• Announcements

    • Saygo

      Дисклеймер   12/10/2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность, Византия, Древняя Русь

   (0 reviews)
Sign in to follow this  
Followers 0

1 Screenshot

About This File

Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность, Византия, Древняя Русь / Л.: Лениздат, 1988. - 335, [3] с. Указ. имен, предмет. указ.: с. 244-255. - ISBN 5-289-00065-8

Книга посвящена возникновению и ранней истории христианства. Особое внимание к этой теме обусловлено приближающимся тысячелетним юбилеем так называемого «крещения Руси», которое идеологи русского православия рассматривают как событие, якобы ознаменовавшее решительный перелом в истории русского народа. Стремясь дать объективное и верное представление о сущности христианства вообще, о «крещении Руси» и его воздействии на древнерусское общество, авторы обращаются к истории вопроса — не только к обстоятельствам, обусловившим принятие Русью христианства, но и к истокам христианского движения в античном мире, к судьбам христианской религии в Византии, откуда она и была заимствована русскими людьми.

Содержание

Введение 9

Часть I. Возникновение христианства (Э. Д. Фролов) 15

Глава 1. От критики к научному исследованию 16

Глава 2. Исторические предпосылки христианства 28

Глава 3. Идейные истоки христианства 55

Глава 4. Становление христианства 77

Часть II. Византийская церковь IV—XII веков (Г. Л. Курбатов) 107

Глава 1. От язычества к христианству 108

Глава 2. Становление византийского христианства и церкви 123

Глава 3. Эпоха иконоборчества 143

Глава 4. Византия македонской эпохи 163

Глава 5. От единства к расколу 169

Часть III. Начало христианства на Руси (И. Я. Фроянов) 189

Глава 1. Восточнославянское общество VIII—X веков и христианская религия 190

Глава 2. «Крещение Руси» 219

Глава 3. Церковь в социальной системе Древней Руси XI—XII веков 254

Глава 4. Христианство и язычество на Руси XI—XII веков 288

Заключение 330





User Feedback

You may only provide a review once you have downloaded the file.

There are no reviews to display.

  • Similar Content

    • Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера
      By Saygo
      Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера // Вопросы истории. - 1980. - № 2. - С. 104-115.
      "Ни вором, ни предателем, ни анабаптистом на этой земле я никогда не был и никогда не буду". Эти слова, выцарапанные ножом на стене замка Ротенбург и потом замазанные углем, принадлежали Юргену Вулленвеверу, бургомистру северогерманского г. Любека, казненному в 1537 г. после подавления крупного социального движения - выступления любекской бюргерско-плебейской оппозиции...
      Первая треть XVI в. была временем бурных событий. В Европе развернулось наступление под лозунгом Реформации на устои феодализма, и широкое начало было положено ей в Германии, где состоялась первая раннебуржуазная революция. В Центральной и Юго-Западной Германии ее суть составило главным образом движение крестьян и плебейства. В Северной же Германии то было бюргерско-плебейское выступление против католической церкви и патрициата, дополненное борьбой за демократизацию городских порядков, а в портовых городах Прибалтики и у Северного моря - еще и стремлением сохранить ганзейские привилегии.
      Особенно своеобразно проявилась Реформация как идейный покров антифеодальной борьбы в ганзейской столице г. Любеке. Основу его экономического развития составляла торговля, чему способствовало положение Любека на важных сухопутных и морских торговых путях в сочетании с удобным, хорошо защищенным выходом к морю. Город стоял в устье р. Траве, в 15 км от ее впадения в Балтику. Траве была жизненной артерией Любека, открывавшей дорогу к морю, предпосылкой успешного развития городского хозяйства. Сложилось немало старинных преданий и легенд, связанных с этой ролью Траве1. Издавна горожане прилагали усилия для неограниченного распоряжения всем течением реки, особенно устьем (Травемюнде). Но только в 1329 г. в результате длительной борьбы с голштинскими графами Любек обрел право на Травемюнде2. На Траве находился и знаменитый рынок ганзейской посреднической торговли - любекский стапель, к которому товары Западной Европы доставлялись сухопутным торговым путем для дальнейшего их перемещения на восток. Там действовало складочное право: проезжавшие через город или его окрестности в течение определенного срока обязаны были выставлять свои товары, с которых при продаже взимались рыночные сборы. Предприимчивое любекское купечество еще в XIII в. вытеснило кёльнцев из Англии, заняло ключевые позиции в балтийской торговле и рыболовстве, проникло в Швецию и Восточную Европу3. Большую роль играл Любек и в развитии монетной чеканки на европейском Севере4.

      Любек рано занял ведущее положение в североевропейской торговле, в силу чего сыграл большую роль при образовании Ганзейского торгового союза городов, главой которого он стал с конца XIV века. Было развито и любекское ремесло. Масса ремесленных специальностей упоминается в источниках: кузнецы, пивовары, сапожники, пекари, ткачи, ювелиры, дубильщики, металлообработчики, красильщики, знаменитые патерностермахеры - мастера по янтарю, получившие свое название (изготовители "отче наш") за производство четок, и др. Одних ремесленных специальностей, имевших свои цеховые уставы, насчитывалось более 605. С XVI в., когда начался переход к капитализму, в любекской экономике появились новые тенденции. Прежде всего они наблюдаются в торговле. Зундские пошлинные регистры дают основание говорить, что до конца XV в. местная торговля представляла собой в основном сбыт стапельных товаров6. В первой половине следующего века положение меняется. Растет любекское судоходство, местные корабли все чаще проходят через Зунд, затем резко увеличивается количество освобожденных от пошлины кораблей (вендские города7 наряду с Данией, Швецией и Норвегией были освобождены от зундской пошлины. Они платили ее только в случае, если везли не свой, а чужой товар). Это свидетельствует о сдвигах и в ремесленном производстве, и в торговле: город увеличивал экспорт собственных товаров, отказываясь от преобладания торговли стапельными товарами.
      О росте экспорта с конца XV в. гласят любекские таможенные книги и документы по гданьской торговле и судоходству. Так, в 1474 и 1476 гг. четверть всех кораблей, прибывших в Гданьск, составили любекские. Среди их грузов большое место занимают вендские товары: грубые сукна, полуфабрикаты шерсти, соль, пиво, мясо8. В Любек, в свою очередь, ввозилось много сырья для обрабатывающих ремесел: хмель для пивоварения, деготь, доски, смола, пиломатериалы и металлы для кораблестроения, лен. Но само ремесленное производство оставалось цеховым, с прежней узкой регламентацией и ограниченным числом подмастерьев и учеников, что мешало развитию капиталистических элементов. Хотя наблюдался рост торгового капитала и любекские купцы быстро обогащались9, в целом экономике был присущ еще феодальный характер. Ее основу по-прежнему составляли цеховое ремесло и посредническая торговля10. Это имело определяющее значение для развития любекского общества и сказалось в дальнейшем на ходе политической борьбы.
      Любеку первой половины XVI в. были присущи резкие социально-политические контрасты. По статусу он принадлежал к вольным имперским городам, его обязанности по отношению к императору были невелики, а вся полнота экономической и административной власти находилась в руках городского совета. Особое могущество ему давало то обстоятельство, что в Ганзе все главные дела выполнялись чиновниками из Любека, преимущественно членами совета11. Он формировался в ту пору из представителей патрициата в составе трех группировок (не свыше 90 семейств). Доступ к власти непатрицианскому купечеству и ремесленникам был закрыт12. С конца XIV в. местный патрициат превращается в рантье - людей, отстранившихся от активной торговой деятельности и живших за счет ренты с имущества, помещенного в землевладение (Любек владел 21 деревней) и в домовладения. К высшему слою общества относился также соборный капитул, члены которого были связаны с патрицианскими фамилиями родственными связями и частью сами заседали в совете13.
      Средние слои бюргерства охватывали в Любеке сильно дифференцированную группу горожан - от ремесленных мастеров, пивоваров, лавочников, владельцев кораблей до крупного непатрицианского купечества, разбогатевшего на торговле с заграницей и объединенного в шесть товариществ ("наций"). Именно эти слои в начале XVI в. особенно остро ощущали последствия изменившегося положения Ганзы вообще, Любека в частности - утрату привилегий на Балтике. Патрициату, купечеству, ремесленным мастерам, обладавшим правами бюргеров, противостояли политически бесправные плебейские слои (в источниках - "айнвонеры", то есть просто "жители") - носильщики, поденщики, слуги, подмастерья, не владевшие собственностью ремесленники, нищие, в силу своей экономической несамостоятельности не имевшие бюргерских прав14. К началу XVI в. интенсивно развивался процесс имущественной дифференциации, о чем свидетельствует анализ налоговых списков Любека15. Происходили все большее "вымывание" средних слоев населения и рост численности низших. Это вызывалось закономерностями развития простого товарного производства на последних стадиях феодализма, разложением цеховой системы и отливом сельского населения в город в результате увеличения феодального гнета с середины XV века16. В 1527 г. была учреждена должность бетлер-фогта, который специально должен был наблюдать за своими и пришлыми нищими17.
      По внешнему облику Любек был типичным средневековым городом с узкими, тесными, затененными домами улицами, ведущими к гавани, полной шума, сутолоки и торгового движения. В городе действовало несколько рынков, каждый из которых служил для продажи специальных товаров или таких, которые поступали из какой-нибудь определенной местности. Например, товары, привозившиеся крестьянами ближних деревень и из Гамбурга, продавались на Кольмаркте, товары из Люнебурга - у Клинкенберга. Существовали особые конопляный и сельдевый рынки18. Среди домов, стоявших вдоль улиц, вымощенных еще в начале XIV в., выделялись дома богатых горожан. Их фасад обычно был выложен черным глазурованным и красным камнем. Пол в доме был покрыт фигурным кирпичом, привозимым из Голландии. Окна - большие, мозаичные19.
      Быт любекцев тоже определялся их социальным положением. Гардероб жен патрициев и членов купеческих компаний стоил до 12 тыс. марок (в деньгах конца XIX в.). Непременным элементом его были платья из тяжелой фландрской шерсти ярко-красного и голубовато-зеленого цветов (их получали в качестве приданого) и белого цвета, которое дарил жене супруг. Ношение платьев того или иного цвета строго регламентировалось: красное носили в воскресенье, при посещении обедни, голубое - дома, в будние дни. На праздник, который в 1478 г. совет устроил в ратуше по поводу визита в Любек герцога Альбрехта Саксонского, жены богатых горожан должны были являться один день в красном, другой - в белом платье20. Стол богатых горожан отличался употреблением высокосортного хлеба, мяса, дорогой рыбы, гамбургского пива21. О дифференциации в среде любекского бюргерства говорит и такая колоритная черта: в XVI в. самые крупные хлебные запасы (2 ласта) обязаны были делать бюргеры, жены которых носили ожерелья, свисающие на грудь, золотые цепи и бархатные воротники; среднего размера запасы (1 ласт) - те, чьи жены носили шейные ожерелья и маленькие золотые цепочки; малые запасы (пол-ласта) - жившие в домах, выходящих фронтоном на улицу, и владевшие некоторым имуществом22.
      Постепенно начала обостряться борьба любекских цехов с патрициями за власть. К этим традиционным для Западной Европы противоречиям добавились новые, вызванные недовольством непатрицианского купечества, вытесняемого из совета; обострением борьбы внутри цехов, выразившейся в создании межгородских союзов ремесленных мастеров, против "кнехтов" - подмастерьев, "нарушавших договор"23; социальной неудовлетворенностью низших слоев населения. К этому же времени относится натиск на горожан со стороны феодальных сил (борьба Любека с графом Мекленбургским с 1506 г.)24, который был связан с процессом княжеской централизации, создавшим одну из предпосылок широкой общественной борьбы на Севере Германии в эпоху Реформации. Социальная напряженность нашла отражение и в распространении лютеранства. С выступлением М. Лютера и начавшейся Реформацией различные слои городского населения связывали надежды на улучшение своего положения. Почва для восприятия новых идей была подготовлена еще в XIV в. распространением учения Дж. Уиклифа и гуситских идей25, что нашло выражение и в деятельности инквизиции, и в появлении антикатолической литературы (сочинение Николауса Рутце)26 в самом Любеке.
      Начало реформационного движения в столице Ганзы можно отнести к 1516 г., когда, в связи с продажей индульгенций в Северной Германии, в Любеке появился папский легат А. Арцимбольди, который "вывез из Любека невероятно много денег и имущества". В сборе денег ему помогали некто Вильдесгузен из Кёльна и генуэзец А. фон Молла, с которым расправилось бюргерство: хронист пишет, что он был убит ночью в "бесчестном женском доме" и тайно брошен в речку27. Дальнейшие известия о распространении лютеранства в Любеке относятся к 1522 и 1523 годам. Ярчайшим эпизодом этого периода стал судебный процесс над сторонником Лютера Иоганном Стеенхофом, служащим церкви св. Марии28. Любекский совет разделял тогда общегерманскую оппозицию против католического духовенства и выступил против соборного капитула, так как лютеранство охватило еще только верхние слои городского населения. Но с 1524 г. политика любекского совета изменилась, ибо лютеранство распространилось и среди низших слоев горожан, с самого начала связывавших религиозную борьбу с социальной.
      Любекский совет вступил в борьбу с евангелизмом и принял ряд запретительных мер. Гонениям подверглись евангелические проповедники Маннус и Озенбрюгге29. В хронике Регкманна целый раздел посвящен "лишенным богатства, посаженным в башню и изгнанным из города" сторонникам Лютера30. 1528 - 1530 гг. явились временем резкого обострения религиозной и социально-политической борьбы в Любеке31. Увеличилось число сторонников нового учения (хронист Р. Кок сообщает, что за один год их стало 2 - 3 тыс.). Совет Любека усилил борьбу с ними32. По соглашению между советом и старейшинами цехов от 20 августа 1528 г. вводилась смертная казнь для каждого, кто самовольно будет добиваться народного собрания33. Главной причиной усиления борьбы явилось обострение социальных отношений. Любек испытывал большие финансовые затруднения, росли его долги, погашаемые увеличением налогов на средние и низшие слои населения34.
      Налоговый вопрос был очень острым. В нем, как в фокусе, отразились социальные противоречия внутри крупнейшего ганзейского города. Налоговыми привилегиями пользовалась вся масса городского клира (церкви, капеллы, монастыри, духовные братства), рыцарское сословие, чиновники, а с XVI в. и члены совета. Купцы, ремесленники и айнвонеры несли налоговое бремя. Сбором и употреблением этих денег ведали специальные члены совета. Городская община была лишена возможности контролировать поступление и расходование налоговых сумм. Но в 1528 г. совет вынужден был обратиться к общине за новым налогом. Община согласилась, однако при условии, что будут избраны 36 бюргеров, которые станут контролировать поступление и расход денег35.
      В августе 1529 г. вновь возник вопрос о налогах, для решения которого в сентябре был избран общиной "комитет 48", чью деятельность она поставила в зависимость от согласия совета на проповедь евангелия и на "правильные христианские церемонии в церкви". Комитет, состоявший из 24 представителей землевладельцев и купцов и 24 представителей цехов, представил совету три статьи с требованием призвать хороших проповедников, "которые могли бы слово божие чисто проповедовать", и дать отчет о последних городских расходах и доходах с островов Готланд и Борнхольм36. Произошло слияние религиозных и социальных требований, что придало особенно большую остроту последующим событиям. С 15 сентября по 17 ноября шли безуспешные переговоры "комитета 48" и совета о взимании нового налога, "хороших проповедниках"37 и возвращении изгнанных из Любека лютеран. Активную роль в этих переговорах играли ремесленники. В источниках неоднократно упоминаются пивовар Иоахим Зандов, кузнец Борхерт Вреде, старшина сапожников Петер Маленбек, портной Петрус Бульдер. Это были представители верхнего слоя ремесленников. Но их деятельность развернулась на фоне активизации и низшего слоя38.
      Безуспешность переговоров вынудила горожан созвать общее собрание, которое состоялось 10 декабря 1529 г. и приняло бурный характер. Совет уступил. Он предложил вернуть обоих изгнанных ранее проповедников - А. Вильмзена и И. Вальхофа, оставив церковные обряды без изменений до всеобщего собора39 (7 января 1530 г. оба проповедника были возвращены в город), чем и был решен вопрос о новом налоге. То была первая победа бюргерско-плебейской оппозиции в городе, хотя и довольно скромная. Но важно, что уже в 1528 - 1529 гг. отчетливо прослеживается размежевание классовых сил: с одной стороны - католическое духовенство, соборный капитул, большая часть членов городского совета и связанные с ними богатейшие патрицианские семейства, с другой - бюргерско-плебейские слои, объединенные ненавистью к клиру и патрициям.
      Лютеранское вероучение на какое-то время сгладило экономическую и социальную пропасть между различными слоями бюргерства. Однако компромисс был временным. Обстановка в городе оставалась беспокойной. Совет чувствовал себя неуверенно и вынужден был отказать в помощи гамбургскому капитулу, который вел борьбу с реформаторскими устремлениями собственного бюргерства40. А в апреле 1530 г. состоялись новые переговоры. Совет согласился на проповедь евангелия в четырех церквах, причем никто не мог занять место проповедника без согласия не только совета, но и "комитета 48". Острый для той эпохи вопрос - причастие мирян "под обоими видами" (и хлебом, и вином) допускалось в одной лишь церкви св. Эгидии, остальные обряды должны были остаться без изменений41. И тогда окончательно оформилась бюргерско-плебейская оппозиция в лице "комитета 64", избранного 7 апреля42. Этот комитет в течение последующих пяти лет сосредоточил в своих руках фактически всю власть в городе, определяя его внутреннюю и внешнюю политику, что означало новый этап в развитии бюргерского движения и начало политического переворота: рядом с патрицианским советом функционировал орган бюргерско-плебейской оппозиции. В "комитет 64" вошли 32 землевладельца и купца и 32 ремесленника: кузнецы, сапожники, пивовары, сукноделы, пекари, мясник, красильщик, золотых дел мастер, шерстоткач, цирюльник43.
      Под руководством "комитета 64" 30 июня были выработаны статьи с планом евангелической реформы любекской церкви: требовалось прекратить все виды католической службы, в каждую церковь ввести четверых церковных присяжных - двух из "комитета 64" и двух из общины, в монастыре св. Катарины основать школу и в ней "учить наших бюргерских детей святому писанию", а сам монастырь превратить в дом для бедных и больных любекцев, секуляризовать церковное движимое имущество ("община хочет, чтобы совет приказал идти в церкви и взять серебро, картины и богатство"). Существенные требования касались политической области: сохранение в дальнейшем полномочий "комитета 64" и отчетность городского совета о всех финансовых акциях44. Эта программа объединяла все круги оппозиции, ибо она отвечала интересам богатого купечества, ремесленных мастеров и не лишала плебс возможности выступать более радикально.
      Решения, принятые общиной, тут же были осуществлены: разрешили проповедовать евангелие во всех церквах, кроме кафедрального собора (но и там 2 июля при активном вмешательстве низших слоев любекских цехов были отменены "все старые папские церемонии и обедни")45, изъяли драгоценности из церквей и монастырей. Дальнейшее развитие социально-политической борьбы проходило в условиях наступления Контрреформации и ожесточенной борьбы немецких католиков и лютеран. После Аугсбургского рейхстага (8 августа 1530 г.) в Любек пришел императорский мандат, который требовал "отменить новое, лютеранское учение и отстранить избранных бюргеров", а "подстрекателей и непослушных бюргеров арестовать и наказать"46. Это породило очередные волнения. В октябре городская община выдвинула требования, в которых, в отличие от решений 30 июня, преобладали пункты политического характера: совет не должен был без разрешения "комитета 64" вступать в какие-либо союзы и назначать лиц на высшие городские должности; община выразила пожелание, чтобы "комитет 64" стал низшей судебной инстанцией и контролировал вооружение горожан47; настоятели церквей и монастырей должны были ежегодно отчитываться перед советом и "комитетом 64".
      Совет попал под контроль органа бюргерско-плебейской оппозиции. Это свидетельствовало о демократизации движения, вышедшего за рамки церковных преобразований, хотя ряд статей углублял именно церковную реформу. Для завершения ее 26 октября в Любек прибыл доктор Иоганн Бугенхаген48, "апостол Померании", организатор новых церковных порядков в Брауншвейге, Магдебурге и Гамбурге49. Временно в Любеке, казалось, наступило успокоение. Но решения общины от 7 января 1531 г. дают основание говорить о продолжавшейся борьбе в среде бюргерства. В них предписывалось с бюргеров, оказывающих сопротивление новым порядкам, взимать штраф в 12 шиллингов, а "кто не хотел служить богу и общей пользе", тот не должен был получать место "ни в городе, ни в суде и совете, ни в нации (купеческом товариществе), ни в цехе"50. Особый интерес представляет статья 10, касающаяся торговли солью. Любекцы не хотели, чтобы люнебуржцы везли соль в Любек, покупали здесь или продавали; также ни один любекский бюргер не должен был везти соль более чем от двух или трех домов. Эта статья, направленная против конкурентов51 - люнебургских солеторговцев52, защищала экономические интересы мелких любексккх бюргеров, запрещая крупную торговлю солью. Она свидетельствует о начавшемся уже размежевании в рядах единой до того бюргерской оппозиции.
      Тем временем "комитет 64" продолжал набирать силу и совершенствоваться организационно. 17 января 1531 г. были названы четыре его руководителя: известные по предыдущим этапам борьбы пивовар Зандов и кузнец Вреде, купцы Герман Гуттенбарх и Юрген Вулленвевер53. Так на арене политической жизни города появилась самая, пожалуй, значительная фигура в многовековой истории Ганзы. Не случайно Вулленвевер упоминается почти во всех исследованиях по истории Ганзейского союза и Реформации в Германии. Буржуазные исследователи связывают с его именем прежде всего перемены, происшедшие тогда в Любеке. Первое упоминание о Вулленвевере в документах относится к событиям 8 - 9 марта 1530 г.: он был назван среди депутации бюргеров к совету наряду с уже известными руководителями оппозиции - Г. Израэлем, Вреде, Зандовом54; затем 7 апреля он был избран членом "комитета 64" в подразделении землевладельцев и купцов55. Появление Вулленвевера было связано со сменой лидерства в движении: среди новых вождей отсутствовал Израэль, старейший руководитель оппозиции с 1522 года. Вулленвевер выступил в месяцы усиления социальной напряженности в городе, когда центр тяжести борьбы бюргерско-плебейской оппозиции переместился из религиозной сферы в политическую. Начало его прихода к власти совпадает с радикализацией этой борьбы.
      Вулленвевер - яркая и талантливая личность. Он родился около 1492 г. в Гамбурге56. Род Вулленвеверов был известен там с конца XIV века. Его брат Иоахим играл немаловажную роль в распространении Реформации в Гамбурге и вскоре стал членом тамошнего совета. У Юргена была импонирующая внешность: высокий лоб, выразительные глаза, тонкие брови, крупный красивый нос, приподнятая нижняя губа, белый цвет лица57. Его письма свидетельствуют не только об образованности, но и о живом восприятии действительности, умении выразить свои мысли и чувства. К тому же он отличался энергией, страстной убежденностью в истине евангельского учения, обладал красноречием, мог расположить слушателей в свою пользу. Современники отмечают, однако, и непостоянство Вулленвевера, его податливость внешнему влиянию. Л. Ранке так охарактеризовал его: "Талант, но не характер"58.
      Вулленвевер не обладал в Любеке недвижимым имуществом, однако принадлежал к богатому купеческому товариществу, торговавшему с Новгородом. Сохранилось известие, что он много раз бывал в далеких плаваниях и у друзей своих получил прозвище "адмирал"59. Жизнь на море закалила Вулленвевера и, вероятно, подготовила его к будущим испытаниям. Заметную роль как руководитель "комитета 64" стал он играть весною 1531 г., когда в связи с бегством бургомистров Бремзе и Пленнье60 в городе создалась сложная ситуация, встревожившая бюргерство. Проведенная реформа церкви потребовала, тесных связей с протестантскими слоями всей империи, и в марте Любек вступил в Шмалькальденский протестантский союз61, что заставило католическую партию тоже искать союзников вне города, чем и было вызвано тайное бегство двух бургомистров. Переговоры с оставшимися бургомистрами и советом от имени общины вел Вулленвевер. Вся власть находилась теперь в руках бюргерских комитетов. После этого последовало быстрое изменение городского режима62. Были проведены выборы (апрель и август 1531 г.)63 новых членов совета из верхушки богатого, но не патрицианского купечества (купцы, сукноторговцы).
      Бежавшие бургомистры направились к императору в Брюссель. Очевидно, результатом этого явился новый его мандат в Любек от 13 сентября64 с требованием восстановить прежнее состояние дел в течение 15 дней65. Мандат вызвал волнения, вылившиеся в открытый мятеж против патрициата: дома патрицианских товариществ были разграблены и разрушены, их лишили запасов, серебряной посуды, документов и книг. Олаузбург, где патрицианское товарищество "Циркельгезелльшафт" проводило праздничные собрания, был разрушен. Многие члены патрицианских обществ покинули город66.
      Сентябрьские события 1531 г. и обстановка в Любеке вплоть до 1533 г. способствовали дальнейшему выдвижению Вулленвевера. Летом 1532 г. из-за перерыва торговых связей с Голландией резко ухудшилось положение низших слоев населения: 10000 лодочников остались без работы, цена ласта хлеба увеличилась вдвое67, к тому же большие убытки принесло наводнение 1532 года68. Это вызвало новое обострение классовой борьбы и активизацию городских низов, что выразилось в появлении там сторонников баптистского учения Иоганна Гампена и Отто Пака69. Опираясь на недовольство этих слоев населения, а также на желание крупного купечества преодолеть начавшийся упадок Ганзы на Балтике, сторонники Вулленвевера в феврале 1533 г. выбрали восемь новых членов совета, включая самого Юргена, а в марте 1533 г. сделали его бургомистром.
      Обновлением совета фактически завершилась борьба бюргерско-плебейской оппозиции против патрициата, за демократизацию городского режима. Ни в одном из ганзейских городов демократическое движение не достигло такой высоты. Это создало реальную угрозу господствующим классам в данном регионе и определило враждебность феодального окружения по отношению к Любеку не только в Северной Германии, но и в соседних странах, что в конечном счете решило судьбу мятежного города и его бургомистра. Большое значение имело изменившееся положение Ганзы. Уже в XV в. обозначились печальные для нее явления: у ганзейцев, ранее безраздельно господствовавших в балтийской торговле, появились соперники в лице голландских купцов, опиравшихся на поддержку датских королей. По сравнению с ганзейцами голландцы, а позже и англичане имели то преимущество, что являлись представителями страны, в которой уже развивалось мануфактурно-капиталистическое производство, поставлявшее продукцию на внешний рынок70, в то время как в ганзейских городах хотя и наблюдались элементы так называемого первоначального накопления в ряде отраслей71, однако производство носило в основном средневековый, цеховой характер. Ганзейские купцы занимались поэтому преимущественно перепродажей изделии и сырья, получаемых из других мест72.
      Отношения с Данией всегда играли решающую роль во внешней политике Ганзы: из-за тесных связей датского короля с Голштинией, чье срединное положение между двумя морями было важно для Любека, и вследствие того, что этот король обладал Зундом. А кто владел им, тот мог контролировать судоходство и торговлю со Швецией, Россией, Польшей, другими балтийскими странами73. Опасным для ганзейцев было наметившееся в Дании усиление королевской власти. Датские короли покровительствовали национальному купечеству и старались покончить с привилегированным положением ганзейцев на скандинавском Севере.
      Вулленвевер, выражавший интересы купцов, стоявших во главе бюргерской оппозиции, пытался в полной мере вернуть Ганзе ее господствующее положение на Балтике, прежде всего блокированием Зунда и признанием преимущества любекского стапеля для восточных и западных торговых связей, что изгоняло торговлю голландцев с Балтики. Политическая борьба за власть в Дании и социально-религиозные столкновения в датских городах создавали, казалось бы, благоприятные условия для достижения этих целей. Датский король Кристиан II (1513 - 1523 гг.), стремясь к централизации в борьбе с феодальной аристократией и пытаясь опереться на бюргерство и часть крестьян, провел реформы, вызвавшие сопротивление знати. Он вынужден был в 1523 г. покинуть страну74. Королем стал Фредерик I, обратившийся к Ганзе за поддержкой в борьбе с Кристианом, пытавшимся вернуть трон75. Но любекцы заговорили о борьбе с Голландией. На состоявшихся в апреле 1532 г. переговорах Вулленвевер еще в качестве представителя "комитета 64" выступал с требованием запретить провоз стапельных товаров через Зунд76, чтобы повернуть поток европейских товаров на стапельные рынки Любека, где с них взимались высокие пошлины. Это возвратило бы ключевые позиции Любеку и вендским городам.
      Против этих требований, выражавших интересы любекского купечества, выступала уже самая реальность тогдашних торговых связей: многие товары давно не привозились на ганзейские стапельные рынки, да и собственные интересы Дании, вендских и других городов Ганзы пострадали бы от такой гегемонии Любека. Разногласия между ганзейскими городами особенно четко проявились в 1533 - 1534 гг. при переговорах относительно войны с Голландией. В то время как вендские города, чье благосостояние зиждилось на посреднической торговле между Нидерландами и Северо-Востоком Европы, добивались свободы плавания через Зунд и, следовательно, выступали против Дании, города Ливонии были заинтересованы в торговле с Россией, а прусские - с Англией. Различия в интересах разных групп ганзейских городов подрывали и без того шаткое единство Ганзейского союза77. Помимо разрыва старых, общих интересов, существенное влияние на политику городов оказала внутриполитическая борьба в Любеке78. Из вендских портов только Штральзунд поддержал его: здесь в 1524 г. был образован бюргерский комитет79, а позднее установлен городской режим, аналогичный любекскому.
      Датский вопрос выступил на передний план любекской политики в 1533 г. в связи со смертью Фредерика I. Любекский хронист Рекманн так сообщал об этом событии: "17 июля в Любеке появилась комета с длинным хвостом, и после этого в том же году умер король Фредерик. Тело его было набальзамировано и положено в гроб. Однако кровь продолжала течь через гроб, и поставили сосуд. После этого в его стране и в городе Любеке произошли несчастья и война"80. Безвластие в Дании после смерти Фредерика неожиданно открыло Любеку непредвиденные возможности. Вулленвевер поспешил в Копенгаген в надежде втянуть Данию в борьбу с голландцами. Государственный совет Дании, который состоял из представителей по большей части еще католической аристократии, отверг союз с евангелическим и мятежным Любеком. Вулленвевер круто повернул руль и предложил старшему сыну умершего короля герцогу Кристиану III Голштинскому приобрести датскую корону на условиях уступок Любеку. Но герцог отклонил это предложение.
      Обстановка, сложившаяся тогда на Севере Европы, особенно позиция Швеции, была неблагоприятной для Любека. Торговое преобладание Любека и вендских городов в Швеции противоречило росту ее собственной внешней торговли. Борьба против монопольного положения Любека стала одной из главных линий в шведской торговой политике при Густаве Вазе81, который ликвидировал ганзейские привилегии и в начале 1534 г. объединился с датскими феодалами против Любека82. По выражению современников, Густав "в начале своего царствования был ангелом для Любека, а теперь сделался дьяволом"83. Против Ганзы сложился фронт Дании, Швеции и Нидерландов. Вулленвевер приложил много сил для того, чтобы создать ему противовес в виде союза с французским королем Франциском I и английским королем Генрихом VIII84, а также со шмалькальденцами, датским бюргерством и крестьянством85. Военные действия начались в мае 1534 г. вторжением в Голштинию любекских войск во главе с графом Кристофером Ольденбургским86. Восстания крестьян и Сконе и Зеландии, поддержка со стороны Копенгагена и Мальме обеспечили первоначально успешное продвижение любекских и ольденбургских войск87. Действиями любекских войск руководил Маркус Мейер, городской капитан, сподвижник Вулленвевера, кузнец из Гамбурга, участник войны с турками88. Когда в Любеке победило демократическое движение, он стал гауптманом города и, по свидетельству современников, оказывал на Вулленвевера огромное влияние. Некоторые историки полагают, что всей своей внешнеполитической деятельностью Вулленвевер обязан именно Мейеру: "воин победил трибуна"89.
      Военные действия 1534 - 1536 гг., получившие название "графской файды", вначале преследовали сугубо балтийские, экономические цели. Но потом к ним примешались религиозные и политические: воевали не только с лидером Ганзы, а и с евангелическим и демократическим Любеком. То была не просто борьба вендских городов со скандинавскими государствами за преобладание на Балтике, но и борьба старого с новым. Она вскоре приобрела общеевропейский характер. Прямо или косвенно в этой войне участвовали почти все большие и малые государи Западной Европы, начиная с королей Англии и Франции и кончая князьями мекленбургскими, померанскими, бранденбургскими, лауэнбургскими и т. д. Любек, по сути дела, оказался едва ли не в одиночестве. Из всех ганзейских городов наиболее активную помощь ему оказали померанские - Грейфсвальд, Анклам, Штеттин и Кольберг во главе с Штральзундом, который в июле 1534 г. отправил в Любек корабли с воинами. Однако вскоре любекские войска потерпели ряд поражений на суше и на море. Мейер попал в плен вместе с войском, был заключен в крепость Варберг, а после поражения Вулленвевера казнен90.
      Неудачи Любека в "графской файде" сказались на положении бюргерства. Последствием балтийского конфликта явился разрыв традиционных, крайне важных для ганзейских городов торговых отношений, что послужило толчком для обострения классовой борьбы. Глубокий экономический застой, дороговизна, голодовки, отсутствие работы у многочисленного портового и торгово-ремесленного люда переполнили чашу терпения народных масс91. Произошел разрыв между бюргерской и плебейской частями оппозиции. Это выразилось в "разногласиях между низшими слоями и советом"92 (не будем забывать, что совет состоял из представителей "64" и появившихся позднее "100" во главе с Вулленвевером). Чтобы преодолеть разногласия, совет и бюргерство 9 октября 1534 г. заключили соглашение о пресечении всяческих недоразумений между ними: ни одна из сторон не должна была выступать против другой, бюргеры обязывались не организовывать собраний или встреч, которые могли бы привести к мятежу. В требованиях наказывать выступающих против "чести или имущества", в обязательстве совета никого не бросать в тюрьму слышны отголоски выступлений плебса. В отличие от договоров 1530 - 1531 гг., где бюргерско-плебейская оппозиция выступала вкупе под названием "община", в новом соглашении отдельно упоминаются наряду с бюргерами айнвонеры.
      Определенное влияние на разрыв союза между любекским бюргерством и плебейством оказали события в Вестфалии. В 1534 г. анабаптисты овладели Мюнстером. Там возникло своеобразное государство. Анабаптизм был одним из наиболее ярких выражений революционной плебейской оппозиции феодализму. Социальной ее базой служили мелкое бюргерство, крестьянство и городской плебс93. Вулленвевер установил прямой контакт с Мюнстерской коммуной94, а его ближайший помощник Й. Ольдендорп на съезде ганзейских городов в Любеке в августе 1535 г., уже после поражения коммуны, решительно отверг политику развертывания репрессий против анабаптистов95. Это говорит о размахе плебейского движения в Любеке и влиянии там анабаптистов вопреки утверждению хрониста, что "благодаря божеской милости учение анабаптистов не проникло" в вендские города96.
      Свидетельством радикализации плебейства в Любеке и перехода его на позиции революционного анабаптизма являлись не только связи с Мюнстерской коммуной, но и разрыв политического режима Вулленвевера с идеологией умеренного бюргерства - лютеранством. В 1534 г. глава лютеранской церкви в Любеке суперинтендант Боннус получил отставку97. Наличие на Севере Германии двух очагов демократического движения - Мюнстера и Любека представляло угрозу господствующим кругам не только в Германии и породило объединение внутренних и внешних врагов Вулленвевера, С низложенным любекским патрициатом и евангелическим духовенством объединились патрицианские представители других ганзейских городов, император Карл V, а также многие северогерманские князья, Дания и шведский король98.
      Но самое главное заключалось в том, что Вулленвевер лишился поддержки любекского бюргерства. Он не оправдал надежд крупного и среднего купечества на возврат былого могущества Ганзы в Балтийском море да еще напугал его анабаптистским движением. А низшие слои бюргерства потеряли веру в человека, от которого ожидали улучшения своего положения. Первооснова позиции Вулленвевера - союз бюргерской и плебейской оппозиций - тоже была разрушена99. Летом 1535 г. в Любек прибыл мандат имперского суда, который требовал отказаться от новых порядков и в течение 45 дней восстановить прежние учреждения100. 26 августа состоялось многочисленное собрание общины, где речь зашла о Вулленвевере и о судьбе города. Бургомистр Йоахим Геркен выступил с предложением покончить со всеми разногласиями и вести переговоры с бежавшим ранее Бремзе, чтобы "сохранить мир и единство в добром городе"; большинство выразило согласие; был заключен договор между "бургомистрами, ратманнами, бюргерами, айнвонерами и всей общиной", по которому в Любеке сохранялись лютеранские обряды и церемонии, а имуществом церквей и монастырей должна была распоряжаться вся община; единственной властью в городе признавался совет, который должен "пользоваться ею по-старому", и община заверила, что будет ему верна; мятежник изгоняется из города101.
      Это означало, что восторжествовала реакция. Вулленвевер и его сторонники в совете были вынуждены уйти в отставку. Ему предложили место амтманна102. 28 августа в Любек прибыл Н. Бремзе103. Дальнейший ход событий приблизил трагическую развязку. В ноябре 1535 г. при переезде в Гамбург Вулленвевер был арестован бременским архиепископом, который хотел таким образом примириться с герцогом Кристианом Голштинским, избранным к тому времени королем Дании. Архиепископ мотивировал арест тем, что Юрген действовал "против бога, римского императорского величества господ нашей церкви и духовного главы Любека"104.
      Первый допрос арестованного состоялся в замке Ротенбург 31 декабря. На нем присутствовал брат архиепископа герцог Генрих Брауншвейгский, в дальнейшем активный участник процесса. И хотя в протоколе говорится, что показания, которые давал Вулленвевер, делались без принуждения, известно, что в тот же день он был брошен в камеру пыток. Ему предъявили обвинения, исходившие от властей Дании, Голштинии и Любека, бременского архиепископа, герцога Брауншвейгского. Дания стала главным обвинителем, прислав вопросник из 60 пунктов, который лег в основу второго допроса, проведенного маршалом Голштинии М. Ранцау 27 - 28 января 1536 г. в Ротенбурге105. Третий допрос состоялся 18 марта.
      В результате допросов, сопровождавшихся пытками, у Вулленвевера вырвали признание, зачитанное в Любеке 24 марта. Юрген признавал себя виновным во всем, что ему инкриминировали при первом допросе: что он взял из общего имущества несколько тысяч монет; что хотел привести в Любек ландскнехтов; что собирался покончить с Бремзе, старым советом и его приверженцами; что стремился учредить анабаптизм, "как в Мюнстере", и имелись горожане, которые хотели помочь ему в этом; и что, если бы это удалось, Вулленвевер стал бы единоличным правителем (губернатором) в Любеке, а Мейер - в Швеции. Эти "признания" привели к осуждению Юргена на смертную казнь. Из Ротенбурга его перевели в Вольфенбюттель, где 29 сентября 1537 г., он был "обезглавлен, четвертован и положен на колесо"106.
      Трагический конец любекского бургомистра, напоминающий судьбу Томаса Мюнцера, красноречиво свидетельствует о том, что в Вулленвевере видели опасного представителя той радикальной Реформации, которая породила, в частности, Мюнстерскую коммуну. Вулленвевер как личность интересен прежде всего не своими планами восстановления ганзейского господства на Балтике, в которых сказалась незрелость немецкого бюргерства эпохи раннебуржуазной революции, ибо оно пыталось решить насущные проблемы торговли Ганзы с позиций старой ганзейской политики. Вулленвевер интересен тем, что в своей деятельности он опирался на низшие слои городского населения, пошел на связь с революционными анабаптистами и возглавил борьбу с феодально-католическими силами в Северной Германии.
      Примечания
      1. E. Deecke. Lubische Geschichten und Sagen. Lubeck. 1890, S. 1 - 3.
      2. G. Weitz. Lubeck unter Jurgen Wullenwever und die europaische Politik. Bd. 1. Brl. 1855, S. 5; G. Fink. Lubecks Stadtgebiet. "Stadtewesen und Burgertum als geschichtliche Krafte". Lubeck. 1953, S. 258 - 259.
      3. K. Kunze. Das erste Jahrhundert der deutschen Hanse in England. "Hansische Geschichtsblatter" (далее - HGB), Jg. 1889, 1891, S. 122 - 152; D. Schafer. Das Buch des lubeckischen Vogts auf Schonen. Lubeck. 1927.
      4. W. Jesse. Lubecks Anteil in der deutschen Munz- und Geldgeschichte. "Zeitschrift des Vereins fur lubeckische Geschichte und Alterlumskunde" (далее - ZLG), Bd. 40, 1960.
      5. "Die alteren lubeckischen Zunftrollen". Lubeck. 1864.
      6. D. Schafer. Die Sundzoll-listen. HGB, 1908, S. 6 - 28; ejusd. Zur Orientierung uber die Sundzollregister. Ibid., Jg. 1899, 1900, S. 110.
      7. Так назывались ганзейские города между устьями Лабы и Одры, принадлежавшие до середины XII в. полабским славянам - вендам.
      8. F. Bruns. Die lubeckischen Pfundzollbucher von 1492 - 1496. HGB, 1907, S. 457; 1908, S. 357; V. Lauffer. Danzigs Schiffs- und Warenverkehr am Ende des XV. Jahrhunderts. "Zeitschrift des westpreussischen Geschichtsvereins", Hf. XXXIII, 1894, S. 10 - 12; W. Stark. Die danziger Pfahlkammerbucher (1468 - 1476). "Rostoker Beitrage", 1967, Bd. 1, S. 66 - 67.
      9. D. Schafer. Das Buch.., S. 106 - 107, 111.
      10. J. Schildhauer, K. Fritze, W. Stark. Die Hanse. Brl. 1974, S. 177.
      11. P. Simson. Die Organisation der Hanse in ihrer letzten Jahrhundert. HGB, 1907, Hf. 2, S. 81.
      12. F. Grautoff. Historische Schrifte. Bd. 2. Lubeck. 1836, S. 381.
      13. G. Fink. Op. cit, S. 255; M. Erbstober. Knochenhaueraufstand in Lubeck 1384. "Vom Mittelalter zur Neuzeit". Brl. 1956, S. 127; W. Prange. Johannes Tiedemann, der letzte katolische Bischof von Lubeck. ZLG, Bd. 54, 1974, S. 26.
      14. J. Asch. Rat und Burgerschaft in Lubeck. Lubeck. 1961; A. von Brandt. Die gesellschaftliche Struktur des spatmittelalterlichen Lubeck. "Untersuchung zur gesellschaftlichen Struktur". Stuttgart. 1966.
      15. J. Hartwig. Lubecker Schob bis zur Reformationzeit. Lpz. 1903.
      16. K. Fritze. Entwicklungsprobleme der Sozialstruktur der Stadte im Ostseeraum im Spatmittelalter. "Проблемы развития феодализма и капитализма в странах Балтики". Тарту. 1972, стр. 18 - 20.
      17. J. Hartwig. Op. cit., S. 60.
      18. J. Hansen. Beitrage zur Geschichte des Getreideshandels und Getreidepolitik. Lubeck. 1912, S. 61 - 80.
      19. W. Brehmer. Das hausliche Leben in Lubeck zu Ende des 15. Jh. HGB, Jg. 1886, 1888, S. 5 - 12.
      20. Ibid., S. 15 - 16.
      21. Ibid., S. 21 - 24.
      22. J. Hansen. Op. cit., S. 56 - 57. Ласт - мера сыпучих тел, от 16 до 32 гектолитров.
      23. Такие договоры были заключены изготовителями металлической посуды Любека, Гамбурга, Ростока и Люнебурга в 1526 г., башмачниками Любека, Ростока и Люнебурга в 1527 г., портными этих городов в 1527 г., и т. д. ("Die alteren Zunfturkunden der Stadt Luneburg". Hannover. 1883, S. 117 - 119, 173 - 174, 214 - 217).
      24. H. Regkmann. Lubeckische Chronik, 1619. Lied von der Fejde Lubecks mit Heinrich von Meklenburg. HGB, 1881, S. 96 - 98.
      25. J. Schildhauer. Sozialpolitische und religiose Auseinandersetzungen in den Hansestadten Stralsund, Rostock und Wismar im ersten Drittel des 16. Jahrhunderts. Weimar. 1959, S. 82 - 83.
      26. H. Schreiber. Die Reformation Lubecks. Halle. 1902, S. 24.
      27. H. Regkmann. Op. cit., S. 105.
      28. W. Jannasch. Reformationsgeschichte Lubecks vom Peterablass bis zum Augsburger Reichstag 1515 - 1530. Lubeck. 1958, S. 96.
      29. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1. S. 267.
      30. H. Regkmann. Op. cit, S. 133 - 134.
      31. Подробнее см.: В. В. Первухин. Реформационное движение в Любеке в 1529 - 1530 гг. (К вопросу о социально-политической борьбе в ганзейских городах в первой трети XVI в.). "Средние века". Вып. 41. 1977.
      32. "Ausfuhrliche Geschichte der lubeckischen Kirchenreformation in den Jahren 1529 bis 1531. Aus dem Tagebuche eines Augenzeugen und Beforderers der Reformation". Hrsg; von F. Petersen (далее - F. Petersen). Lubeck. 1830, S. 3.
      33. W. Jannasch. Op. cit., S. 226.
      34. K. Fritze. Die Finanzpolitik Lubecks im Krieg gegen Danemark 1426 - 1433. "Hansische Studien". Brl. 1961, S. 89.
      35. F. Petersen. Op. cit., S. 15; H. Regkmann. Op. cit., S. 134,
      36. Ibid., S. 1, 2, 4, 10, 11.
      37. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 272 - 273.
      38. F. Petersen. Op. cit., S. 7, 14, 18 - 19.
      39. Ibid., S. 25.
      40. W. Jensen. Fin Hilfsgesuch des hamburgen Domkapitels an den Lubecker Rat aus Reformationzeit. ZLG, Bd. 40, 1960, S. 92 - 93.
      41. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 53.
      42. F. Petersen. Op. cit., S. 36; H. Regkmann. Op. cit., S. 135.
      43. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 39.
      44. H. Regkmann. Op. cit., S. 149 - 150.
      45. Ibid., S. 136.
      46. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 278.
      47. H. Regkmann. Op. cit., S. 151 - 154.
      48. Ibid., S. 136.
      49. P. Joachimsen. Die Reformation als Epocha der deutschen Geschichte. Munchen. 1951, S. 215.
      50. G. Weitz, Op. cit. Bd. 1, S. 292 - 293.
      51. G. Fink. Op. cit., S. 247 - 263.
      52. Любекская соль из Ольдеслойских солеварен уже с XII в. начала конкурировать с люнебургской солью, которая обеспечивала ранее весь бассейн Балтийского моря.
      53. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 87.
      54. Ibid., S. 276.
      55. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 37.
      56. Это дало основание некоторым историкам называть Вулленвевера чужаком и иммигрантом (P. Joachimsen. Op. cit., S. 221). Подробный анализ работ о возглавленном им движении см. в межвузовском сборнике "Историография всеобщей истории". Куйбышев. 1976, стр. 7 - 24.
      57. W. Stephan. Jurgen Wullenwever. "Hansische Volkshefte", Hf. 17, 1929, S. 12. Сохранился его портрет, написанный неизвестным художником-современником и хранившийся в Любекской городской библиотеке. Местным Обществом любителей книги издана специальная публикация с фотокопией портрета и факсимиле Юргена (A. Leverkuhn. Jurgen Wullenwever. Seine Handschrift und sein Bild in der Lubecker Stadtbibliothek. Lubeck. 1925).
      58. L. Ranke. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. Wien. 1960. S. 744.
      59. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 75.
      60. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      61. P. Joachimsen. Op. cit., S. 212.
      62. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      63. G. Weitz. Op, cit. Bd. 1, S. 295 - 299.
      64. H. Regkmann. Op. cit., S. 164,
      65. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 104 - 105.
      66. F. Petersen. Das lubeckische Palriziat. "Lubeckische Blatter", 1827, N 18, S. 112.
      67. L. Ranke. Op. cit., S. 729.
      68. H. Regkmann. Op. cit., S. 169.
      69. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 191.
      70. H. Pannach. Einige Bemerkungen zu den sozialokonomischen Problemen urn J. Wullenwevers. "Vom Mittelalter zur Neuzeit", S. 119.
      71. K. Spading. Probleme der ursprungiichen Akkumulation im hansische Handelsgebiet. "Hansische Studien", III,. 1975, S. 142.
      72. J. Schildhauer, K. Fritzt, W. Stark. Op. cit., S. 172 - 210.
      73. K. Brandi. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation und Gegenreformation. Lpz. 1941, S. 230.
      74. J. Altmeyer. Der Kampf demokratischer und aristokratischer Principien zu Anfang des 16. Jh. Th. 1. Lubeck. 1843.
      75. H. Regkmann. Op. cit., S. 165.
      76. K. Friedland. Das wirtschaftspolitische Erbe Jurgen Wullenwevers. HGB, 1971, S. 30 - 31.
      77. "Die Hanse". Brl. 1974, S. 172.
      78. G. Wentz. Der Principat J. Wullenwevers und wendischen Stadte. HGB, 1932.
      79. J. Schildhauer. Op. cit., S. 117 - 124.
      80. H. Regkmann. Op. cit., S. 171.
      81. S. Lundkwist. Gustav Vaza och Europa. Uppsala. 1960. s. 403.
      82. H. Heyden. Zu Jurgen Wullenwevers "Grafenfejde" und ihren Auswirkungen auf Pommern. "Greifswald-Stralsunder Jahrbuch". Bd. 6. 1966, S. 30.
      83. Г. В. Форстен. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПБ. 1884, стр. 477.
      84. Общую оценку этого союза см. в статье: Ю. Е. Ивонин. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI века. "Вопросы истории", 1978, N 11, стр. 97.
      85. "Die Hanse", S. 232.
      86. H. Regkmann. Op. cit., S. 174; W. Storkebaum. Graf Christoph von Oldenburg. Oldenburg. 1959.
      87. M. Steinmetz. Deutschland von 1476 bis 1648. Brl. 1965, S. 174.
      88. H. Regkmann. Op. cit., S. 165 - 166.
      89. J. Allmeyer. Op. cit.
      90. Ibid., S. 181 - 183.
      91. А. Н. Чистозвонов. Реформационное движение и классовая борьба в Нидерландах в первой половине XVI в. М. 1964, стр. 323.
      92. H. Regkmann. Op. cit.. S. 181 - 184.
      93. А. Н. Чистозвонов. Указ. соч., стр. 262 - 263; G. Brendler. Der Tauferreich zu Munster 1534/35. Brl. 1966.
      94. J. Schildhauer. Op. cit., S. 163.
      95. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 51.
      96. H. Regkmann. Op. cit., S. 184.
      97. C. H. Stareken. Der ...Stadt Lubeck. Kirchen-Historie. Hamburg. 1724. S. 86 - 88.
      98. H. Pannach. Op. cit., S. 123.
      99. M. Steinmetz. Op. cit., S. 174.
      100. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 114.
      101. H. Regkmann. Op. cit., S. 191.
      102. Ibid., S. 186.
      103. Ibid., S. 204.
      104. H. Thieme. Der Prozess J. Wullenwevers. "Stadtewesen und Burgertum als eschichtliche Krafte", S. 351 - 352.
      105. Ibid., S. 355.
      106. H. Regkmann. Op. cit., S. 205 - 209.
    • Сахаров А. Н. Балканские походы Святослава и дипломатия Древней Руси
      By Saygo
      Сахаров А. Н. Балканские походы Святослава и дипломатия Древней Руси // Вопросы истории. - 1982. - № 2. - С. 81-107.
      С середины 60-х годов X в. Русь вступила в полосу долгих и тяжелых войн. Закончился период внутренней организации древнерусского государства, его стабилизации, предпринятой Ольгою, и вновь активизировались постоянно действующие внешнеполитические факторы - стремление Руси освободиться от тяжкой блокады юго-восточных торговых путей, навязанной Хазарией, которая к тому же удерживала под контролем некоторые восточнославянские племена, обеспечить свои торговые интересы на юго-западе, где враждебная Руси болгарская правящая верхушка совместно с противниками древнерусского государства, и в первую очередь с Византией, всячески сдерживала желание Руси закрепиться в низовьях Днепра и в Поднестровье. Восточный поход Святослава, а впоследствии его балканские походы представляли собой результат острых противоречий, проявлявшихся в течение всего X в. в отношениях Руси с Хазарией, Византией, другими сопредельными странами, которые препятствовали становлению древнерусского государства, активно противодействовали его раннефеодальным внешнеполитическим устремлениям. В такой же упорной борьбе отстаивали свое право на существование и другие раннефеодальные государства Европы и Передней Азии.
      Войны с Волжской Болгарией, буртасами, Хазарией, северокавказскими народами - ясами и касогами; два похода в Болгарию, а в промежутке между ними отражение печенежского набега на Киев; наконец, смертельная схватка Руси с Византийской империей вовлекли в военный водоворот 60 - начала 70-х годов многие крупные государства Восточной Европы. Если к этому добавить, что русские военные предприятия в отдельные промежутки времени развертывались параллельно натиску на Византию со стороны арабов, то становится очевидным, что древняя Русь того периода стала активным участником крупных международных событий, подкрепленных масштабными военными действиями и обеспеченных определенными дипломатическими шагами.
      Отдельные аспекты темы, особенно русско-болгарские и русско-византийские отношения той поры, получили достаточно широкое освещение. Между тем состояние источников1 таково, что они позволяют воссоздать не только общую военно-политическую канву событий, что не без успеха сделано отечественными и зарубежными историками, но и обстоятельно обрисовать их дипломатическую сторону. Наиболее подробно о русско-болгарско-византийских отношениях рассказали Лев Дьякон и "Повесть временных лет". Византийский хронист изложил события с момента болгарско-византийского конфликта (966 г.) и до окончания русско-византийской войны в 971 году. Именно он привел сведения о посольстве сына херсонесского стратига Калокира к Святославу с целью убедить русского князя выступить против враждебной Византии Болгарии. Далее Лев Дьякон рассказал о завоевании Святославом Болгарии и о начале противоборства Руси и Византии; последняя якобы выступила в качестве гаранта безопасности и независимости Болгарии. Попытки нового византийского императора мирно договориться со Святославом окончились ничем, и в 970 г. разразилась русско-византийская война, в ходе которой Византии противостояло объединенное войско руссов и их союзников. Согласно Льву Дьякону, под Аркадиополем близ византийской столицы это войско было разбито греками, и натиск руссов на Константинополь был остановлен. Военные действия в 970 г. закончились и возобновились уже весной 971 г., когда греки предприняли неожиданное наступление в пасхальные дни на Преславу - столицу Болгарии, где находился в то время болгарский царь Борис и русский отряд во главе со Сфенкелом. Преслава была взята, Сфенкел ушел в Доростол к Святославу. Здесь и разыгрался последний акт войны, закончившийся русско-византийским договором 971 года. Повествует греческий автор и о триумфе Цимисхия по поводу сокрушения Болгарии. Другие византийские хронисты во многом повторяют Льва Дьякона, но приводят и иные сведения.
      "Повесть временных лет" не включает многое из того, что написано Львом Дьяконом, но она рассказывает о неоднократных посольских переговорах Святослава и Цимисхия и к тому же сообщает не о поражении, а о победе русского войска над греками в 970 г. и приводит полный текст договора 971 года. Она же говорит о двух походах Святослава на Балканы, а в перерыве между ними об отражении печенежского нашествия на Киев. Иные русские летописи сообщают отдельные детали событий, которые дополняют текст "Повести временных лет".
      Что касается сведений Яхьи Антиохийского, Степаноса Таронского, Лиутпранда, то они не вызывают у специалистов сомнения в достоверности. Напротив, вопрос о достоверности данных византийских хроник и русских летописей, в первую очередь "Повести временных лет", во многом противоречивых и непоследовательных, давно стал предметом внимания исторической науки.
      В частности, А. Д. Чертков, Е. А. Белов указали на незнание Львом Дьяконом многих деталей русско-болгарско-византийских отношений и прямое искажение им событий2. Д. И. Батален, А. В. Лонгинов отметили совпадение ряда известий летописи и "Истории" Льва Дьякона, в частности хронологии событий3. М. Я. Сюзюмов, предприняв параллельное изучение византийских хроник и "Повести временных лет", выяснил, что и византийские авторы и русская летопись в описании событий передают в своей основе одну и ту же версию, но многие подробности византийскими хронистами упущены, например, они не объясняют исчезновение армии патрикия Петра, которая, по мнению М. Я. Сюзюмова, была разгромлена Святославом, о чем и сообщила русская летопись. А под Аркадиополем потерпело поражение от греков союзное русско-болгарско-венгерско-печенежское войско4, возглавлявшееся одним из русских вождей.
      Что касается молчания "Повести временных лет" о неудачах Святослава, С. М. Соловьев объясняет это не преднамеренной переделкой летописи последующими авторами, а отсутствием сведений об этих неудачах. Историк считал, что "состав рассказа нисколько не обличает выпуска"5. А. А. Шахматов, напротив, высказал недоверие хронологии летописи, поскольку у греческих хронистов говорится о двух походах на Болгарию, относящихся к 968 и 969 гг.; согласно же русской летописи, между первым и вторым походом проходит три года. Народная память, считал ученый, удержала лишь победы Святослава; поэтому в летописи нет сведений о его поражениях. К народной же памяти, т. е. к фактам недостоверным, А. А. Шахматов относит и известие об "унижении" Византии в виде ее согласия уплатить Руси денежный выкуп6. В то же время исследователь обратил внимание на то, что ряд фактов, отраженных в летописи, имеет в своей основе письменный источник, восходящий к какой-то болгарской хронике. Сведения же о нападении печенегов на Киев, возвращении Святослава на Русь, смерти Ольги - это позднейшие вставки. Зная о двух походах руссов на Балканы из болгарской хроники, в русских источниках автор вставок подыскал причину двукраткости похода.
      В советской историографии вопроса о достоверности используемых нами источников касались Ф. И. Успенский, Б. Д. Греков, М. Н. Тихомиров, М. В. Левченко. Ф. И. Успенский полностью доверяет Льву Дьякону, хотя и отмечает, что роль Калокира в инспирировании нашествия руссов на Болгарию византийским хронистом явно преувеличена. Б. Д. Греков лишь заметил, что Лев Дьякон рассказывает о событиях гораздо подробнее, чем русская летопись. М. Н. Тихомиров, напротив, высказал сомнение в достоверности известий византийских хронистов. Он разобрал данные Льва Дьякона, Скилицы, Зонары и показал, что их сведения о зверствах руссов в Болгарии противоречат другим им же приводимым фактам. М. В. Левченко, отстаивая правильность летописной хронологии событий, обратил внимание на недостоверность ряда сообщении византийских хронистов. В то же время он считал, что сведения "Повести временных лет" о победе руссов над греками недостоверны, так как руссы после этой победы двинулись на Царьград7.
      Из зарубежных историков источниковедческой стороны проблемы касались Н. П. Благоев и А. Стоукс. Н. П. Благоев подверг критическому разбору известия Льва Дьякона о Болгарии и выявил тенденциозность византийского автора, ограниченность его сведений. В то же время автор некритически воспринимает оценки Львом Дьяконом действий руссов в Болгарии. А. Стоукс отметил правильность датировки событий русской летописью и сравнил отдельные сведения византийских хронистов, показав противоречивость их известий, особенно в части русско-болгарских отношений в 970 - 971 годах8.
      Отечественная дворянская и буржуазная историография при оценке внешней политики Святослава в основном исходила из его чисто человеческих качеств; объективные закономерности, преемственность внешней политики древней Руси в дореволюционных работах были плотно заслонены субъективистскими, идеалистическими оценками. Историки XVIII в. при рассмотрении событий шли в основном за "Повестью временных лет". Но А. Г. Шлецер изложил историю русско-болгарско-византийских отношений и балканских походов Святослава уже исключительно в соответствии с данными Льва Дьякона9. В дальнейшем эту концепцию с некоторыми разночтениями повторили Н. М. Карамзин, А. Д. Чертков, М. П. Погодин, С. М. Соловьев, А. Гильфердинг, Д. П. Иловайский, М. С. Грушевский, М. Е. Пресняков и другие историки, использовавшие при описании балканских походов Святослава как данные Льва Дьякона, так и "Повесть временных лет"10. Святослав под пером этих историков, и в первую очередь Н. М. Карамзина и С. М. Соловьева, выглядел талантливым полководцем, незаурядным воином, но слабым государственным деятелем, который "покинул русскую землю для подвигов отдаленных, славных для него и бесполезных для родной земли" ". Особую позицию в вопросе о внешней политике Святослава занял Н. Знойко, отмечавший, что воинственность и жажда подвигов не заслонили у Святослава "ясного понимания настоятельных нужд государства"12.
      В советское время вопрос о балканских походах Святослава был затронут в работах В. А. Пархоменко, С. В. Бахрушина, И. Лебедева, Ф. И. Успенского, С. В. Юшкова, Н. С. Державина, М. Н. Тихомирова, Б. Д. Грекова, П. О. Карышковского, Б. А. Рыбакова, В. Т. Пашуто, а также в общих трудах. Поначалу в советской историографии относительно внешней политики Святослава господствовали концепции прошлого. В работах В. А. Пархоменко, С. В. Бахрушина, Ф. И. Успенского, С. В. Юшкова Святослав представал как "воин по натуре", "князь-завоеватель", а его походы характеризовались как "военные авантюры", набеги в "поисках даней и наживы"13.
      Со второй половины 30-х годов в результате активного освоения советскими историками марксистско-ленинской исторической методологии в советской историографии складывается понимание внешней политики древней Руси как исторического явления, обусловленного классово-феодальным характером древнерусского общества, развитием раннефеодальной государственности у древних руссов, как общественного феномена, закономерно отражающего различные этапы развития древнерусского общества, их специфические черты и историческую преемственность. В связи с этим начинается пересмотр и русско-болгарских отношений того времени, которые уже не укладывались в прежнюю "грабительскую" концепцию и требовали углубленного анализа социально-экономической, политической и культурной истории двух государств, их разнообразных и прочных контактов во многих общественных сферах как в годы, предшествовавшие появлению русских войск на Балканах, так и в целом в IX-X веках. Определяется точка зрения и по такому вопросу, как стремление Руси утвердиться во время первого похода на Дунай лишь в районе Дунайского устья14.
      В зарубежной историографии с течением времени также определилась эволюция взглядов от оценки Святослава как норманнского воителя-авантюриста, а Болгарии как страны, павшей жертвой борьбы двух враждебных ей сил - Византии и Руси, и в первую очередь натиска со стороны Руси15, до признания больших государственных заслуг русского князя, до понимания сложности русско-болгаро-византийских отношений, при которых именно Византия выступила как неукротимый враг болгарской государственности, а Русь на определенном этапе стала союзницей Болгарии16. Значительный вклад в пересмотр старых концепций внешней политики Святослава внесли болгарские историки-марксисты. Государственный характер этой политики отмечал И. Снегаров. В 60 - 70-е годы новая точка зрения болгарских историков нашла широкое отражение в обобщающих работах - "Истории Болгарии", "Истории Византии" Д. Ангелова, в университетском курсе X. Коларова, в отдельных статьях17. На первый план в этих работах вынесены мотивы древних и глубоких экономических, политических и культурных болгаро-русских связей, которые в конце 60 - начале 70-х годов X в. нашли яркое выражение в военном антивизантийском болгаро-русском союзе. Однако этим работам присуща, на наш взгляд, некоторая идеализация этих отношений, прямолинейность в оценке сложных и быстро меняющихся событий на Балканах в тот период.
      Обстановка на Балканах и политика Руси
      В то время как Святослав предпринял поход в междуречье Волги и Оки, против Волжской Болгарии и буртасов, а позднее против Хазарии, в Прикаспий и на Северный Кавказ и пытался закрепить за собой захваченные земли Приазовья и Поволжья, на Балканах назревали события, которые имели прямое отношение к утверждению Руси в восточной части Северного Причерноморья. В 966 г. между Византией и Болгарией разгорелся конфликт. Источники по-разному трактуют причину этого конфликта: Лев Дьякон говорит об оскорблении болгарских послов византийским императором Никифором Фокой18, Скилица и Зонара сообщают, что греки были раздражены проходом венгров по болгарской территории к византийским границам19. Соответственно нет единства по этому вопросу и в историографии. Однако настоящий ответ на вопрос о причинах болгарско-византийского конфликта кроется во всем строе отношений Византии и Болгарии в середине X в., а также во взаимоотношениях Болгарии с Русью.
      Долгая и кровавая борьба между Византией и Болгарией, предшествовавшая рассматриваемым событиям, была прекращена после смерти царя Симеона. Болгаро-византийский договор 927 г. положил начало мирной полосе в отношениях между двумя государствами. Внучка Романа Лакапина Мария, ставшая женой болгарского царя Петра, отправилась в Преславу, империя обязалась по-прежнему выплачивать дань Болгарии, которая на сей раз была облечена в форму выплаты на содержание византийской принцессы20. Однако эти мирные отношения не устранили глубоких противоречий между Византией и Болгарией, существовавших долгие десятилетия. Болгарское царство являлось для Византии традиционным и опасным противником на Балканах, и основная цель византийской политики в этом регионе заключалась в неуклонном дальнейшем ослаблении Болгарии. Эту точку зрения, за исключением, пожалуй, болгарского историка Н. П. Благоева, считавшего, что с 927 по 967 г. отношения двух государств были дружественными21, отразили в своих трудах М. Д. Дринов, В. Н. Златарский, М. Н. Тихомиров, М. В. Левченко, А. Стоукс и другие исследователи. Данному процессу способствовали военное усиление Византии со второй половины X в. и одновременное экономическое и политическое ослабление Болгарии.
      Болгария вступила в пору тяжелого кризиса, вызванного началом феодальной раздробленности страны. Развитие боярского землевладения содействовало появлению политического сепаратизма, приводило к обнищанию крестьянских масс, созреванию в народной среде оппозиционных настроений, вылившихся, в частности, в движение богомилов22. В связи с этими процессами внутреннее состояние Болгарии становилось крайне неустойчивым. Правительство Петра - Сурсувула стремилось вести Болгарию в фарватере византийской политики. Крутой поворот произошел в отношениях между Болгарией и Русью. Если в период Симеона Русь и Болгария не раз почти синхронно выступали против империи, а после русско-византийского договора 907 г. Русь сохраняла нейтралитет в борьбе между Византией и Болгарией, то события 941 - 944 гг. показывают, что Болгария активно помогала империи против Руси в начавшемся русско- византийском конфликте. Это выразилось, в частности, в том, что болгары предупреждали Константинополь о русском нашествии. Однако провизантийская политическая линия Петра - Сурсувула, обозначившаяся с конца 20-х годов X в., вовсе не означала, что ее поддерживали целиком правящие круги страны. Что касается народных масс, то едва ли будет ошибочным предположить, что длительные войны Болгарии с Византией, давние экономические и культурные связи Болгарии с Русью способствовали тому, что в болгарском обществе сильны были антивизантийские и прорусские настроения.
      Политическая антивизантийская инерция, вызванная к жизни настойчивыми усилиями Симеона и его сподвижников, неустанно питалась постоянным несовпадением экономических и политических интересов двух феодальных государств, ставшим перманентным историческим фактором. И не случайно уже с момента своего появления новая линия болгарского правительства встретила активное сопротивление боярской знати, сподвижников Симеона. Сначала против Петра выступили его братья. Во главе заговора стояли вельможи, проникнутые идеями покойного царя и недовольные политикой его преемника. В 931 г. началось восстание в Сербии, которой управлял ставленник Симеона Чеслав. Феодальные смуты потрясали страну23.
      Таким образом, в среде господствовавшей верхушки складывались различные внутри- и внешнеполитические тенденции, и осуществление правительством Петра его политической провизантийской линии не проходило без скрытого или явного сопротивления, имеющего прочные корни среди части боярства и народа. Истинное отношение Византии к Болгарии тех лет выражено в труде Константина Багрянородного "Об управлении империей", где он назвал болгар "богомерзким народом". Он преподал своему сыну и преемнику наставления, каким образом можно вредить Болгарии24.
      В Киеве также внимательно наблюдали за эволюцией болгарской политики, и реакция на эту перемену была самая острая. В 944 г., по свидетельству "Повести временных лет", Игорь, заключив перемирие с Византией, "повеле печенегомъ воевати Болъгарску землю"25. Таков был ответ Руси на враждебные действия Болгарии во время русско-византийской войны 941 - 944 годов. В этом факте определенно отразились новые отношения Руси и Болгарии. Вместо прежнего дружественного государства Русь усилиями правительства Петра в 30 - 40-е годы X в. получила враждебную провизантийскую политику слабеющей, но еще достаточно сильной балканской державы, которая испокон веков контролировала русские торговые пути вдоль западного берега Черного моря, через низовые дунайские города вплоть до византийской границы.
      Политику Византии, Болгарии и Руси на Балканах и в Придунавье во многом определял венгерский фактор. В 30 - 50-е годы X в. венгры вели длительную борьбу с Византийской империей. Лев Дьякон и другие византийские хронисты сообщают о походах венгров на Константинополь в 934 - 959 гг., об их набегах на Фессалию в 943 - 961 гг. и об их ударах по союзной Византии Болгарии в 961 - 970 годах26. Вслед за византийцами об этом же говорит и "Повесть временных лет". Обращает на себя внимание антивизантийская активность венгров именно в период обострения русско-византийских отношений со второй половины 30-первой половины 40-х годов X века. Идя на Византию, венгры периодически проходили по территории Болгарии. Болгарское правительство пыталось препятствовать этому, о чем, в частности, свидетельствует попытка Болгарии заключить против венгров союз с германским королем Оттоном I. Однако натиск венгров на Балканах привел к тому, что правительство Болгарии заключило с венгерскими вождями договор, обеспечивающий венграм проход по территории Болгарии к границам Византии при условии мирного отношения к болгарскому населению.
      Такими были венгеро-болгаро-византийские отношения в тот момент, когда, согласно сообщению Скилицы, Никифор Фока потребовал от царя Петра воспрепятствовать военным рейдам венгров к югу от Дуная. Он "направил болгарскому царю Петру письмо, чтобы тот не разрешал туркам (венграм. - А. С.) переправляться через Истр (Дунай. - А. С.) и не причинять вреда ромеям. Поскольку Петр не обращал внимания на эту просьбу и всячески обманывал греков Никифор...", и далее следует история о посылке Калокира к Святославу с тем, чтобы побудить его выступить против Болгарии27. По поводу этой записи в историографии высказывались различные мнения. Одни историки считали, что венгры действовали заодно с болгарами, другие полагали, что у Болгарии не хватало сил препятствовать венгерским рейдам. И лишь одного предположения не было сделано: о том, что политика Болгарии в отношениях с венграми была столь же неустойчивой и противоречивой, сколь противоречивым и неустойчивым было состояние ее центральной власти, допускающей постоянные колебания, раздираемой борьбой про- и антивизантийских группировок. Более того, имеется сообщение Яхьи Антиохийского о том, что болгары, воспользовавшись отвлечением византийских сил на сирийский фронт, "опустошили окраины его (Никифора Фоки. - А. С.) владений"28. Этот факт указывает на определенные антивизантийские настроения, которые, видимо, временами брали верх в Преславе.
      Для более полной характеристики отношений между Византией и Болгарией 60-х годов необходимо иметь в виду и факт политического наступления империи на Преславу после смерти царицы Марии. Когда Петр попытался возобновить мирный договор 927 г., то греки согласились на это при двух условиях: если сыновья Петра Борис и Роман явятся в Константинополь в качестве заложников и если Болгария обязуется не пропускать венгров через свою территорию к границам Византии29. Эти условия раскрывают всю полноту недоверия и ненависти, которую питали правящие круги Византии к Болгарскому царству. Отражают они и новое соотношение сил между старыми соперниками: теперь Византия открыто диктовала свою волю ослабевшему противнику. Вопрос заключался в том, когда, при каких обстоятельствах империя нанесет Болгарии решающий удар.
      Миссия Калокира и утверждение Руси в Подунавье
      Открытый разрыв мирных отношений между двумя странами произошел в 966 г.: болгарское посольство, явившееся, по сообщению Льва Дьякона, в Константинополь за данью, было с позором изгнано из страны; Скилица и Зонара считают, что поводом к разрыву отношений послужило невыполнение болгарским правительством условия о препятствовании венгерским набегам на Византию. Вслед за этими событиями Никифор Фока, по данным Льва Дьякона, Скилицы и Зонары, направляет Калокира, которого император почтил званием патрикия, к Святославу с тем, "чтобы он, раздавши тысяча пятьсот фунтов (15 кентинариев) врученного ему золота, привел их (руссов. - А. С.) в землю мисян (болгар. - А. С.) для ее завоевания"30. Тот отправился в путь "поспешно", явился к русскому князю, "подкупил его дарами, очаровал лестными словами... и убедил выступить против болгар с великим войском" с тем условием, чтобы, "покоривши их", удержать их страну "в собственной власти", а ему содействовать в завоевании Византийской империи и получении престола. В свою очередь, Калокир якобы обещал Святославу предоставить за это "великие, бесчисленные сокровища из казны государственной"31. Скилица также отметил, что Калокир был послан с богатыми дарами, "чтобы заставить его (Святослава. - А. С.) выступить против мисян"32. А в это время Никифор Фока включился в борьбу с арабами: отослал флот в Сицилию, а сам во главе сухопутной армии ушел в Сирию и осадил Антиохию.
      Так была создана концепция о том, что Калокир побудил Русь начать войну против Болгарии с тем, чтобы сокрушить болгар русскими руками, о дальнейшем просчете Никифора Фоки, пригласившего руссов в Болгарию, о попытке исправить допущенную ошибку и т. д. Долгое время эта точка зрения, сформулированная византийскими хронистами, была основополагающей. Однако позднее В. Н. Златарский, М. Н. Тихомиров, М. В. Левченко, А. Стоукс, В. Т. Пашуто, советские и болгарские авторы обобщающих трудов по истории Болгарии высказали иную мысль: сын херсонесского стратига должен был отвлечь Святослава от экспансии в районе Северного Причерноморья, от натиска на византийские владения в Крыму; взамен этого империя согласилась не препятствовать Святославу овладеть Нижним Подунавьем. Ф. И. Успенский даже считал, что это была попытка направить Болгарию против Руси и тем самым обеспечить себе свободу рук в борьбе с арабами.
      На наш взгляд, для ответа на вопрос, в чем же был смысл миссии Калокира, необходимо уже в свете развивающегося болгаро-византийского и венгеро-византийского противоборства обратиться к событиям в Северном Причерноморье и напомнить известный факт, исходя из которого ученые и высказывают мысль о том, что главной заботой империи в 966 - 967 гг. было во что бы то ни стало оградить Крым от русского натиска. Мы имеем в виду сообщение Яхьи Антиохийского. Арабский хронист записал, что византийский император отправился походом на болгар "и поразил их и заключил мир с руссами - а были они в войне с ним - и условился с ними воевать болгар и напасть на них"33. В этом сообщении, по существу, изложена та же канва событий, что и в византийских хрониках. Лишь об одной новой детали упоминает арабский автор - о состоянии войны Руси и Византии в тот период, о заключении ими мира и на основании этого мира согласии Руси напасть на Болгарию. Анализ источников показывает, что сведения арабского автора не являются уж столь уникальными. Они подкрепляются рядом других исторических фактов.
      Прежде всего обратимся к русско-византийскому договору 971 г., в котором от имени Святослава записано: "Яко николи же помышлю на страну вашю, ни сбираю вой, ни языка иного приведу на страну вашю и елико есть подъ властью гречьскою, ни на власть корсуньскую и елико есть городовъ ихъ, ни на страну болгарьску"34. Здесь четко опредрлены три "страны", на которые Святослав обязался впредь не нападать: владения непосредственно Византийской империи, Херсонес и Болгария. Как известно, и с Византией, и с Болгарией Русь в исследуемый период действительно вела войны. Но как быть с Херсонесом? Эта крымская колония империи стоит в одном ряду с Византией и Болгарией, хотя византийские хронисты молчат о войне Святослава против Херсонеса и о конфликте по этому поводу между Византией и Русью. Нельзя здесь пренебречь и сообщением весьма осведомленного автора - "Летописца Переяславля-Суздальского", который, говоря об окончании балканской кампании Святослава и заключении русско-византийского мира, отметил, что русский князь заключил мир "съ цари греческими и съ корсунци кляхся и оутвердихъ"35. Как видим, из всего безусловно известного ему договора 971 г. автор этого летописного свода взял основное: мир Руси с Византией и с Херсонесом.
      Еще один многозначительный факт. Лев Дьякон в своей "Истории" трижды упоминает Боспор Киммерийский, т. е. район нынешней Керчи, где якобы давно закрепились руссы. Так, в первом случае, рассказывая о переговорах посольства Иоанна Цимисхия со Святославом, он сообщает о заявлении греков, "чтобы он (Святослав. - А. С.), получив обещанную Никифором награду по случаю похода против мисян (болгар. - А. С.), возвратился в свои области, к Киммерийскому Боспору"36. Ниже, вспоминая неудачный поход Игоря на Византию, Лев Дьякон записал, что Игорь бежал в Боспор Киммерийский. И еще раз Лев Дьякон, рассказав о подготовке Цимисхия к борьбе со Святославом в 971 г., заметил, что император приступил к созданию флота, который блокировал бы руссов в Доростоле со стороны Дуная и не позволил им уйти "в свое отечество к Киммерийскому Боспору"37. Естественно, такое укрепление Руси в восточной части Крыма нельзя не связать с ее успехами в борьбе с Хазарией и на Северном Кавказе, с попыткой прочно утвердиться в захваченном районе.
      Аналогичная ситуация складывалась и на Западе. Согласно русско-византийскому договору 944 г., Русь обязалась не зимовать в устье Днепра, на Белобережье, хотя империя и согласилась признать этот район сферой влияния Руси38. Византия противодействовала созданию русских военных форпостов на Черноморском побережье, откуда руссы могли совершать набеги как в районы Крыма, так и готовить новые походы против Византии. Однако, как показало дальнейшее развитие событий, эта статья договора 944 г. была Русью со временем нарушена; ее не удовлетворил компромиссный подход к решению вопроса о днепровском устье - разрешение оставаться здесь лишь до зимы.
      Рассказывая о последних страницах балканской кампании Святослава, автор "Повести временных лет" записал, что на обратном пути из Доростола ранней осенью 971 г. Святослав узнал, что печенеги заступили днепровские пороги, и принял решение перезимовать на Белобережье. Во время зимовки русское войско жестоко страдало от голода; летописец сообщает, что "бе гладъ великъ, яко по полугривне глава коняча". Возникает вопрос, где мог зимовать Святослав, кто мог продавать русским воинам по полугривне конскую голову. Думается, что к этому времени на Белобережье уже находились русские поселения, в которых и нашли приют воины Святослава. А это значит, что не временные летние находники обитали в здешних местах, как об этом говорил договор 944 г., а располагались те самые форпосты, против которых направляли свои дипломатические усилия в 944 г. византийские политики.
      В свете вышеизложенного миссия Калокира в Киев выглядела совсем в ином свете, чем ее представляли себе многие историки в течение долгого времени. Его поспешное отправление в Киев объяснялось необходимостью для Византии во что бы то ни стало погасить возникший конфликт, отвлечь Святослава от своих крымских владений, и прежде всего от Херсонеса, а также обеспечить неприкосновенность других имперских владений в Северном Причерноморье. Миссия Калокира - это не тонкий дипломатический расчет Никифора Фоки, сталкивающего двух своих противников - Русь и Болгарию, а мера вынужденная, обеспечивающая на какое-то время безопасность Херсонеса. В этой связи рассуждение о том, что именно Калокир был виновником русского похода на Дунай, выглядит весьма наивным.
      Таким образом. Лев Дьякон передал лишь поверхностную схему событий, не зная внутренних их пружин. Поэтому он сообщает заведомо неверный факт о том, что византийское правительство по собственной воле пригласило русского князя завоевать Болгарию. Напротив, как показывают последующие события, империи было крайне невыгодно иметь рядом со своими границами столь могущественного соседа, как Русь. И в историографии совершенно справедливо обращено внимание на то, что если бы Никифор Фока собирался действительно значительно ослабить Болгарию, то он мог бы направить против нее, скажем, печенегов39. Думается, что ближе всех к истине подошли авторы "Истории Болгарии", отметившие, что поход Святослава против Болгарии был предрешен до появления византийского посла в Киеве40. Можно лишь добавить, что в условиях противоборства с Византией в Северном Причерноморье Святослав со своей стороны стремился дипломатически обеспечить предстоящий поход на Дунай, который был вызван нарастанием антирусских действий болгарской правящей верхушки еще со времен 30 - 40-х годов X века. Мир с Византией, ее нейтралитет в предстоящих событиях был весьма желателен для Руси. Этого нейтралитета она добилась от Византии за счет усиленного давления на византийские владения в Крыму, поставив под угрозу существование Херсонеса.
      Каковы же были реальные условия договора, который заключил Калокир в Киеве? Во-первых, посол должен был, видимо, восстановить мирные отношения между империей и Русью, между Херсонесом и Киевом. Восстановление отношений "мира и дружбы" с Византией на основе действующего договора 944 г. могло быть основным условием договора, заключенного в Киеве. Во-вторых, одним из таких условий являлся отказ Руси от притязаний на византийские владения в Крыму и Северном Причерноморье. Третьим условием был нейтралитет Византии в предстоящем русском походе на Дунай тем более, что взаимоотношения империи и Болгарии к этому времени осложнились, дипломатические отношения были разорваны, греческие войска нанесли удар по пограничным болгарским городам.
      Конечно, ни о каком завоевании Русью Болгарии не могло быть и речи, и нам представляется, что правы те историки, которые считали, что целью первого балканского похода Святослава являлось овладение лишь территорией нынешней Добруджи, дунайскими гирлами с центром в городе Переяславце. Об этом говорит сообщение летописи о захвате руссами Переяславца и еще 80 городов по Дунаю, и факт прекращения руссами военных действий после захвата этого района и приостановление дальнейшего наступления, хотя, как известно, болгарская армия была разбита, а правительство, по сообщению византийских хронистов, деморализовано. Русская летопись отметила, что Святослав "седе княжа ту въ Переяславци, емля дань на грѣцех"41.
      В пользу этого же свидетельствует и летописная запись о словах Святослава, якобы сказанных им в Киеве о Переяславце как о "середе" его земли, куда "вся благая сходятся". В этой записи отражено понимание летописцем значения Переяславца для русской торговли.
      По данным Татищева, во время второго похода Святослав также начал с атаки Переяславца, который после его ухода в Киев вновь был захвачен при помощи "гражан" болгарами42. И вновь военные действия на этом закончились. Святослав же, согласно "Повести временных лет", после вторичного взятия Переяславца заявил грекам: "Хочю на вы ити и взяти градъ вашь, яко и сей". Но это было уже новое развитие событий - дело шло к войне двух государств. Что касается болгарских территорий, то у нас нет свидетельств о том, чтобы до начала военных действий против Византии иные территории Болгарии, кроме Подунавья, подвергались русскому нашествию.
      Таким образом, одним из главных условий русско-византийского договора, заключенного Калокиром в Киеве, явилось вынужденное согласие Византии на овладение Русью ключевыми торговыми позициями на Дунае, и в первую очередь Переяславцем, которые, как это убедительно показал болгарский ученый И. Сакзов, издавна имели первостепенное значение для русской торговли43. Судя по тому, что Святослав явился в Переяславец и продолжал брать дань с греков, византийское посольство подтвердило действующие пункты договора 907 г. о выплате Византией ежегодной дани Руси.
      В. И. Сергеевич посетовал в свое время на то, что самый текст договора Калокира и Святослава не сохранился44. Однако он и не мог сохраниться. Во-первых, потому, что договор лишь восстанавливал нарушенное конфликтом действие прежних соглашений, а во-вторых, потому, что носил, по нашему мнению, тайный характер. Его смыслом стала договоренность об урегулировании спорных вопросов в Северном Причерноморье и о предстоящем вторжении русского войска в Подунавье. В этом случае, как и в предыдущих, союзные действия реализовывались благодаря либо устным переговорам, либо переписке через специальных гонцов. Необходимо иметь в виду и то, что стороны должны были соблюдать определенные меры предосторожности чисто военного характера. Наличие и в Киеве, и в Константинополе великого множества иностранцев - купцов, путешественников, разного рода наемников создавало в случае открытых переговоров относительно тех или иных союзных действии благоприятную возможность для "утечки информации". Договоренность Калокира в Киеве стоит в ряду таких же тайных посольских переговоров, которые давно уже стали практиковаться в древней Руси, как и в других странах Восточной Европы того времени. Именно поэтому, вероятно, миссия Калокира осталась неизвестной русским летописцам.
      Однако переговоры Калокира не были исчерпаны только выше отмеченными сюжетами. Совершенно неожиданно они приняли личностный характер: параллельно с русско- византийским тайным соглашением об урегулировании отношений в Северном Причерноморье, а также о византийском нейтралитете в предстоящей русско-болгарской войне было заключено тайное соглашение между Калокиром и русским князем. Оно, по данным Льва Дьякона, состояло в том, что Святослав обещал помочь византийскому патрикию взойти на императорский трон, а тот, в свою очередь, обязался сохранить за Русью завоевания на Балканах, а также предоставить Святославу бесчисленные сокровища. Наличие тайного сговора Калокира и русского князя подтверждается не только этим сообщением Льва Дьякона, но и его последующими известиями. Он рассказал, что Калокир шел в Болгарию вместе с русским войском45. В дальнейшем предприимчивого патрикия застаем в Преславе в тот момент, когда во время русско-византийской войны Иоанн Цимисхий начал штурм болгарской столицы, которую отчаянно защищал русский отряд во главе со Сфенкелом вместе с болгарскими воинами. А это означало, что Калокир находился при дворе болгарского царя Бориса, дожидаясь, видимо, исхода этой войны. Его пребывание в Преславе указывает на то, что он занимал какое-то место в политических расчетах как русского великого князя, так и болгар, которые на данном этапе войны поддерживали Святослава.
      В критические часы обороны Преславы Калокир под покровом ночной темноты бежал к русскому князю46, что еще раз подтверждает его давнишнюю связь со Святославом и его активное участие в политической борьбе того времени. Кажется, что дальнейшие следы Калокира теряются. Молчит о нем и византийский хронист. Однако он не исчез с политического горизонта Византии. В 996 г. из Константинополя к германскому императору Оттону III было направлено посольство по поводу переговоров о брачном союзе двух императорских дворов. Во главе греческого посольства стояли Леон и Калокир47. Если в 966 - 967 гг. сын херсонесского стратига был в юном возрасте, то через 30 лет это мог быть уже умудренный опытом политический деятель. Да и к тому времени сошли со сцены и Никифор Фока, и Иоанн Цимисхий, в Константинополе взяла верх македонская династия, отодвинутая прежде в тень узурпаторами, и Василий II мог привлечь к дипломатической службе бывшего противника Никифора Фоки и Цимисхия.
      Тайный сговор Калокира со Святославом приводит к мысли, что в Киеве вовсе не исключали последующее военное столкновение с Византией и заранее готовились к нему, стремясь использовать в дальнейшей борьбе фигуру претендента на византийский престол, а в случае победы утвердить на императорском троне своего ставленника. Это указывало на то, что Святослав понимал вынужденность уступки Никифора Фоки в Подунавье и держал в поле зрения борьбу с империей в будущем. Подобный вывод находит подтверждение и в политике Византии, в тех шагах, которые предпринял Никифор Фока, едва русское войско появилось в Болгарии. Лев Дьякон сообщил, что византийский император, узнав о победах руссов на Дунае, немедленно стал готовиться к войне с ними - организовывать армию, флот, приказал замкнуть Босфор цепью. Он посчитал для себя "вредным" вести войну одновременно с Болгарией и с Русью и предпринял попытку договориться с болгарами. Этому способствовало и то, что он узнал об измене Калокира.
      Думается, что и в этом случае византийский хронист историю взаимоотношений империи и Руси тех дней трактует неправильно. Ни о какой борьбе в Византии на два фронта не было и речи, никаких военных действий против Болгарии после 966 г. Никифор Фока не предпринимал. Измена Калокира никак не могла повлиять на решимость императора начать подготовку к войне с Русью. Просто вынужденно согласившись с русским присутствием на Дунае, Византия немедленно, в духе своей дипломатии, начинает пока тайно борьбу против своего непрошеного союзника. Именно в этом плане следует рассматривать, на наш взгляд, три многозначительных факта: направление в Болгарию посольства Никифора Эротика и епископа Евхаитского с предложением союза против Руси, подкрепленного брачными узами византийского и болгарского царствующих домов. Об этом писал Лев Дьякон. Второй факт - это нападение печенегов на Киев в 968 г., о чем рассказывается в "Повести временных лет". Наконец, епископ Лиутпранд сообщил, что в июне 968 г. в Константинополе с большим почетом приняли болгарских послов.
      Таким образом, с момента появления Святослава на Дунае Никифор Фока вопреки договору с Русью затевает против нее активные действия, которые не носят отнюдь открытого характера, так как в истории остались неизвестными истинные инициаторы печенежского нападения 968 г., а содержание переговоров Никифора Эротика и Феофила Евхаитского, как и прием болгарского посольства в Константинополе, еще не указывали на антирусские происки византийского императора. Поэтому летом 968 г. русские торговые суда, о которых сообщает Лиутпранд, безмятежно стояли на рейде византийской столицы, хотя Византия тайно начала активную борьбу против присутствия руссов на Дунае, что еще раз говорит в пользу вынужденности византийского нейтралитета в этом вопросе.
      С лета - осени 967 г. по лето 968 г. Святослав находился в Переяславце. С виду отношения с Византией были дружественными, хотя к этому времени в Константинополе могли узнать о происках Калокира, как об этом писал Лев Дьякон. Военные действия с Болгарией также были прекращены. Нет и сведений о том, что Святослав в этот период претендовал на овладение всей Болгарией. Кажется, что установилось то status quo, которое внешне устраивало и Византию, и Русь, хотя империя готовилась к схватке со Святославом, а тот, в свою очередь, еще будучи в Киеве, заключил тайный договор с Калокиром о совместных действиях против Никифора Фоки.
      Относительно того времени у нас есть лишь одно свидетельство источника - "Повести временных лет". Там сказано весьма лаконично: "И седе княжа ту въ Переяславци, емля дань на грѣцех". Однако эта фраза наполнена большим историческим смыслом. Она возвращает нас к истокам русско-византийских мирных урегулирований - к вопросу об уплате империей ежегодной дани Руси. Уплата дани лежала в основе всех межгосударственных мирных соглашений Руси с Византией, начиная с 860 года48. Судя по тому факту, что летописец упомянул о взимании Святославом дани с греков во время пребывания его в Переяславце, это может быть косвенным свидетельством недавнего нарушения империей своих традиционных финансовых обязательств в отношении союзника. После посольства Калокира отношения двух государств на время нормализовались, и империя вновь стала выплачивать Киеву регулярную дань, что и зафиксировано в летописи.
      Однако в этом случае нас интересует не столько вопрос о том, как надо понимать в данном контексте фразу о дани, сколько факт длительности, протяженности пребывания Святослава в Переяславце. Кажется, что овладение ключевыми пунктами на Нижнем Дунае вполне устраивало русского князя. Правда, византийские хронисты говорят о том, что во время первого похода руссы "захватили Болгарию" и не желали покидать страну "вопреки договору, заключенному ими с Никифором"49. Однако эти сведения находятся в резком противоречии с сообщениями Льва Дьякона и Лиутпранда об обмене посольствами между Болгарией и Византией, т. е. о самостоятельном политическом существовании Болгарского царства, у которого Святослав отвоевал лишь тот район, который контролировал русские торговые пути на Балканы и в Западную Европу.
      Византийские хронисты, рассказав о появлении Святослава в Болгарии, также хранят молчание относительно его дальнейшего там пребывания и возвращаются к руссам, уже говоря о начале русско-византийского конфликта, относящегося к 970 г., когда на византийском престоле появился Иоанн Цимисхий. Это, в свою очередь, возможно, свидетельствует о затишье в военных действиях и о том, что Святослав считал для себя цель похода достигнутой. Новый император, согласно данным Льва Дьякона, заявил Святославу о необходимости выполнять договоренность с Никифором Фокой, получить обещанную награду и уйти из Болгарии50. Что касается прежнего византийского правительства, то оно, кажется, было согласно с таким поворотом событий. Об этом свидетельствуют два примечательных факта. Болгары, как сообщает Лев Дьякон, "с воздетыми руками умоляли императора защитить их". "Если бы он помог им, - замечает хронист, - то без сомнения одержал бы победу над скифами". Однако эти просьбы, видимо, мало волновали Никифора Фоку: вскоре после установления дипломатических контактов с болгарами греческие войска во главе с патрикием Петром ушли в Сирию и осадили Антиохию51. По существу, Византия, скрепя сердце и опасаясь своего союзника, согласилась с его появлением на Дунае и никаких требований к руссам в 967 - 968 гг. не предъявляла. Поэтому слова Льва Дьякона о том, что, согласно договору, Святослав якобы должен был уйти из Болгарии, противоречат не только им же самим высказанным сведениям, но и ходу развития событий.
      Стремление Руси сохранить за собой контроль над низовьями Дуная подтверждается и другими свидетельствами русской летописи. Здесь следует упомянуть о словах, будто переданных киевлянами с гонцом своему князю: "Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабивъ". Мы, естественно, вовсе не считаем их достоверными, однако они в известной степени представляют собой оценку древним автором ситуации, сложившейся в Подунавье, когда, утвердившись здесь, Святослав не торопился возвращаться на родину. В этом же направлении ведет нас и известная летописная запись, приписывающая князю слова о том, что Переяславец - это "середа" его земли. Здесь объясняется и причина этого интереса Святослава к Переяславцу: он был одним из центров восточноевропейской торговли, куда "вся благая сходятся"52.
      Наконец, о стремлении руссов сохранить стабильное положение именно в Подунавье свидетельствует и факт оставления Святославом части своего войска на Дунае после его ухода в 968 г. на выручку Киева. Узнав об опасности, грозившей столице Руси, Святослав "вборзе вседе на коне съ дружиною своею, и приде Киеву". Именно так интерпретировали эти слова летописи Татищев, Чертков, Погодин, а позднее Левченко, Стоукс. Причем историки подчеркивали, что Святослав увел с собой на родину лишь конную дружину: пехота, эта основная часть русского войска, передвигавшаяся на судах, осталась на Дунае. Характерно свидетельство на этот счет и Льва Дьякона. Рассказав о тех трудностях, с которыми встретился Иоанн Цимисхий после захвата власти в декабре 969 г., византийский хронист упоминает о постоянных набегах руссов на византийские владения53, а это означает, что руссы, оставшиеся в Болгарии, не очень заботились о соблюдении мира с Византией и тревожили ее своими нападениями. К тому же византийские хронисты дружно обошли молчанием второй поход Святослава на Дунай, а это может означать лишь одно, согласно их представлениям, руссы никуда из Подунавья не уходили и владели этим районом, даже несмотря на отсутствие здесь своего предводителя.
      В этом контексте известный интерес представляют сведения, приводимые В. Н. Татищевым. Историк сообщил, что после ухода Святослава из Переяславца болгары попытались взять город. Воевода Святослава Волк "крепко во граде оборонялся". Затем из-за нехватки продовольствия, а также узнав, что "некоторые граждане имеют согласие с болгоры", он тайно вывел войско из города и ушел вниз по Дунаю. В устье Днестра воевода встретился с возвращавшимся из Киева Святославом54. Если события, о которых сообщает Татищев, действительно имели место (а в этом вряд ли можно сомневаться, имея в виду оставление части русского войска в Болгарии и набеги руссов до воцарения Иоанна Цимисхия, т. е. до зимы 969 г., на византийские владения), то случились они, видимо, либо осенью 969 г., либо весной 970 г.: единственным хронологическим признаком здесь является факт возвращения Святослава обратно на Дунай, что произошло, по словам летописи, после смерти Ольги; согласно же Льву Дьякону, первое, что сделал Иоанн Цимисхий, это попытался заключить мир с руссами и направил к Святославу посольство. Если учесть, что русско-византийская война разгорелась летом 970 г., то приходится признать, что и русский летописец, и византийский хронист близки не только в описании событий 968 - 970 гг., но и в последовательности их изложения. А отсюда вытекает и хронологическая их общность. События от ухода Святослава в Киев до его возвращения на Дунай укладываются в промежуток между 968 г. и весной 970 года. Причем овладение болгарами Переяславцем относится не к началу этого хронологического периода, а к его концу, так как Святослав подоспел на выручку Волку, застав того еще на Днестре. А это еще раз говорит в пользу пребывания русского войска на Дунае по меньшей мере в течение двух лет.
      Возникает вопрос, только ли торговыми интересами был вызван поход Святослава на Дунай. Думается, что ограничивать проблему таким образом было бы неправомерным. Несомненно, экономическое значение Переяславца в системе русской торговли на Юго-Западе и Западе имело большое значение для Руси, однако главная задача, которую стремился решить Святослав как на Востоке, так и на Юго-Западе, - это сокрушить своих политических и военных противников, а затем уже извлечь экономические выгоды из своих побед. Врагами Руси в это время являлись и Хазария, и Болгария, где власть находилась в руках провизантийски настроенной знати. Отражение русско-болгарских противоречий той поры находим и в сведениях, приводимых В. Н. Татищевым о том, что удар по Болгарии Святослав нанес в отместку за помощь болгар хазарам, а во время похода на Дунай ему пришлось преодолевать силы военной коалиции болгар, хазар, ясов и касогов55. В этом факте мы не видим ничего невероятного, поскольку русско-болгарские отношения последних лет действительно отличались враждебностью, за которой стояла политика правящей в Болгарии провизантийски настроенной верхушки. Вместе с тем следует обратить внимание и на то, что Святослав в 968 - 971 гг. не предпринял никаких враждебных действий против Западной Болгарии, где укрепилось антивизантийское правительство комитопулов.
      Отправляясь в первый поход на Дунай, Святослав, на наш взгляд, стремился прежде всего изменить ориентацию болгарского правительства, соотношение сил в Болгарии, превратить эту страну вновь в дружественное Руси государство. Захват Подунавья мог подкрепить эти политические расчеты. Первый поход русского войска на Дунай, мы полагаем, закончился мирным договором между Русью и Болгарией. В пользу этого говорит несколько обстоятельств: во-первых, долгое пребывание руссов в Переяславце без ведения .каких-либо военных действий против болгар, во-вторых, относительно мирно складывающиеся отношения между Русью и Византией в это же время. Святослав по-прежнему получал дань с Византии, русские торговые суда еще в 968 г. находились в Константинопольской гавани56. А это значит, что в то время в русско- византийских отношениях действовали нормы договора 944 года.
      Одним из основных условий русско-болгарского соглашения, по-видимому, был пункт о контроле Руси над землями по нижнему течению Дуная. Но это вовсе не означало, что и Византия, и антирусская группировка в болгарском правительстве согласились с таким положением дел. Отсюда оборона Константинополя против руссов, болгаро-византийское сближение, набег печенегов на Киев и попытка провизантийской группировки среди болгарской знати повернуть ход событий в прежнее антирусское русло, отражением чего и явилось возобновление Болгарией военных действий против Руси в 969 году.
      Русь также не рассчитывала на мирный исход дела и готовилась в основном к противоборству с Византией. Враждебность руссов к империи проявилась как в их прежних тайных переговорах с Калокиром, так и в последующих их набегах на византийские владения в Европе, что позволило Льву Дьякону охарактеризовать эти действия как состояние войны Руси и Византии уже до 970 года. Такой нам представляется истинная подоплека событий, которая отразилась в оживленной дипломатической деятельности того времени Руси, Византии, Болгарии, печенегов, Херсонеса и нашла воплощение в соглашениях Руси с Византией в 967 г., с Болгарией в 967 г., Византии с Болгарией в 968 году. Во второй половине 968 г., отогнав печенегов от Киева, Святослав также заключил с ними мир 57 .
      Однако к этому времени относятся и некоторые другие дипломатические шаги Руси, которые не были замечены историками. В первую очередь следует сказать, что уже в 967 г. Святослав пытается найти союзников в своих предстоящих военных предприятиях. Первыми из них являлись венгры. В нашем распоряжении на этот счет имеется одно достоверное, но косвенное свидетельство Лиутпранда, другое - не подтвержденное иными источниками, но прямое свидетельство В. Н. Татищева. Конечно, мы обязаны рассмотреть их в совокупности, как и сопоставить их с другими сведениями источников, которые могут пролить дополнительный свет на состояние русско-венгерских дипломатических сношений.
      Лиутпранд сообщал, что во время его пребывания в Константинополе в июле 968 г. венгры совершили нападение на Фессалонику и увели в плен 500 греков58. Примечательно, что когда печенеги шли на Киев, венгры примерно тогда же вторглись в византийские владения. Конечно, у нас нет никаких оснований сделать вывод, будто Святослав по образцу византийской дипломатии организовал рейд венгров на Фессалонику, однако совпадение этих двух нападений заставляет обратиться к другим, уже упоминавшимся рейдам венгров на византийскую столицу. Под 934 г. "Повесть временных лет" вслед за греческими источниками сообщила, что венгры, по-пленив всю Фракию, впервые подошли к. Константинополю. Роман I Лакапин вынужден был заключить с ними мир. К этому же времени относится разрыв в мирных и добрососедских отношениях между Русью и Византией, которые в конце концов вылились в русско-византийскую войну 941 - 944 годов. Враждебность венгров по отношению к империи, таким образом, совпала по времени с зарождением (или резким углублением) русско-византийских противоречий. Подобная же ситуация повторилась в начале 40-х годов X века. Потерпев поражение от греков в 941 г., Игорь собирает в новый поход солидные силы, нанимает печенегов, приглашает к участию в походе варягов. А тем временем в 943 г. венгры напалм на Константинополь и вынудили императора Романа вновь заключить с ними мир. И опять-таки обострение отношений Руси и Византии совпало с венгеро-византлйским военным конфликтом. Наконец, следующий этап синхронных антивизантийских действий приходится на конец 60 - начало 70-х годов. Такое совпадение едва ли можно считать случайным.
      В свете таких "совпадений" следует рассмотреть сведения В. Н. Татищева о союзных действиях Руси и венгров еще в 967 году. Двинувшись в Болгарию, Святослав не спешил появиться на Дунае. Поначалу он направился вверх по Днестру, "где ему помощь от венгров приспела". Далее идет такая запись: "С угры же имел любовь и согласие твердое". Заметим при этом, что Татищев не располагал известием Лиутпранда о нападении венгров на территорию Византии в 9 (58 году). Эти факты, сопоставленные со сведениями византийских хронистов об участии венгров в антивизантийской коалиции, возглавляемой Святославом в 970 г., указывают, что венгры не вдруг появились вместе с руссами и печенегами под Константинополем. Таким образом, можно вполне определенно утверждать, что уже во время первого похода на Дунай Святослав постарался обеспечить это военное предприятие дипломатическими средствами: он заключил договор о невмешательстве в его действия со стороны Византии, вошел в дипломатические контакты с венграми и совместно с ними обратился против болгарского войска. Осенью 969 г. Святослав вновь появился на Дунае. К этому времени новое болгарское правительство во главе с царем Борисом, опираясь на союзный договор с Византией 968 г., приступило к решительным действиям: русские гарнизоны были выбиты из дунайских крепостей, Переяславец осажден и затем захвачен. Болгария вновь оказалась в состоянии войны с Русью.
      Однако Святослав быстро восстановил утраченные было позиции. Нанеся поражение болгарскому войску под Переяславцем, он штурмом взял город. Русская летопись указывает на упорный характер этих боев - "бысть сеча велика"59. Более подробно раскрывает ход событий В. Н. Татищев60. Причем он указывает, что среди горожан не было единства: часть из них ("некоторые граждане") вступила в "согласие с болгоры". Именно это, согласно Татищеву, и определило в дальнейшем оставление города воеводой Волком. Примечательно и сообщение Устюжской летописи о том, что, взяв Переяславец, Святослав "казни в нем изменников смертию"61, что свидетельствует о сложной обстановке в городе в период пребывания там руссов, наличии среди горожан про- и антирусской группировок. Расчет болгарского правительства на помощь Византии не оправдался: лучшие греческие войска в то время находились в Сирии и стояли под Антиохией62. В октябре 969 г. Переяславец был взят.
      Дипломатия Святослава в период русско-византийской войны 970 - 971 годов
      Именно на это время приходится обострение русско-византийских противоречий. Какие у нас есть на этот счет свидетельства? Прежде всего данные "Повести временных лет" - греки перестали выплачивать Руси дань. Повествуя о начавшемся на следующий год военном столкновении между руссами и греками и о попытках Византии покончить дело миром, летопись сообщает: "И реша грѣци: "Мы недужи противу вамъ стати; но возми дань на насъ и на дружину свою". Эго означало, что весной 970 г. Византия согласилась уплачивать по-прежнему как ежегодную дань Руси, так и дать обычную в таких случаях военную контрибуцию на дружину. Однако греки обманули Святослава. Они собрали "множѣства вой" "и не даши дани"63.
      Приведенные факты говорят лишь об одном: дань Руси, ту самую дань, которую брал с Византии Святослав, сидя в 967 - 968 гг. в Переяславце, греки к моменту захвата престола Иоанном Цимисхием, т. е. к 11 декабря 969 г., Руси уже не уплачивали. Как сообщает Лео Дьякон, новый император столкнулся с постоянными набегами руссов на византийские владения. В этой связи следует прислушаться и к сведениям В. Н. Татищева: "Уведав же Святослав от плененных болгор, что греки болгор на него возмутили, послал в Константинополь к царю объявить им за их неправду войну"64.
      В этом сообщении нет ничего, что могло бы вызвать подозрение в недостоверности: наличие болгаро-византийского сговора против Руси подтверждается данными византийских хронистов, активные антирусские действия болгарской верхушки проявились во время нападения на русские гарнизоны на Дунае и захвата болгарами Переяславца. Отвоевав обратно Персяславец, Святослав мог от бывших там болгар узнать о подробностях соглашения, заключенного за его спиной болгарским правительством и Византией. Однако думать, что именно эти сведения явились причиной объявления Русью войны Византийской империи, было бы неправильным. Они могли явиться лишь внешним поводом для наступления русского войска на владения империи. Главное же заключается в том, что Русь и Византия в 60-е и к началу 70-х годов остро соперничали между собой за преобладание в Северном Причерноморье. Следует иметь в виду и свидетельство Льва Дьякона о начале Цимисхием переговоров с руссами с заявления: "чтобы он (Святослав. - А. С.), получив обещанную Никифором награду, оставил Мисию"65. Именно в это время, несмотря на свои прежние заверения, греки потребовали ухода Святослава из Болгарии.
      Пониманию сути противоречий между Византией и Русью способствует и анализ содержания переговоров между Святославом и Цимисхием в 970 г., о которых рассказывает тот же хронист. Уже в начале переговоров русский князь заявил, что он требует либо огромного выкупа за завоеванные города, либо ухода греков из Европы, "им не принадлежащей", в Азию. В дальнейшем Святослав сказал еще более определенно: руссы скоро поставят свои шатры "перед византийскими воротами"66. Таким образом, в этих сведениях византийского хрониста проглядывает стремление Руси нанести Византии решающий удар на Балканах, что соответствует и замыслу Святослава на переговорах с византийским послом еще в 967 голу.
      Что касается вопроса о Болгарии, то его необходимо решать совсем в иной плоскости, чем это предлагает Татищев. Судя по развитию событий, Святослав не мог смириться с тем, что вместо дружественной Болгарии рядом с его дунайскими владениями оказалось враждебное государство. Успех 967 г. едва не был перечеркнут захватом болгарами Переяславца. За Болгарией стояла Византия, и до тех пор, пока империя оказывала влияние на болгарскую политику, Святослав не мог чувствовать себя спокойно в Подунавье. Этот узел противоречий, завязанный еще в середине 60-х годов, так и остался не развязанным до начала 70-х годов. С точки зрения Византии, как это показывают источники, выход был лишь один - удалить Святослава из Болгарии. Для Руси решение вопроса лежало в нанесении империи решающего удара и превращении Болгарии в дружественное государство, как это было во времена Симеона.
      В 970 г. между Русью и Византией начались военные действия. Они разразились в то время, когда Цимисхий столкнулся с большими трудностями как внутри страны, так и внешнеполитическими67. В этих условиях он решил поначалу покончить дело миром и направил к Святославу свое первое посольство. Лев Дьякон рассказывает, что оно обязалось выплатить Святославу "награду", обещанную Никифором Фокой, и потребовало ухода руссов из Болгарии. "Повесть временных лет" также сообщает о первом посольстве греков к руссам, однако подчеркивает, что основным сюжетом переговоров был вопрос о дани. Согласно византийскому хронисту, руссы не пошли на мир и потребовали либо огромного выкупа, либо ухода греков из Европы. По летописи же, греки не согласились выплачивать дань Руси, что и привело к военным действиям. Вторые переговоры Лев Дьякон связывает непосредственно с неудачей первых. Летопись же вначале рассказывает о ходе военных действий, о победе русского войска во главе со Святославом над греками и о его походе на Константинополь ("И поиде Святославъ ко граду, воюя и грады разбивая..."68). Причем, повествуя о втором посольстве к Святославу, Лев Дьякон мало чем отличает его от первого. Русский же летописец говорит совсем об ином. Он отмечает двукратность и сложность русско-византийских переговоров. Поначалу, согласно летописи, греки направили к Святославу посольство, преподнесшее ему золото и паволоки. Но русский князь остался к этим дарам равнодушным. Тогда греки послали к Святославу новое посольство, одарившее его оружием, которое он принял. Такой исход дела якобы испугал греческих "боляр", которые по возвращении этого посольства сказали: "Лютъ се мужь хочеть быти, яко именья не брежетъ, а оружье емлеть. Имися по дань". После этого император направил к Святославу следующее посольство, которое и передало его предложение русскому князю: "Не ходи къ граду, возми дань, еже хощеши". И далее летописец добавляет: "За маломъ бо бе не дошелъ Царяграда". Греки "даша дань" Святославу, также обязались выплатить руссам контрибуцию, в том числе и на убитых с тем, чтобы взял род каждого из них. Сам же Святослав "взя же и дары многы, и възвратися в Переяславець"69.
      Таким образом, если сведения о первом посольстве в некоторой степени совпадают у Льва Дьякона и в "Повести временных лет", то далее они существенно расходятся: византиец сообщает о второй попытке греков договориться с руссами, летописец же предлагает историю заключения русско-византийского мира по окончании военных действий. Чтобы определить истинную последовательность событий, их смысловое значение, а также интересующую нас дипломатическую сторону дела, необходимо выявить характер военных действий, которые должны были в известной степени повлиять на ход дипломатических переговоров сторон. Византийские источники сообщают о неудачном для руссов сражении под Аркадиополем, а летопись - о победе русского войска во главе со Святославом в ожесточенном бою над греками. Соответственно разделились и мнения историков. Одни доверяли византийцу, другие - сообщению русской летописи, и лишь М. Я. Сюзюмов обоснованно, на наш взгляд, заметил, что в византийских хрониках и русской летописи речь идет о разных сражениях70.
      Эта точка зрения может быть подкреплена и рядом других факторов, не отмеченных исследователем. Шла зима 969 - 970 годов. Руссы осуществили набеги на византийские владения, однако широких военных действий еще не велось. Они разгорелись позднее на полях Македонии и Фракии. Во Фракии с руссами дрался патрикий Петр. В одном из сражений, рассказывает Лев Дьякон, он победил "скифов", убил их предводителя. Далее сведения о Петре исчезают. Зато хронист сообщает, что руссы, узнав о появлении греков в Европе, "отделили от своего войска одну часть и, присоединив к ней рать гуннов (печенегов. - А. С.) и мисян (болгар. - А. С.), послали против ромеев"71. Это сообщение примечательно. Оно говорит о том, что руссы действовали по меньшей мере двумя отрядами, один из которых воевал совместно с союзниками. Скилица дополняет данные Льва Дьякона известием о том, что под Аркадиополем, кроме руссов, болгар и печенегов, против греков сражались также венгры72. Таким образом, предположение М. Я. Сюзюмова о состоявшихся по меньшей мере двух крупных сражениях греков с руссами находит в этих фактах дополнительное подтверждение. Какое из них было вначале, какое в конце военной кампании 970 г., сказать определенно невозможно, но, судя по тому, что греки запросили мира, решающим было то, в котором войско во главе с самим Святославом взяло над византийцами верх.
      Другим аргументом в пользу этого положения являются сведения о количестве сражавшихся. Под Аркадиополем, по данным Льва Дьякона, у Варды Склира было 10 тыс. воинов; у неприятеля 30 тыс. человек. Даже не принимая на веру цифровых данных византийского хрониста, мы не можем не обратить внимание как на относительно небольшое число греческих воинов, так и на то, что, даже по сведениям хрониста, здесь было не все русское войско. Патрикий Петр, имевший успех в отдельных стычках с руссами, возможно, с их передовым отрядом, затем встретился в решающем сражении с главными силами Святослава. Описание этой битвы мы, видимо, и находим в "Повести временных лет". Руссы одолели и "бежаша грѣци"73. После этого Святослав двинулся "ко граду", "воюя" и "разбивая" другие города: продолжалось опустошение Фракии. В это время на ближних подступах к Константинополю Варда Склир встретил русский отряд, а также союзные руссам отряды болгар, печенегов и венгров. Союзники потерпели поражение. Рассказывая об этом событии, Лев Дьякон как бы продолжает мысль русской летописи. Та сообщает, что руссы шли на Константинополь, а византийский хронист дополняет: Варда Склир остановил "быстрое продвижение россов на ромеев"74. Затем Варда Склир был отозван в Малую Азию на подавление восстания Варды Фоки (Лев Дьякон), а Святослав после многократных переговоров с греками и заключения с ними мира на условиях выплаты Византией дани Руси, предоставления ей военной контрибуции и дорогих подарков князю ушел обратно на Дунай ("Повесть временных лет"). Военные действия между руссами и греками с лета 970 до пасхальных дней 971 г. были приостановлены.
      Чем была вызвана эта передышка? Конечно, не победой руссов, иначе непонятен был бы уход Варды Склира в самый тяжелый для империи момент, когда враг находился под Константинополем. Тем более неверным было бы считать, что византийцы победили руссов, так как в этом случае пришлось бы полностью зачеркнуть сведения "Повести временных лет" и еще раз упрекнуть летописца в фальсификации. Между тем как данные летописи о переговорах Святослава с греками после решающего сражения соответствуют линии, определенной и Львом Дьяконом о стремлении греков закончить дело миром еще до широких военных действий.
      Анализируя сведения источников, мы можем прийти к выводу о том, что ни одной из сторон летом 970 г. не удалось добиться решающего перевеса. Греки потерпели серьезное поражение во Фракии и потеряли там армию патрикия Петра, но на ближних подступах к Константинополю им удалось остановить союзников, нанести удар союзному войску, в котором русский отряд входил лишь частью сил. А поскольку первыми под Аркадиополем были опрокинуты печенеги, а затем другие союзники, вторая коалиция дала первую трещину, Святослав отказался от попытки штурмовать Константинополь, тем более и греки запросили мира. Такой ход событий соответствует и их изложению в "Повести временных лет": после победы Святослава над греками он двинулся к Константинополю, "воюя" и "разбивая" иные города. Если бы эта битва была под Аркадиополем, т. е. в непосредственной близости от византийской столицы, то далее двигаться было бы некуда: Константинополь был рядом. В то же время из летописного текста неясно, почему Святослав, который собирался взять Константинополь, вдруг согласился на мирные переговоры. Ответ на этот вопрос мы не получим, если не примем во внимание поражения союзных войск под Аркадиополем. Факт этого поражения либо скрыт летописью, либо неизвестен ей.
      Итак, летом 970 г. в самый разгар войны враждующие стороны заключают мир, сведения о котором отложились в "Повести временных лет" и свидетельством которого явился уход Варды Склира, прекращение широких военных действий до весны 971 года. Этому миру предшествовали двукратные переговоры, жестокие сражения крупных военных сил противников на полях Фракии, которые протекали с переменным успехом, а затем длительные и упорные переговоры между греческими посольствами и Святославом. Судя по данным летописи, греки поначалу пытались откупиться дарами. Об этом свидетельствует первое и второе посольства Цимисхия. Однако потребовалось третье посольство для того, чтобы решить вопрос о мире. Конечно, мы вовсе не обязаны верить летописи в отношении количества посольств и содержания переговоров каждого из них, но Лев Дьякон также указывает на двукратные посольские контакты между руссами и греками, что в известной степени заставляет с доверием отнестись к сообщению летописи.
      Что касается содержания переговоров, то принесение во время первого посольства византийцами даров Святославу в знак прекращения военных действий было традиционным для византийской дипломатии, и в этом мы не должны видеть лишь легендарный элемент. Сложнее дело с содержанием последних посольских переговоров, которые закончились заключением мира. Ряд историков прошлого выразили сомнение в достоверности этих сведений, как и сообщении летописи о взимании Святославом дани с греков ранее, в 967 - 968 годах. Согласиться с этими оценками - значит поставить под сомнение сами условия русско-византийского мира летом 970 года. Между тем мир 970 г. был тесно связан с состоянием русско-византийских отношений 967 - 968 годов. Более того, своими корнями его условия восходили к традиционному для отношений Руси и Византии обязательству империи выплачивать Киеву дань, возникшему в 860 г. и подтвержденному в 907, 944, 967 годах.
      И в 970 г. условия мира, как они изложены в "Повести временных лет", четко отделили уплату дани от других обязательств Византии. Послы, возвратившись к императору, дали ему совет: "Имися по дань". Затем следует сообщение о направлении к Святославу нового посольства, в результате которого уплата дани империей восстанавливалась. Далее следует фраза: "И дата ему дань; имашеть же и за убьеныя". В этом случае мы уже имеем дело не с ежегодной данью, о которой шла речь выше, а о контрибуции, как это было и в 907 г., и в 944 г., когда также дань и контрибуция оговаривались, как условия мира, раздельно. Наконец, еще одним условием мира явилось предоставление Святославу "даров многих". Эти условия лежат, так сказать, на поверхности. Но нельзя забывать еще об одной договоренности, которая вытекала из последующих событий: греки, видимо, не сумели настоять на окончательном уходе русского войска из Болгарии. Во всяком случае, согласно летописи, Святослав двинулся назад в Переяславец. По данным Льва Дьякона, весной 971 г. русский князь оказался в Доростоле - на Дунае.
      Иоанн Цимисхий использовал передышку для борьбы с мятежом Варды Фоки. Вместо Варды Склира был назначен Иоанн Куркуас. Продолжались отдельные стычки между греками и руссами, которые, сообщает Лев Дьякон, "делали нечаянные набеги". После назначения Иоанна Куркуаса они стали "надменнее и отважнее"75. Что касается сведений Скилицы о появлении после военных событий русского посольства в Константинополе с целью "выведать дела ромеев", а также о переговорах императора с русскими послами, в ходе которых Цимисхий упрекнул руссов в том, что они "допускали несправедливости"76, то они указывают на наличие в это время мирных отношений бывших противников. Это также подтверждает достоверность сообщения "Повести временных лет" о заключении между Русью и Византией мира.
      Итак, летом 970 г. совершенно очевидна большая дипломатическая активность сторон как до начала военных действий, так и после их прекращения. О достоверности неоднократных русско-византийских посольских переговоров в течение этого года говорят и отложившиеся в русских летописях сведения о форме их проведения. "Повесть временных лет" сообщает: когда первое посольство явилось к Святославу с золотом и поволоками, князь сказал: "Въведите я семо" ("введите их сюда"). Греки вошли, поклонились ему и положили перед ним дары. Святослав приказал своим слугам: "Схороните". Во время второго посольства Святослав "нача хвалити, и любити, и целовати царя"77. По поводу выработки условий мира стороны вели между собой переговоры в виде передач и греками речей Цимисхия и ответов Святослава ("И посла царь, глаголя сице...", Святослав, "глаголя"). Устюжская летопись те же факты излагает более пространно. В связи с первым посольством добавлено, что "приидоша греци с челобитнем"; далее, почти повторив "Повесть временных лет", устюжский автор пишет, что, не взглянув на дары, Святослав "не отвеща послам ничто же, и отпусти их". По поводу же второго посольства в Устюжской летописи говорится: "И отпусти с честию"78.
      Все эти детали переговоров, приведенные как в "Повести временных лет", так и в Устюжской летописи, показывают, что в сознании позднейших авторов эти переговоры отложились именно в качестве официальных дипломатических контактов, сопровождавшихся обычным ритуалом приема иностранных посольств русским великим князем: послов вводили и представляли князю, те преподносили ему дары; он выслушивал их, шли переговоры посредством "речей", затем осуществлялся "отпуск" послов. В одном случае Святослав просто отпустил их, в другом - "с честию". Все это, подчеркиваем, не случайные обмолвки авторов летописных сводов, а осколки действительной системы посольских переговоров, нашедшей более полное отражение в предшествовавших русско-византийских переговорах в связи с заключением договоров 907, 911, 944 гг., приемом в Константинополе княгини Ольги, ответных греческих посольств к Игорю и Ольге79. В данном случае мы имеем дело с неоднократными переговорами, на которых стороны обсуждали лишь одну проблему - условия восстановления мирных отношений между двумя государствами. А поскольку мирные отношения основывались прежде всего на договорах 907 и 944 гг., то летом 970 г. речь шла о конкретных условиях, соответствующих сложившейся ситуации: уплата византийцами дани, контрибуции и вопрос о дальнейшем пребывании руссов в Болгарии.
      Дополнительный материал о системе русско-византийских переговоров летом 970 г. дают миниатюры мадридского манускрипта хроники Скилицы. На одной из них изображены переговоры между Святославом и греческим посольством, по-видимому, летом 970 г., поскольку встреча между Цимисхием и русским князем под Доростолом по поводу заключения русско-византийского договора 971 г. отражена в другой помещенной в манускрипте миниатюре. Святослав сидит на троне и принимает послов. Трон Святослава украшен деревянным резным орнаментом80. Автор миниатюры тем самым отразил свое понимание личности Святослава как владетеля тех территорий, которые находились в руках руссов на Балканах, а также подтвердил достоверность сведений о форме посольских переговоров. Этот изобразительный аргумент еще раз убеждает в том, что сообщения о форме дипломатических контактов между Святославом и Цимисхием, отраженные в русских летописях, нельзя сбросить со счетов как чисто легендарные, недостоверные.
      В этой связи мы хотим вернуться к вопросу о военной стороне событий и вытекающих отсюда дипломатических контактах. Сообщение Устюжской летописи об обращении греков с "челобитнем" к Святославу, подтвержденное и данными "Повести временных лет" о военных трудностях греков 970 г., раскрывает положение о том, что инициаторами заключения мира летом того года были греки, оказавшиеся в сложной ситуации, несмотря на победу под Аркадиополем. Руссы также пошли на мир, так как уверенности в дальнейшем успехе после кровопролитных боев во Фракии и поражения под Аркадиополем у них не было. В пасхальные дни 971 г. совершенно неожиданно для руссов Цимисхий перешел через Балканы по горным проходам и обрушился на Преславу. Беспечность руссов была очевидна. Сам Святослав в это время находился в Доростоле. В историографии создавшееся положение обоснованно связывают с русско-византийским договором о мире, заключенном в 970 году. А. Д. Чертков и М. П. Погодин в дореволюционной историографии, И. Лебедев, Г. Г. Литаврин, М. В. Левченко - в советской, А. Д. Стоукс - в зарубежной81 пришли к близким выводам, в основе которых лежала мысль о том, что руссы осенью 970 и зимой 971 гг. были убеждены в стабильности создавшегося положения, в неспособности Византии осуществить скорое наступление, а главное - Святослав поверил в реальность заключенного мира. Но данный фактический материал имеет и обратную логическую связь: неожиданное для руссов появление Цимисхия в Северной Болгарии еще раз подтверждает достоверность сообщений русских летописей о заключении мира между греками и Русью и о содержании этого мира, в центре которого стоял все тот же извечный для Руси вопрос об уплате Византией дани Киеву.
      Создание антивизантийского союза
      Для понимания дипломатии Святослава во время балканских походов принципиальное значение имеет вопрос о поисках им союзников и о формировании антивизантийской коалиции. Исследуя русско-болгарские отношения в 969 - 971 гг. и русскую дипломатию той поры в отношении Болгарии, необходимо иметь в виду наличие среди болгарской знати как провизантийской, так и антивизантийской (и, вероятно, прорусской) ориентации, на что мы уже обращали внимание, а также появление с 969 г. Западно-Болгарского царства, чья внешняя политика отличалась резкой антивизантийской направленностью. Учет этих обстоятельств позволяет нам подчеркнуть неправильность какого-либо подхода к внешней политике Болгарии, как к политике монолитного государства.
      Несомненно, такое положение не могло не наложить отпечатка на дипломатию Святослава по отношению к Болгарии уже во время первого похода на Дунай. Его цель в этом походе состояла не в сокрушении Болгарии, а в получении контроля над Нижним Подунавьем и в том, чтобы превратить Болгарию в друга Руси. Наличие русского войска на Дунае должно было поддержать антивизантийские элементы в болгарском руководстве. Венгры, как уже отмечалось, были давними и естественными союзниками Руси.
      Русские источники показывают, что отношения Руси с печенегами в 30 - 60-е годы были дружественными. Летопись не сообщает о крупных военных столкновениях между Русью и печенегами с 920 г. по 968 год. Зато под 944 г. она рассказывает о том, что Игорь выступил во второй поход против Византии совместно с печенегами ("Идет Русь; наняли и печенегов"), затем после перемирия с греками он "повеле печенегомь воевати Болъгарьску землю"82. В связи с этим весьма основательным представляется соображение Т. М. Калининой о том, что и сам русско-византийский договор 944 г. свидетельствует о союзных отношениях между Русью и печенегами, так как только при этом условии Русь могла фактически влиять на ход событий в Северном Причерноморье83.
      Для понимания русско-печенежских отношений в середине X в. важна, на наш взгляд, оценка их таким компетентным арабским автором, как Ибн Хаукаль. "Оторвалась часть тюрок от своей страны, - писал он, - и стали (они) жить между хазарами и Румом, называют их баджанакийа, и не было им места на земле в прежние времена, и вот двинулись они и завоевали (землю) и они - шип русийев и их сила, и они выходили, раньше к Андулусу, затем к Барза'а"84. Шипом Руси Ибн Хаукаль называет печенегов, а это значит, что в его представлении в середине X в, какая-то часть печенегов находилась не просто в мирных отношениях с Русью, но и являлась ее традиционным военным союзником.
      Хотим обратить внимание и на то, что после военного столкновения летом 968 г. Русь поначалу заключила с печенегами перемирие. Его "оформили" печенежский хан и киевский воевода Протич, сказав друг другу "Буди ми другъ" и "Тако створю". "И подаста руку межю собою, - продолжал летописец, - и въдасть печенежский князь Претичю конь, саблю, стрелы. Онъ же дасть ему броне, шитъ, меч"85. Перед нами типичная картина полевого перемирия: военные действия прекращены, вожди меняются оружием86. Но печенеги не ушли из-под Киева, и лишь появление Святослава резко изменило обстановку. Он "собра вой", т. е. не ограничился лишь приведенной им с Дуная конной дружиной, и "прогна печенеги в поли, и бысть миръ". Последний факт представляет особый интерес. Мир, заключенный Русью с печенегами, вновь стабилизировал отношения Руси с кочевниками, хотя это вовсе не означало, что в войне с Русью находились все печенежские колена.
      Учитывая эти соображения, следует обратиться к известным сообщениям Льва Дьякона и Скилицы о действиях войск антивизантийской коалиции во главе с Русью под Аркадиополем, где союзники потерпели поражение от армии Барды Склира. Лев Дьякон сообщает, что когда руссы узнали о появлении в Европе двух византийских армий - патрикия Петра и Барды Склира, они направили против последнего часть своего войска, присоединив к нему "рать гуннов" (печенегов. - А. С.) и "мисян" (болгар. - А. С.)87. Скилица записал, что руссы появились во Фракии, "действуя сообща с подчиненными им болгарами и призвав на помощь печенегов и живших западнее, в Паннонии,.. турок (венгров. - А. С.)". Описывая же аркадиопольскую битву, Скилица отмечает, что "варвары были разделены на три части, болгары и руссы составляли первую часть, турки (венгры. - А. С.) - другую и печенеги - третью"88. Первыми были опрокинуты, по данным этого хрониста, печенеги.
      Таким образом, византийские историки сообщают о появлении летом 970 г. на полях Фракии войск антивизантийской коалиции, в состав которой входили Русь, Болгария, венгры, печенеги. Что касается участия в коалиции венгров и печенегов, то эти сведения споров в историографии не вызывали. Однако историки до сих пор оставляли без внимания известие В. Н. Татищева о том, что в самом начале конфликта Руси и Византии, когда еще шли русско-византийские переговоры и греки запросили уточнить число русских воинов (чтобы якобы выплатить на них дань), то у руссов было всего 20 тыс., "ибо венгры и поляки, идусчие в помощь, и от Киева, есче не пришли"89. Что касается союзных действий Руси и поляков, то, кроме этого известия Татищева на этот счет, у нас нет иных сведений, хотя сам по себе факт, сообщаемый историком, весьма примечателен и свидетельствует об организации Святославом антивизантийского союза. Но сообщение Татищева о венграх находит неожиданное подтверждение у Скилицы. А это значит, что еще в условиях относительного спокойствия на Балканах в начале 970 г. Святослав основательно готовился к предстоящему противоборству с Византийской империей и заслал посольства к печенегам и в Паннонию, призывая своих союзников на помощь90. Татищев же сообщил, что к моменту переговоров с греками венгры еще не подошли, и это, вероятно, вынудило Святослава повременить с началом военных действий. Лишь к лету союзники появились во Фракии, что и обусловило попытку Святослава продвинуться к Константинополю. Убедительное подтверждение реальности созданной Святославом антивизантийской коалиции мы находим в русско-византийском договоре 971 года. Святослав клянется в нем не только не нападать на Византию, но и обещает не наводить на владение империи, на Херсонес, на Болгарию войск других государств ("Яко николи же помышлю на страну вашю, ни сбираю вой, ни языка иного приведу на страну вашю и елико есть подъ властью гречъскою, ни на власть корсуньскую и елико есть городовъ ихъ, ни на страну болгарьску"91.
      Сложнее обстоит дело с вопросом о месте Болгарии в этой коалиции. Вопрос о ее внешней политике в 60- начале 70-х годах X в. можно решать лишь с учетом как русско-болгарских, так и византино-болгарских отношений на каждом поворотном этапе развития событий на Балканах и в Северном Причерноморье, а также внутриполитического развития самой Болгарии. Византийские хронисты, рассказав о первом походе Святослава на Дунай, отметили, что руссы захватили всю Болгарию, они "многие города и селении болгар разрушили до основания, захваченную огромную добычу превратили в свою собственность". Да и "Повесть временных лет" сообщает о далеко не мирном овладении Святославом подунайскими городами92. Что касается сообщения о захвате Святославом всей Болгарии, то здесь византийские хронисты погрешили против истины. Ни о каком захвате не было и речи: едва Святослав укрепился на Дунае, как военные действия были прекращены. Болгария сохранила свой государственный суверенитет, ее послы направляются в Константинополь, откуда прибывает посольство в Преславу. Судя по дальнейшим событиям, Болгария сохранила и свою армию, которая возобновила военные действия против руссов, когда Святослав поспешил на выручку Киева. Таково было положение дел в 967 - 968 годах.
      В 969 или начале 970 г. ситуация в известной степени повторилась. Руси вновь пришлось иметь дело с "двойственной" Болгарией: провизантийская тенденция и на этот раз взяла верх во внешней политике страны. Вступив в союз с империей, болгарское правительство готовилось при поддержке Византии к противоборству с Русью, однако Никифор Фока помощи Болгарии не предоставил. Византия стремилась использовать все средства для дальнейшего ослабления Болгарии. Подталкиваемая империей к борьбе с Русью, она вновь оказалась один на один с могучим северным соседом. Провизантийская правящая группировка, осуществляя близорукую политику опоры на своего традиционного врага - империю, вела страну к катастрофе.
      События, разыгравшиеся под Переяславцем во время второго похода Святослава на Дунай, лишь подтверждают сложность и противоречивость положения в тогдашнем болгарском обществе. Взяв вторично штурмом Переяславец, Святослав, согласно сведениям Устюжского летописца, "казни в нем изменников смертию"93. В. Н. Татищев также утверждает, что в Переяславце среди горожан после ухода Святослава не было единства. Это может означать, что здесь существовали две партии: одна проявила себя лояльной Руси, другая готова была выступить против нее при первом удобном случае. И таковой предоставился. Можно, конечно, не согласиться с такой трактовкой данного факта, поскольку в применении к событиям в Переяславце он находит отражение лишь в известиях русской летописи и Татищева. Однако оказывается, что в цепи последующих событий этот факт не единичен. Еще дважды византийские хронисты сообщают о расправах Святослава с враждебными ему болгарами.
      Первое сообщение относится к событиям в Филиппополе (ныне Пловдив). Лев Дьякон отмечает, что Святослав изумил всех своей "врожденной свирепостью", так как, "по слухам", после взятия Филиппополя он посадил на кол 20 тыс. пленных, чем заставил болгар покориться своей власти94. Это было время, когда Русь вступила в противоборство с империей, руссы появились в Южной Болгарии и овладели Филипппополем. Историки П. Мутафчиев, М. В. Левченко отмечали, что в этом городе, находившемся в непосредственной близости от Константинополя, сильнее всего чувствовалось византийское влияние, поэтому Святослав нанес удар именно той части болгар, которая активно поддерживала союз с империей и, вероятно, оказала руссам активное сопротивление. П. O. Карышковский не без основания высказывает предположение, что Филиппополь до появления здесь Святослава был захвачен греками и расправу руссы учинили над пленными греками95.
      Лев Дьякон, Скилица, Зонара сообщили также о репрессиях Святослава в Доростоле на последнем этапе войны. Лев Дьякон пишет, что запертый в Доростоле русский князь, видя, как болгары покидают его, начинают поддерживать греков, и понимая, что если все они перейдут на сторону Цимисхия, то дела его кончатся плохо, казнил в Доростоле около 300 "знаменитых родом и богатством мисян", остальных же заключил в темницу. Скилица утверждает, что после неудачной для руссов битвы под Доростолом в тюрьму было посажено 20 тысяч. Зонара так комментирует этот факт: Святослав заточил часть горожан, "боясь, как бы они не восстали против него"96. Таким образом, в последующих событиях Святослав, видимо, учел опыт Переяславля, жестоко подавляя сопротивление провизантийски настроенной знати и нейтрализуя колеблющихся.
      Необходимо учитывать и факты отпадения болгарских городов от союза со Святославом по мере успехов войск Цимисхия и его продвижения к Доростолу. В частности, Плиска и другие города "отложились от руссов" и перешли на сторону греков после взятия Цимисхием Преславы97. Все это говорит об антирусской оппозиции, вскормленной в течение десятилетий капитулянтской провизантийской политикой правительства Петра. Центром провизантийских тенденций в Болгарии был царский двор, а также часть знати. Поэтому именно эти силы Святославу надлежало преодолеть прежде всего.
      Данной цели русский князь достиг мерами более решительными, чем во время первого похода. Здесь и жестокое подавление противников из числа болгар, и занятие ряда болгарских крепостей (например, Филиппополя). К этим же мерам следует отнести и появление русского отряда во главе со Сфенкелем в столице Болгарии Преславе, где находился болгарский царь Борис с семьей, болгарский двор. Этими мерами мы можем объяснить тот факт, что византийское влияние в болгарском руководстве было преодолено, и Болгария из противника Руси стала ее союзником. Факт союзных действий руссов и болгар византийские хронисты объясняют лишь страхом болгар перед руссами, а также возмущением болгарского населения действиями Византии, которая навлекла на Болгарию русское нашествие. Однако анализ источников показывает, что византийские авторы здесь допускают определенную тенденциозность. И Лев Дьякон, и Скилица, заявляя о враждебности болгарского населения Руси и его приверженности союзу с Византией, в то же время приводят такие сведения, которые отнюдь не укладываются в эту схему, на что уже обращалось внимание в историографии, - об участии болгар в сражении за Преславу, фактах лояльного отношения руссов к царю Борису, их бережном отношении к болгарским православным святыням, участии болгарских женщин в боевых действиях на стороне Руси.
      К этому можно было бы добавить еще несколько примеров, которые не были ранее замечены специалистами. Так, обращает на себя внимание сообщение Льва Дьякона о том, что в тот момент, когда Цимисхий обрушился на Преславу, там обретался Калокир, претендент на императорский трон98. Он находился в прямой близости к болгарскому двору, а это значит, что в данном случае болгарский двор был не только олицетворением антивизантийской политики, но пользовался определенными государственными прерогативами. Следует упомянуть и о ночной вылазке руссов из осажденного Доростола, о которой рассказал Скилица. 2 тыс. руссов однажды ночью ушли на Дунай в поисках пищи и, выполнив свою задачу, попутно разгромили отряд греков и благополучно вернулись в город ". Трудно думать, что эта дерзкая экспедиция была осуществлена без помощи болгар.
      После 969 г. (или начала 970 г.), т. е. вторичного взятия Переяславца, мы не видим больше военных действий Руси и Болгарии. Нетронутыми оставались Преслава, Плиска и другие болгарские города. За исключением болгарской столицы в них не было русских гарнизонов, что выявилось в тот тяжелый для руссов момент, когда после взятия греками Преславы депутации этих городов явились к Цимисхию и заявили о своей лояльности императору. Об этом говорит и сообщение Льва Дьякона: Святослав опасался перехода болгарского населения на сторону неприятеля, так как в этом случае дела его пошли бы совсем плохо100. Византийский хронист вопреки своей концепции о борьбе болгар со Святославом признал, что в ходе войны руссы опирались на болгарское население, и лишь в конце военных действий эта благодатная почва заколебалась под ногами Святослава.
      Необходимо учитывать и местоположение весной 971 г. самого Святослава. Когда греческая армия прошла через Балканы и неожиданно появилась около болгарской столицы, Святослав находился в Доростоле. П. Мутафчиев считает, что русский князь оказался там для отражения императорского флота. Заметим, однако, что весной 971 г, Святослав не ожидал нападения греков ни на суше, ни со стороны Дуная и тем не менее находился в Доростоле "со всею ратью", как отметил Лев Дьякон101. А это значит, что Подунавье и в это время являлось основной целью пребывания Святослава на Балканах: кроме русского отряда, размещенного в Преславе, других русских войск на территории, контролируемой болгарским правительством, не было; во всяком случае, византийские хронисты, рассказав о взятии Преславы, затем сразу же переходят к описанию боев руссов и греков под Доростолом и за Доростол.
      Обратимся теперь к системе отношений Византии и Болгарии в 970 - 971 годах. На эту сторону вопроса историки, как правило, не обращали внимания, хотя и отмечали, что в ходе войны 971 г. Цимисхий нарушил свои обещания болгарам, захватил в плен Бориса, детронизировал его, подчинил себе Восточную Болгарию. На наш взгляд, дело заключается не только в этих конечных антиболгарских действиях Византии, а во всем строе византино-болгарских отношений в 970 - 971 годах. С весны 970 г. империя оказалась в состоянии войны с двумя государствами - с Болгарией и Русью.
      К концу 969 г. и в начале 970 г. Болгария уже выступает как враг империи, и сведения византийских хронистов, несмотря на их тенденциозный характер, не оставляют на этот счет никаких сомнений. Едва переговоры со Святославом зашли в тупик, Цимисхий приказал Варде Склиру и патрикию Петру отправиться в пограничные с Болгарией области, зимовать там и не допускать русских набегов на византийские владения. А это значит, что византийские армии оказались в прямой близости от таких болгарских городов, как Филиппополь. Последующий удар Святослава по этому городу, казнь там своих врагов указывают на то, что греки в ходе начавшихся летом 970 г. военных действий заняли при поддержке своих сторонников из среды болгарской знати некоторые южноболгарские города и в первую очередь Филиппополь. Серьезным аргументом в пользу византино-болгарских противоречий в 970 - 971 гг. является участие болгарского отряда в боях против греков при Аркадиополе летом 970 года. В преддверии этой битвы Варда Склир заслал в лагерь противника своих лазутчиков. Они были одеты "в скифское платье" и знали "оба языка"102. Какие? Вполне очевидно - болгарский и русский. Таким образом, и этот факт указывает, что в сознании греков - участников событий и позднейшего хрониста Болгария являлась военным противником империи.
      После заключения мира Святослава с Цимисхием широкие военные действия были прекращены. Нет сведений о каких-либо военных столкновениях болгарских и греческих войск. Однако отношение Византии и к Руси, и к Болгарии как к своим врагам, борьба с которыми еще впереди, сохранилось. Зимой 970 - 971 гг. Цимисхий готовил свои войска и флот для войны с руссами. В пасхальные дни 971 г. по "тесным и непроходимым дорогам" он прорвался в Северную Болгарию, вступив в "их землю". Совершенно очевидно, что речь здесь идет именно о болгарской земле, что становится явным при анализе последующего текста. Цимисхий сказал, что первая задача - взять "столицу мисян" - Преславу, после чего легче будет преодолеть и сопротивление руссов. Согласно Льву Дьякону, Цимисхий надеялся на неожиданность наступления именно в дни пасхи103. Это указывает, что его противником, кроме руссов, были и православные болгары, которые отмечали этот религиозный праздник.
      События, развернувшиеся под Преславой, а затем после взятия греками болгарской столицы, также подтверждают наше мнение о ведении Византией против Болгарии самой настоящей войны как против, своего постоянного, извечного противника. Два дня продолжался штурм города. Взяв его, греки вели себя в нем как завоеватели. Они убивали неприятелей, "грабили их имения", т. е. подвергали разгрому имущество болгар. Разграбили они и казну болгарского царя, которая хранилась во дворце в полной неприкосновенности во время пребывания в городе отряда Сфенкела.
      После ухода под Доростол Цимисхий оставил в городе "достаточную стражу" - военный гарнизон, что указывает на военный характер отношений Болгарии и Византии тех дней104. К этому следует добавить и сведения византийского хрониста о разграблении Куркуасом православных болгарских святынь, а также другой факт: Скилица сообщил, что после взятия Преславы и движения к Доростолу Цимисхий "отдал на разграбление своему войску захваченные многие города и крепости"105. То были болгарские крепости и болгарские города; греки шли по территории этой страны как завоеватели.
      Лев Дьякон писал, что Цимисхий "покорил мисян". Болгарские города Преслава и Доростол были соответственно переименованы в Иоаннополь и Феодорополь106. Яхья Антиохийский в унисон этим сведениям приводит факт о том, что после ухода Святослава из Болгарии Цимисхий "назначил от себя правителей над теми крепостями"107, т. е. греческие гарнизоны были размещены во всех крупных болгарских городах. А потом последовала тягостная для Болгарии процедура детронизации царя Бориса. Он был отправлен вместе с братом Романом в Константинополь. При этом Иоанн Цимисхий устроил себе триумфальный въезд в Константинополь, показав, кто являлся истинным врагом империи и над кем она столь торжественно праздновала победу: в условиях, когда руссы были уже далеко, таким противником оставалась Болгария. На едущую впереди колесницу были возложены болгарские символы царской власти: багряные одеяния, венцы, а также священная для болгар икона Богородицы. Сам Цимисхий верхом на коне в сопровождении эскорта сопровождал колесницу. Корона болгарских царей была отдана им в храм св. Софии, а затем в императорском дворце Борис сложил с себя царские знаки отличия - драгоценную одежду, царскую обувь. Ему было присвоено звание магистра. Так империя отпраздновала победу над Болгарией. Этот финал находится в соответствии с общей линией Византии по отношению к Болгарии в 970 - 971 гг., что свидетельствует о том, что Болгарское царство в то время было союзником Руси и противником Византии, что империи пришлось бороться в течение двух лет с мощной коалицией, ядром которой являлись Болгария и Русь.
      Обратимся к важному свидетельству армянского историка Степаноса Таронского о тогдашней войне Византии и Болгарии: "Потом он (Иоанн Цимисхий. - А. С.) отправился войною на землю Булхаров, которые при помощи Рузов (руссов) вышли против кир-Жана (Иоанна Цимисхия. - А. С.), и когда завязался бой, Рузы обратили в бегство оба крыла греческого войска". Рассказав далее о ходе военных действий на территории Болгарии в 971 г. и о победе Цимисхия, историк сообщает: "Он многих положил на месте, а остальных разогнал в разные стороны и принудил булхарский народ покориться"108. Речь идет здесь о покорении Византией Болгарии, которая была поддержана Русью. Драматизм положения Болгарии заключался в том, что, опираясь в своей политике на Византию, царь и часть болгарской знати вели страну к гибели, как это и случилось после ухода руссов на родину. Расколотая, залитая кровью, ограбленная и униженная Восточная Болгария была сломлена Византийской империей. Все эти данные говорят о том, что Болгария в это время являлась боевым союзником Руси и врагом Византии.
      Таким образом, создание антивизантийского союза (пусть недолговечного) в составе Руси, Болгарии, венгров и печенегов явилось венцом дипломатических усилий Святослава в 970-е годы. Эти усилия имели основой весь предыдущий опыт древнерусской ранпефеодальной дипломатии.
      Примечания
      1. Основными источниками по данной теме являются: "История" Льва Дьякона, византийского автора второй половины X в., византийские хроники Скилицы (XI в.) и Зонары (XII в.), "Повесть временных лет", рассказавшая о войнах Руси с Болгарией, печенегами. Византией, а также сведения других русских летописей, данные арабского писателя начала XI в. Яхьи Антиохийского, армянского историка XI в. Степ'аноса Таронского, кремонского епископа Лиутпранда, посетившего Византию в 968 г. в качестве посла германского императора Оттона I и оставившего описание истории своего посольства (Leonis Diaconi Caloensis Historiae libri X. Bonnae. 1828 (далее-Leo Diac.); Ioannis Sсуlitzae Sinopsis historiarum. Berolini et Novi Eboraci. 1973 (далее - Scyl.); loannis Zonarae Epitome historiarum. Vol. IV. Lipsiae. 1971 (далее - Zonar I.); Повесть временных лет. Ч. I. М. 1950 (далее - ПВЛ); Новгородская I летопись старшего и младшего изводов. М. -Л. 1950; Летописец Переяславля-Суздальского, составленный в начале XIII в. М. 1851 (далее - ЛПС); Устюжский летописный свод. Архангелогородский летописец. М. - Л. 1950 (далее - УЛС); Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхьи Антиохийского. СПб. 1883 (далее - Яхья Антиох.); Всеобщая история Степ'аноса Таронского. Асохика по прозванию - писателя XI столетия. М. 1864 (далее - Степ. Таройский); Liutprandi Cremonensis episcopi Relatio de legatione Constantinopolitana. - Patrulcgiae cursus completus. Series latina. T. 136. Par I. -P. Migne. P. 1853 (далее - Liutpr.).
      2. Чертков А. Описание войны великого князя Святослава Игоревича против болгар и греков в 967 - 971 гг. М. 1843, с. 17, 19 - 20, 148 - 149, 157; Белов Е. Борьба великого князя киевского Святослава Игоревича с императором Иоанном Цимис-хием. - Журнал министерства народного просвещения (ЖМНП). 1873, декабрь, ч. CLXX, с. 170.
      3. Багалей Д. История Льва Дьякона, как источник для русской истории. Сборник сочинений студентов Университета св. Владимира. Кн. 1, вып. X. Киев. 1880, с. 5, 6, 17, 22 - 23, 26; Лонгинов А. В. Договоры русских с греками, заключенные в X в. Одесса. 1904, с. 9.
      4. Сюзюмов М. Об источниках Льва Дьякона и Скилицы. - Византийское обозрение. Т. 2, вып. 1. Юрьев. 1916, с. 106 - 113, 133, 144 сл., 161 - 164.
      5. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 1. М. 1959, с. 168, 313 - 314, прим. 229.
      6. Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб. 1908, с. 119 - 121, 125 - 129.
      7. Успенский Ф. И. Значение походов Святослава в Болгарию. - Вестник древней истории. 1939, N 4 (9), с. 92; Греков Б. Д. Киевская Русь. М. 1949, с. 454; Тихомиров М. Н. Походы Святослава в Болгарию. В кн.: Тихомиров М. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М. 1969, с. 117 - 118; Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М. 1956, с. 259, 275.
      8. Благоев Н. П. Критиченъ погледъ върху известията на Лъвъ Дяконъ за българите. - Македонски прегледъ. Списание за наука, литература и общественъ живот. Година VI. Кн. 1. София. 1930. с. 25, 34, 37, 42 - 43; Stokes A. D. The Background and Chronology of the Balkan Campaigns of Svyatoslav Igorevich. - The Slavonic and East European Review, vol. XL, N 94, Lnd. 1961, p. 57; ejusd. The Balkan Campaigns oi Svvatoslav Igorevich. - Ibid N 95, Lnd. 1962, pp. 483, 486, 489 - 490.
      9. См. Татищев В. Н. История Российская. Т. 2. М. -Л. 1963, с. 48 - 52; Ломоносов М. В. Древняя Российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года. Полк. собр. соч. Т. 6. М. -Л. 1952, с. 245 - 246; Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен. СПб. 1901, с. 318 сл.; Болтин И. Н. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. Т. 1. СПб. 1793, с. 246; Шлецер А. Г. Нестор. Ч. III. СПб. 1819, с. 482, 533, 540, 578 - 579, 593 - 597.
      10. Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. СПб. 1830, с. 184, 226; Чертков А. Ук. соч., с. 35, 49, 158, 190 - 192, 211 - 258; Погодин М. П. Исследования, замечания и лекции. Т. 1. М. 1846, с. 184 - 186; его же. Древняя русская история до монгольского ига. Т. 1. М. 1871, с. 31 - 32, 39; Соловьев С. М. Ук. соч., с. 168, 313 - 314, прим. 229; Гильфердинг А. История сербов и болгар. Соч. Т. 1. СПб, 1868, с. 139 ел.; Иловайский Д. История России. Т. 1. М. 1906, с. 36 ел.; Грушевський М. История Украини - Руси. Т. 1. Львiв. 1904, с. 411, 415 - 423; Пресняков М. Е. Лекции по русской истории. Т. 1. Киевская Русь. М. 1938, с. 84.
      11. Соловьев С. М. Ук соч., с. 161, 169.
      12. Знойко Н. О посольстве Калокира в Киев. - ЖМНП. Новая серия. Ч. III. СПб. 1907, апрель, с. 232 сл.
      13. Пархоменко В. А. У истоков русской государственности (VIII - XI вв.). Л. 1924, с. 53, 90; Бахрушин С. В. Держава Рюриковичей. - Вестник древней истории, 1938, N 2, с. 92 - 93, 95; Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М. -Л. 1939, с. 31; Успенский Ф. И. Ук. соч., с. 92 - 96.
      14. См. Лебедев И. Войны Святослава I. - Исторический журнал, 1938, N 2, с. 49 - 59; Греков Б. Д. Ук. соч., с. 454 - 455, 457; его же. Борьба Руси за создание своего государства. М. -Л. 1945, с. 53, Тихомиров М. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией, с. 111 -117; Карышковский П. Русско-болгарские отношения во время Балканских войн Святослава. - Вопросы истории, 1951, N 8, с. 101 - 105; его же. О хронологии русско-византийской войны при Святославе. - Византийский временник, т. V, 1952, с. 127 - 138; Очерки истории СССР. Период феодализма. IX - XV вв. Ч. 1. М. 1953, с. 86 - 87; История Болгарии. Т. 1 М. 1954, с. 89 - 92; Левченко М. В. Ук. соч., с. 251 - 289; История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 1. М. 1963, с. 495 - 496; История Византии. Т. 2 М. 1967, с. 233; Пашуто В. Т. Внешняя политика древней Руси. М. 1968, с. 69 - 71.
      15. Иречек И. История болгар. Одесса. 1878, с. 241 - 243; Schlumberger G. Un empereur Byzantin au X е siecle. Nicephore Phocas. P. 1890, pp. 548, 570, 573, 735; см. также второе издание этой работы: Р. 1923, р. 460 etc.; ejusd. L'epopee byzantine a la fin du X siecle. P. 1896, pp. 36, 76 - 79. 82; Дринов М. Д. Съчинения. Т. 1."София. 1909, с. 331 - 344; Златарски В. Н. История на Българската държава презъ средните векове. Т. 1. Първо Българско царство. Ч. 2. София. 1927, с. 569 - 600 ел.; Благоев Н. П. Царь Борис II. - Годишник на Софийския университетъ. Юридический факультет. Кн. XXVI. София, 1930, с. 3 - 27; его же. Критиченъ погледъ върху -известията на Лъвъ Дяконъ за българите, с. 37, 42 - 43; Runsimen S. A History of the First Bulgarian Empire. 1930, pp. 201 - 203, 210; В oak A. E. Earliest Russia Moves against Constantinople. - Queen's. Quarterly. Vol. 55, N 3, 1948. Kingston (Ontario), pp. 315 - 316; Paszkiewicz H. The Origins of Russia. Lnd. 1954, p. 433; Dvоrnik F. The Making of Central and Eastern Europe. Lnd. 1949, pp. 70, 89 - 90; e j u s d. The Slavs. Their Early History and Civilization. Boston. 1956, p. 202; Vlasto A. P. The Entry of the Slavs into Christendom. Cambridge. 1970, pp. 252, 316.
      16. Мутафчиев П. Русско-болгарские отношения при Святославе. - Seminarium Kondakovianum. IV. Prague. 1931, pp. 78 - 89; Vernadsky G. Kievan Russia. New-Haven - Lnd. 1948, p. 45; e j u s d. The Origins of Russia. Oxford. 1959, pp. 273- 277; Sorlin I. Les Traites de Byzance avec la Russie au X е siecle. II (partie). - Cahiers du monde russe et sovietique. P. Vol. II, N 4, 1961, p. 465; Stokes A. D. The Background and Chronology of the Balkan, pp. 46 - 51, 56; e j u s d. The Balkan Campaigns of Svyatoslav Igorevich, pp. 467 - 469, 470 - 473, 479, 483 - 485, 490; Sev6enko I. Sviatoslav in Byzantine and Slavic Miniatures. - Slavic Review. Vol. XXIV, X 4, 1965, pp. 709 - 713.
      17. Snegarov I. Dukhowno-kulturnite vrazki mezhdu Balgariya i Russia prez srednite vekove (X-XV v.) Sofia. 1950, pp. 13 - 14; История Българии. Т. 1. София. 1961, с. 137 - 139; Ангелов Д. История Византии. Ч. 2. София. 1963, с. 82 - 89. Коларов Х. Средновековната Българска държава (уредба, характеристика, отношения със съседните народи). В. Търново. 1977, с. 67 - 73; Михайлов Е. Българо-руските взаимоотношения от края на X до 30-те години на XIII в. в руската и българската историография. - Годишник на Софийския университетъ. Философско-исторически факультет. Кн. III. История. София. 1966, с. 162.
      18. Leo Diас., pp. 61 - 63.
      19. Scyl, р. 277.
      20. См. История Болгарии. Т. 1, с. 88; Левченко М. В. Ук. соч., с. 247, 251; История Византии. Т. 2, с. 200.
      21. Благоев Н. П. Царь Борис II, с. 9.
      22. История Болгарии. Т. 1, с. 87 - 90; Левченко М. В. Ук. соч., с. 241, 248, 250; История Византии. Т. 2, с. 214 - 215; Тихомиров М. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией, с. 112.
      23. См. Злата рек и В. Н. Ук. соч., с. 577; История Болгарии. Т. 1, с. 88; Левченко М. В. Ук. соч., с. 248; Тихомиров М. Н. Ук. соч., с. 112.
      24. Constantinus Porphyrogenitus de thematibus et administrando imperio. Bonnae. 1840 (далее - De administrando imperio), pp. 69 - 71, 80 - 81.
      25. ПВЛ. Ч. 1, с. 34.
      26. История Венгрии. Т. 1. M. 1971, с. 109.
      27. Scyl., pp. 276 - 277; Zonar, р. 87.
      28. Яхья Аантиох., с. 177.
      29. Левченко М. В. Ук. соч., с. 251; История Византии. Т. 2, с. 214.
      30. Leo Diac., pp. 61, 63.
      31. Ibid., p. 77.
      32. Scyl., p. 277; Zonar., р. 87.
      33. Яхья Aнтиох., с. 177.
      34. ПВЛ. ч. 1, с. 52.
      35. ЛПС, с. 14.
      36. Leo Diас., р. 103.
      37. Ibid., pp. 106, 129. М. В. Бибиков, анализируя греческую рукопись XI в. Тактикон Икономидиса, обратил внимание на то, что она сообщает о реорганизации во второй половине X в. фемного устройства Византии. И здесь, кроме фемы Херсонеса, упоминается стратиг Боспора. Автор приводит мнение на этот счет Э. Арвайлер о связи данного факта с последствиями русско-византийской войны 971 года. Боспор Киммерийский перешел в руки греков, и они образовали здесь новую фему, которая была затем утрачена после взятия Владимиром Святославичем Херсонеса. А это, на наш взгляд, еще раз говорит в пользу того, что в 40 - 60-е годы Русь прочно владела Таманским полуостровом (см. Бибиков М. В. Новые данные Тактикона Икономидиса о Северном Причерноморье и русско-византийских отношениях. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1975. М. 1976, с. 87 - 88).
      38. См. Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси. IX - первая половина X в. М. 1980, с. 247 - 250.
      39. Знойко Н. Ук. соч., с. 266.
      40. История Болгарии. Т. 1, с. 91 - 92.
      41. ПВЛ. Ч. 1, с. 47.
      42. Татищев В. Н. Ук. соч., с. 51.
      43. Сакъзов И. Вънешна и вътрешна търговля на България през VII-XI век. - Списание на Българското икономическо дружество. 1925, кн. 7 - 8, с. 285 - 324.
      44. Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб. 1910, с. 628.
      46. Leo Diас., р. 48.
      45. Ibid., p. 83.
      47. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches von 565 - 1453. T. 1: Regesten von 565 - 1025. Munchen und Brl. 1924, N 784.
      48. См. Сахаров А. Н. Ук. соч., с. 109 - 110, 227 - 228.
      49. Scyl., pp. 287 - 288; Zonar., р. 93.
      50. Leo Diас., р. 103.
      51. Ibid., pp. 79 - 82.
      52. ПВЛ. Ч. 1, с. 48.
      53. Leo Diас., р. 103.
      54. Татищев В. Н. Ук. соч., с. 51.
      55. Там же, с. 49.
      56. Liutpr., p. 921.
      57. ПВЛ. Ч. 1, с. 48.
      58. Liutpr., р. 927.
      59. ПВЛ. Ч. 1, с. 50.
      60. Татищев В. Н. Ук. соч., с. 51.
      61. УЛС, с. 27.
      62. История Византии. Т. 2, с. 213 - 214.
      63. ПВЛ. Ч. 1, с. 50.
      64. Татищев В. Н. Ук. соч., с. 51.
      65. Leo Diас., р. 103.
      66. Ibid., pp. 105, 106.
      67. Ibid., pp. 103, 105, 114 - 115.
      68. ПВЛ. Ч. 1, с. 50.
      69. Там же, с. 51.
      70. Сюзюмов М. Я. У к. соч., с. 164.
      71. Leo Diас., pp. 108 - 111.
      72. Scyl., р. 288.
      73. ПВЛ. Ч. 1, с. 50.
      74. Leu Diас., р. 117.
      75. Ibid., pp. 126, 78 - 79.
      76. Scyl., p. 295.
      77. ПВЛ. Ч. 1,с. 50 - 51.
      78. УЛС, с. 28.
      79. См. об этом подробнее: Сахаров А. Н. Ук. соч., с. 104 - 124, 156 - 164, 233- 239, 285 - 292.
      80. Sevcenko I. Op. cit., p. 710.
      81. Чертков А. Ук. соч., с. 51; Лебедев И. Ук. соч., с. 56; Левченко М. В. Ук. соч., с. 277; Stokes A. D. The Balkan Campaigns of Svyatoslav Igorevich, pp. 486, 493.
      82. ПВЛ. Ч. 1,с. 33, 34.
      83. Калинина Т. М. Древняя Русь и страны Востока в X в. (средневековые арабо- персидские источники о Руси). Авторсф. канд. дисс. М. 1976, с. 23.
      84. Цит. по: Калинина Т. М. Сведения Ибн Хаукаля о походах Руси времен Святослава. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1975, с. 98.
      85. ПВЛ. Ч. 1, с. 48.
      86. См. об этом: Stokes A. D. The Balkan Campaigns of Svyatoslav Igorevich, p. 483.
      87. Leo Diac., p. 108.
      88. Scyl., pp. 288, 289.
      89. Татищев В. Н. Ук. соч., с. 51.
      90. Ср. Stokes A. D. The Balkan Campaigns of Svyatoslav Igorevich, p, 483.
      91. ПВЛ. Ч. 1, c. 52.
      92. Leo Diас., р. 78; Scyl., р. 277; Zonar., р. 87; ПВЛ. Ч. 1, с. 47.
      93. УЛС, с. 27.
      94. Leo Diас., р. 105.
      95. Мутафчиев П. Ук. соч., с. 89 - 90; Карышковский П. Русско-болгарские отношения во время Балканских войн Святослава, с. 103.
      96. Leo Diас., р. 139; Scyl., pp. 298, 300; Zonar., р. 98.
      97. Leo Diac., pp. 138 - 139.
      98. Ibid., p. 134.
      99. Scyl., p. 302.
      100. Ibid.; Leo Diac., pp. 138 - 139.
      101. Мутафчиев П. Ук. соч., с. 78; Lео Diас., р. 134.
      102. Leo Diac., p. 110.
      103. Ibid., pp. 130 - 131.
      104. Ibid., pp. 138 - 139.
      105. Scyl., p. 301.
      106. Leo Diас., pp. 138, 158 - 159.
      107. Яхья Антиох, с. 181.
      108. Степ. Таронский, с. 127 - 128.
    • Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в.
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в. // Вопросы истории. - 1982. - № 4. - С. 68-84.
      В результате захвата турками Константинополя (1453 г.) и их последующего распространения на Балканский полуостров в лице Османской империи возник мощный фактор угрозы для Западной Европы. Ф. Энгельс сравнивал турецкую экспансию XV и XVI столетий с арабским нашествием VIII века1. Но к концу XVI в. этот фактор стал терять свое прежнее значение, и в XVIII-XIX веках Османская империя ради сохранения своих владений, и подавления национально-освободительного движения покоренных ею народов ищет покровительства у западноевропейских государств.
      Восточный вопрос являлся одним из крупнейших узлов международных противоречий нового времени, в нем весьма причудливо переплетались экономические и политические интересы многих ведущих государств Европы.
      Предыстории восточного вопроса и политической истории Османской империи посвящена огромная литература. Остается, однако, ряд нерешенных вопросов, часть из которых мы попытаемся осветить. В задачу настоящей статьи входит рассмотрение разносторонних, и в первую очередь политических, отношений ведущих государств Западной Европы с Османской империей в XV-XVI веках. Причем акцент делается на политике западноевропейских государств по отношению к Турции. В более узком смысле нашей задачей является изучение причин перелома в отношениях Западной Европы и Османской империи. Часто встречающееся в литературе мнение о том, что решающим моментом было морское сражение 7 октября 1571 г. при Лепанто, в котором испано-венециано-папский флот одержал победу над турецким, мало что объясняет, ибо эта победа решала исключительно проблему турецкой экспансии в Западном Средиземноморье. К тому же военный успех в битве при Лепанто ни политически, ни экономически в должной мере не был реализован. Истоки перелома надо искать во всем комплексе экономических, социальных, политических и религиозных процессов, происходивших в Западной Европе и Османской империи, и в их взаимоотношениях, особенно в период наибольшего взаимодействия, т. е. во второй половине XV-XVI веке.
      В буржуазной историографии существует несколько достаточно ярко выраженных тенденций, которые, несмотря на различия в интерпретации политических событий, сходны в одном - в игнорировании экономических и социально-политических аспектов политики западноевропейских государств в отношении Османской империи. Одна из них берет начало в первой половине XIX в., когда началось серьезное изучение отношений западноевропейских держав с Турцией. Й. Хаммер, И. Цинкайзен и в начале нынешнего столетия Н. Йорга2, введя в научный оборот обширный фактический материал, дали исключительно политическую интерпретацию проблемы. Наиболее четко это направление отразилось в работах Л. Ранке, считавшего, что перелом в отношениях Западной Европы и Порты произошел вследствие ошибок султана Сулеймана I Кануни (1520 - 1566 гг.) во внутреннем управлении, а именно из-за вмешательства женщин гарема в государственные дела, и утверждения испано-австрийской державы Габсбургов, отчего "христиане довольно сильно могли противостоять врагу в Африке, Испании и Венгрии"3.
      Установки школы Ранке, заменявшей анализ исторических явлений изложением фактов дипломатической истории, сказываются и в той трактовке перелома в отношениях Западной Европы с Османской империей, которую давал такой крупный французский историк, как Р. Мунье, видевший причины этого перелома в структуре мусульманской семьи, существовании полигамии и гарема, а также неопределенности права наследования4. Описательность и поверхностность преобладают и в таком солидном издании, как "Кэмбриджская новая история"5.
      Рассматривая захват турками Константинополя и падение Византии в 1453 г., как водораздел между средневековой и новой историей, западногерманский турколог Ф. Бабингер стремился тем самым как бы подчеркнуть, что историческое развитие Османской империи с того времени становилось частью общеевропейского исторического процесса6. В работах современного турецкого историка Х. Иналджыка (ныне работающего в США) настойчиво проводится идея о том, что Турция в эту эпоху влилась в общий поток европейского экономического развития, приведшего к современному капитализму7. Но при этом ни тот, ни другой исследователи даже не попытались поставить вопрос о разнице уровней социально-экономического и политического развития западноевропейских государств и Османской империи, что, естественно, затрудняло понимание их роли во всемирной истории.
      С 40-х годов XX в. проблемы истории Османской империи и в особенности ее отношений с западноевропейскими государствами стали привлекать большое внимание историков США. Это связано с экономической и политической экспансией американского империализма на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье. Для американской историографии свойственно стремление характеризовать государственный строй Османской империи как "империализм"8, т. е. налицо модернизаторские тенденции. Империализм лишается времени и пространства, его легко распространить на любую эпоху и формацию. Весьма рельефно такой подход выступает у К. Кортепетера, считающего, что проблемы Османской империи свойственны всем империям9. Не меняет сути дела и замена П. Шуге термина "империализм" понятием "пограничные общества", которым будто бы всегда свойственно стремление к расширению своей территории (к этим обществам автор относит и Османскую империю, и Россию XVI-XIX вв., и США прошлого века10, объединяя эти государства без учета способов производства, господствовавших в них). Подобная трактовка турецкой экспансии приводит и к неверному пониманию роли отношений между Османской империей и Западной Европой в мировой истории.
      Модная в буржуазной историографии со времени трудов А. Тойнби периодизация всеобщей истории по цивилизациям сказалась и в исследованиях Ф. Броделя, объясняющего начало кризиса Османской империи упадком средиземноморской цивилизации11. Американский исследователь Э. Хесс трактует проблему отношений Западной Европы и Османской империи как столкновение двух мощных цивилизаций12.
      Правильное понимание проблемы возможно лишь на основе марксистско-ленинской методологии, т. е. при учете уровней социально-экономического развития как западноевропейских государств, так и Османской империи. В XVI в. Западная Европа вступала в капиталистическую эру13; это не означало, конечно, что процессы становления капитализма везде протекали успешно. Напротив, они проходили неравномерно и испытывали тенденцию не только к необратимому, но и к обратимому варианту развития14. Одним из основных признаков кризиса феодализма и генезиса капитализма было возникновение национальных централизованных государств. Этому процессу пытались так или иначе препятствовать две универсальные силы западноевропейского средневековья - Священная Римская империя и папство, особенно при Карле V Габсбурге (1519 - 1555 гг.), стремившемся создать единую католическую монархию и поддерживавшем реакционные политические силы в Западной Европе.
      Необходимо отметить, что в эту эпоху (в значительной мере по причине формирования общеевропейского рынка и начала процесса создания мирового рынка) Европа из "суммы государств" становилась их системой. "Вся Западная и Центральная Европа, включая сюда и Польшу, развивалась теперь во взаимной связи"15. Итальянские войны между Францией и Германской империей (1494 - 1559 гг.), начавшаяся в XVI в. Реформация, это крупнейшее антифеодальное социально-политическое и идеологическое движение, а также Шмалькальденская война 1546 - 1548 гг., т. е. война между Карлом V и союзом немецких протестантов (Шмалькальденский союз образован в начале 1531 г.) предопределили далеко не равнозначное, а подчас и прямо противоположное отношение различных государств и политических сил Западной Европы к Турецкой империи.
      Иную картину являла собой Османская империя. Турецкое общество того времени шло по пути развития феодальных отношений, что выражалось в росте частного феодального безусловного землевладения - мюльков - за счет дарений султана, а также в том, что опорой империи и двигательной силой ее агрессивных войн был класс турецких феодалов, набиравшийся сил в процессе и в итоге завоеваний16. Необходимо заметить, что в последнее время наметилась тенденция к переосмыслению представлений о феодальном господствующем классе Османской империи, в частности рассмотрению его не как наследственной аристократии крови, связанной с землевладением17.
      Во второй половине XV - начале XVI в. в Турции существовали все три формы феодальной ренты при преобладании натуральной и денежной. Значительную часть населения составляли кочевые племена, еще не осевшие на землю и занимавшиеся скотоводством. Применялся и труд рабов, которых давали войны (вопрос о роли рабовладельческого уклада в хозяйственном развитии империи все еще является дискуссионным). Во второй половине XV в. Османская империя сложилась в основных чертах, сохранившихся в течение ряда последующих столетий18. Стимулами, побуждавшими турецких феодалов вести грабительские войны, были: стремление к захвату чужих земель, эксплуатация и ограбление местного населения, стремление овладеть важными в стратегическом отношении территориями с тем, чтобы превратить их в плацдарм для дальнейших захватов, и т. д. Вследствие этого Османская империя оказалась неспособной связать Европу с Востоком и восточными рынками и сыграть свою роль в процессе т. н. первоначального накопления в западноевропейских странах. Характеризуя причины, препятствовавшие нормальному экономическому развитию феодальной Турции, Энгельс писал: "В самом деле, турецкое, как и любое другое восточное господство несовместимо с капиталистическим обществом; нажитая прибавочная стоимость ничем не гарантирована от хищных рук сатрапов и пашей; отсутствует первое основное условие буржуазной предпринимательской деятельности - безопасность личности купца и его деятельности"19.
      Естественно, что при этих исходных позициях отношения между Западной Европой и Османской империей неизбежно должны были приобрести сложный и противоречивый характер. Завоевание турками славянских государств Балканского полуострова и захват в 1453 г. Константинополя поставили Западную Европу перед угрозой турецкого вторжения. Близорукая политика римских пап и германских императоров, ставивших условием помощи Византии подчинение православной церкви римскому престолу, обернулась в конце концов угрозой с востока и возникновением нового узла международных противоречий.
      Папство, а затем и германские императоры попытались противопоставить возросшей турецкой угрозе обветшавшую средневековую идею крестового похода против турок. Лозунг борьбы христиан против мусульман-турок был формой, в которую должно было облечься это военно-политическое мероприятие20. Реставрация идеи крестового похода произошла во время соборного движения, точнее, после Базельского собора 1431 - 1449 годов21. Но соборы отражали уже национальные интересы отдельных стран, поэтому зачастую призывы к проведению крестового похода расценивались как предлог для укрепления морального и политического авторитета папской власти. У папства, как заметил швейцарский историк Г. Пфефферман, было двойственное положение: осуществляя функции духовного главы всего католического мира, римские папы в то же время были территориальными князьями в Италии и постоянно вмешивались в европейские дела. Немудрено, что зачастую они сказывали своим детям и родственникам большую помощь, чем общему делу борьбы с турецкой угрозой22. Более того, папа Александр VI Борджа подстрекал турецкого султана Баязида II напасть на Венецию, с которой папская курия враждовала из-за ряда земель в Италии23.
      В начале понтификата Льва X (1513 - 1521 гг.) П. Джустиниани и П. Кверини составили мемориал, основной мыслью которого было: если христиане нанесут поражение туркам, мамелюки" и персы им не страшны. Сам Лев X, неоднократно призывавший западноевропейских монархов принять участие в крестовом походе, 6 марта 1518 г. издал буллу, провозглашавшую пятилетнее перемирие среди католических государств и грозившую отлучением от церкви за его нарушение24.
      Начиная с Льва X и до 50-х годов XVI в. римские папы проводили антитурецкую политику, что было связано с возникавшей время от времени опасностью вторжения турок в Италию. Но когда в 1552 г. французские войска заняли Сиену, в которой папа Юлий III имел личные и фамильные связи, папская курия пыталась начать переговоры с турками (хотя и безуспешно), т. к. Порта уже в течение нескольких десятилетий являлась союзником Франции. Папа Павел IV, начав войну против испанского короля Филиппа II, рассчитывал на помощь Франции и ее связи с Османской империей25. Но после завершения Тридентского собора (1545 - 1563 гг.), ставшего главным орудием Контрреформации в XVI в., и начала религиозных войн во Франции, на которую уже нельзя было больше рассчитывать, папство пошло на сближение с Испанией, главным противником турок в Западной Европе.
      Отношение светских государей Западной Европы к идее крестового похода с самого начала было достаточно прохладным. В апреле 1454 г. император Фридрих III по просьбе папы созвал конгресс в Регенсбурге, но ни сам он, ни другие европейские монархи, за исключением польского короля, туда не явились. Энергичные призывы Э. С. Пикколомини, ставшего папой Пием II, в конечном счете успеха также не имели26. Турки не могли не обратить внимания на пассивность европейских монархов. В написанных в конце XV в. "Записках янычара" серба Константина Михайловича, долгое время прослужившего в янычарах, приводится высказывание одного из вельмож Мехмеда II, как нельзя лучше характеризующее реакцию турецких феодалов на бесплодные усилия организовать крестовый поход: "Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском папе, что намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров"27.
      Но было бы, конечно, неверно абсолютизировать пассивность западноевропейских монархий в турецком вопросе. Они действительно часто проявляли пассивность и уклончивость, но до тех пор, пока это не касалось их ближайших интересов, тем более что явная турецкая угроза стала нависать над ними лишь к началу 20-х годов XVI века.
      Долгое время считалось, что непосредственные контакты между государствами Западной Европы и Османской империей начались лишь в самом конце XV века. Исследования, проведенные Бабингером в турецких архивах, показали, что фактический правитель Флоренции Лоренцо Великолепный в интересах флорентийской торговли в Восточном Средиземноморье и вытеснения оттуда венецианцев вел переговоры с Мехмедом II (1451 - 1481 гг.). Но к 90-м годам связи Флоренции с Турцией были фактически прерваны из-за итальянских войн. Некоторые связи имели с турками и неаполитанские короли из Арагонской династии28.
      Следует заметить, что в XIV-XVI вв. радикальные народные движения и секты включали в свои наивные доктрины идею избавления от угнетения со стороны "своих феодалов" путем турецкого завоевания. Проявилась эта тенденция еще во времена турецких завоеваний на Балканах, а затем перенеслась и в Западную Европу. Например, нидерландские "морские гезы" носили на своих головных уборах амулеты с надписью "Лучше турки, чем папа".
      В литературе неоднократно утверждалось, что империя Карла V возникла как альтернатива турецким нашествиям. Однако, когда дед Карла V император Максимилиан I в начале XVI в. провозгласил идею реставрации Священной Римской империи, первым шагом в осуществлении которой должен был стать поход на Рим для коронования императорской короной подобно германским императорам X-XII вв., а следующим - крестовый поход против турок, вряд ли кто сомневался, что настоящая цель этих действий - получить деньги и солдат от германских князей для войны против Франции29. 12 ноября 1503 г. в Аугсбурге император издал мандат с призывом к курфюрстам и сословиям империи присоединиться к крестовому походу. Но, когда в 1515 г. посланник папы Льва X Э. да Витербо передал императору призыв папы участвовать в крестовом походе, тот воскликнул: "Вы с ума сошли! Я думаю, что вначале необходимо реформировать церковь. После этого проведем экспедицию"30.
      Усилению турецкой угрозы в Центральной Европе способствовали обстоятельства, связанные с наследованием венгерского престола. Ставший в 1458 г. королем Венгрии крупный магнат Матиаш Хуниади (Корвин) в течение многих лет воевал с Чехией, в результате чего к Венгрии были присоединены Моравия, Силезия и Лужицы. В 1477 - 1485 гг. он вел войну с Австрией (в 1485 г. венграми была оккупирована Вена). Матиаш Корвин намеревался стать германским императором, но в результате обострения его отношений с Империей ослабели оборонительные рубежи с Османской державой.
      В конце XV - начале XVI в. венгерские короли Владислав II и Лайош II (женатый на внучке Максимилиана I Марии) примирились с Габсбургами. Но сильная партия венгерского дворянства под предводительством Яноша Запольяи противопоставила союзу королей с Габсбургами свои связи с польскими Ягеллонами. Борьба этих партий свела на нет военные усилия Венгрии, что предопределило ее разгром турками и последовавший распад31.
      В 1525 г. было ясно, что Сулейман I готовит поход на Венгрию. Так как венгерский король Лайош II являлся союзником Габсбургов, его обращения за помощью к папе Клименту VII, враждовавшему тогда с Карлом V, к Венеции и английскому королю Генриху VIII повисли в воздухе. Отказавшись, по существу, от помощи Яноша Запольяи, Лайош II со своей небольшой армией, во много раз меньшей, чем турецкая, потерпел поражение при Мохаче 29 - 30 августа 1526 г. (сам король погиб).
      Сулейман был хорошо осведомлен о внутриполитической борьбе в Венгрии. Кроме того, его походу благоприятствовало состояние международных отношений в те годы. Во-первых, Османская империя к вступлению Сулеймана на престол значительно расширила свои владения. Консолидировался класс феодалов. Империя приблизилась к зениту своего могущества, что нельзя объяснить, как это часто делалось буржуазными историками, одними лишь военными и политическими талантами Сулеймана Великолепного.
      Становление военно-ленной системы способствовало дальнейшему расширению турецких завоеваний. В свою очередь, непрерывные завоевательные войны и необходимость держать в повиновании население завоеванных земель и попавшее в феодальную зависимость турецкое крестьянство сплачивали феодалов вокруг султана. Внутренние усобицы и крестьянские восстания, происходившие во время правления Баязида II, прекратились. К тому же турки более чем за полстолетия убедились, что западноевропейские государства не смогут предпринять наступательные действия против них.
      При султане Селиме I (1512 - 1520 гг.) турки нанесли поражение персам в битве в Чалдыранской долине 23 августа 1514 г., что открыло им дорогу в Египет, находившийся под властью союзников персов - мамелюков. Мамелюкское государство было ослаблено, раздиралось изнутри борьбой между мамелюкской верхушкой и местным населением. Экономическое и торговое могущество мамелюкского Египта было подорвано португальцами, вытеснившими арабских купцов с Индийского океана. Поражение мамелюков было предрешено32. После этих завоеваний военная мощь Османской империи значительно возросла, усилился класс турецких феодалов, окрепла центральная власть. Поднялось международное значение Турции и ее влияние на судьбы стран Европы, Азии и Африки, возросла опасность закабаления новых народов турецкими феодалами.
      Позиция Франции облегчила турецкую агрессию в Венгрии, в особенности после того, как французский король Франциск I обратился за помощью против Карла V к Сулейману I. Период с 20-х по 60-е годы XVI в. характеризовался наибольшим взаимодействием Османской империи с западноевропейскими государствами. Предопределено оно было, конечно, не только возросшей мощью империи, но и соотношением сил в Западной Европе, ибо этот же период являлся временем ожесточенного конфликта между Францией и Габсбургами, подъема Реформации, когда решались судьбы будущего развития и устройства Западной и Центральной Европы. Со стороны Франции борьба против Габсбургов в конечном счете носила прогрессивный характер, поскольку отражала тенденцию к созданию национальных суверенных государств в противовес универсалистской, наднациональной, реакционной политике Габсбургов.
      Позиция Франции по отношению к Османской империи отнюдь не была однозначной с самого начала и претерпела сложную эволюцию. Современник этих событий итальянский гуманист и политический деятель Ф. Гвиччардини в "Истории Италии" подчеркивал, что турецкая угроза способствовала началу итальянского похода французского короля Карла VIII33, т. к. его официальной конечной целью был крестовый поход против турок. Французская монархия руководствовалась территориальными интересами французского дворянства и в какой-то мере торговыми интересами купечества, нуждавшегося в транзитных пунктах в Италии в своей левантийской торговле34. Но во французской историографии долгое время занимала прочные позиции концепция А. Делаборда, в основу которой легла официальная версия Карла VIII35. В этой концепции так или иначе преобладает тенденция облагородить и придать религиозное облачение завоевательским целям французской монархии в Италии.
      Крестовый поход провозглашался Карлом VIII и его советниками под предлогом восстановления прав на султанский престол младшего сына Мехмеда II Джема, потерпевшего поражение в борьбе с Баязидом за трон. Переговоры между турецким султаном Баязидом II и римскими папами Иннокентием VIII и Александром VI, согласившимися за солидное вознаграждение удалить Джема с дипломатической сцены (как предполагают, Джем был отравлен), стали прецедентом в истории отношений Османской империи с Западной Европой. С тех пор турецкие султаны не только внимательно следили за расстановкой сил в Западной Европе, но и охотно предлагали союз и военную помощь в случае обострения европейских конфликтов. Во время похода Людовика XII в 1500 г. в Италию Баязид II, предвидя обострение франко-испанского конфликта, предложил неаполитанскому королю Федериго свою помощь в случае испанского наступления на Неаполь36. Воспользовавшись углублением франко-испанского конфликта, турецкий султан одержал победу над оставшейся в изоляции Венецианской республикой. Турки завладели Дураццо, Лепанто и рядом других земель, в том числе Ионическими островами. Война нанесла большой ущерб венецианской торговле, поэтому Венеции, по замечанию Ф. Гвиччардини, был "крайне необходим мир37.
      До франко-турецкого союза все-таки было далеко, ибо Габсбурги не заявили достаточно ясно о своих притязаниях на европейское господство, и, что необходимо отметить, не началась Реформация в Германии, которая сильно отвлекала впоследствии их внимание от турецкого вопроса.
      Сближение французской монархии с Османской империей было прямым следствием всей ее предшествующей восточной политики38. Стремясь отвлечь часть сил Максимилиана I на восточные границы его империи, французская дипломатия вела переговоры в Венгрии и Польше о создании антигабсбургского союза. Франциск I под всяческими предлогами уклонялся от помощи венгерскому королю, воевавшему против турок, т. к. турецкая угроза в большей степени могла сковывать Габсбургов, чем возможный габсбургско-венгерский конфликт. Поэтому призывы папы Льва X к французскому королю оставались безрезультатными. Франциск I отвечал в напыщенной форме, но весьма уклончиво39.
      Дипломатическая активность Франции на восточных границах империи Карла V в начале 20-х годов была направлена главным образом на укрепление связей с Польшей и с партией Яноша Запольяи. Примечательно, что в, формулировании и проведении восточной политики Франции ведущую роль играл бывший испанский подданный А. Ринкон, эмигрировавший после подавления восстания комунерос (1520 - 1522 гг.) во Францию40.
      Поворотным моментом в истории международных отношений первой половины XVI в. была битва при Павии 24 февраля 1525 г. между войсками Франциска I и Карла V, в которой французы потерпели поражение, а их король попал в плен. Изменившееся соотношение сил побудило французского короля обратиться за помощью к Сулейману I. Думается, что П. Шуге переоценивает опасность для Порты со стороны империи Карла V, считая именно это обстоятельство решающим в создании франко-турецкого союза41. Скорее всего Османская империя искала союзника для расширения своих владений и вторжения в плодородные венгерские земли.
      После захвата Белграда в 1521 г. и Родоса в 1522 г. Порта ждала момента для вторжения в глубь Европы. Обращение французского короля дало ей прекрасный повод. Первое французское посольство не добралось до Стамбула, его перебили турецкие солдаты, не знавшие, с какой целью оно направлялось в Турцию. Несколько позднее венгерский магнат Я. Франджипани в одежде паломника пронес под стелькой башмака письмо Франциска I турецкому султану. После этого-то письма Сулейман и подготовил армию для вторжения в Венгрию.
      Когда брат Карла V эрцгерцог Фердинанд, заручившись поддержкой ряда венгерских баронов, предъявил претензии на венгерский трон, партия Яноша Запольяи провозгласила своего предводителя королем. Внутриполитическая борьба в Венгрии, начавшаяся еще при Лайоше II, таким образом, не только не прекратилась после трагедии при Мохаче, но еще больше обострилась. Соперничающие партии меньше всего думали о национальной независимости Венгрии и судьбе венгерского народа. Этот аспект нередко забывают буржуазные исследователи, когда пишут, что, если бы Габсбурги могли весь свой военно- политический потенциал использовать против турок в Венгрии, венгерская проблема, т. е. присоединение Венгрии к Австрии, была бы решена42. Ведь и после того, как Венгрия отпала от Османской империи и перешла к Австрии, венгерский народ неоднократно поднимался на национально-освободительную борьбу.
      В создавшейся ситуации французская монархия не только продолжала оказывать знаки внимания Яношу Запольяи, но и признала его, ставшего вассалом султана, единственным законным королем Венгрии и заключила с ним 28 октября 1528 г. союзный договор, главным содержанием которого было обязательство помогать в военных действиях против Габсбургов43. А так как Франция начала переговоры с Портой, этот договор ни в коей мере не означал, что Франция будет защищать венгерские земли от турецких нашествий. Дальнейшее обострение франко-габсбургского конфликта и неуклонное стремление Османской империи к укреплению своей власти над Венгрией и в Северной Африке, откуда она беспрестанно угрожала Габсбургам, неизбежно привели к заключению первого франко-турецкого соглашения в феврале 1535 г., которое известно под названием договора о капитуляциях44.
      К. Маркс отмечал, что истоки восточного вопроса восходят к так называемым капитуляциям, причем речь шла о двух типах капитуляций: для подчинившихся турецким завоевателям немусульман и капитуляциях, определявших статус иностранцев на основании особых привилегий (а потом и договоров), дарованных султанами иностранцам. Между тем западные державы, а с 70-х годов XVIII в. и Россия настаивали на своем праве протектората над своими единоверцами, но не подданными. Поэтому Маркс четко определял, что источником конфликта были капитуляции второго типа45.
      Практическое осуществление договора о капитуляциях способствовало рассредоточению военных сил Габсбургов на два фронта. Фердинанд, по существу, не имел возможности оказывать сколько-нибудь существенную поддержку военно-политическим мероприятиям Карла V. В Западном Средиземноморье активно действовали тунисские корсары Хайреддина Барбароссы, номинального вассала султана. Нередко их корабли стояли во французских портах. Карл V неоднократно пытался ликвидировать базы Барбароссы и североафриканских беев - вассалов Османской империи, но безуспешно. Наиболее значительная экспедиция была проведена в 1541 г. в Алжире, но большая часть габсбургской армии погибла от жажды и болезней, а многие корабли были уничтожены бурей46.
      Франко-турецкий союз, по сути, просуществовал вплоть до окончания итальянских войн. При заключении ряда договоров с Карлом V, в том числе в июне 1538 г. в Ницце, французская сторона давала обещания участвовать в крестовом походе против турок, но всегда успокаивала султана, что не будет предпринимать против него никаких действий. Особенно сложным было положение французской дипломатии, когда в 1541 г., после смерти Яноша Запольяи, турки захватили его владения в Венгрии и стали угрожать германским землям. Так как немецкие протестантские князья рассматривали Францию в качестве своего неофициального союзника, французской дипломатии приходилось отрекаться от союза с Османской империей, внушая при этом туркам, что участие Франции в антитурецком союзе лишь облегчает их судьбу и мешает Карлу, ибо Франция вовсе не собирается поддерживать его антитурецкие мероприятия. Ярким образцом этой линии французской дипломатии является мир в Крепи в. 1544 г. между Карлом V и Франциском I47.
      Очень характерна ирония А. Ринкона в письме коннетаблю Франции А. Монморанси от 20 февраля 1540 г., в котором дипломат выражает радость, узнав, что между Францией и Карлом V достигнуто полное согласие о крестовом походе против турок, и сожалеет, что не увидит его счастливого исхода48. Ринкон знал, что писал, ибо вся восточная политика Франции была направлена на срыв крестового похода под эгидой Габсбургов и папства.
      К концу итальянских войн характер отношений между Францией и Османской империей изменился. Сказались, конечно, не усиленные призывы Габсбургов отказаться от союза с турками, а перемены в международной обстановке и во внутреннем положении в самой Франции. После того как Карл V отрекся от императорской короны (формально 24 февраля 1558.г.), франко-габсбургский конфликт стал отходить на второй план.
      Заключенный в апреле 1559 г. мир в Като-Камбрези привел к установлению испанского господства в Италии. Франция отказалась от претензий на итальянские земли. Известно, что заключение этого мира было ускорено финансовым банкротством французской и испанской монархий в 1557 году. Во Франции к концу 50-х годов XVI в. в немалой степени благодаря неудачному исходу итальянских войн резко обострились внутриполитические конфликты, приведшие в конце концов к гугенотским войнам (1562 - 1594 гг.). Франция вплоть до конца XVI в. перестала быть активным участником европейских событий и играть существенную роль в восточной политике. Но именно этого больше всего и опасалась турецкая сторона, ибо потеря такого союзника, как Франция, сильно ограничивала возможности турецкой экспансии в Центральной Европе и Западном Средиземноморье: недаром французский посол в Стамбуле де ля Винь писал в июне 1558 г., что турки боятся заключения мира между Францией и Испанией49.
      Весьма сложную и противоречивую позицию в отношениях Западной Европы с Османской империей занимала Англия50. В восточной политике Англии, пожалуй, наиболее ярко проявился переход от политических интересов к преобладанию экономических, что было связано с более интенсивным развитием процесса первоначального накопления, чем в других странах Западной Европы. Участие Англии сначала в союзах с Габсбургами, а затем в антигабсбургских коалициях подразумевало отнюдь не одинаковое разрешение турецкого вопроса английской монархией. Главными критериями здесь являются отношение английской дипломатии к попыткам Габсбургов и папства организовать крестовый поход, отношение к франко-турецкому союзу, а также попытки установить контакты с Яношем Запольяи.
      Английская монархия с самого начала прохладно отнеслась к идее крестового похода. После битвы при Павии она стала склоняться к союзу с Францией и, естественно, отнюдь не исключалась габсбургской дипломатией из числа возможных союзников Османской империи51. Попытки английской дипломатии укрепить свои позиции в Юго-Восточной Европе начались не с англо-турецких переговоров, а с установления военно-дипломатических связей с Яношем Запольяи. Во время обострения борьбы Запольяи с Фердинандом английская дипломатия сделала определенный шаг к сближению с венгерским владетелем, оказывая ему финансовую помощь, хотя нужно заметить, что сведения венецианских дипломатов, дававших информацию об этом, не всегда отличались большой достоверностью (в июне 1526 г. Запольяи получил 100 тыс. дукатов, в ноябре того же года - 25 тыс.)52. Неизбежным результатом этой политики должен был стать военно-дипломатический союз Англии и Запольяи. Но миссия Т. Уоллопа, направившаяся с этой целью в Венгрию в 1527 г., не была выпущена агентами Фердинанда из Моравии53. Тем не менее, когда в Лондон в июле того же года прибыл находившийся на службе у Запольяи известный польский авантюрист И. Лаский, Генрих VIII согласился помогать Запольяи, не жалея ни казны, ни чего-либо другого в своих владениях54.
      В начале 30-х годов XVI в. важной задачей как английской, так и французской дипломатии было предотвращение антитурецкого союза Карла V и протестантских княжеств Германии55. По условиям предполагавшегося союза князья должны были предоставить Карлу V военную помощь против турок; взамен император обещал не вмешиваться в их религиозную политику. Однако ни Парижу, ни Лондону не удалось добиться осуществления своих замыслов. 23 июня 1532 г. князья и император заключили Нюрнбергский религиозный мир56.
      Во второй половине 30-х годов XVI в., когда английская монархия пыталась стать посредником в отношениях Франции и Габсбургов и пошла на сближение с протестантскими княжествами Германии, турецкий вопрос мало ее интересовал. Наметившийся в начале 40-х годов англо-габсбургский союз автоматически исключал Англию из возможных союзников Турции в Западной Европе.
      Оживление английской активности в отношении Турецкой империи началось с конца 70-х годов XVI века. В 1578 г. английский дипломат У. Хэрбонн был послан в Стамбул, через два года между Англией и Портой был заключен договор о капитуляциях, а еще через год основана Левантийская компания. Лондон стремился приобрести торговые привилегии и добивался союза с Турцией против Испании, с которой Англия вела непримиримую войну57. Левантийская компания была наиболее крупной из английских акционерных обществ второй половины XVI в., ее прибыли бывали обычно не менее 300%. В 1600 г. Левантийская компания была преобразована в Ост-Индскую компанию, ставшую, как известно, орудием колониальной политики в Индии. Английская торговля и дипломатическая активность в Османской империи были результатом начавшегося во второй половине XVI в. бурного развития английской шерстяной мануфактуры и внешней торговли Англии. Несмотря на то, что Франция и Венецианская республика получили торговые привилегии от Порты раньше, чем Англия, именно она сумела развернуть в Турции широкомасштабные торговые операции. Причины этого заключаются прежде всего в развитии в Англии капитализма.
      И все же центральное место в отношениях Западной Европы с Османской империей занимало габсбургско-турецкое соперничество, о причинах которого мы уже говорили. Необходимо отметить, что конкретные мероприятия восточной политики Габсбургов находились в известном противоречии со взятой ими на себя ролью политического лидера крестового похода против турок. В сущности, феодальная империя, тормозившая развитие капиталистических отношений и формирование национальных государств в Западной Европе, защищала свои интересы в борьбе против другой феодальной империи. С одной стороны, территориальная экспансия являлась способом сохранения феодализма, с другой - способом его дальнейшего развития. Это рождало массу сложных политических комбинаций. И, конечно же, столкновение двух империй могло прекратиться не само собой, а только с распадом или ослаблением одной из них, а то и обеих. В XV-XVII вв. габсбургско-турецкое соперничество придавало большое своеобразие международным отношениям в Европе и на Ближнем Востоке.
      Мы уже говорили, что идею крестового похода Максимилиан I использовал для вытеснения французов из Италии. Его внук Карл V не гнушался связями с мусульманским миром. В 1518 г. и 1525 г. он вел переговоры с персидскими шахами Измаилом и Тахмаспом о совместной военной кампании против турок58. Персидская держава Сефевидов была самым сильным соперником Османской империи на Востоке. Официальным вероисповеданием в Иране была шиитская разновидность ислама, тогда как в Турции господствовало суннитское направление, что накладывало на отношения между двумя восточными феодальными державами отпечаток религиозной борьбы. Само собой разумеется, что именно это обстоятельство стремилась использовать габсбургская дипломатия.
      Конечно, роль лидера христианской Европы в борьбе против Турецкой империи придавала дополнительный импульс притязаниям Габсбургов на создание единой католической империи. Но Франция и Англия менее всего были склонны поддерживать мероприятия Габсбургов и отвергали средневековую идею главенства Священной Римской империи над всеми государствами Западной Европы.
      Другим камнем преткновения были особые отношения императоров с германскими князьями. Императоры не могли без согласия князей набирать наемников в их владениях. При Максимилиане I князья давали такую возможность императору. Но с началом Реформации в Германии часть князей, поддерживавших ее, ставила предоставление военной помощи для борьбы против турок в связь с вопросом о свободе вероисповедания. Пока турецкое нашествие непосредственно не угрожало владениям князей, они под разными предлогами отказывались от предоставления помощи Карлу V. На Нюрнбергском рейхстаге в апреле 1524 г. они ставили условием помощи императору присоединение к крестовому походу королей Англии и Франции. Хотя на том же рейхстаге было решено предоставить Карлу V военную помощь против турок сроком на три года59, эта помощь императором так и не была получена. Князья прекрасно понимали, что турецкая угроза постоянно отвлекает силы Габсбургов от германских проблем. Американские исследователи С. Фишер-Калати и К. Кортепетер, утверждая, что причины успеха и консолидации лютеранства в Германии следует больше отнести к турецким нашествиям60, преувеличивают роль турецкой угрозы в истории Реформации в Германии. Такой взгляд принижает значение социально-экономических сдвигов и внутриполитических катаклизмов, составлявших основу "раннебуржуазной революции N 1" в Германии61. Внешний фактор, несомненно, способствовал укреплению лютеранства. Немецкие князья сумели использовать в своих политических целях турецкую угрозу. Но главные причины успеха лютеранства состоят в другом. Начав цикл раннебуржуазных революций в Западной Европе, немецкая Реформация в виде бюргерско-умеренной реформации Лютера послужила средством укрепления власти территориальных князец62.
      В политике Габсбургов борьба против Реформации и борьба против Османской империи были тесно связаны друг с другом, но эта связь не всегда проявлялась однозначно. Вначале подчинение Италии, отражение турецкой экспансии и искоренение лютеранства ставились в один ряд и должны были происходить параллельно63. Папская курия предлагала вначале искоренить лютеранство, а затем нанести поражение туркам. С такой программой выступил 20 июня 1530 г. на Аугсбургском рейхстаге папский нунций64. Понятно, что папская курия считала подавление лютеранства необходимым условием укрепления католической церкви и последующего за этим ее лидерства в антитурецком крестовом походе.
      На том же Аугсбургском рейхстаге немецкие князья решили выделить для крестового похода 40 тысяч пеших и 8 тысяч конных воинов65. Но после того как император отказался признать "Аугсбургское исповедание", в котором выдвигалось требование свободы вероисповедания, и пригрозил восстановить Вормский эдикт 1521 г., протестантские князья образовали Шмалькальденский союз, положив начало военно-политической оппозиции немецкого протестантизма Габсбургам. Естественно, они сразу же попытались использовать для укрепления позиций союза затруднения императора в восточной политике. В апреле 1531 г. послы Шмалькальденского союза заявили Карлу V, что если он хочет получить поддержку протестантов в антитурецкой кампании, то не должен принимать против них никаких мер и не созывать вселенский собор66. В иных условиях это обращение вряд ли возымело бы действие, но после осады Вены турками в 1529 г. вести о готовящемся новом турецком нашествии сделали императора более сговорчивым, и он пошел на заключение Нюрнбергского религиозного мира 1532 г.
      Но и после заключения этого мира Карл V не оставлял надежд на подавление протестантских князей, которые тем временем начали переговоры с Францией, а затем и с Англией о заключении военно- политического союза. Папе Павлу III, призывавшему императора к более решительным действиям против турок, он ответил 27 августа 1537 г., что очень занят французскими и германскими делами и поэтому ему чрезвычайно трудно откликнуться на призыв папы67.
      Политика протестантских князей, в свою очередь, способствовала турецким нашествиям, ибо любые попытки императора оказать давление на сторонников Аугсбургского исповедания приводили к отказу их предоставить крайне необходимую Габсбургам военную помощь. Поэтому безрезультатно завершились переговоры габсбургских дипломатов с ландграфом Гессенским летом 1538 г.68. В июле следующего года послы ландграфа заявили Фердинанду и одному из крупнейших католических князей Германии, герцогу Генриху Саксонскому, что Габсбурги не получат помощи против турок, если католические князья не одобрят Нюрнбергский религиозный мир и решения Франкфуртского рейхстага, принятые в апреле 1539 г.69.
      Император мог бы игнорировать эти заявления в случае успешных военных кампаний против Франции и Османской империи. Но объединенный флот императора, Венеции и папы потерпел поражение 28 сентября 1538 г. в битве при Превезе. А когда французская армия остановила продвижение германских и испанских наемников императора в Провансе70, он был вынужден пойти на заключение договора с Францией в Ницце в июне 1538 года.
      Создавшаяся ситуация обусловила два направления в габсбургской дипломатии. Первое состояло в том, что были возобновлены попытки изолировать друг от друга германских протестантов и Францию. Второе возникло после провала экспедиции 1541 г. в Алжир. Не имея возможности бороться на три фронта, то есть против Шмалькальденского союза, Франции и Османской империи, император начал искать пути для заключения мирного договора с Портой. Поскольку турки в это время возобновили войны против Персии, они могли пойти на перемирие с Карлом V, воспользовавшись которым он собирался нанести удар германским протестантам. Для сложившейся накануне габсбургско-турецких переговоров обстановки характерен эпизод на Шпейерском рейхстаге в июне 1544 г. В ответ на призывы Карла V начать войну против врагов христианской веры - Османской империи и французского короля, который давно уже находится в союзе с турками, протестантские князья отвечали: "Сомнительно, чтобы король Франции являлся таким же врагом христианской веры, как турки"71. После этого Габсбурги пошли на заключение мира с Францией и начали переговоры с турецким султаном, стремясь разгромить германских протестантов.
      В мае 1545 г. в Стамбул был отправлен посол Карла V Г. Вельтвик. Главным содержанием инструкций, данных Вельтвику, было: пока существует перемирие с французским королем и Франция продолжает войну против Англии, необходимо заключить мир с турками - он должен облегчить императору борьбу против германских протестантов и Франции72. В том же году договор с турками был заключен. Это, конечно, не означало полной нейтрализации Османской империи, ибо в случае прекращения войн с персами она могла вновь угрожать восточным границам империи Габсбургов. Уже в разгар военных действий против Шмалькальденского союза в апреле 1547 г. император писал датскому королю Кристиану III, что выступлениями протестантских князей могут воспользоваться турки73. Кстати, с турками, особенно в начале Нидерландской революции, пытались установить связи и приверженцы принца Оранского; впрочем, эти попытки не имели продолжения.
      Следует коснуться еще одного очень важного аспекта отношений между Габсбургами и Османской империей - вопроса о последствиях Аугсбургского религиозного мира 1555 г. для Оттоманской Порты. Казалось бы, то, что было плохо для Габсбургов, должно быть хорошо для их врагов - турок. Поскольку империя Карла V распалась на две части (австрийскую и испанскую), основной удар турок в Центральной Европе должна была принять Австрия. Но так как протестантские князья получили свободу вероисповедания, они теперь в большей степени, чем прежде, готовы были предоставить военную помощь ставшему императором Фердинанду I от турок, которые в перспективе могли угрожать и их владениям. Необходимо также заметить, что Фердинанд I больше заботился о своих австрийских владениях и практически не посягал на сепаратизм германских князей. Турецкая опасность так или иначе способствовала политической консолидации Австрии, а это была сильная преграда на пути турецкой экспансии.
      Эти обстоятельства не могли не изменить соотношения сил между Портой и странами Центральной и Западной Европы. Значительные изменения к тому времени произошли в социальном и политическом развитии самой Османской империи. Увеличивалось число феодалов, которых надо было наделять землей. На новых землях можно было бы не только поселить тысячи турецких феодалов, но и получить большие дополнительные средства от налогообложения. Усиливавшееся же сопротивление европейских стран затрудняло завоевания в Европе. Эти обстоятельства все сильнее вынуждали Порту перенести центр своей экспансии на восток74. Хотя в феврале 1553 г. между Сулейманом I и новым французским королем Генрихом II (1547 - 1559 гг.) был заключен союзный договор, согласно которому султан обязался предоставить французскому королю свой флот на два года для военных операций против Карла V за 300 тыс. золотых дукатов, активных действий в Европе турки в это время не вели.
      В 1556 г. Османская империя добилась территориальных приобретений в Африке. Ее коммуникации и границы еще больше растянулись, что потребовало новых усилий для удержания захваченных земель и войн против Габсбургов и персидских шахов. Но силы Османской империи были истощены. Осложнилась внутриполитическая ситуация. В первой половине XVI в. в Малой Азии происходили крупные антифеодальные движения. Примечательно, что они приходились на пору наибольшего могущества Порты, показав тем самым, что уже тогда империю, наводившую ужас на другие страны и народы, сотрясали глубокие социальные конфликты, предвестники ее упадка75.
      Процесс развития феодализма в Османской империи привел к распаду военно-ленной системы, которая обеспечивала сплочение феодалов вокруг султанского трона. Тимары (военно-ленные условные наследственные земельные владения) дробились и теряли свой военно-ленный характер. Происходил рост крупного землевладения за счет мелкого и среднего. Соответственно усиливалась эксплуатация крестьянства феодалами. Был введен закон о возвращении беглых. А. Д. Новичев подчеркивает, что распад турецкой военно-ленной системы коренным образом отличался от разложения феодализма в странах Западной Европы. Процесс, аналогичный западноевропейскому, проходил в Турции преимущественно во второй половине XVIII века76. Главной причиной распада военно-ленной системы стала борьба за перераспределение феодальной ренты между центральной властью во главе с султаном, крупными провинциальными феодалами и мелкими феодалами - тимариотами. Этот момент стал определяющим в сворачивании турецких нашествий и в переломе в отношениях Османской империи с Западной Европой. Ускорили же их факторы дипломатического и военного характера. Ими являлись Аугсбургский религиозный мир 1555 г. и мир, подписанный в Като-Камбрези в 1559 году.
      Немаловажным является вопрос о значении битвы при Лепанто. Выше уже говорилось, что долгое время эту битву считали переломным моментом в отношениях между Западной Европой и Османской империей. Э. Хесс в статье "Битва при Лепанто и ее место в истории Средиземноморья" выступил против этого мнения, указав, что после Лепанто ни Испания, ни Венеция так и не добились от Порты каких-либо уступок, турецкий флот был восстановлен через три года, а сколько-нибудь решительных действий испанцев против турок не последовало, так как они бросили почти все силы против нидерландской революции77. Хесс выдвинул на первый план факторы военно-стратегические и политические, игнорируя при этом процессы социально-экономического развития самой Турции. Во Франции начались религиозные войны, полностью отвлекшие внимание французской, монархии от восточной политики. К концу XVI в. Франция изменила негативное отношение к планам Австрии отвоевать у турок венгерские земли на благожелательное. Причиной послужило усиление Англии, добивавшейся приобретения привилегий и установления своего влияния в Османской империи с целью заключения союза против Испании.
      В последние годы XVI - первое десятилетие XVII в., когда турки были заняты войной с Австрией, персы вытеснили их из Грузии, Армении и Курдистана78. Успехи персов ускорили подписание мира между Австрией и Турцией 11 ноября 1606 г. в Ситвароке. Этот договор весьма знаменателен, ибо Австрия как покровительница католиков в Османской империи получила возможность вмешиваться во внутренние дела Турции. По мнению А. Д. Новичева, этот договор стал внешнеполитическим выражением упадка Османской империи79.
      Итак, временем наиболее мощного столкновения и взаимодействия между западноевропейскими государствами и Османской империей, начиная со второй половины XV и вплоть до начала XVII в., был период с 20-х по 60-е годы XVI века. С одной стороны, это объясняется наивысшим подъемом экспансии феодальной Османской империи при Сулеймане Великолепном, с другой - этому благоприятствовали два важных явления в историческом развитии самой Западной Европы - итальянские войны и Реформация. Установление союзнических отношений с Францией и начавшаяся Реформация в Германии позволили Турецкой империи усилить свою завоевательскую политику в Центральной Европе и Средиземноморье. Однако начавшийся распад военно-ленной системы турецкого феодализма ослабил изнутри наступательную мощь турок. К этому добавились и изменения в соотношении сил в Западной Европе в результате заключения сначала Аугсбургского религиозного мира, а затем мира в Като-Камбрези. Два эти события обозначили перелом в отношениях между Западной Европой и Османской империей.
      Решающим же условием, определявшим отношения между западноевропейскими государствами и Оттоманской Портой в последующие столетия, было значительное преимущество ведущих западноевропейских государств в социально-экономическом развитии по отношению к Османской империи. Развитие капитализма в ряде стран Западной Европы неизбежно увеличивало этот разрыв. В условиях усиливавшейся колониальной экспансии западноевропейских государств заключение первого договора о капитуляциях в конечном счете стало отправной точкой для усиления их влияния на отсталую феодальную турецкую монархию. С развитием восточной торговли Турция стала играть особую роль в проникновении западноевропейского капитала на восточные рынки80. Вместе с тем борьба западноевропейских государств за влияние на Турецкую империю стала источником ее длительного сохранения.
      Примечания
      1. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 6. с. 180.
      2. Hammer J. Geschichte des Osmanischen Reiches. 2. Ausg. Bd. 1 - 2. Pest. 1834; Zinkeisen J. Geschichte des Osmanischen Reiches in Europa. Bd. 2 - 3. Gotha. 1854 - 1855; Jorga N. Geschichte des Osmanischen Reiches. Bd. 2 - 3. Gotha. 1909.
      3. Ранке Л. Государи и народы Южной Европы. СПб. 1856, с. 76; Ranke L. Die Osmanen und die Spanische Monarchie im XVI und XVII. Jahrhundert. Leipzig. 1877.
      4. R. Mousnier. Les XVI е et XVII е siecles. In: Historie générale des civilisations. T. IV, 5 ed. P. 1965, pp. 468 - 469.
      5. The New Cambridge Modern History. Vol. I-II. Cambridge. 1957 - 1958.
      6. Babinger F. Mehmed der Eroberer und seine Zeit. München. 1953, S. 106.
      7. Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. Lnd. 1978, p. 58.
      8. См. Fishes S. Foreign Relations of Turkey. 1481 - 1512. Urbana. 1948; Fischer-Calati S. Ottoman Imperialism and German Protestantism. 1520 - 1555. Cambridge (Mass.). 1959; Kortepeter C. Ottoman Imperialism during the Reformation: Europe and Caucasus. Lnd. - N. Y. 1973 (led. N. Y. 1972); Setton K. Europe and the Levant in die Middle Ages and the Renaissance. Lnd. 1974; Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. 1453 - 1804. Seattle - Lnd. 1977.
      9. Kortepeter C. Op. cit, p. 244.
      10. Sugar P. Op. cit., p. 64.
      11. Braudel F. La Méditerranée et le Monde méditerranéen a l'epoque de Philippe II. P. 1949, pp. 716 - 717.
      12. Hess A. The Battle of Lepanto and its Place in Mediterranean History. - Past and Present, 1972, N 57, p. 72.
      13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 23, с. 728.
      14. См. подробнее Чистозвонов А. Н. Понятие и критерии обратимости и необратимости исторического процесса. - Вопросы истории, 1969, N 5.
      15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 501.
      16. Новичев А. Д. История Турции. Т. I. Л. 1963, с. 53, 55 - 56.
      17. Иванов Н. А. О типологических особенностях арабо-османского феодализма. - Народы Азии и Африки, 1978, N 3; см. также Жуков Е. М., Барг М. Д., Черняк Е. Б., Павлов В. И. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М. 1979, с. 253 - 255.
      18. Новичев А. Д. Рабство в Османской империи в средние века. В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Вып. 2. Л. 1978; его же. История Турции. Т. I, с. 80.
      19. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 33.
      20. Ивонин Ю. Е. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI в. - Вопросы истории, 1978, N 11, с. 88 сл.
      21. Грабарь В. Э. Вселенские соборы западнохристианской церкви и светские конгрессы XV в. В кн.: Средние века. Вып. 2. 1946, с. 275.
      22. Pfeffermann H. Die Zusammenarbeit der Renaissancepäpste mil den Türken. Bern. 1946, S. 76.
      23. Fisher S. Foreign Relations, p. 41.
      24. Setton K. Op. cit., pp. 371 - 372, 406.
      25. Pfeffermann H. Op. cit., S. 210, 214.
      26. Mowat R. History of European Diplomacy. 1451 - 1789. N. Y. 1971 (1 ed. 1928), pp. 8, 9.
      27. Записки янычара, написанные Константином Михайловичем из Островицы. М. 1978. с. 95.
      28. Babinger F. Spälmittelalterische fränkische Briefschaften aus dem grossherrlichen Seray zu Stambul. München. 1963, S. 7, 27, 42, 90.
      29. Wiesflecker H. Kaiser Maximilian I. Das Reich, Österreich und Europa an der Wende zur Neuzeit. Bd. II. München. 1975, S. 157; Bd. III. München. 1977, S. 26, 39, 83, 86.
      30. Corps universelle diplomatique du droit des gens. Par J. Dumont. T. IV. Pt. I. Amsterdam. 1726, pp. 45 - 47; Setton K. Op. cit., p. 393.
      31. История Венгрии. Т. I. M. 1971, с. 229.
      32. Stripling G. The Ottoman Turks and the Arabs. 1511 - 1574. Urbana. 1942, pp. 15, 28, 32, 36.
      33. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. I. Milano. 1803, p. 221.
      34. История Франции. Т. I. М. 1972, с. 173.
      35. Delaborde H. L'expédition de Charles VIII en Italie. P. 1888. О полемике по этому вопросу см. Marongiu A. Carlo VIII e la sua...crosiata (come problema storiografica). In: Ricerche storiche et economiche in memoria di Corrado Barbagallo. Napoli. 1970.
      36. Fischer S. Foreign Relations, p. 77.
      37. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. III. Milano. 1803, p. 212.
      38. О восточной политике Франции см. Ursu J. La politique orientale de François Ier. P. 1908.
      39. Négotiations de la France dans le Levant. Par E. Charriere. T. I. P. 1848 (далее - Négotiations), pp. 14, 17 - 18.
      40. См. Buorrilly V.-L. Antonio Rincon et la politique orientale de François Ier (1522 - 1541). - Revue historique, 1913, N 113.
      41. Sugar P. Op. cit., p. 68.
      42. Lhotsky A. Das Zeitalter der Hauses Österreich. Die ersten Jahre der Regierung Ferdinands I in Österreich (1520 - 1527). Wien. 1971, S. 202.
      43. Négotiations, t. I, p. 164.
      44. См. Данциг Б. М. К вопросу о капитуляциях на Ближнем Востоке. - Народы Азии и Африки, 1971. N 3.
      45. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 10, с. 168 - 169.
      46. См. Thil R. La croisade de Charles-Quint. [S. 1]. 1836.
      47. Ursu J. Op. cit., pp. 155, 164 - 165.
      48. Négotiations, t. I, p. 425.
      49. Lettres, memoires d'état des roys, ambassadeurs et autres ministres sous les regnes de François premier, Henry II et François II. Par G. Ribier. T. II. P. 1666, p. 756.
      50. См. подробнее Ивонин Ю. Е. Из предыстории восточного вопроса в первой половине XVI в. (Англия и франко-турецкий союз). - Вестник ЛГУ, история, язык, литература, 1974, вып. 1, N 2.
      51. Об этом писал протонотарий Дж. Карачоллс Карлу V в ноябре 1525 г. (Calendar of Letters, Despatches and State Papers, Relating to the Negotiations between England and Spain. Ed. by P. de Gayandos. Vol. III. Pt. 1. Lnd. 1873, N 276).
      52. Calendar of State Papers and Manuscripts. Relating to English Affairs, Existing in the Archives and Collections of Venice. Ed. by R. Brown. Vol. III. Lnd. 1869, NN 1371, 1438.
      53. State Papers. Henry VIII. Vol. VI. Lnd. 1849, N 153.
      54. State Papers. Henry VIII. Vol. I. Lnd. 1830, N 118.
      55. Slate Papers. Henry VIII. Vol. VII. Lnd. 1849, N 301; См. также Ridley J. Thomas Cranmer. Ch. III. Oxford. 1962.
      56. Corps universelle. T. IV. Pt. II, pp. 87 - 89.
      57. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 139 - 140; Kortepeter C. Op. cit., p. 215.
      58. Lanz К. Correspondenz des Kaisers Karl V. Bd. I Leipzig. 1844, S. 52 - 53, 168 - 169.
      59. Deutsche Reichstagsakten unter Kaiser Karl V. Bd. 4. Gotha. 1905, S. 244, 302, 777.
      60. Fisher-Calati S. Op. cit., p. 117; Kortepeter C. Op. cit., p. IX.
      61. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. с. 417.
      62. Там же. Т. 7, с. 434.
      63. Луис де Праэт - Карлу V, 30 июля 1529 г. (Lanz K. Op. cit., Bd I. S. 320).
      64. Tetleben V. Protokoll des Augsburger Reichstages 1530. Göttingen. 1958, S. 69.
      65. Ibid., S. 180, 196.
      66. Lanz K. Op. cit. Bd. I, S. 437.
      67. Pápiers d'Etat du Cardinal de Granvelle. T. II. P. 1841, pp. 518 - 524.
      68. Staatspapiere zur Geschichte des Kaisers Karl V. Von K. Lanz. Stuttgart. 1845, S. 255, 259, 262.
      69. Politisches Archiv des Landgrafen Philipp des Grossmütigen von Hessen. Bd. 1. Leipzig. 1904, S. 313.
      70. См. Мосина З. В. Из истории борьбы французского народа за национальное государство (Вторжение испано-германских войск во Францию в 1536 г.). В кн.: Средние века. Вып. IV. М. 1953.
      71. Papiers d'Etat. Т. III. P. 1812, pp. 21 22.
      72. Lanz К. Op. cit. Bd. II. Leipzig. 1815. S. 400, 430, 441, 444.
      73. Ibid, S. 557.
      74. Новичев А. Д. История Турции. Т I. c. 90.
      75. Там же, с 112; Werner E., Markov W. Geschichte der Türken. Brl. 1979, S. 109.
      76. Там же, с. 115, 117, 118. Положение А. Д. Новичева, однако, не является неоспоримым. В частности, И. М. Смилянская считает, что к концу XVIII в. в Османской империи произошел переход к позднему феодализму (Смилянская И. М. Социально-экономическая структура стран Ближнего Ввстока на рубеже нового времени. М. 1979, с. 193). Но эта точка зрения, пожалуй, еще сильнее подчеркивает отсталость Османской империи по сравнению с западноевропейскими государствами в социально-экономическом развитии.
      77. Hess A. Op. cit., pp. 53, 71, 72.
      78. См. Сванидзе М. Х. Турецко-иранские отношения в начале XVII в. и Грузия. В кн.: Проблемы истории Турции. М. 1978.
      79. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 140.
      80. Смирнов Н. А. К истории борьбы европейских держав за колониальное порабощение Турции в XVI-XVIII вв. - Труды Московского института истории, философии и литературы, исторический факультет, 1938, т. II, с. 163; см. также Мейер М. С. Влияние "революции цен" в Европе на Османскую империю. - Народы Азии и Африки, 1975, N 1.
    • Соловьёв Э. Ю. Мартин Лютер - выдающийся деятель немецкой и европейской истории
      By Saygo
      Соловьёв Э. Ю. Мартин Лютер - выдающийся деятель немецкой и европейской истории // Вопросы истории. - 1983. - № 10. - С. 33-54.
      10 ноября 1983 г. исполняется 500 лет со дня рождения Мартина Лютера - религиозного реформатора и видного политического деятеля Германии, одного из создателей немецкого литературного языка, инициатора общеевропейского протестантского движения, которому суждено было сыграть важную роль в политических битвах XVI - XVII веков.
      Историческое значение Лютера никогда не ставилось под сомнение. Вместе с тем однозначно определить, в чем именно состояла его заслуга перед прогрессом, - задача совсем не простая. Охарактеризовать Лютера просто как борца против засилья римско-католической церкви и основателя нового христианского вероисповедания (лютеранства) - значит сказать о нем слишком мало. Зачислить его в ряды раннебуржуазных гуманистов и сознательных борцов против феодальной эксплуатации - значит впасть в преувеличение.
      Лютер жил в эпоху почти безраздельного господства религиозного мировоззрения, когда "всякое общественное и политическое движение вынуждено было принимать теологическую форму. Чувства масс вскормлены были исключительно религиозной пищей; поэтому, чтобы вызвать бурное движение, необходимо было собственные интересы этих масс представлять им в религиозной одежде"1. Эти слова Ф. Энгельса имеют решающее значение для понимания Лютера и других деятелей Реформации, которые готовили раннебуржуазный духовно-идеологический переворот прежде всего тем, что вливали новое вино в старые (средневековые) мехи.
      Лютер был христианским религиозным ортодоксом, но таким, который противопоставлял букву св. Писания сводам католической догматики; он был фидеистом, но таким, который возвышал личную, выстраданную веру над церковным авторитетом; он был хулителем разума, однако хула эта относилась прежде всего к умозрительному богопознанию и не затрагивала разум как орудие исследования природных или общественно-политических явлений. Парадоксальная и страстная проповедь Лютера разожгла в верующем простолюдине гораздо более глубокие нравственно-религиозные сомнения, чем робкая ирония по адресу христианской веры, звучавшая в сочинениях немецких гуманистов. В то же время почтение к средневековым "старым мехам" заставляло Лютера выступать против им самим разбуженных сил.
      Трагическая противоречивость - такова, пожалуй, основная тема в характеристиках Лютера, которые оставили классики марксизма. Они высоко оценивали его как инициатора немецкой реформации, открывшей длительный цикл антифеодальных преобразований в Европе; вместе с тем они не останавливались перед суровым осуждением его конкретных политических решений. Рассматривая поведение Лютера в период Крестьянской войны в Германии, Энгельс не щадил реформатора и бичевал его больнее, чем самые рьяные католические противники лютеровского дела. Но у критики, которую развернул Энгельс, была совершенно иная общая тенденция. На протяжении нескольких столетий католики-обличители пытались утопить Лютера в его реакционных политических акциях (по тому же пути шли и многие представители либерально-буржуазной историографии). Энгельс, напротив, ставит в центр внимания несоответствие между личностью Лютера-реформатора и его неблаговидными сословно-классовыми решениями. Он видит здесь трагедию бюргерского религиозного идеолога, который "не проявлял готовности идти так далеко, как шел народ"2.
      Резкие оценки Лютера не мешали Марксу и Энгельсу подчеркивать эпохальное значение его дела. Во "Введении" к "Диалектике природы", написанном уже после "Крестьянской войны в Германии", Энгельс отнес Лютера к историческим деятелям, которых вызвал к жизни "величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру"3. Классики марксизма неоднократно отмечали творческую многогранность Лютера, роднившую его с великими деятелями Возрождения. Маркс называл Лютера "старейшим немецким политико-экономом"4; его основные экономические работы содержат свыше 20 специальных ссылок на сочинения реформатора (особенно высоко Маркс оценивал лютеровскую критику купеческо-ростовщических "монополий", направленную и против позднефеодального паразитизма и против лицемерных уловок нарождающейся капиталистической эксплуатации). По словам Энгельса, Лютер "вычистил авгиевы конюшни не только церкви, но и немецкого языка, создал современную немецкую прозу и сочинил текст и мелодию того проникнутого уверенностью в победе хорала, который стал "Марсельезой" XVI века"5.
      Марксистская теория исторического процесса впервые позволила включить немецкую реформацию в контекст исследования генезиса капитализма и ранних буржуазных революций. Следуя по этому пути, советская историография дала развернутую картину социально-экономических отношений лютеровской эпохи6, определила место реформаторской концепции Лютера в ряду других антиклерикальных и оппозиционно-еретических учений XV - XVI вв.7, выявила сложные внутренние зависимости между реформационной критикой папской церкви и ренессансно-гуманистической культурой8. Это создало предпосылки для правильной классово-социальной оценки личности немецкого реформатора9. Многоплановое изучение лютеровской реформации проведено историками ГДР. Вместе с тем марксистская историография пока еще в долгу перед немецкой реформацией. Далеко не все сделано и для выполнения наказа Энгельса, сформулированного им в письме К. Каутскому от 1 февраля 1892 г.: "Исследование о Лютере - на основании его деятельности и произведений - было бы очень нужной работой... Просто необходимо показать с нашей точки зрения, до какой степени Реформация была буржуазным движением"10.
      Экономическая жизнь позднего средневековья определялась развитием рынка и товарно-денежных отношений. В ряде стран Западной и Центральной Европы возникли элементы буржуазного уклада. Началась эпоха мануфактурного капитализма. Используя слабость традиционной государственной власти, города вырывали привилегии у монархов и феодальных сеньоров. Капитализирующееся бюргерство выходило все дальше за рамки муниципальных проблем и обнаруживало интерес к развитию новой, абсолютистской государственности. Эти интернациональные по характеру процессы весьма своеобразно протекали в немецких землях11. В первой трети XV в. Германия пережила сравнительно быстрый подъем ремесленно-промышленного производства и независимого (податного) сельского хозяйствования. В городах начал складываться активный бюргерско-предпринимательский слой. "Реформация императора Сигизмунда" (памфлет конца 30-х годов XV в.) донесла до нас серьезные политические притязания этого слоя - стремление к ликвидации княжеского суверенитета, подчинению немецких территорий центральной имперской власти, упразднению привилегий римско-католического духовенства.
      В XVI столетии вследствие перемещения торговых путей в бассейн Атлантики экономический рост осложняется и приобретает причудливые формы. Германия находится впереди других стран по концентрации торгового капитала и применению наемного труда в такой существенной отрасли позднесредневековой промышленности, как горно-металлургическая12, но отстает от Англии и Нидерландов по общему распространению мануфактур и по степени проникновения рыночно-капиталистических отношений в деревню13. Помещичье-княжеское сословие также было затронуто развитием рынка и ориентировалось теперь на денежную выгоду. Феодальная эксплуатация ужесточилась. Бок о бок с бюргерской предприимчивостью развивались казуистически сложные формы феодальных поборов и новые методы выкачивания предпринимательской прибыли. В канун реформации Германия оказывается страной начавшегося, но задержанного и затрудненного раннебуржуазного развития - страной, где "поднимавшийся городской средний класс"14 уже достаточно инициативен, но вместе с тем подвержен ограблению со стороны "модернизированных", торгашески алчных феодальных сословий.
      Противоречия, характерные для первого этапа генезиса капитализма, переживаются немецким бюргерством с особой напряженностью и драматизмом. Это такой отряд западноевропейских раннебуржуазных предпринимателей, спонтанная хозяйственная и социальная активность которого наиболее ущемлена, но который именно поэтому остро нуждался в духовно-идеологическом стимулировании.
      Немецкое бюргерство, стесненное и робкое, утрачивает способность к выдвижению радикальных политических программ15. В то же время именно его идеологам удается провозгласить такие нравственно-религиозные принципы, которые сохранили свой боевой смысл на протяжении двух веков острой политической борьбы. Немецкие бюргеры далеки от критики основ феодальной эксплуатации (надо принять во внимание, что крестьяне Германии нередко находились в полукрепостной зависимости от городов). Однако идейные выразители бюргерства достаточно решительно обличают хитрость и лихоимство, характерные для помещиков "новой формации". Преимущественным объектом этих обличений становится феодализм церковный - наиболее организованный и лицемерный.
      Римско-католическая церковь была интернациональным центром западноевропейской феодальной системы. К концу средневековья ей принадлежало в Западной Европе около трети всех обрабатываемых земель. Церковно-феодальная эксплуатация обеспечивалась "светским мечом": т. е. военной и полицейской силой мирских государств. С развитием товарно-денежных отношений алчность феодалов духовных, как и светских, быстро возрастает. Церковь испытывает потребность во все более энергичных и послушных действиях "светского меча". Папство не только укрепляет и расширяет собственное клерикально-монархическое государство в Италии, но и ставит в зависимость от него ряд европейских правителей (королей Неаполя, Португалии, Арагона, Англии, Сицилии, Корсики, Венгрии). Однако зависимость эта сохраняется недолго.
      То же развитие товарно-денежных отношений, которое подогрело теократические притязания папского Рима, ведет к формированию национальных рынков и национальных государств. Во второй половине XV в. в ряде стран (Англии, Франции, Испании, Венгрии) происходит политическое обновление и упрочение строя сословной монархии. Европейские государи пользуются своим "светским мечом" уже далеко не так, как этого хотелось бы Риму. Церкви не только не удается увеличить с их помощью традиционные феодальные поборы - ее собственные доходы облагаются теперь государственными налогами, а в Англии дело доходит до секуляризации церковных имуществ.
      В этой сложной ситуации папская курия принимает все меры для освоения новых, торгашески-феодальных методов обогащения. Широкое распространение получает продажа светским феодалам церковных должностей (симония и аннаты). Монастыри и епископства по примеру крупных ростовщиков ссужают свои средства под грабительские проценты. Подвижный централизованный аппарат церкви используется для того, чтобы проникнуть в доходные коммерческие операции помещиков, ростовщиков и купцов. Если в средние века церковная организация, по выражению Энгельса, имела смысл "наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя"16, то накануне реформации она столь же синтетически воплощает в себе основные черты меркантильного разложения феодально-средневековых порядков.
      Торгашески-феодальному церковному ограблению подвергаются в той или иной степени все католические страны. Однако новые монархии (например, Франция и Англия) уже создают значительные препятствия для выкачивания Римом их национальных богатств. Внимание папской курии приковано теперь к феодально-раздробленной Германии. V Именно она становится районом, где процветают симония и аннаты, торговля реликвиями и ростовщические операции монастырей. Папская церковь делает немецких князей соучастниками в деле ограбления мирянина-простолюдина, хитро стравливая их друг с другом и заставляя соперничать в оказании военной и полицейской помощи Риму. Но именно поэтому протест против папского грабежа приобретает в немецких землях демократический характер - характер всеобщего нравственно-религиозного возмущения упадочной, и корыстной церковью). Страна, оказавшаяся позади других по критериям государственно-политической независимости от Рима, становится родиной Реформации. Здесь начинается развитие новой религиозной идеологии, которой суждено стать духовным оружием ранних буржуазных революций (классовых битв в самой Германии, борьбы Нидерландов за независимость и Английской революции).
      Немецкое бюргерство, противопоставлявшее "добросовестную", "честную" наживу хитрым или насильственным методам позднефеодального обогащения, оказалось тем классом, который - по крайней мере на первых порах - способен был дать наиболее продуманные лозунги для общенациональной борьбы с римским церковно-феодальным засильем. И неудивительно, что инициатором широкого реформационного движения в Германии (а затем и во всей Западной Европе) стал религиозный идеолог этого класса - человек, связанный с раннебуржуазным предпринимательским сословием по своему происхождению и воспитанию.

      Лютер родился 10 ноября 1483 г. в Эйслебене (Тюрингия) в семье горняка. Дед и прадед Лютера были податными крестьянами, а отец в течение четверти века проделал трудный путь раннекапиталистического предпринимателя: в 1484 г. он еще простой забойщик, в 1509-м - мастер, который участвует в прибылях, получаемых с восьми шахт и трех плавилен17. С юных лет будущий реформатор близок к двум основным демократическим слоям позднесредневекового общества - к сельскому и городскому простолюдину. У него "сильная крестьянская натура" (Ф. Энгельс)18 и драматически сложный духовный склад, типичный для представителей "подымающегося среднего сословия". По воле отца Лютер прошел через жестокое чистилище латинской школы в Магдебурге и Эйзенахе, изучал в Эрфурте риторику и схоластическую философию, а затем, в звании "магистра свободных искусств" приступил к изучению права. В июле 1505 г. он принял монашеский постриг.
      В августинских монастырях Эрфурта и Зиттедбедга Лютер пережил отчаянные нравственно-религиозные сомнения, доходившие до приступов богоборчества. В 1512 г. они разрешились в оригинальное богословское воззрение, которое в позднейшей протестантской литературе получило название "теологии креста". Лютер поставил во главу угла образ Христа-страстотерпца, который безропотно сносит свой человеческий, мирской удел. Идею терпения он парадоксальным образом противополагал идеям услужения и жертвы, на которых покоилась вся средневеково-католическая церковная практика. Уже ранние богословские чтения, с которыми выступал Лютер (1513-1516 гг.), приводили к мысли о том, что у христианина нет никакого иного поприща, кроме этого земного мира с его испытаниями, службами и обязанностями. Лютер рисовал бога более суровым и требовательным, чем католические авторитеты; он заставлял верующего ежеминутно чувствовать на себе взыскательный взор творца. Вместе с тем лютеровская проповедь, поскольку она санкционировала сугубо мирские занятия (труд, светские службы, научные изыскания, воспитание детей и т. д.), способствовала внутренней секуляризации религиозного сознания и освобождению его от церковного диктата.
      В 1511 г. будущий реформатор посетил Рим; он пришел сюда паломником по делам эрфуртской августинской конгрегации. Столица папства шокировала немецкого монаха своей распущенностью и пышностью (одно из ее выражений он увидел и в ренессансном искусстве). Спустя много лет Лютер так описал свои путевые впечатления: "Рим был святым городом, а сделался хуже всех... я чувствовал омерзение, когда тамошние священники бормотали обедню, будто занимались шутовством... Чем ближе Рим, тем хуже христиане"19. Все это способствовало формированию оппозиционного настроения, главная сила которого заключалась в том, что нравственное недовольство внешними сторонами феодально-церковного быта сплавлялось с глубоким сомнением в истинности католических догматов.
      В "Тезисах о Лютере", опубликованных в ГДР к 500-летию реформатора, справедливо отмечается: "Все попытки изменить церковь политическими средствами, с помощью обличения ее посягательств на богатство и власть, путем осторожных обновительных движений или лобового антиклерикализма разбивались о ее столетиями освящавшееся господство. Сломить силу церкви можно было только изнутри, только в результате принципиальной критики ее догматических основ. Поэтому решающий удар был нанесен не с той стороны, откуда его ждали, - не гуманистами и их всемирно известным лидером Эразмом Роттердамским, а дотоле почти неизвестным монахом Мартином Лютером"20.
      Начало немецкой реформации (а вместе с тем и начало всей эпохи ранних буржуазных революций) датируется 1517 г., когда Лютер вывесил на дверях виттенбергской Замковой церкви и разослал в ряд городов Германии свои 95 тезисов, направленных против торговли индульгенциями. Продажа папских "разрешительных грамот" была одним из самых ярких выражений торгашеского цинизма, поразившего позднесредневековую церковь. Бесстыдство этого мероприятия подвергалось критике задолго до Лютера. Не только немецкие гуманисты, но и генералы доминиканского ордена и даже члены Констанцского собора, который осудил на сожжение Яна Гуса, выступали против неблаговидной "священной торговли". Своеобразие лютерской критики состояло в том, что она вышла за рамки обычного морального обличительства. Бюргерский идеолог покусился на догматические предпосылки учения об индульгенциях, которые, как вскоре выяснилось, совпадали с древнейшими основоположениями всей системы церковно-феодальной эксплуатации.
      "Разрешительная грамота" в качестве товара имела долгую предысторию. Она лишь увенчивала многоступенчатую практику церковных поборов. Основным религиозным мотивом, который эксплуатировали продавцы индульгенций, был страх перед "чистилищем", насаждавшийся папской церковью с момента ее первых посягательств на мирское господство. Это - то существенное обстоятельство и разглядел Лютер. В своих "Тезисах" он не просто нападал на "торгашескую низость" римской курии - он ставил под вопрос самое право церкви на назначение искупительных страданий и жертв. Видя достоинство христианина в "крестном терпении", виттенбергский богослов считал, что и заслуженные муки "чистилища" верующий должен принимать с бесстрашным смирением.
      В 1517 г. Лютер был еще далек от того, чтобы квалифицировать идею чистилища как "папистскую выдумку", изобретенную ради приобретения мирской власти. Однако он уже достаточно решительно отрицал право папы (а стало быть, и самой церкви) на распоряжение небесными исправительными карами. Автор "Тезисов" ставил под сомнение не просто продажу индульгенций, но также традиционные епитимьи и сатисфакции. Он предъявлял миру манифест человеческого самоосуждения и смирения, но вместе с тем и дерзкую догадку о неправомерности всех наказаний и поборов, которые церковь налагала и продолжает налагать на мирянина в порядке замещения небесных штрафов.
      Читатели "Тезисов" расслышали эту догадку. В уме верующего простолюдина возникала цепь решительных антиклерикальных умозаключений.
      Если до бога доходит только чистосердечное раскаяние грешника, если он вовсе не требует от человека никаких искупительных жертв, значит, все, что церковь взыскала с мирян в течение веков, присвоено ею "не по божественному праву". Бесчестно приобретены не только деньги, вырученные в последние десятилетия от продажи "разрешительных грамот", но и древнейшие владения церкви: ее земли и ее крепостные. Ведь само папство издавно утверждало, что они образовались за счет искупительных даров и пожертвований. Отсюда уже совсем легко было перейти к идее секуляризации церковных имуществ и осуждению церковно-феодального гнета.
      Знаменательно, что в спорах и дискуссиях, которые вызвали в Германии "Тезисы" Лютера, речь шла уже вовсе не о торговле отпущениями. Об этом явном злоупотреблении теперь как-то и говорить было неловко. Толковали об отношениях папы и бога, о бесстыдстве всех форм куриального обогащения, о власти церкви над миром и Рима над Германией. Виттенбергский теолог оживил заветные чаяния, которые различные сословия связывали с церковной проблемой21. "Тезисы тюрингенского августинца, - писал Энгельс,- оказали воспламеняющее действие, подобное удару молнии в бочку пороха"22.
      В июне 1518 г. римская курия начала инквизиционный процесс против "виттенбергского еретика Мартинуса"., Всенародное сочувствие и активная поддержка саксонского курфюрста Фридриха, видного деятеля оппозиционной княжеской фракции, не позволили заточить Лютера в один из римских застенков. Однако в течение двух с половиной лет реформатор вынужден был вести изнурительную тяжбу с папскими обвинителями, когда каждый неверный шаг грозил ему костром. Отвечая папистам в закрытых выслушиваниях и на теологических, диспутах, Лютер шаг за шагом развивал свое оппозиционное учение. Он рассуждал в порядке самозащиты, но как раз поэтому - с особой основательностью, корректностью и энергией. В 1518 г. после вызова для выслушивания в Аугсбург к кардиналу Кайэтану Лютер возрождает средневековый оппозиционныq принцип "собор выше папы"; в Альтенберге, защищаясь перед папским нунцием Мильтицем, объявляет Библию непременным критерием при решении вопроса о ереси; в 1519 г. в Лейпциге в ходе диспута с доминиканским теологическим доносчиком Экком ставит св. Писание "выше папы и выше собора", солидаризируется с рядом утверждений Яна Гуса и декларирует", что христианская церковь существует всюду, где проповедуется Евангелие.
      Защищаясь от критики папистов, Лютер подверг сомнению всю систему церковных авторитетов: ученые мнения схоластов, приговоры монашеских орденов, решения, курии, и, наконец, постановления пап. Он покончил с половинчатостью предреформационных движений, которые были весьма решительны в отвержении "римских злоупотреблений", но не отваживались покуситься на идею непогрешимости церковной организации и ее "сверхприродного", "божественного" происхождения. Непосредственно к богу Лютер возводил лишь св. Писание, первоначальный (еще доцерковный) документ христианства. Утверждение его непререкаемого авторитета оказывалось одновременно и утверждением независимого суждения каждого из христиан.
      Апология Библии, по временам страстная до неумеренности, существовала в раннереформационной проповеди бок о бок с декларациями "нестесненной совести". "По какому праву,- спрашивал Лютер,- полагает нам папа законы? Кто дал ему власть поработить свободу, дарованную нам крещением? Я говорю: ни папа, ни епископ, ни какой бы то ни было человек не имеет права установить хотя бы единую букву над христианином, если не будет на то его собственного согласия"23.
      В августе - ноябре 1520 г. выходят в свет публицистические шедевры Лютера, составившие своего рода "реформаторскую трилогию": "К христианскому дворянству немецкой нации... ", "О вавилонском пленении церкви" и "О свободе христианина". В них намечена программа коренного преобразования церковной организации и найдены формулы полного нравственно-религиозного размежевания с папством.
      Лютер объявляет ложным фундаментальное положение католицизма о сословно-кастовом разделении людей на священников и мирян. Никакое особое духовное сословие неизвестно Евангелию, а стало быть, не является необходимым. Каждый христианин правомочен быть толкователем и проповедником божьего слова, отправлять обряды и таинства. Вслед за Уиклифом и Гусом Лютер отстаивает принцип "всеобщего священства". Пасторская деятельность трактуется им как служба, на которую уполномочивает община и которая подобна, например, службе выборного бургомистра. Должность пастора требует известной специальной подготовки в толковании св. Писания и в церковных церемониях. Но только эта квалификация и отличает церковнослужителя, а вовсе не некая "сверхъестественная миссия", сообщаемая через рукоположение.
      Новый, трезво-прозаический взгляд на пасторскую должность не исчерпывал, однако, смыслового богатства принципа "всеобщего священства". Принцип этот представлял собой идею равно достоинства "людей, выраженную на религиозно-теологическом языке. Он способствовал развитию демократических воззрений, концепций выборной власти и идеалов сословного равенства.
      Существенно далее, что автор "реформаторской трилогии" объявлял войну римскому церковно-феодальному централизму. Он считал правомерным историческим явлением образование национальных государств и национальных церквей. Решающую роль в церковной жизни Лютер отводил национальным соборам, созываемым монархами и проводимым при участи князей, дворян и представителей городских советов.
      Но еще радикальнее были требования, относившиеся к нижним ступеням церковной иерархии и к повседневной практике приходов. Общине должно быть предоставлено право выбора пасторов. Все праздничные дни, кроме воскресений, и все церковные юбилеи должны быть отменены. Паломничества допустимы лишь в том случае, если они носят совершенно добровольный характер и не мешают прихожанину выполнять его семейные обязанности. Нищенствующие монашеские ордена, находящиеся на иждивении у общества, надо запретить. Членам других орденов должно быть предоставлено право выхода из монашеского состояния (для этого необходимо как можно скорее отменить "вечные обеты").
      Эта широкая программа упразднений дополнялась решительной критикой церковных таинств. Из семи священнодействий, санкционированных средневековым католицизмом, Лютер, ссылаясь на Евангелие, сохранял лишь два: крещение и причастие. Но самым существенным в его сочинениях было даже не это, а критика самого господствующего понимания таинств, которое реформатор определял как веру в; магию. Магия, говорил он,- это противоположность "подлинной религии" и относится к ней так же, как ложь к истине и безобразие к красоте. Магия заботится не о том, как человека подчинить божьей воле, выраженной в св. Писании, а о том, как бы бога подчинить воле людей. Поскольку же последнее невозможно, все магические действия суть "мечтательная суетность" - род дурмана, с помощью которого христианин усыпляется и отвлекается от терпеливого несения "мирского креста". Лютеровское осуждение магии ставило под вопрос уже не только таинства в узком смысле слова, но и всю сакральную практику: мессы, освещения, прорицания и т. д. Вслед за привилегиями сословными священники лишались теперь и привилегии на свое древнее "тайнее искусство".
      В работах 1520 г. Лютер обобщил многие идеи, уже ранее отстаивавшиеся различными фракциями немецкой антиримской оппозиции. Здесь слышны отзвуки "Реформации императора Сигизмунда", резких обвинений церковной иерархии, выдвигавшихся в средневековых ересях, и, наконец, моральной, немецко-патриотической критики папской курии, которую довел до блеска Ульрих фон Гуттен. Отдавая должное всем этим предтечам, Лютер в то же время не был эпигоном. Он мыслил совершенно самостоятельно и возродил идеи своих предшественников в оригинальном, диалектически живом построении, направленном на нравственно-религиозное развенчание церковного господства.
      Лютер подводит папство под самое страшное из обвинительных понятий, Евангелия - под понятие "антихристова установления". Средневековые сектанты именовали антихристами отдельных пап или существующую церковную верхушку. Лютер, говоря об антихристе, имел в виду папство как таковое, господствующую систему власти и культа. Корень зла, поразившего вселенскую церковь, он усматривал в претензии на непогрешимость благодаря которой мнение папы ставилось выше "божественного откровения, явленного в Писании" С политической точки зрения обвинение папства как "антихристова установления" означало, что вся римская церковно-феодальная организация ставилась "вне закона". Папство заслуживает насильственного уничтожения, и если бы завтра христиане узнали, что Рим, этот "богом проклятый город", захвачен и разграблен отрядом императорских ландскнехтов, - нет, войском самого турецкого султана, им не о чем было бы горевать.
      Не следовало ли отсюда, что христиане должны сами прибегнуть к насилию и учинить своего рода крестовый поход против Рима?
      В 1520 г. Лютер не дает ясного ответа на этот вопрос. Он пытается построить программу массового ненасильственного сопротивления Риму, но по временам не может сдержать гнева, противоречит себе и говорит как проповедник восстания. Реформатор хотел бы нацелить нацию на терпеливую, основательную и долгую работу по разрушению папства. Римская власть, полагает он, держится суеверием самих мирян, их невежеством в отношении св. Писания. А покуда у папства не отвоевана масса слепых приверженцев, никакие заговоры, бунты и военные походы его не уничтожат. В письме Францу фон Зиккингену, главе дворянского заговора, предложившего свой меч для защиты виттенбергской реформации, Лютер говорит: "Я не хотел, бы чтобы Евангелие отстаивалось насилием и пролитием крови. Слово победило мир, благодаря слову сохранилась церковь, словом же она и возродится, а антихрист, как он добился своего без насилия, без насилия и падет"24.
      Вместе с тем и в самой "реформаторской трилогии" и в примыкающих к ней полемических выступлениях Лютера содержится немало высказываний, звучащих как призыв к насильственному действию. В обличительном предисловии к сочинению папского обвинителя Приериа (май 1520 г.) Лютер провозглашает: "Если мы наказываем воров мечом, убийц виселицей, а еретиков огнем, то не должны ли мы тем скорее напасть на этих вредоносных учителей пагубы, на пап, кардиналов, епископов и всю остальную свору римского содома, напасть на них со всевозможным оружием и омыть наши руки в их крови"25. Лютер выражается гипотетически, предпочитает говорить не своими словами, а знакомыми формулами св. Писания (фраза "омыть наши руки в их крови" представляет собой цитату из псалмов). И все-таки очевидно, что простой читатель приведенных рассуждений не мог толковать их иначе, чем призыв к расправе над римскими попами.
      Лишь к началу 1521 г. осмотрительность и мятежная страстность лютеровской проповеди примиряются в относительно цельной религиозно-политической конструкции. Христианин как христианин, полагает реформатор, не может идти дальше ненасильственного неповиновения папству. Иное дело - светская власть, возглавляющая "христианское сообщество" как мирское, политическое тело. Она вправе силой пресекать церковный грабеж. Восстание против Рима недозволительно и пагубно, но каждый мирянин-простолюдин может и даже обязан вступить в армию своего государя, коль скоро тот объявил войну священникам-преступникам. В Лютере возгорается давнее упование немецкого бюргерства - надежда на патриотически настроенного императора-антипаписта. Реформатор связывает ее с молодым обладателем германской короны Карлом V.
      В апреле (1521 г. "виттенбергский еретик" вызывается для выслушивания на рейхстаг в Вормсе. В своей речи перед кайзером и высшими чинами империи он отвергает основные презумпции римских инквизиционных процессов и демонстрирует несгибаемую верность реформационным идеям. Отклоняя все компромиссные предложения дворянско-княжеских комиссий, бюргерский идеолог ставит императора перед жесткой альтернативой: либо принять на себя роль протектора и защитника немецкой реформации, либо выступить в качестве палача, покорно приводящего в исполнение папские приговоры26. Карл V отверг масштабную историческую возможность, указанную ему монахом-августинцем. На духовную стойкость Лютера он ответил позорным Вормсским эдиктом. Реформационное учение объявлялось компендиумом старых и давно таившихся ересей. Всему немецкому населению приказано было "не давать вышеуказанному Лютеру ни постоя, ни приюта, ни пищи, ни питья, ни лекарства". Предписывалось также, чтобы "сочинений Мартина Лютера никто не продавал, не покупал, не читал, не держал в доме, не переписывал, не печатал и не давал печатать другим"27.
      Видный немецкий историк второй половины XIX в., идеолог прусского юнкерства Л. фон Ранке доказывал, будто Лютер уже с самого начала своей реформаторской деятельности стремился к разрушению имперско-абсолютистских устремлений германской нации и старался объединить все элементы антиримской оппозиции вокруг интересов княжеской партии. Эти взгляды были подвергнуты убедительной критике в работах М. М. Смирина28. В 1519-1520 гг. Лютер действительно еще придерживался традиционных для немецкого бюргерства имперско-политических чаяний. На путь сближения с интересами княжеской партии реформацию толкнул не ее зачинатель, а сам Карл V и чужеземный имперский двор.
      Вормсский эдикт был камнем, который империя положила в протянутую руку немецкой реформации. Исполнение этого мрачного документа Германия саботировала. Вместо того, чтобы послужить укреплению "религиозного порядка и мира", эдикт способствовал развитию в стране революционной ситуации. Призывы Лютера к долгой и терпеливой борьбе с папством, возглавляемой законной имперской властью, потеряли всякую убедительность. Зато мятежные лозунги, которые бюргерский реформатор в 1521 -1522 гг. неоднократно пытался "взять обратно", оказывали все более мощное воздействие на массовое сознание. В ряде городов Германии народные низы, именующие себя "мартинианами", штурмовали монастыри и дома реакционного духовенства. Оживилось крестьянское движение, которое в 1517-1520 гг. сдерживалось ожиданием реформ сверху. Запрещенные сочинения августинского теолога распространялись в списках, пересказах, вольных (как правило, радикальных) истолкованиях и проникали в различные слои немецкого общества.
      1519-1521 гг. - время наивысшего авторитета Лютера как религиозного бюргерского мыслителя. Германия видит в нем своего духовного вождя и Зиттенбергский университет становится признанным очагом антисхоластического и гуманистического образования. Лютера окружают талантливые и энергичные соратники (Иоганн Карлштадт, Филипп Меланхтон, Георг Спалатин, Иоганн Бугенхаген, Юстус Йонас, Никлас Амсдорф и др.). Идеи тюрингенского августинца оплодотворяют верхненемецкую (страсбургскую) реформацию и распространяются далеко за пределы Германии. В Чехии Лютера называют "саксонским Гусом"; в швейцарских кантонах его начинания получают самобытное развитие благодаря деятельности У. Цвингли. Книги Лютера штудируются в Нидерландах, Венгрии, Франции, Италии и даже в глубоко католической Испании. Раннереформаторская идеология становится устойчивым фактором общеевропейской антифеодальной борьбы. То, что Лютер напишет после 1524 г., по преимуществу окажется немецким (а точнее - немецколютеранским) достоянием. Но сочинения 1517-1520 гг. в течение почти двух столетий будут функционировать в качестве международного духовного приобретения. И произойдет это потому, что на ранних произведениях Лютера еще нет ни клейма "мелкокняжеской Германии", ни печати узкоконфессиональных интересов29.
      К "реформаторской трилогии" Лютера, как к одному из первых документов новоевропейского свободомыслия, обращались многие представители социальной критики на протяжении всей эпохи ранних буржуазных революций. Интерпретация этого документа уже при жизни реформатора осуществлялась в острой сословно- классовой борьбе. Если "Тезисы" оказались фактором объединения различных отрядов немецкой антипапской оппозиции, то сочинения 1520 г.- еще и условием их идейного размежевания. "Следуя законам развития буржуазной революции, реформационное движение дифференцировалось и радикализировалось"30.
      Эта дифференциация и радикализация создали совершенно новую духовно- идеологическую обстановку, которая превращала вчерашнего теолога-новатора в защитника умеренной, узкой и, наконец, консервативной политической программы. Отставая от разбуженного им общественного движения, Лютер, пока еще не изменяя себе, должен был отвергать его радикально последовательные тенденции.
      Будучи интернациональным центром феодальной системы, римско-католическая церковь, писал Энгельс, "окружила феодальный строй ореолом божественной благодати... Прежде чем начать успешную борьбу против светского феодализма в каждой стране и в отдельных его сферах, необходимо было разрушить эту его центральную священную организацию"31.
      Трудно назвать другого политического деятеля XVI в., который отстаивал бы первоочередность этой задачи с таким упорством и такой страстной односторонностью, как Лютер. Чем глубже становился его конфликт с Римом, тем настойчивее он призывал к тому, чтобы все мирские сословные конфликты, все, даже оправданные, недовольства светским феодализмом были отставлены в сторону ради устранения папского феодально-иерархического господства.
      Было бы ошибкой видеть в этой позиции выражение неизжитого "средневекового образа мыслей". Лютер так же исступленно ненавидел "антихристово папство", как деятели Французской буржуазной революции конца XVIII в. ненавидели "монархов-тиранов". Но именно поэтому он так же не одобрял протеста светских низов против светских феодальных верхов, как участники жирондистско- якобинского Конвента не одобряли забастовочной борьбы пролетариата против буржуазии. Ни одна капля народного недовольства, полагал реформатор, не может тратиться на "мирские распри" - все оно, без остатка, должно быть отдано терпеливой борьбе с папской церковью. Будучи религиозным мыслителем, Лютер выражал эту установку с помощью основного негативного понятия христианской теологии - понятая, сатаны. Он вливал новое вино и в этот старый мех. Дьявол, утверждал Лютер, "действует через смятение умов"; он приковывает внимание христиан к изъянам светского устройства и делает все возможное, чтобы втравить их в войну сословий, выгодную для гибнущего "антихристова царства".
      Уже в 1522 г. реформатор отстаивал эти взгляды в полемике с цвиккаускими анабаптистами и в памфлете "Верное предостережение всем христианам остерегаться возмущения и мятежа". В марте 1523 г. он опубликовал одно из важнейших своих сочинений "О светской власти, в какой мере мы обязаны ей повиноваться", в котором идея гражданского мира как условия победоносной реформационной войны получила детальную политико-юридическую разработку. Новое сочинение свидетельствовало о том, что, расставшись с иллюзией имперского покровительства, Лютер искал союза с князьями и готов был приноровить реформацию к их интересам. Вместе с тем от угодничества перед княжеским сословием он был далек.
      Лютер мечтал о сильной и стабильной государственной власти. "Лютеранская реформация, - писал Энгельс,- установила... новую религию - именно такую, какая и нужна была абсолютной монархии"32. Княжевластие вовсе не политический идеал доктора Мартинуса; это, напротив,- снижение его мечты до уровня реально возможного и даже печально необходимого. Повиновение князьям Лютер отстаивает стиснув зубы, прекрасно сознавая, что любой из этих маленьких самодуров представляет собой пародию на абсолютного монарха. "От сотворения мира,- писал реформатор,- мудрый князь - это редкость, а еще реже встречается князь благочестивый. Обыкновенно они либо величайшие глупцы, либо отчаянные злодеи; всегда нужно ждать от них наихудшего, редко чего-либо хорошего"33. И все-таки в условиях смертельной борьбы с Римом этим ничтожным правителям нужно повиноваться так, как если бы каждый из них был обладателем королевского достоинства. С помощью христиански терпеливой поддержки низов Лютер как бы хочет сообщить маломощным немецким ландсгеррам ту силу, которой уже объективно располагали абсолютные властители Франции и Англии. Он просит претерпеть по-человечески несовершенную власть, чтобы одолеть власть "антихристову", нечеловечески злую.
      Лютер - адвокат феодальной государственности, но знаменательно, что в его сочинении 1523 г. она лишена всякого ореола, всякой сверхъестественной "священной миссии". Функции государства чисто полицейские, и реформатор с крестьянской резкостью заявляет, что короли и князья суть "палочники и палачи Господа". Светская власть санкционируется не нравственно-религиозным чувством, а рассудком христианина, ибо он принимает и терпит ее только ради избежания "самого худшего" (анархии, которая выгодна сатане). Перекликаясь с виднейшим представителем ренессансной политической мысли Н. Макиавелли, Лютер освобождает государей от всяких (в том числе и казуистически смягченных) нравственно-религиозных стеснений. Одновременно он выносит их действия "на суд разума" - ставит во главу угла совершенно светский критерий государственной и общественной целесообразности. "Высшим законом и лучшим законоведом должен быть разум",- пишет реформатор34, предвосхищая точку зрения Т. Гоббса, Б. Спинозы и некоторых более поздних представителей Просвещения.
      Политические воззрения, развитые в работе "О светской власти", были на руку немецким князьям и препятствовали развитию народного протеста против светского феодализма. Это неоспоримо. Однако ограничиться подобной констатацией значило бы сузить действительное содержание лютеровского сочинения. Оно заключало ряд идей, которые могли быть обращены (и впоследствии действительно обращались) против различных форм феодально-вотчинного произвола. Оно достаточно логично развивало раннереформационные принципы применительно к новым условиям, сложившимся в Германии после издания Вормсского эдикта.
      Политическое учение Лютера было хорошо согласовано с практикой мирного, но достаточно внушительного развития бюргерской реформации в Виттенберге, Лейсниге, Страсбурге, Нюрнберге, Штральзунде, Бремене и других городах Германии. Оно было ситуационно убедительно для всех, кто видел в папстве и церковном феодализме "средоточие мирового зла".
      Но дело в том, что значительная масса мирян, которым Лютер адресовал свои призывы к гражданскому миру, уже совершенно по-иному переживала проблему зла и насилия. Она различала ложь и попрание личного достоинства там, где Лютер усматривал лишь горести и тяготы неисправимо ущербного людского общежития.
      В 1523 г. немецкие плебейско-крестьянские идеологи выдвинули программы борьбы с папским Римом, альтернативные лютеровскому политическому учению. Самой последовательной из них была концепция альштедтского теолога революции, в будущем - идейного вождя повстанческого движения в Тюрингии Т. Мюнцера. Креатура дьявола, утверждал он,- это прежде всего само убогое и злокозненное немецкое княжевластие. Поэтому война с церковным феодализмом может быть доведена до победного конца лишь в том случае, если она перерастет в народную войну против безбожного господства светских феодалов. Как и Лютер, Мюнцер уже неподвластен типичной иллюзии XV в. - надежде на благочестивого германского императора. Но выход из политического кризиса, разразившегося после Вормсского рейхстага, он видит не в упрочении поземельного антиримски настроенного абсолютизма, а в народовластии. Мюнцер, писал Энгельс, "превращает... требование единой германской империи в требование единой и неделимой германской республики". Мюнцер полагает далее, что республиканское объединение нации невозможно без насилия снизу, без "доброго восстания".
      Немецкие помещики, твердолобые и деспотичные, заслужили народный мятеж - такова общая исходная констатация Лютера и Мюнцера. Однако она совершенно по-разному переживается и осмысляется ими. Там, где Лютер усматривал дьявольский соблазн вынужденного стихийного действия, Мюнцер слышит зов божественного провидения. Он призывает народ сознательно и радостно идти навстречу неизбежному. Мюнцер заявляет о себе как автор продуманного плана углубляющейся антифеодальной революции, которая вовлекает в свое движение все новые социальные конфликты. План этот сделал бы честь вождю радикальной партии, действующей в условиях революционно-демократического переворота XVIII и даже XIX в. (не случайно имя и идеи Мюнцера привлекли сочувственное внимание Энгельса после поражения немецких мелкобуржуазных демократов в 1848-1849 гг.). Однако в самый момент его появления на свет проект Мюнцера не мог иметь успеха из-за незрелости и сословно-средневековой запутанности классовых конфликтов, из-за патриархальной ограниченности самой угнетенной массы36.
      В реальных классовых битвах 1524-1525 гг. обе наиболее продуманные программы немецкой раннебуржуазной революции: лютеровская (бюргерски умеренная) и мюнцеровская (плебейски радикальная)- оказались политическими утопиями. И Лютер и Мюнцер связывали с немецким простолюдином свои высшие упования. Первый ожидал, что немецкий народ окажется героем евангельского смирения, на почве которого вырастет антиримская светская государственность; второй видел в нем носителя ветхозаветного пророческого гнева против тиранов. Оба эти упования народ не оправдал - и не потому, что был "нравственно низок", а потому, что состоял из людей с исторически определенными реальными интересами.
      В июне 1524 г. восстанием в графстве Штюллинг началась Крестьянская война в Германии. Она была стихийно-катастрофическим следствием все обострявшейся революционной ситуации. Особую роль в ее развитии сыграли два почти совпавших во времени события. В августе 1522 г. военный вождь немецкого дворянства Франц фон Зиккинген объявил о своих притязаниях на имперский престол. Хотя восстание Зиккингена потерпело поражение, оно оживило давнюю мечту крестьян о кайзере-патриоте, который положит конец княжеским неправдам. Кроме того, вооруженное столкновение князей с дворянско-рыцарским ландауским союзом обнажило противоречия, раздиравшие господствующее феодальное сословие. Оно сделало очевидным, что "верхи" не могут править по-старому. Осенью 1522 г. вышел в свет лютеровский немецкий перевод Нового Завета ("Сентябрьская библия"). Реформатор надеялся, что эта книга внушит народу непримиримость к папству и вместе с тем покорность светским властям. Однако народное отношение к Евангелию оказалось совершенно иным. По восприятию массового читателя, своим переводом Библии Лютер "противопоставил феодализированному христианству своего времени скромное христианство первых столетий, распадающемуся феодальному обществу - картину общества, совершенно не знавшего многосложной, искусственной феодальной иерархии. Крестьяне всесторонне использовали это оружие против князей, дворянства и попов"37.
      Лютеровский перевод Нового Завета позволил "низам" осознать и высказать свое нежелание жить по-старому. В 1524 г. по всей Нижней и Средней Германии составляются петиции, проникнутые пафосом "божьего права". Ссылки на св. Писание используются для доказательства правомерности по крайней мере трех типов притязаний. Во-первых, выдвигаются требования, традиционные для средневековых крестьянских восстаний (об уважении обычаев и ранее предоставленных, а затем отнятых вольностей и пожалований); во-вторых, требования граждански-демократические, в основном воспроизводящие то, что уже выдвигалось в документах бюргерской оппозиции XV в.; в-третьих, требования плебейски-радикальные (аскетические и уравнительно-коммунистические).
      Но, что самое знаменательное, крестьяне, одушевленные идеей "божьего права", думают уже не просто об устранении наиболее вопиющих помещичьих злоупотреблений, а о коренном преобразовании общества - об отмене феодального землевладения и всех возвышающихся над ним средневековых институтов. Эта тенденция к радикальной расчистке исторической почвы позволила Энгельсу отделить немецкое крестьянское движение от прежних средневековых бунтов и рассматривать его в качестве кульминационного акта первой в Европе раннебуржуазной революции. Лидеры восставших крестьян считали Лютера "своим". Его имя они называли первым среди "справедливых третейских судей". Крестьяне вдохновлялись "поэзией революции"38, звучавшей в ранних лютеровских сочинениях; они считали, что их возмущение должно быть понятно человеку, который не только сжег отлучительную папскую буллу, но и отказался подчиниться приговору германского императора.
      На крестьянское восстание реформатор ответил ретроградными политическими акциями.
      Первое антикрестьянское выступление Лютера еще не носило агрессивного характера. В "Призыве к миру по поводу 12 статей швабских крестьян" (апрель 1525 г.) он пытался встать над борющимися партиями и суровым осуждением склонить их к полюбовному улаживанию конфликта. Увещевания Лютера не урезонили ни помещиков, ни крестьян. В Тюрингенском районе (в непосредственной близости от Виттенберга) революционное движение достигло своего высшего подъема. Реформатор совершил агитационную поездку по землям, уже охваченным восстанием, однако его проповеди были отвергнуты сельскими и городскими низами. В начале мая 1525 г. появился памфлет "Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян", который несмываемым пятном лег на имя Лютера. Реформатор объявлял крестьян трижды виновными: во-первых, в нарушении клятвы верности и преданности, некогда данной светским господам; во-вторых, в общей преступности их действий; в-третьих, в том, что свои тягчайшие грехи они пытаются прикрыть словами Библии. Эта тройная вина, утверждал Лютер, делает восставших крестьян достойными смерти: "Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно... так же, как убивают бешеную собаку"39.
      Нетерпимое отношение к революционным выступлениям низов - норма политического мышления XVI-XVII веков. Но даже на фоне таких жестких защитников государственного абсолютизма, как Ж.-Б. Боссюэ, Ж. Боден и Т. Гоббс, Лютер 1525 г. - явление из ряда вон выходящее. Его памфлет не просто дозволяет расправу над "нарушителями гражданского мира" - он проникнут карательным пафосом, "фанатическим бешенством против народа"40. В чем разгадка этого пафоса? Как мог он зародиться в сердце того, кто начал "свое жизненное поприще как человек народа"?41. Фанатическая ненависть к восставшему крестьянству коренилась в фанатической сосредоточенности Лютера на проблеме низвержения папства (таково было исходное выражение бюргерской ограниченности Лютера как антифеодального идеолога). В мае 1525 г. реформатор все еще грезил об антиримском единстве немецких сословий. До конца дней он был искренне убежден в том, что реформация одержала бы полную победу над папством, если бы в дело не затесался "Мюнцер с его восстанием"42.
      Карательный фанатизм Лютера питался его религиозно-политическим мифом. Он был охранительной модификацией того священного одушевления, которое когда-то помогло поднять нацию на борьбу с церковным феодализмом. Ненависть к тем, кто не вытерпел мирского гнета и унижения, взяла верх над самой идеей "христианского терпения", определявшей все развитие раннереформационной идеологии. Лютер грубо противоречил тому, что декларировал в 1520 году. Он "предал князьям не только народное, но и бюргерское движение"43.
      Пока Лютер доказывал, что нет и не может быть евангельски оправданного насилия снизу, что Библия не есть орудие критики существующего мирского порядка, он был концептуально последователен. И в "Верном предостережении...", и в сочинении "О светской власти", и даже в "Призыве к миру... " Лютер еще оставался идеологом всего немецкого бюргерства - сословия, в равной мере враждебного и помещичье-княжескому произволу и попыткам революционного ниспровержения феодальных институтов. В памфлете "Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян" он выступил как идейный представитель консервативной части этого сословия, наиболее заинтересованной в феодальной эксплуатации деревни городом, наиболее напуганной разгулом повстанческой стихии, наиболее склонной к тому, чтобы ради сохранения своих муниципальных привилегий подавить массовую борьбу за политико-юридические условия, обеспечивающие повсеместное беспрепятственное развитие буржуазных отношений.
      За свой реакционный памфлет Лютер заплатил утратой национального авторитета. Но, пожалуй, еще более отталкивающее впечатление произвело на Германию его третье антикрестьянское выступление - "Послание о жестокой книжице против крестьян", написанное в июле 1525 года. Это была попытка агрессивного самооправдания: "Послание" достаточно определенно свидетельствовало о больной совести Лютера и вместе с тем о стремлении снять с себя вину. Реформатор видел себя обагренным кровью казненных повстанцев, но объявлял, что действовал по божественному внушению. Он то прибегал к откровенно софистическим уловкам (утверждая, например, что удел крестьянина, даже подневольного, лучше удела господ), то отставлял в сторону всякие рациональные доводы и требовал, чтобы крестьянам "шомполами прочистили уши".
      Биографы Лютера (в том числе и апологетически настроенные) не раз отмечали, что "Послание" зафиксировало резкий перелом в темпераменте бюргерского религиозного идеолога. С лета 1525 г. Лютер делается мнительным, населяет мир враждебными демоническими силами, опасается заговоров и интриг, торопится первым нанести удар тем, кого подозревает (часто без серьезного повода, несправедливо, напрасно).
      Наиболее яркое выражение это находит в нетерпимости Лютера к ближайшим союзникам по антипапской борьбе, например, к Цвингли и другим деятелям швейцарской (радикально-бюргерской) реформации. Но даже его изначальное оппозиционно-критическое отношение к Риму, даже оно начиная с 1525 г. подвергается агрессивному упрощению и обеднению. Из обличителя папской церкви Лютер превращается в ее площадного хулителя. Понятие антихриста утрачивает свою былую философско-историческую емкость. Лютер пользуется им теперь так же, как средневековые еретики - в целях поношения папы и его присных. Полемическая лексика реформатора бледнеет, и он словно истощается от усилия выразить свою ненависть как можно сильнее.
      В работах начала 20-х годов Лютерова критика папства выражала общедемократическое недовольство римским церковным феодализмом. В 30-40-х годах она получает совершенно иной идеологический смысл. Она разжигает вражду между католическими и протестантскими князьями - углубляет уже не реформацию, а поземельный раскол Германии. Она оказывается литературной предвестницей приближающейся "религиозной войны".
      Подводя итоги Крестьянской войны, Энгельс отмечал, что от нее пострадали все, кроме князей: "Им досталась spolia opima (главная добыча) за счет всех остальных сословий. Церковные имения были секуляризированы в их пользу; часть дворянства, наполовину или совершенно разорившаяся, должна была постепенно подчиниться их верховной власти; контрибуции, наложенные на города и крестьянские общины, текли в их казну"44. Это политическое и экономическое возвышение княжеского сословия совершилось на почве крайних бедствий, постигших основное крестьянское население страны. "Самая величественная революционная попытка немецкого народа закончилась позорным поражением, на первое время вдвое усилившим гнет... Немалое количество более зажиточных средних крестьян разорилось, многие зависимые крестьяне были насильственно обращены в крепостных, были конфискованы обширные пространства общинных земель, значительное число крестьян вследствие разрушения их жилищ, опустошения их полей и общего беспорядка было обречено на бродяжничество или превратилось в городских плебеев"45. Народ впал в апатию. Им владела уже не ненависть к существующему порядку, а сомнение в самом божественном мироправлении. Атеистами крестьяне не стали - они сделались суеверными и глубоко равнодушными к борьбе враждующих христианских исповеданий. Мистика и астрология, духи и ведьмы волновали их теперь куда больше, чем новая экзегетика или споры о церковных таинствах. Серьезная приверженность к реформаторскому учению сохранилась только в городской среде.
      В этих условиях Лютер как религиозный политик был уже просто вынужден все теснее связывать реформацию с княжевластием. Если в 1524-1525 гг. в принципе еще существовала возможность выбора между крестьянской и княжеской поддержкой евангелизма, то теперь ее просто не было. Крестьяне с полным безразличием встретили бы разгром лютеран папистами. Князья оставались единственной силой, способной защитить протестантов от имперско-католической расправы, угроза которой после 1525 г. вновь стала в высшей степени реальной.
      Лютер надеялся на то, что, получив от протестантской церкви санкцию на секуляризацию духовных владений, а также достаточно развитую апологию светской власти, князья со своей стороны помогут виттенбергской религиозной партии осуществить ее цивилизаторскую программу (засадят народ за Евангелие, примут суровые меры против нравственного одичания, суеверий, пьянства и лени, поддержат хиреющие университеты и школы, окажут хоть какую-нибудь помощь "справному хозяину" в городе и на селе). В мае 1525 г. лютеровский альянс с князьями отвечал интересам консервативной части немецкого бюргерства; после Крестьянской войны он, как это ни печально, соответствовал потребностям всего бюргерского сословия, вступившего в филистерскую фазу своей истории. Княжеская опека стала "последним шансом" агентов буржуазного хозяйственного уклада, подорванного Крестьянской войной и обреченного на гибель в условиях "общего беспорядка", разрухи и упадка трудовой этики.
      Это новое - объективно сложившееся - совпадение религиозно-политических устремлений Виттенберга и ситуационных запросов "городского среднего класса" содействовало личностному возрождению Лютера. В 1527 г. он выходит из полосы тяжелой депрессии, а затем энергично включается в дело протестантского церковного строительства, охватывавшего и целый комплекс мирских (образовательных, дисциплинарных, хозяйственно-организационных) задач.
      Лютеровские сочинения 30-40-х годов пронизаны откровенно апологетическими суждениями о феодально-княжеской власти. И все же упрека в "угодничестве перед князьями" реформатор не заслужил. Сплошь и рядом он вел себя как "господин над господами": боролся с их капризами, вотчинным произволом, династическими и местническими пристрастиями. Он работал не на того или другого земельного государя, а на протестантскую княжескую коалицию, в которой видел орудие защиты немецкого города. Уговорами и лестью, строптивостью и хитростью он пытался "с помощью князей провести буржуазно-умеренную реформацию "сверху"46.
      К концу 30-х годов XVI в. на немецкой политической сцене не осталось ни одного из первоначальных реформационных течений, кроме лютеровского, Мюнцер и его сторонники были казнены; радикальные анабаптистские секты ушли в подполье, а после расправы над нежизнеспособным, примитивно-уравнительным мюнстерским режимом (весна 1536 г.) фактически прекратили свое существование; умеренный анабаптизм опустился до проповеди угрюмой покорности и не выдвигал никаких политических требований; цвинглианство было подавлено в 1531 г.; верхнегерманская (страсбургская) реформация в 1536 г. приняла непререкаемую гегемонию Виттенберга. Между тем реформация самого Лютера завоевывала все новые территории и институты. Она доминирует в Северной и Средней Германии, окончательно утверждается в Дании и Швеции, имеет сильные очаги в Южной Германии и проникает в Австрию и Северную Италию. Ее идеи повсеместно (не только в самих протестантских землях) оказывают влияние на организацию школьного обучения, на понимание задач церковной благотворительности и практически действующее семейное право.
      В 1526-1536 гг. Лютер, строго говоря, не сделал ни одного серьезного стратегического просчета, не уступил амбициям и интриганским вожделениям своих феодальных господ. Даже в служении им он остался бюргерским религиозным идеологом, непримиримым к упадочной беспринципности княжеского сословия. До последнего времени исследователи-марксисты уделяли недостаточное внимание деятельности позднего Лютера и склонялись к упрощенной, негативно-критической ее оценке. Этот пробел в известной мере устраняется в "Тезисах о Лютере", подготовленных историками ГДР. "В своих рекомендациях и высказываниях по политическим вопросам,- справедливо отмечается в них,- Лютер вынужден был принимать во внимание тогдашнее соотношение политических сил, но, несмотря на это, твердо придерживался своей принципиальной реформаторской позиции. Он призывал к борьбе против грозившей турецкой опасности и требовал вооружения для защиты реформированных немецких земель. Он ратовал за военные акции, направленные на отражение контрреформационных репрессалий и на более широкое проведение реформации в соседних территориях". Лютер был непримирим к идейным шатаниям и "готов к политическому союзу только на почве общего учения"47.
      Антикрестьянские выступления весны - лета 1525 г. повлекли за собой серьезную консервативную перестройку реформационной идеологии. Это не означало, однако, что она перестала быть орудием критических расчетов с феодально- средневековыми отношениями и институтами.
      Мощный антифеодальный потенциал содержало в себе учение Лютера о "мирском призвании христианина", которое именно в сочинениях 30-х годов получило детальное и многоплановое развитие. Реформатор отстаивал новаторское представление о боге, который более всего ценит в человеке прилежного, упорного и предприимчивого работника (именно в этих качествах поздний Лютер видел основное воплощение протестантской веры).
      Лютер первым в средневековой Европе говорит о почетности любого труда, "требует работы от всех, кто может работать, предлагает, чтобы на содержании у общины остались только немощные и чтобы содержание это выдавалось им не в форме милостыни"48. В лени реформатор видит выразительную внешнюю примету безверия и "неблагодатности". Не будучи раннебуржуазным гуманистом, Лютер своим нравственным возвышением труда и категорическим осуждением праздности подготовляет одну из важнейших установок гуманистической и демократической культуры.
      Верность Лютера первоначальному широкому замыслу реформации выразилась и в неустанной 12-летней работе над немецким переводом Библии, начатой в 1522 году. В этой работе он всегда оставался бюргерским оппозиционным идеологом.
      В средние века св. Писание было надежно упаковано в латынь - язык клириков. Читать его могло лишь меньшинство. Даже для низшего духовенства Библия была почти недоступна. Что касается мирянина-простолюдина, то можно сказать что папская церковь прятала от него текст св. Писания (противоречивый, многозначный, способный порождать критические и социально-утопические настроения) примерно так же, как режущие предметы прячут от детей и умственно неполноценных.
      После крестьянского восстания Лютер нередко выражал недоверие к политическому рассудку низов. Однако от замысла "снять с Писания латинский замок" он не отказался. В 1534 г. из печатни Г. Луффта вышла "Библия, которая есть полное Священное писание на немецком", подготовленная Лютером при содействии Меланхтона, Аурогаллуса, Круцигера, Бугенхагена и других виттенбергских теологов.
      Реформатор не первым пытался перевести Библию на немецкий. В начале XVI в. существовало уже 14 верхненемецких, 4 нижненемецких и 4 нидерландских относительно полных изданий св. Писания на родном языке49. Их недостатком было, однако, то, что они, во-первых, представляли собой "кальку" с канонизированного латинского перевода (Вульгаты), а, во-вторых, не выходили за рамки местных языков и наречий50. Лютер активно пользовался методами гуманистической филологии и переводил с богатого смыслом первоисточника (древнееврейского и греческого текста). Он опирался на объединительные речевые тенденции, которые подготовлялись развитием национального рынка и по ряду причин были особенно сильны в родном для Лютера тюрингенско-верхнесаксонском районе51. Как говорил Г. Гейне, Лютер-переводчик "скрепил литературным единством политически и вероисповедно раздробленную страну"52. В XVI-XVIII вв. Библия Лютера была самой читаемой немецкой книгой. Она способствовала формированию норм национального письменного языка. Она позволила деятелям виттенбергской реформации выдвинуть требование всеобщего начального обучения.
      Средневеково-католическая церковь могла довольствоваться теологически образованным священником; церковь лютеранская по самому существу дела предполагала грамотного мирянина-простолюдина, который мог бы самостоятельно читать и толковать св. Писание. Лютер - по религиозным мотивам - настаивал на образовании народа и даже требовал подвергать остракизму ("светскому отлучению") тех родителей, которые отказываются посылать детей в школу. Эта образовательная политика имела, однако, широкие внецерковные последствия: она позволяла распространить в массах тот "минимум обученности", без которого немыслимо было развитие буржуазных отношений и институтов.
      Переводческая деятельность Лютера не могла бы быть успешной, если бы она не поддерживалась многообразными литературно-художественными занятиями. Реформатор писал памфлеты и пародии, песни и шпрухи (стихи для чтения). Он переводил для народа басни Эзопа и сентенции латинских моралистов. Немалое значение для развития культуры Германии имела осуществленная Лютером реформа духовной музыки, важнейшим компонентом которой было возрождение хорала - древнейшей разновидности народного церковного пения. Без этой реформы немыслимо было бы творчество Г. Шютца, Г. Ф. Телемана, И. С. Баха и Г. Ф. Генделя. Ренессансное многообразие духовно-творческих интересов отличало Лютера до самой смерти его в Эйслебене 18 февраля 1546 года.
      Мартин Лютер, как это свойственно многим великим людям, действовавшим в переломные эпохи истории, совершил больше того, что затевал и желал. Он намеревался преодолеть кризис "вселенской церкви", а на деле способствовал отпадению от нее целых земель и стран. Он подымал мирские сословия на борьбу с церковным феодализмом, а дал долгосрочные стимулы народному протесту против светских феодальных верхов. Он думал об упрочении протестантской церковной культуры, но более всего содействовал развитию культуры мирской. Новые направления в литературе, поэзии, живописи, филологии, правоведении были обязаны ему ничуть не меньше, чем гуманистам.
      Немецкая реформация оказала глубокое и длительное воздействие на многие европейские государства. Уже при жизни Лютера его идеи вызвали звучное эхо в Швейцарии, Франции и Нидерландах, проникли в Данию, Норвегию, Швецию, Финляндию, Шотландию и Англию, видоизменяясь сообразно общественным условиям этих стран. Лютер оказался посредником между локальными реформациями Уиклифа и Гуса и общеевропейским протестантским движением, способствовавшим становлению буржуазных отношений и институтов. У датчан, шведов, финнов, эстонцев, латышей и литовцев, у кашубов, сербов, словенцев и словаков с реформацией связано начало собственного книгопечатания. Следуя важнейшим начинаниям Лютера и Меланхтона, законодательства ряда протестантских стран вводят всеобщее обязательное начальное обучение. Аналогичные законы появились позднее в Нидерландах и американских протестантских колониях53.
      Успешным продолжением лютеровских начинаний явилась швейцарская реформация Жана, Кальвина, который, как говорил Энгельс, "с чисто французской остротой... выдвинул на первый план буржуазный характер реформации, придав церкви республиканский, демократический вид"54. Кальвинистская пуританская идеология была главным духовным оружие Нидерландской революции и "доставила идеологический костюм для второго акта буржуазной революции, происходившего в Англии"55. "Неистребимость протестантской ереси, - писал Энгельс, - соответствовала непобедимости поднимавшегося бюргерства"56.
      В буржуазной литературе Реформация чаще всего рассматривается как колыбель протестантских вероисповеданий, как их бурная и смутная предыстория. Между тем ее действительные культурно-исторические результаты куда как более внушительны. Движение, начатое Лютером, выводит за пределы религиозно-теологических задач. Из трудностей, которые породила декларированная им свобода веры, вырастает принцип интеллектуальной и нравственной свободы, из противоречий нового церковного идеала - идеал правового государства. В оболочке ожесточенных споров о таинствах и символах веры совершается переворот в нравственных и социальных воззрениях, пожалуй, самый решительный за всю историю христианско-католической Европы.
      Надконфессиональное и мирское значение Реформации особенно важно подчеркнуть в противовес лютеранам-церковникам, которые издавна пытались представить себя в качестве единственных полноправных преемников лютеровских идей. Лютеранская церковь, несомненно, провела огромную работу по собиранию, толкованию и осмыслению духовного наследия реформатора. Но она же прославилась и удивительной невосприимчивостью к самым смелым и плодотворным из его начинаний. Знаменательнейшим явлением в истории освоения духовного наследия реформатора было то, что в конце XVIII - первой трети XIX в. видные деятели немецкой культуры И. Кант и И. Г. Фихте, Ф. Шиллер и И. В. Гете вынуждены были спасать Лютера от убогих толкований лютеранских попов. "Великий непонятый человек! - восклицал Э. Лессинг. - Хуже всего поняли тебя те упрямые тупицы, которые с твоими туфлями в руках тащатся по проложенной тобой дороге и хотя кричат, однако полны равнодушия. Ты освободил нас от ига традиции; кто освободит нас от невыносимого ига буквы!"57.
      Есть и еще одно узкое и тенденциозное истолкование наследия Лютера - националистическое, издавна бытовавшее в Германии и доведенное до крайности в пору нацистского господства.
      Националисты перечеркивают творческий вклад Лютера в культуру Германии - те новые черты национального характера (деловитость, трезвость, прилежание, пунктуальность, или, как говорил Ф. М. Достоевский в очерке "Немцы и труд", "умение подойти к своему делу и овладеть им вполне"58), которые выработались лишь после реформации, в результате длительного протестантски-пиетистского воспитания.
      Напомним еще одно важное обстоятельство. Германия - родина Реформации, но одновременно и страна, которая поначалу Реформацию не вместила. Здесь укоренилась убогая программа княжеского распоряжения, верой. Принцип "чья страна (власть), того и религия", санкционированный Аугсбургским религиозным миром (1555 г.), стал ферментом позднефеодальной междоусобицы, нашедшей завершение в Тридцатилетней войне. Духовно-творческое содержание лютеровского учения в XVI-XVII столетиях отстаивалось прежде всего за пределами Германии. Француз Кальвин, шотландец Дж. Нокс, англичанин Р. Бакстер имели гораздо больше оснований именовать себя продолжателями дела Лютера, чем современные им немецкие эпигоны лютеранства. Глубокое и живое понимание наследия реформатора развивается в Германии лишь к концу XVIII в., под воздействием английской, американской и французской революций.
      Показательна и иного рода ошибка. В либерально-буржуазной литературе (а также в сочинениях вульгарно-социологического толка) Лютера сплошь и рядом судят по мерке не его собственного, а более позднего, "просвещенного" времени. Реформатора упрекают за то, что он не дорос до веры в общественный и научный прогресс, не разделял исторической критики Библии, страдал "плебейством", не понимал, что революции - это периоды общественного обновления, не был рационалистом типа Р. Декарта и демократом типа Ж.-Ж. Руссо. Его зачеркивают как выдающуюся личность позднего средневековья на том основании, что он не годится в хрестоматийные герои последующих столетий. Это морализаторское отношение к прошлому несовместимо с марксистским историзмом. "Исторические заслуги,- разъяснял В. И. Ленин,- судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками"59.
      Мартин Лютер - один из замечательных людей своего времени. Он пробил брешь в господствующем теологическом мировоззрении и проложил путь к великой идейной полемике, с которой Германия и Европа вступили в эпоху крушения феодализма. В этом причина неослабевающей борьбы, которая по сей день идет вокруг его имени.
      Примечания
      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 314.
      2. Там же. Т. 1, с. 534.
      3. Там же. Т. 20, с. 346.
      4. Там же. Т. 46, ч. II, с. 430.
      5. Там же. Т. 20, с. 346-347.
      6. См. из работ последних лет: Эпштейн А. Д. История Германии от позднего средневековья до революции 1848 г. М. 1961; Смирин М. М. К. истории раннего капитализма в германских землях (XV-XVI вв.). М. 1969; Некрасов Ю. К. Очерк из экономической истории Германии XV- начала XVI в. В кн.: Проблемы социально, экономической истории Германии и Австрии XV-XVI вв. Вологда. 1969; Чистозвонов А. Н. Историческое место XVI в. в процессе генезиса капитализма в Европе. В сб.: Средние века. Вып. 38. 1975; Майер В. Е. Деревня и город в Германии XV- XVI вв. Л. 1979.
      7. См. Смирин М. М. Народная Реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М. -Л. 1947; Рубцов Б. Т. Гуситские войны. М. 1955; Штекли А. Э. Томас Мюнцер. М. 1961.
      8. См. Немилов А. Н. О хронологических рамках и специфике эпохи Возрождения в Германии. В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Л. 1974; Рутенбург В. И. Возрождение и Реформация в советской литературе; Володарский В. М. Эрфуртские гуманисты и Реформация. В кн.: Культура эпохи Возрождения и Реформации. Л. 1981.
      9. См.: Смирин М. М. Лютер и общественное движение в Германии в эпоху Реформации. В кн.: Вопросы научного атеизма. Вып. 5. 1968; Лившиц Г. М. Реформационное движение в Чехии и Германии. Минск. 1978.
      10. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 38, с. 226.
      11. См. об этом: Чистозвонов А. Н. Ук. соч.; Смирин М. М. К истории раннего капитализма; Некрасов Ю. К. К проблеме генезиса немецкой буржуазии XV-XVI BB.- Ученые записки Ленинградского пединститута, Вологда, 1971, т. 518; SсhiIfert G. Die Revolutionen beim Ubergang vom Feudalismus zum Kapitalismus.- Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1969, Hf. 1-2; Вerthоld В., Engel E., Laube A. Die Stellung des Burgertums in der deutschen Feudalgesellschaft bis zur Mitte des 16. Jahrhunderts.- Ibid., 1973, Hf. 2.
      12. См.: Смирин М. М. О характере экономического подъема и революционного движения в Германии в эпоху Реформации.- Вопросы истории, 1957, N 6, с. 93-94; Савина Н. В. Южнонемецкий капитал в странах Европы и испанских колониях в XVI в. М. 1982, с. 5, 11, 16.
      13. См. Лившиц Г. М. Ук. соч., с. 130.
      14. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 306.
      15. См. Смирин М. М. О характере экономического подъема, с. 97-98.
      16. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 361.
      17. Zschabitz G. Martin Luther. Crosse und Grenze. T. 1. Brl. 1967, S. 18-19.
      18. Маркс К. и. Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 365.
      19. Luthers Werke. Bd. 8. Tischreden. Braunschweig-Brl. 1906, S. 135.
      20. Thesen tiber Martin Luther. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1981, Hf. 10, S. 860. Тезисы подготовлены группой специалистов по общественным наукам АН и университетов ГДР под руководством директора Центрального института истории АН ГДР X. Бартеля.
      21. См. Штекли А. Э. УК. соч., с. 21-22.
      22. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 392.
      23. Luthers Werke. Bd. 2, S. 443.
      24. Martin Luthers Briefwechsel. Bd. 3. Frankfurt a/M. 1907, S. 73.
      25. Цит. по: Boehmer H. Der junge Luther 5. Aufl. Leipzig. 1952, S. 261-262.
      26. См. Borth W. Die Luthersache. 1M7-1524. Lubeck-Hamburg. 1970, S. 116-119.
      27. Deutsche Reichstagsakten. Bd. 2. Gothe. 1900, S. 659-661.
      28. См. Смиpин М. М. Эразм Роттердамский и реформационное движение в Германии. М. 1978, с. 190 ел.
      29. См. Арсеньев К. Реформация и реформаторы.- Предисловие к книге Е. Лихачевой "Европейские реформаторы (Туе, Лютер, Цвингли, Кальвин)". СПб. 1872. с. VIII-IX.
      30. Thesen iiber Martin Luther, S. 883.
      31. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 306.
      32. Там же, с. 307.
      33. Luthers Werke. Bd. 7, S. 257.
      34. Ibid. S. 263.
      35. Mapкс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с,382.
      36. Там же, с. 424, 363.
      37. Там же, с. 368.
      38. Erikson Е. Der junge Mann Luther. Eine psychoanalitische und historische Studie. Munchen. 1958, S. 259
      39. Hutten - Muntzer - Luther. Werke in zwei Banden. Bd. 2. (Luther). Brl.- Weimar. 1978, S. 257.
      40. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 1, с. 534.
      41. Там же.
      42. См. Zsсhabitz G. Op. cit., S. 209-210. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с . 368.
      44. Маркс К. и Энгельс Ф. Т. 7, с. 434.
      45. Там же, с. 432.
      46. Thesen iiber Martin Luther, S. 886.
      47. Ibid.
      48. Fabiunke G. Martin Luther als National-Okonom. Brl. 1963, S. 91, 100.
      49. Zsсhabitz G. Op. cit., S. 148.
      50. Stern L. Martin Luther und Ph. Melanchton - ihre ideologische Herkunft und geschichtliche Leistung. Halle-Wittenberg. 1953, S. 52-53, 126-127.
      51. См. Гуxмaн M. M. От языка немецкой народности к немецкому национальному языку. Ч. I. M. 1955.
      52. Гейне Г. К истории религии и философии в Германии (Гейне Г. Полн. собр. соч., в 12-ти тт. Т. VII. М.-Л.1936, с, 51)
      53. Barnow J. The Making of Modern Holland. N. Y. 1944, p. 142.
      54. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 314.
      55. Там же, с. 315.
      56. Там же, с. 314.
      57. Цит. по: Гейне Г. УК. соч., с. 98.
      58. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. В 30-ти тт. Т. 23. М. 1981. с. 75.
      59. Ленин В. И. ПСС. Т. 2, с. 178.
    • Allen Johnson, Timothy Earle. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State.
      By hoplit
      Allen Johnson, Timothy Earle. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State, Second Edition. 2000.
      Первое издание было в 1987-м. 
      "Эта книга - главное обобщение по современной неоэволюционистской теории в ее классическом американском однолинейном варианте. ...  сама по себе книга очень важная, несмотря на 2000 год издания". (с) Д.Беляев.