• Announcements

    • Saygo

      Дисклеймер   12/10/2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

Берёзкин Ю. Е. Мифы заселяют Америку: Ареальное распределение фольклорных мотивов и ранние миграции в Новый Свет

   (0 reviews)
Sign in to follow this  
Followers 0

1 Screenshot

About This File

Березкин Ю. Е. Мифы заселяют Америку: Ареальное распределение фольклорных мотивов и ранние миграции в Новый Свет. М.: ОГИ, 2007. — 360 с.: карт. — (Нация и культура / Новые исследования: Фольклор).

ISBN 978-5-94282-285-9

СОДЕРЖАНИЕ

Вяч. Вс. Иванов. Предисловие 9

От автора 12

Введение 15

Часть 1. ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ КАРТА НОВОГО СВЕТА К МОМЕНТУ ПОЯВЛЕНИЯ ЕВРОПЕЙЦЕВ И ЕЕ ФОРМИРОВАНИЕ (данные археологии и языкознания) 21

Арктика 23

Этноязыковая карта 23

Эскимосы и алеуты: прошлое по данным археологии 24

Древнейшие находки на Аляске 30

Субарктика 31

Атапаски 31

Заселение зоны тайги по археологическим данным 34

Северо-Западное побережье и Плато 36

Природные условия 36

Этноязыковая карта 37

Материалы археологии: Северо-Западное побережье 40

Плато: миграция сэлишей 43

Центрально-восточная область Субарктики и Северо-Восток 44

Юг Северо-Западного побережья и Калифорния 48

Древнейшие находки 48

Этноязыковая карта и ее формирование 48

Большой Бассейн 52

Этноязыковая карта 52

Древнейшие находки 55

Большой Юго-Запад 57

Юго-Запад по данным археологии: предки пуэбло, юма, пима и папаго 58

Анасази 60

Могольон 61

Хохокам, патаян 62

Южные атапаски 64

Юго-Запад: основные внешние связи 67

Великие Равнины 68

Восток — Юго-Восток США 72

Этноязыковая карта ко времени европейских контактов 72

Архаический период 75

Вудленд 78

Миссисипская культурная общность 81

Миссисипская периферия 84

Мезоамерика 85

Материалы археологии 86

Этноязыковая карта 88

Западная Мексика и контакты с Южной Америкой 90

Экспансия науа 91

Юго-восточная периферия Мезоамерики и Центральная Америка 93

Древняя история 94

Этноязыковая карта 98

Северные Анды 99

Палеоиндейские памятники 99

Культуры среднего и позднего голоцена 102

Поздние культуры и этническая карта

к моменту европейского завоевания 105

Эквадор, Центральные и Южные Анды 108

Природные условия 108

Древнейшие памятники горного Эквадора 109

Древнейшие памятники тихоокеанского побережья 110

Древнейшие памятники горных районов Центральных и Южных Анд 112

Культуры среднего голоцена 113

Эпоха сложных обществ, 5000-1250 л. н. 116

Предынкский и инкский периоды 119

Этноязыковая карта 120

Итоги обзора данных по Андскому региону 123

Южный Конус 125

Древнейшие памятники 125

Южный Конус в голоцене 127

Языки Огненной Земли, Пампы, Патагонии, Чако 128

Юго-западная Бразилия 130

Бразильское нагорье 133

Древнейшие памятники 133

Распространение земледелия и этническая карта 135

Восточная Амазония 138

Древнейшие памятники 138

Полихромная традиция 140

Расселение тупи 141

Гвиана, Льяносы, северо-западная, западная и южная Амазония 144

Докерамические памятники 144

Расселение араваков 145

Расселение карибов 148

Расселение пано-такана 149

Прочие этносы: северо-западная и западная Амазония 151

Прочие этносы: Венесуэла и Гвиана 152

Прочие этносы: Восточная Боливия, Рондония, центральная и южная Амазония 154

Амазонская мифология на фоне этноязыковой карты 155

Большие Антилы 156

Археолого-лингвистический обзор: общие итоги 157

Древнейшие следы человека по археологическим данным 157

Данные лингвистики 159

Материалы физической антропологии 161

Часть 2. МИФОЛОГИЯ И ФОЛЬКЛОР КАК МАТЕРИАЛ ДЛЯ ИСТОРИЧЕСКИХ РЕКОНСТРУКЦИЙ

Мифологические мотивы как репликаторы 164

Сюжет не является репликатором. Элементарные и сюжетообразующие мотивы 168

Мифология и фольклор. Относительная нефункциональность мифологии 170

Франц Боас о мифологии 172

Кризис «историко-географического» направления 172

Мифологическая американистика вне и после Боаса 174

Указатель мотивов Томпсона 177

Ареалы, выделенные для учета и статистической обработки данных о территориальном распределении фольклорно-мифологических мотивов 178

Статистическая программа для обработки данных. Первая главная компонента 186

Североамериканский комплекс мотивов 189

Амазонский комплекс мотивов 201

Вторая главная компонента 208

Северо-западный комплекс мотивов 211

Мезоамериканско-Канзасский комплекс мотивов 225

Третья главная компонента (Евразийский и Америндейский комплексы мотивов) 227

Четвертая главная компонента 235

Западный комплекс мотивов 237

Восточный комплекс мотивов 242

Заключение

ВОЗМОЖНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ МИГРАЦИЙ НА РАННИХ ЭТАПАХ ЗАСЕЛЕНИЯ НОВОГО СВЕТА 249

Summary 258

Иллюстрации 262

Библиография 282

Указатель этноязыковых групп 338





User Feedback

You may only provide a review once you have downloaded the file.

There are no reviews to display.

  • Similar Content

    • Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера
      By Saygo
      Никулина Т. С. Восстание Вулленвевера // Вопросы истории. - 1980. - № 2. - С. 104-115.
      "Ни вором, ни предателем, ни анабаптистом на этой земле я никогда не был и никогда не буду". Эти слова, выцарапанные ножом на стене замка Ротенбург и потом замазанные углем, принадлежали Юргену Вулленвеверу, бургомистру северогерманского г. Любека, казненному в 1537 г. после подавления крупного социального движения - выступления любекской бюргерско-плебейской оппозиции...
      Первая треть XVI в. была временем бурных событий. В Европе развернулось наступление под лозунгом Реформации на устои феодализма, и широкое начало было положено ей в Германии, где состоялась первая раннебуржуазная революция. В Центральной и Юго-Западной Германии ее суть составило главным образом движение крестьян и плебейства. В Северной же Германии то было бюргерско-плебейское выступление против католической церкви и патрициата, дополненное борьбой за демократизацию городских порядков, а в портовых городах Прибалтики и у Северного моря - еще и стремлением сохранить ганзейские привилегии.
      Особенно своеобразно проявилась Реформация как идейный покров антифеодальной борьбы в ганзейской столице г. Любеке. Основу его экономического развития составляла торговля, чему способствовало положение Любека на важных сухопутных и морских торговых путях в сочетании с удобным, хорошо защищенным выходом к морю. Город стоял в устье р. Траве, в 15 км от ее впадения в Балтику. Траве была жизненной артерией Любека, открывавшей дорогу к морю, предпосылкой успешного развития городского хозяйства. Сложилось немало старинных преданий и легенд, связанных с этой ролью Траве1. Издавна горожане прилагали усилия для неограниченного распоряжения всем течением реки, особенно устьем (Травемюнде). Но только в 1329 г. в результате длительной борьбы с голштинскими графами Любек обрел право на Травемюнде2. На Траве находился и знаменитый рынок ганзейской посреднической торговли - любекский стапель, к которому товары Западной Европы доставлялись сухопутным торговым путем для дальнейшего их перемещения на восток. Там действовало складочное право: проезжавшие через город или его окрестности в течение определенного срока обязаны были выставлять свои товары, с которых при продаже взимались рыночные сборы. Предприимчивое любекское купечество еще в XIII в. вытеснило кёльнцев из Англии, заняло ключевые позиции в балтийской торговле и рыболовстве, проникло в Швецию и Восточную Европу3. Большую роль играл Любек и в развитии монетной чеканки на европейском Севере4.

      Любек рано занял ведущее положение в североевропейской торговле, в силу чего сыграл большую роль при образовании Ганзейского торгового союза городов, главой которого он стал с конца XIV века. Было развито и любекское ремесло. Масса ремесленных специальностей упоминается в источниках: кузнецы, пивовары, сапожники, пекари, ткачи, ювелиры, дубильщики, металлообработчики, красильщики, знаменитые патерностермахеры - мастера по янтарю, получившие свое название (изготовители "отче наш") за производство четок, и др. Одних ремесленных специальностей, имевших свои цеховые уставы, насчитывалось более 605. С XVI в., когда начался переход к капитализму, в любекской экономике появились новые тенденции. Прежде всего они наблюдаются в торговле. Зундские пошлинные регистры дают основание говорить, что до конца XV в. местная торговля представляла собой в основном сбыт стапельных товаров6. В первой половине следующего века положение меняется. Растет любекское судоходство, местные корабли все чаще проходят через Зунд, затем резко увеличивается количество освобожденных от пошлины кораблей (вендские города7 наряду с Данией, Швецией и Норвегией были освобождены от зундской пошлины. Они платили ее только в случае, если везли не свой, а чужой товар). Это свидетельствует о сдвигах и в ремесленном производстве, и в торговле: город увеличивал экспорт собственных товаров, отказываясь от преобладания торговли стапельными товарами.
      О росте экспорта с конца XV в. гласят любекские таможенные книги и документы по гданьской торговле и судоходству. Так, в 1474 и 1476 гг. четверть всех кораблей, прибывших в Гданьск, составили любекские. Среди их грузов большое место занимают вендские товары: грубые сукна, полуфабрикаты шерсти, соль, пиво, мясо8. В Любек, в свою очередь, ввозилось много сырья для обрабатывающих ремесел: хмель для пивоварения, деготь, доски, смола, пиломатериалы и металлы для кораблестроения, лен. Но само ремесленное производство оставалось цеховым, с прежней узкой регламентацией и ограниченным числом подмастерьев и учеников, что мешало развитию капиталистических элементов. Хотя наблюдался рост торгового капитала и любекские купцы быстро обогащались9, в целом экономике был присущ еще феодальный характер. Ее основу по-прежнему составляли цеховое ремесло и посредническая торговля10. Это имело определяющее значение для развития любекского общества и сказалось в дальнейшем на ходе политической борьбы.
      Любеку первой половины XVI в. были присущи резкие социально-политические контрасты. По статусу он принадлежал к вольным имперским городам, его обязанности по отношению к императору были невелики, а вся полнота экономической и административной власти находилась в руках городского совета. Особое могущество ему давало то обстоятельство, что в Ганзе все главные дела выполнялись чиновниками из Любека, преимущественно членами совета11. Он формировался в ту пору из представителей патрициата в составе трех группировок (не свыше 90 семейств). Доступ к власти непатрицианскому купечеству и ремесленникам был закрыт12. С конца XIV в. местный патрициат превращается в рантье - людей, отстранившихся от активной торговой деятельности и живших за счет ренты с имущества, помещенного в землевладение (Любек владел 21 деревней) и в домовладения. К высшему слою общества относился также соборный капитул, члены которого были связаны с патрицианскими фамилиями родственными связями и частью сами заседали в совете13.
      Средние слои бюргерства охватывали в Любеке сильно дифференцированную группу горожан - от ремесленных мастеров, пивоваров, лавочников, владельцев кораблей до крупного непатрицианского купечества, разбогатевшего на торговле с заграницей и объединенного в шесть товариществ ("наций"). Именно эти слои в начале XVI в. особенно остро ощущали последствия изменившегося положения Ганзы вообще, Любека в частности - утрату привилегий на Балтике. Патрициату, купечеству, ремесленным мастерам, обладавшим правами бюргеров, противостояли политически бесправные плебейские слои (в источниках - "айнвонеры", то есть просто "жители") - носильщики, поденщики, слуги, подмастерья, не владевшие собственностью ремесленники, нищие, в силу своей экономической несамостоятельности не имевшие бюргерских прав14. К началу XVI в. интенсивно развивался процесс имущественной дифференциации, о чем свидетельствует анализ налоговых списков Любека15. Происходили все большее "вымывание" средних слоев населения и рост численности низших. Это вызывалось закономерностями развития простого товарного производства на последних стадиях феодализма, разложением цеховой системы и отливом сельского населения в город в результате увеличения феодального гнета с середины XV века16. В 1527 г. была учреждена должность бетлер-фогта, который специально должен был наблюдать за своими и пришлыми нищими17.
      По внешнему облику Любек был типичным средневековым городом с узкими, тесными, затененными домами улицами, ведущими к гавани, полной шума, сутолоки и торгового движения. В городе действовало несколько рынков, каждый из которых служил для продажи специальных товаров или таких, которые поступали из какой-нибудь определенной местности. Например, товары, привозившиеся крестьянами ближних деревень и из Гамбурга, продавались на Кольмаркте, товары из Люнебурга - у Клинкенберга. Существовали особые конопляный и сельдевый рынки18. Среди домов, стоявших вдоль улиц, вымощенных еще в начале XIV в., выделялись дома богатых горожан. Их фасад обычно был выложен черным глазурованным и красным камнем. Пол в доме был покрыт фигурным кирпичом, привозимым из Голландии. Окна - большие, мозаичные19.
      Быт любекцев тоже определялся их социальным положением. Гардероб жен патрициев и членов купеческих компаний стоил до 12 тыс. марок (в деньгах конца XIX в.). Непременным элементом его были платья из тяжелой фландрской шерсти ярко-красного и голубовато-зеленого цветов (их получали в качестве приданого) и белого цвета, которое дарил жене супруг. Ношение платьев того или иного цвета строго регламентировалось: красное носили в воскресенье, при посещении обедни, голубое - дома, в будние дни. На праздник, который в 1478 г. совет устроил в ратуше по поводу визита в Любек герцога Альбрехта Саксонского, жены богатых горожан должны были являться один день в красном, другой - в белом платье20. Стол богатых горожан отличался употреблением высокосортного хлеба, мяса, дорогой рыбы, гамбургского пива21. О дифференциации в среде любекского бюргерства говорит и такая колоритная черта: в XVI в. самые крупные хлебные запасы (2 ласта) обязаны были делать бюргеры, жены которых носили ожерелья, свисающие на грудь, золотые цепи и бархатные воротники; среднего размера запасы (1 ласт) - те, чьи жены носили шейные ожерелья и маленькие золотые цепочки; малые запасы (пол-ласта) - жившие в домах, выходящих фронтоном на улицу, и владевшие некоторым имуществом22.
      Постепенно начала обостряться борьба любекских цехов с патрициями за власть. К этим традиционным для Западной Европы противоречиям добавились новые, вызванные недовольством непатрицианского купечества, вытесняемого из совета; обострением борьбы внутри цехов, выразившейся в создании межгородских союзов ремесленных мастеров, против "кнехтов" - подмастерьев, "нарушавших договор"23; социальной неудовлетворенностью низших слоев населения. К этому же времени относится натиск на горожан со стороны феодальных сил (борьба Любека с графом Мекленбургским с 1506 г.)24, который был связан с процессом княжеской централизации, создавшим одну из предпосылок широкой общественной борьбы на Севере Германии в эпоху Реформации. Социальная напряженность нашла отражение и в распространении лютеранства. С выступлением М. Лютера и начавшейся Реформацией различные слои городского населения связывали надежды на улучшение своего положения. Почва для восприятия новых идей была подготовлена еще в XIV в. распространением учения Дж. Уиклифа и гуситских идей25, что нашло выражение и в деятельности инквизиции, и в появлении антикатолической литературы (сочинение Николауса Рутце)26 в самом Любеке.
      Начало реформационного движения в столице Ганзы можно отнести к 1516 г., когда, в связи с продажей индульгенций в Северной Германии, в Любеке появился папский легат А. Арцимбольди, который "вывез из Любека невероятно много денег и имущества". В сборе денег ему помогали некто Вильдесгузен из Кёльна и генуэзец А. фон Молла, с которым расправилось бюргерство: хронист пишет, что он был убит ночью в "бесчестном женском доме" и тайно брошен в речку27. Дальнейшие известия о распространении лютеранства в Любеке относятся к 1522 и 1523 годам. Ярчайшим эпизодом этого периода стал судебный процесс над сторонником Лютера Иоганном Стеенхофом, служащим церкви св. Марии28. Любекский совет разделял тогда общегерманскую оппозицию против католического духовенства и выступил против соборного капитула, так как лютеранство охватило еще только верхние слои городского населения. Но с 1524 г. политика любекского совета изменилась, ибо лютеранство распространилось и среди низших слоев горожан, с самого начала связывавших религиозную борьбу с социальной.
      Любекский совет вступил в борьбу с евангелизмом и принял ряд запретительных мер. Гонениям подверглись евангелические проповедники Маннус и Озенбрюгге29. В хронике Регкманна целый раздел посвящен "лишенным богатства, посаженным в башню и изгнанным из города" сторонникам Лютера30. 1528 - 1530 гг. явились временем резкого обострения религиозной и социально-политической борьбы в Любеке31. Увеличилось число сторонников нового учения (хронист Р. Кок сообщает, что за один год их стало 2 - 3 тыс.). Совет Любека усилил борьбу с ними32. По соглашению между советом и старейшинами цехов от 20 августа 1528 г. вводилась смертная казнь для каждого, кто самовольно будет добиваться народного собрания33. Главной причиной усиления борьбы явилось обострение социальных отношений. Любек испытывал большие финансовые затруднения, росли его долги, погашаемые увеличением налогов на средние и низшие слои населения34.
      Налоговый вопрос был очень острым. В нем, как в фокусе, отразились социальные противоречия внутри крупнейшего ганзейского города. Налоговыми привилегиями пользовалась вся масса городского клира (церкви, капеллы, монастыри, духовные братства), рыцарское сословие, чиновники, а с XVI в. и члены совета. Купцы, ремесленники и айнвонеры несли налоговое бремя. Сбором и употреблением этих денег ведали специальные члены совета. Городская община была лишена возможности контролировать поступление и расходование налоговых сумм. Но в 1528 г. совет вынужден был обратиться к общине за новым налогом. Община согласилась, однако при условии, что будут избраны 36 бюргеров, которые станут контролировать поступление и расход денег35.
      В августе 1529 г. вновь возник вопрос о налогах, для решения которого в сентябре был избран общиной "комитет 48", чью деятельность она поставила в зависимость от согласия совета на проповедь евангелия и на "правильные христианские церемонии в церкви". Комитет, состоявший из 24 представителей землевладельцев и купцов и 24 представителей цехов, представил совету три статьи с требованием призвать хороших проповедников, "которые могли бы слово божие чисто проповедовать", и дать отчет о последних городских расходах и доходах с островов Готланд и Борнхольм36. Произошло слияние религиозных и социальных требований, что придало особенно большую остроту последующим событиям. С 15 сентября по 17 ноября шли безуспешные переговоры "комитета 48" и совета о взимании нового налога, "хороших проповедниках"37 и возвращении изгнанных из Любека лютеран. Активную роль в этих переговорах играли ремесленники. В источниках неоднократно упоминаются пивовар Иоахим Зандов, кузнец Борхерт Вреде, старшина сапожников Петер Маленбек, портной Петрус Бульдер. Это были представители верхнего слоя ремесленников. Но их деятельность развернулась на фоне активизации и низшего слоя38.
      Безуспешность переговоров вынудила горожан созвать общее собрание, которое состоялось 10 декабря 1529 г. и приняло бурный характер. Совет уступил. Он предложил вернуть обоих изгнанных ранее проповедников - А. Вильмзена и И. Вальхофа, оставив церковные обряды без изменений до всеобщего собора39 (7 января 1530 г. оба проповедника были возвращены в город), чем и был решен вопрос о новом налоге. То была первая победа бюргерско-плебейской оппозиции в городе, хотя и довольно скромная. Но важно, что уже в 1528 - 1529 гг. отчетливо прослеживается размежевание классовых сил: с одной стороны - католическое духовенство, соборный капитул, большая часть членов городского совета и связанные с ними богатейшие патрицианские семейства, с другой - бюргерско-плебейские слои, объединенные ненавистью к клиру и патрициям.
      Лютеранское вероучение на какое-то время сгладило экономическую и социальную пропасть между различными слоями бюргерства. Однако компромисс был временным. Обстановка в городе оставалась беспокойной. Совет чувствовал себя неуверенно и вынужден был отказать в помощи гамбургскому капитулу, который вел борьбу с реформаторскими устремлениями собственного бюргерства40. А в апреле 1530 г. состоялись новые переговоры. Совет согласился на проповедь евангелия в четырех церквах, причем никто не мог занять место проповедника без согласия не только совета, но и "комитета 48". Острый для той эпохи вопрос - причастие мирян "под обоими видами" (и хлебом, и вином) допускалось в одной лишь церкви св. Эгидии, остальные обряды должны были остаться без изменений41. И тогда окончательно оформилась бюргерско-плебейская оппозиция в лице "комитета 64", избранного 7 апреля42. Этот комитет в течение последующих пяти лет сосредоточил в своих руках фактически всю власть в городе, определяя его внутреннюю и внешнюю политику, что означало новый этап в развитии бюргерского движения и начало политического переворота: рядом с патрицианским советом функционировал орган бюргерско-плебейской оппозиции. В "комитет 64" вошли 32 землевладельца и купца и 32 ремесленника: кузнецы, сапожники, пивовары, сукноделы, пекари, мясник, красильщик, золотых дел мастер, шерстоткач, цирюльник43.
      Под руководством "комитета 64" 30 июня были выработаны статьи с планом евангелической реформы любекской церкви: требовалось прекратить все виды католической службы, в каждую церковь ввести четверых церковных присяжных - двух из "комитета 64" и двух из общины, в монастыре св. Катарины основать школу и в ней "учить наших бюргерских детей святому писанию", а сам монастырь превратить в дом для бедных и больных любекцев, секуляризовать церковное движимое имущество ("община хочет, чтобы совет приказал идти в церкви и взять серебро, картины и богатство"). Существенные требования касались политической области: сохранение в дальнейшем полномочий "комитета 64" и отчетность городского совета о всех финансовых акциях44. Эта программа объединяла все круги оппозиции, ибо она отвечала интересам богатого купечества, ремесленных мастеров и не лишала плебс возможности выступать более радикально.
      Решения, принятые общиной, тут же были осуществлены: разрешили проповедовать евангелие во всех церквах, кроме кафедрального собора (но и там 2 июля при активном вмешательстве низших слоев любекских цехов были отменены "все старые папские церемонии и обедни")45, изъяли драгоценности из церквей и монастырей. Дальнейшее развитие социально-политической борьбы проходило в условиях наступления Контрреформации и ожесточенной борьбы немецких католиков и лютеран. После Аугсбургского рейхстага (8 августа 1530 г.) в Любек пришел императорский мандат, который требовал "отменить новое, лютеранское учение и отстранить избранных бюргеров", а "подстрекателей и непослушных бюргеров арестовать и наказать"46. Это породило очередные волнения. В октябре городская община выдвинула требования, в которых, в отличие от решений 30 июня, преобладали пункты политического характера: совет не должен был без разрешения "комитета 64" вступать в какие-либо союзы и назначать лиц на высшие городские должности; община выразила пожелание, чтобы "комитет 64" стал низшей судебной инстанцией и контролировал вооружение горожан47; настоятели церквей и монастырей должны были ежегодно отчитываться перед советом и "комитетом 64".
      Совет попал под контроль органа бюргерско-плебейской оппозиции. Это свидетельствовало о демократизации движения, вышедшего за рамки церковных преобразований, хотя ряд статей углублял именно церковную реформу. Для завершения ее 26 октября в Любек прибыл доктор Иоганн Бугенхаген48, "апостол Померании", организатор новых церковных порядков в Брауншвейге, Магдебурге и Гамбурге49. Временно в Любеке, казалось, наступило успокоение. Но решения общины от 7 января 1531 г. дают основание говорить о продолжавшейся борьбе в среде бюргерства. В них предписывалось с бюргеров, оказывающих сопротивление новым порядкам, взимать штраф в 12 шиллингов, а "кто не хотел служить богу и общей пользе", тот не должен был получать место "ни в городе, ни в суде и совете, ни в нации (купеческом товариществе), ни в цехе"50. Особый интерес представляет статья 10, касающаяся торговли солью. Любекцы не хотели, чтобы люнебуржцы везли соль в Любек, покупали здесь или продавали; также ни один любекский бюргер не должен был везти соль более чем от двух или трех домов. Эта статья, направленная против конкурентов51 - люнебургских солеторговцев52, защищала экономические интересы мелких любексккх бюргеров, запрещая крупную торговлю солью. Она свидетельствует о начавшемся уже размежевании в рядах единой до того бюргерской оппозиции.
      Тем временем "комитет 64" продолжал набирать силу и совершенствоваться организационно. 17 января 1531 г. были названы четыре его руководителя: известные по предыдущим этапам борьбы пивовар Зандов и кузнец Вреде, купцы Герман Гуттенбарх и Юрген Вулленвевер53. Так на арене политической жизни города появилась самая, пожалуй, значительная фигура в многовековой истории Ганзы. Не случайно Вулленвевер упоминается почти во всех исследованиях по истории Ганзейского союза и Реформации в Германии. Буржуазные исследователи связывают с его именем прежде всего перемены, происшедшие тогда в Любеке. Первое упоминание о Вулленвевере в документах относится к событиям 8 - 9 марта 1530 г.: он был назван среди депутации бюргеров к совету наряду с уже известными руководителями оппозиции - Г. Израэлем, Вреде, Зандовом54; затем 7 апреля он был избран членом "комитета 64" в подразделении землевладельцев и купцов55. Появление Вулленвевера было связано со сменой лидерства в движении: среди новых вождей отсутствовал Израэль, старейший руководитель оппозиции с 1522 года. Вулленвевер выступил в месяцы усиления социальной напряженности в городе, когда центр тяжести борьбы бюргерско-плебейской оппозиции переместился из религиозной сферы в политическую. Начало его прихода к власти совпадает с радикализацией этой борьбы.
      Вулленвевер - яркая и талантливая личность. Он родился около 1492 г. в Гамбурге56. Род Вулленвеверов был известен там с конца XIV века. Его брат Иоахим играл немаловажную роль в распространении Реформации в Гамбурге и вскоре стал членом тамошнего совета. У Юргена была импонирующая внешность: высокий лоб, выразительные глаза, тонкие брови, крупный красивый нос, приподнятая нижняя губа, белый цвет лица57. Его письма свидетельствуют не только об образованности, но и о живом восприятии действительности, умении выразить свои мысли и чувства. К тому же он отличался энергией, страстной убежденностью в истине евангельского учения, обладал красноречием, мог расположить слушателей в свою пользу. Современники отмечают, однако, и непостоянство Вулленвевера, его податливость внешнему влиянию. Л. Ранке так охарактеризовал его: "Талант, но не характер"58.
      Вулленвевер не обладал в Любеке недвижимым имуществом, однако принадлежал к богатому купеческому товариществу, торговавшему с Новгородом. Сохранилось известие, что он много раз бывал в далеких плаваниях и у друзей своих получил прозвище "адмирал"59. Жизнь на море закалила Вулленвевера и, вероятно, подготовила его к будущим испытаниям. Заметную роль как руководитель "комитета 64" стал он играть весною 1531 г., когда в связи с бегством бургомистров Бремзе и Пленнье60 в городе создалась сложная ситуация, встревожившая бюргерство. Проведенная реформа церкви потребовала, тесных связей с протестантскими слоями всей империи, и в марте Любек вступил в Шмалькальденский протестантский союз61, что заставило католическую партию тоже искать союзников вне города, чем и было вызвано тайное бегство двух бургомистров. Переговоры с оставшимися бургомистрами и советом от имени общины вел Вулленвевер. Вся власть находилась теперь в руках бюргерских комитетов. После этого последовало быстрое изменение городского режима62. Были проведены выборы (апрель и август 1531 г.)63 новых членов совета из верхушки богатого, но не патрицианского купечества (купцы, сукноторговцы).
      Бежавшие бургомистры направились к императору в Брюссель. Очевидно, результатом этого явился новый его мандат в Любек от 13 сентября64 с требованием восстановить прежнее состояние дел в течение 15 дней65. Мандат вызвал волнения, вылившиеся в открытый мятеж против патрициата: дома патрицианских товариществ были разграблены и разрушены, их лишили запасов, серебряной посуды, документов и книг. Олаузбург, где патрицианское товарищество "Циркельгезелльшафт" проводило праздничные собрания, был разрушен. Многие члены патрицианских обществ покинули город66.
      Сентябрьские события 1531 г. и обстановка в Любеке вплоть до 1533 г. способствовали дальнейшему выдвижению Вулленвевера. Летом 1532 г. из-за перерыва торговых связей с Голландией резко ухудшилось положение низших слоев населения: 10000 лодочников остались без работы, цена ласта хлеба увеличилась вдвое67, к тому же большие убытки принесло наводнение 1532 года68. Это вызвало новое обострение классовой борьбы и активизацию городских низов, что выразилось в появлении там сторонников баптистского учения Иоганна Гампена и Отто Пака69. Опираясь на недовольство этих слоев населения, а также на желание крупного купечества преодолеть начавшийся упадок Ганзы на Балтике, сторонники Вулленвевера в феврале 1533 г. выбрали восемь новых членов совета, включая самого Юргена, а в марте 1533 г. сделали его бургомистром.
      Обновлением совета фактически завершилась борьба бюргерско-плебейской оппозиции против патрициата, за демократизацию городского режима. Ни в одном из ганзейских городов демократическое движение не достигло такой высоты. Это создало реальную угрозу господствующим классам в данном регионе и определило враждебность феодального окружения по отношению к Любеку не только в Северной Германии, но и в соседних странах, что в конечном счете решило судьбу мятежного города и его бургомистра. Большое значение имело изменившееся положение Ганзы. Уже в XV в. обозначились печальные для нее явления: у ганзейцев, ранее безраздельно господствовавших в балтийской торговле, появились соперники в лице голландских купцов, опиравшихся на поддержку датских королей. По сравнению с ганзейцами голландцы, а позже и англичане имели то преимущество, что являлись представителями страны, в которой уже развивалось мануфактурно-капиталистическое производство, поставлявшее продукцию на внешний рынок70, в то время как в ганзейских городах хотя и наблюдались элементы так называемого первоначального накопления в ряде отраслей71, однако производство носило в основном средневековый, цеховой характер. Ганзейские купцы занимались поэтому преимущественно перепродажей изделии и сырья, получаемых из других мест72.
      Отношения с Данией всегда играли решающую роль во внешней политике Ганзы: из-за тесных связей датского короля с Голштинией, чье срединное положение между двумя морями было важно для Любека, и вследствие того, что этот король обладал Зундом. А кто владел им, тот мог контролировать судоходство и торговлю со Швецией, Россией, Польшей, другими балтийскими странами73. Опасным для ганзейцев было наметившееся в Дании усиление королевской власти. Датские короли покровительствовали национальному купечеству и старались покончить с привилегированным положением ганзейцев на скандинавском Севере.
      Вулленвевер, выражавший интересы купцов, стоявших во главе бюргерской оппозиции, пытался в полной мере вернуть Ганзе ее господствующее положение на Балтике, прежде всего блокированием Зунда и признанием преимущества любекского стапеля для восточных и западных торговых связей, что изгоняло торговлю голландцев с Балтики. Политическая борьба за власть в Дании и социально-религиозные столкновения в датских городах создавали, казалось бы, благоприятные условия для достижения этих целей. Датский король Кристиан II (1513 - 1523 гг.), стремясь к централизации в борьбе с феодальной аристократией и пытаясь опереться на бюргерство и часть крестьян, провел реформы, вызвавшие сопротивление знати. Он вынужден был в 1523 г. покинуть страну74. Королем стал Фредерик I, обратившийся к Ганзе за поддержкой в борьбе с Кристианом, пытавшимся вернуть трон75. Но любекцы заговорили о борьбе с Голландией. На состоявшихся в апреле 1532 г. переговорах Вулленвевер еще в качестве представителя "комитета 64" выступал с требованием запретить провоз стапельных товаров через Зунд76, чтобы повернуть поток европейских товаров на стапельные рынки Любека, где с них взимались высокие пошлины. Это возвратило бы ключевые позиции Любеку и вендским городам.
      Против этих требований, выражавших интересы любекского купечества, выступала уже самая реальность тогдашних торговых связей: многие товары давно не привозились на ганзейские стапельные рынки, да и собственные интересы Дании, вендских и других городов Ганзы пострадали бы от такой гегемонии Любека. Разногласия между ганзейскими городами особенно четко проявились в 1533 - 1534 гг. при переговорах относительно войны с Голландией. В то время как вендские города, чье благосостояние зиждилось на посреднической торговле между Нидерландами и Северо-Востоком Европы, добивались свободы плавания через Зунд и, следовательно, выступали против Дании, города Ливонии были заинтересованы в торговле с Россией, а прусские - с Англией. Различия в интересах разных групп ганзейских городов подрывали и без того шаткое единство Ганзейского союза77. Помимо разрыва старых, общих интересов, существенное влияние на политику городов оказала внутриполитическая борьба в Любеке78. Из вендских портов только Штральзунд поддержал его: здесь в 1524 г. был образован бюргерский комитет79, а позднее установлен городской режим, аналогичный любекскому.
      Датский вопрос выступил на передний план любекской политики в 1533 г. в связи со смертью Фредерика I. Любекский хронист Рекманн так сообщал об этом событии: "17 июля в Любеке появилась комета с длинным хвостом, и после этого в том же году умер король Фредерик. Тело его было набальзамировано и положено в гроб. Однако кровь продолжала течь через гроб, и поставили сосуд. После этого в его стране и в городе Любеке произошли несчастья и война"80. Безвластие в Дании после смерти Фредерика неожиданно открыло Любеку непредвиденные возможности. Вулленвевер поспешил в Копенгаген в надежде втянуть Данию в борьбу с голландцами. Государственный совет Дании, который состоял из представителей по большей части еще католической аристократии, отверг союз с евангелическим и мятежным Любеком. Вулленвевер круто повернул руль и предложил старшему сыну умершего короля герцогу Кристиану III Голштинскому приобрести датскую корону на условиях уступок Любеку. Но герцог отклонил это предложение.
      Обстановка, сложившаяся тогда на Севере Европы, особенно позиция Швеции, была неблагоприятной для Любека. Торговое преобладание Любека и вендских городов в Швеции противоречило росту ее собственной внешней торговли. Борьба против монопольного положения Любека стала одной из главных линий в шведской торговой политике при Густаве Вазе81, который ликвидировал ганзейские привилегии и в начале 1534 г. объединился с датскими феодалами против Любека82. По выражению современников, Густав "в начале своего царствования был ангелом для Любека, а теперь сделался дьяволом"83. Против Ганзы сложился фронт Дании, Швеции и Нидерландов. Вулленвевер приложил много сил для того, чтобы создать ему противовес в виде союза с французским королем Франциском I и английским королем Генрихом VIII84, а также со шмалькальденцами, датским бюргерством и крестьянством85. Военные действия начались в мае 1534 г. вторжением в Голштинию любекских войск во главе с графом Кристофером Ольденбургским86. Восстания крестьян и Сконе и Зеландии, поддержка со стороны Копенгагена и Мальме обеспечили первоначально успешное продвижение любекских и ольденбургских войск87. Действиями любекских войск руководил Маркус Мейер, городской капитан, сподвижник Вулленвевера, кузнец из Гамбурга, участник войны с турками88. Когда в Любеке победило демократическое движение, он стал гауптманом города и, по свидетельству современников, оказывал на Вулленвевера огромное влияние. Некоторые историки полагают, что всей своей внешнеполитической деятельностью Вулленвевер обязан именно Мейеру: "воин победил трибуна"89.
      Военные действия 1534 - 1536 гг., получившие название "графской файды", вначале преследовали сугубо балтийские, экономические цели. Но потом к ним примешались религиозные и политические: воевали не только с лидером Ганзы, а и с евангелическим и демократическим Любеком. То была не просто борьба вендских городов со скандинавскими государствами за преобладание на Балтике, но и борьба старого с новым. Она вскоре приобрела общеевропейский характер. Прямо или косвенно в этой войне участвовали почти все большие и малые государи Западной Европы, начиная с королей Англии и Франции и кончая князьями мекленбургскими, померанскими, бранденбургскими, лауэнбургскими и т. д. Любек, по сути дела, оказался едва ли не в одиночестве. Из всех ганзейских городов наиболее активную помощь ему оказали померанские - Грейфсвальд, Анклам, Штеттин и Кольберг во главе с Штральзундом, который в июле 1534 г. отправил в Любек корабли с воинами. Однако вскоре любекские войска потерпели ряд поражений на суше и на море. Мейер попал в плен вместе с войском, был заключен в крепость Варберг, а после поражения Вулленвевера казнен90.
      Неудачи Любека в "графской файде" сказались на положении бюргерства. Последствием балтийского конфликта явился разрыв традиционных, крайне важных для ганзейских городов торговых отношений, что послужило толчком для обострения классовой борьбы. Глубокий экономический застой, дороговизна, голодовки, отсутствие работы у многочисленного портового и торгово-ремесленного люда переполнили чашу терпения народных масс91. Произошел разрыв между бюргерской и плебейской частями оппозиции. Это выразилось в "разногласиях между низшими слоями и советом"92 (не будем забывать, что совет состоял из представителей "64" и появившихся позднее "100" во главе с Вулленвевером). Чтобы преодолеть разногласия, совет и бюргерство 9 октября 1534 г. заключили соглашение о пресечении всяческих недоразумений между ними: ни одна из сторон не должна была выступать против другой, бюргеры обязывались не организовывать собраний или встреч, которые могли бы привести к мятежу. В требованиях наказывать выступающих против "чести или имущества", в обязательстве совета никого не бросать в тюрьму слышны отголоски выступлений плебса. В отличие от договоров 1530 - 1531 гг., где бюргерско-плебейская оппозиция выступала вкупе под названием "община", в новом соглашении отдельно упоминаются наряду с бюргерами айнвонеры.
      Определенное влияние на разрыв союза между любекским бюргерством и плебейством оказали события в Вестфалии. В 1534 г. анабаптисты овладели Мюнстером. Там возникло своеобразное государство. Анабаптизм был одним из наиболее ярких выражений революционной плебейской оппозиции феодализму. Социальной ее базой служили мелкое бюргерство, крестьянство и городской плебс93. Вулленвевер установил прямой контакт с Мюнстерской коммуной94, а его ближайший помощник Й. Ольдендорп на съезде ганзейских городов в Любеке в августе 1535 г., уже после поражения коммуны, решительно отверг политику развертывания репрессий против анабаптистов95. Это говорит о размахе плебейского движения в Любеке и влиянии там анабаптистов вопреки утверждению хрониста, что "благодаря божеской милости учение анабаптистов не проникло" в вендские города96.
      Свидетельством радикализации плебейства в Любеке и перехода его на позиции революционного анабаптизма являлись не только связи с Мюнстерской коммуной, но и разрыв политического режима Вулленвевера с идеологией умеренного бюргерства - лютеранством. В 1534 г. глава лютеранской церкви в Любеке суперинтендант Боннус получил отставку97. Наличие на Севере Германии двух очагов демократического движения - Мюнстера и Любека представляло угрозу господствующим кругам не только в Германии и породило объединение внутренних и внешних врагов Вулленвевера, С низложенным любекским патрициатом и евангелическим духовенством объединились патрицианские представители других ганзейских городов, император Карл V, а также многие северогерманские князья, Дания и шведский король98.
      Но самое главное заключалось в том, что Вулленвевер лишился поддержки любекского бюргерства. Он не оправдал надежд крупного и среднего купечества на возврат былого могущества Ганзы в Балтийском море да еще напугал его анабаптистским движением. А низшие слои бюргерства потеряли веру в человека, от которого ожидали улучшения своего положения. Первооснова позиции Вулленвевера - союз бюргерской и плебейской оппозиций - тоже была разрушена99. Летом 1535 г. в Любек прибыл мандат имперского суда, который требовал отказаться от новых порядков и в течение 45 дней восстановить прежние учреждения100. 26 августа состоялось многочисленное собрание общины, где речь зашла о Вулленвевере и о судьбе города. Бургомистр Йоахим Геркен выступил с предложением покончить со всеми разногласиями и вести переговоры с бежавшим ранее Бремзе, чтобы "сохранить мир и единство в добром городе"; большинство выразило согласие; был заключен договор между "бургомистрами, ратманнами, бюргерами, айнвонерами и всей общиной", по которому в Любеке сохранялись лютеранские обряды и церемонии, а имуществом церквей и монастырей должна была распоряжаться вся община; единственной властью в городе признавался совет, который должен "пользоваться ею по-старому", и община заверила, что будет ему верна; мятежник изгоняется из города101.
      Это означало, что восторжествовала реакция. Вулленвевер и его сторонники в совете были вынуждены уйти в отставку. Ему предложили место амтманна102. 28 августа в Любек прибыл Н. Бремзе103. Дальнейший ход событий приблизил трагическую развязку. В ноябре 1535 г. при переезде в Гамбург Вулленвевер был арестован бременским архиепископом, который хотел таким образом примириться с герцогом Кристианом Голштинским, избранным к тому времени королем Дании. Архиепископ мотивировал арест тем, что Юрген действовал "против бога, римского императорского величества господ нашей церкви и духовного главы Любека"104.
      Первый допрос арестованного состоялся в замке Ротенбург 31 декабря. На нем присутствовал брат архиепископа герцог Генрих Брауншвейгский, в дальнейшем активный участник процесса. И хотя в протоколе говорится, что показания, которые давал Вулленвевер, делались без принуждения, известно, что в тот же день он был брошен в камеру пыток. Ему предъявили обвинения, исходившие от властей Дании, Голштинии и Любека, бременского архиепископа, герцога Брауншвейгского. Дания стала главным обвинителем, прислав вопросник из 60 пунктов, который лег в основу второго допроса, проведенного маршалом Голштинии М. Ранцау 27 - 28 января 1536 г. в Ротенбурге105. Третий допрос состоялся 18 марта.
      В результате допросов, сопровождавшихся пытками, у Вулленвевера вырвали признание, зачитанное в Любеке 24 марта. Юрген признавал себя виновным во всем, что ему инкриминировали при первом допросе: что он взял из общего имущества несколько тысяч монет; что хотел привести в Любек ландскнехтов; что собирался покончить с Бремзе, старым советом и его приверженцами; что стремился учредить анабаптизм, "как в Мюнстере", и имелись горожане, которые хотели помочь ему в этом; и что, если бы это удалось, Вулленвевер стал бы единоличным правителем (губернатором) в Любеке, а Мейер - в Швеции. Эти "признания" привели к осуждению Юргена на смертную казнь. Из Ротенбурга его перевели в Вольфенбюттель, где 29 сентября 1537 г., он был "обезглавлен, четвертован и положен на колесо"106.
      Трагический конец любекского бургомистра, напоминающий судьбу Томаса Мюнцера, красноречиво свидетельствует о том, что в Вулленвевере видели опасного представителя той радикальной Реформации, которая породила, в частности, Мюнстерскую коммуну. Вулленвевер как личность интересен прежде всего не своими планами восстановления ганзейского господства на Балтике, в которых сказалась незрелость немецкого бюргерства эпохи раннебуржуазной революции, ибо оно пыталось решить насущные проблемы торговли Ганзы с позиций старой ганзейской политики. Вулленвевер интересен тем, что в своей деятельности он опирался на низшие слои городского населения, пошел на связь с революционными анабаптистами и возглавил борьбу с феодально-католическими силами в Северной Германии.
      Примечания
      1. E. Deecke. Lubische Geschichten und Sagen. Lubeck. 1890, S. 1 - 3.
      2. G. Weitz. Lubeck unter Jurgen Wullenwever und die europaische Politik. Bd. 1. Brl. 1855, S. 5; G. Fink. Lubecks Stadtgebiet. "Stadtewesen und Burgertum als geschichtliche Krafte". Lubeck. 1953, S. 258 - 259.
      3. K. Kunze. Das erste Jahrhundert der deutschen Hanse in England. "Hansische Geschichtsblatter" (далее - HGB), Jg. 1889, 1891, S. 122 - 152; D. Schafer. Das Buch des lubeckischen Vogts auf Schonen. Lubeck. 1927.
      4. W. Jesse. Lubecks Anteil in der deutschen Munz- und Geldgeschichte. "Zeitschrift des Vereins fur lubeckische Geschichte und Alterlumskunde" (далее - ZLG), Bd. 40, 1960.
      5. "Die alteren lubeckischen Zunftrollen". Lubeck. 1864.
      6. D. Schafer. Die Sundzoll-listen. HGB, 1908, S. 6 - 28; ejusd. Zur Orientierung uber die Sundzollregister. Ibid., Jg. 1899, 1900, S. 110.
      7. Так назывались ганзейские города между устьями Лабы и Одры, принадлежавшие до середины XII в. полабским славянам - вендам.
      8. F. Bruns. Die lubeckischen Pfundzollbucher von 1492 - 1496. HGB, 1907, S. 457; 1908, S. 357; V. Lauffer. Danzigs Schiffs- und Warenverkehr am Ende des XV. Jahrhunderts. "Zeitschrift des westpreussischen Geschichtsvereins", Hf. XXXIII, 1894, S. 10 - 12; W. Stark. Die danziger Pfahlkammerbucher (1468 - 1476). "Rostoker Beitrage", 1967, Bd. 1, S. 66 - 67.
      9. D. Schafer. Das Buch.., S. 106 - 107, 111.
      10. J. Schildhauer, K. Fritze, W. Stark. Die Hanse. Brl. 1974, S. 177.
      11. P. Simson. Die Organisation der Hanse in ihrer letzten Jahrhundert. HGB, 1907, Hf. 2, S. 81.
      12. F. Grautoff. Historische Schrifte. Bd. 2. Lubeck. 1836, S. 381.
      13. G. Fink. Op. cit, S. 255; M. Erbstober. Knochenhaueraufstand in Lubeck 1384. "Vom Mittelalter zur Neuzeit". Brl. 1956, S. 127; W. Prange. Johannes Tiedemann, der letzte katolische Bischof von Lubeck. ZLG, Bd. 54, 1974, S. 26.
      14. J. Asch. Rat und Burgerschaft in Lubeck. Lubeck. 1961; A. von Brandt. Die gesellschaftliche Struktur des spatmittelalterlichen Lubeck. "Untersuchung zur gesellschaftlichen Struktur". Stuttgart. 1966.
      15. J. Hartwig. Lubecker Schob bis zur Reformationzeit. Lpz. 1903.
      16. K. Fritze. Entwicklungsprobleme der Sozialstruktur der Stadte im Ostseeraum im Spatmittelalter. "Проблемы развития феодализма и капитализма в странах Балтики". Тарту. 1972, стр. 18 - 20.
      17. J. Hartwig. Op. cit., S. 60.
      18. J. Hansen. Beitrage zur Geschichte des Getreideshandels und Getreidepolitik. Lubeck. 1912, S. 61 - 80.
      19. W. Brehmer. Das hausliche Leben in Lubeck zu Ende des 15. Jh. HGB, Jg. 1886, 1888, S. 5 - 12.
      20. Ibid., S. 15 - 16.
      21. Ibid., S. 21 - 24.
      22. J. Hansen. Op. cit., S. 56 - 57. Ласт - мера сыпучих тел, от 16 до 32 гектолитров.
      23. Такие договоры были заключены изготовителями металлической посуды Любека, Гамбурга, Ростока и Люнебурга в 1526 г., башмачниками Любека, Ростока и Люнебурга в 1527 г., портными этих городов в 1527 г., и т. д. ("Die alteren Zunfturkunden der Stadt Luneburg". Hannover. 1883, S. 117 - 119, 173 - 174, 214 - 217).
      24. H. Regkmann. Lubeckische Chronik, 1619. Lied von der Fejde Lubecks mit Heinrich von Meklenburg. HGB, 1881, S. 96 - 98.
      25. J. Schildhauer. Sozialpolitische und religiose Auseinandersetzungen in den Hansestadten Stralsund, Rostock und Wismar im ersten Drittel des 16. Jahrhunderts. Weimar. 1959, S. 82 - 83.
      26. H. Schreiber. Die Reformation Lubecks. Halle. 1902, S. 24.
      27. H. Regkmann. Op. cit., S. 105.
      28. W. Jannasch. Reformationsgeschichte Lubecks vom Peterablass bis zum Augsburger Reichstag 1515 - 1530. Lubeck. 1958, S. 96.
      29. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1. S. 267.
      30. H. Regkmann. Op. cit, S. 133 - 134.
      31. Подробнее см.: В. В. Первухин. Реформационное движение в Любеке в 1529 - 1530 гг. (К вопросу о социально-политической борьбе в ганзейских городах в первой трети XVI в.). "Средние века". Вып. 41. 1977.
      32. "Ausfuhrliche Geschichte der lubeckischen Kirchenreformation in den Jahren 1529 bis 1531. Aus dem Tagebuche eines Augenzeugen und Beforderers der Reformation". Hrsg; von F. Petersen (далее - F. Petersen). Lubeck. 1830, S. 3.
      33. W. Jannasch. Op. cit., S. 226.
      34. K. Fritze. Die Finanzpolitik Lubecks im Krieg gegen Danemark 1426 - 1433. "Hansische Studien". Brl. 1961, S. 89.
      35. F. Petersen. Op. cit., S. 15; H. Regkmann. Op. cit., S. 134,
      36. Ibid., S. 1, 2, 4, 10, 11.
      37. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 272 - 273.
      38. F. Petersen. Op. cit., S. 7, 14, 18 - 19.
      39. Ibid., S. 25.
      40. W. Jensen. Fin Hilfsgesuch des hamburgen Domkapitels an den Lubecker Rat aus Reformationzeit. ZLG, Bd. 40, 1960, S. 92 - 93.
      41. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 53.
      42. F. Petersen. Op. cit., S. 36; H. Regkmann. Op. cit., S. 135.
      43. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 39.
      44. H. Regkmann. Op. cit., S. 149 - 150.
      45. Ibid., S. 136.
      46. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 278.
      47. H. Regkmann. Op. cit., S. 151 - 154.
      48. Ibid., S. 136.
      49. P. Joachimsen. Die Reformation als Epocha der deutschen Geschichte. Munchen. 1951, S. 215.
      50. G. Weitz, Op. cit. Bd. 1, S. 292 - 293.
      51. G. Fink. Op. cit., S. 247 - 263.
      52. Любекская соль из Ольдеслойских солеварен уже с XII в. начала конкурировать с люнебургской солью, которая обеспечивала ранее весь бассейн Балтийского моря.
      53. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 87.
      54. Ibid., S. 276.
      55. F. Petersen. Op. cit., S. 36 - 37.
      56. Это дало основание некоторым историкам называть Вулленвевера чужаком и иммигрантом (P. Joachimsen. Op. cit., S. 221). Подробный анализ работ о возглавленном им движении см. в межвузовском сборнике "Историография всеобщей истории". Куйбышев. 1976, стр. 7 - 24.
      57. W. Stephan. Jurgen Wullenwever. "Hansische Volkshefte", Hf. 17, 1929, S. 12. Сохранился его портрет, написанный неизвестным художником-современником и хранившийся в Любекской городской библиотеке. Местным Обществом любителей книги издана специальная публикация с фотокопией портрета и факсимиле Юргена (A. Leverkuhn. Jurgen Wullenwever. Seine Handschrift und sein Bild in der Lubecker Stadtbibliothek. Lubeck. 1925).
      58. L. Ranke. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation. Wien. 1960. S. 744.
      59. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 75.
      60. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      61. P. Joachimsen. Op. cit., S. 212.
      62. H. Regkmann. Op. cit., S. 137.
      63. G. Weitz. Op, cit. Bd. 1, S. 295 - 299.
      64. H. Regkmann. Op. cit., S. 164,
      65. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 104 - 105.
      66. F. Petersen. Das lubeckische Palriziat. "Lubeckische Blatter", 1827, N 18, S. 112.
      67. L. Ranke. Op. cit., S. 729.
      68. H. Regkmann. Op. cit., S. 169.
      69. G. Weitz. Op. cit. Bd. 1, S. 191.
      70. H. Pannach. Einige Bemerkungen zu den sozialokonomischen Problemen urn J. Wullenwevers. "Vom Mittelalter zur Neuzeit", S. 119.
      71. K. Spading. Probleme der ursprungiichen Akkumulation im hansische Handelsgebiet. "Hansische Studien", III,. 1975, S. 142.
      72. J. Schildhauer, K. Fritzt, W. Stark. Op. cit., S. 172 - 210.
      73. K. Brandi. Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation und Gegenreformation. Lpz. 1941, S. 230.
      74. J. Altmeyer. Der Kampf demokratischer und aristokratischer Principien zu Anfang des 16. Jh. Th. 1. Lubeck. 1843.
      75. H. Regkmann. Op. cit., S. 165.
      76. K. Friedland. Das wirtschaftspolitische Erbe Jurgen Wullenwevers. HGB, 1971, S. 30 - 31.
      77. "Die Hanse". Brl. 1974, S. 172.
      78. G. Wentz. Der Principat J. Wullenwevers und wendischen Stadte. HGB, 1932.
      79. J. Schildhauer. Op. cit., S. 117 - 124.
      80. H. Regkmann. Op. cit., S. 171.
      81. S. Lundkwist. Gustav Vaza och Europa. Uppsala. 1960. s. 403.
      82. H. Heyden. Zu Jurgen Wullenwevers "Grafenfejde" und ihren Auswirkungen auf Pommern. "Greifswald-Stralsunder Jahrbuch". Bd. 6. 1966, S. 30.
      83. Г. В. Форстен. Борьба из-за господства на Балтийском море в XV и XVI столетиях. СПБ. 1884, стр. 477.
      84. Общую оценку этого союза см. в статье: Ю. Е. Ивонин. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI века. "Вопросы истории", 1978, N 11, стр. 97.
      85. "Die Hanse", S. 232.
      86. H. Regkmann. Op. cit., S. 174; W. Storkebaum. Graf Christoph von Oldenburg. Oldenburg. 1959.
      87. M. Steinmetz. Deutschland von 1476 bis 1648. Brl. 1965, S. 174.
      88. H. Regkmann. Op. cit., S. 165 - 166.
      89. J. Allmeyer. Op. cit.
      90. Ibid., S. 181 - 183.
      91. А. Н. Чистозвонов. Реформационное движение и классовая борьба в Нидерландах в первой половине XVI в. М. 1964, стр. 323.
      92. H. Regkmann. Op. cit.. S. 181 - 184.
      93. А. Н. Чистозвонов. Указ. соч., стр. 262 - 263; G. Brendler. Der Tauferreich zu Munster 1534/35. Brl. 1966.
      94. J. Schildhauer. Op. cit., S. 163.
      95. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 51.
      96. H. Regkmann. Op. cit., S. 184.
      97. C. H. Stareken. Der ...Stadt Lubeck. Kirchen-Historie. Hamburg. 1724. S. 86 - 88.
      98. H. Pannach. Op. cit., S. 123.
      99. M. Steinmetz. Op. cit., S. 174.
      100. G. Weitz. Op. cit. Bd. 3, S. 114.
      101. H. Regkmann. Op. cit., S. 191.
      102. Ibid., S. 186.
      103. Ibid., S. 204.
      104. H. Thieme. Der Prozess J. Wullenwevers. "Stadtewesen und Burgertum als eschichtliche Krafte", S. 351 - 352.
      105. Ibid., S. 355.
      106. H. Regkmann. Op. cit., S. 205 - 209.
    • Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта
      By Saygo
      Сивачев Н. В. "Новый курс" Ф. Рузвельта // Вопросы истории. - 1981. - № 9. - С. 45-63.
      К числу важных моментов в истории США относится и полоса социально-экономических реформ и идейно-политических изменений середины и второй половины 30-х годов (от прихода к власти администрации Ф. Д. Рузвельта 4 марта 1933 г. до конца десятилетия, когда на первый план выступили проблемы, связанные со второй мировой войной), получившая название "новый курс". Поскольку реформаторство осуществлялось в процессе острейшей классовой и политической борьбы, уже в 30-е годы сложились контуры противоположных концепций понимания "нового курса", которые в последующие десятилетия были развиты в историографии. Изучение и осмысление происшедшего в 1933 - 1939 гг. стало неотъемлемой частью политической и интеллектуальной жизни американского общества. История и современность в этом вопросе сливаются воедино.
      В 30-е годы отношение к "новому курсу" формировалось особенно отчетливо как политическое. Некоторые концепции того времени оказались недолговечными, другие же, наоборот, получили затем более солидное научно-историческое обоснование и прочно вошли в современную историографию. Самая короткая жизнь оказалась у взгляда на рузвельтовские реформы как на фашизм1. Более сложная судьба выпала на долю другой экстремистской концепции, согласно которой "новый курс" изображался как "социализм" или как "социализм" и фашизм одновременно2. Если "фашистский" аспект этой конструкции вскоре отдал, то отождествление "нового курса" с "социализмом" дает себя знать и поныне.
      Уже в ранней историографии "нового курса" основой его трактовки стали перекочевавшие из политических документов и публицистики идеи апологетики рузвельтовского реформаторства или такой его критики, которая не отвергала важнейших принципов государственного регулирования. Среди основоположников либерально-апологетического толкования рузвельтовского курса видное место занимает один из крупнейших американских историков, Г. Коммаджер3. Становлению консервативного, не экстремистского, но резко критического подхода к "новому курсу" способствовали труды президента Висконсинского университета республиканца Г. Фрэнка4 и члена рузвельтовского "мозгового треста" демократа Р. Моли. Последний во второй половине 30-х годов отошел от ньюдилеров (сторонников "нового курса") вправо5.
      Первым обстоятельным профессиональным исследованием по истории "нового курса" была написанная в апологетическом ключе книга Б. Рауха6. В дальнейшем либеральная историография в лице своих виднейших представителей - Г. Коммаджера, Р. Хофстедтера, А. Шлезингера-младшего, Л. Хэкера, У. Лейхтенберга, Ф. Фриделя, Дж. Хикса, К. Деглера и др. - так сказать, санкционировала "новый курс", хотя некоторые стороны рузвельтовской политики подвергались умеренной критике7.
      Менее внушительно выглядит консервативная струя в трактовке "нового курса". Она связана с именами Дж. Флинна и Э. Робинсона8, но особенно сильно проявляет себя в публицистике и политической риторике9. Консервативные критики ставили под сомнение если не самое необходимость рузвельтовских реформ, то, во всяком случае, метод их проведения, степень вторжения государства в частнособственнические прерогативы и уступок низам общества. При всех разногласиях между либералами и консерваторами их объединяло то, что они вполне определенно (сплошь и рядом чрезмерно) отгораживали гуверовскую политику от "нового курса". Первые считали отход от гуверизма прогрессивным шагом, вторые находили это решение опрометчивым, а иногда усматривали в нем злой умысел.
      К началу 60-х годов историографический спор по вопросу, нужен или не нужен был "новый курс", стал делом прошлого. Консенсусная историография, всячески изгонявшая острые конфликты из американской истории, в целом пришла к выводу о позитивности рузвельтовских реформ, истолковав их как результат саморазвития демократической идеи, преуменьшив роль борьбы трудящихся за социальный прогресс и преувеличив степень социально-экономической эффективности тех структур, которые "новый курс" вплел в ткань американского общества.
      На волне демократического подъема 60 - 70-х годов в американской историографии появилось радикальное направление, подвергнувшее "новый курс" резкой критике слева. В трудах У. А. Уильямса, Б. Бернстайна, П. Конкина, Г. Зинна и других историков- радикалов (большая часть которых относила себя к "новым левым", а меньшая - П. Конкин, например, - предпочитала не ассоциироваться с этим общественно-политическим движением) можно выделить по крайней мере два важных момента: во-первых, акцент на то, что рузвельтовские реформы имели в качестве важнейшей цели ослабление рабочего - движения и усиление пошатнувшихся позиций крупного капитала; во-вторых, подчеркивание неэффективности экономических реформ, т. к. экономика США встала на ноги не в результате "нового курса", а благодаря второй мировой войне10. Однако исследования радикальных историков страдали большой долей схематизма, в их работах ощущалась утрата чувства историзма. Это помешало им правильно оценить реформы 30-х годов, увидеть существенные различия между гуверизмом и "новым курсом". Тем не менее их концепции оказали немалое влияние на американскую историографию "нового курса". "Новые левые" более остро поставили вопрос о необходимости детального сравнительного анализа социально- экономического развития США в докризисное время и в период "Великой депрессии".
      В 1962 - 1966 гг. в США появилось свыше 100 книг и статей, авторы которых обращались к проблематике "нового курса" для доказательства либо тезиса о континуитете истории 20 - 30-х годов, либо, напротив, положения о прерывности между гуверовским режимом и рузвельтовским направлением11. Постепенно выработалась точка зрения, согласно которой предпосылки "нового курса" находятся в 20-х - начале 30-х годов, но за рузвельтовскими нововведениями признается нечто, решительно подтолкнувшее ранее наметившиеся процессы12. Либеральные историки сплошь и рядом ставят себе, если можно так выразиться, заведомо облегченную задачу: спрашивая, был ли "новый курс" революцией, они без особого труда справедливо дают отрицательный ответ, который, однако, мало что проясняет в существе проблемы. Для "новых левых" основанием для вывода о консервативном континуитете является факт служения и гуверовцев и ньюдилеров монополиям, курс на борьбу с социализмом, проводившийся обоими президентами. Другими словами, эти авторы не допускают мысли, что глубокие социальные реформы могут и не носить антикапиталистнческого характера, что служение Рузвельта монополиям не исключает возможности значительных изменений в структуре капитализма.
      В трудах буржуазных историков игнорируется объективность процессов огосударствления, лежащих в основе рузвельтовских реформ, преувеличивается роль Гувера и Рузвельта, недооценивается роль рабочего класса в борьбе за прогрессивное социальное реформаторство. Критический потенциал радикальных историков, приближающихся к пониманию классового характера "нового курса", ослабляется отсутствием диалектического подхода к историческому процессу, их видение истории 30-х годов страдает неадекватностью, поскольку они не в состоянии понять всю сложность государственно-монополистического развития американского капитализма.
      В советской историографии "новый курс" рассматривается как "качественный сдвиг в социальном развитии страны"13, в основе которого лежит процесс перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический. Ленинская теория и методология анализа государственно-монополистического капитализма (ГМК) позволяет вскрыть объективный характер процессов огосударствления, шедших полным ходом в США в первой трети XX в., роль кризиса 1929 - 1933 гг. как катализатора этих процессов, значение политической деятельности определенных, более способных к социальному маневрированию групп буржуазии в ускорении и оформлении тех же процессов, буржуазный характер огосударствления в рамках капитализма. Это помогает увидеть как спекулятивность постановок проблемы "рузвельтовской революции", так и догматизм радикальных историков, которые не нашли в "новом курсе" ничего нового только потому, что сторонники его стояли на почве защиты и укрепления капитализма.
      Экономическая политика "нового курса" шла в двух главных направлениях - глубокие институциональные реформы с креном в сторону усиления роли государства в воспроизводстве и дефицитное финансирование. Обе эти магистральные линии тесно переплетались, способствуя деформации частномонополистических устоев в государственно-монополистическом духе.
      Новой администрации и конгрессу прежде всего пришлось заняться банковско-финансовыми проблемами, ибо в начале марта 1933 г. прежняя банковская система США практически перестала функционировать. К этому времени 5504 банка с депозитами в 3400 млн. долл. президентскими декретами были закрыты и поставлены под правительственный контроль14. Возобновляли свою деятельность лишь "здоровые" банки. Санация банков, проведенная при поддержке и под контролем государства, привела к ликвидации менее устойчивых из них и усилила концентрацию банковского капитала. В 1932 г. в США насчитывалось 6145 национальных банков с совокупным объемом вкладов в 22,3 млрд. долл. Через год их стало значительно меньше - 4897 (20,8 млрд. долл.): успели сказаться меры по их "очищению". По данным на 1939 г., в США действовали 5203 национальных банка с капиталом в 33,1 млрд. долл.15. При сокращении количества банков в. 1933 - 1939 гг. на 15% объем их активов вырос на 37%. В реорганизации банков большую роль сыграла учрежденная еще при Гувере Реконструктивная финансовая корпорация (РФК), ссудившая с 4 марта 1933 г. по 23 октября 1937 г. 7,3 млрд. долл., значительная часть которых пошла на укрепление именно банковского института16. Специальным законом были разделены депозитные и инвестиционные функции банков. Законодательство 1933 - 1935 гг. реформировало созданную в 1913 г. Федеральную резервную систему, усилив в ней роль представителей государства и урезав компетенцию банкиров.
      В 1933 - 1934 гг. правительство, сосредоточив в своих руках все золото, провело девальвацию доллара - сразу на 41%17. Случилось то, чего так боялись Г. Гувер и все сторонники монетарной ортодоксии. Ньюдилеры сделали это во имя облегчения положения массы должников, а также с целью расширения доступа к кредиту как самому правительству, так и частным предпринимателям. Немаловажным был и расчет на улучшение внешнеторговых позиций американского бизнеса. Все это было нацелено на оживление деловой активности ценой нанесения известного материального ущерба тем капиталистам, которые нажили огромные состояния на "твердом долларе". Девальвация его и облегчение под нажимом государства доступа к кредиту создавали механизм инфляционного развития американской экономики, действие которого в полной мере стало ощущаться лишь после второй мировой войны.
      С банковско-денежными мероприятиями было тесно связано упорядочение операций на фондовых биржах. Заправилы Уолл-стрита хотели бы сохранить за биржей "статус частного клуба"18, вольными правилами которого они свободно пользовались. Но слишком драматичными были последствия биржевых оргий. Для наведения хотя бы элементарного порядка в торговле акциями в 1933 - 1934 гг. были приняты два закона по регулированию деятельности бирж. Созданная в 1934 г. и действующая до настоящего времени Комиссия по торговле акциями стала предписывать определенные правила по выпуску акций и торговле ими. До 1937 г. в нее уже успели обратиться 3500 компаний с просьбой зарегистрировать их акции общей стоимостью в 13 млрд. долл.19. По закону 1935 г. вводилось довольно жесткое регулирование держательских (холдинг) компаний. Эта мера, как и банковская реформа, носила не антимонополистический, а государственно-монополистический характер. В 1938 г. Ассоциация инвестиционных банков сообщила в Комиссию по торговле акциями о наличии в стране 730 банков-инвесторов. Оказалось, что всем инвестиционным бизнесом заправляли 38 банков. Составляя лишь 5% всех инвестиционных банков, они выпускали 91 % акций. Шесть крупных банков (1%) держали в своих руках 57% инвестиционного бизнеса. Только дом Моргана поставлял 23% акций - столько же, сколько 692 других банка20.
      В государственно-монополистическом направлении шли и попытки восстановления пораженного кризисом индустриального механизма. Они в основном были связаны с принятым 16 июня 1933 г. законом о восстановлении промышленности (НИРА)21. Меры по упорядочению конкуренции предлагались рядом крупнейших бизнесменов еще при гуверовском правлении, но у республиканцев так и не хватило духа порвать с "твердым индивидуализмом". Сам бизнес настаивал, чтобы правительство демократов действовало смелее. Орган деловых кругов "Business Week" опубликовал 10 мая 1933 г. редакционную статью, в которой этот вопрос ставился ребром: "Американский бизнесмен уже совершенно измучен изнуряющей конкурентной борьбой. С него хватит. Он пока еще держится, но уже исчерпался. Он чувствует, что готов поплатиться частью своей свободы во имя достижения хотя бы какой-то стабильности". Журнал фиксировал "общее согласие ведущих бизнесменов" на внедрение регулирующих мер в сферах производства, сбыта и труда рабочих. "Пусть индустрия сформулирует свои собственные кодексы деятельности", - призывал журнал, предлагая правительству взять "надзор за этими самоустановленными кодексами". "Ограничьте это, если хотите, периодом чрезвычайного положения"22, - заключал рупор монополий.
      Именно так все и было сделано. НИРА разрешал ассоциациям предпринимателей формулировать "кодексы честной конкуренции", а президенту - санкционировать их. Нарушение нормы кодексов подлежало пресечению со стороны действовавшей с 1914 г. Федеральной торговой комиссии. Кодексы устанавливали объем производства, цены, правила сбыта, а также предписывали условия труда. На время действия закона, ограниченное двумя годами, приостанавливалось применение к кодифицированным отраслям положений антитрестовского законодательства. Хотя последнее никогда не являлось реальным барьером против монополизации, официальное снятие с вооружения антитрестовских мер было призвано подчеркнуть заинтересованность государства в усилении концентрации производства и капитала. Это был акт форсированного картелирования промышленности. Кодексы составлялись и проводились в жизнь отраслевыми ассоциациями промышленников. На волне кодификации возникли 500 новых предпринимательских ассоциаций. Кодифицированными отраслями были охвачены 95% промышленных рабочих23. Временная национальная экономическая комиссия, назначенная в 1938 г. с целью расследования концентрации и монополизации, показала, что за годы "нового курса" эти процессы значительно усилились. Комиссия отметила тенденцию к "экономическому" и "политическому" централизму24. Доля 200 крупнейших промышленных корпораций в индустриальной сфере выросла с 49,4% в 1929 г. до 57% в 1939 г. Им принадлежало в 1939 г. около 29% всего национального богатства США25.
      Аграрная политика "нового курса" прошла в своем развитии несколько этапов., основными вехами которых были законы 1933, 1936, и 1938 гг.26. Ее суть заключалась в поощрении сокращения производства и повышения цен. Поскольку крупное фермерство могло позволить себе изъять из-под обработки значительную часть земли и сократить другие виды агробизнеса, получив за это большие государственные дотации, оно этим широко воспользовалось, еще более потеснив мелкое хозяйство. Государство предоставило определенные льготы и мелким фермерам, в первую очередь облегчив налоговый гнет. Но в целом аграрные мероприятия "нового курса" диктовались интересами крупнокапиталистического фермерства. Ослабление налогового бремени и меры по поддержанию цен затормозили процесс разорения ферм. Число банкротств в 1939 г. по сравнению с 1932 г. сократилось на 71%, ипотечная задолженность уменьшилась на 23%, снизившись на 2 млрд. долл.; денежные доходы фермеров, включая государственные премиальные платежи, выросли с 4,7 млрд. в 1932 г. до 8,5 млрд. долл. в 1939 г.27. Но паритет цен (соотношение цен на продаваемые и покупаемые фермерами товары) далеко отставал от базового уровня 1909 - 1914 гг. В 1936 - 1937 гг. он поднялся до 92 - 93%, а в 1938 - 1939 гг. вновь упал до 78% и 77%28. Аграрный кризис до войны так и не был преодолен. Мероприятия "нового курса" помогли несколько стабилизировать положение в сельском хозяйстве, но главное - они укрепили позиции крупных аграриев, способствовали дальнейшему проникновению финансового капитала в сельскохозяйственную экономику, формированию государственно-монополистических принципов функционирования этой важной отрасли хозяйства.
      Получив бразды правления в свои руки, демократы убедились в невозможности выполнить предвыборное обещание о сокращении государственных расходов и сбалансировании бюджета. Практическая потребность дня заставила ньюдилеров обратиться к дефицитному финансированию. Расширение государственных расходов диктовалось двумя важнейшими причинами: во-первых, частный бизнес в условиях кризиса и депрессии не видел стимула к производственному инвестированию капитала, а это усугубляло и без того тяжелое экономическое положение; во-вторых, и это было еще более очевидным и насущным, - многомиллионная армия безработных ждала материальной помощи от государства. Производственные и социальные инвестиции в реальной жизни были неразрывно связаны. И те и другие требовали отказа от традиционной бюджетной мудрости, ставившей на первое место сведение концов с концами в пределах финансового года.
      В американской литературе до сих пор ведется спор о том, когда и в какой степени Рузвельт стал кейнсианцем и был ли он таковым вообще. Государственно-монополистическая в своей основе теория Дж. Кейнса включает в себя активизацию роли государства в экономике и расширение государственных расходов без оглядки на возможный дефицит в бюджете. И то и другое прочно вошло в "новый курс", однако не в результате чтения Кейнса (хотя его труды внимательно изучали многие американские экономисты, в том числе и часть советников и помощников Рузвельта), а под давлением обстоятельств. Уже в 1933 г. государство развернуло грандиозное гидроэнергостроительство в бассейне р. Теннесси, создав специальную Администрацию долины Теннесси (ТВА). За счет государственных капиталовложений началось переустройство многих аспектов жизни целого региона. ТВА подвергалась ожесточенным нападкам справа как олицетворение "социализма", хотя на самом деле она являла собой образец государственно-монополистического хозяйствования. Если в части государственного вмешательства в экономику ньюдилеры активно действовали и помимо влияния Кейнса, то в области бюджета они отходили от традиционной финансовой ортодоксии и под воздействием объективной необходимости и в результате внедрения кейнсианства в экономическую мысль США.
      Экономической политике "нового курса" было свойственно противоречие между реальной практикой дефицитного финансирования (политика "заправки насоса") и приверженностью большинства ньюдилеров канонам сбалансированного бюджета. Особенно мало сторонников дефицитное финансирование находило на первом этапе "нового курса" - в 1933 - 1934 гг. Но кризис и в этом отношении оказался великим учителем. На втором этапе "нового курса", намечавшемся в 1935 г., вес сторонников бюджетного дефицита в рузвельтовском окружении заметно поднялся. Экономический кризис 1937 - 1938 гг. сыграл особенно важную рель в кейнсианизации экономической науки и экономической политики США. Перед этим правительство резко сократило дефицит в бюджете - с 3,5 млрд. в 1936 г. до 0,2 млрд. долл. в 1937 г.29. В послании конгрессу 14 апреля 1938 г. Рузвельт рекомендовал значительное расширение государственных расходов. В последовавшей за этим "беседе у камина" он в порядке самокритики даже заявил, что опрометчивое сокращение государственных ассигнований на борьбу с последствиями "великого кризиса", проведенное в 1936 - 1937 гг., явилось одной из основных причин экономического спада в 1937- 1938 гг.30. Дефицит в бюджете заметно поднялся, составив 2 млрд. в 1938 г. и 2,2 млрд. долл. в 1939 г.31. Война резко усилила эту тенденцию.
      Не признав кейнсианскую концепцию дефицита постоянно необходимым и позитивным орудием экономической" политики, ньюдилеры тем не менее сделали для претворения в жизнь этого главного аспекта кейнсианства больше, чем сами англичане. В 1929 г. общие частные инвестиции составляли 35 млрд. долл. (в ценах 1954 г.), а закупки товаров и услуг всеми государственными органами - 18,5 млрд. долл. (федеральным правительством - 2,9 млрд.). К 1938 г. это соотношение коренным образом изменилось, отразив этатистские сдвиги в инвестиционном бизнесе. Частные инвестиции упали до 15,5 млрд., а государственные закупки увеличились до 28,8 млрд. долл., из которых 11,4 млрд. пришлось на долю федерального правительства. Это подтолкнуло рост государственного долга. В 1929 г. он составлял 29,7 млрд. долл. (федеральный-16,5 млрд.), а в 1939 г. - уже 58,9 млрд. долл. (федеральный - 42,6 млрд.)32. Особенно важен факт опережавшего увеличения именно федеральной задолженности. В 1929 г. она равнялась 58,9% долгового бремени государства, а в 1939 г. - 72,3%33. Вынужденные мириться с увеличением дефицита и долга, правящие круги неизбежно должны были постепенно менять свое отношение к кейнсианству. Сам президент в конце десятилетия находился в числе тех, кто, не став еще кейнсианцем, уже не испытывал былого страха перед дефицитом.
      Эффект от финансово-экономических мер "нового курса", которые рассматривались как средство выведения экономики из кризиса и как барьер против нового спада, оказался весьма далеким от того, на что рассчитывали их инициаторы. Неожиданное для ньюдилеров наступление очередного экономического кризиса в 1937 г. - лучшее тому доказательство. Индекс промышленного производства упал в 1938 г. по сравнению с 1936 г. на 16,4%34. Сомнительное средство антикризисной терапии, "встроенные стабилизаторы"35, созданные экономической политикой ньюдилеров, бесспорно, усилили государственно-монополистическое развитие. Индекс промышленного производства поднялся от уровня 1932 г. в 1938 г. на 53,3%, а в 1940 г. - на 120%. Иная картина наблюдалась в движении расходов федерального правительства: в 1932- 1938 гг. они выросли почти на 100%, с 4266 млн. до 8449 млн. долл., а в 1932 - 1940 гг. - на 136%, до 10061 млн. долл.36. Принятие низшей точки кризиса (1932 г.) в качестве исходной даты делает доказательство тезиса об опережавшем росте федеральных расходов заведомо ослабленным, но тем не менее достаточно убедительным. Разрыв в движении этих показателей будет особенно разительным, если за исходный рубеж взять конец 20-х годов: производство в 1927 - 1940 гг. поднялось на 32%, а расходы федерального правительства увеличились на 185%37. Государственные расходы - один из важнейших институтов ГМК. Их "резкое и устойчивое возрастание за относительно короткий срок и есть не что иное, как одно из убедительных и подлежащих довольно точному количественному измерению доказательств перерастания американского монополистического капитализма в государственно-монополистический.
      Наряду с форсированием государственно-монополистических тенденций в экономике "новый курс" находил свое выражение и в этатистском подходе к решению социальных проблем. Здесь этатизм носил особенно явный либеральный характер, - предусматривая широкое и глубокое маневрирование с учетом ряда насущных требований народных масс. Впервые в истории США социальная политика обрела постоянные институционно-функциональные формы. На ее формирование решающее воздействие оказали такие внутренние факторы, как глубочайший социально-экономический кризис и подъем массовых демократических движений. По официальным данным, в 1933 г. не имели работы 13 млн. человек. Снизившись в 1937 г. до 7,7 млн., безработица снова подскочила в 1938 г., когда вне занятости оказались 10,4 млн., а в 1939 г. - 9,5 млн. человек, то есть 17,2% рабочей силы38. На самом деле число безработных во все эти годы было значительно выше. Министр труда Ф. Перкинс считал, что в 1933 г. оно доходило до 18 млн. человек39. Профсоюзная статистика зарегистрировала даже в январе 1940 г. около 12 млн. безработных, а в апреле 1941 г. - 8,2 млн.40 (тогда как официальные данные говорили лишь о 5,6 млн. безработных)41. В период кризиса и особенно в годы "нового курса" США пришли в движение, страна бурлила. Важнейшей чертой ее внутриполитического развития был подъем рабочего и демократического движения42.
      Рабочее и демократическое движение рассматриваемого периода было боевым, наступательным. Оно ставило широкие социально-политические цели. На первый план выдвигались требования эффективной помощи безработным, включая законодательство о социальном страховании, законодательного установления минимума заработной платы и максимальной продолжительности рабочей недели, признания профсоюзов и коллективных договоров, облегчения долгового бремени фермеров и всех трудящихся, обеспечения гражданских прав, в том числе и наиболее дискриминируемых меньшинств. Массы требовали остановить распространение фашизма и не допустить развязывания новой мировой войны. Страна испытала самый глубокий сдвиг влево за всю свою историю после второй американской революции. Возник новый мощный профсоюзный центр - Конгресс производственных профсоюзов (КПП), в котором большим влиянием пользовались коммунисты. Если в 1932 г. в профсоюзах США насчитывалось 2857 тыс. человек, то в 1939 г. в обеих профсоюзных федерациях (АФТ и КПП) и в независимых союзах насчитывалось 8890 тыс. рабочих43. Коммунистическая партия США в середине и во второй половине 30-х годов впервые заняла прочные позиции в профсоюзах и других массовых организациях. Идеи социализма оказывали большое воздействие на широкие круги американской интеллигенции. В 1938 г. в рядах компартии насчитывалось 75 тыс. членов44. Лидер американских социалистов Н. Томас имел все основания назвать 30-е годы "красным десятилетием"45. В условиях глубокого кризиса и мощного демократического подъема ощутимо упал авторитет монополий, чувствовавших себя в годы "процветания" "на коне". По выражению одного из лидеров деловых кругов США, после 1929 г. бизнес был посажен в "собачью конуру"46. Это решительным образом ослабило сопротивление монополий прогрессивным социальным нововведениям.
      Важную роль в ускорении выработки этатистского метода решения социальных проблем сыграли международные условия и события, вся обстановка общего кризиса капитализма. Прежде всего сказывалось влияние революционной практики социалистического строительства в СССР. Принципы социалистического планирования, успешно реализованные в нашей стране в ходе выполнения первого пятилетнего плана, усилили позиции сторонников государственного регулирования экономики в США, которое многие американцы, не особенно задумываясь над точностью терминологии, называли - по аналогии с советским опытом - "планированием". Еще сильнее воздействовал на американское общество социальный аспект советских преобразований. Ликвидация в СССР безработицы, успехи в области образования, социального обеспечения и здравоохранения убедительно доказывали, что при народной власти идея государственной ответственности за судьбу каждого гражданина приводит не к уничтожению личности, а к повышению благосостояния людей и созданию условий для наиболее полного проявления индивидуальных возможностей человека. С прямо противоположной стороны воздействовал на американцев, в том числе на правящие круги, мировой фашизм, спекулировавший на неспособности традиционных парламентских режимов найти решение социальных проблем и перехватывавший массы у буржуазной демократии с помощью ложных лозунгов "окончательного решения" всех вопросов.
      Больше всего правительству Рузвельта пришлось заниматься проблемой безработицы. Она решалась тремя главными способами - выдача денежных пособий безработным, организация всевозможных общественных работ, принятие законодательства о социальном страховании. Эти мероприятия проводились и правительством, и властями штатов, и муниципалитетами, но инициатива и ведущая роль, несомненно, принадлежали федеральным властям. Оказание прямой денежной помощи осуществлялось учрежденной в 1933 г. Федеральной администрацией по оказанию чрезвычайной помощи (ФЕРА) во главе с Г. Гопкинсом, с именем которого более всего и была связана политика по оказанию помощи безработным47. Общественные работы были главным ее средством. Их формы варьировались от молодежных лесных лагерей и групп по уборке мусора в городах до крупных, капиталоемких строительных объектов. Работы первого типа развертывались под руководством Управления лесных лагерей и Администрации общественных работ (ВПА). ВПА также возглавлялась Гопкинсом. Фундаментальными промышленно-строительными работами (ПВА) общественного назначения ведала другая администрация во главе с министром внутренних дел Г. Икесом.

      В отличие от ВПА ПВА большой акцент делала не на социальный, а на экономический аспект проблемы. В целом же расходование крупных сумм на общественные работы и прямую денежную помощь безработным было ярким проявлением единства мероприятий по "заправке насоса" во имя взбадривания экономической активности и социального маневрирования с целью глушения социального протеста и пресечения радикализации миллионов безработных. ФЕРА, ВПА и ПВА за время своей деятельности, которая продолжалась и в начале второй мировой войны, в общей сложности израсходовали свыше 20 млрд. долл.48. Если же учесть расходы всех звеньев государства, включая штаты и муниципалитеты, то за 1933 - 1938 гг. на преодоление безработицы было ассигновано более 25 млрд. долл.: 18 млрд. - на проведение общественных работ и 7 млрд. - на прямые денежные пособия49. Для сравнения укажем, что общие военные расходы правительства за 1933 - 1938 гг. составили 11 млрд. долл., а исключая выплаты ветеранам (что в то время было в значительной степени также помощью безработным)- лишь 5 млрд. долл.50.
      Одним из важнейших актов "нового курса" было создание системы социального страхования, которая затем получила дальнейшее развитие, превратившись в главную опору современного "государства благосостояния"51. Принятый в 1935 г. закон предусматривал страхование двух типов - по старости и безработице. Общими чертами обоих видов страхования были изъятие из сферы действия статута больших групп трудящихся (сельскохозяйственные рабочие, домашняя прислуга, государственные служащие и др.), низкий уровень страховых выплат, недемократичность всей системы социального обеспечения. Но имелись и важные различия. Пенсионное обеспечение было полностью федерализированной программой и финансировалось за счет налога как на рабочих, так и на предпринимателей. Страхование по безработице строилось на федерально-штатной основе. Федеральный статут лишь устанавливал общее налогообложение, которому подвергались только предприниматели. Объем пособий, круг получателей и срок выплат определялись в соответствии с законами штатов. Пенсионный лимит фиксировался на уровне 85 долл. в месяц для лиц в возрасте 65 лет и старше. Пособия по безработице в конце 30-х годов в среднем выплачивались 9,4 недели в год по 11 долл. в неделю, что составляло 36,6% заработной платы52.
      Реформы "нового курса" заложили фундамент современного государственного регулирования условий труда и взаимоотношений организованных рабочих с предпринимателями. Первоначально это было предписано ст. 7 (а) НИРА, а потом нашло более четкую и детальную разработку в ряде специальных статутов. Ст. 7 (а) НИРА провозглашала в общей форме право рабочих на создание профсоюзов и обязывала предпринимателей "соблюдать максимальную продолжительность рабочего времени, минимальную оплату и другие условия труда, одобренные или предписанные президентом" (все это фиксировалось в "кодексах честной конкуренции"). Поскольку кодексы составлялись монополистами и, как правило, без реального участия профсоюзов, то их положения оказались невыгодными рабочим. Тем не менее правительство считало, что летом 1933 г. оно пошло на большие уступки трудящимся, и не собиралось выступать с какими-либо новыми законопроектами в области трудовых отношений.
      Однако под воздействием борьбы рабочего класса с 1935 г. вся социальная политика "нового курса" сдвинулась влево. Наиболее ощутимо это проявилось в рабочей политике государства53. В принятом в июле 1935 г. статуте о трудовых отношениях, более известном по имени его инициатора как закон Вагнера54, впервые в истории США официально провозглашалось право рабочих на создание профсоюзов. Специальный административный орган - Национальное управление по трудовым отношениям, имевшее вполне реальную власть, должно было пресекать поименованные в тексте закона виды "несправедливой трудовой практики" со стороны предпринимателей и проводить выборы представительства рабочих для ведения коллективных переговоров. Избранные таким путем делегаты считались представителями всех рабочих данной договорной единицы. Предприниматель не имел права отказываться от вступления в коллективные переговоры с ними и был обязан нести их всерьез и по существу. Предприниматели и их ассоциации в своем большинстве выступали против закона Вагнера, а после его принятия сразу же повели кампанию за признание закона неконституционным. Закон Вагнера был наиболее полным воплощением либерального социального реформаторства. Стержневой идеей этого статута было стремление ньюдилеров удержать рабочий класс от перехода к независимым политическим действиям, сузить с помощью уступок основу для классовых конфликтов, признав принцип регулируемых буржуазным государством коллективных переговоров в качестве оптимальной модели трудовых отношений. В законе подчеркивалась нежелательность забастовок, хотя право на стачку и не было урезано.
      Отмена в 1935 г. НИРА временно остановила процесс непосредственного регулирования условий труда федеральным правительством. Но уже в 1936 г. конгресс принял закон о максимальной продолжительности рабочей недели и минимуме заработной платы для лиц, занятых на предприятиях, выполняющих заказы федерального правительства55. В 1937 г. усилилась агитация за распространение регулирующих предписаний государства на все частные предприятия, связанные с междуштатной торговлей. В июне 1938 г. Рузвельт подписал закон о "справедливых условиях труда", в соответствии с которыми устанавливался минимум оплаты труда - 25 центов в час. В 1945 г. он был доведен до 40 центов. Строго говоря, статут не устанавливал максимальную продолжительность рабочей недели. Он лишь вводил полуторную оплату труда за все время, которое находилось за пределами 44 час., а с октября 1940 г. - 40 час. в неделю. Предпринимателям выгоднее было платить полуторные ставки, нежели нанимать дополнительную рабочую силу, что влекло за собой расходы на ее обучение, социальное страхование и возможные дополнительные выплаты, входившие именно тогда в практику коллективных договоров. Этим законом также ограничивалось применение детского труда. Будучи значительным завоеванием рабочего класса, статут 1938 г. долгое время оставался весьма узким по сфере применения. В 1938 г. его положения распространялись лишь на 11 млн. рабочих56.
      Социальная политика "нового курса" охватывала не только рабочих и фермеров, но затрагивала и городские средние слои и интеллигенцию, имея целью удержать эти группы населения в рамках несколько подновленных буржуазных ценностей, не дав им увлечься революционными идеями или качнуться слишком вправо. Ньюдилеры немало сделали для спасения "одноэтажной Америки", оказав финансовую помощь домовладельцам, погрязшим в ипотечных долгах. Специальная Корпорация по рефинансированию задолженности владельцев домов, начиная с 1933 г., за три года своей деятельности выдала свыше 1 млн. займов на общую сумму в 3 млрд. долл.57. Это помогло удержаться широкой массе домовладельцев. Принимая президентские полномочия на второй срок, Рузвельт произнес фразу, получившую широчайшую известность: "Я вижу треть страны живущей в плохих жилищах, плохо одетой и плохо питающейся"58. В ней была изрядная доля ни к чему не обязывающей стандартной политической риторики. Но все же правительство Рузвельта предприняло ряд дальнейших мер по углублению социального реформаторства, о чем уже говорилось выше. В конце десятилетия было расширено государственное жилищное строительство для семей с низкими доходами. На эти цели в 1937 г. было ассигновано 500 млн. долл., а в 1938 г., с углублением экономического кризиса, добавлено еще 300 млн. долл.59.
      "Новый курс" не привел к заметным позитивным сдвигам в положении негров - главного, хотя и не единственного объекта расизма в США. Как справедливо заметил Б. Бернстайн, "новый курс оставил в неприкосновенности расовые отношения в Америке"60. Нельзя сказать, что социальные мероприятия 30-х годов не коснулись безработных и бездомных негров. В октябре 1933 г. 2117 тыс. негров (17,8% черного населения) числились в списках получивших помощь, тогда как среди белых таковых было лишь 9,5%. В начале 1935 г. уже 3500 тыс. негров (30%) поддерживали свое существование благодаря государственным пособиям. Различными формами государственного вспомоществования временами охватывалось до 40% черных американцев 61. Эти цифры говорят и о большей степени поражения негров нищетой и о том, что правительство демократов с помощью социальной благотворительности стремилось глубже проникнуть в негритянскую общину. Последнее имело далеко идущие последствия и повлияло на партийную переориентацию негров, считавших со времен Гражданской войны "своей" республиканскую партию.
      Оказывая материальное вспомоществование неграм, ньюдилеры ни в коей мере не посягали на расистские социальные устои. Пассивность и бесхребетность "нового курса" в расовом вопросе наглядно проявились в отношении администрации к попыткам принятия закона против линчевания. Число зарегистрированных случаев линчевания поднялось с 38 в 1930 - 1932 гг. до 57 в 1933 - 1935 гг.62. В конце 1933 г. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения разработала законопроект о наказании должностных лиц, не принимающих решительных действий по пресечению линчеваний и о привлечении линчевателей к ответственности. В сущности, речь шла об очень робкой мере, предусматривавшей вмешательство федеральных властей в разбор дел, связанных с линчеванием, и то лишь по истечении месяца со дня преступления, когда станет ясно, что следственные органы штатов никаких шагов не предприняли. Соответствующий билль был в 1934 г. внесен в сенат Р. Вагнером и Э. Костигэном, но не нашел поддержки в Белом доме. Все старания негритянских лидеров побудить президента сделать какое-либо заявление в поддержку этого законопроекта были безрезультатными. После длительных проволочек палата представителей 10 января 1940 г. приняла этот билль, но он был похоронен в сенате63.
      Реформы "нового курса" и борьба вокруг них вызвали определенные изменения в функционировании институтов государственной власти, в идеологии и в двухпартийной системе. Во всем этом чувствовались дыхание страшного кризиса 1929 - 1933 гг. и воздействие его не преодоленных вплоть до второй мировой войны непосредственных последствий. Перемены осуществлялись в процессе острейшей классовой и политической борьбы, углубляя, в свою очередь, общественные антагонизмы. Поэтому "новый курс" стал одним из самых бурных периодов в истории США.
      В начале "нового курса", в период "ста дней" (время работы чрезвычайной сессии 73-го конгресса - с 9 марта по 16 июня 19.33 г.), законы принимались с фантастической для американской законодательной практики скоростью, нередко без обсуждения. Хотя по отдельным биллям и возникали мелкие стычки, в целом конгрессмены и от правящей и от оппозиционной партий послушно следовали за теми инициативами, которые как из рога изобилия сыпались из Белого дома. На какое-то время сложилась атмосфера "национального единства", которая была лишь формой некоторого ослабления традиционной межпартийной борьбы. Но это продолжалось недолго. Развал "национального единства" вызывался многими обстоятельствами. Главным из них было то, что ньюдилерам не удалось вывести экономику из кризиса и уже первыми мерами погасить вспышки социальных протестов. Неэффективность реформ толкала рузвельтовское окружение на новое экспериментирование. Но одновременно возрастало и сопротивление традиционалистов. Ранее вынужденные мириться с лихорадочными акциями "ста дней", они теперь заявляли, что реальные результаты "нового курса" не так уж велики, в то время как государство все более активно вторгается в частнопредпринимательскую сферу, что угрожает чем-то похожим на "социализм". Подъем рабочего и демократического движения, ставший важнейшей причиной сдвига "нового курса" влево, особенно обострил идейно- политическую борьбу внутри господствующего класса, в котором росло убеждение, что алчные до власти ньюдилеры в своих корыстных, "диктаторских" целях потворствуют массам. Это углубляло негативное отношение бизнеса и к регулирующим мерам в области экономики.
      Рузвельтовские реформы подвергались критике и слева, в том числе и со стороны коммунистов. Но все же главные атаки шли справа, из реакционно-консервативного лагеря. В 1933 - 1934 гг. тактика противников "нового курса" состояла не в отмене законов "ста дней", а в укреплении с их помощью позиций бизнеса, в недопущении дополнительных реформ и в достижении победы на выборах 1934 г. в конгресс, что позволило бы повернуть законодательную деятельность в нужном им направлении. В перспективе мыслилось или возвращение республиканцев в Белый дом в 1936 г., или как минимум избрание президентом более стандартного демократа. Дюпоновско-моргановские финансовые круги к выборам 1934 г. сколотили межпартийную антирузвельтовскую группировку, дав ей название "Американская лига свободы"64. Оказавшись главным генератором и распространителем реакционных идей, Лига не могла рассчитывать на приобретение широкой поддержки. Задачу отрыва масс от "нового курса" и канализации народного недовольства в реакционное политическое русло выполняли две другие силы, которые не в пример Лиге вполне можно назвать движениями. Во главе их стояли Х. Лонг и Ч. Кофлин - демагогические лидеры с большими склонностями к реакционному вождизму, "знающие", как решать любой социальный вопрос и "умеющие" говорить "народным" языком65. Однако выборы 1934 г. и особенно президентские выборы 1936 г., когда Рузвельт победил во всех штатах, кроме Вермонта и Мэна, показали, что апелляция к народу с целью пресечения реформ "нового курса" - дело малоперспективное.
      После выборов 1934 г. противники реформ связали свои надежды с Верховным судом США, являвшимся последней твердыней традиционализма в системе государственных органов. Надо сказать, что большинство господствующего класса, настроенное в связи со сдвигом "нового курса" влево антирузвельтовски, пошло не за Лигой свободы и тем более не за фашиствующими демагогами. Оно поддерживало именно силы традиционного консерватизма, имевшие особенно прочные позиции в судебном корпусе, но достаточно влиятельные и в конгрессе и в обеих партиях, особенно в республиканской. Верховный суд сначала оправдывал надежды правого лагеря, аннулировав в 1935 - 1936 гг. 12 законов "нового курса", среди них два важнейших статута "ста дней" - НИРА и о регулировании сельского хозяйства. НИРА был единодушно признан неконституционным по двум соображениям: ввиду неправомочной передачи законодательных прерогатив в руки исполнительной власти и регулирования внутриплатной торговли, не относящейся к компетенции федерального правительства66. Красной нитью через все эти постановления проходила линия на пресечение активного государственного вмешательства в социально-экономические отношения и на недопущение уступок трудящимся, то есть борьба с либеральным этатизмом ньюдилеров.
      Суды, таким образом, замахнулись на самое существенное в тех средствах, с помощью которых правительство Рузвельта стремилось укрепить основы буржуазного строя, подвергнувшиеся столь суровым испытаниям в ходе кризиса и депрессии. Правящий класс оказывался все более глубоко расколотым по ключевым вопросам политической стратегии. Рузвельтовский курс в социально-экономической политике находил поддержку у части крупных капиталистов. Такие лидеры делового мира, как Г. Гарриман, М. Тэйлор, А. Джанинин, У. Тигли, Д. Своуп, У. Олдрич, А. Гарриман, Т. Уотсон и др., шли вместе с Рузвельтом. Но ведущие монополистические круги всерьез воспротивились его реформаторству. Тем не менее это не привело к ликвидации "нового курса" и даже не предотвратило сдвига социальной политики влево. В середине 30-х годов ньюдилеры оказались в политическом измерении сильнее, чем можно было бы предположить на основании простого арифметического подсчета сторонников и противников "нового курса" в господствующем классе. Эта, так сказать, дополнительная сила ньюдилеров заключалась в широкой поддержке масс и в осознании ими политической рациональности как шагов навстречу требованиям низов, так и мер по реформированию традиционных частнособственнических устоев. Рузвельт не боялся сдвинуться, по его словам, "немного левее центра"67, ибо понимал, что в конечном счете это служит укреплению власти сильных мира сего, которые или по недопониманию или по соображениям политической тактики в своем большинстве теперь дружно выступили против него.
      После сокрушительного поражения республиканцев и всего реакционного лагеря на выборах 1936 г. аннулирование Верховным судом важнейших социальных законов 1935 г., вполне вероятное в свете уже определившейся линии судебного корпуса, могло вызвать непредсказуемые по результатам, крайне опасные социальные взрывы. Президент твердо осознавал, что за эти законы ему надлежит бороться. Решиться на открытую конфронтацию с Верховным судом было не просто, так как юридический олимп США издавна пользовался непререкаемым авторитетом. Но обстановка требовала нанесения своего рода упреждающего удара, пока Верховный суд не сделал опрометчивых шагов по ликвидации основных законов 1935 г., нашедших широкую поддержку в массах. В этом свете и следует рассматривать шумную кампанию 1937 г. по реформированию судов68. Формально рассуждая, Рузвельт потерпел поражение, так как его план судебной реформы не прошел. Но сами дебаты сыграли определенную роль в переориентации Верховного суда, чего Рузвельт и добивался в первую очередь. Пока шли горячие политические споры, Верховный суд принял три исключительно важных постановления, санкционировавших законы Вагнера и о социальном страховании и признавших конституционность штатных статутов о регулировании условий труда рабочих. Это в корне ослабило силу направленного против Верховного суда заряда и во многом предопределило негативный результат при решении в конгрессе вопроса о реформе судебной системы.
      У современников, а позднее и в буржуазной историографии сложилось немало ложных стереотипов в понимании исхода событий, связанных с дебатами вокруг судебной реформы. Противники Рузвельта явно преувеличили степень поражения президента. Они упустили из виду нечто более существенное - то, что эта кампания помогла "перевоспитанию" судебного корпуса и содействовала одобрению им мероприятий "нового курса". Сторонники Рузвельта, а затем и часть его противников допустили преувеличения другого рода, гипертрофировав роль кампании 1937 г. в изменении линии судов. Тем самым они игнорировали или преуменьшили значение движения масс за прогрессивные социальные преобразования. В решениях 1937 г. Верховный суд широко оперировал социально-экономическими аргументами, отказавшись от реакционного правового легализма, ранее господствовавшего в судебных воззрениях. Это была победа концепций социологической школы права, в формулирование которых большой вклад внес О. У. Холмс, являвшийся членом Верховного суда в 1902 - 1932 гг. Социологическая школа ставила на первое место не формально-правовую логику, а факты реальной социально-экономической жизни. Только в конце 30-х годов получила признание классическая формула Холмса: "Право живет не в логике, а в опыте", выведенная им еще в 1881 г. в книге "Общее право"69. Судебная система США отныне прочно вставала на государственно-монополистические рельсы, проложенные социально-экономическими мероприятиями "нового курса", к которым исполнительная и законодательная ветви государственной власти уже успели приспособиться.
      Понимание того, что интересы спасения капитализма как системы требовали отказа от "твердого индивидуализма", породило соответствующие этатистские, государственно-монополистические доктрины в идеологии, развившиеся на корнях, которые были пущены в американскую почву еще в последней четверти XIX в. Традиционный либерализм в годы "нового курса" завершил наметившуюся в конце XIX в. эволюцию70 от негативного взгляда на возросшую роль государства в социально- экономическом процессе к позитивному. Волюнтаристский, манчестерский либерализм тем самым превратился в новую, государственно-Монополистическую категорию - неолиберализм. Призванный создать альтернативу, с одной стороны, социализму, а с другой - крайней реакции, "неолиберализм искал способ совмещения индивидуалистических традиций с концепцией регулируемой экономики и реформистской социальной теории"71.
      Неолиберализм - это левоцентристский вариант государственно-монополистической идеологии, нашедший свое институциональное и политическое прибежище в заполненных ньюдилерами органах государственной власти и рузвельтовском крыле демократической партии. Формированию и становлению неолиберализма как левоцентристского буржуазного этатизма сильнейший импульс был дан массовыми народными движениями. Хотя никакой "рузвельтовской революции" не произошло, "новый курс", по оценке, содержащейся в заявлении Компартии США в декабре 1962 г., был "одной из самых прогрессивных страниц" в истории США72. Поступь преобразований была настолько стремительной, что за нею не поспевали многие идеологи американского капитализма, опутанные догмами "твердого индивидуализма". Это питало миф о крушении "старого порядка", хотя в действительности речь шла о его трансформации, правда, глубокой и всесторонней, в духе ГМК и в неолиберальных формах.
      В годы "нового курса" произошло изменение в соотношении сил двух главных буржуазных партий США, осуществилась основательная партийная перегруппировка, открывшая новый этап в истории двухпартийной системы73. Сложившаяся в результате Гражданской войны и Реконструкции конфигурация партий была системой республиканцы - демократы, в которой ведущую роль играла республиканская партия. Это была консервативная, малодинамичная комбинация, неспособная к решению проблем, поставленных общим кризисом капитализма. Не сумев преодолеть догмы традиционного индивидуализма, она в начале 30-х годов переживала глубочайший кризис. Особенно сильную идейно-политическую катастрофу потерпела республиканская партия.
      На первые роли вышла демократическая партия, и двухпартийная система с середины 30-х годов функционирует уже как конфигурация демократы - республиканцы. Изменения в социальной базе, выразившиеся главным образом в урбанизации ее электората, сделали демократическую партию более приспособленной к восприятию идей буржуазного коллективизма и социального маневрирования. Подавляющее большинство рабочих (особенно состоящих в профсоюзах), фермеров, средних слоев и интеллигенции перешли в лагерь демократов. От республиканской партии откололась и негритянская община. Этнические и религиозные меньшинства совершенно определенно повернули в сторону партии Рузвельта74. Сложилось аморфное политическое объединение, получившее название "рузвельтовская коалиция"75. В этой эволюции огромную роль сыграл Рузвельт, крупнейший государственный и политический деятель США XX века76.
      В реформаторских движениях конца XIX в. на первом месте стояли фермерские вопросы. И в годы "прогрессивной эры" при всем усилении значимости урбанизма проблемы социального обеспечения, признания профсоюзов и регулирования условий труда еще не заняли центрального места, хотя уже вполне определенно встали в повестку дня. Кризис 1929 - 1933 гг. убедительно показал, что всякая сколько-нибудь существенная социальная проблема прежде всего касается рабочего класса и городских средних слоев, что не уменьшало важности аграрного реформаторства. Стало ясно и то, что никакая реформа невозможна без активного и постоянного вовлечения федерального правительства в процесс модификации сложившихся структур. Республиканцы не смогли взять на вооружение ни идею этатизма, ни доктрину социального маневрирования. Демократы же, в силу особенности их социальной базы и обретенных в ходе истории традиций, а также благодаря тому, что в период потерпевшего в 1929 г. крах спекулятивного процветания 20-х годов они находились в оппозиции, сумели включить в свой арсенал и то и другое. Это позволило им построить политический механизм для борьбы с последствиями кризиса, удержания масс на орбите буржуазного мировоззрения. Поэтому и произошел редкий в истории двухпартийной системы разрыв в степени влияния партий в обществе и наметилась чрезмерная отдаленность их друг от друга. Была нарушена такая важная закономерность в функционировании двухпартийного механизма США, как сбалансированное соотношение между принципами консенсуса и альтернативы во взаимодействии партий.
      Республиканские лидеры не сразу уяснили, что потеря ими власти в 1932 г. не была каким-то случайным и не очень значительным явлением, что именно их партии, а не демократам предстояло бороться за привлечение избирателей на свою сторону. Но даже когда они поняли это, выявилось, что республиканское руководство не способно ни предложить реальной альтернативы курсу демократов, ни примириться, в стиле консенсуса, с нововведениями. Это грозило опасным для господствующего класса нарушением стабильности двухпартийной системы. Сначала республиканцы противопоставили неолиберализму демократов вчерашние лозунги "твердого индивидуализма". Столкнувшись с очевидной неэффективностью и непривлекательностью обветшалых догм, идеологи и политические лидеры республиканской партии начали мучительные поиски путей обновления своего идейного багажа. После сокрушительного поражения 1936 г. и в связи с тем, что даже такая, казалось, неприступная твердыня реакционного индивидуализма, как Верховный суд, дала в 1937 г. трещину, выработка более реальной альтернативы "новому курсу" на основе признания позитивности этатизма активизировалась77.
      Республиканцы неожиданно успешно выступили на выборах 1938 г. Конечно, о завоевании большинства в конгрессе не могло быть и речи, но дела свои они существенно поправили. Это объясняется не столько этатистским обновлением идеологии республиканской партии, сколько экономическим кризисом 1937 - 1938 гг., подорвавшим политические позиции демократов, особенно их левоцентристского крыла. Но надо сказать, что начиная с 1937 г. республиканцы уже несколько по-иному сопротивлялись "новому курсу", отказавшись от крайностей 1933 - 1936 гг. Это создавало точки соприкосновения республиканцев с правоцентристским крылом демократов, главным образом с южанами, и в 1937 - 1939 гг. в конгрессе сложилась консервативная коалиция республиканцев и южных демократов (диксикратов)78. Еще более прочные коалиции аналогичного типа образовались на уровне штатов.
      Партийная перегруппировка 30-х годов осуществилась в рамках традиционных партий, лишь изменив соотношение сил между ними и основательно подновив их идейно- политические установки. Если демократы перешли на рельсы неолиберализма, то республиканцы с конца 30-х годов начали усваивать принципы неоконсерватизма - этого правоцентристского варианта государственно-монополистической идеологии и политики, отличающегося от левоцентристской неолиберальной системы в первую очередь тем, что, признавая позитивность этатизма, он менее, чем неолиберализм, активен во внедрении принципов огосударствления. Кроме того, неоконсерваторы направляют активизированное государство в значительно большей степени против трудящихся масс, чем это делают неолибералы. В оформление неоконсерватизма республиканцев крупный вклад внесла группа их новых лидеров, пришедших к руководству партии в конце десятилетия, - У. Уилки, Т. Дьюи, Р. Тафт, Г. Стассен, Дж. Гамильтон. Принципы правоцентристского этатизма нашли известное отражение в предвыборной программе партии в 1940 г. С известной натяжкой можно говорить "о неоконсервативном характере республиканской платформы"79.
      Если рассматривать "новый курс" как органическое единство двух процессов - форсированного развития государственно-монополистического регулирования и глубоких социальных реформ с учетом требований масс, - то 1939 г. можно считать годом его окончания. После выборов 1938 г., по оценкам буржуазной печати, рузвельтовский лагерь оказался "в замешательстве относительно следующей фазы нового курса"80, президент был "склонен двигаться с осторожностью" в своих взаимоотношениях с конгрессом и демонстрировал "умеренность"81. Газеты единодушно писали, что Белый дом не предложил ничего существенного законодателям, собравшимся на сессию в январе 1939 г. Спикер палаты представителей консервативный демократ из Алабамы У. Бэнкхэд заявил в связи с началом работы 76-го конгресса, что главные цели "нового курса" "практически достигнуты" и необходимость в дальнейших реформах отпала82. В ежегодном послании о положении страны, с которым. Рузвельт обратился к конгрессу 4 января 1939 г., и в самом деле не выдвигались никакие реформы. Ньюдилеры сделали большую уступку требованиям правого лагеря о сокращении социальных расходов и о прекращении нововведений. Президент официально провозгласил окончание "периода внутренних конфликтов, связанных с нашей программой реформ"83. Средства буржуазной пропаганды приветствовали этот сигнал к отбою.
      Но такой поворот событий не был демонтажем "нового курса". Устояло все основное социально-экономическое законодательство, и, что еще более важно, этатистские, государственно-монополистические структуры и принципы утвердились в организме американского общества. Государственно-монополистическая поступь "нового курса" оказалась необратимой. Она через некоторое время в результате второй мировой войны лишь приняла иные, более консервативные формы. Государственное регулирование экономики и социальная инфраструктура, будучи главным наследием "нового курса", в какой-то степени содействовали повышению приспособляемости американского капитализма к условиям новейшего времени. Однако "встроенные стабилизаторы" уже успели доказать свою беспомощность под ударами обостряющегося общего кризиса капитализма. Экономические потрясения последующих десятилетий доказали это воочию.
      Примечания
      1. Francis Brown E. The American Road to Fascism. - Current History, July 1933.
      2. Hoover H. The Challenge to Liberty. N. Y. 1934.
      3. Commager H. Farewell to Laissez-Faire. - Current History, August 1933; ejusd. "Reegimentation": A New Bogy. - Current History, July 1934. В создании апологетическом концепции "нового курса" большую роль сыграла вышедшая в 1933 г. книга журналиста Э. Линдли: Lindley E. The Roosevelt Revolution: First Phase. N. Y. 1933.
      4. Frank G. America's Hour of Decision. Crisis Points in National Policy. N. Y. 1934.
      5. Moley R. A. After Seven Years. N. Y. 1939.
      6. Rauch В. A History of the New Deal. 1933 - 1938. N. Y. 1944.
      7. Hacker L. Shaping of the American Tradition. N. Y. 1947; Commager H. The American Mind. New Haven. 1950; Hofstadter R. The Age of Reform. From Bryan to FDR. N. Y. 1956; Schlesinger A. Jr. The Age of Roosevelt. Vol. 1 - 3. Cambridge. 1957-1960; Hicks J. Republican Ascendancy. 1921 - 1933. N. Y. 1950; Leuchtenburg W. Franklin D. Roosevelt and the New Deal. 1932 - 1940. N. Y. 1963; Degler С ed. The New Deal. Chicago. 1970; Freidel F. Franklin D. Roosevelt. Launching of the New Deal. Boston. 1973.
      8. Flynn J. The Roosevelt Myth. N. Y. 1948; Robinson E. The Roosevelt Leadership, 1933 - 1945. Philadelphia. 1955.
      9. См. антирузвельтовскую антологию: Boskin J. Opposition Politics: The Anti-New Deal Tradition. Beverly Hills. 1968.
      10. Bernstein B. The New Deal: The Conservative Achievements of Liberal Reforms. In: Toward a New Past. N. Y. 1968; Williams W. A. The Contours of American History. Chicago. 1966; The New Deal Thought. Indianapolis. 1966; Conkin P. FDR and the Origins of the Welfare State. N. Y. 1967; О "новых левых" в американской историографии см. Мальков В. Л. К вопросу о современном состоянии американской буржуазной историографии (кризис методологических основ и практика конкретных исследований). В кн.: Критика современной буржуазной и реформистской историографии. М. 1974; Американская историография внутриполитических проблем в послевоенный период. М. 1974; Дементьев И. П. Основные направления и школы в американской историографии послевоенного времени. - Вопросы истории, 1976, N 11; Гаджиев К. С. Некоторые проблемы современной американской "новой левой" историографии. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1977.
      11. Kirkendall R. The New Deal As Watershed: The Recent Literature. - Journal of American History, March 1968. Этому же посвящен и историографический раздел А. Ромаско в коллективном труде о "новом курсе", вышедшем в 1975 г.: Romasco А. Hoover - Roosevelt and the Great Depression: A Historiographic Inquiry into a Perennial Comparison. In: The New Deal. Columbus. 1975. Vol. 1, pp. 3 - 26.
      12. Из новейших трудов отметим две монографии. Э. Розен подвергает критике концепцию континуитета и проводит мысль, что "новый курс" резко порывает с гуверовской традицией. Э. Хоули же более осторожен в своих суждениях. "Но все же, - заключает он, - в более широком контексте продолжающегося поиска Америкой либерального, но упорядоченного механизма смена власти в 1933 г. является важным водоразделом" (Rosen E. Hoover, Roosevelt, and the Brain Trust. From Depression to New Deal. N. Y. 1977, p. 40; Hawley E. The Great War and the Search for a Modern Order. A History oi the American People and Their Institutions, 1917 - 1933. N. Y. 1979, p. 213).
      13. Мальков В. Л. "Новый курс" в США. Социальные движения и социальная политика. М. 1973, с. 362.
      14. Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt (FDR. Public Papers). N. Y. 1938 - 1950. Vol. 2, p. 27.
      15. Historical Statistics of the United States. Colonial Times to 1957. Washington. 1961, p. 626.
      16. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 403 - 404.
      17. Ibid. Vol. 3, pp. 64 - 76.
      18. De Bedts R. The New Deal's SEC. The Formative Years. N. Y. 1964, p. 198.
      19. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 213 - 215; vol. 3, pp. 90 - 92.
      20. Lynch D. The Concentration of Economic Power. N. Y. 1947, pp. 127 - 128.
      21. Documents of American History. Vol. 1 - 2. N. Y. 1949. Vol. 2, pp. 452 - 456.
      22. Annals of America. Vol. 1 - 18. Chicago. 1968. Vol. 15, pp. 208 - 209.
      23. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 276 - 277.
      24. Investigation of Concentration of Economic Power. Final Report and Recommendations of the Temporary National Economic Committee. Washington. 1941, p. 5.
      25. Investigation of Concentration of Economic Power. Temporary National Economic Committee. Monograph N 21. Washington. 1940, pp. 299 - 300.
      26. Обстоятельный анализ этой проблемы см.: Язьков Е. Ф. Аграрная политика правительства Рузвельта и фермерское движение в США в 1933 - 1935 годах. - Новая и новейшая история, 1957, N 3; Золотухин В. П. Фермеры и Вашингтон. М. 1968.
      27. FDR. Public Papers. 1938 volume, p. 94.
      28. Historical Statistics of the United States, p. 283.
      29. Lekachman R. The Age of Keynes. N. Y. 1966, p. 115.
      30. FDR. Public Papers. 1938 volume, pp. 221 - 248.
      31. Lekachman R. Op. cit., p. 115.
      32. Historical Statistics of the United States, pp. 143, 664.
      33. Ibid.
      34. Ibid., p. 409.
      35. Хансен Э. Послевоенная экономика США. М. 1966, с. 52.
      36. Historical Statistics of the United States, pp. 409, 724.
      37. Ibid.
      38. Ibid., p. 73.
      39. Perkins F. The Roosevelt I Knew. N. Y. 1948, p. 182.
      40. CIO News, 8.III.1940; 21.VII.1941.
      41. Historical Statistics of the United States, p. 73.
      42. См. подробнее: Язьков Е. Ф. Стачечное движение сельскохозяйственного пролетариата США в 1929 - 1935 гг. М. 1962; Наджафов Д. Г. Народ США против войны и фашизма. 1933 - 1939 гг. М. 1969. История рабочего движения в США в новейшее время 1918 - 1965 гг. Т. 1. М. 1970, гл. VII-XI.
      43. Historical Statistics of the United States, p. 98.
      44. Очерка новой и новейшей истории США. М. 1960. Т. 2, с. 211.
      45. Oral History Collection of Columbia University. Norman Thomas, p. 58.
      46. Johnston E. America Unlimited. Garden City. 1944, p. 179.
      47. Мальков В. Л. Гарри Гопкинс: страницы политической биографии. - Новая и новейшая история, 1979, NN 2 - 4.
      48. FDR. Public Papers. Vol. 2, p. 241; Georgetown University Library. Special Collection Division. Robert F. Wagner Papers. Box 326. New Deal Agencies. F. Holmes to D. Delman. September 2, 1944, PWA, p. 1.
      49. Investigation of Concentration of Economic Power. Hearings Before the Temporary National Economic Committee. Pt. 1. Washington. 1939, p. 225.
      50. Historical Statistics of the United States, p. 719.
      51. Шкундин М. З. К истории государственно-монополистической социальной политики США. 1929 - 1939. М. 1980.
      52. Docurrents of American History. Vol. 2, pp. 505 - 514; Historical Statistics of the United States, pp. 198 - 199.
      53. Мальков В. Л. Рабочая политика Ф. Рузвельта (1933 - 1940 гг.). - Вопросы истории, 1965, N 9.
      54. См. подробнее: Попов А. А. США: государство и профсоюзы. М. 1974, с. 41 - 66; Сивачев Н. В. Правовое регулирование трудовых отношений в США. М. 1972, с. 111 - 125.
      55. Monthly Labor Review, August 1936, pp. 368 - 369.
      56. Franklin D. Roosevelt Library. Official File 3295. Wage and Hour Division. An Explanation of the Fair Labor Standards Act of 1933, pp. 6 - 7; E. Andrews to the President, December 28, 1938.
      57. FDR. Public Papers. Vol. 2, pp. 223 - 237.
      58. Ibid. 1937 volume, p. 5.
      59. Ibid., pp. 465 - 472.
      60. Bernstein B. Op. cit., p. 279.
      61. A Documentary History of the Negro People in the United States. 1933 - 1945. Secaucus. N. Y. 1974, p. 168; The New Deal. Columbus. Vol. 1, p. 188.
      62. Eight Negro Bibliographies. N. Y. 1970. Number 7. The Lynching Records of Tuskegee Institute, p. 10.
      63. The Negro in Depression and War. Prelude to Revolution, 1930 - 1945. Chicago. 1969, pp. 181 -192.
      64. Wolfskill G. The Revolt of Conservatives: American Liberty League 1933 - 1940. Boston. 1962.
      65. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 144 - 152.
      66. Documents of American History. Vol. 2, pp. 458 - 463.
      67. Perkins F. Op. cit., p. 333.
      68. Мальков В. Л., Наджафов Д. Г. Америка на перепутье. 1929 - 1938. М. 1967, с. 159 - 170.
      69. Holmes О. The Common Law. Boston. 1963, p. 5.
      70. Согрин В. В. Истоки современной буржуазной идеологии в США. М. 1975.
      71. Мальков В. Л. "Новый курс" в США, с. 178.
      72. Political Affairs, December 1962, p. 11.
      73. Дементьев И. П. и др. К вопросу о периодизации истории двухпартийной системы США. В кн.: Вопросы методологии и истории исторической науки. М. 1978.
      74. Jensen R. Party Coalitions and Search for Modern Values: 1820 - 1970. In: Emerging Coalitions in American Politics. San Francisco. 1978.
      75. Печатнов В. О. Демократическая партия США: избиратели и политика. М. 1980, с. 41.
      76. Яковлев Н. Н. Франклин Рузвельт - человек и политик. М. 1965.
      77. Маныкин А. С. Республиканская партия США в поисках альтернативы "новому курсу". - Вестник Московского университета, история, 1978, N 5.
      78. Patterson J. Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress. 1933 - 1939. Lexington. 1967.
      79. Кредер А. А. Американская монополистическая буржуазия и "новый курс" Ф. Д. Рузвельта (1932 - 1940 гг.). В кн.: Американский ежегодник 1979. М. 1979, с. 148.
      80. Kansas City Times, 1.XII.1938.
      81. Philadelphia Inquirer, 14.XII.1938.
      82. New York Herald Tribune, 8.I.1939.
      83. State of the Union Messages of the Presidents. 1790 - 1966. Vol. 3. N. Y. 1967, p. 2846.
    • Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в.
      By Saygo
      Ивонин Ю. Е. Западная Европа и Османская империя во второй половине XV-XVI в. // Вопросы истории. - 1982. - № 4. - С. 68-84.
      В результате захвата турками Константинополя (1453 г.) и их последующего распространения на Балканский полуостров в лице Османской империи возник мощный фактор угрозы для Западной Европы. Ф. Энгельс сравнивал турецкую экспансию XV и XVI столетий с арабским нашествием VIII века1. Но к концу XVI в. этот фактор стал терять свое прежнее значение, и в XVIII-XIX веках Османская империя ради сохранения своих владений, и подавления национально-освободительного движения покоренных ею народов ищет покровительства у западноевропейских государств.
      Восточный вопрос являлся одним из крупнейших узлов международных противоречий нового времени, в нем весьма причудливо переплетались экономические и политические интересы многих ведущих государств Европы.
      Предыстории восточного вопроса и политической истории Османской империи посвящена огромная литература. Остается, однако, ряд нерешенных вопросов, часть из которых мы попытаемся осветить. В задачу настоящей статьи входит рассмотрение разносторонних, и в первую очередь политических, отношений ведущих государств Западной Европы с Османской империей в XV-XVI веках. Причем акцент делается на политике западноевропейских государств по отношению к Турции. В более узком смысле нашей задачей является изучение причин перелома в отношениях Западной Европы и Османской империи. Часто встречающееся в литературе мнение о том, что решающим моментом было морское сражение 7 октября 1571 г. при Лепанто, в котором испано-венециано-папский флот одержал победу над турецким, мало что объясняет, ибо эта победа решала исключительно проблему турецкой экспансии в Западном Средиземноморье. К тому же военный успех в битве при Лепанто ни политически, ни экономически в должной мере не был реализован. Истоки перелома надо искать во всем комплексе экономических, социальных, политических и религиозных процессов, происходивших в Западной Европе и Османской империи, и в их взаимоотношениях, особенно в период наибольшего взаимодействия, т. е. во второй половине XV-XVI веке.
      В буржуазной историографии существует несколько достаточно ярко выраженных тенденций, которые, несмотря на различия в интерпретации политических событий, сходны в одном - в игнорировании экономических и социально-политических аспектов политики западноевропейских государств в отношении Османской империи. Одна из них берет начало в первой половине XIX в., когда началось серьезное изучение отношений западноевропейских держав с Турцией. Й. Хаммер, И. Цинкайзен и в начале нынешнего столетия Н. Йорга2, введя в научный оборот обширный фактический материал, дали исключительно политическую интерпретацию проблемы. Наиболее четко это направление отразилось в работах Л. Ранке, считавшего, что перелом в отношениях Западной Европы и Порты произошел вследствие ошибок султана Сулеймана I Кануни (1520 - 1566 гг.) во внутреннем управлении, а именно из-за вмешательства женщин гарема в государственные дела, и утверждения испано-австрийской державы Габсбургов, отчего "христиане довольно сильно могли противостоять врагу в Африке, Испании и Венгрии"3.
      Установки школы Ранке, заменявшей анализ исторических явлений изложением фактов дипломатической истории, сказываются и в той трактовке перелома в отношениях Западной Европы с Османской империей, которую давал такой крупный французский историк, как Р. Мунье, видевший причины этого перелома в структуре мусульманской семьи, существовании полигамии и гарема, а также неопределенности права наследования4. Описательность и поверхностность преобладают и в таком солидном издании, как "Кэмбриджская новая история"5.
      Рассматривая захват турками Константинополя и падение Византии в 1453 г., как водораздел между средневековой и новой историей, западногерманский турколог Ф. Бабингер стремился тем самым как бы подчеркнуть, что историческое развитие Османской империи с того времени становилось частью общеевропейского исторического процесса6. В работах современного турецкого историка Х. Иналджыка (ныне работающего в США) настойчиво проводится идея о том, что Турция в эту эпоху влилась в общий поток европейского экономического развития, приведшего к современному капитализму7. Но при этом ни тот, ни другой исследователи даже не попытались поставить вопрос о разнице уровней социально-экономического и политического развития западноевропейских государств и Османской империи, что, естественно, затрудняло понимание их роли во всемирной истории.
      С 40-х годов XX в. проблемы истории Османской империи и в особенности ее отношений с западноевропейскими государствами стали привлекать большое внимание историков США. Это связано с экономической и политической экспансией американского империализма на Ближнем Востоке и в Восточном Средиземноморье. Для американской историографии свойственно стремление характеризовать государственный строй Османской империи как "империализм"8, т. е. налицо модернизаторские тенденции. Империализм лишается времени и пространства, его легко распространить на любую эпоху и формацию. Весьма рельефно такой подход выступает у К. Кортепетера, считающего, что проблемы Османской империи свойственны всем империям9. Не меняет сути дела и замена П. Шуге термина "империализм" понятием "пограничные общества", которым будто бы всегда свойственно стремление к расширению своей территории (к этим обществам автор относит и Османскую империю, и Россию XVI-XIX вв., и США прошлого века10, объединяя эти государства без учета способов производства, господствовавших в них). Подобная трактовка турецкой экспансии приводит и к неверному пониманию роли отношений между Османской империей и Западной Европой в мировой истории.
      Модная в буржуазной историографии со времени трудов А. Тойнби периодизация всеобщей истории по цивилизациям сказалась и в исследованиях Ф. Броделя, объясняющего начало кризиса Османской империи упадком средиземноморской цивилизации11. Американский исследователь Э. Хесс трактует проблему отношений Западной Европы и Османской империи как столкновение двух мощных цивилизаций12.
      Правильное понимание проблемы возможно лишь на основе марксистско-ленинской методологии, т. е. при учете уровней социально-экономического развития как западноевропейских государств, так и Османской империи. В XVI в. Западная Европа вступала в капиталистическую эру13; это не означало, конечно, что процессы становления капитализма везде протекали успешно. Напротив, они проходили неравномерно и испытывали тенденцию не только к необратимому, но и к обратимому варианту развития14. Одним из основных признаков кризиса феодализма и генезиса капитализма было возникновение национальных централизованных государств. Этому процессу пытались так или иначе препятствовать две универсальные силы западноевропейского средневековья - Священная Римская империя и папство, особенно при Карле V Габсбурге (1519 - 1555 гг.), стремившемся создать единую католическую монархию и поддерживавшем реакционные политические силы в Западной Европе.
      Необходимо отметить, что в эту эпоху (в значительной мере по причине формирования общеевропейского рынка и начала процесса создания мирового рынка) Европа из "суммы государств" становилась их системой. "Вся Западная и Центральная Европа, включая сюда и Польшу, развивалась теперь во взаимной связи"15. Итальянские войны между Францией и Германской империей (1494 - 1559 гг.), начавшаяся в XVI в. Реформация, это крупнейшее антифеодальное социально-политическое и идеологическое движение, а также Шмалькальденская война 1546 - 1548 гг., т. е. война между Карлом V и союзом немецких протестантов (Шмалькальденский союз образован в начале 1531 г.) предопределили далеко не равнозначное, а подчас и прямо противоположное отношение различных государств и политических сил Западной Европы к Турецкой империи.
      Иную картину являла собой Османская империя. Турецкое общество того времени шло по пути развития феодальных отношений, что выражалось в росте частного феодального безусловного землевладения - мюльков - за счет дарений султана, а также в том, что опорой империи и двигательной силой ее агрессивных войн был класс турецких феодалов, набиравшийся сил в процессе и в итоге завоеваний16. Необходимо заметить, что в последнее время наметилась тенденция к переосмыслению представлений о феодальном господствующем классе Османской империи, в частности рассмотрению его не как наследственной аристократии крови, связанной с землевладением17.
      Во второй половине XV - начале XVI в. в Турции существовали все три формы феодальной ренты при преобладании натуральной и денежной. Значительную часть населения составляли кочевые племена, еще не осевшие на землю и занимавшиеся скотоводством. Применялся и труд рабов, которых давали войны (вопрос о роли рабовладельческого уклада в хозяйственном развитии империи все еще является дискуссионным). Во второй половине XV в. Османская империя сложилась в основных чертах, сохранившихся в течение ряда последующих столетий18. Стимулами, побуждавшими турецких феодалов вести грабительские войны, были: стремление к захвату чужих земель, эксплуатация и ограбление местного населения, стремление овладеть важными в стратегическом отношении территориями с тем, чтобы превратить их в плацдарм для дальнейших захватов, и т. д. Вследствие этого Османская империя оказалась неспособной связать Европу с Востоком и восточными рынками и сыграть свою роль в процессе т. н. первоначального накопления в западноевропейских странах. Характеризуя причины, препятствовавшие нормальному экономическому развитию феодальной Турции, Энгельс писал: "В самом деле, турецкое, как и любое другое восточное господство несовместимо с капиталистическим обществом; нажитая прибавочная стоимость ничем не гарантирована от хищных рук сатрапов и пашей; отсутствует первое основное условие буржуазной предпринимательской деятельности - безопасность личности купца и его деятельности"19.
      Естественно, что при этих исходных позициях отношения между Западной Европой и Османской империей неизбежно должны были приобрести сложный и противоречивый характер. Завоевание турками славянских государств Балканского полуострова и захват в 1453 г. Константинополя поставили Западную Европу перед угрозой турецкого вторжения. Близорукая политика римских пап и германских императоров, ставивших условием помощи Византии подчинение православной церкви римскому престолу, обернулась в конце концов угрозой с востока и возникновением нового узла международных противоречий.
      Папство, а затем и германские императоры попытались противопоставить возросшей турецкой угрозе обветшавшую средневековую идею крестового похода против турок. Лозунг борьбы христиан против мусульман-турок был формой, в которую должно было облечься это военно-политическое мероприятие20. Реставрация идеи крестового похода произошла во время соборного движения, точнее, после Базельского собора 1431 - 1449 годов21. Но соборы отражали уже национальные интересы отдельных стран, поэтому зачастую призывы к проведению крестового похода расценивались как предлог для укрепления морального и политического авторитета папской власти. У папства, как заметил швейцарский историк Г. Пфефферман, было двойственное положение: осуществляя функции духовного главы всего католического мира, римские папы в то же время были территориальными князьями в Италии и постоянно вмешивались в европейские дела. Немудрено, что зачастую они сказывали своим детям и родственникам большую помощь, чем общему делу борьбы с турецкой угрозой22. Более того, папа Александр VI Борджа подстрекал турецкого султана Баязида II напасть на Венецию, с которой папская курия враждовала из-за ряда земель в Италии23.
      В начале понтификата Льва X (1513 - 1521 гг.) П. Джустиниани и П. Кверини составили мемориал, основной мыслью которого было: если христиане нанесут поражение туркам, мамелюки" и персы им не страшны. Сам Лев X, неоднократно призывавший западноевропейских монархов принять участие в крестовом походе, 6 марта 1518 г. издал буллу, провозглашавшую пятилетнее перемирие среди католических государств и грозившую отлучением от церкви за его нарушение24.
      Начиная с Льва X и до 50-х годов XVI в. римские папы проводили антитурецкую политику, что было связано с возникавшей время от времени опасностью вторжения турок в Италию. Но когда в 1552 г. французские войска заняли Сиену, в которой папа Юлий III имел личные и фамильные связи, папская курия пыталась начать переговоры с турками (хотя и безуспешно), т. к. Порта уже в течение нескольких десятилетий являлась союзником Франции. Папа Павел IV, начав войну против испанского короля Филиппа II, рассчитывал на помощь Франции и ее связи с Османской империей25. Но после завершения Тридентского собора (1545 - 1563 гг.), ставшего главным орудием Контрреформации в XVI в., и начала религиозных войн во Франции, на которую уже нельзя было больше рассчитывать, папство пошло на сближение с Испанией, главным противником турок в Западной Европе.
      Отношение светских государей Западной Европы к идее крестового похода с самого начала было достаточно прохладным. В апреле 1454 г. император Фридрих III по просьбе папы созвал конгресс в Регенсбурге, но ни сам он, ни другие европейские монархи, за исключением польского короля, туда не явились. Энергичные призывы Э. С. Пикколомини, ставшего папой Пием II, в конечном счете успеха также не имели26. Турки не могли не обратить внимания на пассивность европейских монархов. В написанных в конце XV в. "Записках янычара" серба Константина Михайловича, долгое время прослужившего в янычарах, приводится высказывание одного из вельмож Мехмеда II, как нельзя лучше характеризующее реакцию турецких феодалов на бесплодные усилия организовать крестовый поход: "Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском папе, что намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров"27.
      Но было бы, конечно, неверно абсолютизировать пассивность западноевропейских монархий в турецком вопросе. Они действительно часто проявляли пассивность и уклончивость, но до тех пор, пока это не касалось их ближайших интересов, тем более что явная турецкая угроза стала нависать над ними лишь к началу 20-х годов XVI века.
      Долгое время считалось, что непосредственные контакты между государствами Западной Европы и Османской империей начались лишь в самом конце XV века. Исследования, проведенные Бабингером в турецких архивах, показали, что фактический правитель Флоренции Лоренцо Великолепный в интересах флорентийской торговли в Восточном Средиземноморье и вытеснения оттуда венецианцев вел переговоры с Мехмедом II (1451 - 1481 гг.). Но к 90-м годам связи Флоренции с Турцией были фактически прерваны из-за итальянских войн. Некоторые связи имели с турками и неаполитанские короли из Арагонской династии28.
      Следует заметить, что в XIV-XVI вв. радикальные народные движения и секты включали в свои наивные доктрины идею избавления от угнетения со стороны "своих феодалов" путем турецкого завоевания. Проявилась эта тенденция еще во времена турецких завоеваний на Балканах, а затем перенеслась и в Западную Европу. Например, нидерландские "морские гезы" носили на своих головных уборах амулеты с надписью "Лучше турки, чем папа".
      В литературе неоднократно утверждалось, что империя Карла V возникла как альтернатива турецким нашествиям. Однако, когда дед Карла V император Максимилиан I в начале XVI в. провозгласил идею реставрации Священной Римской империи, первым шагом в осуществлении которой должен был стать поход на Рим для коронования императорской короной подобно германским императорам X-XII вв., а следующим - крестовый поход против турок, вряд ли кто сомневался, что настоящая цель этих действий - получить деньги и солдат от германских князей для войны против Франции29. 12 ноября 1503 г. в Аугсбурге император издал мандат с призывом к курфюрстам и сословиям империи присоединиться к крестовому походу. Но, когда в 1515 г. посланник папы Льва X Э. да Витербо передал императору призыв папы участвовать в крестовом походе, тот воскликнул: "Вы с ума сошли! Я думаю, что вначале необходимо реформировать церковь. После этого проведем экспедицию"30.
      Усилению турецкой угрозы в Центральной Европе способствовали обстоятельства, связанные с наследованием венгерского престола. Ставший в 1458 г. королем Венгрии крупный магнат Матиаш Хуниади (Корвин) в течение многих лет воевал с Чехией, в результате чего к Венгрии были присоединены Моравия, Силезия и Лужицы. В 1477 - 1485 гг. он вел войну с Австрией (в 1485 г. венграми была оккупирована Вена). Матиаш Корвин намеревался стать германским императором, но в результате обострения его отношений с Империей ослабели оборонительные рубежи с Османской державой.
      В конце XV - начале XVI в. венгерские короли Владислав II и Лайош II (женатый на внучке Максимилиана I Марии) примирились с Габсбургами. Но сильная партия венгерского дворянства под предводительством Яноша Запольяи противопоставила союзу королей с Габсбургами свои связи с польскими Ягеллонами. Борьба этих партий свела на нет военные усилия Венгрии, что предопределило ее разгром турками и последовавший распад31.
      В 1525 г. было ясно, что Сулейман I готовит поход на Венгрию. Так как венгерский король Лайош II являлся союзником Габсбургов, его обращения за помощью к папе Клименту VII, враждовавшему тогда с Карлом V, к Венеции и английскому королю Генриху VIII повисли в воздухе. Отказавшись, по существу, от помощи Яноша Запольяи, Лайош II со своей небольшой армией, во много раз меньшей, чем турецкая, потерпел поражение при Мохаче 29 - 30 августа 1526 г. (сам король погиб).
      Сулейман был хорошо осведомлен о внутриполитической борьбе в Венгрии. Кроме того, его походу благоприятствовало состояние международных отношений в те годы. Во-первых, Османская империя к вступлению Сулеймана на престол значительно расширила свои владения. Консолидировался класс феодалов. Империя приблизилась к зениту своего могущества, что нельзя объяснить, как это часто делалось буржуазными историками, одними лишь военными и политическими талантами Сулеймана Великолепного.
      Становление военно-ленной системы способствовало дальнейшему расширению турецких завоеваний. В свою очередь, непрерывные завоевательные войны и необходимость держать в повиновании население завоеванных земель и попавшее в феодальную зависимость турецкое крестьянство сплачивали феодалов вокруг султана. Внутренние усобицы и крестьянские восстания, происходившие во время правления Баязида II, прекратились. К тому же турки более чем за полстолетия убедились, что западноевропейские государства не смогут предпринять наступательные действия против них.
      При султане Селиме I (1512 - 1520 гг.) турки нанесли поражение персам в битве в Чалдыранской долине 23 августа 1514 г., что открыло им дорогу в Египет, находившийся под властью союзников персов - мамелюков. Мамелюкское государство было ослаблено, раздиралось изнутри борьбой между мамелюкской верхушкой и местным населением. Экономическое и торговое могущество мамелюкского Египта было подорвано португальцами, вытеснившими арабских купцов с Индийского океана. Поражение мамелюков было предрешено32. После этих завоеваний военная мощь Османской империи значительно возросла, усилился класс турецких феодалов, окрепла центральная власть. Поднялось международное значение Турции и ее влияние на судьбы стран Европы, Азии и Африки, возросла опасность закабаления новых народов турецкими феодалами.
      Позиция Франции облегчила турецкую агрессию в Венгрии, в особенности после того, как французский король Франциск I обратился за помощью против Карла V к Сулейману I. Период с 20-х по 60-е годы XVI в. характеризовался наибольшим взаимодействием Османской империи с западноевропейскими государствами. Предопределено оно было, конечно, не только возросшей мощью империи, но и соотношением сил в Западной Европе, ибо этот же период являлся временем ожесточенного конфликта между Францией и Габсбургами, подъема Реформации, когда решались судьбы будущего развития и устройства Западной и Центральной Европы. Со стороны Франции борьба против Габсбургов в конечном счете носила прогрессивный характер, поскольку отражала тенденцию к созданию национальных суверенных государств в противовес универсалистской, наднациональной, реакционной политике Габсбургов.
      Позиция Франции по отношению к Османской империи отнюдь не была однозначной с самого начала и претерпела сложную эволюцию. Современник этих событий итальянский гуманист и политический деятель Ф. Гвиччардини в "Истории Италии" подчеркивал, что турецкая угроза способствовала началу итальянского похода французского короля Карла VIII33, т. к. его официальной конечной целью был крестовый поход против турок. Французская монархия руководствовалась территориальными интересами французского дворянства и в какой-то мере торговыми интересами купечества, нуждавшегося в транзитных пунктах в Италии в своей левантийской торговле34. Но во французской историографии долгое время занимала прочные позиции концепция А. Делаборда, в основу которой легла официальная версия Карла VIII35. В этой концепции так или иначе преобладает тенденция облагородить и придать религиозное облачение завоевательским целям французской монархии в Италии.
      Крестовый поход провозглашался Карлом VIII и его советниками под предлогом восстановления прав на султанский престол младшего сына Мехмеда II Джема, потерпевшего поражение в борьбе с Баязидом за трон. Переговоры между турецким султаном Баязидом II и римскими папами Иннокентием VIII и Александром VI, согласившимися за солидное вознаграждение удалить Джема с дипломатической сцены (как предполагают, Джем был отравлен), стали прецедентом в истории отношений Османской империи с Западной Европой. С тех пор турецкие султаны не только внимательно следили за расстановкой сил в Западной Европе, но и охотно предлагали союз и военную помощь в случае обострения европейских конфликтов. Во время похода Людовика XII в 1500 г. в Италию Баязид II, предвидя обострение франко-испанского конфликта, предложил неаполитанскому королю Федериго свою помощь в случае испанского наступления на Неаполь36. Воспользовавшись углублением франко-испанского конфликта, турецкий султан одержал победу над оставшейся в изоляции Венецианской республикой. Турки завладели Дураццо, Лепанто и рядом других земель, в том числе Ионическими островами. Война нанесла большой ущерб венецианской торговле, поэтому Венеции, по замечанию Ф. Гвиччардини, был "крайне необходим мир37.
      До франко-турецкого союза все-таки было далеко, ибо Габсбурги не заявили достаточно ясно о своих притязаниях на европейское господство, и, что необходимо отметить, не началась Реформация в Германии, которая сильно отвлекала впоследствии их внимание от турецкого вопроса.
      Сближение французской монархии с Османской империей было прямым следствием всей ее предшествующей восточной политики38. Стремясь отвлечь часть сил Максимилиана I на восточные границы его империи, французская дипломатия вела переговоры в Венгрии и Польше о создании антигабсбургского союза. Франциск I под всяческими предлогами уклонялся от помощи венгерскому королю, воевавшему против турок, т. к. турецкая угроза в большей степени могла сковывать Габсбургов, чем возможный габсбургско-венгерский конфликт. Поэтому призывы папы Льва X к французскому королю оставались безрезультатными. Франциск I отвечал в напыщенной форме, но весьма уклончиво39.
      Дипломатическая активность Франции на восточных границах империи Карла V в начале 20-х годов была направлена главным образом на укрепление связей с Польшей и с партией Яноша Запольяи. Примечательно, что в, формулировании и проведении восточной политики Франции ведущую роль играл бывший испанский подданный А. Ринкон, эмигрировавший после подавления восстания комунерос (1520 - 1522 гг.) во Францию40.
      Поворотным моментом в истории международных отношений первой половины XVI в. была битва при Павии 24 февраля 1525 г. между войсками Франциска I и Карла V, в которой французы потерпели поражение, а их король попал в плен. Изменившееся соотношение сил побудило французского короля обратиться за помощью к Сулейману I. Думается, что П. Шуге переоценивает опасность для Порты со стороны империи Карла V, считая именно это обстоятельство решающим в создании франко-турецкого союза41. Скорее всего Османская империя искала союзника для расширения своих владений и вторжения в плодородные венгерские земли.
      После захвата Белграда в 1521 г. и Родоса в 1522 г. Порта ждала момента для вторжения в глубь Европы. Обращение французского короля дало ей прекрасный повод. Первое французское посольство не добралось до Стамбула, его перебили турецкие солдаты, не знавшие, с какой целью оно направлялось в Турцию. Несколько позднее венгерский магнат Я. Франджипани в одежде паломника пронес под стелькой башмака письмо Франциска I турецкому султану. После этого-то письма Сулейман и подготовил армию для вторжения в Венгрию.
      Когда брат Карла V эрцгерцог Фердинанд, заручившись поддержкой ряда венгерских баронов, предъявил претензии на венгерский трон, партия Яноша Запольяи провозгласила своего предводителя королем. Внутриполитическая борьба в Венгрии, начавшаяся еще при Лайоше II, таким образом, не только не прекратилась после трагедии при Мохаче, но еще больше обострилась. Соперничающие партии меньше всего думали о национальной независимости Венгрии и судьбе венгерского народа. Этот аспект нередко забывают буржуазные исследователи, когда пишут, что, если бы Габсбурги могли весь свой военно- политический потенциал использовать против турок в Венгрии, венгерская проблема, т. е. присоединение Венгрии к Австрии, была бы решена42. Ведь и после того, как Венгрия отпала от Османской империи и перешла к Австрии, венгерский народ неоднократно поднимался на национально-освободительную борьбу.
      В создавшейся ситуации французская монархия не только продолжала оказывать знаки внимания Яношу Запольяи, но и признала его, ставшего вассалом султана, единственным законным королем Венгрии и заключила с ним 28 октября 1528 г. союзный договор, главным содержанием которого было обязательство помогать в военных действиях против Габсбургов43. А так как Франция начала переговоры с Портой, этот договор ни в коей мере не означал, что Франция будет защищать венгерские земли от турецких нашествий. Дальнейшее обострение франко-габсбургского конфликта и неуклонное стремление Османской империи к укреплению своей власти над Венгрией и в Северной Африке, откуда она беспрестанно угрожала Габсбургам, неизбежно привели к заключению первого франко-турецкого соглашения в феврале 1535 г., которое известно под названием договора о капитуляциях44.
      К. Маркс отмечал, что истоки восточного вопроса восходят к так называемым капитуляциям, причем речь шла о двух типах капитуляций: для подчинившихся турецким завоевателям немусульман и капитуляциях, определявших статус иностранцев на основании особых привилегий (а потом и договоров), дарованных султанами иностранцам. Между тем западные державы, а с 70-х годов XVIII в. и Россия настаивали на своем праве протектората над своими единоверцами, но не подданными. Поэтому Маркс четко определял, что источником конфликта были капитуляции второго типа45.
      Практическое осуществление договора о капитуляциях способствовало рассредоточению военных сил Габсбургов на два фронта. Фердинанд, по существу, не имел возможности оказывать сколько-нибудь существенную поддержку военно-политическим мероприятиям Карла V. В Западном Средиземноморье активно действовали тунисские корсары Хайреддина Барбароссы, номинального вассала султана. Нередко их корабли стояли во французских портах. Карл V неоднократно пытался ликвидировать базы Барбароссы и североафриканских беев - вассалов Османской империи, но безуспешно. Наиболее значительная экспедиция была проведена в 1541 г. в Алжире, но большая часть габсбургской армии погибла от жажды и болезней, а многие корабли были уничтожены бурей46.
      Франко-турецкий союз, по сути, просуществовал вплоть до окончания итальянских войн. При заключении ряда договоров с Карлом V, в том числе в июне 1538 г. в Ницце, французская сторона давала обещания участвовать в крестовом походе против турок, но всегда успокаивала султана, что не будет предпринимать против него никаких действий. Особенно сложным было положение французской дипломатии, когда в 1541 г., после смерти Яноша Запольяи, турки захватили его владения в Венгрии и стали угрожать германским землям. Так как немецкие протестантские князья рассматривали Францию в качестве своего неофициального союзника, французской дипломатии приходилось отрекаться от союза с Османской империей, внушая при этом туркам, что участие Франции в антитурецком союзе лишь облегчает их судьбу и мешает Карлу, ибо Франция вовсе не собирается поддерживать его антитурецкие мероприятия. Ярким образцом этой линии французской дипломатии является мир в Крепи в. 1544 г. между Карлом V и Франциском I47.
      Очень характерна ирония А. Ринкона в письме коннетаблю Франции А. Монморанси от 20 февраля 1540 г., в котором дипломат выражает радость, узнав, что между Францией и Карлом V достигнуто полное согласие о крестовом походе против турок, и сожалеет, что не увидит его счастливого исхода48. Ринкон знал, что писал, ибо вся восточная политика Франции была направлена на срыв крестового похода под эгидой Габсбургов и папства.
      К концу итальянских войн характер отношений между Францией и Османской империей изменился. Сказались, конечно, не усиленные призывы Габсбургов отказаться от союза с турками, а перемены в международной обстановке и во внутреннем положении в самой Франции. После того как Карл V отрекся от императорской короны (формально 24 февраля 1558.г.), франко-габсбургский конфликт стал отходить на второй план.
      Заключенный в апреле 1559 г. мир в Като-Камбрези привел к установлению испанского господства в Италии. Франция отказалась от претензий на итальянские земли. Известно, что заключение этого мира было ускорено финансовым банкротством французской и испанской монархий в 1557 году. Во Франции к концу 50-х годов XVI в. в немалой степени благодаря неудачному исходу итальянских войн резко обострились внутриполитические конфликты, приведшие в конце концов к гугенотским войнам (1562 - 1594 гг.). Франция вплоть до конца XVI в. перестала быть активным участником европейских событий и играть существенную роль в восточной политике. Но именно этого больше всего и опасалась турецкая сторона, ибо потеря такого союзника, как Франция, сильно ограничивала возможности турецкой экспансии в Центральной Европе и Западном Средиземноморье: недаром французский посол в Стамбуле де ля Винь писал в июне 1558 г., что турки боятся заключения мира между Францией и Испанией49.
      Весьма сложную и противоречивую позицию в отношениях Западной Европы с Османской империей занимала Англия50. В восточной политике Англии, пожалуй, наиболее ярко проявился переход от политических интересов к преобладанию экономических, что было связано с более интенсивным развитием процесса первоначального накопления, чем в других странах Западной Европы. Участие Англии сначала в союзах с Габсбургами, а затем в антигабсбургских коалициях подразумевало отнюдь не одинаковое разрешение турецкого вопроса английской монархией. Главными критериями здесь являются отношение английской дипломатии к попыткам Габсбургов и папства организовать крестовый поход, отношение к франко-турецкому союзу, а также попытки установить контакты с Яношем Запольяи.
      Английская монархия с самого начала прохладно отнеслась к идее крестового похода. После битвы при Павии она стала склоняться к союзу с Францией и, естественно, отнюдь не исключалась габсбургской дипломатией из числа возможных союзников Османской империи51. Попытки английской дипломатии укрепить свои позиции в Юго-Восточной Европе начались не с англо-турецких переговоров, а с установления военно-дипломатических связей с Яношем Запольяи. Во время обострения борьбы Запольяи с Фердинандом английская дипломатия сделала определенный шаг к сближению с венгерским владетелем, оказывая ему финансовую помощь, хотя нужно заметить, что сведения венецианских дипломатов, дававших информацию об этом, не всегда отличались большой достоверностью (в июне 1526 г. Запольяи получил 100 тыс. дукатов, в ноябре того же года - 25 тыс.)52. Неизбежным результатом этой политики должен был стать военно-дипломатический союз Англии и Запольяи. Но миссия Т. Уоллопа, направившаяся с этой целью в Венгрию в 1527 г., не была выпущена агентами Фердинанда из Моравии53. Тем не менее, когда в Лондон в июле того же года прибыл находившийся на службе у Запольяи известный польский авантюрист И. Лаский, Генрих VIII согласился помогать Запольяи, не жалея ни казны, ни чего-либо другого в своих владениях54.
      В начале 30-х годов XVI в. важной задачей как английской, так и французской дипломатии было предотвращение антитурецкого союза Карла V и протестантских княжеств Германии55. По условиям предполагавшегося союза князья должны были предоставить Карлу V военную помощь против турок; взамен император обещал не вмешиваться в их религиозную политику. Однако ни Парижу, ни Лондону не удалось добиться осуществления своих замыслов. 23 июня 1532 г. князья и император заключили Нюрнбергский религиозный мир56.
      Во второй половине 30-х годов XVI в., когда английская монархия пыталась стать посредником в отношениях Франции и Габсбургов и пошла на сближение с протестантскими княжествами Германии, турецкий вопрос мало ее интересовал. Наметившийся в начале 40-х годов англо-габсбургский союз автоматически исключал Англию из возможных союзников Турции в Западной Европе.
      Оживление английской активности в отношении Турецкой империи началось с конца 70-х годов XVI века. В 1578 г. английский дипломат У. Хэрбонн был послан в Стамбул, через два года между Англией и Портой был заключен договор о капитуляциях, а еще через год основана Левантийская компания. Лондон стремился приобрести торговые привилегии и добивался союза с Турцией против Испании, с которой Англия вела непримиримую войну57. Левантийская компания была наиболее крупной из английских акционерных обществ второй половины XVI в., ее прибыли бывали обычно не менее 300%. В 1600 г. Левантийская компания была преобразована в Ост-Индскую компанию, ставшую, как известно, орудием колониальной политики в Индии. Английская торговля и дипломатическая активность в Османской империи были результатом начавшегося во второй половине XVI в. бурного развития английской шерстяной мануфактуры и внешней торговли Англии. Несмотря на то, что Франция и Венецианская республика получили торговые привилегии от Порты раньше, чем Англия, именно она сумела развернуть в Турции широкомасштабные торговые операции. Причины этого заключаются прежде всего в развитии в Англии капитализма.
      И все же центральное место в отношениях Западной Европы с Османской империей занимало габсбургско-турецкое соперничество, о причинах которого мы уже говорили. Необходимо отметить, что конкретные мероприятия восточной политики Габсбургов находились в известном противоречии со взятой ими на себя ролью политического лидера крестового похода против турок. В сущности, феодальная империя, тормозившая развитие капиталистических отношений и формирование национальных государств в Западной Европе, защищала свои интересы в борьбе против другой феодальной империи. С одной стороны, территориальная экспансия являлась способом сохранения феодализма, с другой - способом его дальнейшего развития. Это рождало массу сложных политических комбинаций. И, конечно же, столкновение двух империй могло прекратиться не само собой, а только с распадом или ослаблением одной из них, а то и обеих. В XV-XVII вв. габсбургско-турецкое соперничество придавало большое своеобразие международным отношениям в Европе и на Ближнем Востоке.
      Мы уже говорили, что идею крестового похода Максимилиан I использовал для вытеснения французов из Италии. Его внук Карл V не гнушался связями с мусульманским миром. В 1518 г. и 1525 г. он вел переговоры с персидскими шахами Измаилом и Тахмаспом о совместной военной кампании против турок58. Персидская держава Сефевидов была самым сильным соперником Османской империи на Востоке. Официальным вероисповеданием в Иране была шиитская разновидность ислама, тогда как в Турции господствовало суннитское направление, что накладывало на отношения между двумя восточными феодальными державами отпечаток религиозной борьбы. Само собой разумеется, что именно это обстоятельство стремилась использовать габсбургская дипломатия.
      Конечно, роль лидера христианской Европы в борьбе против Турецкой империи придавала дополнительный импульс притязаниям Габсбургов на создание единой католической империи. Но Франция и Англия менее всего были склонны поддерживать мероприятия Габсбургов и отвергали средневековую идею главенства Священной Римской империи над всеми государствами Западной Европы.
      Другим камнем преткновения были особые отношения императоров с германскими князьями. Императоры не могли без согласия князей набирать наемников в их владениях. При Максимилиане I князья давали такую возможность императору. Но с началом Реформации в Германии часть князей, поддерживавших ее, ставила предоставление военной помощи для борьбы против турок в связь с вопросом о свободе вероисповедания. Пока турецкое нашествие непосредственно не угрожало владениям князей, они под разными предлогами отказывались от предоставления помощи Карлу V. На Нюрнбергском рейхстаге в апреле 1524 г. они ставили условием помощи императору присоединение к крестовому походу королей Англии и Франции. Хотя на том же рейхстаге было решено предоставить Карлу V военную помощь против турок сроком на три года59, эта помощь императором так и не была получена. Князья прекрасно понимали, что турецкая угроза постоянно отвлекает силы Габсбургов от германских проблем. Американские исследователи С. Фишер-Калати и К. Кортепетер, утверждая, что причины успеха и консолидации лютеранства в Германии следует больше отнести к турецким нашествиям60, преувеличивают роль турецкой угрозы в истории Реформации в Германии. Такой взгляд принижает значение социально-экономических сдвигов и внутриполитических катаклизмов, составлявших основу "раннебуржуазной революции N 1" в Германии61. Внешний фактор, несомненно, способствовал укреплению лютеранства. Немецкие князья сумели использовать в своих политических целях турецкую угрозу. Но главные причины успеха лютеранства состоят в другом. Начав цикл раннебуржуазных революций в Западной Европе, немецкая Реформация в виде бюргерско-умеренной реформации Лютера послужила средством укрепления власти территориальных князец62.
      В политике Габсбургов борьба против Реформации и борьба против Османской империи были тесно связаны друг с другом, но эта связь не всегда проявлялась однозначно. Вначале подчинение Италии, отражение турецкой экспансии и искоренение лютеранства ставились в один ряд и должны были происходить параллельно63. Папская курия предлагала вначале искоренить лютеранство, а затем нанести поражение туркам. С такой программой выступил 20 июня 1530 г. на Аугсбургском рейхстаге папский нунций64. Понятно, что папская курия считала подавление лютеранства необходимым условием укрепления католической церкви и последующего за этим ее лидерства в антитурецком крестовом походе.
      На том же Аугсбургском рейхстаге немецкие князья решили выделить для крестового похода 40 тысяч пеших и 8 тысяч конных воинов65. Но после того как император отказался признать "Аугсбургское исповедание", в котором выдвигалось требование свободы вероисповедания, и пригрозил восстановить Вормский эдикт 1521 г., протестантские князья образовали Шмалькальденский союз, положив начало военно-политической оппозиции немецкого протестантизма Габсбургам. Естественно, они сразу же попытались использовать для укрепления позиций союза затруднения императора в восточной политике. В апреле 1531 г. послы Шмалькальденского союза заявили Карлу V, что если он хочет получить поддержку протестантов в антитурецкой кампании, то не должен принимать против них никаких мер и не созывать вселенский собор66. В иных условиях это обращение вряд ли возымело бы действие, но после осады Вены турками в 1529 г. вести о готовящемся новом турецком нашествии сделали императора более сговорчивым, и он пошел на заключение Нюрнбергского религиозного мира 1532 г.
      Но и после заключения этого мира Карл V не оставлял надежд на подавление протестантских князей, которые тем временем начали переговоры с Францией, а затем и с Англией о заключении военно- политического союза. Папе Павлу III, призывавшему императора к более решительным действиям против турок, он ответил 27 августа 1537 г., что очень занят французскими и германскими делами и поэтому ему чрезвычайно трудно откликнуться на призыв папы67.
      Политика протестантских князей, в свою очередь, способствовала турецким нашествиям, ибо любые попытки императора оказать давление на сторонников Аугсбургского исповедания приводили к отказу их предоставить крайне необходимую Габсбургам военную помощь. Поэтому безрезультатно завершились переговоры габсбургских дипломатов с ландграфом Гессенским летом 1538 г.68. В июле следующего года послы ландграфа заявили Фердинанду и одному из крупнейших католических князей Германии, герцогу Генриху Саксонскому, что Габсбурги не получат помощи против турок, если католические князья не одобрят Нюрнбергский религиозный мир и решения Франкфуртского рейхстага, принятые в апреле 1539 г.69.
      Император мог бы игнорировать эти заявления в случае успешных военных кампаний против Франции и Османской империи. Но объединенный флот императора, Венеции и папы потерпел поражение 28 сентября 1538 г. в битве при Превезе. А когда французская армия остановила продвижение германских и испанских наемников императора в Провансе70, он был вынужден пойти на заключение договора с Францией в Ницце в июне 1538 года.
      Создавшаяся ситуация обусловила два направления в габсбургской дипломатии. Первое состояло в том, что были возобновлены попытки изолировать друг от друга германских протестантов и Францию. Второе возникло после провала экспедиции 1541 г. в Алжир. Не имея возможности бороться на три фронта, то есть против Шмалькальденского союза, Франции и Османской империи, император начал искать пути для заключения мирного договора с Портой. Поскольку турки в это время возобновили войны против Персии, они могли пойти на перемирие с Карлом V, воспользовавшись которым он собирался нанести удар германским протестантам. Для сложившейся накануне габсбургско-турецких переговоров обстановки характерен эпизод на Шпейерском рейхстаге в июне 1544 г. В ответ на призывы Карла V начать войну против врагов христианской веры - Османской империи и французского короля, который давно уже находится в союзе с турками, протестантские князья отвечали: "Сомнительно, чтобы король Франции являлся таким же врагом христианской веры, как турки"71. После этого Габсбурги пошли на заключение мира с Францией и начали переговоры с турецким султаном, стремясь разгромить германских протестантов.
      В мае 1545 г. в Стамбул был отправлен посол Карла V Г. Вельтвик. Главным содержанием инструкций, данных Вельтвику, было: пока существует перемирие с французским королем и Франция продолжает войну против Англии, необходимо заключить мир с турками - он должен облегчить императору борьбу против германских протестантов и Франции72. В том же году договор с турками был заключен. Это, конечно, не означало полной нейтрализации Османской империи, ибо в случае прекращения войн с персами она могла вновь угрожать восточным границам империи Габсбургов. Уже в разгар военных действий против Шмалькальденского союза в апреле 1547 г. император писал датскому королю Кристиану III, что выступлениями протестантских князей могут воспользоваться турки73. Кстати, с турками, особенно в начале Нидерландской революции, пытались установить связи и приверженцы принца Оранского; впрочем, эти попытки не имели продолжения.
      Следует коснуться еще одного очень важного аспекта отношений между Габсбургами и Османской империей - вопроса о последствиях Аугсбургского религиозного мира 1555 г. для Оттоманской Порты. Казалось бы, то, что было плохо для Габсбургов, должно быть хорошо для их врагов - турок. Поскольку империя Карла V распалась на две части (австрийскую и испанскую), основной удар турок в Центральной Европе должна была принять Австрия. Но так как протестантские князья получили свободу вероисповедания, они теперь в большей степени, чем прежде, готовы были предоставить военную помощь ставшему императором Фердинанду I от турок, которые в перспективе могли угрожать и их владениям. Необходимо также заметить, что Фердинанд I больше заботился о своих австрийских владениях и практически не посягал на сепаратизм германских князей. Турецкая опасность так или иначе способствовала политической консолидации Австрии, а это была сильная преграда на пути турецкой экспансии.
      Эти обстоятельства не могли не изменить соотношения сил между Портой и странами Центральной и Западной Европы. Значительные изменения к тому времени произошли в социальном и политическом развитии самой Османской империи. Увеличивалось число феодалов, которых надо было наделять землей. На новых землях можно было бы не только поселить тысячи турецких феодалов, но и получить большие дополнительные средства от налогообложения. Усиливавшееся же сопротивление европейских стран затрудняло завоевания в Европе. Эти обстоятельства все сильнее вынуждали Порту перенести центр своей экспансии на восток74. Хотя в феврале 1553 г. между Сулейманом I и новым французским королем Генрихом II (1547 - 1559 гг.) был заключен союзный договор, согласно которому султан обязался предоставить французскому королю свой флот на два года для военных операций против Карла V за 300 тыс. золотых дукатов, активных действий в Европе турки в это время не вели.
      В 1556 г. Османская империя добилась территориальных приобретений в Африке. Ее коммуникации и границы еще больше растянулись, что потребовало новых усилий для удержания захваченных земель и войн против Габсбургов и персидских шахов. Но силы Османской империи были истощены. Осложнилась внутриполитическая ситуация. В первой половине XVI в. в Малой Азии происходили крупные антифеодальные движения. Примечательно, что они приходились на пору наибольшего могущества Порты, показав тем самым, что уже тогда империю, наводившую ужас на другие страны и народы, сотрясали глубокие социальные конфликты, предвестники ее упадка75.
      Процесс развития феодализма в Османской империи привел к распаду военно-ленной системы, которая обеспечивала сплочение феодалов вокруг султанского трона. Тимары (военно-ленные условные наследственные земельные владения) дробились и теряли свой военно-ленный характер. Происходил рост крупного землевладения за счет мелкого и среднего. Соответственно усиливалась эксплуатация крестьянства феодалами. Был введен закон о возвращении беглых. А. Д. Новичев подчеркивает, что распад турецкой военно-ленной системы коренным образом отличался от разложения феодализма в странах Западной Европы. Процесс, аналогичный западноевропейскому, проходил в Турции преимущественно во второй половине XVIII века76. Главной причиной распада военно-ленной системы стала борьба за перераспределение феодальной ренты между центральной властью во главе с султаном, крупными провинциальными феодалами и мелкими феодалами - тимариотами. Этот момент стал определяющим в сворачивании турецких нашествий и в переломе в отношениях Османской империи с Западной Европой. Ускорили же их факторы дипломатического и военного характера. Ими являлись Аугсбургский религиозный мир 1555 г. и мир, подписанный в Като-Камбрези в 1559 году.
      Немаловажным является вопрос о значении битвы при Лепанто. Выше уже говорилось, что долгое время эту битву считали переломным моментом в отношениях между Западной Европой и Османской империей. Э. Хесс в статье "Битва при Лепанто и ее место в истории Средиземноморья" выступил против этого мнения, указав, что после Лепанто ни Испания, ни Венеция так и не добились от Порты каких-либо уступок, турецкий флот был восстановлен через три года, а сколько-нибудь решительных действий испанцев против турок не последовало, так как они бросили почти все силы против нидерландской революции77. Хесс выдвинул на первый план факторы военно-стратегические и политические, игнорируя при этом процессы социально-экономического развития самой Турции. Во Франции начались религиозные войны, полностью отвлекшие внимание французской, монархии от восточной политики. К концу XVI в. Франция изменила негативное отношение к планам Австрии отвоевать у турок венгерские земли на благожелательное. Причиной послужило усиление Англии, добивавшейся приобретения привилегий и установления своего влияния в Османской империи с целью заключения союза против Испании.
      В последние годы XVI - первое десятилетие XVII в., когда турки были заняты войной с Австрией, персы вытеснили их из Грузии, Армении и Курдистана78. Успехи персов ускорили подписание мира между Австрией и Турцией 11 ноября 1606 г. в Ситвароке. Этот договор весьма знаменателен, ибо Австрия как покровительница католиков в Османской империи получила возможность вмешиваться во внутренние дела Турции. По мнению А. Д. Новичева, этот договор стал внешнеполитическим выражением упадка Османской империи79.
      Итак, временем наиболее мощного столкновения и взаимодействия между западноевропейскими государствами и Османской империей, начиная со второй половины XV и вплоть до начала XVII в., был период с 20-х по 60-е годы XVI века. С одной стороны, это объясняется наивысшим подъемом экспансии феодальной Османской империи при Сулеймане Великолепном, с другой - этому благоприятствовали два важных явления в историческом развитии самой Западной Европы - итальянские войны и Реформация. Установление союзнических отношений с Францией и начавшаяся Реформация в Германии позволили Турецкой империи усилить свою завоевательскую политику в Центральной Европе и Средиземноморье. Однако начавшийся распад военно-ленной системы турецкого феодализма ослабил изнутри наступательную мощь турок. К этому добавились и изменения в соотношении сил в Западной Европе в результате заключения сначала Аугсбургского религиозного мира, а затем мира в Като-Камбрези. Два эти события обозначили перелом в отношениях между Западной Европой и Османской империей.
      Решающим же условием, определявшим отношения между западноевропейскими государствами и Оттоманской Портой в последующие столетия, было значительное преимущество ведущих западноевропейских государств в социально-экономическом развитии по отношению к Османской империи. Развитие капитализма в ряде стран Западной Европы неизбежно увеличивало этот разрыв. В условиях усиливавшейся колониальной экспансии западноевропейских государств заключение первого договора о капитуляциях в конечном счете стало отправной точкой для усиления их влияния на отсталую феодальную турецкую монархию. С развитием восточной торговли Турция стала играть особую роль в проникновении западноевропейского капитала на восточные рынки80. Вместе с тем борьба западноевропейских государств за влияние на Турецкую империю стала источником ее длительного сохранения.
      Примечания
      1. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 6. с. 180.
      2. Hammer J. Geschichte des Osmanischen Reiches. 2. Ausg. Bd. 1 - 2. Pest. 1834; Zinkeisen J. Geschichte des Osmanischen Reiches in Europa. Bd. 2 - 3. Gotha. 1854 - 1855; Jorga N. Geschichte des Osmanischen Reiches. Bd. 2 - 3. Gotha. 1909.
      3. Ранке Л. Государи и народы Южной Европы. СПб. 1856, с. 76; Ranke L. Die Osmanen und die Spanische Monarchie im XVI und XVII. Jahrhundert. Leipzig. 1877.
      4. R. Mousnier. Les XVI е et XVII е siecles. In: Historie générale des civilisations. T. IV, 5 ed. P. 1965, pp. 468 - 469.
      5. The New Cambridge Modern History. Vol. I-II. Cambridge. 1957 - 1958.
      6. Babinger F. Mehmed der Eroberer und seine Zeit. München. 1953, S. 106.
      7. Inalcik H. The Ottoman Empire: Conquest, Organization and Economy. Lnd. 1978, p. 58.
      8. См. Fishes S. Foreign Relations of Turkey. 1481 - 1512. Urbana. 1948; Fischer-Calati S. Ottoman Imperialism and German Protestantism. 1520 - 1555. Cambridge (Mass.). 1959; Kortepeter C. Ottoman Imperialism during the Reformation: Europe and Caucasus. Lnd. - N. Y. 1973 (led. N. Y. 1972); Setton K. Europe and the Levant in die Middle Ages and the Renaissance. Lnd. 1974; Sugar P. Southeastern Europe under Ottoman Rule. 1453 - 1804. Seattle - Lnd. 1977.
      9. Kortepeter C. Op. cit, p. 244.
      10. Sugar P. Op. cit., p. 64.
      11. Braudel F. La Méditerranée et le Monde méditerranéen a l'epoque de Philippe II. P. 1949, pp. 716 - 717.
      12. Hess A. The Battle of Lepanto and its Place in Mediterranean History. - Past and Present, 1972, N 57, p. 72.
      13. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 23, с. 728.
      14. См. подробнее Чистозвонов А. Н. Понятие и критерии обратимости и необратимости исторического процесса. - Вопросы истории, 1969, N 5.
      15. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 20, с. 501.
      16. Новичев А. Д. История Турции. Т. I. Л. 1963, с. 53, 55 - 56.
      17. Иванов Н. А. О типологических особенностях арабо-османского феодализма. - Народы Азии и Африки, 1978, N 3; см. также Жуков Е. М., Барг М. Д., Черняк Е. Б., Павлов В. И. Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса. М. 1979, с. 253 - 255.
      18. Новичев А. Д. Рабство в Османской империи в средние века. В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Вып. 2. Л. 1978; его же. История Турции. Т. I, с. 80.
      19. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 33.
      20. Ивонин Ю. Е. Религиозно-политические союзы в западноевропейской политике первой половины XVI в. - Вопросы истории, 1978, N 11, с. 88 сл.
      21. Грабарь В. Э. Вселенские соборы западнохристианской церкви и светские конгрессы XV в. В кн.: Средние века. Вып. 2. 1946, с. 275.
      22. Pfeffermann H. Die Zusammenarbeit der Renaissancepäpste mil den Türken. Bern. 1946, S. 76.
      23. Fisher S. Foreign Relations, p. 41.
      24. Setton K. Op. cit., pp. 371 - 372, 406.
      25. Pfeffermann H. Op. cit., S. 210, 214.
      26. Mowat R. History of European Diplomacy. 1451 - 1789. N. Y. 1971 (1 ed. 1928), pp. 8, 9.
      27. Записки янычара, написанные Константином Михайловичем из Островицы. М. 1978. с. 95.
      28. Babinger F. Spälmittelalterische fränkische Briefschaften aus dem grossherrlichen Seray zu Stambul. München. 1963, S. 7, 27, 42, 90.
      29. Wiesflecker H. Kaiser Maximilian I. Das Reich, Österreich und Europa an der Wende zur Neuzeit. Bd. II. München. 1975, S. 157; Bd. III. München. 1977, S. 26, 39, 83, 86.
      30. Corps universelle diplomatique du droit des gens. Par J. Dumont. T. IV. Pt. I. Amsterdam. 1726, pp. 45 - 47; Setton K. Op. cit., p. 393.
      31. История Венгрии. Т. I. M. 1971, с. 229.
      32. Stripling G. The Ottoman Turks and the Arabs. 1511 - 1574. Urbana. 1942, pp. 15, 28, 32, 36.
      33. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. I. Milano. 1803, p. 221.
      34. История Франции. Т. I. М. 1972, с. 173.
      35. Delaborde H. L'expédition de Charles VIII en Italie. P. 1888. О полемике по этому вопросу см. Marongiu A. Carlo VIII e la sua...crosiata (come problema storiografica). In: Ricerche storiche et economiche in memoria di Corrado Barbagallo. Napoli. 1970.
      36. Fischer S. Foreign Relations, p. 77.
      37. Guicciardini F. Istoria d'Italia. Vol. III. Milano. 1803, p. 212.
      38. О восточной политике Франции см. Ursu J. La politique orientale de François Ier. P. 1908.
      39. Négotiations de la France dans le Levant. Par E. Charriere. T. I. P. 1848 (далее - Négotiations), pp. 14, 17 - 18.
      40. См. Buorrilly V.-L. Antonio Rincon et la politique orientale de François Ier (1522 - 1541). - Revue historique, 1913, N 113.
      41. Sugar P. Op. cit., p. 68.
      42. Lhotsky A. Das Zeitalter der Hauses Österreich. Die ersten Jahre der Regierung Ferdinands I in Österreich (1520 - 1527). Wien. 1971, S. 202.
      43. Négotiations, t. I, p. 164.
      44. См. Данциг Б. М. К вопросу о капитуляциях на Ближнем Востоке. - Народы Азии и Африки, 1971. N 3.
      45. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 10, с. 168 - 169.
      46. См. Thil R. La croisade de Charles-Quint. [S. 1]. 1836.
      47. Ursu J. Op. cit., pp. 155, 164 - 165.
      48. Négotiations, t. I, p. 425.
      49. Lettres, memoires d'état des roys, ambassadeurs et autres ministres sous les regnes de François premier, Henry II et François II. Par G. Ribier. T. II. P. 1666, p. 756.
      50. См. подробнее Ивонин Ю. Е. Из предыстории восточного вопроса в первой половине XVI в. (Англия и франко-турецкий союз). - Вестник ЛГУ, история, язык, литература, 1974, вып. 1, N 2.
      51. Об этом писал протонотарий Дж. Карачоллс Карлу V в ноябре 1525 г. (Calendar of Letters, Despatches and State Papers, Relating to the Negotiations between England and Spain. Ed. by P. de Gayandos. Vol. III. Pt. 1. Lnd. 1873, N 276).
      52. Calendar of State Papers and Manuscripts. Relating to English Affairs, Existing in the Archives and Collections of Venice. Ed. by R. Brown. Vol. III. Lnd. 1869, NN 1371, 1438.
      53. State Papers. Henry VIII. Vol. VI. Lnd. 1849, N 153.
      54. State Papers. Henry VIII. Vol. I. Lnd. 1830, N 118.
      55. Slate Papers. Henry VIII. Vol. VII. Lnd. 1849, N 301; См. также Ridley J. Thomas Cranmer. Ch. III. Oxford. 1962.
      56. Corps universelle. T. IV. Pt. II, pp. 87 - 89.
      57. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 139 - 140; Kortepeter C. Op. cit., p. 215.
      58. Lanz К. Correspondenz des Kaisers Karl V. Bd. I Leipzig. 1844, S. 52 - 53, 168 - 169.
      59. Deutsche Reichstagsakten unter Kaiser Karl V. Bd. 4. Gotha. 1905, S. 244, 302, 777.
      60. Fisher-Calati S. Op. cit., p. 117; Kortepeter C. Op. cit., p. IX.
      61. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21. с. 417.
      62. Там же. Т. 7, с. 434.
      63. Луис де Праэт - Карлу V, 30 июля 1529 г. (Lanz K. Op. cit., Bd I. S. 320).
      64. Tetleben V. Protokoll des Augsburger Reichstages 1530. Göttingen. 1958, S. 69.
      65. Ibid., S. 180, 196.
      66. Lanz K. Op. cit. Bd. I, S. 437.
      67. Pápiers d'Etat du Cardinal de Granvelle. T. II. P. 1841, pp. 518 - 524.
      68. Staatspapiere zur Geschichte des Kaisers Karl V. Von K. Lanz. Stuttgart. 1845, S. 255, 259, 262.
      69. Politisches Archiv des Landgrafen Philipp des Grossmütigen von Hessen. Bd. 1. Leipzig. 1904, S. 313.
      70. См. Мосина З. В. Из истории борьбы французского народа за национальное государство (Вторжение испано-германских войск во Францию в 1536 г.). В кн.: Средние века. Вып. IV. М. 1953.
      71. Papiers d'Etat. Т. III. P. 1812, pp. 21 22.
      72. Lanz К. Op. cit. Bd. II. Leipzig. 1815. S. 400, 430, 441, 444.
      73. Ibid, S. 557.
      74. Новичев А. Д. История Турции. Т I. c. 90.
      75. Там же, с 112; Werner E., Markov W. Geschichte der Türken. Brl. 1979, S. 109.
      76. Там же, с. 115, 117, 118. Положение А. Д. Новичева, однако, не является неоспоримым. В частности, И. М. Смилянская считает, что к концу XVIII в. в Османской империи произошел переход к позднему феодализму (Смилянская И. М. Социально-экономическая структура стран Ближнего Ввстока на рубеже нового времени. М. 1979, с. 193). Но эта точка зрения, пожалуй, еще сильнее подчеркивает отсталость Османской империи по сравнению с западноевропейскими государствами в социально-экономическом развитии.
      77. Hess A. Op. cit., pp. 53, 71, 72.
      78. См. Сванидзе М. Х. Турецко-иранские отношения в начале XVII в. и Грузия. В кн.: Проблемы истории Турции. М. 1978.
      79. Новичев А. Д. История Турции. Т. I, с. 140.
      80. Смирнов Н. А. К истории борьбы европейских держав за колониальное порабощение Турции в XVI-XVIII вв. - Труды Московского института истории, философии и литературы, исторический факультет, 1938, т. II, с. 163; см. также Мейер М. С. Влияние "революции цен" в Европе на Османскую империю. - Народы Азии и Африки, 1975, N 1.
    • Соловьёв Э. Ю. Мартин Лютер - выдающийся деятель немецкой и европейской истории
      By Saygo
      Соловьёв Э. Ю. Мартин Лютер - выдающийся деятель немецкой и европейской истории // Вопросы истории. - 1983. - № 10. - С. 33-54.
      10 ноября 1983 г. исполняется 500 лет со дня рождения Мартина Лютера - религиозного реформатора и видного политического деятеля Германии, одного из создателей немецкого литературного языка, инициатора общеевропейского протестантского движения, которому суждено было сыграть важную роль в политических битвах XVI - XVII веков.
      Историческое значение Лютера никогда не ставилось под сомнение. Вместе с тем однозначно определить, в чем именно состояла его заслуга перед прогрессом, - задача совсем не простая. Охарактеризовать Лютера просто как борца против засилья римско-католической церкви и основателя нового христианского вероисповедания (лютеранства) - значит сказать о нем слишком мало. Зачислить его в ряды раннебуржуазных гуманистов и сознательных борцов против феодальной эксплуатации - значит впасть в преувеличение.
      Лютер жил в эпоху почти безраздельного господства религиозного мировоззрения, когда "всякое общественное и политическое движение вынуждено было принимать теологическую форму. Чувства масс вскормлены были исключительно религиозной пищей; поэтому, чтобы вызвать бурное движение, необходимо было собственные интересы этих масс представлять им в религиозной одежде"1. Эти слова Ф. Энгельса имеют решающее значение для понимания Лютера и других деятелей Реформации, которые готовили раннебуржуазный духовно-идеологический переворот прежде всего тем, что вливали новое вино в старые (средневековые) мехи.
      Лютер был христианским религиозным ортодоксом, но таким, который противопоставлял букву св. Писания сводам католической догматики; он был фидеистом, но таким, который возвышал личную, выстраданную веру над церковным авторитетом; он был хулителем разума, однако хула эта относилась прежде всего к умозрительному богопознанию и не затрагивала разум как орудие исследования природных или общественно-политических явлений. Парадоксальная и страстная проповедь Лютера разожгла в верующем простолюдине гораздо более глубокие нравственно-религиозные сомнения, чем робкая ирония по адресу христианской веры, звучавшая в сочинениях немецких гуманистов. В то же время почтение к средневековым "старым мехам" заставляло Лютера выступать против им самим разбуженных сил.
      Трагическая противоречивость - такова, пожалуй, основная тема в характеристиках Лютера, которые оставили классики марксизма. Они высоко оценивали его как инициатора немецкой реформации, открывшей длительный цикл антифеодальных преобразований в Европе; вместе с тем они не останавливались перед суровым осуждением его конкретных политических решений. Рассматривая поведение Лютера в период Крестьянской войны в Германии, Энгельс не щадил реформатора и бичевал его больнее, чем самые рьяные католические противники лютеровского дела. Но у критики, которую развернул Энгельс, была совершенно иная общая тенденция. На протяжении нескольких столетий католики-обличители пытались утопить Лютера в его реакционных политических акциях (по тому же пути шли и многие представители либерально-буржуазной историографии). Энгельс, напротив, ставит в центр внимания несоответствие между личностью Лютера-реформатора и его неблаговидными сословно-классовыми решениями. Он видит здесь трагедию бюргерского религиозного идеолога, который "не проявлял готовности идти так далеко, как шел народ"2.
      Резкие оценки Лютера не мешали Марксу и Энгельсу подчеркивать эпохальное значение его дела. Во "Введении" к "Диалектике природы", написанном уже после "Крестьянской войны в Германии", Энгельс отнес Лютера к историческим деятелям, которых вызвал к жизни "величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру"3. Классики марксизма неоднократно отмечали творческую многогранность Лютера, роднившую его с великими деятелями Возрождения. Маркс называл Лютера "старейшим немецким политико-экономом"4; его основные экономические работы содержат свыше 20 специальных ссылок на сочинения реформатора (особенно высоко Маркс оценивал лютеровскую критику купеческо-ростовщических "монополий", направленную и против позднефеодального паразитизма и против лицемерных уловок нарождающейся капиталистической эксплуатации). По словам Энгельса, Лютер "вычистил авгиевы конюшни не только церкви, но и немецкого языка, создал современную немецкую прозу и сочинил текст и мелодию того проникнутого уверенностью в победе хорала, который стал "Марсельезой" XVI века"5.
      Марксистская теория исторического процесса впервые позволила включить немецкую реформацию в контекст исследования генезиса капитализма и ранних буржуазных революций. Следуя по этому пути, советская историография дала развернутую картину социально-экономических отношений лютеровской эпохи6, определила место реформаторской концепции Лютера в ряду других антиклерикальных и оппозиционно-еретических учений XV - XVI вв.7, выявила сложные внутренние зависимости между реформационной критикой папской церкви и ренессансно-гуманистической культурой8. Это создало предпосылки для правильной классово-социальной оценки личности немецкого реформатора9. Многоплановое изучение лютеровской реформации проведено историками ГДР. Вместе с тем марксистская историография пока еще в долгу перед немецкой реформацией. Далеко не все сделано и для выполнения наказа Энгельса, сформулированного им в письме К. Каутскому от 1 февраля 1892 г.: "Исследование о Лютере - на основании его деятельности и произведений - было бы очень нужной работой... Просто необходимо показать с нашей точки зрения, до какой степени Реформация была буржуазным движением"10.
      Экономическая жизнь позднего средневековья определялась развитием рынка и товарно-денежных отношений. В ряде стран Западной и Центральной Европы возникли элементы буржуазного уклада. Началась эпоха мануфактурного капитализма. Используя слабость традиционной государственной власти, города вырывали привилегии у монархов и феодальных сеньоров. Капитализирующееся бюргерство выходило все дальше за рамки муниципальных проблем и обнаруживало интерес к развитию новой, абсолютистской государственности. Эти интернациональные по характеру процессы весьма своеобразно протекали в немецких землях11. В первой трети XV в. Германия пережила сравнительно быстрый подъем ремесленно-промышленного производства и независимого (податного) сельского хозяйствования. В городах начал складываться активный бюргерско-предпринимательский слой. "Реформация императора Сигизмунда" (памфлет конца 30-х годов XV в.) донесла до нас серьезные политические притязания этого слоя - стремление к ликвидации княжеского суверенитета, подчинению немецких территорий центральной имперской власти, упразднению привилегий римско-католического духовенства.
      В XVI столетии вследствие перемещения торговых путей в бассейн Атлантики экономический рост осложняется и приобретает причудливые формы. Германия находится впереди других стран по концентрации торгового капитала и применению наемного труда в такой существенной отрасли позднесредневековой промышленности, как горно-металлургическая12, но отстает от Англии и Нидерландов по общему распространению мануфактур и по степени проникновения рыночно-капиталистических отношений в деревню13. Помещичье-княжеское сословие также было затронуто развитием рынка и ориентировалось теперь на денежную выгоду. Феодальная эксплуатация ужесточилась. Бок о бок с бюргерской предприимчивостью развивались казуистически сложные формы феодальных поборов и новые методы выкачивания предпринимательской прибыли. В канун реформации Германия оказывается страной начавшегося, но задержанного и затрудненного раннебуржуазного развития - страной, где "поднимавшийся городской средний класс"14 уже достаточно инициативен, но вместе с тем подвержен ограблению со стороны "модернизированных", торгашески алчных феодальных сословий.
      Противоречия, характерные для первого этапа генезиса капитализма, переживаются немецким бюргерством с особой напряженностью и драматизмом. Это такой отряд западноевропейских раннебуржуазных предпринимателей, спонтанная хозяйственная и социальная активность которого наиболее ущемлена, но который именно поэтому остро нуждался в духовно-идеологическом стимулировании.
      Немецкое бюргерство, стесненное и робкое, утрачивает способность к выдвижению радикальных политических программ15. В то же время именно его идеологам удается провозгласить такие нравственно-религиозные принципы, которые сохранили свой боевой смысл на протяжении двух веков острой политической борьбы. Немецкие бюргеры далеки от критики основ феодальной эксплуатации (надо принять во внимание, что крестьяне Германии нередко находились в полукрепостной зависимости от городов). Однако идейные выразители бюргерства достаточно решительно обличают хитрость и лихоимство, характерные для помещиков "новой формации". Преимущественным объектом этих обличений становится феодализм церковный - наиболее организованный и лицемерный.
      Римско-католическая церковь была интернациональным центром западноевропейской феодальной системы. К концу средневековья ей принадлежало в Западной Европе около трети всех обрабатываемых земель. Церковно-феодальная эксплуатация обеспечивалась "светским мечом": т. е. военной и полицейской силой мирских государств. С развитием товарно-денежных отношений алчность феодалов духовных, как и светских, быстро возрастает. Церковь испытывает потребность во все более энергичных и послушных действиях "светского меча". Папство не только укрепляет и расширяет собственное клерикально-монархическое государство в Италии, но и ставит в зависимость от него ряд европейских правителей (королей Неаполя, Португалии, Арагона, Англии, Сицилии, Корсики, Венгрии). Однако зависимость эта сохраняется недолго.
      То же развитие товарно-денежных отношений, которое подогрело теократические притязания папского Рима, ведет к формированию национальных рынков и национальных государств. Во второй половине XV в. в ряде стран (Англии, Франции, Испании, Венгрии) происходит политическое обновление и упрочение строя сословной монархии. Европейские государи пользуются своим "светским мечом" уже далеко не так, как этого хотелось бы Риму. Церкви не только не удается увеличить с их помощью традиционные феодальные поборы - ее собственные доходы облагаются теперь государственными налогами, а в Англии дело доходит до секуляризации церковных имуществ.
      В этой сложной ситуации папская курия принимает все меры для освоения новых, торгашески-феодальных методов обогащения. Широкое распространение получает продажа светским феодалам церковных должностей (симония и аннаты). Монастыри и епископства по примеру крупных ростовщиков ссужают свои средства под грабительские проценты. Подвижный централизованный аппарат церкви используется для того, чтобы проникнуть в доходные коммерческие операции помещиков, ростовщиков и купцов. Если в средние века церковная организация, по выражению Энгельса, имела смысл "наиболее общего синтеза и наиболее общей санкции существующего феодального строя"16, то накануне реформации она столь же синтетически воплощает в себе основные черты меркантильного разложения феодально-средневековых порядков.
      Торгашески-феодальному церковному ограблению подвергаются в той или иной степени все католические страны. Однако новые монархии (например, Франция и Англия) уже создают значительные препятствия для выкачивания Римом их национальных богатств. Внимание папской курии приковано теперь к феодально-раздробленной Германии. V Именно она становится районом, где процветают симония и аннаты, торговля реликвиями и ростовщические операции монастырей. Папская церковь делает немецких князей соучастниками в деле ограбления мирянина-простолюдина, хитро стравливая их друг с другом и заставляя соперничать в оказании военной и полицейской помощи Риму. Но именно поэтому протест против папского грабежа приобретает в немецких землях демократический характер - характер всеобщего нравственно-религиозного возмущения упадочной, и корыстной церковью). Страна, оказавшаяся позади других по критериям государственно-политической независимости от Рима, становится родиной Реформации. Здесь начинается развитие новой религиозной идеологии, которой суждено стать духовным оружием ранних буржуазных революций (классовых битв в самой Германии, борьбы Нидерландов за независимость и Английской революции).
      Немецкое бюргерство, противопоставлявшее "добросовестную", "честную" наживу хитрым или насильственным методам позднефеодального обогащения, оказалось тем классом, который - по крайней мере на первых порах - способен был дать наиболее продуманные лозунги для общенациональной борьбы с римским церковно-феодальным засильем. И неудивительно, что инициатором широкого реформационного движения в Германии (а затем и во всей Западной Европе) стал религиозный идеолог этого класса - человек, связанный с раннебуржуазным предпринимательским сословием по своему происхождению и воспитанию.

      Лютер родился 10 ноября 1483 г. в Эйслебене (Тюрингия) в семье горняка. Дед и прадед Лютера были податными крестьянами, а отец в течение четверти века проделал трудный путь раннекапиталистического предпринимателя: в 1484 г. он еще простой забойщик, в 1509-м - мастер, который участвует в прибылях, получаемых с восьми шахт и трех плавилен17. С юных лет будущий реформатор близок к двум основным демократическим слоям позднесредневекового общества - к сельскому и городскому простолюдину. У него "сильная крестьянская натура" (Ф. Энгельс)18 и драматически сложный духовный склад, типичный для представителей "подымающегося среднего сословия". По воле отца Лютер прошел через жестокое чистилище латинской школы в Магдебурге и Эйзенахе, изучал в Эрфурте риторику и схоластическую философию, а затем, в звании "магистра свободных искусств" приступил к изучению права. В июле 1505 г. он принял монашеский постриг.
      В августинских монастырях Эрфурта и Зиттедбедга Лютер пережил отчаянные нравственно-религиозные сомнения, доходившие до приступов богоборчества. В 1512 г. они разрешились в оригинальное богословское воззрение, которое в позднейшей протестантской литературе получило название "теологии креста". Лютер поставил во главу угла образ Христа-страстотерпца, который безропотно сносит свой человеческий, мирской удел. Идею терпения он парадоксальным образом противополагал идеям услужения и жертвы, на которых покоилась вся средневеково-католическая церковная практика. Уже ранние богословские чтения, с которыми выступал Лютер (1513-1516 гг.), приводили к мысли о том, что у христианина нет никакого иного поприща, кроме этого земного мира с его испытаниями, службами и обязанностями. Лютер рисовал бога более суровым и требовательным, чем католические авторитеты; он заставлял верующего ежеминутно чувствовать на себе взыскательный взор творца. Вместе с тем лютеровская проповедь, поскольку она санкционировала сугубо мирские занятия (труд, светские службы, научные изыскания, воспитание детей и т. д.), способствовала внутренней секуляризации религиозного сознания и освобождению его от церковного диктата.
      В 1511 г. будущий реформатор посетил Рим; он пришел сюда паломником по делам эрфуртской августинской конгрегации. Столица папства шокировала немецкого монаха своей распущенностью и пышностью (одно из ее выражений он увидел и в ренессансном искусстве). Спустя много лет Лютер так описал свои путевые впечатления: "Рим был святым городом, а сделался хуже всех... я чувствовал омерзение, когда тамошние священники бормотали обедню, будто занимались шутовством... Чем ближе Рим, тем хуже христиане"19. Все это способствовало формированию оппозиционного настроения, главная сила которого заключалась в том, что нравственное недовольство внешними сторонами феодально-церковного быта сплавлялось с глубоким сомнением в истинности католических догматов.
      В "Тезисах о Лютере", опубликованных в ГДР к 500-летию реформатора, справедливо отмечается: "Все попытки изменить церковь политическими средствами, с помощью обличения ее посягательств на богатство и власть, путем осторожных обновительных движений или лобового антиклерикализма разбивались о ее столетиями освящавшееся господство. Сломить силу церкви можно было только изнутри, только в результате принципиальной критики ее догматических основ. Поэтому решающий удар был нанесен не с той стороны, откуда его ждали, - не гуманистами и их всемирно известным лидером Эразмом Роттердамским, а дотоле почти неизвестным монахом Мартином Лютером"20.
      Начало немецкой реформации (а вместе с тем и начало всей эпохи ранних буржуазных революций) датируется 1517 г., когда Лютер вывесил на дверях виттенбергской Замковой церкви и разослал в ряд городов Германии свои 95 тезисов, направленных против торговли индульгенциями. Продажа папских "разрешительных грамот" была одним из самых ярких выражений торгашеского цинизма, поразившего позднесредневековую церковь. Бесстыдство этого мероприятия подвергалось критике задолго до Лютера. Не только немецкие гуманисты, но и генералы доминиканского ордена и даже члены Констанцского собора, который осудил на сожжение Яна Гуса, выступали против неблаговидной "священной торговли". Своеобразие лютерской критики состояло в том, что она вышла за рамки обычного морального обличительства. Бюргерский идеолог покусился на догматические предпосылки учения об индульгенциях, которые, как вскоре выяснилось, совпадали с древнейшими основоположениями всей системы церковно-феодальной эксплуатации.
      "Разрешительная грамота" в качестве товара имела долгую предысторию. Она лишь увенчивала многоступенчатую практику церковных поборов. Основным религиозным мотивом, который эксплуатировали продавцы индульгенций, был страх перед "чистилищем", насаждавшийся папской церковью с момента ее первых посягательств на мирское господство. Это - то существенное обстоятельство и разглядел Лютер. В своих "Тезисах" он не просто нападал на "торгашескую низость" римской курии - он ставил под вопрос самое право церкви на назначение искупительных страданий и жертв. Видя достоинство христианина в "крестном терпении", виттенбергский богослов считал, что и заслуженные муки "чистилища" верующий должен принимать с бесстрашным смирением.
      В 1517 г. Лютер был еще далек от того, чтобы квалифицировать идею чистилища как "папистскую выдумку", изобретенную ради приобретения мирской власти. Однако он уже достаточно решительно отрицал право папы (а стало быть, и самой церкви) на распоряжение небесными исправительными карами. Автор "Тезисов" ставил под сомнение не просто продажу индульгенций, но также традиционные епитимьи и сатисфакции. Он предъявлял миру манифест человеческого самоосуждения и смирения, но вместе с тем и дерзкую догадку о неправомерности всех наказаний и поборов, которые церковь налагала и продолжает налагать на мирянина в порядке замещения небесных штрафов.
      Читатели "Тезисов" расслышали эту догадку. В уме верующего простолюдина возникала цепь решительных антиклерикальных умозаключений.
      Если до бога доходит только чистосердечное раскаяние грешника, если он вовсе не требует от человека никаких искупительных жертв, значит, все, что церковь взыскала с мирян в течение веков, присвоено ею "не по божественному праву". Бесчестно приобретены не только деньги, вырученные в последние десятилетия от продажи "разрешительных грамот", но и древнейшие владения церкви: ее земли и ее крепостные. Ведь само папство издавно утверждало, что они образовались за счет искупительных даров и пожертвований. Отсюда уже совсем легко было перейти к идее секуляризации церковных имуществ и осуждению церковно-феодального гнета.
      Знаменательно, что в спорах и дискуссиях, которые вызвали в Германии "Тезисы" Лютера, речь шла уже вовсе не о торговле отпущениями. Об этом явном злоупотреблении теперь как-то и говорить было неловко. Толковали об отношениях папы и бога, о бесстыдстве всех форм куриального обогащения, о власти церкви над миром и Рима над Германией. Виттенбергский теолог оживил заветные чаяния, которые различные сословия связывали с церковной проблемой21. "Тезисы тюрингенского августинца, - писал Энгельс,- оказали воспламеняющее действие, подобное удару молнии в бочку пороха"22.
      В июне 1518 г. римская курия начала инквизиционный процесс против "виттенбергского еретика Мартинуса"., Всенародное сочувствие и активная поддержка саксонского курфюрста Фридриха, видного деятеля оппозиционной княжеской фракции, не позволили заточить Лютера в один из римских застенков. Однако в течение двух с половиной лет реформатор вынужден был вести изнурительную тяжбу с папскими обвинителями, когда каждый неверный шаг грозил ему костром. Отвечая папистам в закрытых выслушиваниях и на теологических, диспутах, Лютер шаг за шагом развивал свое оппозиционное учение. Он рассуждал в порядке самозащиты, но как раз поэтому - с особой основательностью, корректностью и энергией. В 1518 г. после вызова для выслушивания в Аугсбург к кардиналу Кайэтану Лютер возрождает средневековый оппозиционныq принцип "собор выше папы"; в Альтенберге, защищаясь перед папским нунцием Мильтицем, объявляет Библию непременным критерием при решении вопроса о ереси; в 1519 г. в Лейпциге в ходе диспута с доминиканским теологическим доносчиком Экком ставит св. Писание "выше папы и выше собора", солидаризируется с рядом утверждений Яна Гуса и декларирует", что христианская церковь существует всюду, где проповедуется Евангелие.
      Защищаясь от критики папистов, Лютер подверг сомнению всю систему церковных авторитетов: ученые мнения схоластов, приговоры монашеских орденов, решения, курии, и, наконец, постановления пап. Он покончил с половинчатостью предреформационных движений, которые были весьма решительны в отвержении "римских злоупотреблений", но не отваживались покуситься на идею непогрешимости церковной организации и ее "сверхприродного", "божественного" происхождения. Непосредственно к богу Лютер возводил лишь св. Писание, первоначальный (еще доцерковный) документ христианства. Утверждение его непререкаемого авторитета оказывалось одновременно и утверждением независимого суждения каждого из христиан.
      Апология Библии, по временам страстная до неумеренности, существовала в раннереформационной проповеди бок о бок с декларациями "нестесненной совести". "По какому праву,- спрашивал Лютер,- полагает нам папа законы? Кто дал ему власть поработить свободу, дарованную нам крещением? Я говорю: ни папа, ни епископ, ни какой бы то ни было человек не имеет права установить хотя бы единую букву над христианином, если не будет на то его собственного согласия"23.
      В августе - ноябре 1520 г. выходят в свет публицистические шедевры Лютера, составившие своего рода "реформаторскую трилогию": "К христианскому дворянству немецкой нации... ", "О вавилонском пленении церкви" и "О свободе христианина". В них намечена программа коренного преобразования церковной организации и найдены формулы полного нравственно-религиозного размежевания с папством.
      Лютер объявляет ложным фундаментальное положение католицизма о сословно-кастовом разделении людей на священников и мирян. Никакое особое духовное сословие неизвестно Евангелию, а стало быть, не является необходимым. Каждый христианин правомочен быть толкователем и проповедником божьего слова, отправлять обряды и таинства. Вслед за Уиклифом и Гусом Лютер отстаивает принцип "всеобщего священства". Пасторская деятельность трактуется им как служба, на которую уполномочивает община и которая подобна, например, службе выборного бургомистра. Должность пастора требует известной специальной подготовки в толковании св. Писания и в церковных церемониях. Но только эта квалификация и отличает церковнослужителя, а вовсе не некая "сверхъестественная миссия", сообщаемая через рукоположение.
      Новый, трезво-прозаический взгляд на пасторскую должность не исчерпывал, однако, смыслового богатства принципа "всеобщего священства". Принцип этот представлял собой идею равно достоинства "людей, выраженную на религиозно-теологическом языке. Он способствовал развитию демократических воззрений, концепций выборной власти и идеалов сословного равенства.
      Существенно далее, что автор "реформаторской трилогии" объявлял войну римскому церковно-феодальному централизму. Он считал правомерным историческим явлением образование национальных государств и национальных церквей. Решающую роль в церковной жизни Лютер отводил национальным соборам, созываемым монархами и проводимым при участи князей, дворян и представителей городских советов.
      Но еще радикальнее были требования, относившиеся к нижним ступеням церковной иерархии и к повседневной практике приходов. Общине должно быть предоставлено право выбора пасторов. Все праздничные дни, кроме воскресений, и все церковные юбилеи должны быть отменены. Паломничества допустимы лишь в том случае, если они носят совершенно добровольный характер и не мешают прихожанину выполнять его семейные обязанности. Нищенствующие монашеские ордена, находящиеся на иждивении у общества, надо запретить. Членам других орденов должно быть предоставлено право выхода из монашеского состояния (для этого необходимо как можно скорее отменить "вечные обеты").
      Эта широкая программа упразднений дополнялась решительной критикой церковных таинств. Из семи священнодействий, санкционированных средневековым католицизмом, Лютер, ссылаясь на Евангелие, сохранял лишь два: крещение и причастие. Но самым существенным в его сочинениях было даже не это, а критика самого господствующего понимания таинств, которое реформатор определял как веру в; магию. Магия, говорил он,- это противоположность "подлинной религии" и относится к ней так же, как ложь к истине и безобразие к красоте. Магия заботится не о том, как человека подчинить божьей воле, выраженной в св. Писании, а о том, как бы бога подчинить воле людей. Поскольку же последнее невозможно, все магические действия суть "мечтательная суетность" - род дурмана, с помощью которого христианин усыпляется и отвлекается от терпеливого несения "мирского креста". Лютеровское осуждение магии ставило под вопрос уже не только таинства в узком смысле слова, но и всю сакральную практику: мессы, освещения, прорицания и т. д. Вслед за привилегиями сословными священники лишались теперь и привилегии на свое древнее "тайнее искусство".
      В работах 1520 г. Лютер обобщил многие идеи, уже ранее отстаивавшиеся различными фракциями немецкой антиримской оппозиции. Здесь слышны отзвуки "Реформации императора Сигизмунда", резких обвинений церковной иерархии, выдвигавшихся в средневековых ересях, и, наконец, моральной, немецко-патриотической критики папской курии, которую довел до блеска Ульрих фон Гуттен. Отдавая должное всем этим предтечам, Лютер в то же время не был эпигоном. Он мыслил совершенно самостоятельно и возродил идеи своих предшественников в оригинальном, диалектически живом построении, направленном на нравственно-религиозное развенчание церковного господства.
      Лютер подводит папство под самое страшное из обвинительных понятий, Евангелия - под понятие "антихристова установления". Средневековые сектанты именовали антихристами отдельных пап или существующую церковную верхушку. Лютер, говоря об антихристе, имел в виду папство как таковое, господствующую систему власти и культа. Корень зла, поразившего вселенскую церковь, он усматривал в претензии на непогрешимость благодаря которой мнение папы ставилось выше "божественного откровения, явленного в Писании" С политической точки зрения обвинение папства как "антихристова установления" означало, что вся римская церковно-феодальная организация ставилась "вне закона". Папство заслуживает насильственного уничтожения, и если бы завтра христиане узнали, что Рим, этот "богом проклятый город", захвачен и разграблен отрядом императорских ландскнехтов, - нет, войском самого турецкого султана, им не о чем было бы горевать.
      Не следовало ли отсюда, что христиане должны сами прибегнуть к насилию и учинить своего рода крестовый поход против Рима?
      В 1520 г. Лютер не дает ясного ответа на этот вопрос. Он пытается построить программу массового ненасильственного сопротивления Риму, но по временам не может сдержать гнева, противоречит себе и говорит как проповедник восстания. Реформатор хотел бы нацелить нацию на терпеливую, основательную и долгую работу по разрушению папства. Римская власть, полагает он, держится суеверием самих мирян, их невежеством в отношении св. Писания. А покуда у папства не отвоевана масса слепых приверженцев, никакие заговоры, бунты и военные походы его не уничтожат. В письме Францу фон Зиккингену, главе дворянского заговора, предложившего свой меч для защиты виттенбергской реформации, Лютер говорит: "Я не хотел, бы чтобы Евангелие отстаивалось насилием и пролитием крови. Слово победило мир, благодаря слову сохранилась церковь, словом же она и возродится, а антихрист, как он добился своего без насилия, без насилия и падет"24.
      Вместе с тем и в самой "реформаторской трилогии" и в примыкающих к ней полемических выступлениях Лютера содержится немало высказываний, звучащих как призыв к насильственному действию. В обличительном предисловии к сочинению папского обвинителя Приериа (май 1520 г.) Лютер провозглашает: "Если мы наказываем воров мечом, убийц виселицей, а еретиков огнем, то не должны ли мы тем скорее напасть на этих вредоносных учителей пагубы, на пап, кардиналов, епископов и всю остальную свору римского содома, напасть на них со всевозможным оружием и омыть наши руки в их крови"25. Лютер выражается гипотетически, предпочитает говорить не своими словами, а знакомыми формулами св. Писания (фраза "омыть наши руки в их крови" представляет собой цитату из псалмов). И все-таки очевидно, что простой читатель приведенных рассуждений не мог толковать их иначе, чем призыв к расправе над римскими попами.
      Лишь к началу 1521 г. осмотрительность и мятежная страстность лютеровской проповеди примиряются в относительно цельной религиозно-политической конструкции. Христианин как христианин, полагает реформатор, не может идти дальше ненасильственного неповиновения папству. Иное дело - светская власть, возглавляющая "христианское сообщество" как мирское, политическое тело. Она вправе силой пресекать церковный грабеж. Восстание против Рима недозволительно и пагубно, но каждый мирянин-простолюдин может и даже обязан вступить в армию своего государя, коль скоро тот объявил войну священникам-преступникам. В Лютере возгорается давнее упование немецкого бюргерства - надежда на патриотически настроенного императора-антипаписта. Реформатор связывает ее с молодым обладателем германской короны Карлом V.
      В апреле (1521 г. "виттенбергский еретик" вызывается для выслушивания на рейхстаг в Вормсе. В своей речи перед кайзером и высшими чинами империи он отвергает основные презумпции римских инквизиционных процессов и демонстрирует несгибаемую верность реформационным идеям. Отклоняя все компромиссные предложения дворянско-княжеских комиссий, бюргерский идеолог ставит императора перед жесткой альтернативой: либо принять на себя роль протектора и защитника немецкой реформации, либо выступить в качестве палача, покорно приводящего в исполнение папские приговоры26. Карл V отверг масштабную историческую возможность, указанную ему монахом-августинцем. На духовную стойкость Лютера он ответил позорным Вормсским эдиктом. Реформационное учение объявлялось компендиумом старых и давно таившихся ересей. Всему немецкому населению приказано было "не давать вышеуказанному Лютеру ни постоя, ни приюта, ни пищи, ни питья, ни лекарства". Предписывалось также, чтобы "сочинений Мартина Лютера никто не продавал, не покупал, не читал, не держал в доме, не переписывал, не печатал и не давал печатать другим"27.
      Видный немецкий историк второй половины XIX в., идеолог прусского юнкерства Л. фон Ранке доказывал, будто Лютер уже с самого начала своей реформаторской деятельности стремился к разрушению имперско-абсолютистских устремлений германской нации и старался объединить все элементы антиримской оппозиции вокруг интересов княжеской партии. Эти взгляды были подвергнуты убедительной критике в работах М. М. Смирина28. В 1519-1520 гг. Лютер действительно еще придерживался традиционных для немецкого бюргерства имперско-политических чаяний. На путь сближения с интересами княжеской партии реформацию толкнул не ее зачинатель, а сам Карл V и чужеземный имперский двор.
      Вормсский эдикт был камнем, который империя положила в протянутую руку немецкой реформации. Исполнение этого мрачного документа Германия саботировала. Вместо того, чтобы послужить укреплению "религиозного порядка и мира", эдикт способствовал развитию в стране революционной ситуации. Призывы Лютера к долгой и терпеливой борьбе с папством, возглавляемой законной имперской властью, потеряли всякую убедительность. Зато мятежные лозунги, которые бюргерский реформатор в 1521 -1522 гг. неоднократно пытался "взять обратно", оказывали все более мощное воздействие на массовое сознание. В ряде городов Германии народные низы, именующие себя "мартинианами", штурмовали монастыри и дома реакционного духовенства. Оживилось крестьянское движение, которое в 1517-1520 гг. сдерживалось ожиданием реформ сверху. Запрещенные сочинения августинского теолога распространялись в списках, пересказах, вольных (как правило, радикальных) истолкованиях и проникали в различные слои немецкого общества.
      1519-1521 гг. - время наивысшего авторитета Лютера как религиозного бюргерского мыслителя. Германия видит в нем своего духовного вождя и Зиттенбергский университет становится признанным очагом антисхоластического и гуманистического образования. Лютера окружают талантливые и энергичные соратники (Иоганн Карлштадт, Филипп Меланхтон, Георг Спалатин, Иоганн Бугенхаген, Юстус Йонас, Никлас Амсдорф и др.). Идеи тюрингенского августинца оплодотворяют верхненемецкую (страсбургскую) реформацию и распространяются далеко за пределы Германии. В Чехии Лютера называют "саксонским Гусом"; в швейцарских кантонах его начинания получают самобытное развитие благодаря деятельности У. Цвингли. Книги Лютера штудируются в Нидерландах, Венгрии, Франции, Италии и даже в глубоко католической Испании. Раннереформаторская идеология становится устойчивым фактором общеевропейской антифеодальной борьбы. То, что Лютер напишет после 1524 г., по преимуществу окажется немецким (а точнее - немецколютеранским) достоянием. Но сочинения 1517-1520 гг. в течение почти двух столетий будут функционировать в качестве международного духовного приобретения. И произойдет это потому, что на ранних произведениях Лютера еще нет ни клейма "мелкокняжеской Германии", ни печати узкоконфессиональных интересов29.
      К "реформаторской трилогии" Лютера, как к одному из первых документов новоевропейского свободомыслия, обращались многие представители социальной критики на протяжении всей эпохи ранних буржуазных революций. Интерпретация этого документа уже при жизни реформатора осуществлялась в острой сословно- классовой борьбе. Если "Тезисы" оказались фактором объединения различных отрядов немецкой антипапской оппозиции, то сочинения 1520 г.- еще и условием их идейного размежевания. "Следуя законам развития буржуазной революции, реформационное движение дифференцировалось и радикализировалось"30.
      Эта дифференциация и радикализация создали совершенно новую духовно- идеологическую обстановку, которая превращала вчерашнего теолога-новатора в защитника умеренной, узкой и, наконец, консервативной политической программы. Отставая от разбуженного им общественного движения, Лютер, пока еще не изменяя себе, должен был отвергать его радикально последовательные тенденции.
      Будучи интернациональным центром феодальной системы, римско-католическая церковь, писал Энгельс, "окружила феодальный строй ореолом божественной благодати... Прежде чем начать успешную борьбу против светского феодализма в каждой стране и в отдельных его сферах, необходимо было разрушить эту его центральную священную организацию"31.
      Трудно назвать другого политического деятеля XVI в., который отстаивал бы первоочередность этой задачи с таким упорством и такой страстной односторонностью, как Лютер. Чем глубже становился его конфликт с Римом, тем настойчивее он призывал к тому, чтобы все мирские сословные конфликты, все, даже оправданные, недовольства светским феодализмом были отставлены в сторону ради устранения папского феодально-иерархического господства.
      Было бы ошибкой видеть в этой позиции выражение неизжитого "средневекового образа мыслей". Лютер так же исступленно ненавидел "антихристово папство", как деятели Французской буржуазной революции конца XVIII в. ненавидели "монархов-тиранов". Но именно поэтому он так же не одобрял протеста светских низов против светских феодальных верхов, как участники жирондистско- якобинского Конвента не одобряли забастовочной борьбы пролетариата против буржуазии. Ни одна капля народного недовольства, полагал реформатор, не может тратиться на "мирские распри" - все оно, без остатка, должно быть отдано терпеливой борьбе с папской церковью. Будучи религиозным мыслителем, Лютер выражал эту установку с помощью основного негативного понятия христианской теологии - понятая, сатаны. Он вливал новое вино и в этот старый мех. Дьявол, утверждал Лютер, "действует через смятение умов"; он приковывает внимание христиан к изъянам светского устройства и делает все возможное, чтобы втравить их в войну сословий, выгодную для гибнущего "антихристова царства".
      Уже в 1522 г. реформатор отстаивал эти взгляды в полемике с цвиккаускими анабаптистами и в памфлете "Верное предостережение всем христианам остерегаться возмущения и мятежа". В марте 1523 г. он опубликовал одно из важнейших своих сочинений "О светской власти, в какой мере мы обязаны ей повиноваться", в котором идея гражданского мира как условия победоносной реформационной войны получила детальную политико-юридическую разработку. Новое сочинение свидетельствовало о том, что, расставшись с иллюзией имперского покровительства, Лютер искал союза с князьями и готов был приноровить реформацию к их интересам. Вместе с тем от угодничества перед княжеским сословием он был далек.
      Лютер мечтал о сильной и стабильной государственной власти. "Лютеранская реформация, - писал Энгельс,- установила... новую религию - именно такую, какая и нужна была абсолютной монархии"32. Княжевластие вовсе не политический идеал доктора Мартинуса; это, напротив,- снижение его мечты до уровня реально возможного и даже печально необходимого. Повиновение князьям Лютер отстаивает стиснув зубы, прекрасно сознавая, что любой из этих маленьких самодуров представляет собой пародию на абсолютного монарха. "От сотворения мира,- писал реформатор,- мудрый князь - это редкость, а еще реже встречается князь благочестивый. Обыкновенно они либо величайшие глупцы, либо отчаянные злодеи; всегда нужно ждать от них наихудшего, редко чего-либо хорошего"33. И все-таки в условиях смертельной борьбы с Римом этим ничтожным правителям нужно повиноваться так, как если бы каждый из них был обладателем королевского достоинства. С помощью христиански терпеливой поддержки низов Лютер как бы хочет сообщить маломощным немецким ландсгеррам ту силу, которой уже объективно располагали абсолютные властители Франции и Англии. Он просит претерпеть по-человечески несовершенную власть, чтобы одолеть власть "антихристову", нечеловечески злую.
      Лютер - адвокат феодальной государственности, но знаменательно, что в его сочинении 1523 г. она лишена всякого ореола, всякой сверхъестественной "священной миссии". Функции государства чисто полицейские, и реформатор с крестьянской резкостью заявляет, что короли и князья суть "палочники и палачи Господа". Светская власть санкционируется не нравственно-религиозным чувством, а рассудком христианина, ибо он принимает и терпит ее только ради избежания "самого худшего" (анархии, которая выгодна сатане). Перекликаясь с виднейшим представителем ренессансной политической мысли Н. Макиавелли, Лютер освобождает государей от всяких (в том числе и казуистически смягченных) нравственно-религиозных стеснений. Одновременно он выносит их действия "на суд разума" - ставит во главу угла совершенно светский критерий государственной и общественной целесообразности. "Высшим законом и лучшим законоведом должен быть разум",- пишет реформатор34, предвосхищая точку зрения Т. Гоббса, Б. Спинозы и некоторых более поздних представителей Просвещения.
      Политические воззрения, развитые в работе "О светской власти", были на руку немецким князьям и препятствовали развитию народного протеста против светского феодализма. Это неоспоримо. Однако ограничиться подобной констатацией значило бы сузить действительное содержание лютеровского сочинения. Оно заключало ряд идей, которые могли быть обращены (и впоследствии действительно обращались) против различных форм феодально-вотчинного произвола. Оно достаточно логично развивало раннереформационные принципы применительно к новым условиям, сложившимся в Германии после издания Вормсского эдикта.
      Политическое учение Лютера было хорошо согласовано с практикой мирного, но достаточно внушительного развития бюргерской реформации в Виттенберге, Лейсниге, Страсбурге, Нюрнберге, Штральзунде, Бремене и других городах Германии. Оно было ситуационно убедительно для всех, кто видел в папстве и церковном феодализме "средоточие мирового зла".
      Но дело в том, что значительная масса мирян, которым Лютер адресовал свои призывы к гражданскому миру, уже совершенно по-иному переживала проблему зла и насилия. Она различала ложь и попрание личного достоинства там, где Лютер усматривал лишь горести и тяготы неисправимо ущербного людского общежития.
      В 1523 г. немецкие плебейско-крестьянские идеологи выдвинули программы борьбы с папским Римом, альтернативные лютеровскому политическому учению. Самой последовательной из них была концепция альштедтского теолога революции, в будущем - идейного вождя повстанческого движения в Тюрингии Т. Мюнцера. Креатура дьявола, утверждал он,- это прежде всего само убогое и злокозненное немецкое княжевластие. Поэтому война с церковным феодализмом может быть доведена до победного конца лишь в том случае, если она перерастет в народную войну против безбожного господства светских феодалов. Как и Лютер, Мюнцер уже неподвластен типичной иллюзии XV в. - надежде на благочестивого германского императора. Но выход из политического кризиса, разразившегося после Вормсского рейхстага, он видит не в упрочении поземельного антиримски настроенного абсолютизма, а в народовластии. Мюнцер, писал Энгельс, "превращает... требование единой германской империи в требование единой и неделимой германской республики". Мюнцер полагает далее, что республиканское объединение нации невозможно без насилия снизу, без "доброго восстания".
      Немецкие помещики, твердолобые и деспотичные, заслужили народный мятеж - такова общая исходная констатация Лютера и Мюнцера. Однако она совершенно по-разному переживается и осмысляется ими. Там, где Лютер усматривал дьявольский соблазн вынужденного стихийного действия, Мюнцер слышит зов божественного провидения. Он призывает народ сознательно и радостно идти навстречу неизбежному. Мюнцер заявляет о себе как автор продуманного плана углубляющейся антифеодальной революции, которая вовлекает в свое движение все новые социальные конфликты. План этот сделал бы честь вождю радикальной партии, действующей в условиях революционно-демократического переворота XVIII и даже XIX в. (не случайно имя и идеи Мюнцера привлекли сочувственное внимание Энгельса после поражения немецких мелкобуржуазных демократов в 1848-1849 гг.). Однако в самый момент его появления на свет проект Мюнцера не мог иметь успеха из-за незрелости и сословно-средневековой запутанности классовых конфликтов, из-за патриархальной ограниченности самой угнетенной массы36.
      В реальных классовых битвах 1524-1525 гг. обе наиболее продуманные программы немецкой раннебуржуазной революции: лютеровская (бюргерски умеренная) и мюнцеровская (плебейски радикальная)- оказались политическими утопиями. И Лютер и Мюнцер связывали с немецким простолюдином свои высшие упования. Первый ожидал, что немецкий народ окажется героем евангельского смирения, на почве которого вырастет антиримская светская государственность; второй видел в нем носителя ветхозаветного пророческого гнева против тиранов. Оба эти упования народ не оправдал - и не потому, что был "нравственно низок", а потому, что состоял из людей с исторически определенными реальными интересами.
      В июне 1524 г. восстанием в графстве Штюллинг началась Крестьянская война в Германии. Она была стихийно-катастрофическим следствием все обострявшейся революционной ситуации. Особую роль в ее развитии сыграли два почти совпавших во времени события. В августе 1522 г. военный вождь немецкого дворянства Франц фон Зиккинген объявил о своих притязаниях на имперский престол. Хотя восстание Зиккингена потерпело поражение, оно оживило давнюю мечту крестьян о кайзере-патриоте, который положит конец княжеским неправдам. Кроме того, вооруженное столкновение князей с дворянско-рыцарским ландауским союзом обнажило противоречия, раздиравшие господствующее феодальное сословие. Оно сделало очевидным, что "верхи" не могут править по-старому. Осенью 1522 г. вышел в свет лютеровский немецкий перевод Нового Завета ("Сентябрьская библия"). Реформатор надеялся, что эта книга внушит народу непримиримость к папству и вместе с тем покорность светским властям. Однако народное отношение к Евангелию оказалось совершенно иным. По восприятию массового читателя, своим переводом Библии Лютер "противопоставил феодализированному христианству своего времени скромное христианство первых столетий, распадающемуся феодальному обществу - картину общества, совершенно не знавшего многосложной, искусственной феодальной иерархии. Крестьяне всесторонне использовали это оружие против князей, дворянства и попов"37.
      Лютеровский перевод Нового Завета позволил "низам" осознать и высказать свое нежелание жить по-старому. В 1524 г. по всей Нижней и Средней Германии составляются петиции, проникнутые пафосом "божьего права". Ссылки на св. Писание используются для доказательства правомерности по крайней мере трех типов притязаний. Во-первых, выдвигаются требования, традиционные для средневековых крестьянских восстаний (об уважении обычаев и ранее предоставленных, а затем отнятых вольностей и пожалований); во-вторых, требования граждански-демократические, в основном воспроизводящие то, что уже выдвигалось в документах бюргерской оппозиции XV в.; в-третьих, требования плебейски-радикальные (аскетические и уравнительно-коммунистические).
      Но, что самое знаменательное, крестьяне, одушевленные идеей "божьего права", думают уже не просто об устранении наиболее вопиющих помещичьих злоупотреблений, а о коренном преобразовании общества - об отмене феодального землевладения и всех возвышающихся над ним средневековых институтов. Эта тенденция к радикальной расчистке исторической почвы позволила Энгельсу отделить немецкое крестьянское движение от прежних средневековых бунтов и рассматривать его в качестве кульминационного акта первой в Европе раннебуржуазной революции. Лидеры восставших крестьян считали Лютера "своим". Его имя они называли первым среди "справедливых третейских судей". Крестьяне вдохновлялись "поэзией революции"38, звучавшей в ранних лютеровских сочинениях; они считали, что их возмущение должно быть понятно человеку, который не только сжег отлучительную папскую буллу, но и отказался подчиниться приговору германского императора.
      На крестьянское восстание реформатор ответил ретроградными политическими акциями.
      Первое антикрестьянское выступление Лютера еще не носило агрессивного характера. В "Призыве к миру по поводу 12 статей швабских крестьян" (апрель 1525 г.) он пытался встать над борющимися партиями и суровым осуждением склонить их к полюбовному улаживанию конфликта. Увещевания Лютера не урезонили ни помещиков, ни крестьян. В Тюрингенском районе (в непосредственной близости от Виттенберга) революционное движение достигло своего высшего подъема. Реформатор совершил агитационную поездку по землям, уже охваченным восстанием, однако его проповеди были отвергнуты сельскими и городскими низами. В начале мая 1525 г. появился памфлет "Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян", который несмываемым пятном лег на имя Лютера. Реформатор объявлял крестьян трижды виновными: во-первых, в нарушении клятвы верности и преданности, некогда данной светским господам; во-вторых, в общей преступности их действий; в-третьих, в том, что свои тягчайшие грехи они пытаются прикрыть словами Библии. Эта тройная вина, утверждал Лютер, делает восставших крестьян достойными смерти: "Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно... так же, как убивают бешеную собаку"39.
      Нетерпимое отношение к революционным выступлениям низов - норма политического мышления XVI-XVII веков. Но даже на фоне таких жестких защитников государственного абсолютизма, как Ж.-Б. Боссюэ, Ж. Боден и Т. Гоббс, Лютер 1525 г. - явление из ряда вон выходящее. Его памфлет не просто дозволяет расправу над "нарушителями гражданского мира" - он проникнут карательным пафосом, "фанатическим бешенством против народа"40. В чем разгадка этого пафоса? Как мог он зародиться в сердце того, кто начал "свое жизненное поприще как человек народа"?41. Фанатическая ненависть к восставшему крестьянству коренилась в фанатической сосредоточенности Лютера на проблеме низвержения папства (таково было исходное выражение бюргерской ограниченности Лютера как антифеодального идеолога). В мае 1525 г. реформатор все еще грезил об антиримском единстве немецких сословий. До конца дней он был искренне убежден в том, что реформация одержала бы полную победу над папством, если бы в дело не затесался "Мюнцер с его восстанием"42.
      Карательный фанатизм Лютера питался его религиозно-политическим мифом. Он был охранительной модификацией того священного одушевления, которое когда-то помогло поднять нацию на борьбу с церковным феодализмом. Ненависть к тем, кто не вытерпел мирского гнета и унижения, взяла верх над самой идеей "христианского терпения", определявшей все развитие раннереформационной идеологии. Лютер грубо противоречил тому, что декларировал в 1520 году. Он "предал князьям не только народное, но и бюргерское движение"43.
      Пока Лютер доказывал, что нет и не может быть евангельски оправданного насилия снизу, что Библия не есть орудие критики существующего мирского порядка, он был концептуально последователен. И в "Верном предостережении...", и в сочинении "О светской власти", и даже в "Призыве к миру... " Лютер еще оставался идеологом всего немецкого бюргерства - сословия, в равной мере враждебного и помещичье-княжескому произволу и попыткам революционного ниспровержения феодальных институтов. В памфлете "Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян" он выступил как идейный представитель консервативной части этого сословия, наиболее заинтересованной в феодальной эксплуатации деревни городом, наиболее напуганной разгулом повстанческой стихии, наиболее склонной к тому, чтобы ради сохранения своих муниципальных привилегий подавить массовую борьбу за политико-юридические условия, обеспечивающие повсеместное беспрепятственное развитие буржуазных отношений.
      За свой реакционный памфлет Лютер заплатил утратой национального авторитета. Но, пожалуй, еще более отталкивающее впечатление произвело на Германию его третье антикрестьянское выступление - "Послание о жестокой книжице против крестьян", написанное в июле 1525 года. Это была попытка агрессивного самооправдания: "Послание" достаточно определенно свидетельствовало о больной совести Лютера и вместе с тем о стремлении снять с себя вину. Реформатор видел себя обагренным кровью казненных повстанцев, но объявлял, что действовал по божественному внушению. Он то прибегал к откровенно софистическим уловкам (утверждая, например, что удел крестьянина, даже подневольного, лучше удела господ), то отставлял в сторону всякие рациональные доводы и требовал, чтобы крестьянам "шомполами прочистили уши".
      Биографы Лютера (в том числе и апологетически настроенные) не раз отмечали, что "Послание" зафиксировало резкий перелом в темпераменте бюргерского религиозного идеолога. С лета 1525 г. Лютер делается мнительным, населяет мир враждебными демоническими силами, опасается заговоров и интриг, торопится первым нанести удар тем, кого подозревает (часто без серьезного повода, несправедливо, напрасно).
      Наиболее яркое выражение это находит в нетерпимости Лютера к ближайшим союзникам по антипапской борьбе, например, к Цвингли и другим деятелям швейцарской (радикально-бюргерской) реформации. Но даже его изначальное оппозиционно-критическое отношение к Риму, даже оно начиная с 1525 г. подвергается агрессивному упрощению и обеднению. Из обличителя папской церкви Лютер превращается в ее площадного хулителя. Понятие антихриста утрачивает свою былую философско-историческую емкость. Лютер пользуется им теперь так же, как средневековые еретики - в целях поношения папы и его присных. Полемическая лексика реформатора бледнеет, и он словно истощается от усилия выразить свою ненависть как можно сильнее.
      В работах начала 20-х годов Лютерова критика папства выражала общедемократическое недовольство римским церковным феодализмом. В 30-40-х годах она получает совершенно иной идеологический смысл. Она разжигает вражду между католическими и протестантскими князьями - углубляет уже не реформацию, а поземельный раскол Германии. Она оказывается литературной предвестницей приближающейся "религиозной войны".
      Подводя итоги Крестьянской войны, Энгельс отмечал, что от нее пострадали все, кроме князей: "Им досталась spolia opima (главная добыча) за счет всех остальных сословий. Церковные имения были секуляризированы в их пользу; часть дворянства, наполовину или совершенно разорившаяся, должна была постепенно подчиниться их верховной власти; контрибуции, наложенные на города и крестьянские общины, текли в их казну"44. Это политическое и экономическое возвышение княжеского сословия совершилось на почве крайних бедствий, постигших основное крестьянское население страны. "Самая величественная революционная попытка немецкого народа закончилась позорным поражением, на первое время вдвое усилившим гнет... Немалое количество более зажиточных средних крестьян разорилось, многие зависимые крестьяне были насильственно обращены в крепостных, были конфискованы обширные пространства общинных земель, значительное число крестьян вследствие разрушения их жилищ, опустошения их полей и общего беспорядка было обречено на бродяжничество или превратилось в городских плебеев"45. Народ впал в апатию. Им владела уже не ненависть к существующему порядку, а сомнение в самом божественном мироправлении. Атеистами крестьяне не стали - они сделались суеверными и глубоко равнодушными к борьбе враждующих христианских исповеданий. Мистика и астрология, духи и ведьмы волновали их теперь куда больше, чем новая экзегетика или споры о церковных таинствах. Серьезная приверженность к реформаторскому учению сохранилась только в городской среде.
      В этих условиях Лютер как религиозный политик был уже просто вынужден все теснее связывать реформацию с княжевластием. Если в 1524-1525 гг. в принципе еще существовала возможность выбора между крестьянской и княжеской поддержкой евангелизма, то теперь ее просто не было. Крестьяне с полным безразличием встретили бы разгром лютеран папистами. Князья оставались единственной силой, способной защитить протестантов от имперско-католической расправы, угроза которой после 1525 г. вновь стала в высшей степени реальной.
      Лютер надеялся на то, что, получив от протестантской церкви санкцию на секуляризацию духовных владений, а также достаточно развитую апологию светской власти, князья со своей стороны помогут виттенбергской религиозной партии осуществить ее цивилизаторскую программу (засадят народ за Евангелие, примут суровые меры против нравственного одичания, суеверий, пьянства и лени, поддержат хиреющие университеты и школы, окажут хоть какую-нибудь помощь "справному хозяину" в городе и на селе). В мае 1525 г. лютеровский альянс с князьями отвечал интересам консервативной части немецкого бюргерства; после Крестьянской войны он, как это ни печально, соответствовал потребностям всего бюргерского сословия, вступившего в филистерскую фазу своей истории. Княжеская опека стала "последним шансом" агентов буржуазного хозяйственного уклада, подорванного Крестьянской войной и обреченного на гибель в условиях "общего беспорядка", разрухи и упадка трудовой этики.
      Это новое - объективно сложившееся - совпадение религиозно-политических устремлений Виттенберга и ситуационных запросов "городского среднего класса" содействовало личностному возрождению Лютера. В 1527 г. он выходит из полосы тяжелой депрессии, а затем энергично включается в дело протестантского церковного строительства, охватывавшего и целый комплекс мирских (образовательных, дисциплинарных, хозяйственно-организационных) задач.
      Лютеровские сочинения 30-40-х годов пронизаны откровенно апологетическими суждениями о феодально-княжеской власти. И все же упрека в "угодничестве перед князьями" реформатор не заслужил. Сплошь и рядом он вел себя как "господин над господами": боролся с их капризами, вотчинным произволом, династическими и местническими пристрастиями. Он работал не на того или другого земельного государя, а на протестантскую княжескую коалицию, в которой видел орудие защиты немецкого города. Уговорами и лестью, строптивостью и хитростью он пытался "с помощью князей провести буржуазно-умеренную реформацию "сверху"46.
      К концу 30-х годов XVI в. на немецкой политической сцене не осталось ни одного из первоначальных реформационных течений, кроме лютеровского, Мюнцер и его сторонники были казнены; радикальные анабаптистские секты ушли в подполье, а после расправы над нежизнеспособным, примитивно-уравнительным мюнстерским режимом (весна 1536 г.) фактически прекратили свое существование; умеренный анабаптизм опустился до проповеди угрюмой покорности и не выдвигал никаких политических требований; цвинглианство было подавлено в 1531 г.; верхнегерманская (страсбургская) реформация в 1536 г. приняла непререкаемую гегемонию Виттенберга. Между тем реформация самого Лютера завоевывала все новые территории и институты. Она доминирует в Северной и Средней Германии, окончательно утверждается в Дании и Швеции, имеет сильные очаги в Южной Германии и проникает в Австрию и Северную Италию. Ее идеи повсеместно (не только в самих протестантских землях) оказывают влияние на организацию школьного обучения, на понимание задач церковной благотворительности и практически действующее семейное право.
      В 1526-1536 гг. Лютер, строго говоря, не сделал ни одного серьезного стратегического просчета, не уступил амбициям и интриганским вожделениям своих феодальных господ. Даже в служении им он остался бюргерским религиозным идеологом, непримиримым к упадочной беспринципности княжеского сословия. До последнего времени исследователи-марксисты уделяли недостаточное внимание деятельности позднего Лютера и склонялись к упрощенной, негативно-критической ее оценке. Этот пробел в известной мере устраняется в "Тезисах о Лютере", подготовленных историками ГДР. "В своих рекомендациях и высказываниях по политическим вопросам,- справедливо отмечается в них,- Лютер вынужден был принимать во внимание тогдашнее соотношение политических сил, но, несмотря на это, твердо придерживался своей принципиальной реформаторской позиции. Он призывал к борьбе против грозившей турецкой опасности и требовал вооружения для защиты реформированных немецких земель. Он ратовал за военные акции, направленные на отражение контрреформационных репрессалий и на более широкое проведение реформации в соседних территориях". Лютер был непримирим к идейным шатаниям и "готов к политическому союзу только на почве общего учения"47.
      Антикрестьянские выступления весны - лета 1525 г. повлекли за собой серьезную консервативную перестройку реформационной идеологии. Это не означало, однако, что она перестала быть орудием критических расчетов с феодально- средневековыми отношениями и институтами.
      Мощный антифеодальный потенциал содержало в себе учение Лютера о "мирском призвании христианина", которое именно в сочинениях 30-х годов получило детальное и многоплановое развитие. Реформатор отстаивал новаторское представление о боге, который более всего ценит в человеке прилежного, упорного и предприимчивого работника (именно в этих качествах поздний Лютер видел основное воплощение протестантской веры).
      Лютер первым в средневековой Европе говорит о почетности любого труда, "требует работы от всех, кто может работать, предлагает, чтобы на содержании у общины остались только немощные и чтобы содержание это выдавалось им не в форме милостыни"48. В лени реформатор видит выразительную внешнюю примету безверия и "неблагодатности". Не будучи раннебуржуазным гуманистом, Лютер своим нравственным возвышением труда и категорическим осуждением праздности подготовляет одну из важнейших установок гуманистической и демократической культуры.
      Верность Лютера первоначальному широкому замыслу реформации выразилась и в неустанной 12-летней работе над немецким переводом Библии, начатой в 1522 году. В этой работе он всегда оставался бюргерским оппозиционным идеологом.
      В средние века св. Писание было надежно упаковано в латынь - язык клириков. Читать его могло лишь меньшинство. Даже для низшего духовенства Библия была почти недоступна. Что касается мирянина-простолюдина, то можно сказать что папская церковь прятала от него текст св. Писания (противоречивый, многозначный, способный порождать критические и социально-утопические настроения) примерно так же, как режущие предметы прячут от детей и умственно неполноценных.
      После крестьянского восстания Лютер нередко выражал недоверие к политическому рассудку низов. Однако от замысла "снять с Писания латинский замок" он не отказался. В 1534 г. из печатни Г. Луффта вышла "Библия, которая есть полное Священное писание на немецком", подготовленная Лютером при содействии Меланхтона, Аурогаллуса, Круцигера, Бугенхагена и других виттенбергских теологов.
      Реформатор не первым пытался перевести Библию на немецкий. В начале XVI в. существовало уже 14 верхненемецких, 4 нижненемецких и 4 нидерландских относительно полных изданий св. Писания на родном языке49. Их недостатком было, однако, то, что они, во-первых, представляли собой "кальку" с канонизированного латинского перевода (Вульгаты), а, во-вторых, не выходили за рамки местных языков и наречий50. Лютер активно пользовался методами гуманистической филологии и переводил с богатого смыслом первоисточника (древнееврейского и греческого текста). Он опирался на объединительные речевые тенденции, которые подготовлялись развитием национального рынка и по ряду причин были особенно сильны в родном для Лютера тюрингенско-верхнесаксонском районе51. Как говорил Г. Гейне, Лютер-переводчик "скрепил литературным единством политически и вероисповедно раздробленную страну"52. В XVI-XVIII вв. Библия Лютера была самой читаемой немецкой книгой. Она способствовала формированию норм национального письменного языка. Она позволила деятелям виттенбергской реформации выдвинуть требование всеобщего начального обучения.
      Средневеково-католическая церковь могла довольствоваться теологически образованным священником; церковь лютеранская по самому существу дела предполагала грамотного мирянина-простолюдина, который мог бы самостоятельно читать и толковать св. Писание. Лютер - по религиозным мотивам - настаивал на образовании народа и даже требовал подвергать остракизму ("светскому отлучению") тех родителей, которые отказываются посылать детей в школу. Эта образовательная политика имела, однако, широкие внецерковные последствия: она позволяла распространить в массах тот "минимум обученности", без которого немыслимо было развитие буржуазных отношений и институтов.
      Переводческая деятельность Лютера не могла бы быть успешной, если бы она не поддерживалась многообразными литературно-художественными занятиями. Реформатор писал памфлеты и пародии, песни и шпрухи (стихи для чтения). Он переводил для народа басни Эзопа и сентенции латинских моралистов. Немалое значение для развития культуры Германии имела осуществленная Лютером реформа духовной музыки, важнейшим компонентом которой было возрождение хорала - древнейшей разновидности народного церковного пения. Без этой реформы немыслимо было бы творчество Г. Шютца, Г. Ф. Телемана, И. С. Баха и Г. Ф. Генделя. Ренессансное многообразие духовно-творческих интересов отличало Лютера до самой смерти его в Эйслебене 18 февраля 1546 года.
      Мартин Лютер, как это свойственно многим великим людям, действовавшим в переломные эпохи истории, совершил больше того, что затевал и желал. Он намеревался преодолеть кризис "вселенской церкви", а на деле способствовал отпадению от нее целых земель и стран. Он подымал мирские сословия на борьбу с церковным феодализмом, а дал долгосрочные стимулы народному протесту против светских феодальных верхов. Он думал об упрочении протестантской церковной культуры, но более всего содействовал развитию культуры мирской. Новые направления в литературе, поэзии, живописи, филологии, правоведении были обязаны ему ничуть не меньше, чем гуманистам.
      Немецкая реформация оказала глубокое и длительное воздействие на многие европейские государства. Уже при жизни Лютера его идеи вызвали звучное эхо в Швейцарии, Франции и Нидерландах, проникли в Данию, Норвегию, Швецию, Финляндию, Шотландию и Англию, видоизменяясь сообразно общественным условиям этих стран. Лютер оказался посредником между локальными реформациями Уиклифа и Гуса и общеевропейским протестантским движением, способствовавшим становлению буржуазных отношений и институтов. У датчан, шведов, финнов, эстонцев, латышей и литовцев, у кашубов, сербов, словенцев и словаков с реформацией связано начало собственного книгопечатания. Следуя важнейшим начинаниям Лютера и Меланхтона, законодательства ряда протестантских стран вводят всеобщее обязательное начальное обучение. Аналогичные законы появились позднее в Нидерландах и американских протестантских колониях53.
      Успешным продолжением лютеровских начинаний явилась швейцарская реформация Жана, Кальвина, который, как говорил Энгельс, "с чисто французской остротой... выдвинул на первый план буржуазный характер реформации, придав церкви республиканский, демократический вид"54. Кальвинистская пуританская идеология была главным духовным оружие Нидерландской революции и "доставила идеологический костюм для второго акта буржуазной революции, происходившего в Англии"55. "Неистребимость протестантской ереси, - писал Энгельс, - соответствовала непобедимости поднимавшегося бюргерства"56.
      В буржуазной литературе Реформация чаще всего рассматривается как колыбель протестантских вероисповеданий, как их бурная и смутная предыстория. Между тем ее действительные культурно-исторические результаты куда как более внушительны. Движение, начатое Лютером, выводит за пределы религиозно-теологических задач. Из трудностей, которые породила декларированная им свобода веры, вырастает принцип интеллектуальной и нравственной свободы, из противоречий нового церковного идеала - идеал правового государства. В оболочке ожесточенных споров о таинствах и символах веры совершается переворот в нравственных и социальных воззрениях, пожалуй, самый решительный за всю историю христианско-католической Европы.
      Надконфессиональное и мирское значение Реформации особенно важно подчеркнуть в противовес лютеранам-церковникам, которые издавна пытались представить себя в качестве единственных полноправных преемников лютеровских идей. Лютеранская церковь, несомненно, провела огромную работу по собиранию, толкованию и осмыслению духовного наследия реформатора. Но она же прославилась и удивительной невосприимчивостью к самым смелым и плодотворным из его начинаний. Знаменательнейшим явлением в истории освоения духовного наследия реформатора было то, что в конце XVIII - первой трети XIX в. видные деятели немецкой культуры И. Кант и И. Г. Фихте, Ф. Шиллер и И. В. Гете вынуждены были спасать Лютера от убогих толкований лютеранских попов. "Великий непонятый человек! - восклицал Э. Лессинг. - Хуже всего поняли тебя те упрямые тупицы, которые с твоими туфлями в руках тащатся по проложенной тобой дороге и хотя кричат, однако полны равнодушия. Ты освободил нас от ига традиции; кто освободит нас от невыносимого ига буквы!"57.
      Есть и еще одно узкое и тенденциозное истолкование наследия Лютера - националистическое, издавна бытовавшее в Германии и доведенное до крайности в пору нацистского господства.
      Националисты перечеркивают творческий вклад Лютера в культуру Германии - те новые черты национального характера (деловитость, трезвость, прилежание, пунктуальность, или, как говорил Ф. М. Достоевский в очерке "Немцы и труд", "умение подойти к своему делу и овладеть им вполне"58), которые выработались лишь после реформации, в результате длительного протестантски-пиетистского воспитания.
      Напомним еще одно важное обстоятельство. Германия - родина Реформации, но одновременно и страна, которая поначалу Реформацию не вместила. Здесь укоренилась убогая программа княжеского распоряжения, верой. Принцип "чья страна (власть), того и религия", санкционированный Аугсбургским религиозным миром (1555 г.), стал ферментом позднефеодальной междоусобицы, нашедшей завершение в Тридцатилетней войне. Духовно-творческое содержание лютеровского учения в XVI-XVII столетиях отстаивалось прежде всего за пределами Германии. Француз Кальвин, шотландец Дж. Нокс, англичанин Р. Бакстер имели гораздо больше оснований именовать себя продолжателями дела Лютера, чем современные им немецкие эпигоны лютеранства. Глубокое и живое понимание наследия реформатора развивается в Германии лишь к концу XVIII в., под воздействием английской, американской и французской революций.
      Показательна и иного рода ошибка. В либерально-буржуазной литературе (а также в сочинениях вульгарно-социологического толка) Лютера сплошь и рядом судят по мерке не его собственного, а более позднего, "просвещенного" времени. Реформатора упрекают за то, что он не дорос до веры в общественный и научный прогресс, не разделял исторической критики Библии, страдал "плебейством", не понимал, что революции - это периоды общественного обновления, не был рационалистом типа Р. Декарта и демократом типа Ж.-Ж. Руссо. Его зачеркивают как выдающуюся личность позднего средневековья на том основании, что он не годится в хрестоматийные герои последующих столетий. Это морализаторское отношение к прошлому несовместимо с марксистским историзмом. "Исторические заслуги,- разъяснял В. И. Ленин,- судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками"59.
      Мартин Лютер - один из замечательных людей своего времени. Он пробил брешь в господствующем теологическом мировоззрении и проложил путь к великой идейной полемике, с которой Германия и Европа вступили в эпоху крушения феодализма. В этом причина неослабевающей борьбы, которая по сей день идет вокруг его имени.
      Примечания
      1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 314.
      2. Там же. Т. 1, с. 534.
      3. Там же. Т. 20, с. 346.
      4. Там же. Т. 46, ч. II, с. 430.
      5. Там же. Т. 20, с. 346-347.
      6. См. из работ последних лет: Эпштейн А. Д. История Германии от позднего средневековья до революции 1848 г. М. 1961; Смирин М. М. К. истории раннего капитализма в германских землях (XV-XVI вв.). М. 1969; Некрасов Ю. К. Очерк из экономической истории Германии XV- начала XVI в. В кн.: Проблемы социально, экономической истории Германии и Австрии XV-XVI вв. Вологда. 1969; Чистозвонов А. Н. Историческое место XVI в. в процессе генезиса капитализма в Европе. В сб.: Средние века. Вып. 38. 1975; Майер В. Е. Деревня и город в Германии XV- XVI вв. Л. 1979.
      7. См. Смирин М. М. Народная Реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война. М. -Л. 1947; Рубцов Б. Т. Гуситские войны. М. 1955; Штекли А. Э. Томас Мюнцер. М. 1961.
      8. См. Немилов А. Н. О хронологических рамках и специфике эпохи Возрождения в Германии. В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Л. 1974; Рутенбург В. И. Возрождение и Реформация в советской литературе; Володарский В. М. Эрфуртские гуманисты и Реформация. В кн.: Культура эпохи Возрождения и Реформации. Л. 1981.
      9. См.: Смирин М. М. Лютер и общественное движение в Германии в эпоху Реформации. В кн.: Вопросы научного атеизма. Вып. 5. 1968; Лившиц Г. М. Реформационное движение в Чехии и Германии. Минск. 1978.
      10. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 38, с. 226.
      11. См. об этом: Чистозвонов А. Н. Ук. соч.; Смирин М. М. К истории раннего капитализма; Некрасов Ю. К. К проблеме генезиса немецкой буржуазии XV-XVI BB.- Ученые записки Ленинградского пединститута, Вологда, 1971, т. 518; SсhiIfert G. Die Revolutionen beim Ubergang vom Feudalismus zum Kapitalismus.- Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1969, Hf. 1-2; Вerthоld В., Engel E., Laube A. Die Stellung des Burgertums in der deutschen Feudalgesellschaft bis zur Mitte des 16. Jahrhunderts.- Ibid., 1973, Hf. 2.
      12. См.: Смирин М. М. О характере экономического подъема и революционного движения в Германии в эпоху Реформации.- Вопросы истории, 1957, N 6, с. 93-94; Савина Н. В. Южнонемецкий капитал в странах Европы и испанских колониях в XVI в. М. 1982, с. 5, 11, 16.
      13. См. Лившиц Г. М. Ук. соч., с. 130.
      14. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 306.
      15. См. Смирин М. М. О характере экономического подъема, с. 97-98.
      16. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 361.
      17. Zschabitz G. Martin Luther. Crosse und Grenze. T. 1. Brl. 1967, S. 18-19.
      18. Маркс К. и. Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 365.
      19. Luthers Werke. Bd. 8. Tischreden. Braunschweig-Brl. 1906, S. 135.
      20. Thesen tiber Martin Luther. - Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft, 1981, Hf. 10, S. 860. Тезисы подготовлены группой специалистов по общественным наукам АН и университетов ГДР под руководством директора Центрального института истории АН ГДР X. Бартеля.
      21. См. Штекли А. Э. УК. соч., с. 21-22.
      22. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с. 392.
      23. Luthers Werke. Bd. 2, S. 443.
      24. Martin Luthers Briefwechsel. Bd. 3. Frankfurt a/M. 1907, S. 73.
      25. Цит. по: Boehmer H. Der junge Luther 5. Aufl. Leipzig. 1952, S. 261-262.
      26. См. Borth W. Die Luthersache. 1M7-1524. Lubeck-Hamburg. 1970, S. 116-119.
      27. Deutsche Reichstagsakten. Bd. 2. Gothe. 1900, S. 659-661.
      28. См. Смиpин М. М. Эразм Роттердамский и реформационное движение в Германии. М. 1978, с. 190 ел.
      29. См. Арсеньев К. Реформация и реформаторы.- Предисловие к книге Е. Лихачевой "Европейские реформаторы (Туе, Лютер, Цвингли, Кальвин)". СПб. 1872. с. VIII-IX.
      30. Thesen iiber Martin Luther, S. 883.
      31. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 22, с. 306.
      32. Там же, с. 307.
      33. Luthers Werke. Bd. 7, S. 257.
      34. Ibid. S. 263.
      35. Mapкс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с,382.
      36. Там же, с. 424, 363.
      37. Там же, с. 368.
      38. Erikson Е. Der junge Mann Luther. Eine psychoanalitische und historische Studie. Munchen. 1958, S. 259
      39. Hutten - Muntzer - Luther. Werke in zwei Banden. Bd. 2. (Luther). Brl.- Weimar. 1978, S. 257.
      40. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 1, с. 534.
      41. Там же.
      42. См. Zsсhabitz G. Op. cit., S. 209-210. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 7, с . 368.
      44. Маркс К. и Энгельс Ф. Т. 7, с. 434.
      45. Там же, с. 432.
      46. Thesen iiber Martin Luther, S. 886.
      47. Ibid.
      48. Fabiunke G. Martin Luther als National-Okonom. Brl. 1963, S. 91, 100.
      49. Zsсhabitz G. Op. cit., S. 148.
      50. Stern L. Martin Luther und Ph. Melanchton - ihre ideologische Herkunft und geschichtliche Leistung. Halle-Wittenberg. 1953, S. 52-53, 126-127.
      51. См. Гуxмaн M. M. От языка немецкой народности к немецкому национальному языку. Ч. I. M. 1955.
      52. Гейне Г. К истории религии и философии в Германии (Гейне Г. Полн. собр. соч., в 12-ти тт. Т. VII. М.-Л.1936, с, 51)
      53. Barnow J. The Making of Modern Holland. N. Y. 1944, p. 142.
      54. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 21, с. 314.
      55. Там же, с. 315.
      56. Там же, с. 314.
      57. Цит. по: Гейне Г. УК. соч., с. 98.
      58. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. В 30-ти тт. Т. 23. М. 1981. с. 75.
      59. Ленин В. И. ПСС. Т. 2, с. 178.
    • Allen Johnson, Timothy Earle. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State.
      By hoplit
      Allen Johnson, Timothy Earle. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State, Second Edition. 2000.
      Первое издание было в 1987-м. 
      "Эта книга - главное обобщение по современной неоэволюционистской теории в ее классическом американском однолинейном варианте. ...  сама по себе книга очень важная, несмотря на 2000 год издания". (с) Д.Беляев.