All Activity

This stream auto-updates   

  1. Today
  2. Кстати, о языке дауров до их переселения в преимущественно монголоязычную среду в Синьцзян - имя старого князя, с которым не договорился Ерофей Павлов сын Хабаров - Лавкай. У маньчжуров есть титул, записываемый иероглифами как Лафукай/Лапукай-батулу (Лавкай-батур). В монгольском языке такого слова нет. Скорее всего, это маньчжурское слово и имя. Но в словаре Захарова я его найти не смог. Ни в каких вариантах. Возможно, это от какого-то названия местности - типа "Богатырь Лавкайский" - И. Попов приводит чей-то перевод цинского описания похода на Албазин, где упоминает местности Лафукай и Якса (Албазин).
  3. "Шэнцзу Жэнь-хуанди шилу" 聖祖仁皇帝實錄 - 1731 г., т.е. правление Юнчжэн.
  4. от отечественных художников. Илья Лысенков. Евпатий Коловрат в ставке Батыя (2016 г.): Via
  5. Yesterday
  6. Fred McGraw Donner. The Early Islamic Conquests. 1981 Fred McGraw Donner. Narratives of Islamic Origins: The Beginnings of Islamic Historical Writing. 1998 Hugh Kennedy. The Prophet and the Age of the Caliphates: The Islamic Near East from the 6th to the 11th Century. 1986 Hugh Kennedy. The Great Arab Conquests: How the Spread of Islam Changed the World We Live In. 2008 Hugh Kennedy. When Baghdad Ruled the Muslim World: The Rise and Fall of Islam's Greatest Dynasty. 2010 Еще - если правильно понимаю, то доступны все тома перевода Табари на английский. The History of al-Ṭabarī.   Walter Emil Kaegi. Heraclius: emperor of Byzantium. 2003 Walter Emil Kaegi. Muslim Expansion and Byzantine Collapse in North Africa. 2010 Walter Emil Kaegi. Byzantium and the Decline of Rome. 1968 Walter Emil Kaegi. Byzantium and the Early Islamic Conquests. 1992 Walter Emil Kaegi. Byzantine military unrest, 471-843: An interpretation. 1981   Morony, Michael G. Iraq after the Muslim Conquest. 1984 Nicola Clarke. The Muslim Conquest of Iberia: Medieval Arabic Narratives. 2012 A. Cameron, L. Conrad (eds.). The Byzantine and Early Islamic Near East. 1992 Alfred Joshua Butler, P. M. Fraser. The Arab Conquest of Egypt and the Last Thirty Years of the Roman Dominion. 1902
  7. Баци тунчжи чуцзи и Баци тунчжи  Это важные источники XVIII в., созданные на основе одних и тех же документов, но они отличаются друг от друга. И довольно сильно. "Чуцзи" (Первое издание) более подробен за счет меньшего количества деятелей, чьи биографии включены в состав текста, на момент создания первой редакции текста. Во второй редакции текст по многим деятелям был усечен. Ищется активно такой представитель рода Нара (那喇氏), как Мала (馬喇 или 瑪拉, 1633-1693) - с ним связана одна из загадок второй осады Албазина. У Хаммеля о нем ничего нет, а биография в "Цин ши гао" противоречит сведениям "Шэнцзу Жэнь-хуанди шилу". Если решится это противоречие - то выяснится очень интересный момент относительно того, как готовили осаду Албазина в 1686 г.
  8. 八旗滿洲氏族通譜 (四庫全書本) Баци Маньчжоу шицзу тунпу (Сыку цюаньшу бэнь). Это важный источник, хотя и довольно поздний (XVIII в.), по теме - там биографии многих "причастных" к цинской политике на Амуре. Есть важнейшие наблюдения, что и как там творилось, но в источниках - "легкий бардак", и это очень мягко сказано. Почему? А по правилам китайской историографии все, кроме сочинений жанра "фанлюэ", готовилось после смерти правителя, в правление которого происходили события. Т.е. все, что было на Амуре вокруг Албазина - это составлено или в правление Юнчжэн, или в правление Цяньлун.
  9. Е. А. Мельникова. Эпоха князя Владимира в древнеисландской литературе
  10. Ярослав Мудрый без ореола величия

    Распри наследников Владимира Святославича рассмотрены здесь предельно внимательно, со всех сторон: С. М. Михеев «Святополкъ сѣде в Киевѣ по отци» Усобица 1015–1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках Институт славяноведения РАН, 2009. (Славяно-германские исследования. Отв. ред. серии Ф. Б. Успенский Т. 4.) – 292 с .
  11. Ярослав Мудрый без ореола величия

    Распри наследников Владимира Святославича рассмотрены здесь предельно внимательно, со всех сторон: С. М. Михеев «Святополкъ сѣде в Киевѣ по отци» Усобица 1015–1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках Институт славяноведения РАН, 2009. (Славяно-германские исследования. Отв. ред. серии Ф. Б. Успенский Т. 4.) – 292 с .
  12. 1. Очень многие пьесы Кабуки за историю их постановок меняли свои названия. Иногда просто длинное и сложное название, часто со вставными каламбурами или намёками на злободневные события, сокращалось. Или пьесу просто начинали называть по имени главного героя или героев (но не злодеев!). Или, если пьеса больше не ставилась целиком, а только отдельные её куски, то и главными героями могли оказаться совсем не те персонажи, что в полном варианте. Занятные приключения пережила в этом смысле пьеса Каватакэ Мокуами, которую сейчас называют довольно странно: «Повесть о Великом Мире годов Кэйан» (慶安太平記, «Кэйан Тайхэйки»). Странность тут прежде всего «историческая». «Повесть о великом Мире» рассказывает о событиях XIV века — падении первого, камакурского сёгуната, попыткам государя Годайго восстановить полноценную императорскую власть и зарождении второго сёгуната — Асикага. (Об этом времени мы подробно писали вот здесь.) А годы Кэйан — это середина XVII века, когда уже вполне утвердился третий (и последний) сёгунат, токугавский. Триста с лишним лет разницы! Но дело в том, что при Токугавах было запрещено выводить на сцену любых (особенно знатных) персонажей и события последних лет и даже веков — времени правления самих Токугава и их непосредственных предшественников. А для многих зрителей, актёров и драматургов это было куда интереснее, чем герои древности. Это понимали и театральные цензоры — и очень быстро сложилась своеобразная соглашательская практика. Со сцены сообщалось, что действие происходит, скажем, в Камакуре, пятьсот лет назад. Но в этой театральной Камакуре пролегают совершенно современные (или недавних времён) эдоские улицы, размещаются эдоские кварталы, и по улицам ходят персонажи, одетые по последней моде. Среди них могут быть герои текущей полицейской хроники, или герои и политики прошлого либо позапрошлого столетия — чтобы обойти запрет, достаточно изменить несколько звуков в их именах, и всё: это уже, скажем, не Ода Нобунага и Акэти Мицухидэ, а Ода Харунага и Такэти Мицухидэ, совсем другие, выдуманные люди! А что события с ними происходят примерно те же, что с историческими Нобунагой и Мицухидэ — так все совпадения совершенно случайны! Такая сделка театра и цензуры держалась больше сотни лет. Были и исключения: совсем уж бытовые пьесы, особенно про простолюдинов или красавиц из весёлых домов, могли и не переносить действия в старинные времена, — ну и, конечно, если пьеса правда была из старинной жизни, то принца Гэндзи, братьев Сога или Ёсицунэ вполне называли по именам. Иногда цензура становилась немного строже: тогда имена персонажей из недавних времён приходилось не чуть-чуть переделывать, а заменять полностью на имена каких-нибудь старинных героев, действительно существовавших или вымышленных. А вот декорации, костюмы и обстановка могли оставаться современными. В пьесе про Сукэроку главные герои — из старинной повести про братьев Сога, действие в XII веке — но перенесено оно во вполне современную зрителям обстановку токугавских времён; и когда Сога Горо: жонглирует на сцене курительными трубками, а его старший современник монах Бэнкэй, помимо своих любимых восемнадцати видов оружия таскает с собой небольшую пушку, это никого не смущало. Реставрация Мэйдзи многое изменила и в театре, но изменения эти произошли не мгновенно. В самом начале эпохи Мэйдзи, в 1870 году, Мокуами прекрасно видел: теперь можно сочинять и ставить пьесы на совершенно непозволительные ранее сюжеты, например, про мятежи против токугавской власти, и за это не накажут, а только похвалят! И у него давно лежал в запасе такой сюжет — как раз про неудачный мятеж годов Кэйан, затеянный Юи Сё:сэцу и Марубаси Тю:я, о котором мы расскажем чуть ниже. Но правил «никаких пьес о последних веках, никаких персонажей этого времени под настоящими именами» формально ещё никто не отменял, так что Мокуами не стал рисковать. Он формально перенёс действие в XIV век, а мятежников против Третьего сёгуната сделал борцами с Первым. В это время уже начал насаждаться культ верных соратников государя Годайго, и прежде всего — Кусуноки Масасигэ, витязя без страха и упрёка, всецело преданного государю и доблестно сложившего за него голову. (Ему до сих пор стоит множество памятников по всей Японии.) Вот этот, пожалуй, лучший Отлично, решил Мокуами, вот Юи Сё:сэцу и будет соратником Кусуноки Масасигэ по имени, скажем, Юдзи Дзё:эцу — а происходить с ним будет то, что происходило с настоящим Юи! И вскоре была поставлена пьеса «Деяния Кусуноки, или Макухари в пору любования цветами» («Кусуноки-рю: ханами-но Макухари»; Макухари — это место верстах в сорока от Эдо, где происходила часть действия пьесы). Прошло пять лет, старый цензурный запрет был отменён вполне гласно. Мокуами вернул своим персонажам из XVII века их подлинные имена, убрал всю прочую маскировку «под глубокую древность», и пьеса была возобновлена уже под названием «Пора любования цветами, или Юи в Макухари» («Ханамидоки Юи-но Макухари»). Но это по-прежнему была пьеса старого, токугавского образца, — в шесть актов, довольно громоздкая; а темп жизни ускорялся, в моду входили короткие пьесы. Да и сам театральный стратег Юи, зрителям не очень понравился — показался занудным, в отличие от его бесшабашного товарища Марубаси. И пьесу пришлось сократить до двух действий, в которых Юи вообще на сцене не появляется — зато Марубаси стал звёздной ролью для многих знаменитых актёров. А пьеса ещё раз сменила название — на этот раз именно на «Повесть о Великом Мире годов Кэйан»: для Мокуами всё же важно было подчеркнуть, что незадачливые мятежники против Третьего сёгуната, уже многими забытые, ничем не хуже великих героев, поднявшихся против сёгуната Первого. Ну, а в быту, как обычно, пьесу стали сплошь и рядом называть по главному герою — «Марубаси Тю:я». 2. Что, собственно, представляли собой эти «мятеж годов Кэйан» и его вожди? К середине XVII века власть сёгунов Токугава уже вполне утвердилась по всей стране, наступил мир на двести лет. Но многим это обошлось недёшево — новые законы составлялись к выгоде Ставки, а не местной знати и её окружения. В частности, «Уложение о наследовании» предполагало столько сложностей при переходе княжества от владетеля к наследнику, и сложности эти требовалось разрешать в столь сжатые сроки, что без целенаправленного попустительства властей это оказывалось почти невозможным. Наследник в итоге терял удел, который правительство передавало в другой род или переписывало прямо на Ставку. Таким образом, князьям (кроме особо благонадёжных или близких сёгунских родичей) не удавалось закрепиться на одном месте дольше чем на поколение, им приходилось распускать своих дружинников и челядинцев, а чем слабее князья — тем меньше угроза мятежа против Ставки. Князья, конечно, были недовольны, но вынуждены смириться — какие-то сбережения большинству из них удавалось накопить и передать детям, а там может и повезти получить новый удел, пусть и на другом конце страны! Куда тяжелее приходилось тем самым уволенным дружинникам и челядинцам — теперь они были «служилыми без господина», ро:нинами. Кто-то из них помирал с голоду; кто-то шёл в разбойники; кто-то отказывался от своего дворянства, записывался в простое сословие и начинал зарабатывать на жизнь новым способом (так, отец «японского Шекспира» Тикамацу Мондзаэмона из самурая стал лекарем и аптекарем, а сам Тикамацу, как мы знаем, занялся ещё менее почтенным, хотя и доходным делом — театром). А кто-то пытался прокормиться тем, чему его учили с детства, — военным делом. Но войн не было, и приходилось становится учителями фехтования, военного дела и так далее. Благо школ начальной военной подготовки открывалось тем больше, чем меньше становилась вероятность применить «на деле» полученные там благородные знания. В таких училищах княжеский сын мог обучаться у одного наставника с сыном ро:нина, а наставником этим в большинстве случаев оказывался тоже ро:нин. Такими были и два наших героя, оба люди уже зрелых лет. Марубаси Тю:я, богатырь и видный мастер боевых искусств (особенно искусный во владении копьём), был бывшим княжеским дружинником и, по его собственному утверждению, потомком старинной служилой семьи. К сожалению, предки его служили проигравшей стороне, отец погиб, защищая Осакский замок от токугавских войск, а сам Марубаси оказался не у дел, когда его князь потерял доходы. Юи Сё:сэцу вообще ни при каком князе никогда не состоял и происходил из простолюдинов — но в молодости сдружился с несколькими ро:нинами, многому у них обучился и наставников своих превзошёл. Человеком он был дельным и сперва преподавал в военном училище у себя на родине в Сумпу (ныне Сидзуока), потом открыл школу в Эдо, а заодно завёл и оружейную мастерскую, и предприятие по выплавке железа… (Настоящий самурай вроде Марубаси едва ли смог бы взяться за такое, но тут скромное происхождение Юи сыграло ему на руку — ремесленник занимается ремеслом, так и положено!) Оба были крайне недовольны положением дел в стране вообще и положением ро:нинов в частности, и вокруг них таких недовольных собралось немало, прежде всего — их собственные ученики из школ военной подготовки. Примерно в 1645 году они начали готовить восстание. И когда в 1651 году умер третий сёгун, Токугава Иэмицу, а вокруг его наследника, десятилетнего Иэцуны, в ставке началось всяческое соперничество за влияние между регентами, Юи решил, что время пришло. План заговорщиков был внушительным. Предполагалось взорвать сёгунский замок в Эдо. Начнутся пожары, а пока правительственные войска будут их гасить, отборные мятежники ворвутся в замок и перережут всех Токугава, их родичей и главных советников. Это ответственное задание взял на себя Марубаси; одновременно Юи должен был захватить крепость Сумпу в своих родных краях, а потом тот же план предстояло осуществить в Киото и Осаке; после этого сёгунату или придёт конец, особенно если взбунтуются и недовольные князья, или, в худшем случае, Ставке придётся пойти на значительные уступки и взять всех ро:нинов непосредственно к себе на службу. Ничего из этой затеи не вышло. Говорят, Марубаси Тю:я заболел горячкой, в бреду выболтал все тайны заговорщиков, их подслушали и немедленно донесли властям. Марубаси схватили, пытали и казнили со всей роднёй и всеми выявленными сподвижниками; Юи у себя в Сумпу с кучкой соратников попал в окружение, отбивался до последнего, а потом вспорол себе живот. Прочих заговорщиков перехватали и переказнили. Восстание провалилось, даже не успев начаться. В Ставке, однако, несколько перепугались: ро:нинов в стране и даже в Эдо было ещё очень много, следующая попытка мятежа могла оказаться успешнее. Предлагались меры разной степени жёсткости — например, запретить предполагаемым смутьянам (то есть любым служилым, оставшимся без места) проживание или пребывание в Эдо и других важных городах, и так далее. Один из регентов, Абэ Тадааки, настоял на том, что такие «кары до преступления» только множат недовольство и ускорят новые мятежи; лучше занять бывших служилых по возможности делом, расширить круг занятий, которыми можно кормиться, не теряя дворянства, а «Уложение о наследовании», плодящее не только всё новых ро:нинов, но и подталкивающее к мятежу князей, надо бы заменить более умеренным и мягким. Так в итоге и произошло — и после ещё пары вспышек ро:нинских мятежей в разных местах волнения в основном улеглись. 3. Что из всей этой истории попало в «Повесть о Великом Мире годов Кэйан» Мокуами? Не так много — но достаточно, чтобы пьеса не сходила со сцены десятилетиями. Как уже говорилось, первоначально главным героем и «новым Кусуноки» предполагался Юя. Самому бы ему такое сопоставление, скорее всего, в голову не пришло — государем он не интересовался, и уж если кому и стремился подражать, то Тоётоми Хидэёси, тоже «выходцу из низов». Но в «Поре любования цветами…» он с самого начала представлен был как великий стратег — мудрый, обречённый и свою обречённость прекрасно сознающий. Юя понимает, что даже если прогремят все четыре взрыва и будут захвачены все четыре крепости — это ещё не означает победы и немедленного захвата власти над всей Японией. Скорее всего, мятеж просто положит начало очередной многолетней гражданской войне — и дожить до её конца особой надежды нет. Но зато у него есть надежда на другое — на то, что в итоге и произошло: что даже быстро подавленный мятеж настолько напугает Ставку, что она пойдёт навстречу ро:нинам, отменит лютые законы и так далее. А что сами мятежники при этом всё равно погибнут — к этому он готов, хотя товарищам всего и не открывает. В общем, почти как Мученик Сакура из другой пьесы Мокуами… Но в «Повести о Великом Мире…» Юя не появляется — зрителям куда сильнее полюбился его эдоский сподвижник Марубаси Тю:я. Вот что с ним происходит в итоговом изводе пьесы. Действие начинается с того, что Марубаси прогуливается вдоль внешнего рва сёгунского замка — внушительный, грозный и крепко подвыпивший. А на пути у него — очередной трактир, в котором можно подкрепиться. Марубаси пьёт (тоже по-богатырски), угощает кабатчика, угощает всех присутствующих — и кто-то из местных пьяниц на радостях провозглашает: «Вот заправлял бы всем в Эдо такой молодец — никогда у нас не было бы недостатка в выпивке!» Марубаси хохочет: «Вот шутка так шутка!» — но, похоже, ему очень приятно это слышать. Прочие посетители, рассыпаясь в благодарностях, расходятся (пока этот добродушный великан не начнёт после очередной чарки буянить). Но Марубаси благодушен — он сидит на крыльце кабака и играет с бродячей собакой. «Эй, бутыль пуста! Хозяин, вынеси ещё!» — «Больше нету, господин, вы всё выпили!» — «Так сбегай за добавкой, и закуски принеси! Вот тебе золотой!» На золотой можно кормиться год, но кабатчик опасается, не случилось бы дурного, если щедрый гость переберёт. Он пытается уклониться — но тут Марубаси обнажает меч, и приходится повиноваться и бежать за выпивкой. А Марубаси не из тех, кому по сердцу пить в одиночку, так что он озирается: не найдётся ли собутыльника? Никого не видать. В ожидании возвращения кабатчика Марубаси Тю:я засыпает прямо на крыльце; собака подбирается поближе, обнюхивает его, облизывает всё лицо — и будит. Марубаси вскакивает, кидает в неё камнем, другим — собака убегает, камень плюхается в ров. Марубаси набирает камней, продолжает бросать их в ров и через ров, прикидывая его ширину и глубину (её он может определить по звуку всплеска). Постепенно, следуя за собакой, он движется к главным воротам; отсюда можно попытаться добросить камень и до внутреннего рва… Марубаси спускается поближе к воде, полощет в ней свою длинную трубку — и вдруг замечает, что на лицо ему падает тень от чьего-то зонта. Постановка 1936 г. Он оглядывается — там стоит важный сановник и подозрительно разглядывает его. Это сам Мацудайра Нобуцуна, один из регентов при маленьком сёгуне и друг детства сёгуна покойного, Иэмицу. «Кто ты такой и что тут делаешь?» — резко спрашивает Нобуцуна; Марубаси называется, но объяснений не даёт — только делает вид, что он ещё пьянее, чем есть (на самом-то деле за своими измерениями он почти протрезвел). Шатаясь, Тю:я удаляется, провожаемый пристальным взглядом Мацудайры. Следующая сцена — у Марубаси дома. К нему приходят двое заговорщиков и просят жену своего вождя, Осэцу, позвать его. Женщина отвечает: «Не сейчас — он перепил и спит!» — «Но уже вот-вот придёт день, назначенный для восстания! Мы должны встретиться с ним, получить последние указания!» Разгорается спор, и наконец из спальни появляется сам Марубаси, жалуясь, как от этого шума у него раскалывается голова. Заговорщики хватают его за рукава: «Но уже пора приступать к делу! Отравить колодцы во всём Эдо, поджигать дома, выманивать сёгунских гвардейцев из замка!» Марубаси отвечает: «Пока не похмелюсь, я ничего дельного вам не скажу, у меня голова не работает; ступайте и вы примите по чарочке, а попозже потолкуем!» — «Но времени совсем мало!» — «Вон!» — рявкает на них Марубаси, и заговорщики, напуганные и смущённые, уходят. «Зря ты так, — говорит мужу Осэцу. — Это же твои товарищи». —«Товарищи у меня есть за делом и за выпивкой, а когда я только встал с похмелья — нет у меня товарищей!» — ворчит тот и опять уходит, чтобы свалиться в постель. Новый посетитель — пожилой лучник То:сиро:, тесть нашего героя. «Здравствуй, дочка! Где твой муж? И когда он собирается вернуть мне две сотни золотых, которые задолжал?» Осэцу объясняет, что Тю:я опять хлебнул лишнего и отсыпается. «Очень скверно! — качает головой лучник. — Если это очередной запой — то мне это не нравится! Растолкай его!» Когда Марубаси выходит (с тестем он пытается быть хоть сколько-то вежливым), лучник начинает допытываться, когда зять отдаст ему долг: двести золотых — это огромные деньги! «Да ладно, — отмахивается Марубаси, — скоро у нас в кошельках десятки тысяч будут… нет, в кошель столько не влезет, бочками золото носить будем!» — «Что за выдумки?» — «Никакие это не выдумки, — хмурится Тю:я, — я тут участвую в одном деле, которое всю страну перевернёт!» — и, под условием строжайшей тайны, посвящает тестя в заговор. Старый лучник, однако, преисполнен сомнений: «И что, ты вот так, не просыхая, собираешься брать сёгунский замок?» — «Ха! — подмигивает ему Марубаси. — Это я для маскировки. Отвожу от себя подозрения: кто шумного пьяницу примет за заговорщика?» — «Но справшишься ли?» — «Справлюсь, и прооклятых Токугав перережу, и за отца, павшего в Осакском замке, отомщу! Я же не один, нас много, и пусть я простой воин, но на нашей стороне — сам Юи Сё:сэцу, знаменитый стратег! Мы ударим с ним одновременно, через три дня — он захватит замок Сумпу, а я — эдоский замок! У меня уже есть надёжный отряд и верный план!» То:сиро: в восхищении качает головой: «Не думал я, что у меня такой смелый и отчаянный зять! Конечно, раз такие дела — ни о каком долге и речи нет, у тебя должно быть немало расходов… Что ж, я тобой горжусь». — «Только никому ни слова, батюшка!» — заклинает Осэцу; заверив её в своём молчании, старый лучник покидает дом. Уже на улице он погружается в мучительные раздумья. Мятеж — это беда, надо бы его предотвратить и сообщить куда следует; но если Марубаси схватят и казнят, то и Осэцу с ним погибнет. С другой стороне, если эта молодёжь заварит свою кашу, начнётся новая междоусобная война, а прошлую То:сиро: хорошо помнит… Тогда вообще непонятно, кто уцелеет, и точно погибнут десятки тысяч… терзаясь сомнениями, лучник уходит. А в доме Марубаси под влиянием собственного рассказа окончательно пришёл в себя и воодушевился; он предлагает жене выпить с ним за успех великого дела, она наливает ему — и в этот миг чаша в руке заговорщика трескается, сакэ течёт на пол. «Дурной знак!» — тревожится Осэцу. Постановка 1929 г. Марубаси готов заявить, что это пустое суеверие — но тут слышен шум во дворе. Осэцу выглядывает и вскрикивает: «Полным-полно стражи! Мы окружены!» Старый То:сиро: всё же сделал свой выбор. Последняя сцена — на заднем дворе того же дома, и она считается одной из лучших боевых сцен в Кабуки. Растрёпанный, всё ещё в нижнем платье Марубаси отбивается от толпы стражников, прорубается к задним воротам — и видит там Осэцу и То:сиро:, который договорился, чтобы его дочери позволили выбраться. Не глядя на тестя, Тю:я оттаскивает жену чуть в сторону, лезет за пазуху, вручает ей запечатанную грамоту: «Это письмо, шифровка; как можно скорее и любой ценой доставь её Юи в Сумпу!» — «А ты?» — «А я прикрою твой уход!» — и, снова выхватив меч, он бросается на очередной отряд стражников, вываливший из дома на двор. Бой продолжается, Марубаси уже совсем изранен; убедившись, что Осэцу скрылась, он отбивается, но врагов слишком много — его валят наземь и вяжут. Мятеж в Эдо не состоялся. Справа на гравюре — То:сиро: с дочерью, слева — стража, а в центре — понятно кто… Via
  13. В 1779 году капитан Континентального флота США Джон-Поль Джонс, орудовавший тогда из портов Франции, вышел в море, где захватил много призов. Часть из них с кораблем Континентального флота "Альянс" была отправлена в Берген,который принадлежал тогда Дании. Впоследствии Дания эти призы забрала, и отдала Англии. Датчан можно понять - Тринадцать Колоний тогда были непризнанным государством, чем-то типа Косова или Сектора Газа, а портить отношения с англичанами - себе дороже. Продолжение было в 1806 году. Бывший капитан "Альянса" Пьер Ландуа обратился в Конгресс с требованием выплатить ему его долю призовых. Конгресс поморщился, но выделил французику 4000 долларов. Поскольку денег за призы США не получали, сумма была чистым убытком. Но самая попенция произошла в 1836 году, когда в Конгресс обратилась Жанетт Тейлор, внучка Джона-Поля Джонса. Она, как наследница, потребовала выплатить ей всю долю призовых от захвата бергенских судов. Плюс проценты. Парни из Конгресса сели в кружок, и начали думать. Результатом явился... иск к Дании. С требованием выплатить деньги за бергенские призы, плюс проценты, плюс поправка на инфляцию. Дело тянулось до 1857 года, пока Дания и США не пришли к соглашению - Дания не платит США за призы из Бергена (на тот момент сумма требований достигла почти астрономической цифры в 4 миллиона долларов), в свою очередь США не выплачивает компенсацию Дании за отмену Зундских пошлин. Учитесь, парни, как надо политику вести)))) Сразу вспомнилась фраза Шико: "Господи боже мой, ты знаешь, что у меня к тебе была только одна молитва: не вводи нас во искушение и избави нас от адвокатов". Via
  14.        Камрад paul_atrydes разместил на своей страничке большой отрывок из вот этой работы:        Речь в нем идет о том, как французское командование и лично Морис Гамелен пытались освоить те уроки, которые были получены союзниками после завершения польской кампании вермахта в сентябре 1939 г.:        Основной эффект наступления зимы, впрочем, состоял в том, чтобы предоставить союзникам и вермахту ценную возможность проанализировать и распространить уроки, которые каждый из них нашёл в сентябрьской кампании в Польше, а также улучшить оснащение и обучение своих армий и военно-воздушных сил. Уильямсон Мюррей показал, насколько серьёзно немецкие генералы рассматривали недостатки вермахта против поляков и как усердно они стремились повысить свою боевую эффективность путём критической оценки военных действий Германии на востоке.        Однако почти игнорируются значительные усилия, предпринимаемые командованием западных союзников, и особенно французами, в сопоставимых исследованиях опыта, извлечённого из польской кампании. Поэтому, задолго до того, как противоборствующие армии на западе во второй половине ноября 1939 года, наконец, окончательно перешли к зимней передышке и переоснащению, они обратились к обучению своих войск в свете первых военных операций.        Пройдя по ссылке (а это вторая часть - первая часть, которую я пропустил, была раньше), можно узнать много интересного о том, как и в каких условиях французы добывали этот опыт, на что они обратили внимание в первую очередь и какие попытки учесть полученные дорогой ценой знания были сделаны.        Если честно, то мои представления о французской кампании 1940 г. сформировались давным-давно, еще в 85-м г., когда прочел работу Д.М. Проэктора "Война в Европе".        И еще тогда сложилось впечатление о верховном командовании союзников как о каком-то невдалом, неумелом, косоруком и кривоглазом - инвалиды, одним словом. Но вот из отрывка, приведенном ув. paul_atrydes, Морис Гамелен предстает несколько в ином, более благоприятном, свете (в каком-то смысле я бы сравнил его с нашим Тимошенко). Любопытный тезис высказывает М. Александер в этой связи: "Осенью 1939 года Гамелен и его cabinet явно демонстрировали исключительную осмотрительность в своих усилиях по повышению готовности французских и британских войск во Франции. Действительно, в своём внимании к деталям они превзошли то, что обычно можно ожидать от такого высокого уровня командования (где основные обязанности лежат в области межведомственной координации, связи с французскими союзниками, национальной мобилизации и политико-стратегического планирования). Таким образом, не на плечи Гамелена должны быть возложены недостатки в функционировании подчиненных штабов, неполном оснащения или несовершенной боевой эффективности, подорвавших оборонительную деятельность франко-британцев в 1940 году. Скорее, будущие историки кампании должны адресовать вопросы о причинах неудач ниже по цепи командования – среди корпусных и дивизионных генералов и штабов, и даже на полковой уровень".        Горт и Гамелен        Автор, т.о., предлагает сместить фокус с персоналий на систему в целом, и мне этот тезис импонирует - с 85-го года прошло много времени, и мои взгляды на то, как функционирует военная машина, серьезно переменились. Может ли один человек сломать инерцию системы, которая формировалась многие десятилетия, и заставить ее действовать иным образом? Возможно, и может, имея надежную поддержку, но для этого нужно немалое время, а вот именно этого времени (и, добавим от себя, пространства и политической воли у руководства страны) Гамелену и не хватило.       P.S. А все-таки интересно было бы посмотреть, что получилось, если бы Гитлер не обратил внимания на идею Манштейна и одобрил бы первоначальный план вторжения на Западе, предполагавший наступление главными силами вермахта через Бельгию, как в 14-м году...       P.P.S. Ситуация с Гамеленом живо напоминает нашу ситуацию после финской и первых двух кампаний Второй Мировой. В Москве также осознали, что подготовки явно не хватает и спешно начали доучиваться. И времени опять же не хватило. И учиться пришлось уже в ходе самой войны, оплачивая недоученные уроки большой кровью.        Via
  15. Last week
  16.        Читаю сейчас "Горечь войны" Ниала Фергюсона - вот эту самую:        Двойственное впечатление пока что складывается, и "да", и "нет", но об этом потом подробнее напишу, когда дело до конца доведу. А пока об одном впечатлении - наложились друг на друга Фергюсон, Фишер и впечатления от Такман. Фраза, вынесенная в заголовок, отлично характеризует обстоятельства, которые привели к тому, что Европа скатилась моментально, буквально за считанные дни, в кошмар Великой войны (а ведь, казалось бы, ничто не предвещало такого исхода одного из многих политических кризисов начала минувшего столетия и конца предыдущего - начиная с кризиса 1896 г. вокруг Проливов. Кстати, любопытная статья Ст. Людина о проблемах во французской армии на рубеже XIX /XX веков: Армия Третьей республики: эпоха скандалов. В общем-то понятно, почему Франция в это время вела какую-то невнятную внешнюю политику - с таким инструментом соваться в Большую Игру как-то не того).        Речь идет о том, как Вена и Белград, решая свои партикулярные задачи и удовлетворяя свои маленькие хотелки, привели к большой войне. У сербов чесалось в одном месте насчет "Великой Сербии", а австрийцы спали и видели, как они эту самую Сербию к ногтю приведут и тем самым продлят существование своей дряхлой империи. Но вся беда была в том, что за спиной у Вены и Белграда стояли "Большие Игроки", Берлин и Санкт-Петербург. Для кайзера и его генералов допустить развал двуединой монархии было подобно ножу острому прямо в сердце - единственный союзник в Европе, без которого никак, а тут еще растущее ощущение тикающих часов и истекающих песчинок в песочных же часах - "Русские идут!", однако, еще пара-другая лет - и все, окно возможностей закрывается, гипс снимают, клиент уезжает...        И для Петербурга допустить, чтобы Белград австрийки макнули по самое по некуда в известную субстанцию тоже было недопустимо по соображениям равно как и внешнеполитического престижа (и без того многовато проколов было), так и по геополитическим - допустить такой вариант развития событий значило, по существу, уйти с Балкан. А кк же тогда быть с теми же самыми Проливами?        В общем, выходит, что выбора не было ни у Петербурга, ни у Берлина. И, получается, что главные виновники войны - Белград и Вена. Без усилий с их стороны кризис лета 1914 г., может быть, и не состоялся бы, а если бы и состоялся бы, то сошел бы на нет, как предыдущие.Но совместными усилиями они загнали ситуацию в тупик, и "Большие Игроки" не могли не вмешаться в процесс. А дальше - дальше "войны никто не хотел. Война была неизбежна". Via
  17. Это была цитата из "Да Цин личао шилу", в "Цин ши гао" тоже говорится, что походом командовал Пэнчунь. В параграфе про Пэнчуня Лантань указан только как человек, с кем вместе Пэнчунь вел разведку под Албазином. В качестве помощников Пэнчуня в походе названы Баньдаэрша, Мала, Дунбао, Хэ Ю и Линь Синчжу. 
  18. Paul L. Hooper. Forced Population Transfers in Early Ottoman Imperial Strategy: A Comparative Approach. 2003
  19. https://maxnechitaylov.livejournal.com/202980.html Надеюсь - успеет попасть в "Лабиринт" до Нового года. =)
  20. Случайно понравилось

    Всегда понимал слова "плодовитый автор" как нечто уничижительное - мол, графоман, "если не качеством - так количеством" и т.п. Недавно удостоился сего эпитета в бакалаврской (мда!) работе студента ИСАА:     Самое смешное, что все обстоит как раз наоборот - в Интернете мои статьи лежат крайне редко, а все больше в разных "БМП" (братских могилах публикаций) от ИДВ и ИВ РАН и других институтов... И особенно порадовало, что про книги мои он тоже не знает - сразу видно, что молодое поколение исследователей живет в Интернете (при правильном подходе - это хорошо, но надо по сторонам тоже смотреть!).
  21. Первая победа Карла XII над Данией произошла исключительно благодаря харизме и военному таланту шведского короля. Так считают многие, но от истины это далеко. На самом деле проблему Дании решил… англо-голландский флот. Англия и Голландия были гарантами статус-кво в Голштейн-Готторпе, куда 14 мая 1700 года вторглись датчане. Поэтому, строго в соответствии с Альтонским соглашением 1689 года, Англия и Голландия приняли сторону Швеции. Для начала они заблокировали датский флот в своих водах, не дав ему выйти к Карлскроне и перехватить шведов, а потом обеспечили проводку и высадку шведского десанта под стенами Копенгагена. Однако англичанам и голландцам, которыми в то время правил один человек — Вильгельм III Оранский — было совсем не нужно излишнее усиление Швеции. Так что сразу после признания датским королём Фредериком IV своего поражения, Морские Державы (так их называли в дипломатической переписке того времени) настояли на выводе шведских войск из Дании под своим контролем. Войска шведов погрузились на корабли под наведёнными на них пушками союзников и датчан и прошли к своему побережью сквозь строй англо-голландских и датских кораблей. Десятого сентября 1700 года эскадра Морских Держав покинула воды Балтики и взяла курс на свои порты. Но на этом дело не закончилось, а наоборот. Начались хитроумные дипломатические интриги, которые велись между такими гигантами, как Вильгельм III, Людовик XIV, австрийский император Леопольд, — и политиками рангом помельче: Петром I, Фредериком IV, Карлом XII и прочими. В 1700 году Англия, Австрия, Франция и Голландия замерли, ожидая раздела «испанского наследства». Испанский король Карл II был при смерти, не имел потомков мужского пола, и вышеназванные страны готовились либо поделить владения Испании между собой, либо вообще поставить в Мадриде своего короля, дабы завладеть богатствами иберийцев и их колониями. В этой ситуации началось перетягивание возможных союзников на себя. Шведы завязли в войне с Россией и Саксонией. После разгрома Петра I у Нарвы (30 ноября 1700 года) король Карл стал готовить кампанию в Польше и тем самым устранился из драки за испанское наследство. Но остался вопрос Дании: Морские Державы не могли из года в год посылать свои эскадры в Зунды, чтобы отбить у датчан желание атаковать Швецию и вернуть себе захваченные шведами в XVII веке территории. Дания же итогом войны со Швецией видела решение Голштейн-Готторпского вопроса и отторжение провинции Сконе; она хотела завладеть двумя берегами Зундов и полностью контролировать проход через них. Ещё с 1431 года датчане собирали так называемые Зундские пошлины — деньги с проходящих на Балтику судов. С кораблей, идущих в балласте, брали меньше, с загруженных товаром — больше, но самым главным для датского короля стало то, что торговые суда на Балтику и с Балтики шли постоянно — а следовательно деньги тоже, — и этот налог отправлялся королю напрямую, без одобрений или запретов парламента. Король чаще всего тратил эти деньги на армию и флот. Размер пошлин в разное время был разным, однако в предшествующий описываемому период он составлял от трети до четверти общего бюджета Датского королевства. Хотя, конечно, год на год не приходился, и пошлина зависела от количества проходящих судов и от их водоизмещения. Подробности на warhead.su: https://warhead.su/2019/12/08/reket-v-skandinavii-ili-kak-politika-stala-ekonomikoy Via
  22. Из пушки, да по воробьям - а кто сказал, что осадой Албазина командовал именно Лантань? В 1685-1686 гг. он был всего лишь фу дутун. А Пэнчунь, который с ним был под Албазином в 1685 г., был князем (гун), и дутуном. Тем более, что Канси приказал именно ему возглавить поход на Албазин: 上命都統公彭春統兵。 Государь повелел дутуну гуну Пэнчуню возглавить воинов.  Среди его помощников в этом документе указаны Баньдаэрша и Дунбао. А Лантань - нет. Просто в отечественных работах почему-то основное внимание уделяется именно Лантаню, а не Пэнчуню.
  23. Непал, приход к власти династии Шах

    Сегодня отослал в "Parabellum" статью о непало-цинской войне, которая должна была выйти в "Военной кампании" (уже померла года полтора как) на рубеже 2017/2018 гг. Минусов много - и в том числе то, что там со цветом проблемы, а показать многие вещи хотелось в цвете. Группа Дашьяна делала для этого специальный блок цветных иллюстраций, но тут можно играть только с обложкой и форзацами (как с "Солдадос де куэра - последние латники Империи"). А там - как верстальщик решит. Но будем надеяться, что спустя 3 года после написания, эта статья выйдет таки летом 2020 г. и станет первой специальной работой в отечественной историографии, посвященной этому вопросу.  
  24. Свиток XIX в. о Тибете - забавные картинки.
  25. Индийские диковины.

    Про сикхов - картинки хорошие.
  26. (Продолжение. Начало — по метке «Вышеславцев») На другой день мы поехали в Тижуко. Надо было перевалиться через хребет гор, поднимающихся близ города. Дорога дотянулась по ущелью в гору и, пройдя по возвышенной горном долине, спустилась в низменную, к берегу моря. Мы взяли верховых лошадей и более часа не могли выбраться из города и его предместий. По эту сторону города было тоже много загородных домов, испещренных изразцами, статуэтками и вазами. Видели издали дворец императора, Сан-Кристоф, в котором он живет в настоящее время, a в летние жары он удаляется со всем двором в Петрополис. Ехали вдоль конной железной дороги, которая шла до половины пути в Тижуко; по ней катились уродливые дилижансы, нагруженные огромным числом пассажиров. Деревья все больше и больше захватывали себе места, по мере удаления от города, то красуясь в садах, то скрывая какой-нибудь холм; наконец, совершенно завладев местностью, они затопляли своею разнообразною листвой и горы, и долины.С того места, где кончилась железная дорога, начались подъемы, устроенные, впрочем, очень искусно зигзагами, и с каждым поворотом открывался новый превосходный вид, главными элементами которого были две поднимавшиеся над нами горы, покрытые непроницаемым лесом, и расстилавшиеся под нами долины, с их холмами, городом и дальнею бухтою. Часто попадались одинокие домики, между которыми было несколько трактиров, о чем возвещали вывески, с намалеванными указательными пальцами, и видневшиеся в открытые окна сервированные столы. Иногда, у самых ног, являлись обрывы и пропасти, откуда слышался доносимый звучным эхом шум бегущих ручьев. Лошади наши были очень кротки, смирны и, вероятно, очень привычны к поездкам в Тижуко; особенно выказывали они свое близкое знакомство с трактирами, останавливаясь положительно перед каждым из них и с неохотой отходя от заманчивой калитки в дальнейший путь. Иногда какие-нибудь особенно грациозные картинки представлялись посреди общей живописной местности; но мы не останавливались, желая скорее увидать водопады Тижуко. Когда шум бегущих внизу ручьев особенно громко раздавался среди ущелья, внимание настраивалось, но водопадов еще не было видно, и только картины, провожавшие нас? становились все живописнее. Перевалившись через хребет, мы спустились в долину, образуемую другими горами; вдали виднелся широкий, гранитный уступ, по которому стекали вниз два или три ручья. Может быть, это и не был водопад Тижуко, a какой-нибудь другой, однако, мы не пропустили по дороге ни одного встречного, чтобы не спросить: это ли Тижуко? Для этого мы указывали пальцем вперед, кивали головой и придавали голосу вопросительное выражение, произнося: «Тижуко?» — на что всякий указывал пальцем по тому же направлению в, утвердительно кивая головой проговаривал: «Тижуко!..» По всем этим данным, виденный нами водопад надобно было принять за Тижуко. Воды в нем было мало, шуму большего падение его не производило, но за то близ него развертывалась такая грандиозная картина, что она не потеряла бы решительно ничего, если бы водопада вовсе не было. Горы, покрытые непроходимыми лесами, раздвинувшись в обе стороны, образовали паркообразную долину, среди которой блестело сталью тихое и гладкое озеро Тижуко, окаймленное изумрудною зеленью окружавших его садов и лесов. Местами, по холмам, виднелись плантации с белыми строениями, ярко рисовавшимися на темной зелени. Леса поднимались на горы, как бы желая перерасти их гранитные пики, и каждое дерево ясно рисовалось в чистом, прозрачном воздухе со всеми подробностями. Ущелья темнели зеленью; a вдали виднелось беспредельное море. Мы не жалели, что съездили на Тижуко. На возвратном пути заехали в один из трактиров, около которого была обширная кофейная плантация, и кофе высушивался на особенно устроенных каменных платформах. Трактир содержит англичанин, следовательно для обеда был назначен известный час, которого нужно было дожидаться; a мы проехали верст тридцать по горам и долинам, устали и проголодались порядочно. Чтобы сократить время, мы ходили на кухню, где негр-повар готовил очень усердно и подавал нам большие надежды на достоинство обеда; выходили пять раз на плантацию, хотели даже перевести часы, только это не удалось, по тому что какой-то желтоватый господин ходил по комнате а вероятно пожаловался бы хозяину. Когда оставалось не более четверти часа, мы сели за стол и расположились решительно; это произвело должное действие, нам подали обед пятью минутами раньше; на главном месте уселся тот самый желтый господин, которого мы боялись. […] Познакомившись с окрестностями Рио-Жанейро, мы несколько уселись и принялись за изучение страны, или, по крайней мере, за расспросы обо всем замечательном, чем я a поделюсь с вами. Положение негров в Бразилии до 1850 года было ужасно как от трудности работы. так и жестокости и необразованности плантаторов. Хозяева в Бразилии опытом познали, что выгоднее истощать силы негра до последней крайности и менять его чаще, чем сохранять силы одного и того же человека, не замещая его новокупленным; плантатор же Северной Америки, до их понятию, плохой хозяин. он кормит своего негра и дорожит им! Понятно, какие следствия вели за собою подобные расчеты бразильцев. Подвозы грузов черного товара, находя на бразильских берегах бесчисленных покупателей, увеличивались с каждым годом, и Англия, в 1845 году, вынуждена была выйти из границ международного права, издав билль, по которому преследование торговли негров не ограничивается одним океаном, a должно распространяться из берега и реки. Каковы бы ни были цели Англии, но следствия были благодетельные. Вследствие этого билля, бразильское правительство решилось прекратить постыдный торг и в 1850 г. вступило в союз с Англией. Бразилия, даже больше других наций, стала ревностною гонительницею торговли неграми. Мне говорили, что с 1850 года ни одно судно с невольниками не выгрузилось у берегов Бразилии; что все, занимавшиеся этим торгом, обанкротились, потеряли суда и купленный товар. Бразилия, восстав против привоза негров, как баснословный пеликан, рвала свои внутренности; она лишила себя рабочих рук, главного условия своей будущности. Одаренная природою всеми богатствами земли, Бразилия находится в положении Тантала, бессильного сорвать висящий над ним зрелый плод. Колонизация европейцев идет медленно; их пугают и бывшие войны, и самые законы страны; так например, колонист, если он не католик, не достигнет никаких важных мест на службе; a хотя бы он был и католик, то только дети его пользуются всеми местными правами, как и дети негров, мулаты. Хозяева огромных кофейных плантаций часто не могут убрать своего плода, за недостатком рук; золотые россыпи и копи алмазов остаются необработанными, потому что к ним нет дорог, a дорог не кому проложить. Но если вынужденная или добровольная мера прекращения ввоза негров, пока оказывается невыгодною, то в нравственном отношении она ставит Бразилию на высоту самых просвещенных держав, a нравственное начало едва ли может быть причиною падения государства. Все приведенные выше невыгоды мало-помалу будут уменьшаться, и Бразилии, кажется, можно предсказать прочную будущность, если только законы её станут на одной высоте с её последнею государственною мерой — прекращением привоза негров. К сожалению, все бывшие невольники не освобождены и остаются по-прежнему в полном владении хозяев, хотя закон и дал им некоторые права. Убийство негра во всяком случае считается за убийство человека; наказания, которым можно подвергать негра, ограничены, но больше на словах, нежели на деле: закон определяет не больше 50 ударов, a плантаторы отсчитывают их, как бывало иные наши становые, которые, дав предварительно 200 или 300 розог, начинали считать и насчитывали действительно 50, и еще в продолжение экзекуции спрашивал иной: так ли? Если же не так, пожалуй, начнет считать снова. В исправительных домах, которые довольно хорошо содержатся в Рио-Жанейро, на виновных надевают жестяные маски, чтобы лишить арестанта удовольствия разговаривать; употребляют колодки, цепи и проч. […] Жестяные маски надеваются часто на лица городских невольников за пьянство, a тем из них, которые работают в копях, для того, чтобы не ели земли: страсть негров есть сырую землю, грязь здесь общая, a между тем пища эта развивает чахотку, лихорадку и разные другие болезни, часто даже причиняет скорую смерть. В настоящее время, в Бразилии, свободный черный или мулат. при энергии и таланте, может подняться до высшего общественного положения, какого собрат его в северной Америке никогда не достигает. С 1850 г. торг африканцами кончился, и хотя у владельцев, к сожалению, не выкуплены прежде приобретенные ими рабы, но цена на невольников возросла быстро, и обхождение с ними стало лучше, особенно с городскими; вместе с этим освобождение стало много доступнее для каждого. Всякий невольник может идти в суд и внести за себя определенную сумму; может потом, если имеет способности и знания. занять всякое официальное место; только не может быть сенатором. При всем том примеры жестокого обращения с неграми, особенно на плантациях, нередки, что доказывается частым самоубийством рабов, чего не случается в южных штатах северной Америки. Может быть, это зависит и от того, что негры Соединенных Штатов происходят от людей, которые уже много испытали, привыкли к своему положению больше и почти все без исключение христиане; вообще негры Соединенных Штатов нравственно выше своих диких африканских собратий. Многие образованные люди, с которыми мы встречались в Бразилии, получившие воспитание в Париже или Коимбре, были африканского происхождения; предки их были рабы. Обширнейшая типография в Рио-Жанейро принадлежит мулату; в коллегиях медицинской, юридической и богословской, нет различия цвета, хотя нельзя не сказать, что некоторое предубеждение в пользу чисто-белых существует и здесь. Бразильское общество, к чести его сказать, не исключает из своей среды ни мулатов, на черных; но тем не менее положение благовоспитанных людей африканского происхождения далеко не завидно и здесь; не говоря о том, что не скоро исчезнут совершенно общественные предрассудки, не легко этим людям видеть своих собратий в неволе с ошейниками, в цепях и с масками на лицах. Домашние слуги в городах одеты прилично, но ходят всегда босые, и в этом — знак ах рабства. В трактирах в на судах существуют разные цены, одни для людей «с истоптанными башмаками», coltados, другие — «для босоногих», clescalcos. Во многих богатых домах проходишь среди толпы маленьких кудрявых головок, обладатели которых почти без всякой одежды; им позволяют прибегать в дом для забавы гостей. Мужское поколение черных живет в городе на открытом воздухе: одежда, едва защищающая их от непогод, груба и грязна; сотни негров шатаются постоянно по улицам с широкими плетеными корзинками, готовые нести какой угодно тюк, тогда как здешний белый слуга обидится, если ему дадут хотя малейший узелок. Вследствие этого, негры всегда находят работу и высылаются господами на улицу для заработка денег, часть которых откладывается на их содержание. Слуги спят ночью в чуланах, на рогожках, и за малыми исключениями содержатся плохо […] В Рио-Жанейро черные принадлежат к различным племенам, враждебным между собою в Африке, и сохраняют свои обычаи, свой язык, все свое. Люди из племени мина постоянно остаются магометанами, между тем как другие принимают христианство; есть много и идолопоклонников. […] Амулеты между ними в большом употреблении: в каждой корзинке с фруктами непременно найдется амулет; самый употребительный из них — кусок древесного угля, о котором негр не пропустит сказать, что он предохраняет от дурного глаза, порчи и т. п. Некоторые знают великий секрет достигнуть значительного сана и даже продлит жизнь… […] Вообще все негры имеют здесь обыкновение выкупать того из своих собратий, которого особенно уважают. В Рио-Жанейро есть теперь один мина замечательного роста; его называют принцем, и он действительно царской крови; он был взят в плен на войне и продан бразильцам; его выступили товарищи; он возвратился на родину, снова пошел на войну, опять взят в плен и опять попали в Бразилию. Все эти несчастья не произвели, однако, на него сильного впечатления. Он необыкновенно силен и носит такие тяжести, на которые в Северной Америке потребовалось бы три, если не четыре человека негров. Мина — плохие слуги, может быть, по тому, что не терпят принуждения, и что им нужно дышать свободным воздухом; они стараются попасть в кофейные носильщики, a жены их в разносчицы […] Надобно заметить, что в Бразилии не одни бразильцы владеют рабами. И немцы, и французы, и даже англичане, несмотря на строгое запрещение их законов, имеют невольников. […] Желающий узнать в самом Рио-Жанейро что-нибудь о желтой лихорадке услышит самые противоположные толки. В интересах торговли, многие здешние жители, даже страдая сами желтою лихорадкою, не хотят признать ее; правительство берет их сторону и печатает Официальные объявления о благополучном состоянии общественного здоровья, тогда как болезнь еще свирепствует в грязных кварталах города. […] С другой стороны, люди, боящиеся болезни, рассказывают такие факты, какие могут быть созданы только сильно возбужденным воображением; чтобы познакомиться с этими фактами, надобно поехать в Петрополис, куда удаляются все боящиеся лихорадки. Здесь услышишь такие вещи о желтой лихорадке, что невольно будешь удивляться, как остался жив сам, пробыв столько дней в заразительном городе. Всего благоразумнее не верить ни тем, ни другим, a стараться самому найти как-нибудь истину. […] He столько сама желтая лихорадка, сколько толки о ней имеют большое влияние на приходящих в Рио-Жанейро купцов. Наши финляндцы, рассчитывая к открытию навигации быть в финском заливе, постоянно посещают Рио в январе и феврале и потому теряют половину своей команды, что, конечно, отвращает их от торговли бразильским лесом, который можно покупать не только в самом городе, но и во внутренних провинциях, среди непроходимых дебрей, не смотря на все трудности сообщений. Если б они больше были знакомы с явлениями желтой лихорадки. то приходили бы сюда в другое время. Петрополис, куда удаляются люди осторожные и благоразумные, a главное достаточные, находится в сорока милях от Рио-Жанейро, на горе, покрытой непроходимыми лесами и называемой Corrego Secco. В последнее время небольшой городок, основанный в 1854 году, благодаря летнему пребыванию тут императора, порядочно вырос; в нем теперь уже 5,257 жителей, состоящих преимущественно из немецких колонистов, вызванных доном Педро II. На высоком Corrego Secco — климат европейский, умеренный, иногда даже холодный, и город, благодаря этим условиям, с каждым годом развивается. Поездка в Петрополис очень любопытна; сначала пароход идет почти через всю бухту, мимо бесчисленных островов и заливов; длинный остров Губернатора тянется с левой стороны, выказывая всю грацию своих выступающих мысков и бухт, обросших пальмами и разными другими тропическими деревьями. Местами несколько голых камней высовываются из воды, в контраст лежащим рядом с ними островам с богатою растительностью. Постепенно приближающийся берег выказывает высокую цепь остроконечных гор; по обеим сторонам тянутся красивые берега широко раздавшейся бухты. Часа через два пароход останавливается у пристани, и публика пересаживается в вагоны железной дороги, которые минут через пять трогаются и мчат с ужасною быстротою, среди чащи непроницаемого леса. Поезд влетает в ущелья, выскакивает из них, сильно наклоняясь на косогоре; мимо глаз мелькают ущелья, холм с белым домом, близ которого бросаются в глаза четыре громадные пальмы, не уступающие пальмам ботанического сада, мелькает грязный домишко, на который легла всею своею массой густая растительность распространяющегося леса, сначала мелкого, a потом, к верху горы, гигантского. Через двадцать минут поезд останавливается у подошвы гор, поднимающихся до облаков. Желтые и красные кареты, запряженные в четыре мула, ждут здесь пассажиров с их саками, чемоданами, палками и сигарами. Кучера, большею частью немцы, суетятся, стараясь удовлетворить справедливым требованиям каждого; берут к себе на козлы вещи, мешающие ногам, перекликаются между собою, и когда все кареты (а их, кажется, пять) готовы, все усажено и улажено. — начинается хлопанье бичей и поощрительные крики, вследствие которых вислоухие животные начинают подниматься в гору. Дорогу устраивал, как видно, человек очень искусный; она обходит холмы зигзагами, постепенно поднимаясь, не круче как под углом в 25°; каменная стенка защищает дорогу от встречающихся беспрестанно обрывов и пропастей; самая дорога крепко убита щебнем и песком. Горы и холмы, на которые мы взбирались, были покрыты непроходимым лесом, перепутанным лианами и другими вьющимися растениями; лес наполнял все пропасти и ущелья, которые представлялись при каждом повороте; часто из этой густой массы зелени вырезывались гранитные конусообразные скалы; сначала на них смотришь снизу, потом они являются уже у ног, как гранитные острова среди моря зелени. Лежащая внизу долина с желтою лентою железной дороги, с бухтою и обставляющими ее горами, у подошвы которых белеется отдаленный город, как будто поднявшийся на высоту вместе с нами, — вся эта картина надолго должна остаться в памяти каждого, кто хоть несколько способен чувствовать красоты природы. Ландшафт, постепенно развивающийся, становился грандиознее по мере взъезда на гору […] На значительной высоте, по уступам горы, разбросаны белые дома с навесами, под которыми ели свою вечернюю порцию мулы; явились и различные подробности хозяйства: над живописным ущельем, с роскошным лесом, скалами и обрывами, повис коровий хлев; на золоченой лазури неба рисовались хомуты и сбруя. В этих местах меняют мулов, или кормят их, сели останавливаются большие караваны, направляющиеся во внутренние провинции. Кроме этих станций, попадались и жилые домики. Вечерний, золотистый свет начинал бледнеть и холодеть; розовые воздушные громады гор окрашивались каким-то стальным холодным цветом; воды бухты как будто застыли, облака повисли тяжело над ними; между холмов и долин, у нас под ногами, начал подниматься туман. Покамест переменяли мулов на одной из станций, мы успели сесть несколько сандвичей и выпить по чашке кофе; времени было столько, что можно было и напиться до пьяна, что и доказал один из наших кучеров. Прежде чинно и правильно следовавшие друг за другом, экипажи начали мешаться и путаться: пьяный непременно хотел обогнать нашего кучера, молодого белокурого немца; белокурый не хотел уступить, и мы скакали над провалами и ущельями, все больше и больше окутываемые темнотою наступившей ночи. После двухчасовой очень скорой езды, мы, наконец, поехали по плоскости, лежавшей между высокими холмами. Здесь, разбросанными кучками, расположился город Петрополис. Мы остановились в восточной гостинице, которую рекомендуют все русские путешественники, потому что ее содержит говорящий по-русски турок; здесь слово «восточный» употребляется в смысле «европейского». Турок не только по-русски, но ни на какой языке не умел говорит, и, судя по тому, что уже двадцать лет, как он оставил Константинополь, можно быть уверенным, что он забыл и по-турецки; ко всему этому, толстые губы его едва пропускали слова. На другой день утром нам привели верховых лошадей, и мы поехали осматривать водопад Итамарати. Проезжая городом, мы увидели, что улицы его расположены между покрытыми лесом холмами; мы видели также дворец императора и облака, гулявшие по пустынным улицам, из чего заключили, что если Петрополис самое здоровое, то вместе и самое скучное место: здесь надобно выехать из порядочного лабиринта ущелий, чтобы, наконец, увидеть какой-нибудь ландшафт. Дома богатых владельцев потонули в садах, по отдельным долинам; чтоб отыскать кого-нибудь, приходится обогнуть несколько холмов и надобно твердо знать дорогу. К водопаду ведет живописная тропинка, переходящая через довольно высокий хребет. Среди густого, едва проходимого леса, на каждом шагу останавливают вас особенности здешнего растительного царства, которое развернулось тут во всей своей роскоши. […] Въехав в новое ущелье, мы почувствовали прохладу от сгустившейся над нами зелени, висевшей совершенно непроницаемым ковром; длинные плети в веревки лиан, как снасти корабля, спускались вниз, как будто прикрепляя деревья к земле. Тысячи насекомых и птиц жужжали и щебетали в кустах; ветви часто задевали за лицо, и длинные тонкие прутья какого-то высокого и перегнувшегося вниз тростника слегка били нас сверху при своем эластическом качании. Иногда слышался ручей, где-то невидимо журчавший. Вот снова послышался звук текущей между камнями воды; над широким ручьем нагнулись деревья, образовав непроницаемый свод; через ручей переброшен деревянный мост, почти невидимый в густой тени, a на небольшой, освещенной ярким солнцем, площадке стояла скамейка; мы слезли с лошадей и сделали привал. Широкая струя воды, расплывшись еще шире в гранитном бассейне, стремительно падала с обрыва и разбивалась брызгами, встречая в падении своем выступавшие неровности и разделись на бесчисленные каскады; потом снова расплывалась в широком бассейне и снова низвергалась величественным водопадом в глубокую зияющую пропасть. Лес с обеих сторон отступил, как будто с удивлением смотря на капризную игру ручья. По тропинкам мы спустились вниз, сначала на первую ступень каскада, потом и на самое дно ущелья и, усевшись на камне, до которого долетали брызги, долго смотрели на величественную картину природы. […] Часа два мы пробыли здесь, наслаждаясь природою, и возвращались домой новыми тростинками, под тенью того же величественного и живописного леса. Достаточно было провести один день в Петрополисе, чтобы хорошенько осмотреть самый городок; но, чтобы видеть все красивые места его окрестностей, на это мало месяца, a так как месяца мы не имели в своем распоряжении, то, переночевав еще ночь под одной кровлею с турком, мы пустились в обратный путь, встав рано утром, когда свет только что начинал гулять по долинам и холмам высокого города. […] По дороге нам попался длинный караван следовавших друг за другом навьюченных мулов; при них было несколько погонщиков в шляпах с широкими полями и в куртках; вся наружность их какая-то шла к горному виду, и длинная палка через плечо, и черная борода на загорелом лице, все это было очень живописно. Эти караваны отправляются с товарами внутрь страны, туда, где промывают золото и добывают алмазы, и возвратятся ровно через год. Путь их — тропинки по первобытным лесам и горам, пересекающим Бразилию; пища — соленое и сушеное мясо, приготовление которого мы видели на буэнос-айресских саладерах. Мулы будут находить корм у себя под ногами. Товары, преимущественно красные, запакованы в кожаных вьюках. Мулы, тихим и ровным шагом, шли друг за другом, длинною вереницею растянувшись по извилистой дороге, поворотов десять которой нам были видны сверху. На станционных дворах, где мы в прошлый раз видели отдыхавших мулов, караваны снаряжались в путь, увязывались вьюки, и видно было сильное движение. Съехали мы с горы, конечно, втрое скорее, нежели взбирались на нее. Ta же железная дорога домчала нас до парохода, и также пароход доставил нас к деревянной пристани, против бенедиктинского монастыря, около военного порта. Мы осмотрели потом почти весь противоположный берег бухты, на котором также свои города и местечки. Туда каждые полчаса ходит пароход, всегда полный пассажирами, и возвращается точно также с публикой. Берег этот, не имея высоких и конических вершин своего vis-à-vis, весь состоит из различной величины холмов, покрытых разнообразною зеленью и удивительно счастливо расположенных. […] Все другие мысы этой бухты выступают голыми и мрачными скалами. На этот берег мы ездили на пароходе, который и высаживает пассажиров у пристани на своем баркасе, когда бывает благоприятный ветер. На своей шлюпке мы посещали самые замаскированные бухты, существования которых и не подозревали. Самый город, кроме своих ежедневных явлений, какая-то негров на рынке и по улицам, вечернего газового освещения, дающего ему по вечерам такой фантастический вид, и разнообразных монахов, — ничего не представлял особенного. Только по воскресеньям, на улицах заметно было особенное движение. Давно приготовлявшиеся по углам улиц эстрады получили окончательный вид. Местами стояла полковая музыка; гвардейская форма мундиров довольно красива и напоминает нашу времен императора Александра I. У часовен церквей заметно было особенное стечение народа, и уже днем тысячи ракет летели с площадей и перекрестков и лопались с страшным шумом и треском. По справке оказалось, что в этот день будет большая процессия св. Антония, особенно чтимого в Бразилии, которого во время какой-то войны произвели в капитаны… Смешавшись с разнообразною толпой, мы с час ждали у выхода императорской часовни, куда собирались участники процессии с детьми, одетыми херувимами; много таких детей, с крылышками за спиной и с золотыми коронами на головах, встречали мы на улице… Заиграла музыка, зазвонили в колокола, и потянулся попарно длинный ряд знамен, хоругвей, распятий, свеч, детей, клериков, семинаристов в белых ржах, дьяконов, священников и проч. Народ стал на колени, и с каждого перекрестка полетели букеты ракет, a с приготовленных эстрад заиграла музыка. Мы, видавшие японские религиозные церемонии, с великолепием которых вряд ли что может сравниться, недолго следовали за этою процессиею. Нас удивило лишь то, что между сотнею фантастически одетых детей, конечно, из лучших бразильских семейств, не только не было ни одного хорошенького личика, но большая часть были или кривоногие, или горбатые, болезненные, безобразные. […] У выхода процессии толпился народ; вперед всех протолкалась негритянка, конечно, свободная, потому что на ней была щегольская розовая шляпка и отличное голубое шелковое платье. Выходившие из церкви пары часто останавливались, поджидая других, и один, вероятно, очень важный чия, в красном балахоне, под которым заметна была осанка нашего, по крайней мере, статского советника, несший свечу, о чем-то задумался, в крупные горячие капли воска быстро закапали на великолепное шелковое платье негритянки… Надобно было видеть какою яростью воспылала она!.. точно львица, которой наступили на хвост! Красный балахон, не смотря на свой сан, несколько сконфузился, выслушивая справедливую и громкую, вероятно, очень выразительную брань черной щеголихи. Бывшая в наше время в Рио-Жанейро итальянская опера перессорилась с театральною дирекциею и сказывалась больною, в лице примадонны, нашей петербургской знакомой Медори, вследствие чего по вечерам мы ходили в café chantant, где давались небольшие водевили, по-французски, до того глупые, что именно это и составляло главный их интерес. В одной пьесе фигурировали все китайцы, в другой испанцы. Один раз нам удалось увидать на сцене русского помещика, comte Ostrogoff, к которому в деревню поселились, под видом гувернера и гувернантки, маляр и постоянная посетительница балов Maible, чуть ли не из Rue Joubert № 4. Граф от них в восторге; за маляра отдает дочь, a на гризетке женит сына, давая им по нескольку сот тысяч приданого и 15 cosaks de gratification [казаков почётного эскорта]. Heсмотря на пошлость шутки, в ней кое-что было верно и, главное, очень смешно. Гувернантка, между прочим, учит свою ученицу танцевать cancan под видом качучи. Содержатель театра старательно справлялся: не обиделись мы, русские, игранною шуткою, тогда как мы от души смеялись и едва ли не больше всех. В португальский театр я ходил, чтобы посмотреть бразильского императора. Дон-Педро II очень красивый мужчина. Когда он входит в ложу (во Фраке я со звездой), публика встает и кланяется. Лице его отличается аристократическим отпечатком; красивая русая борода и усы оттеняют довольно большой, но красивый рот. Императрица, сестра неаполитанского короля, толстая и высокая женщина весьма обыкновенной наружности […] Общество города, недовольное вообще правительством, любит лично дона-Педро. Говорят, он удивительно добр, раздает почти все свое содержание бедным и нуждающимся, a между тем очень бережлив на государственные деньги; он доступен для всякого; все идут в его дворец с уверенностью, что просьба будет принята, и должно сказать, что с его именем соединяются как успешное окончание внешних дел Бразилии с Росасом, низложение тирана, уничтожение торговли негров, так и создание бразильского флота, постройка госпиталей, железных дорог и всего, чем может похвалиться Бразилия. Он родился здесь, и ребенком оставлен был отцом своим. Бразилия смотрит на него, как на своего сына, и гордится им. Но все эти утешительные черты отношений народа к государю имеют свою изнанку. Дела самого государства представляются не в привлекательном свете. Оставаясь гуманным и благородным человеком, дон-Педро лишен административной способности и энергии; в то время, как он сам едва живет на своем добровольно-скудном содержании, его министры бессовестно воруют и истощают государство. […] Бахия и Пернамбуко, постоянный центр недовольных, не замедлят поднять голос, и Бразилия должна ожидать потрясений. По всей вероятности, она останется победительницей, потому что в том, чем она временно повредила себе, лежит справедливое и гуманное начало. Дворец императора находится за городом в местечке Сан-Кристовайо; от него превосходный вид на Карковадо и город. Сад, примыкающий к нему, удивительно хорош. Особенно замечательны в нем аллеи бамбуков, совершенно темные от стрельчатого свода перекрестившихся между собою тростников. Это длинные и темные коридоры, прохладные во время самых жарких дней. В саду много террас, скверов и вместе куртин с фруктовыми деревьями. Дорожки не отличаются особенною чистотою, и на статуи и другие украшения, как видно, немного потрачено денег, что дает саду вид некоторой запущенности, отчего он выигрывает еще больше. По камням, близ оград, множество ящериц грелось на солнце и быстро исчезало при нашем появлении. (Окончание будет) Via
  27.        Интересная статья про эволюцию китообразных:        После вымирания гигантских водных рептилий мезозоя ниша морских суперхищников долго оставалась свободной и лишь частично осваивалась большими акулами, крокодилами и морскими змеями. Но около 55 млн лет назад появилась группа млекопитающих, со временем достигшая господства в морях кайнозойской эры, — китообразные...       P.S. Редкий случай, когда эволюционная летопись выглядит достаточно полной. Via
  28. Load more activity