаки, - писал очевидец, - отбили несколько турецких пушек, но, не имея возможности увезти их, так как пушки были скованы цепями, порубили под ними колеса". Собеский с чувством горечи и обиды за шляхту писал: "Толпа черни..., а не оружие могущественного рыцарства поколебало грозную турецкую силу". Вечером 9 сентября совершенно неожиданно для неприятеля казаки, увлекая за собой польскую обозную челядь, ворвались в лагерь Османа. Турецкое войско охватила паника. Султан с двумя обозами бежал три мили. Примеру его последовали другие; турецкий лагерь опустел. Для закрепления успеха казаков им необходимо было подкрепление. "Ходкевич, - отмечал Собеский, - верхом на коне стоял у ворот своего окопа, когда примчался гонец с известием, что казаки с несколькими польскими отрядами заняли уже лагерь Османа и что для полной победы недостает только подкреплений"52. Однако Ходкевич под предлогом позднего времени приказал прекратить бой. Таким образом, по вине польского военачальника победа была упущена. Казаки вынуждены были вернуться на свои позиции. События этого вечера потрясли турок. "После неожиданного вторжения запорожцев в лагерь Османа, - писал Собеский, - турками овладела паника: люди всех званий и сословий были в неописуемой тревоге; сам Осман, еще так недавно думавший, что нет в мире никого могущественнее его, теперь собственными глазами увидел всю шаткость своего положения". В бессильной ярости он проклинал своих военачальников и даже самого себя. Он говорил: "Те, которые клялись мне драться как львы, сами постыдно бежали в страхе"53. За каждую доставленную ему казацкую голову Осман обещал награду в 50 злотых. Турки скоро убедились, что польские военачальники избегают наступательных действий. Доказательством этому было позорное поведение Ходкевича 9 сентября. Султан решил перейти к длительной осаде польского войска, лишив его возможности получать подкрепления. А тем временем татарские орды опустошали Брацлавщину, Подолию, Буковину, Волынь, дойдя до самой Галичины. Скоро под Хотином появился ясырь, и "стоны пленников оглашали турецкий лагерь". Злодеяния татар и преступное бездействие коронного гетмана вызвали возмущение в казацком лагере. "Ропот и недовольствие, - по свидетельству Собеского, - с каждым днем возрастали среди казаков". Недовольство приняло открытый характер. К казакам были отправлены представители Ходкевича, которые умоляли продолжать сражаться, обещая, как и раньше, признать всех казаками, выплатить им жалованье. Вскоре к Осману подошло подкрепление - двадцатитысячное войско Каракаш-паши, и 28 сентября султан приказал начать штурм. На казацкие и польские позиции непрерывным потоком двигались вражеские полчища. Гремели полевые и осадные пушки. Но проникнуть в польский лагерь туркам не удалось. И на сей раз, как гласило польское донесение, "особенно много (врагов. - В. Г.) вывели из строя запорожские казаки"54, которые, обойдя турок, неожиданно ударили им в тыл. Хотя атаки (турок успешно отбивались, положение в польском лагере ухудшалось. Не хватало провианта, свинца для пуль, ядер. Негодной оказалась по вине интендантов значительная часть пороха. Ряды войска быстро таяли от свирепствовавшей в лагере дизентерии. А о посполитом рушенье, которое король собирал в Польше, не было ни слуху, ни духу. Все это заставляло польских военачальников стремиться поскорее заключить мир. 27 сентября умер Ходкевич. Начальствование над войском принял польный гетман Ст. Любомирский. 29 сентября он отправил в турецкий лагерь своих представителей с предложением заключить мир. Предложение вполне соответствовало желанию турок, понесших в ходе военных действий огромные потери и не видевших способа сломить сопротивление противника. 9 октября воюющие стороны заключили перемирие. Первым пунктом, на исполнении которого султан особенно настаивал, было обязательство Польши запретить казакам предпринимать походы на турецкие владения и наказывать их за это. Польский король обязывался также платить крымскому хану "упоминки". Султана договор обязывал сажать на молдавский трон лиц, дружественно относившихся к Польше. Победа в Хотинской войне досталась Польше. Основная цель, поставленная турками - захват украинских и польских земель, - не была осуществлена. Польша была спасена от турецкого нашествия. Благодаря кому была достигнута эта победа? Многие шляхетские и буржуазные польские историки целиком приписывают ее польской шляхте, будто бы проявившей под Хотином невиданный героизм. Однако польские участники Хотинской войны были другого мнения на этот счет. Я. Собеский, например, писал: "Если трусость немногих может опозорить целый народ, то тени наших предков по справедливости должны стыдиться своих потомков, ибо во время этого похода немало было таких, которые покидали свои хоругви, бежали как днем, так и ночью, предпочитая скорее погибнуть в быстрых волнах реки (Днестра. - В. Г.), нежели со славой отражать грозящую отечеству опасность". Чтобы "положить предел позорному бегству", польские военачальники запретили, по словам Собеского, восстанавливать мост через Днестр, хотя он и был необходим войску55. Пример неустрашимости, военной инициативы и стойкости показали как раз те, к кому польская шляхта относилась с нескрываемыми враждебностью и презрением, прежде всего казаки, а также обозная челядь и слуги. Хотинскую войну, кроме того, нельзя, вопреки многим авторам, сводить к сражению непосредственно у Хотина, хотя там и развернулись решающие бои. Война началась еще в Молдавии и на Черном море. На этом первом этапе войны с турками и татарами боролись, и притом один на один, только казаки. Нельзя забывать также и о той ценной услуге, которую оказало в деле победы над врагом местное украинское и молдавское население. Хотинская война имела важные последствия для Османской империи. Поражение турецких войск обострило социально-политические противоречия в стране. Вскоре после возвращения Османа II в столицу начались волнения. 19 мая 1622 г. восставшие ворвались во дворец, убили великого визиря Делавер-пашу и многих представителей придворной знати. Самого Османа с веревкой на шее толпа сначала водила по улицам Стамбула, а затем умертвила. Волнения в столице нашли отклик в разных частях страны. Усилилась освободительная борьба покоренных Турцией народов. Украинские казаки продолжали борьбу с турецко-татарскими захватчиками. Разумеется, обещание польского правительства воспрепятствовать казацким походам на турецкие и крымские владения не имело никакого результата. Уже в 1622 г. запорожцы совместно с донскими казаками появились на Анатолийском побережье и, как гласил документ, "турского царя города Трапизона мало не взяли, а посады выжгли и высекли, и живота всякого, и корабли, и наряд (пушки. - В. Г.), и гостей (купцов. - В. Г.) турского царя поймали"56. 21 июля. 1624 г. запорожцы и донцы появились у Стамбула. Они плыли, по рассказу современника, "на 150 длинных, быстро несущихся на парусах и на веслах лодках, с 10 веслами на каждом борту, по два гребца на весло". Турецкие власти выслали из столичной гавани навстречу казакам целый флот в 500 галер и других судов. Кроме того, для охраны Босфора было выставлено 10 тыс. воинов. Несмотря на это, казаки высадились в гавани, сожгли маяк и другие портовые сооружения, после чего "вернулись к своим берегам с добычею и сознанием, что потревожили Оттоманское царство в самой его столице". Походы казаков ослабляли военную мощь Османской империи, содействовали освободительной борьбе угнетенных Турцией народов, оказывали большую помощь европейским государствам, выступавшим против султанской агрессии. В этих походах казаки проявили выдающееся мужество, удивительную стойкость и военный талант. ПРИМЕЧАНИЯ 1. С. Герберштейн. Записки о московитских делах. СПБ. 1908, стр. 173; "Relacye nuncyuszow apostolskich i innych osob о Polsce od roku 1548 do 1690". T. I. В. - Poznan. 1864, str. 128 - 129. 2. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. I. Киев. 1890, стр. 22. 3. "Польские мыслители эпохи Возрождения". М. 1960. 4. S. Grondski. Historia belli cosacco-poionici. Pestini. 1789, p. 15. 5. "Kronika Marcina Bie'skiego". T. II. Sanok. 1856, str. 882. 6. "Которые козаки в верху Днепра и с наших сторон ходят водою на низ до Черкас и далей и што там здобудут, с того со всего воеводе киевскому десятое мают давати", - читаем в грамоте от 1499 г. великого князя Литовского Александра. "Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею". Т. I. СПБ. 1846, стр. 170. 7. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II. Киев. 1896, стр. 295. 8. S. Grondski. Op. cit., p. 21. 9. См. "Архив Юго-Западной России, издаваемый временною комиссиею для разбора древних актов" (далее АЮЗР). Ч. VI. Т. I Киев. 1876, стр. 45 - 47; ч. VII. Т. II. Киев. 1890, стр. 368. 10. Опись черкасского замка от 1552 г., кроме "уходов", расположенных у порогов, называет и "уходы" за порогами - у Томаковки, Базавлука, Аргачика и даже Тавани. Казаки "уставичне (постоянно) там живут на мясе, на рыбе, на меду з пасек, сапетов (рыбных промыслов) и сытят там себе мед, яко дома". АЮЗР. Ч. II. Т. I. Киев. 1861, док. 15, стр. 103. 11. "А когда з уход за ся уверх идут, ино з добычи их берет староста вить (пошлину) осьмую часть: з рыб, з сала, з мяса, з кож и зо всего". Там же, док. N 14, стр. 83 и др. 12. "Kronika Marcina Biclskiego". Т. III. Sanok. 1856, str. 1358. Выражение "na korzeniu" некоторые авторы переводят словами "в курене". 13. "Kronika Marcina Bielskiego". T. Ill, str. 1359. 14. К. Маркс. Стенька Разин. "Молодая гвардия", 1926, N 1, стр. 107. 15. М. Грушевский. Байда-Вишневецький в поезії и історії. "Записки" украінського наукового товариства в Киэви. Київ. 1909, стор. 139. 16. "Книга Посольская. Метрика Великого княжества Литовского". Т. I. М. 1843, док. 88, стр. 139. 17. Там же, стр. 40. 18. Lemercier-Quelquejay Сh. Un condottiere lithuanien du XVIe siécle. "Cahiers du monde russe et soviétique". Vol. X. 2e cahier. P. 1969. Эта интересная статья основана на документах, недавно извлеченных автором из государственных архивов Турции. 19. АЮЗР. Т. II. СПБ. 1865, док. 142, стр. 155 - 156. 20. Интересно в этом отношении заключение, к которому пришел Ш. Лемерсье-Келькеже. "Похоже на то, - пишет он, - что... в войске Вншневецкого вовсе не было или же было очень мало запорожских казаков" (Lemercier-Quelquejay Сh. Op. cit, p. 279). 21. Данный вопрос, применительно главным образом к русским казачьим областям, освещен в статье И. Г. Рознера "Антифеодальные государственные образования в России и на Украине в XVI-XVIII вв.". "Вопросы истории", 1970, N 8. 22. "Архив Маркса и Энгельса". Т. VIII, стр. 154. 23. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 318 - 319. 24. С. Мышецкий. История о козаках запорожских, М. 1847, стр. 15 сл. 25. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып, II, стр. 243 - 244, 302 - 303. 26. Там же, стр. 304. 27. Там же, стр. 230, 303. 28. Н. В. Гоголь. Соч. Т. II. М. 1951, стр. 70. 29. "Listy St. Zolkiewskiego (1584 - 1620)". Krakow. 1868, str. 64, 65. 30. "Listy St. Zolkiewskiego (1584 - 1620)". Krakow. 1868, str. 59 - 60. 31. "Воссоединение Украины с Россией". Документы и материалы. Т. I. М. 1953, стр. 179. 32. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II. Киев. 1896, стр. 177. 33. Государственная публичная библиотека УССР. Рукописный фонд. Польские рукописи, д. 94, л. 465. 34. Там же, л. 479. 35. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 199, 204. 36. Там же, стр. 228. 37. M. Goliriski. Zapiski mieszczanina Kazimierzskiego (1640 - 1665), str. 55. (Фотокопия рукописи хранится в Институте истории АН УССР). 38. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. I.. Киев. 1890, стр. 19, 61. 39. Цит. по: И. Первольф. Славяне, их взаимные отношения и связи. Т. II. Варшава. 1888, стр. 170. 40. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 345. 41. Там же, стр. 348. 42. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII. Львів. 1912, стор. 60. 43. "Летопись Гр. Грабянки". Київ. 1854, стор. 20. 44. П. Надинский. Очерки по истории Крыма. Симферополь. 1951, стр. 81. 45. Д. С. Наливайко. Західноєвропейські автори кінця XVI - поч. XVII ст. про роль українських козаків у боротьбі з турецькою агресією. "Український історичний журнал", 1968, N 6, стор. 144. 46. "Kronika Marcina Bielskiego". T. III. Sanok. 1856, str. 1630. 47. "Воссоединение Украины с Россией". Т. I, стр. 3. 48. См. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 228. 49. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 63. 50. Там же, стр. 74 - 75. 51. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 249. 52. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 85, 74, 76. 53. "Kronika Pawla Piaseckiego". Warszawa. 1888, str. 299. 54. "Жерела до історії України - Руси". Т. VIII, стор. 241. 55. "Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси". Вып. II, стр. 84, 85. 56. "Воссоединение Украины с Россией". Т. I, стр. 42.
  11. Это говорит только об одном - нельзя абсолютизировать. Хотя я подозреваю, что шкуры Сегессера - это может быть и заказуха (особенно в отношении французов), даже "я художник, я так вижу" (в отношении конных латников). Но свидетельства от Джонса - это интересно и без иконографии, но вполне однозначно.
  12. У Стукалина, все-таки, имеет смысл делать скидку на регион и эпоху. Великие Равнины, преимущественно - не ранее самого конца 18 века. При этом север с черноногими и сиу его интересует куда как больше, чем команчи, не говоря об апачах и ютах. Помянутые чинуки - это культуры северо-запада. Апачи и  тимуки имели контакты с испанцами (и не только с ними) с 17 и 16 века, соответственно. Это обитатели "испанского пограничья".Те же сиу на Равнины только в самом конце 18 века выкатились. На северных равнинах металлические наконечники для стрел - это конец 18 века, о чем тот же Стукалин пишет. Лошади и ружья там тоже вторая половина 18 века. А дальше... Ни для американских регуляров, ни для жителей фронтира длинномерный холодняк в 19-м веке, в общем, не был особо характерен. А те же томагавки индейцы с удовольствием покупали и использовали.
  13. https://maoist.livejournal.com Но у него специализация - скорее майя, а не Мексика после Конкисты. ИМХО, скорее можно у Абакумова поинтересоваться, он Конкистой интересовался. Это https://maj-buzzard.livejournal.com или Cathartid на XLegio. Опять же - если брать именно Мексику после завоевания, то там изображения индейских аукзилариев со шпагами чем-то необычным не являются.    Media luna - насколько понимаю, это рабочее орудие испанских пастухов и забойщиков, изначально небоевое. Но... Было у меня где-то описание, как испанские пастухи такими штуками английский десант изничтожали.
  14. Еще о мечах у индейцев: Там же, p. 123. Это только те моменты, когда ясно, что обе стороны вооружены металлическими мечами. А еще масса упоминаний о sword вообще, но в основном, имелись в виду разные деревянные мечи, в т.ч. макуавитль.
  15. Шлем и оплечье из Nebraska History Museum (приобретены в 1990 г., известны в частной коллекции с 1890-х годов, недавно проведенный анализ показал возраст предметов около 200 лет): Источник: http://westerndigs.org/origin-of-spanish-armor-found-in-texas-desert-stumps-scientists/ Т.е. предметы около 1790 г. Принадлежность и место изготовления - под вопросом. Кто использовал - также неизвестно.
  16. Кстати, к вопросу о саблях у индейцев - все тот же Segesser II, но в прорисовке современной - лучше видно: Атакуют лагерь Педро де Вильясура индейцы пауни и отоа. Только на этом фрагменте сабли видны у 7 из них. Дата создания - после 1720 и до 1758 г. У Стукалина использование индейцами сабель и мечей отрицается. Как связаться с Беляевым? Вроде, его регион - Мексика.
  17. Вот увеличенное изображение конных латников: http://benedante.blogspot.com/2014/03/the-segesser-hide-paintings.html Кто же это?
  18. Относительно "команчи - не команчи" - вот с сайта музея в Нью-Мехико, где хранится эта картина: https://www.museumfoundation.org/exhibitions/segesser-hide-paintings/ Соответственно, оружие атакующих может быть плодом фантазии авторов - на этом же сайте высказывается предположение, что и картина была сделана специально в Нью-Мехико, а не "безвестным индейцем-пауни, участником событий 1720 г.", как тоже предполагалось.  
  19. Вот карта расселения индейских племен, с которыми сталкивались испанцы:  
  20. Интересная подборка испанского оружия в Америке: Особенно интересна media luna - вот зарисовка конной милиции с таким оружием (вторая половина XVIII в.): Зачем столько воинов со столь специфическим оружием?
  21. Кстати, основным источником, утверждающим, что пауни и ото получили в бою помощь французов - пресловутые картины Сегессера. Изначально речь шла о том, чтобы изгнать французских торговцев, которые стали продавать индейцам ружья. А тут - везде нарисованы французские солдаты в треуголках и синих мундирах. Дальше - больше, появились фамилия командира и количество французских солдат (35 человек - сравнимо с количеством испанцев - 40) и т.п.
  22. 2 кожаных полотнища, купленные миссионером Сегессером, изображают в одном случае - да, гибель экспедиции Вильясура. В другом - сложно сказать.  Нашел целый ряд работ посвященных покупке Сегессера - для Америки редкий случай раннего иконографического источника хоть с некоторой долей подробностей. Посмотрим, что и на основании чего отождествляют. Но тяжеловооруженные всадники с мечами и перьями - никак не испанцы. Испанцы на тех же кожаных картинах Сегессера изображены вот так (гибель отряда Вильясура): Прорисовка - хорошо видны детали вооружения: А у "бронемамонтов на бронемишках" как раз мечи типа "Бильбао"!
  23. Ну а теперь о веселом. В теме про "-измы" многие просто кричали о том, что Англия хотела не дать завоевать России Турцию. На самом деле все было совершенно иначе. Следует понять, что британские дипломаты на Востоке в то время - это чаще всего бывшие работники Ост-Индской компании, которые мыслили категориями компании и отстаивали ее интересы. Возьмем к примеру посла в Персии (1836-1844) Джона МакНила. С 1816-го - помощник хирурга в ОИК. С 1828 года губернатором Бомбея переведен на дипломатическую службу Ост-Индской компании (да-да, была и такая! вы например можете себе представить отдельную дипломатическую службу Газпрома? Ну хорошо, Дженерал Электрик? Вот и я не могу, а в ОИК она была), по слухам - косвенно участвовал в убийстве русского посла Грибоедова в Тегеране в 1829 году. Далее, в 1834-м переходит на реальную дипломатическую службу, и в 1836 году (при содействии ОИК, конечно же) - посол в Персии. Посол в Турции Стратфорд Канниг. Его кузен, Джордж Канниг является членом Совета по Контролю за Индией, при этом у Стратфорда широченные связи с правлением ОИК. Как вы понимаете, такие биографии формировали мировоззрение. Так вот, главной страной на востоке, отделяющей Россию от владений ОИК, для англичан виделась совершенно не Турция - а Персия. Тот же Пальмерстон в 1837 году взволнованно призывал Парламент в лице Ирана сделать барьер между русским движением в Азии и экспансией ОИК. При этом, тот же Понсоби говорил, что "Россия - ползучая (расползающаяся?) империя, такая же, как наша". Но ведь не будешь же своим гражданам прямо писать - мужики, мы против России, потому как Персию мы хотим себе. Вот и приходилось выдумывать на ходу, в чем смысл этой "нашей борьбы". Сначала на щит подняли право на самоопределение азиатских народов. Потом боролись за свободу и счастье "независимой Черкессии" (тут отличился Уркварт). А потом говорили, что борются с продвижением России в Турции, чтобы защитить последующий русский натиск на Персию. То есть Проливы Англии как таковой вообще были не нужны и неинтересны. Торговый оборот Британии в Черном море был микроскопическим, все основные торговые площадки в Турции расположены в Малой Азии, и для торговли с Россией балтийский маршрут намного сподручнее. Но англичане сознавали и настоящую проблему Персии. Ее правитель Моххамед-Мирза был молодой, со слабым характером, больше всего на свете любил выпить и ЖМЖ. Поэтому его первым министром стал Мирза Хаджи-Агасси, высокоумный балбес, вообразивший, что он знает все на свете. Вот как его описывал Бларамберг: "Человек он был эксцентрического характера и нрава. Невежественный в высшей степени во всем, он утверждал, что принадлежит к секте суфиев (философы, и вообразил, что может по звездам угадывать судьбу людей; часто болтал чистейший вздор и хвастал своим хладнокровием и самообладанием. Так, он прочитал плохой персидский перевод книга Бурьенна о жизни Наполеона I и возомнил, что похож на маршала Нея. Он также уверял, что Наполеон только потому совершал такие великие дела, что его собственная душа (т. е. душа Мирзы Хаджи-Агасси) пребывала с ним, в то время как его тело оставалось в Персии. Он присутствовал во время сражения у Елизаветполя (сентябрь 1826 г.), но при первом вражеском пушечном залпе пустился наутек и чистосердечно в этом признавался, добавляя, что свист первых русских ядер показался ему плохим предзнаменованием для исхода сражения." Про осаду Герата персами я уже писал, это просто прекрасно, на мой взгляд. Я уже цитировал, но с удовольствием еще раз это сделаю: "Несмотря на то что персидская армия располагала 60 пушками, среди которых были 12–, 18– и 24-фунтовые, первый министр полагал, что их калибр недостаточен, чтобы овладеть Гератом. Он приказал построить в лагере литейную мастерскую для отливки 42–, а позднее 70-фунтовых пушек. С этого момента он каждое утро пропадал в своей новой мастерской, даже завтрак ему приносили туда. И однажды за завтраком он выразился следующим образом: «Граф Паскевич был вынужден везти орудия из России через Кавказские горы, чтобы осадить мой родной город Эривань. Только их транспортировка стоила ему 60 тыс. туманов. А вот я здесь, под стенами Герата, сам лью пушки, и они мне ничего не стоят». Действительно, дрова для топки плавильных печей ему ничего не стоили, так как для этого использовали фруктовые и другие деревья в окрестностях. Единственно, на что он тратил большие суммы, так это на покупку меди и цинка в Хорасане и на их транспортировку. Первая пушка 42-фунтового калибра была отлита на 1 ½ фута короче, потому что ошиблись в весе металла. Никто ее не испытывал, и после второго выстрела она разорвалась, причем не обошлось без жертв среди артиллеристов. После этого министр приказал отлить две гигантские пушки 70-фунтового калибра, но так как не хватало металла, у ханов, командиров батальонов и остальных офицеров была реквизирована часть их кухонных кастрюль, а также колокольчики верблюдов, мулов и вьючных лошадей, чтобы наскрести необходимое количество меди для литья. Министр хотел отлить шесть таких пушек, но не смог раздобыть нужного количества металла во всем Хорасане и вынужден был, к сожалению, довольствоваться лишь двумя пушками, на которых была выгравирована высокопарная надпись. Он вообразил, что стены Герата могут развалиться даже от грома этих пушек (как стены Иерихона в библейские времена). Когда же ему заметили, что отлить в лагере достаточное количество ядер 70-фунтового калибра невозможно, он и на это имел ответ. Он, например, с апломбом заявил: «Ядра эти пробьют стены, пролетят через весь город, пронзят противоположные стены и упадут в поле; я пошлю туда своих всадников, чтобы собрать их и привезти обратно»." В общем, понятно, что с такими правителями и врагов не надо. Но вернемся к англичанам. В 1836 году у них началось помутнение рассудка (точнее, у части, связанной с ОИК). С подачи Лейси Эванса воротилы ОИК решили, что царь Николай.... готовит поход в Индию. Лейси Эванс даже называл точные цифры войск вторжения: 20 тысяч конницы при 100 тысяч коней, выступив из Персии, через две недели захватят Кабул, а через месяц будут поить своих лошадей в водах Инда. Заканчивал свои рассуждения Лейси-Эванс тем, что царь Николай не остановится ни перед чем, лишь бы захватить Индию. В доказательство он приводил цитату из "Московской газеты" (что-то я о такой не слышал), где было напечатано: "Go on! go on! debt-burdened Albion; thy hour is not yet come, but be assured we sha11 soon teach thee a 1esson at Ca1cuttao" (перевод что-то типа: "Марш! Марш! Погрязший в долгах Альбион! Твой час еще не настал, но скоро мы тебе дадим урок в Калькутте"). С учетом того, что Лейси Эванс был любителем пить до состояния хламидии, скрещенной с инфузорией-туфелькой, не исключено, что эту цитату он просто увидел в белой горячке. Особый гнев мыслителей из ОИК вызывало то, что русский солдат по их мнению был рабом, и этот раб может, если захочет, дать звезды таким просвещенным, и таким образованным столпам мироздания, каковыми являются англичане. Правда в 1853-м лорд Грей заявил совершенно другое: "Русские невежественны и отсталы, поэтому никогда не построят такую совершенную военную машину, какой является британская армия". 1854-1855 годы показали, чего стоит британская армия в деле) В Крым перевезли 22 тысячи солдат, из них 18 тысяч к весне просто померли, причем только 2500 человек в бою. "Совершенная военная машина" забилась песком и просто развалилась. Резюмируя. Так это я о чем? О причинах войны в головах британского истеблишмента. Для них Черноморской флот Лазарева и русская армия в Дунайских Княжествах были авангардом, который быстренько разгромит Турцию, и далее... сделает резкий маневр на восток, дабы захватить Персию. То есть Проливы и их режим для англичан были просто фиолетовы, были только способом вести торг с русскими, но никак не задачей и целью. И да, напоследок. Вроде как я нашел, почему целью войны в конце-концов стал Севастополь. Дело в том, что в 1840-е годы в Севастополе с визитом был дипломат ОИК Олифант. Так вот, в своем отчете он писал, что Севастополь как крепость очень слаб, захватить его можно легко, а российский флот не в состоянии серьезно бороться за Севастополь. Эти слова ткнули Раглану в 1854-м, когда в Варне обсуждались варианты действий против России. Мол, чувак, да это просто. Пара недель, и ты - второй Веллингтон, а рядом - Даннас, который второй Нельсон. Уже потом, к ноябрю 1854 года, внутренний голос, наверное, сокрушенно вздохнул: "Чувак, боже мой, как я ошибся!" Via
  24. Апачей. Это картина начала 18 века. Из "серии", если так можно сказать, "The Segesser Hide Paintings". Там еще есть картина с разгромом испанского отряда под руководством  Pedro de Villasur в 1720 французами и их союзниками.   А вот еще рисунок. Насколько понимаю - Калифорния, 1791 год. Щит и копье, по крайней мере, видно очень даже неплохо.
  25. (продолжение. Начало: 1) 2. Безлюдные виды На доброй половине гравюр Касамацу Сиро: людей (и животных) нет — пустынные пейзажи, со зданиями или без. Лишь изредка мелькают крошечные, как муравьи, человеческие абрисы. На почётном месте, конечно, виды Фудзи. А в основном — лес, река, горы, маре, пустынные городские улицы… За окнами свет — дома обитаемы, но жителей не видно. Моря, кстати, не очень много. Но есть. В основном — Токио и окрестности, но не только: Парк Уэно и Синобадзу особенно любимы. Тоже присутствие людей несомненно, но их не видно: А тут люди вполне присутствуют — но не как участники, а как наблюдатели: Знаменитые храмы тоже иногда выглядят соверщенно пустыми: А особенно Сиро: любил мосты. По которым у него тоже очень редко кто-то идёт. И в более поздних работах — то же: Интерьеры тоже обычно — без обитателей: А картинки с людьми (а также богами и буддами) – в следующий раз. Via
  26. Садомская Н. Н. Галисийцы // Вопросы истории. - 1971. - № 6. - С. 214-220. Предки галисийцев гальеги (gallegos) с древности заселяли крайний северо-западный угол Пиренейского полуострова, открытый Атлантическому океану и Бискайскому заливу. На юге река Миньо отделяет Галисию от Португалии, на востоке соседка Галисии - горная Астурия. В отличие от других исторических областей Испании в Галисии численность населения падает. За десять лет, с 1955 г., она уменьшилась на 14781 и составила к 1965 г. 2619605 человек1. Отсталый аграрный край с преобладающим крестьянским населением (в сельской местности проживает 4/5 его жителей)2, слабой буржуазией и немногочисленным пролетариатом3, Галисия всегда заявляла о себе "тише", чем промышленные национальные области Испании Баскония и Каталония. Еще Страбон4 в I в. н. э., описывая северные племена полуострова (галаиков, астуров, кантабров, васконов и др.), противопоставлял их отсталость и дикость цивилизованности иберов юга. Но даже крупнейший современный испанский этнограф Хулио Каро Бароха5 все еще выделяет север Пиренейского полуострова в особую этнографическую зону. Эти земли оказались изолированными от старинных средиземноморских влияний (финикияне, греки, карфагеняне), но зато более открытыми для центральноевропейских. Принято считать, что здесь лучше всего сохранились дороманские традиции народной племенной культуры. Однако внутри этого комплекса объединены разноязычные народы: португальцы, галисийцы, астурийцы, баски. Языки делят его на вполне самостоятельные этнографические ареалы. Границы галисийского языка на редкость точно совладают с границами исторической области Галисии. Отметим также, что внутри Галисии встречается единый тип крестьянского каменного дома, рудиментарных круглых построек "пальясо", свайных амбаров "оррео", двухколесных повозок типа арбы, народной одежды, сельскохозяйственных орудий. В пережитках дохристианских верований Галисии больше аналогий с кельтскими и германскими культами, чем с иберийскими. В галисийском фольклоре самые сильные следы оставила лирика средневековых трубадуров. Он резко отличается от леоно-кастильского, в котором преобладает героический эпос (результат неучастия Галисии в военных действиях периода Реконкисты). Наибольшей живучестью и оригинальностью в настоящее время отличается в Галисии музыкальное народное творчество. Его мелодическое своеобразие сохранило в чистоте традиции средневековой лирической песни. Многие исследователи6 указывают на их сходство с песнями Бретани, Шотландии и Ирландии, объясняя это общими кельтскими традициями. Самое древнее из дошедших до нас письменных свидетельств упоминает о племенах эстримниев7 на этой земле. Античные авторы пишут, что в первой половине I тысячелетия до н. э.8 сюда проникли кельты и задержались здесь дольше, чем в каком-либо ином районе Иберии. По-видимому, галаики, давшие название римской провинции "Галисия", образовались от смешения различных кельтских племен с местными эстримниями9. Римляне завоевали страну галаиков на век позднее (I в. н. э.), чем юг и центр полуострова. Романизация протекала здесь вяло и медленно. Однако и гальеги заговорили, наконец, на народной латыни; к V в., когда на полуостров двинулись германцы, гальеги были уже романизованным народом. Свевское королевство (417 - 585 гг.) - первое самостоятельное государство на их земле. Свевы принесли сюда германский язык, который оставил следы в современном галисийском в виде лексических и топонимических заимствований (например, названия поселений - Suegos, Suebos и т. д.). Именно в свевский период сформировалась основа современного галисийского языка с романским субстратом10. А в 585 г. Свевское королевство было поглощено вестготской державой, занимавшей тогда почти весь Пиренейский полуостров. В VIII в., когда Испанию завоевали арабы, в Галисию бежало множество вестготских рыцарей и духовенства, но в собственно галисийский этнос они внесли немного, оставшись изолированной аристократической прослойкой. Арабы задержались здесь тоже недолго. Правда, в 716 г, они захватили Лиссабон, Коимбру, Порту, Брагу, Оренсе и Луго, но уже в 718 г., в обход Галисии, битва при Ковадонге открыла Реконкисту. Север страны стал средоточием христианского сопротивления маврам на несколько столетий. Реконкиста положила начало той двойственности государственного самосознания галисийцев, которая им присуща в значительной мере и теперь. С одной стороны, именно тогда стала определяться Галисия как самостоятельное государство, а галисийцы - как особая этническая общность; с другой - это стремившееся к обособлению королевство постоянно втягивалось в общеиспанские дела. Линия размежевания в старинных племенных границах особенно обозначилась тогда, когда в XII в. из Галисии выделилась в самостоятельное владение Португалия. Государственная граница по реке Миньо стала к XIV в. границей и языковой. Но до сих пор еще в этнографии Португалии и Галисии много общего. В тот период, когда весь полуостров был занят постоянными войнами, а на севере сохранялось относительное спокойствие, необычайно возросла роль галисийского языка. "Галисийско-португальская поэзия обладала в глазах всей Испании такой притягательной силой, что в Кастилии лирика родилась как иноземное растение, - писал известный филолог Менендес Пидаль. - В течение всего XIII в., кто бы то ни был - сеньор ли Камероса Диас, или сеньор Бискайи дон Лопес Диас де Аро, или позднее король Альфонс X и его современники Перо Гарсия Бургосский, либо Перо Амедо Севильский, - все они писали лирические стихи по-галисийоки"11. Но Галисия стала в ту пору центром общеиспанского притяжения по другой причине. Здесь находилась главная святыня всего испано-христианского мира - храм "святого патрона" Испании Яго в Сант-Яго-де-Компостеле. Сюда, к великолепному романскому собору, строившемуся в течение нескольких столетий, стекались толпы паломников. Отсюда исходили идеологические импульсы, вдохновлявшие крестовые походы против мусульман. В период расцвета Сант-Яго Галисия могла оказаться во главе государственного объединения всех испанцев. Но этого не произошло, ибо не галисийцы, а кастильское рыцарство взяло на себя главную роль в Реконкисте, а отвоеванные у арабов земли заселялись свободными от крепостной зависимости крестьянами Кастилии, Леона и Астурии. В Галисии же в то самое время усиливался процесс прикрепления крестьян к земле, поскольку началось массовое бегство их на отвоеванные территории Кастилии и Леона. Тогда-то, в X - XIII вв., стала складываться в Галисии система полуфеодальных держаний "форо" (сохранившихся до середины XX в.), оказавшая громадное влияние на структуру землепользования и предопределившая многие черты национального характера галисийцев. Это была система аренд, дававшая известные льготы крестьянству в свое время, но не шедшая ни в какое сравнение со свободой землепользования у кастильских земледельцев. Тогда же определилась такая важная особенность долгосрочной аренды "форо", как равный раздел земли между наследниками, без права ее купли-продажи. Это породило затем чрезвычайную дробность земельных парцелл, выросшую в современную "проблему минифундизма"12. Разница в социально-экономической организации двух королевств сказалась затем на неравномерности их развития, сделавшей возможным политическое подчинение Галисии Кастилией. Когда католическим королям Фердинанду и Изабелле удалось в 1479 г. объединить Кастилию и Арагон, пришел конец независимости галисийцев. В 1480 г. против непокорных галисийских сеньоров двинулись королевские войска. Было снесено 46 замков13, мятежные феодалы казнены или изгнаны, а население обложено налогами. Во главе "Аудиенсии королевства Галисия" встал наместник испанского двора. Кастильский язык с того времени начинает наступление на галисийский, постепенно снижая его до уровня разговорного языка деревни. Старый "гальего" употреблялся в официальных документах, по мнению акад. В. Ф. Шишмарева, лишь до начала XVII века14. Новые хозяева земель - кастильские аристократы - проматывали ренту "форо" при мадридском дворе. Капиталы уплывали, никто не вкладывал их в дело. Первые торговые и промышленные предприятия были основаны здесь каталонскими дельцами. Поэтому экономический кризис XVII в., поразивший после "золотой инфляции" всю Испанию, ударил по Галисии особенно сильно. Землевладельцы нашли выход в повышении арендной платы. Начался ставший потом традиционным уход галисийцев со своей земли в поисках работы: сначала - сезонное отходничество на уборку урожая в Кастилию, Андалусию, Эстремадуру, а затем и за границу. Уже в XVII в. Португалия приняла более 30 тысяч переселенцев из Галисия. В XVIII в. исход увеличился15. Более половины земель к XIX в. стало в Галисии собственностью "мертвой руки". Форма, в которой была проведена в 1860-е годы дезамортизация (пуск церковных и общинных земель в продажу), в целом аграрной проблемы не разрешила. Земельный голод и незанятость рабочих рук гнали крестьян в освобождавшиеся американские колонии. Аргентина, Куба и Уругвай принимали парусник за парусником с оборванными, плохо говорившими по- испански коренастыми крестьянами. Именно тогда в фольклоре Кастилии и Америки появился тип комического "гальего" - неотесанного, скупого, коверкающего слова, якобы всегда готового на коварный поступок. Парадоксально, но несчастья этих изгоев, бродивших по свету в поисках хлеба, вызывали не жалость, а насмешку и даже породили в Испании и Америке целую серию поговорок об их живучести и хитрости. А между тем XIX столетие показало, что этот народ содержит в себе громадные жизненные потенции. Война с войсками Наполеона, герилья, революция 1808 - 1812 гг. стали для Галисии временем небывалого подъема после веков спячки и полного подчинения центральному правительству. Когда в 1820 г. в Испании началась вторая буржуазная революция, Галисия впервые получила областную автономию и пользовалась ею вплоть до поражения революции в 1823 году. Как в Каталонии, Басконии, Бретани и Провансе, в Галисии началось движение культурного Возрождения. Романтики и республиканцы, назвавшие сами себя "провозвестниками", повели в 1840-е годы в университете города Сант-Яго-де-Компостела дело Возрождения на основе традиций галисийской культуры. Следовавшие одна за другой буржуазные революции порождали максималистские надежды, которые сменялись затем разочарованием в возможностях разрешения проблем "из Мадрида" и все большим упованием на свой, местный путь. Борьба за автономию, за экономические реформы сочеталась у "провозвестников" с напряженной творческой работой в области литературы, истории, фольклора, лингвистики, музыки, театра, теории нации. По определению литературоведа Хуана Варелы, это был "политико-культурный кентавр, которому противопоказаны рабство и зависимая жизнь"16. По существу, именно тем, что было сделано тогда, питается национальная культура Галисии и до сих пор. Поэзия Росалии де Кастро, Эдуардо Пондаля, Энрикеса Курроса, исторические сочинения и романы Мануэля Мургиа и Бенито Висетто, теоретические работы Антолина Фаральдо и Альфредо Браньяса - вот галисийская классика. Сделано было действительно немало. Одна только серия "Галисийская библиотека" содержала 52 тома, а количество издававшихся в Галисии периодических изданий доводило в 1887 г. до 54. Политические идеи регионалистов того времени с наибольшей силой выразил поэт А. Браньяс: "Регионализм видит свой политический идеал не в том, чтобы создать регион - государство, а в том, чтобы регион был частью целого с определенной автономией внутри единой или интегрированной отчизны, - писал он. - Регионализм предполагает некий регион, ограниченный определенными, не столько географическими или политическими, сколько этнографическими границами, который позволяет, с одной стороны, не смешиваться с остальными народами нации, а с другой - не отделяться от них радикальным образом"17. А. Браньяс называл "нацией" и всю Испанию и Галисию. Его Галисия - это нация внутри другой нации: характерный дуализм национального самосознания, типичный для представителей многих народов, вкрапленных в многонациональные государства. В периоды гонений этот дуализм легко уступал место ярко выраженному национализму. А в те времена историк Б. Висетто писал: "Соединять разнообразие в единстве; быть испанцами, не переставая быть галисийцами; укреплять наши отношения со всеми цивилизованными нациями и, усваивая то лучшее, что у них есть, сохранять всегда наше галисийское своеобразие!"18. В 1897 г. знаменитая поэтесса Росалия де Кастро объясняла: "В этих стихах - не ненависть, а скорбь. Кастилия представляет здесь централизацию. То ненависть не к Кастилии, а к централизации"19. Эти идеалы нашли свое организационное воплощение в начале XX в., когда были созданы первые местные национальные партии: "Эль Насионалисмо", боровшаяся за разрешение политических и культурных проблем, и "Солидаридад Гальега" (аграрники), занимавшаяся экономическими вопросами. Движение за автономию особенно усилилось после основания в 1929 г. Организации галисийских республиканцев-автономистов (ОРГА)20. Когда в Испании была провозглашена республика, множество галисийских организаций предложило свою помощь новому правительству, и в их числе - "Партида Гальегиста", которая надеялась на удовлетворение своих требований через республиканское законодательство. "Семинарио эстудиос гальегос" выработал проект статута автономии Галисии, одобренный на плебисците 19 декабря 1936 г. 76% населения области21. Ом был представлен в Кортесах 15 июля 1936 г., но не успел получить апробации. 18 июля начался фашистский мятеж. Галисия была одной из первых областей, захваченных франкистами. Уже в июле там было расстреляно 50 тыс. республиканцев. Среди них одним из первых - автор упомянутого статута, молодой ученый Алехандро Боведа22. В течение следующего тридцатилетия усилия правительства были направлены на приглушение автономистских тенденций, подчинение экономики этой области интересам центра и дискриминацию тех достижений культуры, которые составляли гордость Галисии в начале XX века. Эмиграция продолжалась. Галисия среди всех областей Испании прочно лидировала по числу отъезжающих. В период 1951 - 1959 гг. оттуда уезжало ежегодно в среднем по 25 с лишним тыс. человек23. Внутренние же "отливы" теперь поглощались не на сельскохозяйственном юге, а в индустриальных центрах Каталонии, Бискайи и в Мадриде. По всей Америке, от Канады до Патагонии, галисийские "колонии" существуют независимо от других эмигрантов из Испании. Они организуют (еще с XIX в.) так называемые "Галисийские центры", или общества взаимопомощи, экономическое и общественное влияние которых очень велико. Вложения галисийских землячеств составляют значительную долю в экономике Венесуэлы, Аргентины, Уругвая, Мексики. Центры помогают вновь прибывшим найти кров и работу, оказывают медицинскую помощь, организуют галисийские школы, издательства, направляют художественно-артистическую деятельность. "Галисийский центр" в Гаване, основанный в 1879 г., насчитывал до Кубинской революции 1959 г. 55 тыс членов и располагал капиталом в 6 млн. песо. В Буэнос-Айресе в 1968 г. было 100 тыс. членов "Галисийского центра"24. Для развития галисийской культуры в этих землячествах зачастую складывались условия куда более благоприятные, чем на родине. Достаточно указать хотя бы на свободное пользование родным языком, на галисийские школы, многочисленные издания галисийских авторов, выставки национальных художников, изучение истории, фольклора и этнографии Галисии. Эмиграция - это целая "культура в культуре", одинаково принадлежащая и Галисии и той стране, которая дала приют ее творцам. Эмигрантами были поэты и писатели Э. Куррос, А. Р. Кастелао, Сеоане Диас Пардо и многие другие люди искусства и науки. На родине в условиях франкистского режима развитие культуры галисийцев сталкивается с громадными трудностями. Особое беспокойство вызывает у местной интеллигенции судьба галисийского языка. Несмотря на усилия энтузиастов Возрождения, Галисия к XX в. стала двуязычной страной со все возраставшей ролью кастильского языка в ее жизни. "Гальего" продолжает оставаться разговорным языком крестьянства. На галисийском с очень своеобразной фонетикой говорит люд, занимающийся морскими промыслами, и часть городского пролетариата. Родной язык знает и употребляет, "когда надо", сельская и часть городской буржуазии. Но галисийский язык окончательно ушел из жизни "деловых людей", государственных учреждений, средств массовой коммуникации, просвещения, искусства и религии (в городах Галисии говорят сейчас в основном по-кастильски). А в пригородах существует особый его диалект, "кастрапо". Употребление кастильского часто диктуется не только интересами дела, но и определенными социально-психологическими комплексами. Крестьянин, не знающий кастильского, чувствует себя в городе приниженным и неполноценным; ему трудно найти работу; его отовсюду гонят. Кастильский для него - средство стать в городе, "как все". В то же время значительная часть высшего общества из галисийцев сознательно отдаляется от "плебеев" неупотреблением грубого и смешного "гальего". Напротив, другая часть галисийцев старается плохо говорить по-кастильски. Есть особый патриотический шик в коверкании испанских слов. Это как бы оппозиция интеллигенции, на самом деле владеющей чистейшим "кастельяно": вот та среда, которая поддерживает традиции литературного галисийского языка, читает и пишет на нем. В университете в Сант-Яго-де-Компостела есть кафедра галисийского языка и литературы, но она скорее похожа на кафедру иностранного, чем родного, языка. Там больше занимаются филологическими исследованиями и фольклористикой, чем обучением студентов. В итоге местная литература становится достоянием кучки утонченных литераторов и профессоров. Одушевленные идеей продолжения народных традиций в литературе, они сознательно не замечают народного двуязычия, ставшего реальностью, и пишут на языке, выработанном в лабораторных условиях. Их называют в Галисии "эмшебристы", то есть "пуристы-патриоты". Разрыв между народным и литературным языками - дело обычное. Но в Галисии он достиг необычайных размеров. Рассказывают, что в период пропаганды "Галисийского статута" один оратор произносил перед крестьянами провинции Луго речь на галисийском языке. Когда он заговорил, некий крестьянин спросил другого: "На каком языке он говорит?"25. И не удивительно. Ведь обучение, даже в деревне, где все говорят по-галисийски, ведется на кастильском языке. Даже после 1965 г., когда было разрешено богослужение на родном языке, в Галисии оно и в самых глухих деревнях идет на кастильском. "Радио гальега" имеет всего одну программу на галисийском ("Голос Виго"). В области - около двух десятков издательств, из них только три выпускают книги на галисийском ("Эдиториаль Галаксиа", "Кельта" и "Адро"). Вопрос о сохранении галисийцами себя как некоего целого не упирается лишь в сохранение языка. И пессимисты и оптимисты понимают, что только на галисийском в крае уже не будут ни писать, ни говорить. Речь идет скорее о том, как сохранить традицию литературного родного языка, не разорвав ее с реальным употреблением языка в народной среде. Практически укоренившийся билингвизм не рассматривается уже деятелями галисийской культуры и политики только как зло. Ведь знание кастильского приобщает население области к жизни страны в целом. А это необходимо хотя бы для того, чтобы чувствовать себя равными среди других испанцев. Вопрос стоит о равноправном употреблении языков. Ведь и местные и эмигрантские галисийские газеты и журналы тоже двуязычны, что вполне отражает картину дуалистичности в самосознании галисийцев. Антонио Мигес, молодой выпускник Компостеланского университета, посвятивший свою первую книгу в 1967 г. проблемам культуры Галисии, считает, что вопрос о принадлежности к галисийской культуре "решается не национальностью автора и не языком, на котором он писал. Многие авторы, родившиеся в эмиграции, составляют часть галисийской культуры. Другие галисийцы в изгнании представляют кастильскую, то есть общеиспанскую, культуру. Мургиа, например, писал всегда по-кастильски, но он очень многое сделал для духовной жизни Галисии... Я считаю, что Валье Иклан - галисийский писатель, Пардо Базан - тоже, но в меньшей степени. Напротив, Гарсиа Лорка, хотя и писал прекрасные поэмы на галисийском, принадлежит, конечно, не Галисии"26. Галисийцы понимают, что разрешение их местных проблем неотделимо от судеб Испании в целом. События последнего десятилетия свидетельствуют о том, что антифранкистское движение охватило и эту часть страны. Рабочий класс области, концентрирующийся главным образом в крупнейших портах Эль-Ферроле, Виго и Ла-Корунье, после долгого перерыва заявил о себе во время профсоюзных выборов 1960 и 1963 годов. Здесь, как и по всей Испании, в противовес правительственным "вертикальным" профсоюзам были созданы снизу так называемые рабочие комиссия, а на их собраниях выработаны программы, включавшие требования легализации права на труд, на стачки, на свободные профсоюзы и т. д. В 1966 г. борьба рабочих вылилась уже в открытые манифестации против увольнения 1 тыс. человек с предприятий Эль-Ферроля27. В январе 1968 г. достигли кульминации студенческие волнения в Галисии28. Студенты потребовали преобразования университета в Сант-Яго-де-Компостеле в автономный "Университет Галисии", организации свободных студенческих профсоюзов, радикальной реформы всей архаической системы высшего образования. Стачка длилась целый месяц. Несколько раз студенты выходили на уличные демонстрации, причем их поддержали молодежные рабочие комиссии. Волнения галисийских студентов были тесно связаны с общеиспанским бунтом молодежи. Однако в самой Галисии тоже созрела соответствующая духовная атмосфера для этих выступлений. Началось с того, что еще около двадцати лет тому назад группа галисийских интеллигентов стала добиваться восстановления статуи поэта Энрикеса Курроса, разрушенной фашистами в 1936 году. С тех пор движение галисийских интеллигентов за демократическое и культурное развитие своей родины не прекращается. В 1962 г. в Луго была организована большая выставка книг на галисийском языке под названием "Сто лет галисийской литературы", а с 1963 г. день 17 мая ежегодно отмечается как день галисийской литературы. Франкистским властям пришлось смириться с чествованиями памяти видного поэта-республиканца Антонио Мачадо в нескольких городах области. Галисийские деятели культуры выступили в печати с протестом против преследований властями крестьян из Браньяс-де-Гратиньейра и в защиту бастовавших астурийских горняков. В борьбе с правительственными репрессиями особенно выделяются некоторые коллегии галисийских адвокатов, выступающие против фашистских методов в юриспруденции29. В условиях тоталитарного режима борьба галисийцев за демократизацию родины необычайно трудна. Но события последних лет в Испании свидетельствуют о том, что она не безнадежна. ПРИМЕЧАНИЯ 1. S. Alvares. Sobre Galicia. P: 1968, p. 45. 2. Ibid., p. 100. 3. "Annuario e stadistica de Espagna". Madrid. 1969. 4. Страбон. География. М. 1964, стр. 151. 5. J. Caro Baroja. Los Pueblos del Norte de la Peninsula Iberica. Madrid. 1946; ejusd. Los Pueblos de Espagna. Barcelona. 1946. 6. E. Lopez Cuevillas. La civilisacion celtica en Galicia. Santiago. 1953; V. Risco. Historia de Galicia. Vigo. 1952. 7. См. "Вестник древней истории", 1939, N 2, стр. 228. 8. "Fontes Hispaniae Antiquae". T. II. Barcelona. 1952, pp. 54 - 63, 76, 91 - 93. 9. E. Lopez Cuevillas. Op. cit., p. 91. 10. E. Gonzales Lopez. Grandeza y decadencia del Reino de Galicia. Buenos Aires. 1957, p. 39. 11. Р. Менендес Пидаль. Избранные произведения. М. 1961, стр. 421. 12. S. Alvarez. Origen y formacion de la nacionalidad gallega. "Nuestras Ideas". Bruselas. 1964, N 12. 13. Р. Альтамира-и-Кревеа. История Испании. Т. I. М. 1951, стр. 419. 14. В. Шишмарев. Очерки истории испанских языков. М. - Л. 1941, стр. 70. 1. J. Ruiz Almanza. La poblacion de Galicia (1500 - 1945) segun los documentos. Madrid. 1948, pp. 305 - 308. 16. J. Luis Varela. Poesia y Restauracion cultural de Galicia en el siglo XIX. Madrid. 1958, p. 292. 17. A. Branas. El regionalismo. Barcelona. 1889, pp. 41, 58. 18. B. Vicetto. Historia de Galicia. T. VII. El Ferrol. 1871, pp. 519 - 520. 19. "El regionalismo y los Juegos Florales". Barcelona. 1897, p. 21; S. Alvares. Op. cit., p. 33. 20. S. Alvares. Op. cit., p. 33. 21. Ibid., p. 40. 22. Ibid., p. 42. 23. A. Miguez. Galicia, exodo y desarrollo. Madrid. 1967, p. 113. 24. См. "Primero Congreso da Emigration galega. (Documentation. Cronicas)". Buenos Aires. 1956. 25. A. Miguez. Op. cit., p. 133. 26. Ibid., p. 148. 27. "Nova Galicia". P. 1970, 1 trimestre, N 14/15, p. 22. 28. S. Alvares. Op. cit., p. 131. 29. Ibid., p. 129 etc.
  27. Рекорд взят!

          Ну вот, вчера в 4-м часу пополудни, в движении (подчеркну - не на стоянке!) термоментр в машине показывал забортную температуру 35,5 градусов по Цельсию. До этого самое большее было 33,5 позавчера. Пекло таки просто аццкое! Посему немножко картинок на морскую тему, а заодно и на тему "fleet in being"? или как несколько броненосцев в нужное время в нужном месте поставили на место вконец потерявшего берега русского медведя (у которого оказалась очень слабая психическая конституция).       Дэвид Джеймс. Эскадра вице-аджмирала Хорнби проходит через Дарданеллы, направляясь в Константинополь, 14 февраля 1878 г.       Старая фотография - британская эскадра в Мраморном море:       Ну и гравюра одновременная, на ту же тему похода эскадры Хорнби:       Красота жи есть! Холодное море, холодный ветер, идущие в кильватерной колонне броненосцы, дым, развевающиеся флаги - и никакой жары! Via
  28. Загрузить больше активности