• Announcements

    • Saygo

      Дисклеймер   12/10/2015

      Перед скачиванием файлов вы берете на себя обязательство использовать их только в учебной и научной деятельности.

1 Screenshot

About This File

Ригведа. [В 3 т.] / Пер. Т. Я. Елизаренковой. (Серия «Литературные памятники»). М.: Наука, 1989—1999.

Мандалы I—IV. 1989. 768 с.

Мандалы V—VIII. 1995. 752 с.

Мандалы IX—X. 1999. 560 с.





User Feedback

You may only provide a review once you have downloaded the file.

There are no reviews to display.

  • Similar Content

    • Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья
      By Saygo
      Алексеев А. И., Мелихов Г. В. Открытие и первоначальное освоение русскими людьми Приамурья и Приморья // Вопросы истории. - 1984. - № 3. - С. 57-71.
      К настоящему времени советская историческая наука накопила огромный материал по истории открытия и хозяйственного освоения русскими людьми Сибири и Дальнего Востока. В вышедших в свет за последние годы трудах советских историков1 на основе марксистско-ленинской методологии освещены многие не изученные ранее вопросы истории и экономического развития Сибири и Дальнего Востока в XVII-XIX веках. Издана "История Сибири"2, в которой обобщены достижения отечественной историографии в данной области. В этих трудах на огромном фактическом материале, главным образом русских и китайских источников, показаны героизм русских землепроходцев, открывших земли Дальнего Востока и присоединивших их к Русскому государству, история заселения Восточной Сибири и Дальнего Востока и их хозяйственного освоения, вскрыта безосновательность притязаний Китая на эти земли.
      Однако в КНР продолжаются попытки "обоснования" того самого "счета по реестру" территориальных притязаний к СССР, который выдвинул в 1964 г. Мао Цзэдун в беседе с японскими социалистами и который включает советские земли к востоку от Байкала, Приамурье, Приморье и Камчатку. Говорится о насильственном "захвате" этих земель русскими землепроходцами, извращается процесс открытия и присоединения этих территорий к России. В 1974 г. опубликована серия подобных статей, одна из которых - "Открыватели новых земель" или грабители, вторгшиеся в Китай?"3 - носила установочный характер.
      Сегодня китайские историки стараются "подкрепить" ее положения новыми работами4. В попытках "обосновать" территориальные претензии к СССР китайские историки стремятся всеми силами найти какие-либо доказательства несуществовавшей "принадлежности" этих земель Китаю, что приводит их к ошибочной интерпретации источников, а нередко и к прямым фальсификациям. В этой связи возникает необходимость вновь рассмотреть исторические обстоятельства, характер вхождения во второй половине XVII в. земель Приамурья и Приморья в состав Русского государства в соотношении с таким принципом международного права, особенно важным с интересующей нас точки зрения, каким является открытие и первоосвоение указанных земель в качестве государственной территории России.

      Осада Албазина. Китайское изображение
      Последняя четверть XVI в. ознаменовалась рядом важных русских географических открытий. Огромную роль в этом сыграли походы Ермака (1581 - 1585 гг.), которые открыли эпоху интенсивного продвижения русских на восток Сибири, что позволило им менее чем за столетие не только укрепиться на северо-востоке Азии, но и выйти к Тихому океану, а на юго-востоке - к Амуру. Сразу же вслед за Ермаком в Сибирь отправилось множество русских людей, стремившихся освоить и обжить новые земли. Здесь появляются первые русские поселения, крепости, остроги и зимовья, на месте которых со временем выросли большие города. Из Западной Сибири русские шли дальше, за Байкал, к Амуру. "Появление русских на берегах Амура, Зеи, Сунгари и Уссури, - пишет В. С. Мясников, - не было случайным. Тобольск, Мангазея и Томск давно перестали быть восточными форпостами Русского государства"5.
      31 января 1636 г. из Томска на Лену вышел небольшой, в 50 человек, отряд томских казаков во главе с атаманом Дмитрием Копыловым. Добравшись через Енисейск, Верхнюю Тунгуску, р. Куту до Лены, он отправился далее на Алдан. В 1638 г. недалеко от впадения в Алдан р. Май Копылов основал Бутальское зимовье. Целью похода было отыскание пути к р. Ламе (под нею, видимо, подразумевался Амур), по которой, по слухам, можно было дойти до Китая. Летом 1639 г. Д. Копылов послал отыскивать Ламу отряд во главе с Иваном Москвитиным6. Обосновавшись в устье Ульи и построив тут острог, москвитинцы совершили плавания - на север до р. Охоты, а на юг - до р. Уды. Пробыли они тут два года, получив обширные сведения о р. Мамур, протекающей южнее7. Отряд Москвитина первым в истории открытия Дальнего Востока вышел к Тихому океану и плавал по его водам.
      Совершенный ранее поход С. И. Дежнева, поход И. Ю. Москвитина открыли русским путь к Тихому океану и убедили в правдивости слухов о существовании р. Амура, вызвав естественное желание завязать отношения с местными народностями. Первый якутский воевода П. П. Головин, назначенный в 1638 г., поощрял стремление землепроходцев идти на юг. Многие казаки (Иван Квашнин, Максим Перфильев, Еналей Бехтеяров, Семен Косой и др.) пытались попасть на Амур8.
      Но к Амуру русские стремились пробиться не только северным путем, через Якутск; в верховья Амура, на Шилку и Аргунь гораздо короче и удобнее было пройти южным путем - через бурятские земли. Уже в самом начале 40-х годов XVII в. была написана "Роспись рек", впадающих в Лену, была известна и Шилка; казачий сотник Курбат Иванов, который первым достиг Байкала, писал про тунгусов и Китайское государство. В Забайкалье были осуществлены успешные походы отрядов Ивана Похабова, Ивана Галкина; были основаны Верхне-Ангарский (1646 г.), Баргузинский (1648 г.), Иргенский (1653 г.), Нерчинский (1654 г.), Селенгинокий, Удинский и другие остроги. Интересы дальнейшего хозяйственного освоения Восточной Сибири заставляли администрацию Якутского края расширять базу русского земледелия в Приамурье и Приморье.
      Русское продвижение в Приамурье было, таким образом, закономерным процессом и шло по двум направлениям: в среднее и нижнее Приамурье по северным путям из Якутии; в Забайкалье, т. е. в верховья Амура, - южными путями, через Байкал. Забайкалье, как показал В. А. Александров, начало входить в состав России с середины 40-х годов, а Восточное Забайкалье, фактически верхнее Приамурье, - с конца 40-х годов XVII в., так что уже с 1650 - 1651 гг. в Москву стал поступать ясак с тунгусского населения на Шилке, которое приняло русское подданство9. Для всего Приамурского края настало время больших перемен, связанных в первую очередь с походами и открытиями В. Д. Пояркова и Е. П. Хабарова. Не случайно и советская и зарубежная наука относит их к числу крупнейших географических открытий.
      Воевода П. Головин организовал поход якутских служилых и "гулящих" людей "на Зию и Шилку реку, для государева ясачного сбору и прииску вновь неясачных людей, и для серебряной и медной и свинцовой руды, и хлеба"10. Эту экспедицию он поручил якутскому письменному голове Василию Пояркову (ум. не ранее 1668 г.). Высокий чин его как бы подчеркивал важность данных ему полномочий. Поход Пояркова тщательно готовился как в отношении подбора его участников и материального обеспечения, так и в смысле изучения всех имевшихся к тому времени в Якутске сведений о Даурской земле и Амуре11. Эти сведения приведены в "наказной памяти", данной Головиным Пояркову. Отряд был составлен из 112 служилых людей, 15 гулящих охотников, двух целовальников, двух толмачей, кузнеца и проводника - всего 133 человека. Походы по просторам Восточной Сибири были невозможны без содействия местного населения, которое предоставляло русским приют, помогало продовольствием, обеспечивало их безопасность, давало им проводников. Экспедицию Пояркова сопровождал в качестве проводника витимский тунгус Лавага.
      Конкретной целью, поставленной перед экспедицией, было открытие "новых землиц" по Амуру, ознакомление с их населением и наложение ясака, прием местных жителей в русское подданство, т. е. выполнение государственного поручения - присоединение Приамурья и прилегающих районов к Русскому государству с целью установить его суверенитет над этой территорией. Таким образом, речь шла о государственном акте, осуществляемом центральными властями.
      15 июля 1643 г. отряд Пояркова выступил из Якутского острога. Не Успев подняться "до заморозку" к истокам Гонама, казаки построили зимовье в шести днях пути от места впадения в него р. Нюёмки. Часть отряда под начальством пятидесятника Патрикея Минина осталась сторожить запасы, Поярков же, взяв 90 человек, отправился "межу дву ветр, полуденного и обедника" (т. е. на юго-запад), по долине Нюёмки, поднялся на перевал и через него вышел на южный, амурский, склон Станового хребта (в XVII в. он еще не носил этого названия) в районе истоков Брянты - правого притока Зеи. Через несколько дней пути, уже в долине Зеи, не доходя Гилюя, т. е. у подножия хребта Тукурингра, казаки встретили первых жителей Приамурья - оленных эвенков, которых Поярков назвал уиллагирами12. Они рассказали Пояркову и его спутникам о даурах. По их словам, это были многочисленные оседлые племена, населявшие среднее течение Зеи. Путь на юг до первых "пашенных" дауров, живших около устья Умлекана, правого притока Зеи, занял еще три дня. Здесь казаки остановились на зимовку. Это был зимний умлеканский период экспедиции Пояркова, который был самым тяжелым, но в то же время и самым плодотворным.
      Местный даурский князец Доптыул Кенчюлаев, глава рода численностью около 60 человек, а также другие даурские князцы, приезжавшие в русский лагерь на Умлекане, в беседах с Поярковым сообщали ценные сведения об обстановке на Амуре и образе жизни местного даурского населения на Зее и Амуре. Собеседники Пояркова - Доптыул, шамагирский тунгус Топкуни, принесший ясак, даурский князец Боканской волости Бебра, дючерский князец Чинега, отвечая на его расспросы, сказали, что "на Зие реке, и Шилке и по сторонним речкам, кои пали в Зию и в Шилку, серебро не родится, и камок и кумачей не делают, и медные и свинцовые руды нет, и синие краски, чем кумачи красят, нет же". Топкуни же особо показал, что он бывал у князя Лавкая на Шилке, "а того что .у него серебро родится не видал и не слыхал"13. Все это, видимо, явилось главной причиной того, что, достигнув устья Зеи, Поярков поплыл не вверх по Амуру, во владения князя Лавкая, как предписывалось ему инструкцией, а вниз по течению. О населении бассейна Селемджи ценные сведения дал Бебра. Он назвал "лутчего человека" Шелогонского рода Досия, имевшего 1200 подданных, и город Молдыкидич (Молдакичит) в устье этой реки, рассказал о своей Боканской волости (население 400 человек), о группе "Турчан" (Гурган, 160 человек) и Ежегунском роде, о дуланцах-тунгусах пашенных. Все это были новые данные.
      Весной 1644 г. на Умлекан прибыли люди П. Минина, зимовавшие на Нюёмке. Объединившийся вновь отряд двинулся вниз по Зее. Через трое суток пути от Селемджи землепроходцы доплыли до левого притока Зеи р. Гогулкургу и ознакомились с местным населением. Еще одни сутки занял путь до другого крупного притока Зеи - Томи. Поярков показал, что "по ней живут дауры и тунгусы пашенные многие"14. Большое впечатление на русских, судя по записям Пояркова и тому, что его спутники доложили в Якутске15, произвели многочисленное население, богатые хлеба, огромные пастбища и обилие скота. Наблюдения землепроходцев имели важное значение, т. к. обилие в Даурии хлеба создавало реальную заинтересованность в освоении этого края как будущей продовольственной базы Восточной Сибири. Поярков не забывал скрупулезно записывать расстояния (по времени) пройденного пути и, видимо, составил карту - "чертеж" Зеи, Амура и их притоков. К сожалению, этот документ не дошел до нас, но, несомненно, им или его копией пользовался известный сибирский картограф С. У. Ремезов, а через него географические сведения Пояркова стали достоянием и европейской науки.
      "Ради государевой пользы и лучшего добытку" Поярков решил спуститься по Амуру до Ламского (Охотского) моря. Как отмечает Л. Г. Каманин, со слов Москвитина "Поярков знал, что, обосновавшись в у. Ульи, тот ходил далеко на юг, к устью Амура... Поэтому он решил попытаться пройти из Амура до построенного на устье Ульи Москвитиным зимовья и, таким образом, сомкнуть свой маршрут с маршрутом Москвитина"16. Вблизи устья Зеи Поярков встретил и описал народ дючеров. Это были тоже оседлые роды, имевшие свой, отличный от даурского, язык, которого землепроходцы не понимали. Независимые и воинственные, дючеры-хурха уже длительное время оказывали стойкое сопротивление проникновению на их земли маньчжуров 17.
      Поярков первым обратил внимание на тот факт, отмеченный им и в его записках, что по Сунгари живут "пашенные сидячие люди" (он назвал их шунгалами), а "в вершине той реки живут Мугалы кочевные скотные". Действительно, в XVII в. две трети территории сегодняшнего Северо-Восточного Китая, включая все среднее течение Сунгари, было занято монгольскими племенами. В отряде Пояркова осталось 70 человек, но он не возвратился, а поплыл по Амуру до устья Уссури и ниже. Через шесть суток пути экспедиция обнаружила многочисленные селения "сидячих" дючеров, а в "вершине" Уссури - тунгусов, т. е. орочей и удэгейцев; ниже по Амуру начинались земли натков. Последним амурским народом, описанным Поярковым, были нивхи (гиляки), землями которых до Амурского лимана поярковцы плыли две недели. "Гиляки сидячие, - сообщил Поярков, - живут по обе стороны Амура и до моря улусами, да и на море по островам и губам живут многие ж Гиляцкие люди сидячие улусами, а кормятся рыбою, ясаку они гиляки хану не дают"18.
      Здесь, в устье Амура, в земле гиляков, поярковцы провели зиму 1644/45 г., продолжая собирать сведения о крае и его населении, прежде всего о нивхах. Князцы Сельдюга, Келема и Котюга (Кетюга) Доскина заплатили ему ясак с себя и своих людей, дали сведения о численности подданных в своих улусах: Мингалском (100 человек) и Гогудинском (150 человек) у Сельдюги, Ончинском (200 жителей) у Келемы и в пяти Калгуйских улусах Кетюги Доскина (250 человек), а также сообщили о поселениях своих соседей: чагодальцах (четыре улуса Чеготата Сенбурака), улусах Кулца-первом и Кулца-втором, Такинском и о князьях Муготелле, Рыгане и Узиму. Поярков и его спутники достигли о-ва Сахалин, собрали сведения о местных гиляках и узнали, что устье Амура и Сахалин не посещают никакие иноземные корабли, "а от усть Амура реки до острова до гиляцково мерзнет, лед ставает вовсе. А на острову де рыбы много и соболи де на острове у гиляков есть ж. А промышляют де они гиляки соболей на острову мало потому что де они гиляки ни с кем не торгуют"19. Есть все основания говорить, что приоритет отряда Пояркова в открытии о. Сахалина в XVII в. получил признание авторитетнейших специалистов по истории географических открытий на Дальнем Востоке, в том числе американских и японских20.
      С местного населения в устье Амура и на Сахалине Поярков собрал ясак в размере 12 сороков (480 штук) соболей и 6 собольих шуб (в шубе в среднем по 20 соболей), всего с 1170 нивхов - глав семей, плательщиков ясака, т. е. с 4680 человек из 5700 (численность нивхов в середине XVII в.). Собирая ясак с зейского и амурского населения, Поярков вел ясачные книги. Спутники его утверждали, что "соболей у нево, Василия, ясашных и десятинных и перекупочных и покупочных и всяких 18 сороков, да 15 сороков пластин"21. Ясачные книги XVII в. свидетельствуют о приоритете обложения ясаком населения Амура именно со стороны Российского государства, т. е. о включении этого населения в состав русских подданных. Цинское обложение, о котором пишут китайские авторы22, было вторичным и, кроме того, осуществлялось беззаконно, в прямое нарушение Нерчинского (1689 г.) и Кяхтинского (1727 г.) договоров, оставивших Удское пространство неразграниченным.
      Поярковцы получили первые сведения и об айнах: "Да гиляки де сказывали им служилым людям: есть де подле моря черные люди. А называют их де куями. А живут де они подле моря по правую сторону. А какой де у них товар есть и тово де они не ведают"23. С наступлением лета 1645 г., приготовив на дорогу большие запасы кеты, землепроходцы вышли в море и, строго следуя береговой линии, отправились на север. Через 12 недель после ухода из Амура ("поэтому де долго шли, что де всякую губу обходили") Поярков и его спутники добрались до устья Ульи, где нашли хорошо сохранившееся зимовье, поставленное в 1639 г. Москвитиным. Путь Пояркова сомкнулся таким образом с маршрутом, проложенным Москвитиным. На р. Улье землепроходцы обложили ясаком местное население. Здесь был оставлен постоянный гарнизон в 20 служилых и промышленных людей24.
      Шестеро служилых людей во главе с М. Тимофеевым были отправлены Поярковым в Якутск с отписками и первыми в мире "чертежами" Зеи и Амура, а также морского побережья, опередившими первые маньчжуро-цинские карты этого района (1711 г.) более чем на 65 лет. Остатки экспедиции (к тому времени погибло две трети отряда Пояркова) перезимовали на Улье. В 1646 г. "вешним последним путем" отряд двинулся в Якутск, куда и прибыл 12 июня 1646 года.
      Выдающееся значение экспедиции Пояркова заключается в том, что землепроходцы первыми в труднейших условиях прошли по рекам системы Лены в верховья Зеи, пересекли весь этот край, достигли Амура ниже впадения в него Зеи, проплыли морем от Амурского лимана до Ульи и отсюда вернулись в Якутск, проделав путь около 8 тыс. км по неизведанной местности. Они, таким образом, изучили Амур и систему его левых и правых притоков, дали описание всех этих рек. Полученные ими данные были новым словом в европейской науке. Поярковцы собрали подробные сведения о населении бассейнов Зеи и Амура, его занятиях и образе жизни, доставили новые известия о Сахалине и практическим путем доказали возможность плавания морем от Амура на север до мест на побережье Охотского моря, уже ранее разведанных русскими первопроходцами. В результате была открыта принципиально новая система путей сообщения по русскому Дальнему Востоку. Труднейшее, первое в истории плавание по Амуру ставит имя В. Д. Пояркова в один ряд с именами крупнейших путешественников, украшает эпоху русских географических открытий.
      Разнообразные сведения о Даурской земле, принесенные экспедицией Пояркова, являются весомым вкладом в историю географического изучения Дальнего Востока. Большую ценность представляли данные о сравнительно развитой системе земледелия в бассейнах Зеи и Амура, об изобилии здесь хлеба, недостаток которого ощущался по всей Восточной Сибири. Важное значение имели и сведения о независимости основной массы амурского населения. Поярков собирал ясак с даурского населения Зеи и нижнеамурских нивхов, частично привел эти группы населения Приамурья в русское подданство. Однако в результате похода Пояркова присоединение Приамурья к Русскому государству еще не было завершено. Он собрал подробные сведения о политическом статусе народностей Приамурья и Приморья.
      Если и можно было говорить о какой-либо зависимости верхних дауров, то только от эвенкийского князя Гантимура. Последний показывал: "Жил де он, Гантимур, преж сего в Даурской земле по великой реке Шилке, а владел де он многими даурскими пашенными людьми, а ясак де платили и пашню пахали те даурские люди на него, Гантимура". Лавкаевы дауры населяли верховья Амура, и слова Гантимура о подчинении ему местного даурского населения могли относиться только к ним. Сам же Гантимур вступил в русское подданство сразу, как только в Приамурье появились первые русские отряды, и начал платить ясак с 1651 г., а до того времени никому ясака не платил25. Ни в какой "шатости" Гантимур никогда замечен не был.
      По возвращении в Якутск Поярков предлагал присоединить открытые им и независимые ни от одного из соседних государств земли на Дальнем Востоке к Русскому государству и включить их население в число его ясачных подданных. Сведения Пояркова о независимом положении населения Амура опрокидывают утверждение Люй Гуаньтяня о якобы зависимом положении амурских жителей от маньчжуров (не говоря уж о китайцах). Границы маньчжурских владений на северо-востоке лежали более чем в 800 км к югу от Амура и ограничивались линией построенного между 1653 и 1684 гг. Ивового палисада26, и Россия, присоединяя Приамурье и Приморье, вовсе не осуществляла территориальных захватов ни у Цинской империи, ни у какого-либо другого государства. Отсюда совершенно очевиден ложный характер утверждений также авторов "Ша э циньлюе кочжан ши", пытающихся доказывать положение о непрерывной агрессии России против ее соседей27.
      Поярков считал, что для присоединения земель по Зее и Амуру достаточно послать туда 300 служилых людей "и теми де людми тое землю подвесть под твою государеву царскую высокую руку мочно, и прибыль де тебе государю будет многая, что другая Лена Якуцкая земля". При этом главное внимание он обращал на обеспечение участников будущего похода хлебными припасами на месте. "Хотя на волоку и зимовать, - писал он, - и на другое лето те служилые люди будут в хлебных и скотных местех, и твоим государевым служилым людем в хлебных запасах скудости никакой не будет". Землепроходец подробно указал и путь на Зею к даурским городкам. Другое предложение Пояркова касалось организации еще одной экспедиции на нижний Амур. При этом любопытно отметить, что для этого похода воеводы предлагали царю, со слов Пояркова, следовать уже не по Зее и Амуру до его низовьев, а указали принципиально новый путь - тот, который Поярков лично разведал: от побережья Охотского моря на юг до устья Амура28. Предложения Пояркова якутские власти передали правительству. Практическим результатом его похода была санкция Москвы на присоединение Приамурья и Приморья к Русскому государству.
      Инициативу Пояркова, который после подачи проекта о новой экспедиции серьезно заболел, перехватил предприимчивый промышленный человек Ерофей Павлович Хабаров, прекрасно осведомленный о походах своих предшественников. Ему был открыт широкий кредит из государственной казны, выданы казенное оружие, товары для обменной торговли с местным населением, сельскохозяйственный инвентарь для организации в крае русских земледельческих поселений. Якутский воевода Д. А. Францбеков позднее утверждал, что "стала де ему та Даурская служба в 30000 рублев слишком"29. Охотников принять участие в экспедиции Хабарова нашлось 70 человек. Францбеков предписывал Хабарову привести в русское подданство даурских князей Лавкая и других, собирать по всему Амуру ясак и разведывать серебряную и прочие руды. Средства для достижения всех этих целей указывались мирные, подчеркивалось, что казаки посылались "не для бою"30.
      Отряд Хабарова вышел из Якутска осенью 1649 г. и двинулся по более короткому пути на Амур, открытому И. Квашниным. Казаки спустились по Лене до устья Олекмы и затем поднялись по этой реке до ее правого притока Тугира (Тунгира). Далее отряд двигался уже на нартах и лыжах вверх по долине Тугира на Тугирский волок. Здесь землепроходцы перебрались через отроги хребта Олекминский Становик и по реке Урке (современному Уркану) вышли на Шилку, где находились владения даурского князя Лавкая и стоял его укрепленный городок, оказавшийся пустым, покинутым жителями. Независимые верхнеамурские дауры настороженно отнеслись к появлению на Амуре отрядов русских землепроходцев. Пустыми оказались и четыре других городка, также принадлежавших племени Лавкая. Хабаров описал Лавкаев городок и его очень сильные укрепления. Сообщая о занятии этих укрепленных городков и края без боя, Хабаров писал: "И только б на них страх божий напал ино было и подумать нельзя и не такими людми такие крепости имать, и то, государь... бог объявил и поручил под твою царскую высокую руку новую землю"31 Лавкаева городка казаки вернулись в третий городок князя Албазы и остановились здесь лагерем.
      26 мая 1650 г. Хабаров, вернувшись в Якутск, представил воеводе составленный им "князь Лавкаевых городов и земли чертеж"32, образцы местных хлебов и расспросные речи жителей, свидетельствующие о богатстве их края. Все эти сведения были немедленно отосланы в Сибирский приказ в Москву. В сопроводительной отписке Францбекова подчеркивалось значение новой приобретенной "землицы" как житницы Восточной Сибири. В этой связи указывалось и на близость Даурии к Якутску и удобство сообщения между ними - к этому времени русские хорошо изучили пути сообщения в Приамурье.
      Узнав о существовании где-то за пределами уже присоединенной и осваиваемой территории еще и "князя Богдоя", Францбеков распорядился, чтобы Хабаров направил к нему посланцев с призывом "с родом своим и племенем и со всеми улусными людьми" перейти в русское подданство, о чем была составлена специальная грамота33.
      После 9 июля 1650 г. Хабаров, назначенный уже приказным человеком новой Даурской "землицы", на которую он распространил власть русской администрации, с отрядом в 138 человек снова отправился на Амур, под городок князя Албазы. В конце ноября отряд двигался вниз по Амуру. Зимовать было решено в устье р. Комары (Кумары), где был построен Кумарский острог. Зимой же 1650/51 г. отряд ходил вверх по Амуру до места слияния Шилки и Аргуни, и там, "в угожем крепком месте под волоком, где... с Олекмы переходить будет русским людем пешею ногою, сухим путем, токмо два дни", был основан еще один острог - Усть-Стрелочный. Оставленному в нем отряду в 30 служилых людей было указано собирать ясак с местного населения. Дополнительно на средства Хабарова были посажены "для пашни" 20 крестьян. Еще четверых своих кабальных людей он послал заниматься хлебопашеством на р. Урке (Уркане)34. Основная же масса казаков отправилась в Албазин, ставший с того времени главным укрепленным пунктом русских землепроходцев на Амуре. "Эти первые попытки заведения на Амуре русского земледелия не пропали даром, - пишет Ф. Г. Сафронов. - ...Уже в 60 - 80-х годах XVII века русские крестьяне и промышленники распахивали в районе Албазина многие сотни десятин земли"35.
      В течение зимы 1650/51 г. отдельные роды дауров добровольно приняли русское подданство и регулярно приносили в Албазин ясак. В счет его были собраны 166 соболей и одна шуба. 25 марта 1651 г. этот ясак с донесением ("отпиской") был отправлен в Якутск. Хабаров сообщал, что князья Лавкай, Шилгиней и Албаза обещали быть в русском подданстве, что ему на Амуре нужны боеприпасы и подкрепления.
      2 июня 1651 г., "поделав суды болшие и малые", Хабаров вновь двинулся по Амуру. Казаки проплыли Дасаулов городок и достигли Гуйгударова городка - "тройного", т. е. состоявшего из трех городков-крепостей. Через толмачей Хабаров призвал местных дауров к послушанию и покорности русскому царю, потребовал сдаться без боя и платить ясак "по своей мочи", за что обещал "вас оберегать от иных орд, кто вам силен". Однако даурские феодалы стремились вообще уклониться от уплаты ясака кому бы то ни было.
      В этот момент в Гуйгударовом городке произошла первая встреча русских землепроходцев с "богдоевыми людьми", приехавшими сюда "с товары", и это заставляет предположить, что здесь могла оказаться какая-то партия китайских и маньчжурских купцов, действительно иногда появлявшихся на Амуре. Данный вопрос ранее уже подробно рассмотрен36. Маньчжуро-цинские источники не содержат никаких упоминаний о факте какого-либо постоянного пребывания маньчжуров в даурских городках или вообще где-либо на Амуре. Несмотря на это, в китайской и японской литературе была предпринята несостоятельная попытка выдать этих людей не больше и не меньше как за "маньчжурскую администрацию" и "постоянный маньчжурский гарнизон" на Амуре37. Эти утверждения основываются на неправильном переводе и интерпретации указанными авторами выражения "бинцзян люшоу", которое следует переводить как "воины и офицеры, оставленные для охраны (арьергарда уходившего маньчжурского войска)"38.
      "Я тому богдойскому мужику честь воздал, - доносил Хабаров, - и подарки государевы давал и отпустил ево, богдойсково мужика, честно в свою Богдойскую землю". От взятых "языков" стало известно, что ниже четырех улусов по Амуру "стоит город крепкой и укреплен накрепко, а крепили де тот город всею нашею Даурскою землею"39. Это был городок Толгин на левом берегу Амура, в одном дне пути (30 - 35 км) ниже устья Зеи. Князцами в нем были Толга, его брат Омутей и зять Балдачи - Туронча. Отряд Хабарова проплыл мимо устья Зеи и достиг указанного городка. Местные даурские князцы заявили, что "за ясак де нам что стоять, либо бы де было постоянно, мы де ясак дадим", "осенью де дадим вам полный ясак". О себе князцы сообщили, что они - дауры, все одного роду и имеют подданных "луков с тысячу и болши, и мы де топере вашему государю все послушны будем и покорны и ясак с себя станем давать по вся годы". Это была, подчеркнем, основная группировка даурского населения на Амуре.
      "И они князья, - сообщал Хабаров, - князь Туронча и князь Толга велели им князю Омутею и всем лутчим людем быть к нам, и они тотчас к нам приехали человек ста с три; и яз приказной человек, по государеву указу, того Турончу и с братьями, и Толгу,, и Омутея с братьями, их князей и лутчих людей Балуню, и Аная, и Евлогия и всех улусных их людей и весь род их к шерти привели на том, что быть им под государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Руси высокою рукою в вечном ясачном холопстве на веки, и ясак себя (платить) по вся годы безпереводно". Для "постоянья и утвержденья" вновь приобретенных земель и новых ясачных подданных землепроходцы приняли решение освободить захваченных даурцев без какого-либо выкупа "и велели им жить без боязни, и они жили в тех своих улусах у города с нами за един человек, и корм нам привозили и они к нам в город ходили безпрестанно, и мы к ним тож ходили"40.
      Эти и многие другие факты о взаимоотношениях казаков и местных жителей игнорирует современная китайская историография присоединения Приамурья и Приморья к Русскому государству. Китайские историки пытаются их скрыть, искусственно выпячивая насильственный аспект этого процесса.
      7 сентября 1651 г. Хабаров оставил городок и поплыл вниз по Амуру. Землепроходцы четыре дня плыли "до Каменю" (хребта Малый Хинган, пересекающего в этом месте Амур). Население этого района составляли уже верхние дючеры, которых Поярков называл "гогулями", как людей, живущих вверх по течению Амура, по отношению к основной массе дючеров, живших ниже "Каменя". Через два дня пути Малым Хинганом "с правую сторону выпала река зов ей Шингал; и на усть той реки сказывают, что живут многие люди, да и городы де у них; и на усть той реки Шингала стоят на той же стране два улуса великие, в тех улусах юрт шестдесят и болши". Это были улусы дючеров-хурха. Землями этих племен казаки плыли по Амуру семь дней, "а все то место пахотное и скотное", - сообщили они41. Дючерские селения были большие - по 70 - 80 юрт. "И в осмой день, - сообщает источник, - поплыли... стоит на правой стороне на Каменю улус велик горазно, и с того места люди пошли имя Ачаны, и с того места и до моря место не пашено и скота нет, и живут все рыбою". Эти "ачаны" и "натки", о которых сообщал еще Поярков, являлись предками современных нанайцев и ульчей42.
      "29 сентября, - писал Хабаров, - наплыли улус на левой стороне, улус велик, и яз приказной Ярофейко и служилые и волные казаки посоветовали, и в том улусе усоветовали зимовать, и тут город поставили и с судов выбрались в город"43. Так был поставлен Ачанский острог. Ачаны привезли казакам ясак в семь сороков соболей. Затем Ачанский городок был дополнительно укреплен, и казаки остались в нем зимовать. В течение зимы из городка совершались походы для приведения в российское подданство окрестного населения. Обилие в Амуре рыбы, обеспечивало отряд продовольствием.
      Весна 1652 г. принесла неожиданные осложнения. "И марта в 24 день на утренней заре сверх Амура-реки славные ударила сила и ис прикрыта на город Ачанской, на нас, казаков, сила богдойская, все люди конные и куячные", - доносил впоследствии Хабаров44. Это было двухтысячное маньчжурское войско, которое совершило дальний трехмесячный переход, чтобы добраться до Амура, с 6 пушками, 30 скорострельными пищалями (по три и четыре ствола вместе) и 30 "пинартами" для подрыва городских стен с целью напасть на русский Ачанский городок. Стремясь застать казаков врасплох, маньчжуры подступили к городу скрытно. Нападение было совершено так неожиданно, что защитники выскочили на городскую стену "в единых рубашках". Красочное описание боя дано в опубликованных русских исторических документах.
      В результате полного разгрома маньчжуро-цинов казаки захватили пленных и богатые трофеи: восемь знамен богдойских, две железные пушки, огненное оружие, в том числе 17 пищалей скорострельных, 830 вьючных лошадей с хлебными запасами. Коварное нападение на русских дорого обошлось маньчжурским агрессорам. Они потеряли убитыми 676 человек. Еще более важными были политические последствия этого поражения "непобедимых" прежде маньчжуров, применявших при своих набегах на приамурские народы огнестрельное оружие. На этот раз они встретили на Амуре достойное сопротивление и получили отпор. Можно вполне обоснованно предположить, что это поражение маньчжуров, понесенное от русских казаков, произвело сильное впечатление на местное население. Теперь на Амуре впервые появилась сила, способная защитить малые народности Дальнего Востока от агрессии их южных соседей.
      Поражение маньчжурского воинства запечатлелось и в хрониках богдыхана Канси 1685 - 1687 годов. Непосредственные же последствия поражения описывает маньчжурский источник, относящийся к 16 октября 1652 г.: "Чжанцзин Хайсэ, поставленный на охрану Нингуты, послал бушэн ичжана Сифу и других, которые во главе войска отправились на Хэйлунцзян и имели сражение с русскими, но потерпели поражение. Хайсэ приговорен к смертной казни и казнен, а. Сифу - лишен своих чинов и сечен 100 ударами плети. Однако ему было по-прежнему приказано оставаться в Нингуте"45. В этом бою с маньчжурами погибло 10 казаков, а 78 человек было ранено, "и те от ран оздоровили".
      От пленных удалось получить ценную информацию о Богдойском (Маньчжурском) государстве и его взаимоотношениях с Китаем. Они сообщили также сведения о расстояниях между отдельными населенными пунктами этих государств и от них до Амура и пр. Пленные также показали, что путь от форпостов маньчжуров на территории современного Северо-Восточного Китая до Амура занимал три месяца: "А ехали де мы, - сообщил один из пленных, - из Нюлгуцкого города до ся мест 3 месяца на конех, а коней было у нас, имая с собою на 2-х человек 3 лошади"46. 22 апреля 1652 г. землепроходцы оставили Аяанский городок и на шести дощаниках пустились в обратный путь вверх по Амуру.
      После прибытия в Якутск посланцев Хабарова, доставивших упомянутую выше отписку, Попов был сразу же отправлен с нею в Москву (подана в Сибирском приказе 25 августа 1651 г.), а в Якутске набрано 110 охотников для службы на Амуре, к которым добавились еще 27 служилых людей, посланных Францбековым. Отряд этот, во главе которого был поставлен Т. Е. Чечигин, "поспешно наскоре" ушел на Амур. Он вез новые поручения Хабарову от якутского воеводы. Подтверждалась первоочередная задача - привести в русское подданство местное приамурское население.. Этому отряду пришлось зазимовать в Банбулаевом городке на Амуре. Сюда к казакам приезжали амурские даурские князья и их улусные люди, приносили ясак и заявляли русским, что "мы де с вами дратца не хотим", т. е. об отказе от дальнейшего сопротивления русским отрядам в Приамурье. Они просили у русских "сроку": "Дайте де нам даурским князьям подумать всем"47.
      К этому времени, т. е. к зиме 1651/52 гг., четко обозначилась тенденция к добровольному подчинению местного даурского населения на Амуре Русскому государству. Маньчжуры, терпя здесь одну неудачу за другой, прибегали к такой мере, пагубной для. всей культуры даурского и дючерского земледелия на Амуре, как насильственные угоны части дауров и дючеров в Маньчжурию. При этом маньчжуры ставили целью как опустошение района Приамурья, так и лишение Русского государства части его новых ясачных подданных. Дальнейшая судьба этих перемещенных маньчжурами с "породных мест" амурских дауров была, как правило, трагичной. Факты, свидетельствующие об этом, замалчиваются современной китайской историографией48.
      3 мая 1652 г. казаки отряда Чечигина устроили совет, на котором было решено отправить вниз по Амуру на поиски Хабарова 27 казаков под командой И. А. Нагибы. В случае если бы не удалось найти Хабарова в течение 10 дней, отряд должен был вернуться к основным силам. 4 мая отряд Нагибы выступил в путь. Однако где-то в амурских протоках или среди островов дельты Сунгари отряды Нагибы и Хабарова разминулись. Так и не встретив Хабарова, который в это время поднимался по Амуру, Нагиба продолжал свой путь, пока не вышел к устью. Достигнув Амурского лимана, он решил уйти отсюда морем на север, к устью Ульи и вернуться в Якутск по маршруту Пояркова. Но землепроходцы потерпели кораблекрушение, им пришлось перенести многие лишения, и только 15 сентября 1653 г. Нагиба с пятью товарищами, оставив других казаков в землях тунгусов в поставленном здесь Тугурском остроге, прибыл в Якутск.
      Поход отряда Нагибы еще раз доказал, что, продвигаясь от устья Амура в северном направлении, можно достигнуть рек, впадающих в Охотское море, и, поднявшись по их долинам на перевалы, выйти на систему притоков Лены, либо по сухопутью - непосредственно на Алдан. Поход отряда Нагибы был вторым путешествием русских людей от устья Амура морским путем вдоль побережья Охотского мори и отсюда в Якутск, отделенным от такого же прохода Пояркова весьма коротким сроком.
      Чечигин, спускаясь по Амуру, скоро встретился с отрядом Хабарова. Людей, приведенных Чечигиным Хабаров влил в свой отряд. Местное население предупреждало землепроходцев о подготовке маньчжурами новых нападений, о маньчжурской засаде в устье Сунгари и пр. Поднимаясь по Амуру, отряд Хабарова вновь достиг Турончина и Толгина городков. Отсюда, по имевшимся у землепроходцев данным, вела кратчайшая дорога в "Богдоеву землю". Отсюда и направилось к маньчжурам посольство Чечигина. В той смутной обстановке, которая еще сохранялась в Приамурье, в условиях новых военных приготовлений маньчжуров, отважный русский землепроходец - дипломат и большинство сопровождавших его людей погибли.
      1 августа 1652 г. отряд Хабарова остановился в устье реки Зеи. Было принято решение основать здесь, в месте слияния двух могучих рек Дальнего Востока, город. Здесь же группа казаков отделилась от основного отряда и на трех судах, во главе с С. Поляковым, Л. Васильевым и К. Ивановым, всего 136 человек, ушла вниз по Амуру. Отряд Степана Полякова, проплывая через земли дючеров, по пути собирал с них ясак. Он достиг гиляцкой земли, составив одно из точнейших описаний Амура. Здесь, в низовьях реки, казаками был поставлен хорошо укрепленный Косогольский острог. Именно эта группа спутников Хабарова собрала первые известия о народе чижем (японцах), о его землях, о народе куви (айнах) и других.
      Спустившись 30 сентября в низовья Амура, Хабаров присоединил к себе эту отколовшуюся группу казаков. К тому времени гиляцкое население массами добровольно приносило ясак Полякову. 1 октября. 1652 г. на пяти стругах явились к острогу приморские гиляки, привезшие ясак; 9 октября ясачные гиляки и дючеры приплыли на 40 стругах49. Зиму 1652/53 г. отряд землепроходцев провел в земле гиляков. Все ее население было приведено в российское подданство.
      В конце мая 1653 г. Хабаров вновь отправился вверх по Амуру. Московское правительство, получив известие о присоединении Приамурья и Приморья к России, решило наградить Хабарова и служилых людей и послало в помощь им трехтысячное войско. Для выдачи наград и подготовки на месте всего необходимого для этого войска был послан фактически с воеводскими полномочиями Д. И. Зиновьев. Ему поручалось лично собрать сведения о Даурии и обстановке на местах. Встретившись с Хабаровым близ устья Зеи в августе 1653 г., Зиновьев раздал землепроходцам царские награды (Хабарову - золотую медаль, служилым людям - 200 новгородок, охочим людям - 700 московок; все 320 участников походов Хабарова были награждены) и потребовал от них полного подчинения себе как представителю центральной власти. Казакам он приказал заниматься земледелием, для чего и привез на Амур сельскохозяйственные орудия иставить в крае остроги. Строительство одного из таких острогов Зиновьев наметил в устье Урки, на месте Лавкаева городка, другого - в устье Зеи. Прибывшему на Амур в начале 1654 г. отряду Михаила Кашинцева было велено заложить Туркинский острог в устье Турки. Возвращаясь в Москву весной того же года, Зиновьев забрал с собой Полякова, Иванова и Хабарова50.
      Новым приказным человеком на Амур был назначен О. Степанов. В 1654 г., основываясь на данных, сообщенных в Москве Хабаровым и Зиновьевым, правительство приняло решение о создании Даурского воеводства с центром в Нерчинске, под управление которого были поставлены все русские остроги в Приамурье и Приморье (Кумарский, Усть-Стрелочный, Албазинский, Ачанский, Тугирский, Туркинский и др.). Очень точно отметил роль таких русских острогов В. И. Шунков: они"не были лишь военными и административными укрепленными пунктами. Значительная часть их становилась земледельческими очагами"51. Под началом Степанова на Амуре оставался и в последующий период активно действовал отряд казаков численностью более 500 человек. Это означает, что после отъезда Хабарова в Даурии была оставлена достаточная по численности группа людей, основаны поселения и созданы органы власти для упрочения принадлежности Приамурского и Приморского краев Русскому государству.
      В советской литературе обосновано мнение о том, что в результате похода Хабарова Амур до самого устья был присоединен к Русскому государству. Обобщая взгляды советских историков, А. Л. Нарочницкий пишет, что весь Амур до Татарского пролива и земли к востоку от р. Аргуни до Большого Хингана вошли в российские владения, а ясак взимался до самого моря52. Источники подтверждают этот вывод. Сам Хабаров, упоминая о своих заслугах, с полным основанием заявлял: "Я, холоп твой, тебе, государь, служил и кровь за тебя... проливал и иноземцев под твою царскую высокую руку подводил, и ясачный сбор сбирал, и тебе... казну собрали и прибыль учинили и четыре земли привели: Даурскую, Дюгерскую, Натцкую да Гиляцкую под твою государеву высокую руку"53. Эти события означали осуществление Русским государством юридического акта овладения Приамурьем и Приморьем и установления здесь такой действенной системы управления этой территорией от имени государства, какой являлась организация систематического ясачного сбора в царскую казну. Эти земли были присоединены к России в основном мирными средствами.
      Историческое значение походов нескольких казачьих партий по Амуру в 1649 - 1653 гг. под общим начальством Хабарова заключается также и в том, что в этот период был дважды преодолен путь по всей длине этой крупнейшей реки Дальнего Востока, открытой и описанной впервые русскими землепроходцами. Отрядом Нагибы было повторено морское плавание Пояркова от Амурского лимана вдоль побережья Охотского моря в Якутск и закреплен морской путь между устьями Амура и Ульи.
      В результате плаваний Хабарова по Амуру были составлены описание вновь открытого края, присоединенного к Русскому государству, его природных условий, системы речных путей, населения, первые карты Приамурья. Данные Хабаровым в его "отписках" описания условий жизни и быта приамурских народов - дауров, ачанов, натков и нивхов (гиляков) - являются вплоть до настоящего времени основным источником наших сведений о населении Приамурья XVII века. Хабаров привел все это население в российское подданство. Вхождение малых народов этого края в состав такого крупного многонационального государства, каким уже являлось тогда Русское государство, имело огромное прогрессивное значение.
      Хабаров положил начало хозяйственному освоению берегов Амура, где русские люди закладывали городки и остроги, размещали в них постоянные гарнизоны, возделывали землю, сеяли и выращивали хлеб, вели поиски и приступали к добыче полезных ископаемых. К 1682 г., когда началась открытая маньчжурская агрессия на Амуре, территория Приамурья уже была покрыта сетью русских острогов и зимовий. Владения России распространялись от верховьев Шилки и Амура до низовьев Амура и его лимана и острова Сахалин. Центрами деятельности русских поселенцев в Приамурье и Приморье стали города Нерчинск и Албазин с прилегающими многочисленными селениями, посадами и зимовьями в окрестностях. В дополнение к имевшимся ранее на устье Амура был поставлен Косой острог, появились остроги и зимовья на Бурее и Амгуни, Верхозейский, Селемджинский и Долонский остроги, а также остроги в устьях рек, впадающих в Охотское море, Удский и Тугурский.
      Освоение и развитие производительных сил края сделалось возможным именно в результате его присоединения к России. Приамурье в широком значении этого слова - от слияния Шилки и Аргуни до устья р. Уды на севере и включая Сахалин на востоке - было начато русскими землепроходцами, получившими о нем первые надежные сведения, которые стали вскоре известными в Европе и обогатили мировую науку. Русские землепроходцы дали отпор чужеземным военным набегам на Амур, нанеся явившимся туда маньчжурским войскам первое сокрушительное поражение под Ачанским и Комарским острогами и защитив тем самым малые народности Приамурья и Приморья от маньчжурской агрессии. Россия не замедлила превратить свое первичное правооснование на Приамурье и Приморье в реальное. В значительной степени именно в результате деятельности Пояркова и Хабарова, а также сотен и тысяч Других русских землепроходцев - казаков, промышленных людей и крестьян - эти земли на Дальнем Востоке навсегда вошли в состав Российского государства.
      После Великого Октября, высказавшись за Советскую власть, население Приамурья и Приморья отстояло свое право на выбор исторической судьбы и с оружием в руках защитило родной край от интервентов (в том числе китайских) и белогвардейцев. Это было практической реализацией принципа самоопределения народов, ранее населявших дальневосточную окраину России.
      Примечания
      1. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. I. С конца XVI в. до 1917 г. М. 1973; Тихвинский С. Л. Великоханьский гегемонизм и публикации на исторические темы в КНР. - Вопросы истории, 1975, N 11; его же. История Китая и современность. М. 1976; его же. Некоторые вопросы формирования северо-восточной границы Цинской империи. В кн.: Международные отношения и внешняя политика СССР. История и современность. М. 1977; Сладковский М. И. История торгово-экономических отношений народов России с Китаем (до 1917 г.). М. 1974; его же. Китай. Основные проблемы истории, экономики, идеологии. М. 1978; Александров В. А. Россия на дальневосточных рубежах (вторая половина XVII в.). М. 1969; Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство в XVII в. М. 1980; его же. Вторжение маньчжуров в Приамурье и Нерчинский договор 1689 г. В кн.: Русско-китайские отношения в XVIII в. Т. 2. М. 1972; Полевой Б. П. Первооткрыватели Курильских островов. Южно-Сахалинск. 1982; его же. Новое об амурском походе В. Д. Пояркова (1643 - 1646 гг.). В кн.: Вопросы истории Сибири досоветского периода (Бахрушинские чтения, 1969). Новосибирск. 1973; Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М. 1982; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974.
      2. История Сибири. Тт. I - V. Л. 1968 - 1969.
      3. Ее авторы Тань Цисян и Тянь Жукан. - Лиши яньцзю, 1974, N 1, с. 129 - 141 (на кит. яз.). Обоснованная научная критика этих статей была тогда же дана в указанных выше работах акад. С. Л. Тихвинского. См. также сб.: Документы опровергают. Против фальсификации истории русско-китайских отношений. М. 1982.
      4. Количество подобных материалов велико. Назовем лишь некоторые: История распространения агрессии царской России. Т. I. Пекин. 1979 (на кит. яз.); Люй Гуаньтянь. О зависимом статусе различных народностей бассейна верхнего и среднего Амура от Минской и Цинской династий. - Шэнхуэй кэсюе чжаньсянь, 1981, N 2, (на кит. яз.); Сюй Цзинсюе. Исследование об ясаке в Сибири. - Сюеси юй таньсо, 1982,N 6 (на кит. яз.); Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Управление цинским двором районами пограничных национальных меньшинств Гирина. - Лиши яньцзю 1982, N 6 (на кит. яз.).
      5. Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство, с. 70.
      6. Русские мореходы на Ледовитом и Тихом океанах. Сб. док. Л. - М. 1952, с. 51.
      7. Подробнее см.: Алексеев А. И. Охотск - колыбель русского Тихоокеанского флота. Хабаровск. 1958, с. 10 - 12; Степанов Н. Н. Первые русские сведения об Амуре и гольдах. - Советская этнография, 1950, N 1, с. 181.
      8. Алексеев А. И. Сыны отважные России. Магадан. 1970, с. 15 - 16.
      9. Александров В. А. Ук. соч., с. 6 - 7.
      10. Шестаков М. Инструкция письмянному голове Пояркову (из Якутского областного архива). - ЧОИДР, 1861, кн. I, отд. 5, с. 1.
      11. Дополнения к актам историческим (ДАИ). Т. III. СПб. 1848, с. 31.
      12. Б. О. Долгих считает местом проживания тунгусов-оленеводов уиллагиров бассейн верховьев Зеи, выше устья Гилюя (см. Долгих Б. О. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М. 1960, с. 607).
      13. ДАИ Т. III, с. 52 - 53.
      14. Там же, с. 54.
      15. Там же, с. 55; ЦГАДА, ф. Якутская Приказная изба (ЯПИ), оп. 1, стб. 43, л. 360.
      16. История открытия и исследования Советской Азии. М. 1969, с. 278 - 279.
      17. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ук. соч.; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 360.
      18. ДАИ Т. III, с. 55.
      19. Цит. по: Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      20. Полевой Б. П. Забытые сведения спутников В. Д. Пояркова о Сахалине (1644 - 1645 гг.). - Известия Всесоюзного Географического общества, 1958, т. 90, вып. 6; его же. Первооткрыватели Сахалина. Южно-Сахалинск. 1959.
      21. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 600, 601; ЦГАДА, ф. ЯПИ, оп. 1, стб. 43, л. 361; см. также: Полевой Б. П. Новое об Амурском походе В. Д. Пояркова, с. 124 - 125. Пластина - специально обработанная шкурка.
      22. Ян Юйлянь, Гуань Кэсяо. Ук. соч., с. 63.
      23. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 601.
      24. ДАИ. III, с. 56.
      25. Александров В. А. Ук. соч., с. 50; см. рец. А. Н. Копылов а и В. С. Мясникова на кн. П. Т. Яковлевой "Первый русско-китайский договор 1689 г." - История СССР, 1959, N 4, с. 179.
      26. Подробнее см.: Мелихов Г. В. Ивовый палисад - граница Цинской империи. -Вопросы истории, 1981, N 8, с. 115 - 123; его же. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов в период завоевания ими Китая (40 - 80-е годы XVII в.). В кн.: Документы опровергают, с. 18 - 70.
      27. См. Люй Гуаньтянь. Ук. соч., с. 191; История распространения агрессии царской России. Т. I.
      28. ДАИ Т. III, с. 57 - 58.
      29. Чулков Н. П. Ерофей Павлович Хабаров - добытчик и прибылыцик XVII века. - усский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 179; Сафронов Ф. Ерофей Хабаров. Хабаровск. 1983.
      30. Акты исторические. Т. IV. СПб. 1842, с. 68.
      31. ДАИ Т. III, с. 258.
      32. ДАИ Т. III, с. 261.
      33. Беспрозванных Е. Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. М. 1983, с. 25.
      34. Акты исторические. Т. IV, с. 75; Русский архив, 1898, кн. I, вып. 2, с. 182.
      35. Сафронов Ф. Г Ук. соч., с. 62. .
      36. См. Мелихов Г. В. О северной границе вотчинных владений маньчжурских (цинских) феодалов, с. 20 - 28.
      37. См.: Юй Шэнъу и др. История агрессии царской России в Китае. Пекин. 1978. Т. I, с. 57; Люй Гуаньтянь. Ук. соч., .с. 194; Есида К. "О солдатах и офицерах охраны", оставленных цинской армией в [селениях] племени солонов. - То хо гаку, Токио, 1978, N 55, с. 49 - 61 (на яп. яз.).
      38. См. Мелихов Г. В. О северной границе, с. 20 - 28.
      39. ДАИ Т. III, с, 361 - 362; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      40. ДАИ Т. III, с. 362 - 363.
      41. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 590 - 591; ДАИ Т. III, с. 364.
      42. Долгих Б. О. Ук. соч., с. 591.
      43. ДАИ Т. III, с. 364.
      44. Там же, с. 365; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 135.
      45. Правдивые записи о правлении Величественного императора Шицзу великой Цин, гл. 68, с. 24а.
      46. ДАИ Т. III, с. 366 - 367; Русско-китайские отношения в XVII веке. Т. I, с. 136 - 137.
      47. ДАИ Т. III, с. 346, 357.
      48. См., напр.: История агрессии царской России. Т. I, с. 60 сл. Ср. Первоначальные наброски Описания Хэйлунцзяна. Б. м., б. г., гл. 60 (Биография Балдачи), с. 12а; Мелихов Г. В. Маньчжуры на Северо-Востоке, с. 58 - 72, 81.
      49. Чулков Н. П. Ук. соч., с. 186 - 187; Полевой Б. П. Первые сведения сибирских казаков о японцах (1652 - 1653 гг.). - Вопросы истории, 1958, N 12.
      50. В Москве Хабаров был пожалован в дети боярские и назначен управителем приленских деревень от Усть- Кути до Чечуйского волока.
      51. Шунков В. И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII в.). М. 1956, с. 200.
      52. Нарочницкий А. Л. Международные отношения на Дальнем Востоке, с. 17 - 18.
      53. Цит. по: Чулков Н. П. Ук. соч., с. 189.
    • Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в.
      By Saygo
      Каримова Н. Э., Тулибаева Ж. М. Китайские и тимуридские источники о взаимоотношениях Китая и Центральной Азии в конце XIV - первой четверти XV в. // Вопросы истории. - 2019. - № 7. - С. 64-79.
      Публикация посвящена истории взаимоотношений Китая с государствами Центральной Азии в конце XIV — первой четверти XV века. На основе анализа сведений из китайских и тимуридских источников, исследуются характерные особенности их посольских и торговых связей в рассматриваемый период. Работа подготовлена в рамках гранта Министерства образования и науки Республики Казахстан по финансированию фундаментальных и прикладных научных исследований.
      Империя Мин (1368—1644) была провозглашена в Китае в 1368 г., но под властью нового правительства находились далеко не все провинции, составлявшие «собственно Китай». В конце XIV в. основные военные силы минского правительства были сосредоточены на северо-западных рубежах.
      Для защиты сухопутных торговых путей в страны Центральной Азии и далее на Запад, а также в целях установления своего господства в Восточном Туркестане, первому китайскому императору Мин Тайцзу (1368—1398) необходимо было контролировать приграничные с Китаем северные территории.
      Минская империя начала восстанавливать движение по сухопутным путям на Запад лишь в первой четверти XV в., предварительно укрепив отношения со странами Южных морей. Это было связано, прежде всего, с нестабильностью на северных границах Китая, где продолжались войны с монголами, кроме того, удаленностью первой минской столицы (Нанкина) от северо-западных границ. Перенос столицы в начале XV в. в Пекин не мог не способствовать возрастанию внимания к северо-западным сухопутным рубежам.
      В условиях формирования в Китае нового централизованного государства главной задачей внешней политики минского правительства было «восстановление международного престижа как суверенного государства и прекращение вторжений извне»1. Достижение этих целей требовало гибкости при контактах с сопредельными странами.
      Первое время императоры династии Мин проводили в отношении стран Туркестана политику «хуай жоу» (политика расслабления, добрым отношением привлекающая на свою сторону). Например, в главе 89 «Мин Тайцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Тайцзуне») отмечено: «Высочайшее указание ганьсуйскому цзунбингуаню (чиновник для поручений. — Н. К., Ж. Т.) Ли Биню: Мухаммад (Махама) из Бешбалыка направил посла с дарами. Торговцы из этого города поступают по своему желанию. Люди издалека... радушно принимать, заботиться, обязательно следить, чтобы добрым отношением привлекать на свою сторону.»2.
      Во второй половине XIV в. для отношений минского двора с иноземными государствами был весьма характерен принцип «много давать и мало получать»3. При такой политике первоначальная форма торгового обмена в виде «даров-вознаграждений» стала трансформироваться. Имея при себе товары, помимо тех, что были предназначены императору, они обменивались ими с населением внутренних районов Китая. Торговые люди часто выдавали себя за посланцев с дарами, проникали в Китай и торговали в различных городах Ганьсу и Шаньси. Согласно историческим документам, «. послы из западных стран в большинстве своем купцы, под видом подношения даров, обладая покровительственной принадлежностью к различным ведомствам, действуют в собственных интересах»4.
      Правители центральноазиатских государств под видом подношения подарков правящей династии Китая организовывали торговые отряды, снабжая их огромным количеством «даров», а на самом деле «товаров», которые те распродавали по дороге к китайской столице, а затем — на постоялых дворах в самой столице. Практика, когда ввозимые лошади делились на две части — десяток лошадей императору в дар, а остальные на продажу — часто использовалась членами дипломатических миссий.
      Зарубежные посланники к минскому двору иногда пытались увеличить в списке преподносимой ими «дани» перечень подарков, предназначенных лично императору, надеясь получить в ответ еще более ценные дары. С этой целью иногда изготавливались фальшивые посольские грамоты. Более того, осознавая выгоду «дани» для себя, они просили «разрешения» приносить «дань». Например, в «Мин ши» отмечено, что «вожди варваров неоднократно добивались права приносить дань»5, «[варварам] разрешили приносить дань»6, «прислали людей с грамотой... с просьбой [разрешить] принесение [дани]»7. Были случаи отказа минского Китая от «дани», например, однажды минский император пригрозил Турфану «навечно запретить приносить дань»8. Иногда двор принимал компромиссные решения: «дань» не отвергать, однако «вознаграждение» уменьшить9.
      Многочисленные факты нарушения сроков принесения иноземцами «дани», а также несоответствие числа упоминаний «даннических» посольств в китайских хрониках и династийных историях отмечают исследователи отношений минского Китая с государствами Центральной Азии. Если в «Мин шилу» упоминаются практически все приезды посольств, то в «Мин ши», в разделе «Бэньцзи» (Основные анналы) — только четверть. Еще меньше упоминаний о приезде посольств из государств Западного края в разделе «Сиюй чжуань».
      Исследователи считают, что это связано с тем, что составители династийной истории «Мин ши» сохранили средний интервал принесения «дани» чужеземцами (примерно раз в три года), чтобы создать на бумаге иллюзию их подчинения установленным в Китае правилам, тогда как в действительности такая периодичность не соблюдалась10. Таким образом, существует еще одно подтверждение номинального характера «дани», приносимой минскому двору.
      В китайских источниках сохранилось достаточно сведений о со­вместных посольствах стран, расположенных к западу от Китая. Например, в главе 254 «Мин Тайцзун шилу» записано: «в 20-й год Юнлэ (1422 г.) Чжэмаэрдин из Лючэна, а также кумульский даши (глава, учитель, наставник буддийской школы. — Н. К., Ж. Т.) Лудубудин и другие преподнесли две тысячи с лишним овец, [в ответ] пожалованы подарки»11. Там же, в главе 140, находится свидетельство того, что в «в 11-й год Юнлэ (1413 г.) из Хочжоу, Лючэна, Кашгара и других мест прибыли послы с дарами — западными лошадьми, львами, леопардами и др., в ответ пожалованы подарки»12.
      В «Сиюй чжуань» («Повествовании о Западных странах»), в главе 332 «Мин ши» сказано, что в «середине правления Хунъу (1368—1398) из Самарканда несколько сот человек прибыли в Бешбалык. Их ван (глава, князь, правитель. — Н. К., Ж. Т.) Хайдар-ходжа (Хэйдыэр-хочжэ) направил цяньху (мингбаши, тысячник. — Н. К, Ж. Т.) Джамал ад-Дина (Хамалидин) с дарами. В 1391 г. достигли столицы, преподнесли лошадей.»13
      Послы и торговцы из государств Центральной Азии часто прибывали с посольскими караванами к китайскому императорскому двору. Выше уже говорилось о приезде послов из Самарканда в Китай через Бешбалык. По данным китайских источников, за период правления в Китае первого императора Мин — Тайцзу (1368—1398) — Амир Тимур прислал семь посольств: в 1388 г. прибыл посол Мавлана Хафизи (Маньла Хафэйсы) с лошадьми (15 голов) и двумя верблюдами; в 1389 г. он же привез в Китай 205 лошадей; в 1392 г. Шайх Али (Шэхали) доставил лошадей, верблюдов и местные товары; на следующий год (1393) посольство из Самарканда привезло лошадей (84), верблюдов (6), ворсистую ткань (6 кусков) и другие местные товары; в 1395 г. посол Далимиши прибыл в столицу Китая с лошадьми (200); на следующий год он же пригнал 212 лошадей; наконец, в 1397 г. некто Алемадань (как отмечают китайские документы, мусульманин) и еще 20 человек, а также мусульманин Чжалула и его люди (191 чел.) пригнали в Китай 1095 лошадей14.
      В главе 56 «Мин Тайцзун шилу» есть запись о послах, направленных из Самарканда Халил Султаном: «1408 г. Из Самарканда Шайх Нур ад-Дин (Шахэй Нуэрдин) и другие преподнесли лошадей...»15. В 1409 и 1410 гг. снова прибыли послы из Самарканда — Мухаммад и Ходжа Умар, которые преподнесли «лошадей, необработанный нефрит, нашатырь», в ответ им «пожалованы деньги, одежда». Это сведения также из «Правдивых записей о Тайцзуне» (гл. 62 и 71)16.
      Все товары местного производства, преподносившиеся в качестве даров императорам династии Мин, можно классифицировать по следующим основным видам: домашние животные (лошади, верблюды, овцы); шкурки соболя, горностая, овец и других животных; хлопчатобумажные и шерстяные ткани, войлок, грубая шерстяная ткань, сотканная из овечьей шерсти, тафта и другие виды тканей; редкие животные, среди которых львы, леопарды, тигры, слоны; дорогие лекарственные растения и материалы — шафран (фанъухуа), панты, рога сайгаков, мастика (жусян); драгоценные и полудрагоценные камни для ювелирных изделий — нефрит (яшма), алмазы, агаты, кораллы; традиционная продукция ручного производства — булатные мечи, различные ножи, седла; а также другая разнообразная продукция — особый краситель (хуэйхуэйцин и хун хуа), такамахак (хутунлэй), зеркала, бронзовые колокола, нашатырь и др.
      О применении некоторых из них сообщается в китайских источниках, например, о мастике (жусян), которую еще называют «лудунсян». Это затвердевшая смола соснового дерева, использовавшаяся в китайской медицине. Нашатырь также широко применялся в китайской медицине, а также в сельском хозяйстве и промышленности.
      Особый краситель «хуэйхуэйцин» — это вид краски, необходимый при производстве фарфора. В «Правдивых записях» есть сведения о том, что «. хуэйхуэйцин мусульманские чужеземцы из западных стран привезли в дар, купить его трудно»17.
      «Хун хуа» или «хуан лань» — сафлор, растение, которое проникло в Китай с Запада во II в. до н.э. В китайских источниках есть сведения, что растение «хуан лань» было привезено Чжан Цянем, известным китайским путешественником и дипломатом II в. до н.э., и быстро распространилось по стране. В течение многих веков последующие поколения сажали его и получали плоды. В высушенном виде оно употреблялось для окраски шелка.
      В китайской литературе периода Хань (206 г. до н.э. — 220 г.) приводятся многочисленные данные о красителях, применяемых для окраски тканей. Одним из самых распространенных из них в течение всей истории Китая было красящее в синий цвет индиго, которое добывалось из ствола и листьев ряда растений, объединенных общим термином «лань» (синий). Впервые упоминание об индиго встречается в «Ши цзине»18. Для получения желтого цвета ткани красили корой бархатного дерева «бо». В древних китайских письменных источниках названо несколько растений, используемых для окраски тканей в черный цвет. Одним из красителей являлось растение «шу вэй», стебель и листья которого служили для изготовления красок19.
      В книге «Золотые персики Самарканда» рассказывается о «хутунлэе», который еще называют «хутунцзянь, хутунлюй, такамахак», это — камедь (живица) «бальзамного тополя» (хутун). Камедь широко использовалась в медицине при лечении лихорадки, болезней желудка, а также при изготовлении ювелирных изделий. Камедь поступала в Китай из Ирана и центральноазиатского региона20.
      «Хуцзюань даобу» — это вид хлопчатобумажной ткани, производимой в Восточном Туркестане, условно ее называли тюль, тафта. Выращивание хлопка в Туркестане имеет давнюю историю. Как отмечает китайский историк Хэ Янь, только после эпох Сун (960—1279) и Юань (1279—1368) хлопок проник во внутренние районы Китая21. И в начале эпохи Мин китайцы еще не могли полностью удовлетворять свои потребности в хлопке, во многом из-за противостояния с северными монголами. Таким образом, привозимая из стран Туркестана тафта, была одним из важных продуктов обмена с Китаем.
      Ценные камни привозились, в основном, из районов Кашгара и Хотана, а редкие животные доставлялись из стран Центральной и Западной Азии и из других мест.
      Важнейшей же статьей в товарообороте государств Туркестана с Китаем была торговля лошадьми. В северных районах славились усуньские и илийские скакуны, а в южных были известны породы «яньци», «хэчжун» и другие. В центральноазиатском регионе с древних веков занимались разведением знаменитых лошадей, среди которых китайские императоры особенно ценили ферганских скакунов, называя их «небесными» (тяньма) и «потеющими кровью» (ханьсюэ ма).
      Далеко за пределами региона были известны самаркандские и хорезмские скакуны. Согласно источнику «Тан хуэйяо» («Сводное обозрение династии Тан»), «лошади Канго... это порода даваньских лошадей, описания очень схожи»22. Китайский историк Лань Ци, исследователь истории Самарканда, на основании данных многих письменных источников, делает вывод, что танские императоры мечтали заполучить самаркандских лошадей23.
      Во время военных конфликтов Минской династии с северными монголами и чжурчжэнами 24 возникала острая потребность в большем количестве лошадей. В сложившейся ситуации императоры поощряли ввоз в страну и торговлю лошадьми на крупных базарах в Ганьчжоу, Лянчжоу, Ланьчжоу, Нинся. Количество лошадей увеличивалось вплоть до правления императора Цзяцзин (1521—1567).
      По сведениям китайских источников, наибольшее число лошадей в период Мин поставлялось из Кумула и государства ойратов Вала. А во время правления Тяньшунь (1457—1464) из Вала пригнали самое большое число лошадей за один раз: тогда «прибыло свыше трех тыс. чел., пригнавших более 10 тыс. лошадей»25.
      Центральноазиатские послы и торговцы вывозили из Китая чай, китайский шелк, фарфоровые изделия, ревень, мускус и другие товары. Исторические хроники эпохи Мин скрупулезно перечисляют китайские товары, которые пользовались спросом у чужеземцев. Например, в «Докладах императорам Мин из иноземных и даннических стран» имеются сведения о просьбах послов выдать им в ответ на принесенную «дань» определенные китайские товары.
      На вывоз некоторых товаров, производившихся в Китае, были наложены запрет или ограничения. Например, в главе 71 «Мин Инцзун шилу» («Правдивые записи об императоре Мин Инцзуне») есть сведения о том, что в «5-й год Чжэнтун (1440 г.) из Кумула и других мест посол Тото-Бухуа (Токто) и другие прибыли ко двору с дарами, пожелали в награду поменять тафту на чай, тюль и другие товары. Чай является продуктом, запрещенным к вывозу за пределы Китая. Тюль и другие товары можно обменять...»26
      Минские послы, направляясь в города Туркестана, кроме императорских указов брали с собой большое число дорогих предметов (золотую и серебряную посуду, фарфор и др.), которыми одаривали местных правителей, кроме того, жаловали им большое количество денег (цайби и хоби) и различные титулы. В китайских источниках эта форма обмена дарами названа «гун-цы», что дословно означает «дары — вознаграждения». В китайских источниках принято значение иероглифа «гун» — как «дань», но дары, подносимые императорам правящих династий Китая, нельзя было рассматривать всегда как свидетельство отношения вассала к своему сюзерену, тем более, что в ответ они получали подарки, по ценности иногда превосходившие преподнесенные дары27.
      В главе 113 «Правдивых записей» приводятся сведения об ограничении на закупку чая: «В 4-й год Тяньшунь (1473 г.) кумульский чжуншунь-ван (правитель преданный и покорный. — Н. К., Ж. Т) Манавэньдашири и другие отправили посла Шидалимиши и других ко двору. Это посоль­ство просит разрешения купить тюль, чай, фарфор и другие товары. на чай и металлические орудия нельзя обмениваться, только по специальному разрешению можно вывозить их за пределы Китая»28.
      В главе 74 «Правдивых записей о Уцзуне (1506—1522), императоре династии Мин» («Мин Уцзун шилу») записано, что в «6-й год Чжэндэ (1511 г.) кумульский чжуншунь-ван Султан-Баязет (Сутань-Баяцзи) отправил посла Аду-ходжу и других с дарами, а те незаконно скупали чай у населения. Императорским указом [отмечено] нарушение государственных запретов. Законом нужно уменьшить награду»29.
      Чай был одним из наиболее желанных предметов обмена с Китаем, он имел большое значение в повседневной жизни кочевников. Правящая династия Китая считала, что строгие правила, ограничивавшие вывоз чая из страны, являются действенной мерой по надзору и расширению китайского влияния на Туркестан. С точки зрения китайских чиновников, проводимая чайная политика обеспечивала контроль над «варварами» лучше, чем десятки тысяч хорошо вооруженных воинов30.
      В «Своде законов династии Мин» приводятся следующие сведения о товарах, входивших в статью разрешенных для купли приезжавшим в столицу послам и торговцам. О посольстве из Кумула, посетившего столицу, говорилось, что каждому человеку было разрешено купить: «чай — 50 цзиней (примерно 0,5 кг), фарфор «цинхуа» — 50 штук, медно-оловяный сосуд для супа — штук, тонкий шелк (газ) каждого цвета по 15 кусков, тюль (тафта) — 30 кусков, 3 ткацких челнока, вручную сотканное полотно — 30 кусков, хлопок — 30 цзиней, цветной ковер — 2 штуки, бумажные кони (с изображением бодисатв) — 300 листов, красители — 5 цзиней, фрукты, сахарный песок, сухой имбирь, каждого по 30 цзиней, лекарств — 30 цзиней, слива “муме” — 30 цзиней, черно-белые квасцы — 10 цзиней. Неразрешенных товаров много. На постоялом дворе открыт базар на 5 дней...»31 Из примера видно, что торговцы вывозили из Китая в свои страны огромное количество товаров, которые выгодно продавали, поэтому в свои последующие поездки они брали с собой еще большее число даров, а на самом деле товаров, чтобы обменять их у населения Китая.
      Послы и торговцы, составлявшие торгово-посольские караваны, отправленные под видом подношения даров, занимаясь куплей-продажей, по нескольку лет не возвращались домой. Например, в главе 3 «Мин Шицзун шилу» («Правдивых записей о Шицзуне, императоре династии Мин») сказано, что «в 1512 году турфанские [и] кумульские послы прибыли с дарами, торговали в столице. Остались на три-четыре года»32. Там же, в главе 100, есть сведения, что «в 1529 году из Кумула и других мест прибыли послы с дарами. По дороге останавливаются, торгуют, стремятся к выгоде, по прошествии года не возвращаются»33.
      В качестве преференций для стран Туркестана, Минский двор позволял их посольствам не платить взимаемые налоги и свободно торговать с населением. Поощряя приезды центральноазиатских посольств, император Чэнцзу (1403—1425) таким образом использовал местную политическую власть этого региона для устранения монгольской угрозы с севера. Как отмечено в «Повествовании о Западных странах», в главе 332 «Мин ши», в год восхождения на трон (1403 г.) Чэнцзу издал высочайший указ, в котором, в частности, было сказано: «... отныне всех чужеземцев пропускать в Китай, повиноваться»34.
      При подобной политике поощрения торговые караваны из стран, лежавших западнее Китая, «заполнили все дороги», их повозки, груженные товарами, «достигали более ста»35. В первую четверть XV в. торговые отношения Поднебесной с западными странами достигли наивысшего расцвета за весь период правления династии Мин.
      Естественно, что количество посольств из Туркестана стало увеличиваться, а число людей в них расти. Иногда прибывало до десяти посольств в год из одного государства. Еще предыдущее не успевало уехать, как следующее уже приезжало. Количество людей в них было различным, самое многочисленное насчитывало свыше 1800 человек36.
      Государства Центральной Азии старались поддерживать торговые отношения с Китаем, откуда поступали товары, ставшие уже необходимыми в повседневной жизни, а со стороны Минской династии торговля была важным действенным рычагом политического воздействия на ближайших соседей. Как пишет китайский историк Хэ Янь, правящие династии часто проводили так называемую политику «закрытых дверей» по отношению к отдельным странам Туркестана, наказывая таким образом их правителей37. Хотя на самом деле в китайских источниках есть свидетельства, как турфанский Султан-Ахмад, захватив Хами (Кумул), закрыл проход Цзяюйгуань, тем самым приостановив торговые отношения Китая с западными странами: «Султан-Ахмад... грабил все караулы, слышно напал на Сучжоу, опустошил Ганьчжоу. В 7-й год Хунчжи [1494 г.] закрыл Цзяюйгуань, прекратились дары из Сиюя (Западных стран), приказал недовольным возвратиться на Запад [домой], оставил 400 оседланных лошадей в Хами (Кумуле)...»38
      И все же, несмотря на частые конфликты между правителями Восточного Туркестана и династии Мин, в эпоху Мин установились сравнительно стабильные и регулярные торговые отношения, которые положительным образом влияли на расширение экономических и культурных взаимосвязей и на подъем хозяйственной деятельности внутри этих стран. Огромную роль в этом сыграл возрожденный Великий шелковый путь.
      Основатель династии Мин не уделял должного внимания отношениям с центральноазиатским регионом. Хотя, в китайских источниках есть записи о прибытии нескольких посольств от Амира Тимура за последние два десятилетия XIV столетия, вероятно, их составляли не официальные лица, а просто торговцы из Центральной Азии, которые называли себя посланниками Тимура, чтобы получить возможность заниматься коммерцией на рынке Китая. Купцы знали, что они могли проникнуть в Поднебесную только как официальные посланники, но не как частные лица39.
      Первым немногочисленным миссиям из Центральной Азии был оказан сердечный прием. Этот краткий период хороших отношений закончился прибытием посольства из Самарканда в октябре 1394 г., которое привезло 200 лошадей и письмо, якобы написанное Амиром Тимуром. Письмо расхваливало китайского императора и признавало его выдающейся личностью в мире40. Однако использование в тексте послания самоуничижительных слов, таких как «не знаем, как отблагодарить за милость», «счастье, которое дотоле нам не было ведомо», «с почтением услышал о совершенствах мудрейшего»41, вызывает сомнение в подлинности данного письма. Трудно представить, чтобы Амир Тимур, известный жестким и воинственным характером, написал такое заискивающее официальное послание.
      Минский император, тем не менее, польщенный «подчинением» известного мусульманского завоевателя, в 1395 г. послал дипломатическую миссию в Самарканд. Он отправил Фу Аня, Го Чжи, цензора Яо Чэня, евнуха Лю Вэя и еще 1500 чел., чтобы продемонстрировать свою благосклонность в обмен на лояльность. Ответное послание минского императора, в котором Амир Тимур именовался «вассалом», разгневало центральноазиатского правителя. Он распорядился задержать Фу Аня и все посольство, отправив их в турне по своей обширной территории от Самарканда до Исфахана с целью попытаться впечатлить своей империей42.
      Два года спустя, в 1397 г., китайский двор, обеспокоенный судьбой своих посланников, направил второе посольство во главе со специальным уполномоченным Чэнь Дэвенем, чтобы навести справки, но и оно также было задержано Тимуром. В следующем году император Мин Тайцзу умер, а волнения в стране после его смерти временно отвлекли китайское правительство от дальнейших действий43. Тимуридский историограф Шараф ад-Дин Али Йазди, описывая события 1397 г., упоминает о прибытии китайских послов в ставку Амира Тимура во время его зимовки в селе Чиназ Ташкентского вилайета. Согласно сведениям придворного историографа, китайские послы преподнесли соответствующие подарки. Амир Тимур, хорошо приняв послов китайского императора, разрешил им вернуться44.
      Новый император Китая Юнлэ, который взошел на престол в 1403 г., обеспокоенный тем, что послы, отправленные его отцом к Тимуру, все еще не вернулись из Центральной Азии, направил еще одно посольство, снабдив его 800 верблюдами45. Амир Тимур вновь задержал китайских посланников. По мнению американского историка Морриса Россаби, это преднамеренное оскорбление предвещало и подтверждало грандиозное намерение Тимура завоевать Китай и присоединить его к своей империи46. Россаби отмечает, что когда Амир Тимур начал свой поход на Восток, его сопровождали потомки монгольских ханов, которых он, возможно, планировал возвести на престол как новых правителей Китая47. С 1398 г. Тимур готовился к главному походу, посылая войска в восточном направлении к построенным фортам для обработки земель, чтобы обеспечить свою армию продовольствием в походе48. Китайский же двор, по всей видимости, был не в состоянии противостоять самой мощной силе того времени и, фактически, не осознавал всей серьезности возможного вторжения.
      Сведения китайских и тимуридских источников о взаимоотношениях Китая и империи Амира Тимура ставят под сомнение утверждение тайваньского историка Сюй Юйху о связи между экспедициями Чжэн Хэ и несостоявшимся вторжением Амира Тимура в Китай.
      Военно-морские экспедиции Чжэн Хэ к государствам Восточной Азии, в Индию, к восточному побережью Африки и в другие регионы были самыми захватывающими достижениями начала правления династии Мин. Естественно, что некоторые синологи стремились объяснить эти экспедиции потребностью минского двора стимулировать торговлю и подношения китайским императорам зарубежными посольствами, так называемой, «дани»; обеспечением себя роскошными вещами; желанием императора Юнлэ объявить иностранным правителям о своем воцарении на престол; его стремлением продемонстрировать соседям Китая процветание и мощь империи Мин, а также его попытками расширить знания о Китае во внешнем мире. Официальные хроники двора добавляют, что император хотел найти и, возможно, избавиться от экс-императора Чжу Юньвэня, которого он недавно сверг, но который не сгорел во дворце во время переворота, а ускользнул от преследования49.
      Автор биографии Чжэн Хэ Сюй Юйху50 в работе, изданной в 1958 г., высказывал мнение о том, что император Мин предпринимал морские экспедиции для заключения военных союзов с государствами Персидского залива, побережья Красного моря и Индийского океана в борьбе против Амира Тимура, мощного правителя Центральной Азии. Сюй указывал, что китайские династии вообще и династия Мин в особенности, опасались военного вторжения с севера и запада страны51. Он считал, что Мины признавали серьезность угрозы, исходившей от Тимура, и что сражения Чжэн Хэ и умиротворение нескольких княжеств в Юго-Восточной Азии были незначительными инцидентами, не соответствовавшими ключевым задачам его миссии. В целом, как он указывал, истинные цели миссии состояли в том, чтобы укрепить обороноспособность Минов против «варваров» с Запада и помешать им использовать в своих интересах волнения, сопровождавшие утверждение Юнлэ на троне.
      Как считает Сюй Юйху, минский двор не хотел ставить под угрозу миссию Чжэн Хэ и использовал поиск свергнутого императора как удобное прикрытие истинных намерений экспедиции, во всяком случае, император Юнлэ не уделял большого внимания поискам свергнутого им родственника.
      Казалось бы, можно согласиться с аргументами тайваньского ученого. Мины действительно опасались нападений своих северных и западных соседей. Китай, в конце концов, вынес столетнее правление монголов и четыре столетия нападений на его границы киданей, чжурчжэней и тех же монголов. Минский двор воспользовался бы любой возможностью получить союзников против потенциальных или фактических врагов с Запада. Известный ученый Ло Цзунпан соглашается с Сюем, отмечающим, что «целью [миссии Чжэн Хэ], должно быть, была демонстрация сочетания (комбинации) дипломатии и военно-морской мощи, чтобы побудить морские державы оказать поддержку Китаю в течение надвигающегося столкновения Китая с империей Тимура»52.
      Более тщательное исследование отношений Амира Тимура с минским Китаем, однако, подвергает серьезным сомнениям гипотезу Сюя, который не в состоянии объяснить несколько отправных моментов.
      Во-первых, если император Юнлэ смог израсходовать огромные материальные и людские ресурсы для экспедиций Чжэн Хэ, включая 317 судов и 27 870 чел. для первой экспедиции 1405 г.53, главным образом, чтобы заполучить союзников и открыть «второй фронт» против Амира Тимура, то не лучше ли было обеспечить перегруппировку войск и дополнительные поставки для своих армий на северо-западной границе? Нет никаких свидетельств, что Мины усиленно готовились встретить приближение армии Амира Тимура. Исследование китайских хроник приводит только к одной ссылке на силы, надвигавшиеся на Китай. Мы уже приводили сведения из «Мин ши», где император Китая приказывает своему главнокомандующему в Ганьсу сделать адекватные приготовления против предполагавшегося вторжения Амира Тимура.
      Во-вторых, два основных отчета о рейдах Чжэн Хэ, написанных компаньонами адмирала, опускают упоминание об Амире Тимуре. Если главной целью этих миссий было заключение военных союзов против правителя Самарканда, можно было бы предположить, что они отразят результаты этих предприятий.
      В-третьих, хотя дата первой экспедиции Чжэн Хэ совпадает с предполагавшимся вторжением Амира Тимура, шесть других военно-морских предприятий были проведены в периоды, когда минский двор и преемники Тимура достигли гармоничных коммерческих и дипломатических отношений. Если военная угроза Амира Тимура уже миновала, то почему Китай отправил такие дорогостоящие миссии в Юго-Восточную Азию, вокруг Индийского океана и к восточному побережью Африки?
      В-четвертых, в своих первых трех экспедициях 1405—1407, 1407— 1409 и 1409—1411 гг. Чжэн Хэ не проник дальше южной части Индии.
      Его путешествия не привели к государству, которое, возможно, могло бы стать союзником Китая против Амира Тимура. Четвертая экспедиция Чжэн Хэ дошла до государств Персидского залива, но поход начался в 1413 г., спустя годы после смерти Амира Тимура и после возобновления мирных и взаимовыгодных отношений между Минами и Тимуридами.
      Таким образом, с большой долей уверенности можно предположить, что связи между экспедициями Чжэн Хэ и неосуществленным вторжением Амира Тимура в Китай нет. Более вероятные объяснения морских путешествий Чжэн Хэ лежат в дипломатических и коммерческих целях минского двора в Юго-Восточной Азии и других регионах, которые посетил адмирал.
      Отношения же Китая и династии Тимуридов стабилизировались. Борьба за престол стала более неотложным делом в государстве Тимуридов, и, наконец, Шахрух (1377—1447), четвертый сын Амира Тимура, стал управлять империей своего отца. В 1407 г. Халил Султан отпустил Фу Аня и семнадцать выживших из 1500 китайцев, первоначально принявших участие в посольстве к Амиру Тимуру. Он также обеспечил сопровождение отправлявшихся домой китайцев, которые, вернувшись домой в Нанкин ко двору императора Юнлэ, сообщили о политической ситуации в государствах Центральной Азии54.
      С 1408 г. султан Шахрух, став преемником отца, продолжил обмен посольствами с Китаем. В свою очередь, возможно посчитав, что смерть Тимура предоставила случай улучшить отношения между странами, император Юнлэ направил посольство в Герат с соболезнованиями по поводу смерти правителя. Главой китайского посольства был назначен Байэрцзиньтай, который по своему этническому происхождению не являлся ханьцем, что должно было еще раз свидетельствовать о расположении минского двора к этим взаимоотношениям55.
      Посольство было любезно принято в Герате в начале 1409 года. Сведения об этом содержатся и в тимуридских источниках. Историограф Гератского двора Камал ад-Дин 'Абд ал-Раззак Самарканди в «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» («Место восхода двух созвездий и слияния двух морей») сообщает о первом визите китайских послов, которые прибыли ко двору Шахруха от имени китайского государя. Они приехали с подарками и передали слова соболезнования по случаю смерти Амира Тимура. По сообщению Камал ад-Дина 'Абд ал-Раззака Самарканди, Шахрух «оказал всяческую милость им и разрешил возвратиться»56. В сочинении «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» при изложении исторических событий 1412—1413 гг. приводится текст письма китайского императора, отправленного к Шахруху57.
      У Фасиха Ахмада ал-Хавафи в его «Муджмал-и Фасихи» («Фасихов свод») также упоминается о прибытии китайских послов от минского императора во главе с Бу-таджин и Би-таджин. Послы вручили подарки и подношения, привезенные из Китая, правителю государства Шахруху58.
      Совместные центральноазитские посольства в Китай привозили много лошадей, львов и другие товары в дар. Например, в 1413 г. посольский караван составили торговцы городов Шираз, Герат, Самарканд, Турфан, Караходжа, Кашгар, которые достигли Нанкина с лошадьми, леопардами и львами, предназначенными для императора Юнлэ59.
      Необходимо отметить, что Юнлэ, в отличие от других китайских императоров, искренне интересовался исследованиями новых территорий. Он расспрашивал у прибывших послов о караванных маршрутах, расположении и передвижении монгольских племен. Память о монгольском господстве была еще свежа, отец Юнлэ сверг последнего монгольского хана династии Юань, и монголы продолжали представлять серьезную военную угрозу Минам. Ни один китайский император раннее не добивался такой известности как Юнлэ, и при этом ни один последующий император не предпринимал столько усилий, чтобы наладить отношения с зарубежными странами.
      В 11-й год своего правления (1413 г.) Юнлэ распорядился об отправке дипломатической миссии на запад с «ответными подарками» и шелком, которые необходимо было раздаривать местным правителям по пути следования каравана, чтобы заложить основы для будущих хороших отношений с правителями западных от Китая стран60. По настоянию императора глава делегации должен был обладать определенными дипломатическими способностями, так как предполагалось, что самая важная остановка посольства будет в Герате. Учитывая характер последних посланий хакана Шахруха к Юнлэ, нужно было отправить наиболее опытного и искусного дипломата. Император Юнлэ выбрал для этой миссии государственного служащего по имени Чэнь Чэн, которого сопровождали в первой поездке в Центральную Азию Ли Сянь, Ли Да и дворцовые евнухи. Чэнь имел большой опыт участия в зарубежных миссиях и до этой поездки. Кроме того, он служил в Палате Ритуалов, где «несомненно сталкивался с посланниками из разных мест»61.
      Успешное завершение дипломатической миссии Чэнь Чэна и собранные им сведения о народах Центральной Азии значительно продвинули развитие отношений между Минами и их западными соседями. Китайский двор богато вознаградил посланников из Самарканда, Герата, Турфана, Шираза и Караходжи, сопровождавших Чэнь Чэна при его возвращении из Центральной Азии. Выражая свое расположение к представителям иноземных государств, император устроил для них прием и одарил шелками и серебром62.
      На следующий год после завершения своей первой экспедиции в Центральную Азию, Чэнь Чэн, сопровождаемый евнухом Лу Анем, вновь направляется в Герат. Чэнь и Лу передали письмо китайского императора хакану Шахруху. Китайские источники не упоминают о нем, но копия письма сохранилась в тимуридских источниках. Так, Абд ар-Раззак Самарканди при изложении событий 1417 г. пишет о прибытии китайских послов в сопровождении 300 чел., во главе с чиновниками Би-Бачин, Ту-Бачин, Жат-Бачин и Татк-Бачин с соответствующим посланием63.
      После общепринятых приветствий в письме выражалось пожелание китайской стороны поддерживать хорошие отношения и свободную торговлю. В «Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн» сказано, что послы привезли в дар соколов, атлас и парчу, таргу, фарфор и другие многочисленные подношения64 Шахрух был, очевидно, впечатлен таким вниманием и ценными подарками, поскольку снарядил ответное посольство во главе с послом Ардашером таваджи, чтобы сопроводить Чэня в обратный путь65. На этот раз император Юнлэ наградил Чэнь Чэна за успешную миссию повышением. Еще одно китайское посольство покинуло Китай 30-го числа 10-го месяца 1418 г., что подтверждало хорошие взаимоотношения между Минами и Тимуридами. Чэнь Чэн не принимал участия в этой экспедиции, но евнух Ли Да, который служил в первой миссии Чэня в Центральную Азию, был во главе миссии. Посол Ардашер таваджи вернулся в Герат осенью 1419 г. в сопровождении очередных китайских послов, доставивших Шахруху подарки и письмо императора, полный текст которого приводится в сочинении Абд ар-Раззака Самарканди66. Из Герата одна часть китайского посольства направилась в иранский Шираз, где в то время правил Ибрагим Султан, сын Шахруха, а вторая — в Хорезм, к эмиру Шахмалику67.
      Очередное совместное посольство от правителей государств Центральной Азии прибыло в Пекин 14-го числа 12-го месяца 1420 г. и было принято китайским императором. Посольство от хакана Шахруха возглавляли послы Шади-ходжа и Кукча, от имени султана Байсунгура присутствовали послы Султан Ахмад и ходжа Гийас ад-Дин наккаш, от имени Мирзы Сойургатмыша — посол Ургудак. Посольство правителя Хорезма эмира Гийас ад-Дина Шахмалика (1413—1426) представлял посол Урду-ван68.
      В сочинении «Зубдат ат-таварих-и Байсунгури» («Байсунгуровы сливки летописей») приводится текст дневника ходжи Гийас ад-Дина наккаша. Хафиз-и Абру пишет, что посол начал вести свой дневник с того дня, как он выехал из Герата. День за днем записывал все, что видел в пути. Он описывал состояние дорог, городов, областей по которым проходило посольство, их благоустройство, местные обычаи, местных правителей, образ жизни и методы их правления. Все его путевые заметки за период с 1419 по 1422 г. были сделаны без пристрастия и предубеждения69.
      Отдельные главы дневника ходжа Гийас ад-Дина в последующем были включены историографами в их рукописные сочинения. Полный текст дневника на русском языке в переводе А. Буриева впервые был опубликован в 2009 году70. Дневник путешествия Гийас ад-Дина в Китай — один из важных источников для изучения дипломатических и торговых связей государств Центральной Азии с Китаем. Представители посольства были приняты императором, сопровождали его на охоте и развлекались на многочисленных приемах. Так как посланники центральноазиатских правителей проживали в Пекине около шести месяцев, наблюдения Гийас ад-Дина охватывают много аспектов жизни китайского общества и неоценимы для изучения минского Китая.
      В свою очередь, китайский император Юнлэ в июле 1420 г. поручил Чэнь Чэню возглавить очередное посольство в Центральную Азию. Продолжая традицию включения евнухов в состав посольств, направлявшихся в Западные страны, его сопровождал евнух по имени Го Цзин. Немного известно об этой миссии. Ни в тимуридской историографии, ни в хрониках Мин нет подробных отчетов о ней. Возможно, подобные миссии больше не были новинкой и, в свете нормализовавшихся отношений между Китаем и империй Тимуридов, уже не привлекали пристального внимания со стороны летописцев. Все, что известно о посольстве, это то, что оно достигло Герата, пройдя Самарканд, Хорезм, Бадахшан и другие государства, стимулировав эти страны посылать торговые посольства в Китай.
      После кончины императора Юнлэ в августе 1424 г., минский двор сократил число, а в последующем полностью прекратил отправку посольств в Центральную Азию, впрочем, как и в Юго-Восточную Азию и другие регионы.
      Совершенно очевидно, что первые правители династии Мин ценили тех, кто имел опыт ведения дел с иностранцами. Они вновь и вновь отправляли таких дипломатов как Фу Ань, Ишиха, Чэнь Чэн в Западные страны. Благодаря их отчетам, китайский двор был достаточно информирован о положении, обычаях и административной системе государств Центральной Азии.
      Китайская внешнеполитическая активность в Центральной Азии приходилась на эпохи Хань и Тан. В послетанский период отношения практически прекратились, и империи Мин пришлось начинать свою центральноазиатскую политику почти с той же исходной точки, что и Хань во II в. до н.э. Правление династии Мин продолжалось на протяжении почти трех веков, сопровождавшихся периодами подъема и годами смут, но достичь величия Танской империи она так и не смогла. Тем не менее, мы можем отметить, что, несмотря на первоначальные трения, дипломатические и торговые отношения Китая и государств Центральной Азии в рассматриваемый период развивались достаточно интенсивно, о чем свидетельствуют материалы китайских и тимуридских источников.
      Примечания
      1. История дипломатии. Т. 5. Кн. 1. М. 1974, с. 223.
      2. ХЭ ЯНЬ. Миндай Сиюй юй Чжунъюаньды тунгун хуши маои (ХЭ ЯНЬ. О взаимной торговле Китая с Западными странами в эпоху Мин). — Синьцзян лиши яньцзю (Исследования по истории Синьцзяна). № 2, 1986, с. 43.
      3. БОКЩАНИН А.А. Китай и страны Южных морей в XIV—XVI вв. М. 1968, с. 39.
      4. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна). Пекин. 1987, с. 233.
      5. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 329. Шанхай. 1958, с. 31 829 (3637а).
      6. Там же, с. 31 829 (36376).
      7. Там же.
      8. Там же, с. 31 826 (3634а).
      9. Там же, с. 31 832 (36406).
      10. ЗОТОВ О.В. Китай и Восточный Туркестан в XV— VIII вв. М. 1991, с. 79.
      11. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 226.
      12. Там же, с. 226.
      13. Там же, с. 222.
      14. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      15. Там же.
      16. Там же.
      17. ШЕФФЕР Э. Золотые персики Самарканда. М. 1981, с. 250—251.
      18. ЛУБО-ЛЕСНИЧЕНКО Е. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н.э. — III в.н.э. Л. 1961, с. 23.
      19. Там же.
      20. ШЕФФЕР Э. Ук. соч., с. 250—251.
      21. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 45.
      22. ЛАНЬ ЦИ. Цзиньтаодэ гусян — Самаэркань (ЛАНЬ ЦИ. Родина «золотых персиков» — Самарканд). Пекин. 2016, с. 27.
      23. Там же.
      24. Чжурчжэни — конфедерация племен тунгусского происхождения, обитавших на территории Северо-Восточного Китая, Северной Кореи, Приамурья и Приморья России в X— VII вв. В 1635 г. император Хуантайцзи (1592—1643), основатель династии Цин, распорядился изменить название своего народа с «чжурчжэни» на «маньчжуры».
      25. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 43.
      26. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      27. ДУМАН Л.И. Внешнеполитические связи древнего Китая и истоки даннической систе­мы. В кн.: Китай и соседи. М. 1970, с. 13—50.
      28. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 236.
      29. Там же, с. 237.
      30. МАРТЫНОВ А.С. О некоторых особенностях торговли чаем и лошадьми в эпоху Мин. В кн.: Китай и соседи в древности и средневековье. М. 1970, с. 234—250.
      31. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 237.
      32. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 46.
      33. Там же.
      34. Там же, с. 42—43.
      35. Там же, с. 43.
      36. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 219.
      37. ХЭ ЯНЬ. Ук. соч., с. 42—50.
      38. ЧЖУН ФАН. Историко-географическое описание Кумула. Тайбэй. 1968, с. 19.
      39. ROSSABI M. Ming China and Turfan, 1406—1517. — Central Asiatic Journal. Vol. 16, № 3, 1972, p. 224.
      40. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 223.
      41. Китайские документы и материалы по истории Восточного Туркестана, Средней Азии и Казахстана XIV— 1Х вв. Алматы. 1994, с. 45.
      42. BRETSCHNEIDER E. Medieval Researches from Estern Asiatic Sources. Vol. II. London. 1910, p. 145.
      43. FRANKE W. Addenda and Corrigenda to Pokotilov’s History of the Eastern Mongols During the Ming Dynasty. — Studia Serica. No. 3, 1949, p. 2—24.
      44. ШАРАФ АД-ДИН ‘АЛИ ЙАЗДИ. Зафар-наме. Ташкент. 1972, л. 295а.
      45. TELFER J. B. The Bondage and Travels of Johann Schiltberger, a Native of Bavaria, in Europe, Asia, and Africa 1396—1427. London. 1879, p. 28.
      46. ROSSABI M. Cheng Ho and Timur: Any relation? — Oriens Extremus. December, Vol. 20, No. 2, 1973, p. 132.
      47. Ibidem.
      48. Ibidem.
      49. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 596 (3405аб).
      50. XU YUHU. Cheng Не pingchuan (СЮЙ ЮЙХУ Жизнеописание Чжэн Хэ). Taibei. 1958.
      51. Ibid., p. 21—22.
      52. LO JUNGPANG. Policy Formulation and Decision-Making on Issues Respecting Peace and War. In: Chinese Government in Ming Times: Seven Studies. New York. 1969, p. 54—55.
      53. MILLS J.V.G. The Overall Survey of the Ocean’s Shores’. Cambridge. 1970, p. 10.
      54. Ibidem.
      55. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 222.
      56. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Матла' ас-са'дайн ва маджма' ал-бахрайн. Лахор. 1933, с. 128—129.
      57. Там же, с. 219—220.
      58. ФАСИХ ХАВАФИ. Муджмал-и Фасихи. Дж. II. Тус — Мешхед. 1961, с. 210.
      59. Мин ши (История династии Мин). В кн.: Эрши сыши (Двадцать четыре истории). Т. 3. Гл. 332. Шанхай. 1958, с. 31 864 (3672б).
      60. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      61. ROSSABI M. Two Ming envoys to Inner Asia. — Tong Pao. Vol. 62, No. 1—5, 1976, p. 18.
      62. Синьцзян дифан лиши цзыляо сюаньцзи (Избранные материалы по историографии Синьцзяна), с. 230.
      63. 'АБД АР-РАЗЗАК САМАРКАНДИ. Ук. соч., с. 354—355.
      64. Там же, c. 354.
      65. Там же, с. 355.
      66. Там же, с. 382—386.
      67. Там же, с. 418.
      68. ХАФИЗ-И АБРУ Зубдат ат-таварих-и Байсунгури. Стамбул. Рукопись Библиотеки Фа­тих, № 4371/I, л. 578б.
      69. Там же, л. 578а-591а.
      70. Материалы по истории Казахстана и Центральной Азии. Вып. I. Астана. 2009, с. 168—206.
    • Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян
      By Saygo
      Шевеленко А. Я. Реальный д'Артаньян // Вопросы истории. - 1977. - № 11. - С. 212-219.
      Сравнительно немногие герои литературных произведений могли бы похвастаться такой известностью, как д'Артаньян - персонаж романов А. Дюма-отца "Три мушкетера", "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон". У этого персонажа имелся исторический прообраз - реальный д'Артаньян, живший и действовавший в XVII веке. Похождения первого давно уже составили яркую страницу мировой литературы, а приключения второго были достаточно примечательными эпизодами истории той эпохи, когда во Франции утвердилась абсолютная монархия. Реальный д'Артаньян, истинный сын своего времени, прошедший путь от малоизвестного потомка обедневшего провинциального дворянского рода до генерала, верой и правдой служил этой монархии. Если вспомнить, что то было время становления французской буржуазии как класса и попыток неограниченно правивших королей утвердить свое господство, балансируя между двумя социальными силами - феодалами и буржуа1; что Франция вела продолжительные и кровопролитные войны; что в самой стране развернулась острейшая классовая и политическая борьба, - будет понятно, почему такая фигура, как д'Артаньян, может представлять вполне определенный интерес.
      Однако проследить его деяния не так-то просто. Их отчасти заслонили собой творческие конструкции ряда мастеров пера, который открывается писателем конца XVII - начала XVIII в. Г. Куртилем. В середине этого ряда стоит Дюма-отец, а завершают его авторы многочисленных историографических и литературоведческих эссе прошлого и настоящего столетий. Их создатели, разобравшись в некоторых основных фактах, одновременно противоречат друг Другу в существенных деталях, осложняя и без того запутанный вопрос. Прежде всего отметим нередкое смешение в одном прообразе литературного героя минимум трех фактически существовавших военно-политических деятелей, так что реальный д'Артаньян (до XVIII в. эта фамилия писалась несколько иначе, а читалась Артэньян) буквально един в трех лицах.
      Расчленим же эту "троицу". Все д'Артаньяны имели отношение к одноименному феодальному поместью в нынешнем департаменте Верхние Пиренеи (округ Тарб, кантон Викан-Бигорр). К концу прошлого столетия в селении Артаньян, давно пришедшем в упадок, проживало немногим более 600 человек. Но в средние века местный замок был цитаделью графства в Беарне, этой южной части Гаскони2. Гаски (гасконцы) - северное, офранцузившееся крыло пиренейских басков, смешавшихся с галлами и вестготами, еще сохраняли к XVII в. языковые и культурно-этнические отличия особой народности, быстро втягивавшейся тем не менее в общефранцузскую жизнь. Когда король Наварры и частично владетель Гаскони стал французским королем Генрихом IV, вслед за ним потянулись на север и иные обитатели южного края. Они покровительствовали друг другу, тащили товарищей "наверх", сообща подставляли конкурентам ножку и образовали в Париже настоящее землячество. Поскольку Генрих IV и его сын Людовик XIII больше доверяли землякам, то подразделение королевских конных мушкетеров (официально получили звание королевских в 1622 г.), несшее придворную службу, состояло почти исключительно из гасконцев, а они использовали уникальный шанс и, подражая коронованным соотечественникам, делали парижскую карьеру. Немало гасконцев было также среди королевских гвардейцев. В данных ротах, позднее - полках, служили и все интересующие нас д'Артаньяны.
      Этот фамильный графский титул достался им по женской линии, от семейства Монтескью-Фезансак. Городишко Монтескью, имевший в начале XX в. менее 1 тыс. жителей, находится в департаменте Жер3. Он был древней столицей баронства Арманьяк, откуда в XIV и XV столетиях "арманьяки" - дворянские отряды титулованных бандитов - уходили на большую дорогу. Самый известный из графов д'Артаньян той эпохи, Пьер де Монтескью (1645- 1725 гг.), как раз и являлся уроженцем Арманьяка. Сначала королевский паж, а потом мушкетер, он воевал за интересы Французской монархии на полях Фландрии, Бургундии и Голландии, сражался в 1667 г. при Дуэ, Турнэ и Лилле, в 1668 г. - при Безансоне, а на рубеже XVIII в. за участие в ряде боевых кампаний был введен в избранное число военных правителей провинций. Как генерал-майор4, затем генерал-лейтенант, полномочное лицо короля, он практически неограниченно повелевал в Артуа и Брабанте5. Став в 1709 г. маршалом Франции (именно тогда он официально сменил имя д'Артаньян на Монтескью), он поднялся еще выше и распоряжался в Бретани, Лангедоке и Провансе, а в 1720 г. вошел при малолетнем Людовике XV в регентский совет6. Различные эпизоды бурной жизни этого гасконца были впоследствии по мелочам использованы при лепке образа литературного героя. Но в целом перед нами - "другой" д'Артаньян, хотя и сыгравший в истории Франции более важную роль, чем персонаж известных романов.
      Еще один д'Артаньян той эпохи также являлся современником своих нечаянных соперников по будущей славе и тоже внес самим фактом своего существования долю путаницы в вопрос о прототипе литературного героя. Носивший от рождения имя Жозеф де Монтескью, этот граф д'Артаньян (1651 -1728 гг.) стал 17-ти лет мушкетером, служил в армейских частях, в гвардии и вновь мушкетером, причем достиг, как и его однофамильцы, не только генеральских званий, но даже офицерских в войсках королевской свиты (должность среднего офицера мушкетеров считалась выше полевой генеральской). Так, он получил чин гвардии капитана в 1682 г., корнета (то есть всего лишь прапорщика) мушкетерской кавалерии в 1685 г., бригадного генерала в 1691 г., младшего лейтенанта мушкетеров в 1694 г., генерал-майора в 1696 г., капитан-лейтенанта 1-й роты мушкетеров в 1716 году7. Любопытно, что и Пьер, и Жозеф воевали под начальством третьего, "основного" д'Артаньяна, причем Жозеф был его двоюродным братом со стороны матери, а после его смерти перенял титул д'Артаньян.
      Прежде чем перейти к этому третьему (но далеко не последнему) обладателю столь известной фамилии, чье место в исследовании особенно существенно, целесообразно сказать о том, каким же образом он попал в литературу. Заслуга эта принадлежит Гасьяну Куртиль де Сандра (1644 - 1712 гг.), современнику всех трех исходных д'Артаньянов. К 1678 г. он достиг чина полкового капитана, но пренебрег военной карьерой ради публицистики. Имея знакомых среди лиц высшей знати, Куртиль долгие годы тщательно собирал слухи и сплетни, записывал чужие рассказы и хронику дня, интересовался семейными архивами, приобретал редкие издания и в результате накопил массу любопытных сведений. Он написал десятки романов, очерков, памфлетов и фельетонов на исторические, политические, военные и амурные темы, предав огласке множество тайн, интриг и интимных вещей из жизни французского двора, Парижа и сотен разнообразных людей. После его кончины осталось 40 томов рукописей, в которых хватило бы колоритного материала еще не одному писателю. Во Франции при Людовике XIV напечатать все это было абсолютно невозможно. И Куртиль в 1683 г. уехал в Голландию, где и начал серию публикаций, иногда под своим именем, иногда под псевдонимом Монфор, а иногда анонимно, причем значительная часть его сочинений, увидевших свет в Амстердаме и Лейдене, имеет выходные данные вымышленного издателя Пьера Марто в Кёльне. Как только Куртиль возвратился на родину, его арестовали, чтобы припугнуть. Выйдя на свободу, он снова уехал в Голландию и до 1702 г. не выпускал пера из рук. Вторично вернувшись в Париж, угодил на девять лет в Бастилию, вскоре после чего умер8.
      Среди его сочинений имелось и такое: "Воспоминания г-на д'Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого"9. Первый том охватывает время до 1649 г., второй - до 1655 г., третий - до 1673 года. Автором, как видим, назван офицер мушкетеров, живший практически незадолго до того, как книга увидела свет. К тому же начальников самого почетного рода войск знали тогда во Франции все. Эти обстоятельства позволяли современникам проверить реальность приводимых в сочинении фактов и считать Куртиля публикатором или редактором-составителем, придавшим каким-то запискам распространенную форму мемуаров. Не случайно данные воспоминания неоднократно цитируются затем в работах различных писателей и историков начала XVIII в, как бесспорные. Написанные простым и ясным языком, содержащие ряд ярких эпизодов, хотя взаимно и не связанных, но объединенных вокруг увлекательной биографии, воспоминания любопытны сами по себе в качестве памятника эпохи. И даже если бы потом не появился писатель Дюма, то рано или поздно они все равно привлекли бы к себе внимание специалистов, после чего неизбежно встал бы вплотную вопрос о личности мемуариста. Среди не менее полудюжины д'Артаньянов, чьи биографии в той или иной мере отразились в этих воспоминаниях, лишь один был в описываемое время главным начальником мушкетеров. К тому же его жизненный путь более, чем у других, приближается официальной канвой событий к узловым пунктам повествования, изданного якобы в Кёльне. Так мы подошли к третьему, основному прототипу человека, прославленного Александром Дюма.
      Но в воспоминаниях 1700 г. никаких генеалогических сведений о герое не содержится. Их выявили по крохам в малодоступных источниках за последние 100 лет. Его матерью была Франсуаза де Монтескью, род которой владел замком Артаньян. Отцом являлся Бертран II, барон де Бац (точнее - Баатц), граф де Кастельмор, чьи предки приобрели все эти титулы, купив их у казны. Они были тесно связаны соседством, хозяйственными и политическими интересами с представителями будущей династии Бурбонов, а дед "нашего" д'Артаньяна барон Мано III10 провел детство в компании короля Генриха IV и считался его близким товарищем. Родившегося между 1611 и 1623 гг. внука последнего звали Шарль. Любопытно, что ни Куртиль, ни позднее Дюма, который заставил гасконца родиться в 1607 г., не приводят этого имени. Куртиль, избегавший порою точности, мог сообразовывать свои действия с тем, что многие иные представители графской семьи д'Артаньян были еще живы и занимали видные должности, а Дюма просто не знал, как зовут его героя...
      Покинув Гасконь ради столицы, Шарль де Бац воспользовался протекцией своего дядюшки при дворе, оперся на опыт уже служивших мушкетерами старших братьев и поступил в гвардию кадетом. В XVIII столетии это понятие не вполне совпадало с его нынешним значением. Кадетами (то есть буквально "малышами") называли тогда находившихся на военной службе юношей, проходивших предофицерскую практику. На деле же это означало, числясь в должности, довольно беспутно проводить время среди себе подобных. Знаменитый военный деятель Людовика XIV, фортификатор и академик С. Вобан так отзывался о кадетах: "Все это люди по большей части безродные, без заслуг, ничего не дающие службе, они ничего не замечают, ни о чем не думают и ничего не знают, кроме фехтованья, танцев и ссор, да к тому же еще весьма дурно образованы"11. Именно в Париже, куда Шарль попал на много лет позже, чем того захотелось Дюма, он окончательно переменил имя со стороны отца - граф де Кастельмор - на имя по линии матери - граф д'Артаньян, так как материнская родня была знатнее. Он участвовал в осаде Арраса в 1640 г., где прошел школу молодечества в одной компании с такими забияками, как С. Сирано де Бержерак12; стал мушкетером в 1644 г.; с 1646 г. находился в свите кардинала Мазарини и выполнял в разных местах его тайные поручения; получил в 1649 г. чин лейтенанта гвардии, в 1650 г. - гвардейского капитана, а в 1658 г. удостоился звания младшего лейтенанта королевских мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. После того как Людовик XIV добавил к первой, серой роте мушкетеров вторую, черную, с пелериной иного цвета, д'Артаньян навсегда оставил гвардию и исполнял должность командира "серых", заменяя самого герцога Неверского. Под 1667 г. источники упоминают о нем как о капитан-лейтенанте мушкетеров (капитаном же числился сам король!) и бригадном генерале армейской кавалерии. При дворе он занимал посты начальника королевских птиц и королевских собак, а погиб в 1673 г. при осаде Маастрихта, руководя действиями двух других д'Артаньянов, но годом раньше (а не несколькими мгновениями, как у Дюма) успел стать "полевым маршалом", то есть генерал-майором. Что касается его личной жизни, то хотя Дюма предпочел нарисовать его бездетным холостяком, гасконец женился незадолго до смерти на зажиточной дворянке Анне-Шарлотте де Шанлеси и имел детей, причем наследный принц и герцогиня де Монпансье участвовали в крещении одного из них13.
      Псевдокёльнские воспоминания выхватили из его биографии отдельные события, касавшиеся не столько карьеры (что тут особенного?), сколько пикантных подробностей личной жизни и придворных междоусобиц. Неизвестно, знавал ли Куртиль персонально кого-то из д'Артаньянов и откуда он добыл факты для своего труда. Приходится верить сочинителю на слово. Все читавшие Дюма могут найти у Куртиля, правда, в обрамлении иных деталей, уже знакомые им события и фигуры: путешествие молодого человека из Гаскони в Париж, столкновение с неким Ронэ (у Дюма - Рошфор14) и потеря письма к командиру мушкетеров де Тревилю, дуэль возле Пре-о-Клерк, вражда с кардинальской стражей, служба в роте королевских гвардейцев дез Эссара, объятия безыменной кабатчицы (Дюма нарек ее Бонасьё), ужасная миледи. В роман "Двадцать лет спустя" попали служба у кардинала Мазарини, поездка через Ла Манш в связи с событиями Английской революции; в роман "Виконт де Бражелон" - арест суперинтенданта финансов Н. Фуке. В то же время Куртиль ничего не пишет об истории с алмазными подвесками, которые Анна Австрийская подарила герцогу Бекингэму. Отсюда видно, что Дюма черпал материал не из одних "Воспоминаний г-на д'Артаньяна", ибо алмазные подвески фигурируют в сочинении П. Л. Рёдрера "Политические и любовные интриги французского двора", а ряд других фактов и эпизодов заимствован из произведений "Трагикомические новеллы" П. Скаррона, "Занимательные истории" Г. Тальмана де Рео и т. д.; еще обильнее заимствования во втором и третьем романах трилогии15.
      Препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 г., в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-е годы XVII в., а Пьеру и Жозефу - в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они наполняют жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепление случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, - деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма как писателя его исторические романы не столько "исторические", сколько "романы".
      В это суждение следует тем не менее внести одну поправку. Дюма мог все поставить с ног на голову, когда речь шла о масштабных классовых поединках, о "большой политике". Но он удивительно точен, описывая цвет мушкетерской накидки или форму шпажного эфеса. Правда, причина того объясняется не только его эрудицией. У Дюма имелось множество сотрудников, иногда известных, а порою безыменных, помогавших ему собирать материал и придавать собранному первоначальные контуры16. Почти все из своих 250 или более топ" литературных произведений Дюма-отец написал в содружестве, хотя главная их часть носит лишь его имя. Соавторы часто ссорились, особенно из-за финансовой стороны дела, но кооперацию прерывали не сразу. Как раз при работе над "Тремя мушкетерами" роль гида по старинным сочинениям, этим шкатулкам, набитым увлекательными эпизодами, взял на себя Огюст Маке.
      Маке был историографом национального быта, преподавателем лицея Карла Великого. Его статьи, разбросанные по различным периодическим изданиям и посвященные деталям повседневной жизни в прошлом, известны лишь узкому кругу специалистов. Они напоминают по содержанию сочинения русского ученого И. Е. Забелина17, а по стилю - А. К. Толстого с тою разницей, что калибр французского автора значительно мельче. Популярнее были пьесы и романы последнего. Не обладавший пылкой фантазией и сочным языком Дюма, Маке зато очень аккуратен и достоверен при описании старинной мебели, одежды, зданий, оружия, пищи и т. п. Дюма мог как угодно пререкаться с Маке, но абсолютно доверял ему, когда тот создавал материальный фон сочиненной автором интриги18. Кроме того, помогали Дюма подбирать материал еще и писатель Поль Мёрис и драматург Жюль Лакруа, консультировавшийся у своего брата, знаменитого библиографа-медиевиста Поля Лакруа. Вот почему литературный д'Артаньян одевался, ел, скакал и сражался точь-в-точь, как его реальный прототип. Так что здесь историкам не в чем упрекнуть Дюма.
      "Три мушкетера" были впервые опубликованы в 1844 г., "Двадцать лет спустя" - в 1845 г., "Виконт де Бражелон" - между 1848 и 1850 годами. Во вступлении к роману писатель рассказывает, что, найдя в библиотеке "Воспоминания г-на д'Артаньяна", он с интересом прочитал их и обратил внимание на загадочные псевдонимы трех мушкетеров - Атос, Портос, Арамис. Долго искал он разгадку, пока не наткнулся с помощью ученого мужа Полена Пари19 на рукопись "Памятная записка г-на графа де Ла Фер о некоторых событиях, случившихся во Франции в конце правления короля Людовика XIII и начале правления короля Людовика XIV". Этот граф расшифровывает три псевдонима, причем рукопись его столь интересна, что Дюма решил представить ее на общий суд20. Таким образом, хотя писатель и упомянул о труде Куртиля, но тут же отвлекающим маневром переключил внимание читателей на иной источник. Конечно, он придумал бы другой маскирующий ход, если бы знал, что подлинный Атос, олицетворявший у него графа де Ла Фер21, никак не мог написать что-либо о правлении Людовика XIV, ибо скончался после дуэли в том же 1643 г., когда умер Людовик XIII и когда "наш" д'Артаньян еще не стал даже мушкетером.
      Роман произвел фурор. Имя д'Артаньяна было у всех на устах. В кратчайший срок мещанский ажиотаж сделал четвертого мушкетера национальным героем и возвел его на пьедестал едва ли не рядом с Орлеанскою девой. Публике хотелось знать, где и когда фактически действовал ее кумир. И трилогия еще не подошла к концу, как любители исторической правды уже полезли в старинные хроники. Такой серьезный человек, как хранитель отдела печатных изданий Королевской библиотеки Эжен д'Орьяк, публикует двухтомную книгу22, с которой, собственно, и началось "артаньяноведение". Не обнаружив истоков компетентности Дюма, он тем не менее установил реальность бытия д'Артаньяна и переиздал записки Куртиля. Тут читатели стали забрасывать вопросами самого Дюма. Последний отмалчивался. Правда, в 1868 г. он в издававшемся им эфемерном журнале-мотыльке "Le D'Artagnan" поместил несколько попутных высказываний насчет происхождения своих героев, но не столько прояснил вопрос, сколько затемнил его.
      За дело взялись местные патриоты, особенно гасконские краеведы. Статья следовала за статьей. Постепенно они добились установки мушкетерам памятников и открытия мемориальных досок. Кроме того, был накоплен немалый фактический материал. В начале XX в. увидели свет исследования, в которых проблема ставилась достаточно широко. Подверглись изучению на базе разнообразных источников все персонажи трилогии, вместе и порознь. На этом пути специалисты добились ощутимых успехов. Так, Жан де Жоргэн проследил родословную и карьеру де Тревиля (фактически - Труавиль), а также установил, кого именовали Атосом, Портосом и Арамисом. Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д'Артаньян. Атос - двоюродный племянник де Тревиля Арман де Силлег д'Атос д'Отвьель, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос - сын военного чиновника-протестанта Исаак де Порто. Арамис - сын квартирмейстера мушкетерской роты и двоюродный брат (или племянник) де Тревиля Анри д'Арамиц23.
      Фундаментальной была работа крупного архивиста и источниковеда Шарля Самарана24. Обобщив и подытожив уже накопленное наукой, он произвел, помимо того, самостоятельные изыскания, включая обследование сотен малоизвестных изданий за два века, и обстоятельно рассказал о месте рождения д'Артаньяна и его родственниках, его жизни в Париже, службе в гвардии и мушкетерах, домашнем быте, роли в борьбе между двумя министрами финансов - Кольбером и Фуке, взлете его военной звезды, деятельности на посту правителя г. Лилля и гибели во время второй голландской кампании французской армии. С тел пор ни один исследователь не сумел добавить к результатам, полученным Самара-ном, ничего сколько-нибудь ощутимого. Не сделала этого даже английская "Дюма-ассоциация", 2 - 4 раза в год выпускавшая особый журнал25.
      Советский читатель, не знакомый со специальной французской литературой, мог встретить в 1928 г. первое четкое, но беглое упоминание об эксплуатации Дюма-отцом записок Куртиля - в великолепном этюде А. А. Смирнова, касавшемся литературной техники Дюма26. Однако в ту пору у нас никто не сопоставлял детально романа и его текстового предшественника27. Так, еще и в 1941 г. Т. В. Вановская ошибочно полагала, что Дюма как фактограф - не более чем плагиатор, который "целиком" почерпнул материал из Куртиля, включая даже "самые мелкие детали"28. За последнее время в различных периодических изданиях начали появляться небольшие статьи, авторы которых достаточно вольно и обычно в сенсационном духе излагают вышеописанные сведения о Шарле д'Артаньяне, взятые к тому же преимущественно из вторых или даже третьих рук29. Советские историки почти не занимались этим сюжетом. Исключением является книга Е. Б. Черняка30, где вопрос освещен хотя и не очень подробно, но весьма квалифицированно. Немалый интерес вызывает в ней описание тайных заданий, которые Шарль получал от Мазарини.
      Что касается семейства де Бац - д'Артаньян в целом, то с XVI столетия и до XIX почти все его представители отличались едва ли не фанатической приверженностью к династии Бурбонов. Особенно "прославился" на этом поприще Жан де Бац, который в годы Французской буржуазной революции конца XVIII в. неоднократно учинял контрреволюционные заговоры с целью спасти от народного суда взятых под стражу Людовика XVI, Марию-Антуанетту и их приближенных, потом бежал в эмиграцию, вернулся при Консульстве, а после Реставрации был возведен за заслуги перед династией, как и многие его предки, в генеральское звание31.
      В заключение - еще два слова о Шарле. Стало уже тривиальностью, что когда заходит речь о самом известном герое романов Дюма, то литературоведы, как правило, употребляют эпитет "верная шпага". Действительно, Шарль д'Артаньян был в определенном смысле слова "верной шпагой", яростно защищая интересы феодального класса и его государства.
      Примечания
      1. См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 172.
      2. M. Bois, C. Durier. Les Hautes-Pyrenees, etude historique et geographique du departement. Tarbes. 1884.
      3. H. Polge. Auch et la Gascogne, le Gers en quatre jours. Toulouse. 1958.
      4. Генерал-майор назывался в ту пору "полевой маршал" (le marechal des camps), выше которого стоял генерал-лейтенант. Еще выше - маршал Франции, иначе маршал короля (R. -P. Daniel. Histoire de la milice francaise. Vol. II. P. 1721). Между прочим, герой Дюма, ставший лишь "полевым маршалом", то есть вторым снизу генералом (младшим считался бригадный), отнюдь не являлся маршалом в нашем понимании слова. Так что все подобные истолкования, встречающиеся и у Дюма, и у переводчиков его на русский язык, и v неспециалистов, ошибочны.
      5. P. Anselme. Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France. T. VII. P. 1733, p. 684.
      6. H. Leclercq. Histoire de la Regence pendant la minorite de Louis XV. Vol. 2. P. 1921.
      7. G. Sigaux. Preface au C de Sandras. Memoires de Monsieur d'Artagnan. Mayenne. 1965, p. 18.
      8. J.-M. Querard. La France litteraire. T. XI: A-Razy. P. 1854; В. М. Woodbridge. Gatien de Courtilz, sieur du Verger. P. 1925.
      9. "Memoires de M. d'Artagnan, capitaine-lieutenant de la premiere compagnie des mousquetaires du rois, contenant quantite de choses particulieres et secretes qui se sont passees sous le regne de Louis le Grand". Cologne. 1700.
      10. F.-A. Aubert de la Chesnays des Bois. Dictionnaire de la noblesse. Vol. II. P. 1785.
      11. Цит. по: G. Mongredien. La Vie quotidienne sous Louis XIV. P. 1948, p. 153.
      12. P. Brun. Savinien de Cyrano Bergerac. Gentilhomme parisien. L'Histoire et la legende. De Lebret a M. Rostand. P. 1909, p. 13. Знакомство д'Артаньяна и де Бержерака, в свою очередь, обросло легендами. Их использовали Поль Феваль-сын и Максимьян Лассэ, написавшие роман "Д'Артаньян против Сирано де Бержерака" (P. Feval-fils, M. Lassez. D'Artagnan contre Cyrano de Bergerac. P. 1925).
      13. A. Jal. Dictionnaire critique de biographie et d'histoire. P. 1872, pp. 70 - 73; Gerrard-Gailly. introduction a "Memoires de Charles de Batz-Castelmore Cornte d'Artagnan". P. 1928, passim. Or. Жаль приводит в своем словаре автограф д'Артаньяна, а Жерар-Гайи - его письма. Из них вытекает, что бравый мушкетер был не ахти каким грамотеем: царапал, как кура лапой, орфографию же считал, вероятно, предрассудком.
      14. Ничего не ведая о Ронэ, писатель решил заменить его, использовав еще один любопытный труд Куртиля - "Воспоминания г-на графа де Рошфора" (в оригинале имя и титул последнего даны под инициалами: "Memoires de M.l.C.d.R.". Cologne. 1687). Между прочим, они гораздо известнее "Воспоминаний г-на д'Артаньяна" и только за первые полвека своего существования выдержали 11 изданий. Знатоки западноевропейской литературы XVII в. вообще считают их лучшим творением Куртиля (W. Fuger. Die Entstehung des historischen Romans aus der fiktiven Biographie in Frankreich und England. Munchen. 1963, S. 26).
      15. См.: А. А. Смирнов. Александр Дюма и его исторические романы. Вступительная статья к кн: А. Дюма. Три мушкетера. Л. 1928, стр. XIX; А. Моруа. Три Дюма. М. 1962, стр. 204 - 206.
      16. Е. de Mirecourt. Fabrique de romans: Maison Alexandre Dumas et compagnie. P. 1845.
      17. В частности, его двухтомные труды "Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст." (М. 1862 - 1869) и "История русской жизни с древнейших времен" (М. 1876 - 1879).
      18. G. Simon. Histoire d'une collaboration: Alexandre Dumas et Auguste Maquet. Documents inedits. P. 1919.
      19. Алексис-Полен Пари - член Академии надписей, преподаватель средневековой литературы в Коллеж де Франс (G. Paris. Notice sur Paulin Paris. Extrait de Г "Histoire litterairet; de France", t. XXIX. P. 1885).
      20. A. Dumas. Les trois mousquetaires. Vol. 1 R. 1844, pp. I-II, VII-IX.
      21. Ла Фер - кантональная столица в Ланском округе департамента Эн. Замок и дворец в ней были построены феодальными сеньорами Куси, потом переходили из рук в руки, а в период гугенотских войн ими завладели лигёры. После взятия селения в 1596 г. войсками Генриха IV дворец и замок принадлежали государству. Никаких графов де Ла Фер в роду Атоса никогда не существовало (см.: "La Grande Encyclopedie". T. 17. P. 1886, pp. 269 - 270).
      22. Е. d'Auriac. D'Artagnan, capitaine-lieutenant des mousquetaires. Vol. 1 - 2. P. 1847 (мы пользовались вторым, однотомным изданием: Р. 1888).
      23. J. de Jaurgain. Troisvilles, d'Artagnan et les Trois Mousquetaires, etude bio-graphique et heraldique. Nouv. ed. P. 1910, pp. 230 - 250.
      24. Ch. Samaran. D'Artagnan, capitaine des mousquetaires du rois. Histoire veridique d'un heros de roman. P. 1912 (мы пользовались аутентичным изданием: Р, 1939),
      25. Нам известны первые 11 его выпусков, пришедшиеся на 1955 - 1959 годы: "The Dumasian". Keyghley (Yorks).
      26. А. А. Смирнов. Указ. соч., стр. XIX.
      27. См., например, Ю. Данилин. Торговый дом А. Дюма и К°. "Новый мир", 1930, N 2, стр. 243.
      28. Т. В. Вановская. Исторические романы Александра Дюма. "Ученые записки" Ленинградского университета, серия филологических наук, 1941, вып. 8, стр. 136. Позднее это мнение постепенно стало меняться (см., например, послесловие М. Трескунова к книге: А. Дюма. Три мушкетера. М. 1959; Б. Бродский, Л. Лазебникова. Подлинная история серого мушкетера Шарля д'Артаньяна. "Наука и жизнь", 1964, N 10).
      29. Ср. анонимную заметку "Три мушкетера и д'Артаньян - кто они?". "Юность", 1960, N 1, стр. 100 - 101; В. Квитко. Памяти д'Артаньяна. "Неделя", 1976, N 27, стр. 7.
      30. Е. Б. Черняк. Приговор веков. М. 1971, стр. 171 -173. Пользуемся случаем, чтобы выразить автору искреннюю благодарность за полученную от него полезную информацию. Некоторые хронологические и иные расхождения между его очерком к нашей заметкой объясняются, по-видимому, тем, что мы пользовались разными источниками, и каждый считает свои более надежными. Такие несовпадения пока неизбежны, поскольку в биографии д'Артаньяна еще много темных мест.
      31. См. о нем: L. G. Lenotre. Un conspirateur royaliste pendant la Terreur: le baron de Batz (1792 - 95) d'apres des documents inedits. P. 1896.
    • Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века
      By Saygo
      Бокщанин А. А. Политика китайской империи на национальных окраинах в начале XV века // Вопросы истории. - 1977. - № 3. - С. 68-84.
      В последнее время в советской востоковедческой литературе уделяется много внимания проблеме взаимоотношений Китая с сопредельными странами и народами в древности и средневековье1. Работы советских авторов вносят существенный вклад в освещение теории и практики внешних сношений китайского правительства с иноземцами. Между тем указанная общая проблема имеет еще один важный, но пока еще малоизученный аспект: китайская политика в отношении различных племен и народов, которые в течение длительного периода существования Китайской империи попадали под ее непосредственную власть, то есть, с точки зрения императорского правительства, превращались в "иноплеменных подданных".
      Как известно, колыбелью китайской цивилизации был бассейн среднего и нижнего течения реки Хуанхэ. Отсюда китайская государственность и культура в течение многих веков постепенно распространялись вширь в разных направлениях, преимущественно на юг. Границы империи и ареала преобладания китайской культуры со временем претерпевали многие изменения. В связи с этим некитайские племена и народы, населявшие обширные районы Центральной и Восточной Азии, могли оказываться под властью императорского Китая. Одни из них в той или иной степени сохраняли свои национальные черты, другие постепенно ассимилировались. Расширение пределов империи сопровождалось процессом внутренней колонизации китайцами территорий, ранее занятых некитайским населением. В этих условиях китайским властям неизбежно приходилось сталкиваться с проблемой управления инонациональными, не населенными или не в достаточной степени заселенными ханьцами (китайцами) районами. Иными словами, требовалась выработка определенных принципов национальной политики.
      Формирование такой политики было тесным образом связано с отмеченной выше проблемой отношений Китая с внешним миром. Вполне естественно, что во многих случаях, особенно на ранней стадии развития китайской государственности, весьма трудно проследить четкие грани между подходом к "внешним" и "внутренним" иноземцам. Нивелирующее влияние в этом плане оказывала широко распространенная в идеологии древнего и средневекового Китая догма, согласно которой все некитайские народы рассматривались как дикие, некультурные и необузданные варвары и одновременно как потенциальные подданные единственного на земле полноправного владыки - китайского монарха. Тем не менее процесс выделения национальной политики в особую сферу внутренних дел неизменно шел, диктуемый практическими потребностями.
      Этот процесс в целом пока еще мало изучен. В советской литературе он получил частичное освещение лишь применительно к самому позднему, подводящему к истории нового времени рубежу, то есть периоду господства в стране династии Цин, а точнее - XVII - началу XIX века2. Однако это была маньчжурская династия, укрепившаяся в Китае после долгого сопротивления китайского народа. Поэтому национальной политике императорского двора в данный период (и более всего в конце XVII - начале XVIII в.) был свойствен ряд особых черт. Что же касается более раннего времени, то в какой-то мере пробел в исследованиях восполнен монографией Р. Ф. Итса, посвященной южнокитайскому региону и охватывающей III в. до н. э. - XVI в. н. э.3. Но основное внимание в работе уделено этнической истории обитавших здесь народов, а не политике китайского правительства на национальных окраинах страны.
      Поэтому в данной статье, отнюдь не претендуя на всестороннее освещение поставленного выше вопроса, мы попытаемся рассмотреть наиболее характерные черты политики императорского двора в отношении своих некитайских подданных в начале XV века. Этот период, ограниченный в целом первой четвертью названного столетия, избран не случайно. До этого времени значительные пространства нынешней территории Южного и Юго-Западного Китая фактически не принадлежали ему, хотя формально и включались в административную систему империи в VII-XIV веках4. Лишь в начале XV в. здесь окончательно утверждается китайское господство и складывается во многом новая политическая ситуация5. С указанного момента императорское правительство вплотную сталкивается с проблемой "освоения" данных районов. Кроме того, в конце XIV - начале XV в. происходит определенная стабилизация китайских рубежей на севере и северо-западе империи. После длительного господства иноземных завоевателей (XII - середина XIV в.) северные ее районы вновь интенсивно осваиваются китайскими властями. И здесь опять-таки встает необходимость регулировать отношения с оставшимся там инонациональным населением.
      В документах начала XV в. (императорских указах и инструкциях двора генералам и местным властям) сохранились некоторые высказывания, дающие представление о тех основных принципах, которыми китайское правительство намеревалось руководствоваться в своих отношениях с некитайским населением страны6. В наиболее общем виде эти принципы отразились, например, в инструкции императора Чжу Ди (1402 - 1424 гг.) от 12 марта 1403 г. по поводу действий китайской администрации в Юньнани. Ее текст, в частности, гласил: "Путь к удержанию иноплеменников7 в повиновении заключается в том, чтобы они знали о своей подчиненности8 императорскому двору и не утрачивали способности оставаться в рамках подданных"9. Подобная "способность" поддерживалась тем, что военные наместники китайского двора в отдаленных от центра провинциях получали полномочия и приказания "держать инородцев в страхе и покорности"10.
      Однако наряду с этим можно проследить стремление правительства не злоупотреблять чисто военными методами удержания в покорности некитайского населения. В этом отношении весьма характерна следующая инструкция двора от 4 мая 1409 г.: "Издревле велось у нас убивать врагов-иноплеменников. Однако непременно ставить задачей убивать их - это не путь к умиротворению далеких краев. Хоть они упорны и жестоки и с трудом обращаются к цивилизации, однако натура у них не звериная и их можно приручить..."11. Такой подход был продиктован отнюдь не гуманными или же филантропическими соображениями. Просто к описываемому времени китайское правительство на опыте убедилось, что методы неприкрытого подавления не всегда приносят ожидаемые плоды и что только с их помощью справиться с освободительными стремлениями иноплеменного населения весьма трудно. Прямым подтверждением этого может служить инструкция двора от 11 октября 1402 г. генералу Хань Гуану, направляемому в Гуандун и Гуанси для "умиротворения" края. В ней говорилось: "Иноплеменники... легко поднимают бунты. За ними трудно усмотреть. Чем больше их убивают, тем труднее ими управлять"12.
      "Мягкий" подход отнюдь не означал полного отказа от применения жестких и крутых мер в отношении некитайского населения. В той же инструкции 1402 г. говорится: "Вам надлежит, прибыв на место, усмирять их (иноплеменников. - Л. Б.). Опирайтесь на тех из них, кто добродетельно исполняет свой долг, тех же, кто не предан единственно долгу-убивайте"13. Военная сила и методы прямого подавления широко практиковались в национальной политике Китая в начале XV века. Следовательно, речь шла о намерениях сочетать подобные меры с более гибкими средствами "приручения" некитайского населения. Но и такой подход сам по себе заслуживает внимания. Культивируемое в Китае веками отношение ко всем иноземцам, будь то "внутренние" или "внешние", как к варварам, сопоставление их природы со звериной порождали у некоторых китайских политиков мнение, что с этими людьми не может быть иных отношений, кроме враждебности и подавления силой. Например, в ноябре 1406 г. Чжу Ди говорил придворным: "Иноплеменники добывают средства к существованию грабежами и убийствами. Разве подозревают они о существовании этикета и долга? Поэтому мудрецы считали, что этими людьми не следует управлять"14. Однако император не соглашался полностью с упомянутым мнением "мудрецов". Смысл всего высказывания сводился к тому, что управлять некитайским населением можно и нужно, но опять-таки применяя гибкую тактику.
      Осуществление подобных принципов зависело от конкретной ситуации в тех или иных районах империи. В национальной политике китайского правительства начала XV в. можно условно выделить два основных направления: на северных и северо-западных рубежах, где в пределах империи проживало определенное количество чжурчжэней (протоманьчжур), корейцев, монголов (дадань), западных монголов-ойратов (вацзэ), уйгур, и в юго-западных провинциях, где значительные пространства были заселены племенами и народами чжуан, мяо, ицзу, яо, ли и прочими народностями.
      Различия в подходе китайского правительства к этим двум направлениям обусловливались, во-первых, военно-стратегическими целями. На северо-западных рубежах были сосредоточены основные военные силы империи - как оборонительные, так и наступательные. Юго-западные провинции играли гораздо меньшую роль в этом плане. Например, Гу Чжэн - военный наместник двора в Гуйчжоу - в своем докладе императору о ситуации на окраинах страны в октябре 1403 г. писал: "Я полагаю, что когда в Юньнани и Лянгуане, лежащих на далеких рубежах, иноплеменные разбойники время от времени поднимают воровские мятежи, то это подобно яду от пчелиных укусов и не стоит обращать на это внимания... Только лишь новые поколения северных иноземцев, чьи номады сильны и воинственны, таят в душе коварные намерения и исподволь подкарауливают подходящий момент для нападения на наши границы. Строя государственные планы дальнего прицела, следует глубоко побеспокоиться о северных иноземцах..."15. Хотя здесь заметно нарочитое пренебрежение к освободительной борьбе народов Юго-Западного Китая (постулат о безопасности во вверенных Гу Чжэну районах должен был укрепить его репутацию при дворе), господствующие умонастроения китайских политиков отразились в докладе довольно четко. Во-вторых, к описываемому времени границы империи Мин на севере охватывали лишь часть Южной Маньчжурии, а на северо-западе шли к югу от монгольских степей. Поэтому под контролем китайских властей еще не жило сколько-нибудь значительное число чжурчжэней, монголов и других народов, а национальный вопрос еще недостаточно отделился от внешнеполитических проблем. Наоборот, на юго-западе страны некитайские народности составляли значительную часть населения. В XV в. здесь продолжался процесс внутренней колонизации, и национальный вопрос стоял очень остро.
      Для северо-западного региона (или же направления национальной политики) была характерна подчиненность основных целей военно-стратегическим расчетам. Китайские власти охотно принимали монголов, чжурчжэней, уйгур и представителей прочих народностей, желавших поселиться на территории империи. Это диктовалось двояким стремлением: с одной стороны, ослабить сопредельные племена, а с другой - получить новых солдат для пограничной службы, ибо все "пришедшие и присоединившиеся" зачислялись в войска. Таким путем китайское правительство пыталось использовать феодальную раздробленность монгольских, чжурчжэньских и других племен и создать определенную буферную зону на границах империи16. Наличие инонациональных воинских контингентов на северо-западных границах (в особенности монгольских конных отрядов) многократно зафиксировано в "Мин Тай-цзун ши лу". В частности, императорский указ от 31 октября 1403 г. говорит о многочисленности монгольских воинов, служащих империи17.
      Обычно оказывавшиеся в пределах досягаемости китайских местных властей или же добровольно пожелавшие поселиться в империи монгольские, чжурчжэньские, уйгурские и прочие феодалы и племенные вожди должны были сделать специальное представление двору. Для этого либо они сами или их подчиненные направлялись в столицу, либо местные китайские власти докладывали в центр об их желании. Посланцев "милостиво" принимали при дворе. Затем следовал приказ о присвоении этим феодалам и вождям китайских званий. Это, в свою очередь, сопровождалось вручением (или передачей) соответствующей китайской парадной одежды и регалий, а иногда еще и дарами. Получавшие звания "назначались" императором командирами отрядов, состоявших из их сородичей и подчиненных. Число людей, зависимых от "приходящих и присоединявшихся" феодалов и вождей, могло, как свидетельствуют источники, колебаться от десятка до нескольких тысяч человек. Они получали право жить на указанной территории. Формируемые таким путем из инонационального населения воинские подразделения вливались в состав местных китайских военно-административных единиц - вэев18.
      Описанная процедура титулования не отнимала у представителей инонациональной знати права быть полновластными хозяевами среди "приводимых" ими подчиненных. Китайское правительство предпочитало не посягать на своеобразную внутреннюю автономию клановых, племенных и других объединений некитайского населения, попадавшего на территорию империи. Зависимости иноплеменных "глав" придавался характерный для периода феодализма личностный характер: император выступал сюзереном, принимающим их на службу. В этом свете важно подчеркнуть, что монгольским, чжурчжэньским и прочим командирам, служившим в китайских войсках, в отличие от китайских офицеров и военных чиновников разрешалось подносить императору "дань" и получать ответные дары от двора.
      Во всей этой структуре прослеживается прямое сходство с принятой в рассматриваемое время в Китае практикой отношений с зарубежными племенами и народами на северо-западе. Китайское правительство всемерно поощряло и провоцировало прибытие оттуда посланцев с подарками, именовавшимися данью императору. В ответ на это двор посылал свои дары и назначал тех, от чьего имени приходили посланцы, командирами местных, зарубежных вэев. При этом китайцев мало интересовало как местоположение этих вэев, так и реальный статус назначаемого "главы" в местной социальной иерархии. Последние автоматически причислялись китайской стороной к числу вассалов императора и получали положенные начальнику вэя чины и регалии. Естественно, что такие зарубежные вэи практически ни в какой степени не были подчинены имперским властям19. Это осознавалось и в самом Китае. Недаром, чтобы не путать отмеченные единицы с настоящими, китайскими вэями, эти зарубежные образования именовались "цзими вэй", то есть "вэй, связывающий (силы иноземцев)"20. Такая тактика внешних отношений преследовала определенные цели. Во-первых, в ней отражались соответствующе упомянутой теории "связывания иноземцев" (цзими) принципы типа "разделяй и властвуй". Во-вторых, здесь содержались элементы задабривания иноземной знати, "привлечения ее к Китаю добрым отношением". Наконец, в-третьих, система номинально подвластных императору зарубежных владений при случае могла служить (и служила) оправданием агрессивных акций в зарубежных краях.
      Очевидное сходство в обращении китайского двора со своими "внутренними и внешними вассалами" приобретает в этом свете глубокий смысл. Отрыв отдельных групп от своих единоплеменников и использование "пришедших" в китайских войсках служило усилению междоусобной розни среди сопредельных народов; "милостивое" отношение двора к "присоединившимся" (чины и регалии, дары, невмешательство в прерогативы местной верхушки) - поощрению перехода под власть империи, "привлечению сердец" к Китаю; кажущаяся унификация в обхождении с "внутренними" подданными, как с "внешними" - облегчению реального подчинения последних.
      Однако наряду с этим, при всем внешнем сходстве в отношениях с "иноплеменными подданными" и иноземцами на северо-западе, здесь можно проследить и некоторые различия. Несмотря на сохранение известной внутренней автономии среди инонациональных подданных в пределах империи, идеалом китайских политиков было достичь с ними полного "единения", то есть в конечном итоге ассимилировать их. В одной из инструкций, посланных из столицы главнокомандующему войсками в Ганьсу Сун Шэну, говорилось: "Единение с пришедшими и присоединившимися является особой заботой императорского двора. Отсутствие единения ведет к стыду и огорчениям, а также к несоблюдению сдавшимися и присоединившимися к нашим пределам пути покорности"21. Такое единение понималось, естественно, как постепенное приобщение инонациональных подданных к китайским нормам и обычаям, ибо перенятие китайцами чужих нравов и образа жизни издавна приравнивалось к аморальным поступкам.
      Конкретные шаги, предпринимаемые китайскими властями для этого, в описываемое время еще не были систематическими, но тем не менее их можно обнаружить. В октябре 1403 г. император дал распоряжение "даровать" китайские фамилии служившим в китайских войсках монгольским воинам22. Впоследствии присвоение китайских фамилий инонациональным подданным производилось и за определенные заслуги и без особого повода23. Данная мера, несомненно, была направлена к большему "единению" с некитайцами. В том же русле шло распространение на них порядка наследования сыновьями младших и средних офицеров должностей и званий своих отцов24. Этот порядок был принят в описываемое время в китайской армии. Заслуживает внимания упоминание в источнике о попытках сажать солдат некитайского происхождения на землю, то есть распространить на них порядок содержания войск, поддерживаемый в то время в Китае25.
      В 1407 г. в источниках зафиксирован единственный в описываемый период случай создания на северо-западе страны гражданской административной единицы из инонационального населения - чжангуаньсы ("управления старшего чиновника"). Оно было учреждено в Яньтуне в провинции Шаньси. В него вошло 47 укрепленных оборонительными сооружениями поселков с населением в 1100 дворов (домохозяйств). Начальником управления - "старшим чиновником" - был назначен местный командир одного из упомянутых укрепленных поселков. Весьма важно подчеркнуть, что вошедшие в управление дворы должны были нести налоги и повинности в пользу китайского вэя Укай26. Подобные "управления старшего чиновника" культивировались китайским правительством на юго-западе империи. Они не были характерны в рассматриваемое время для северо-западного направления национальной политики. Поэтому данный факт представляет интерес, ибо свидетельствует об известной общности конечных целей этой политики в обоих регионах. В свете достижения "единения" с инонациональным населением любопытно также привлечение контингентов монгольской конницы к походам китайских войск в Монголию27. Демонстрируя свое расположение к "пришедшим и присоединившимся", императорский двор предписывал местным властям внимательно относиться к нуждам некитайского населения. В связи с этим последнему мог выдаваться из казны скот, продовольственная помощь и ссуды28.
      В то же время китайские власти не переставали испытывать недоверие к инонациональному населению на северо-западе страны. Опасения и подозрения отразились во многих документах, направлявшихся в начале XV в. из столицы местному высшему военному начальству. Один из указов командованию в Ганьсу, например, гласил: "Местные монгольские правительственные (то есть служащие Китаю. - А. Б.) войска - все подстрекаются людскими речами на смуту. Боюсь, что они дезертируют или восстанут"29. Другой аналогичный указ предостерегал: "Военные люди из местных монголов в Ганьсу в глубине души питают мятежные намерения"30. Эти опасения имели основания, ибо, несмотря на попытки китайского правительства "привлечь сердца" инонациональных подданных к Китаю, реальная обстановка, в которую попадали "пришедшие и присоединившиеся", побуждала их подниматься на освободительную борьбу. В качестве мер предосторожности против волнений инонациональных отрядов китайское правительство прибегало к переселению их на другие, не обжитые ими места и к размещению рядом с ними китайских воинских соединений для большего контроля и устрашения31. Но подобные действия лишь усиливали недовольство некитайского населения. Например, поводом к восстанию в апреле 1410 г. монгольских отрядов, служивших в вэях Лянчжоу и Юнчан в Шэньси, явилось намерение властей переселить их в другие районы32.
      Освободительное движение некитайского населения на северо-западе страны наиболее отчетливо прослеживается в 1410 - 1413 годах. Можно предположить, что причиной этого, кроме притеснений со стороны местных китайских властей, послужило начало в 1409 - 1410 гг. серии крупных походов китайских войск в Монголию и связанное с этим пробуждение национальных чувств у находившихся в пределах империи монголов. Так или иначе вслед за отмеченным восстанием в Шэньси, подавление которого затянулось до конца года, последовали новые выступления. В августе 1411 г. отмечено движение монголов в Нинся, длившееся до марта следующего года33. В марте 1412 г. начался мятеж под начальством Коточи в Ганьсу, продолжавшийся до лета этого года34. Наряду с ним в апреле 1412 г. зафиксирован еще один очаг восстания некитайского населения в Ганьсу35. В августе того же года вспыхнуло новое восстание монголов в Нинся, а в сентябре вторично взбунтовались инонациональные войска в вэях Лянчжоу и Юнчан36. Подавление различных очагов этого последнего из перечисленных движений стоило китайцам немалых усилий и затянулось до лета 1413 года37. В июне 1410 г. и мае 1412 г. происходили восстания мусульманского (уйгурского) населения в районе расположения вэя Сучжоу в Ганьсу38.
      Характерно, что все описанные движения подавлялись силой оружия без каких- либо попыток вступать с восставшими в переговоры. Такие попытки неизменно предпринимались в, случае восстаний китайского населения. Даже при неповиновении некитайского населения на юго-западе страны императорское правительство не всегда и не сразу прибегало к военной силе. На северо-западе, напротив, в инструкциях двора указывалось, что при малейшем противодействии следует сразу же усмирять непокорных при помощи войск. Предписывалось даже "уничтожать на месте" всех некитайцев, которые так или иначе оказывают содействие восставшим39. Таким образом, освободительное движение некитайских народов на северо-западных рубежах империи подавлялось более жестоко, чем восстания китайского населения внутри страны и даже чем в других национальных районах.
      В юго-западных районах империи, населенных различными некитайскими народами, минское правительство преследовало не военно-стратегические цели, а решало задачу расширения и упрочения своей административной системы управления. Это требовало немалых усилий и применения несколько иных, чем на северо-западе, методов национальной политики. Как уже отмечалось, значительные районы Южного и Юго-Западного Китая к началу XV в. фактически оставались полностью вне контроля китайских властей. В первую очередь это относится к горным районам современных китайских провинций - Гуйчжоу и западной части Хунани. Попытки предшествующих властителей Китая из династий Сун и Юань (монгольской) установить здесь свое господство не имели успеха. Неудачной была и аналогичная попытка основателя династии Мин Чжу Юань-чжана, предпринятая в конце XIV века40. Помимо того, много "диких", как определяют китайские источники, а на деле не подчиненных китайским властям районов оставалось в провинциях Сычуань, Юньнань, Гуанси и на о. Хайнань.
      Намереваясь активно освоить упомянутые районы, китайское правительство в начале XV в. прибегало к тактике сочетания военного вмешательства и угроз с "привлечением сердец" инонационального населения мирным путем. При этом инструкции из столицы предписывали отдавать предпочтение последнему. Например, в октябре 1403 г. двор рекомендовал военному наместнику в Юньнани Му Шэну: "Если возможно, берите за образец привлечение сердец иноплеменников к цивилизации, а не непременно посылайте войска"41. Причины приверженности к такой гибкой политике, как уже отмечалось, заключались в понимании несовершенства методов исключительно военного подавления для закрепления своего господства в осваиваемых районах. К тому же, действия войск в труднодоступных и отдаленных от центра империи местах зачастую, как показывал предшествующий опыт, были малоэффективны. "Сначала они (инонациональные подданные. - А. Б.) все обращаются к цивилизации, а затем - снова становятся разбойниками; правительственным войскам трудно их искоренить"42, - писал в конце 1403 г. один из чинов военного ведомства в своем докладе двору о положении в Гуанси. Помимо того, император рекомендовал Му Шэну придерживаться мирной тактики лишь по возможности, отнюдь не сковывая его полномочий переходить в случае необходимости к прямому подавлению.
      В чем же конкретно выражалось "привлечение" некитайского населения юго-западных окраин "к цивилизации"? Местные китайские власти, как гражданские, так и военные, силой, угрозами или же по взаимной договоренности заставляли ранее самостоятельные поселения и прочие инонациональные объединения признавать свое подданство императору. Обычно к обнаруженным "диким иноплеменникам" посылался манифест от имени китайской администрации, где предлагалось принять такое подданство и содержались завуалированные угрозы на случай неподчинения. Затем в случае надобности пускались в ход войска, а при "согласии" включался механизм, уже знакомый по северо-западному региону: в столицу направлялся либо представитель подчинившихся, либо посылался доклад местных китайских властей об их желании "придти и присоединиться". В ответ следовало высочайшее утверждение, и "местные главы" получали китайские чины, титулы и регалии. При этом в юго-западном регионе гораздо чаще прослеживается последний вариант - именно доклад китайских властей о присоединении новых инонациональных подданных, а не поездки их посланцев ко двору. Число подчиняемых могло колебаться от нескольких десятков до нескольких десятков тысяч человек. Подобная картина наблюдается в начале XV в. в отношении самых разнообразных народов в различных провинциях юго-запада страны43.
      Во многих случаях одновременно с направлением "привлекающих" манифестов стягивались войска для подавления возможного сопротивления44. В свою очередь, применение армии не исключало дальнейших попыток "привлечения иноплеменников" манифестами. В этом случае в обмен на покорность давалось обещание приостановить военные действия и отвести войска45. Иначе говоря, при всем отмеченном предпочтении мирного "умиротворения" некитайского населения, последнее практически осуществлялось с позиции силы и органически сочеталось с методами прямого давления. Центральное правительство поощряло старания местных властей по "привлечению" инонационального населения "к цивилизации", о чем свидетельствуют распоряжения практиковать рассылку "привлекающих" манифестов46. За успехи в приобретении новых подданных китайские чиновники и военные получали награды и поощрения.
      Что же касается административного устройства "присоединившихся" в юго-западном регионе, то оно не было единообразно. В некоторых случаях их могли просто вливать в состав китайских уездов, практически почти уравнивая в обязанностях с местным китайским населением47. Но чаще инонациональные подданные получали своеобразную автономию. На первых порах императорское правительство было готово довольствоваться общим, пусть даже формальным выражением подчинения с их стороны. Это четко отразилось в словах императора, произнесенных в конце 1406 г.: "Путь управления иноплеменниками таков: как только они подчиняются, то можно оставлять их в покое"48. Такой подход был до известной степени продиктован реальной обстановкой в указанном регионе. Китайская колонизация южных и юго-западных провинций страны, хотя и шла уже многие столетия, но все же не была столь глубока и широка, чтобы послужить достаточным основанием для быстрого и повсеместного внедрения чисто китайских порядков. Даже к началу XVI в. китайская переселенческая колонизация здесь еще не была достаточной49. Поэтому, административно осваивая данные провинции, китайцы нуждались в определенном союзе с социальной верхушкой местных племен и народов. Отражением этого и явилось сохранение некоторых ее прерогатив, к чему и сводилась упомянутая автономия.
      При учете отмеченной обстановки становится более понятна та осторожность, которую центральное правительство настойчиво советовало соблюдать местным китайским властям в отношениях с "пришедшими и присоединившимися". Например, одна из инструкций императора по этому поводу гласила: "Поскольку иноплеменники обращаются к культуре, следует действенным образом поддерживать их в этом. При малейшем посягательстве на их интересы они перестанут быть искренними по отношению к императорскому двору. Следует немедленно направить распоряжение... оберегать их. Еще следует предусмотрительно дать приказание местным властям, что их долг - до конца идти по пути сердечности и мирных отношений с ними"50. Американский исследователь Ч. О. Хакер называет такую тактику "затягивающе-вежливой"51.
      Конкретное выражение упомянутая автономия находила в применении известной системы "ту сы" ("местных управлений"). Ее сущность весьма точно отражена в китайских источниках, где говорится: "Со времени Хуньу (конец XIV в. - А. Б.) для управления теми юго-западными иноплеменниками, которые приходили в подчинение, использовались их собственные прежние чиновники"52." Уточнения требует лишь следующее: под чиновниками здесь подразумевается племенная и феодальная верхушка некитайских народов, получавшая, как отмечалось выше, чины и регалии от императорского двора. Учитывая суть данной системы, исследователи приходят к справедливому выводу, что она консервировала социальные отношения у некитайских народов53.
      Метод оставления во главе покоряемого инонационального населения местных вождей и князьков при условии их подчинения императорской власти прослеживается, согласно китайским источникам, еще с конца II - начала I в. до н. э.54. Однако именно в рассматриваемый период, а точнее, в конце XIV - начале XV в., система "ту сы" приобретает черты особого и разработанного направления внутренней политики. Создается целая градация "местных управлений". Наиболее низкой единицей было уже упоминавшееся "управление старшего чиновника" ("чжангуаньсы"). Возглавлявший его "местный управитель" получал полный шестой чиновный китайский ранг55. Следующей, более высокой ступенью служили "управления умиротворения" (аньфусы), возглавлявшиеся людьми, получившими пятый вспомогательный чиновный ранг. Еще выше стояли "управления полного умиротворения" (сюаньфусы), во главе которых должны были находиться чиновники четвертого вспомогательного ранга. На вершине этой пирамиды стояли "управления полного успокоения" (сюаньвэйсы), руководимые чиновниками третьего вспомогательного ранга. Кроме того, в "Мин ши" называется еще один разряд подобных управлений - "управления привлечения и возмездия" (чжаотаосы)56. Практическое применение их на материале источников начала XV в. не прослеживается и ранг возглавлявших их чиновников не называется. Но судя по тому, что при соблюдении в "Мин ши" отмеченной градации эти управления поставлены источником выше "управления умиротворения", но ниже "управления полного умиротворения", они должны были возглавляться чиновником полного пятого ранга.
      При всей кажущейся стройности обрисованной системы ее применение на практике не было столь определенно. Образование той или иной из перечисленных административных единиц не имело четких критериев и диктовалось конкретными обстоятельствами. Единообразного порядка подчинения вышеозначенных единиц также не существовало. Как наглядно прослеживается по источникам, "управления старшего чиновника" могли, например, подчиняться либо военному командованию провинции57, либо "управлениям полного успокоения"58, либо расквартированному поблизости военному гарнизону59. При этом вид подчинения мог изменяться в зависимости от распоряжений китайских властей60. Само существование таких "управлений" не было стабильно. Правительственная администрация могла произвольно менять статус отдельных единиц, например, преобразовывать "управления полного успокоения" в "управления старшего чиновника" и так далее61. Помимо того, китайские власти были вольны вообще упразднять подобные автономные образования, подчиняя инонациональное население контролю обычной китайской администрации62. Исчезали автономные "управления" и по собственной воле: население иногда просто разбегалось63. Наконец, образование перечисленных выше единиц на территориях расселения некитайских народов сочеталось с учреждением здесь обычных форм имперского административного деления - уездов, округов, областей и так далее. Причем во главе их могли ставиться не только китайские, но и "местные" чиновники, облеченные соответствующей должностью64.
      Весьма интересен вопрос, насколько далеко распространялась, или, наоборот, насколько ограничивалась самостоятельность "местной" администрации в рамках обрисованной системы автономии. Как уже отмечалось, китайцы сохраняли определенные прерогативы социальной верхушки некитайского населения. Отсюда не исключено, что в некоторых случаях их могло удовлетворять чисто формальное признание верховной власти императора местными вождями. Получение китайских чинов и регалий в этих обстоятельствах никак не ограничивало их власти над соплеменниками. Признание такого положения содержится в китайских официальных источниках. Например, о некитайских народах в Сычуани записано: "Сообщают, что они сами имеют своих тиранов и, хотя принимают титулы и звания от императорского двора, но на деле сами являются правителями тех земель"65. В пользу определенной свободы рук "местной администрации" говорит и такой факт, как арест и ограбление одним из таких "чиновников" императорского посланца, проезжавшего через его территорию66.
      Подчеркивая особое положение "местных чиновников", императорский двор практиковал поддержание с ними "даннических отношений", то есть "разрешал" им присылать в столицу "дань из местных товаров" и посылал ответные дары. Распространение этого принятого во внешнеполитических отношениях империи порядка на инонациональных подданных также свидетельствует о том, что их ставили в особое от прочих положение, продолжая считать до некоторой степени "иноземцами". Как и в случае с зарубежными странами, для отдельных групп некитайских чиновников устанавливались определенные нормы отдаривания за доставляемую "дань"67. Назначались и сроки присылки ими "дани", часто совпадавшие с периодичностью, требуемой китайцами от иностранцев, - раз в 3 года68. В начале XV в. двор устраивал пышные приемы "посольств" от "местных чиновников" в составе нескольких десятков и даже сотен человек69. В то же время, не желая чтобы "дань" служила обузой для инонациональных вождей, Чжу Ди высказывался за то, что "в посольском деле не стоит быть слишком требовательным"70. Такое подчеркнутое приближение некитайских подданных к иностранцам, несомненно, способствовало закреплению особых прав местной социальной верхушки.
      Вместе с тем во многих конкретных случаях выражение покорности инонационального населения китайскому двору могло сопровождаться вполне ощутимыми ограничениями власти прежних вождей. В этом плане весьма симптоматичен такой шаг, как предписание от 5 ноября 1404 г. поставить при всех "иноплеменных главах" в Юньнани китайских "помощников", которые были бы "искушены в делах" управления71. Официально это мотивировалось незнанием такими главами китайского языка и норм делопроизводства. Но значение данного шага от этого не меняется: таким путем местные племенные объединения включались в орбиту китайского административного аппарата. Вполне вероятно предположить, что нечто подобное могло практиковаться не только в пределах одной Юньнани. Сами китайцы были не склонны расценивать учреждаемые ими автономные административные единицы как пустую формальность, ничего не менявшую в жизни инонационального населения. Упомянутая административная система рассматривалась сама по себе как фактор, сдерживающий и ограничивающий некитайские народы империи. В "Мин ши", например, по этому поводу записано: "Учреждали... различные военные и гражданские чины начальников управлений полного успокоения и сами такие управления, чтобы связывать силы (цзими) иноплеменников"72. Там, где обстоятельства позволяли это, китайская администрация не упускала случая усилить свой контроль в автономных единицах.
      Характерно также отношение китайского правительства к той фактической самостоятельности "местных тиранов", которая отмечена, в частности, в приведенной выше цитате о положении в Сычуани. Констатируя такую самостоятельность, источник продолжает: "Поэтому вплоть до конца правления династии Мин часто приходилось утруждаться карательными походами против них"73. Иначе говоря, имперские власти отнюдь не были склонны довольствоваться таким положением и стремились активно бороться с проявлениями реального неподчинения под маской признания покорности. В рассматриваемом аспекте ограниченности прав некитайской администрации в рамках автономии показательны и такие факты, как прецедент безнаказанного избиения до смерти палками "местного чиновника" китайским офицером или же превращение другим военным иноплеменных подданных в своих рабов74.
      Наконец, немалое значение в решении затронутой проблемы имеет вопрос о налогообложении "приходящих и присоединившихся". Выше уже говорилось о предоставлении ими "дани" двору. Помимо престижного момента, этот порядок мог нести и определенные экономические функции75. Не исключено, что в некоторых случаях китайское правительство ограничивалось лишь поставляемыми "в дань" местными товарами. Но наряду с этим уже с 1403 г. в источниках встречаются сведения о включении некитайского населения в налоговые списки-реестры, что прослеживается затем на примере многих народов юго-западных провинций Китая76. Одновременно начинают фиксироваться данные о недоимках в основных и дополнительных налогах с некитайского населения этого региона77. В Гуйчжоу после подчинения этой территории в 1414 г. стали создаваться специальные налоговые управления, "шуйкэсы"78. Таким образом, "дань" отнюдь не везде и не всегда заменяла тяжелое ярмо китайского налогообложения, которое несли "присоединявшиеся" народы. Правда, желая приспособить систему налогов к специфическим местным условиям, китайские власти практиковали здесь изъятие основного налога не только зерновыми, как это было обычно в собственно Китае, но и другими местными продуктами: золотом, серебром, киноварью, чаем, лошадьми, продуктами моря и так далее79. Но это не меняло сути. При всей возможной приспособляемости налогообложение национальных окраин в пользу китайской казны было существенным ограничением их автономии и оказывало значительное влияние на положение некитайских народов и племен в юго-западных провинциях страны.
      Исходя из вышеизложенного, вряд ли можно согласиться с мнением, что китайская система управления инонациональным населением полностью оставляла без вмешательства извне существовавшие у них порядки80. Как явствует из источников, в начале XV в. описанная автономия в одних случаях могла иметь реальный смысл, а в других - быть сильно ограниченной. Такое различие зависело от конкретных обстоятельств: соотношения сил, географического положения (труднодоступности местности), местных традиций, традиций освободительного движения, стратегических расчетов китайцев и так далее. В частности, многое могло зависеть от характера подчинения автономных административных единиц. Если они отдавались в распоряжение аналогичных, но более высоких по китайской иерархии автономных образований или же подчинялись непосредственно императору, то автономия могла сохраняться в большей степени. Если же попадали под контроль военного командования провинции или ближайшего военного гарнизона, то условия для самостоятельных действий значительно суживались. Даже оставляя (в немалой степени вынужденно) определенную свободу местной социальной верхушке, императорское правительство не переставало стремиться к тому, чтобы его власть в окраинных национальных районах страны была вполне реальной. Задача "приручить иноплеменников" не снималась, хотя для достижения этой цели китайское правительство было вынуждено прибегать к различной тактике.
      Наглядным свидетельством того, что императорское правительство не желало ограничиваться описанной системой автономии и стремилось к дальнейшей китаизации национальных районов, является образование в 1413 - 1414 гг. новой китайской провинции Гуйчжоу на территории, издавна заселенной народом мяо. Этот шаг можно считать кульминационным: в национальной политике в описываемое время. Здесь отразились многие характерные для нее черты и методы. Попытка покорения Гуйчжоу в конце XIV в. была, как отмечалось, неудачной. Более того, на рубеже следующего столетия из-под китайской власти освободились те районы Гуйчжоу, которые ранее считались включенными в состав империи. Но уже весной 1403 г. правительство Чжу Ди вновь подчиняет их, учредив здесь 14 управлений старшего чиновника81. В дальнейшем междоусобная борьба племен мяо была использована для вооруженного вмешательства и захвата всей их страны. В 1413 г. сюда вторглась китайская армия в 50 тыс. человек82. Уже 3 марта этого года Гуйчжоу получила "вспомогательный" статус провинции империи, а через год, в марте 1414 г., этот статус был окончательно утвержден83. Здесь были созданы обычные для Китая органы провинциальной власти - общеадминистративные, военные и судебные, проведено новое территориальное районирование. В последнем случае наблюдалось сочетание традиционных китайских административных единиц и отмеченных выше автономных образований.
      Первоначально Гуйчжоу разделили на 8 областей (фу) и 4 округа (чжоу), сохранив в их подчинении 75 управлений старшего чиновника. Характерно, что все эти единицы были подведомственны имперскому ведомству налогов, то есть приобщены к китайской системе налогообложения. Кроме этих "гражданских" территориальных делений, в новой провинции были организованы 18 воинских вэев, подчинявшихся центральному военному ведомству. Оно же распоряжалось еще 7 управлениями старшего чиновника в Гуйчжоу, имевшими военизированный характер (то есть их население было приписано к военному сословию). В дальнейшем чиновные учреждения и посты, а также административное деление в Гуйчжоу неоднократно менялись. В целом правительство пыталось придерживаться порядка, чтобы в каждой области было по 6 округов и по 4 управления старшего чиновника. Но, как сообщает источник, эти единицы "то разделяли, то соединяли и реформировали по-разному"84. К управлению местными делами на уровне ниже областного могли привлекаться и "местные чиновники"85. Это облегчалось тем, что к описываемому времени у мяо уже достаточно четко выделилась социальная верхушка, приобретшая определенные административные функции86. "Местные чиновники" сохраняли "право" посылать "дань" императору. Но контроль за их назначениями на должность и преемственностью их функций был передан в руки столичного ведомства чинов. Высшее командование над всеми "местными войсками", то есть отрядами, состоявшими из воинов-мяо, поручалось центральному Военному ведомству87.
      Таким образом, в системе организации управления и районирования новообразованной провинции были использованы некоторые черты автономии, оставлявшиеся за местной некитайской социальной верхушкой. Но они тесно переплетались с ординарными китайскими порядками и осуществлялись при сохранении высшего контроля в руках китайской администрации. Отсюда можно заключить, что отмеченная автономия играла вспомогательную роль и использовалась императорскими властями как орудие для закрепления своего господства. Покорение Гуйчжоу и организация здесь провинции были осуществлены с помощью прямого военного давления. Это лишний раз говорит о том, что китайское правительство в начале XV в. при всей рекомендуемой им осторожности в подходе к инонациональному населению и стремлении "привлекать сердца добрым отношением", отнюдь не ограничивалось подобными методами и при возможности прибегало к грубой силе.
      Образование провинции Гуйчжоу и связанное с этим еще большее укрепление китайского господства на юго-западе империи завершает собой многовековую борьбу китайских властей за прочное овладение территориями, населенными местным некитайским населением88. Но это отнюдь не означает, что инонациональное владычество не встречало сопротивления. Вся первая четверть XV в., как до, так и после 1413-1414 гг., заполнена героической освободительной борьбой коренных жителей юго-западных провинций империи против установления китайского господства. Уже в январе 1403 г. правительство Чжу Ди было вынуждено признать, что "различные иноплеменники юго-запада с трудом покоряются и с легкостью поднимают мятежи"89. Это, естественно, не было новостью для китайцев. Указ, посланный военным властям в Сычуани в мае 1409 г., констатировал: "Такое положение, что иноплеменники бунтуют, тянется издавна"90.
      Рассматриваемый период в этом плане не являлся исключением. В комментариях китайских хронистов к одному из указов императора по поводу национальной политики дана следующая обобщенная характеристика описываемого момента: "В те времена иноплеменники восставали и не подчинялись, по временам приходя в ярость"91. Официальная китайская идеология относила упомянутую ярость за счет естественных дурных качеств всех "варваров". "В сердце у иноплеменников измена"92, - писал военный из Гуанси в уже цитированном докладе двору в конце 1403 года. На деле же такая "измена" имела вполне реальные основания. В этой связи следует вспомнить приведенные выше слова того же военного из Гуанси о том, что некитайские подданные сначала приобщаются к "цивилизации", а затем снова бунтуют. Здесь заключен глубокий смысл: первоначально, выражая номинальную покорность далекому императорскому двору, некитайское население еще не сталкивалось непосредственно с гнетом китайских властей. Позже, испытав на себе этот гнет, оно поднималось на борьбу. Возможно, конечно, и другое объяснение: пока китайские войска действовали или угрожали "присоединяемым", последние подчинялись, но после ухода войск и ослабления давления - вновь стремились обрести независимость.
      Правительству Чжу Ди уже с первых месяцев своего существования пришлось столкнуться с освободительным движением некитайских народов в юго-западных провинциях. В сентябре 1402 г. началось движение среди инонационального населения в Гуанси. Повстанцы "оказывали сопротивление, убивали китайских чиновников и солдат". Для подавления применялись и дипломатические и военные средства. В декабре 1403 г., истребив около 1200 человек местного населения, китайцы овладели положением93. В мае 1405 г. из Гуанси поступил доклад о подавлении нового восстания, а буквально через несколько дней - о начале следующего94. Аналогичная картина наблюдалась здесь два года спустя: в феврале 1407 г. пришло донесение об усмирении "иноплеменных разбойников", а в марте началось новое движение95. Оно быстро разрасталось, так как в это время значительная часть китайских войск из Гуанси была переброшена во Вьетнам. В результате императорским властям пришлось срочно стягивать войска из Хугуана, Юньнани, Гуй-чжоу и даже отозвать часть солдат из Вьетнама96. Восстание было подавлено к ноябрю 1407 года. Освободительное движение народов яо и мяо в Гуанси вновь вспыхнуло в октябре 1412 года. Его непосредственной причиной послужил рост налогового гнета. Китайским властям удалось справиться с ним где-то в конце того же года97. Восстания инонациональных подданных в Гуанси происходили также в 1415 и 1423 годах98. Вооруженные выступления некитайского населения Юньнани зафиксированы в 1405 и 1423 годах99. Установление китайского господства в Гуйчжоу сопровождалось вспышками сопротивления народа мяо в 1404 г., дважды в 1408 г. и еще раз в 1410 году100. Вооруженной борьбой отмечено и провозглашение Гуйчжоу провинцией в 1413 - 1414 годах. В декабре 1415 г. здесь началось новое восстание101. В 1413-1414 гг. шло освободительное движение народа мяо в Сычуани. Для его подавления туда были переброшены войска из Хугуана и Гуйчжоу102. В середине 1415 г. в Сычуани вспыхнуло восстание народа жун103. Волнения некитайского населения в Хугуане отмечены в 1405 г., 1410, дважды в 1414 и еще раз в 1420 году104.
      Все эти движения можно рассматривать как закономерную реакцию на усиление китайского гнета в национальных районах на юго-западе империи. Но в целом правительству Чжу Ди удалось справиться с сопротивлением подчиняемых народов. Дело здесь не только в перевесе сил и превосходстве китайской армии, но и в известной заинтересованности социальной верхушки некитайских народов в союзе с китайскими феодалами. Такой союз помогал местной знати закрепить свое господствующее положение и приобщиться к новым, характерным для китайцев, способам эксплуатации основной массы населения. Закреплению китайского влияния способствовала также племенная и национальная разобщенность народов, населявших юго-западные провинции. Источники свидетельствуют, что китайцы умело использовали в своих интересах подобную рознь.
      При возникновении междоусобных конфликтов среди своих инонациональных подданных правительство Чжу Ди предпочитало воздерживаться от непосредственного вмешательства. Несмотря на просьбы враждующих сторон о помощи, императорский двор ограничивался лишь манифестами с рассуждениями о благости мира. Официально такая тактика объяснялась двором следующим образом: "Нападения южных иноплеменников друг на друга случаются издавна. Схватить одного-двух из них и наказать - не будет достаточно для преобразования их грубых нравов... А если торопиться с наказанием,., то это лишь помешает обращению сердец людей из далеких краев к Китаю"105. Главное, на что местным китайским властям предписывалось обращать внимание при такого рода конфликтах, - это повиновение всех враждующих сторон императорской администрации. Например, на запрос Му Шэна относительно позиции во время междоусобиц в Юньнани в 1403 г. последовал ответ двора: "И нападающие и пострадавшие уже платят налоги в императорскую казну, что свидетельствует об отсутствии зла в их сердцах"106. Единственное, что пугало правительство, - это возможность перерастания мелких распрей в острые конфликты, грозившие свергнуть китайскую власть. Поэтому местным войскам предписывалось быть в постоянной готовности при междоусобных столкновениях инонационального населения107.
      Таковы основные направления и методы национальной политики императорского правительства Китая в первой четверти XV века. Они были весьма неоднородными. В зависимости от обстоятельств мог варьироваться ряд средств: от номинального провозглашения верховенства императора, предоставления своеобразной автономии и культурного проникновения до прямого воздействия силой и военного подавления. Но все эти методы преследовали одну общую цель - всемерное закрепление китайской власти и влияния на национальных окраинах империи.
      Примечания
      1. Не ставя целью привести полный перечень работ по данной тематике, отметим для примера такие исследования, как: "Китай и соседи в древности и средневековье". М. 1970; В. А. Александров. Россия на дальневосточных рубежах. М. 1969; А. А. Бокщанин. Китай и страны Южных морей в XIV-XVI вв. М. 1968; И. С. Ермаченко. Политика маньчжурской династии Цин в Южной и Северной Монголии в XVII в. М. 1974; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства (1635- 1758 гг.). М. 1964; Г. В. Мелихов. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII век). М. 1974; В. С. Таскин. Материалы по истории сюнну. Т. I. М. 1968; т. 2. М. 1973; Л. И. Думан. Традиции во внешней политике Китая. "Роль традиций в истории и культуре Китая". М. 1972; Ю. Л. Кроль. О концепции "Китай - варвары". "Китай: общество и государство". М. 1973, а также доклады и сообщения Л. И. Думана, В. С. Кузнецова, Г. П. Супруненко, М. Сушайло и Н. Мадеюева, К. Ш. Хафизовой, И. И. Хвана опубликованные в материалах ежегодного симпозиума: "Научная конференция "Общество и государство в Китае" (М. 1970; М. 1971; М. 1972; М. 1973; М. 1974, М. 1975).
      2. Л. И. Думан. Аграрная политика цинского (маньчжурского) правительства в Синьцзяне в конце XVIII в. М.-Л. 1936; И. С. Ермаченко. Указ. соч.; В. С. Кузнецов. Экономическая политика цинского правительства в Синьцзяне. М. 1973; Г. В. Мелихов. Указ: соч.
      3. Р. Ф. Итс. Этническая история юга Восточной Азии. Л. 1972.
      4. Там же, стр. 268.
      5. Там ж , стр. 244, 259.
      6. Основным источником для написания данной статьи послужила "Мин Тай-цзун ши лу" ("Хроника правления Тай-цзуна из династии Мин"), составленная в 1430 г. и охватывающая события с 1399 по 1424 год. Этот источник, так же как и аналогичные хроники правления других императоров из династии Мин (1368 - 1644 гг.), является одним из наиболее полных и ценных пособий для изучения политической истории Китая в XIV-XVII веках. Были также использованы разделы о "местном управлении" ("ту сы"), то есть некитайских народах на юго-западе страны, из династийной истории "Мин ши", составленной в 1678 - 1739 годах.
      7. В собирательном плане китайские источники не разделяют некитайские народы на "иноземцев" и "иноплеменных подданных", обозначая их терминами "и" (как в данном случае), а также "мань", "маньи" и прочими. Поэтому, если национальная принадлежность в тексте конкретно не указывается, то эти собирательные термины можно переводить и как "иноземцы" и как "иноплеменные подданные" в зависимости от того, идет ли речь о народах, живших в пределах империи или вне ее.
      8. Для обозначения подчинения инонационального населения в китайских источниках чаще всего употребляются термины "гуй хуа", "гуй сян" (как в данном случае), "гуй фу", "лай гуй" и другие, которые точнее всего можно перевести как "обратиться к цивилизации", но которые несут в себе конкретный смысл "покориться" или же "подчиниться".
      9. "Мин Тай-цзун ши лу". Сянган. 1964 - 1966, цз. 17, стр. 311.
      10. Там же, цз. 15, стр. 277; цз. 103, стр. 1340.
      11. Там же, цз. 90, стр. 1189 - 1190.
      12. Там же, цз. 12-второй, стр. 216.
      13. Там же.
      14. Там же, цз. 60, стр. 875.
      15. Там же, цз. 23, стр. 422.
      16. Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.). "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 258.
      17. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 24, стр. 442.
      18. Вэй - китайское воинское соединение, юридически состоявшее из 5600 солдат и командиров. Вэи размещались на определенной территории и носили названия по месту своего расположения. Командование вэя пользовалось здесь определенными административными полномочиями. Поэтому вэй был не только воинским соединением, но отчасти и военно- административной единицей. Этот факт подтверждается и тем, что личный состав вэев практически никогда не соответствовал указанной юридической цифре, намного отклоняясь от нее в ту или другую сторону (см.: Н. П. Свистунова. Организация пограничной службы на севере Китая в эпоху Мин. "Китай и соседи в древности и средневековье", стр. 218, 222, 226, 228).
      19. Подробнее см.: Г. В. Мелихов. Политика Минской империи в отношении чжурчжэней (1402 - 1413 гг.), стр. 251 - 274.
      20. Политика "связывания сил иноземцев" была разработана в Китае еще в древности. Она заключалась, с одной стороны, в разжигании распрей и вражды среди зарубежных племен и народов, а с другой - в задабривании иноземной знати: подарках, династийных браках, клятвенных обязательствах и так далее.
      21. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 43, стр. 681.
      22. Там же, цз. 23, стр. 427 - 428.
      23. Там же, цз. 44, стр. 692; цз. 107, стр. 1380 - 1381.
      24. Там же, цз. 77, стр. 1041.
      25. Там же, цз. 130, стр. 1610. В Китае в конце XIV-XV вв. была распространена система военных поселений (туньтянь), подразумевавшая привлечение солдат к обработке земли и снабжение их сельскохозяйственным инвентарем, чтобы они могли "и пахать, и сражаться".
      26. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 66, стр. 933.
      27. Там же, цз. 107, стр. 1380 - 81, 1386 - 87, 1391.
      28. Там же, цз. 43, стр. 681; цз. 44, стр. 695; цз. 129 , стр. 1598 - 1599.
      29. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505.
      30. Там же, цз. 130, стр. 1610.
      31. Там же.
      32. Там же, цз. 102, стр. 1324.
      33. Там же, цз. 117, стр. 1492; цз. 124, стр. 1559.
      34. Там же, цз. 125, стр. 1567; цз. 128, стр. 1593.
      35. Там же, цз. 126, стр. 1575.
      36. Там же, цз. 130, стр. 1612; цз. 131, стр. 1619.
      37. Там же, цз. 131, стр. 1621; цз. 134, стр. 1635; цз. 135, стр. 1650 - 1651; цз 135, стр. 1657 - 1658; цз. 140, стр. 1682.
      38. Там же, цз. 104, стр. 1352 - 1354; цз. 127, стр. 1534.
      39. Там же, цз. 119, стр. 1504 - 1505; цз. 103, стр. 1342 - 1343.
      40. Р. Ф. Итс. Указ, соч., стр. 268, 276,
      41. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 23, стр. 425.
      42. Там же, цз. 25, стр. 460.
      43. Там же, цз. 43, стр. 688; цз. 44, стр. 701; цз. 52, стр. 777; цз 55, стр. 816 - 818; цз. 73, стр. 1015 - 1016; цз. 101, стр. 1318; цз. 122, стр. 1540; цз. 139, стр. 1676, цз. 141, стр. 1692.
      44. Там же, цз. 141, стр. 1693.
      45. Там же, цз. 51, стр. 767.
      46. Там же, цз. 41, стр. 673.
      47. Там же, цз. 55, стр 816 - 817; цз. 122, стр. 1540.
      48. Там же, цз. 60, стр. 875.
      49. W. Eberhard. Social Mobility in Traditional China. Leiden. 1962, p. 20.
      50. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 38, стр. 647 - 648.
      51. Ch. O. Hucker. The Traditional Chinese State in Ming Times. Tucson. 1961, p. 21.
      52. "Мин ши", - "Эршиу ши". Т. 9. Шанхай. 1935, цз. 310, стр. 7867 (4).
      53. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 277; Ch. O. Hucker. Op. tit., pp. 21 - 22.
      54. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      55. В традиционной китайской табели о рангах было 9 градаций (начиная с первого как с высшего ранга). Но каждый ранг имел две ступени-"полный" (более высокий) и "вспомогательный" (то есть неполный). Таким образом, пирамида рангов практически была восемнадцатиступенчатой.
      56. "Мин ши", цз. 310, стр. 7867 (4).
      57. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 44, стр. 689; цз. 60, стр. 874; цз. 75, стр. 1033.
      58. Там же, цз. 44, стр. 689; цз. 67, стр. 938.
      59. Там же, цз. 63, стр. 907.
      60. Там же, цз. 78, стр. 1053.
      61. Там же, цз. 52, стр. 792 - 793.
      62. Там же, цз. 145, стр. 1717; цз. 147, стр. 1729.
      63. Там же, цз. 64, стр. 912; цз. 66, стр. 932; цз. 175, стр. 1920 - 1921.
      64. Там же, цз. 30, стр. 551; цз. 31, стр. 560; цз. 52, стр. 777; цз. 76, стр. 1039.
      65. "Мин ши", цз. 311, стр. 7870 (1).
      66. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 114, стр. 1454.
      67. Там же, цз. 19, стр. 346 - 347.
      68. Там: же, цз. 54, стр. 806; цз. 177, стр. 1933 - 1934.
      69. Там же, цз. 87, стр. 1156, 1158; цз. 16, стр. 296, 297.
      70. Там же, цз. 86, стр. 1137.
      71. Там же, цз. 35, стр. 610.
      72. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      73. Там же, цз. 311, стр. 7870 (1).
      74. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 47, стр. 720; цз. 87, стр. 1158.
      75. Например, установленная в 1403 г. с управления полного умиротворения Пуань "дань" должна была состоять из 3000 даней (около 310 т) зерна ("Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298).
      76. Там же, цз. 20, стр. 364; цз. 55, стр. 816 - 817; цз. 81, стр. 1089; цз. 149, стр. 1743; цз. 150, стр. 1745; цз. 161, стр. 1825; цз. 182, стр. 1963.
      77. Там же, цз. 17, стр. 311.
      78. Там же, цз. 154, стр. 1776.
      79. Там же, цз. 17, стр. 311; цз. 56, стр. 829; цз. 116, стр. 1479; цз. 125, стр. 1568; цз. 155, стр. 1788.
      80. Ch. O. Hucker. Op. cit., pp. 21 - 22.
      81. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 16, стр. 298.
      82. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      83. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 137, стр. 1661; цз. 149, стр. 1735.
      84. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      85. Там же.
      86. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 271.
      87. "Мин ши", цз. 316, стр. 7888 (4).
      88. Р. Ф. Итс. Указ. соч., стр. 244, 277.
      89. "Мин Тай-цзун ши лу", цз. 15, стр. 277.
      90. Там же, цз. 90, стр. 1191.
      91. Там же, стр. 1190.
      92. Там же, цз. 25, стр. 460.
      93. Там же, цз. 11, стр. 191; цз. 15, стр. 274 - 275; цз. 25, стр. 457.
      94. Там же, цз. 41, стр. 671 - 672, 672 - 673.
      95. Там же, цз. 62, стр. 896; цз. 64, стр. 910.
      96. Там же, цз. 70, стр. 982; цз. 72, стр. 1011 - 1012.
      97. Там же, цз. 132, стр. 1624; цз. 135, стр. 1645.
      98. Там же, цз. 162, стр. 1837; цз. 256, стр. 2370; цз. 263, стр. 2403.
      99. Там же, цз. 49, стр. 737 - 738; цз. 254, стр. 2362.
      100. Там же, цз. 80, стр. 1075; цз. 84, стр. 1120; цз. 151, стр. 1760.
      101. Там же, цз. 170, стр. 1899.
      102. Там же, цз. 138, стр. 1671; цз. 142, стр. 1699, 1707; цз. 144, стр. 1710; цз. 147. стр. 1727.
      103. Там же, цз. 166, стр. 1859 - 1860.
      104. Там же, цз. 38, стр. 647; цз. 105, стр. 1360 - 1361; цз. 155, стр. 1789; цз. 157, стр. 1800; цз. 225, стр. 2212.
      105. Там же, цз. 30, стр. 545.
      106. Там же, цз. 23, стр. 424 - 425.
      107. Там же, цз. 44, стр. 699 - 700.
    • Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      By foliant25
      Просмотреть файл Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LI-LXIII
      Название: Римская история. Книги LI-LXIII
      Автор: Кассий Дион Коккейан
      Перевод: с древнегреческого под редакцией А. В. Махлаюка
      Издательство: Санкт-Петербург, Нестор-История
      Год: 2014
      ISBN: 978-5-44690-378-1 (Нестор-История)
      Формат: DjVu
      Размер: 15 Mb (DjVu)
      Качество: Отсканированные страницы, распознанный слой, оглавление
      Страниц: 680
      "В издании публикуется первый полный перевод с древнегреческого языка на  русский LI-LXIII книг «Римской истории» Кассия Диона (163/164— после 230 г.), в которых освещаются события от утверждения у власти Октавиана после его победы у мыса Акций над Марком Антонием и Клеопатрой (31 г. до н. э.) и до начала  гражданской войны после смерти Нерона, последнего правителя из династии Юлиев -- Клавдиев, включая недолгое правление императора Отона (69 г. н. э.). Эта часть труда Диона является важнейшим историческим источником, который дает  целостное представление о правлении первого принцепса и его преемников (Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона), существенно дополняя свидетельства других греческих и римских историков. Перевод снабжен подробными научными комментариями, основанными на современных исследованиях раннего принципата. 
      Книга предназначена для специалистов по античной истории и классической филологии, для преподавателей, аспирантов и студентов исторических факультетов, а также для всех интересующихся античной историографией, историей и культурой Древнего Рима."

      Автор foliant25 Добавлен 15.07.2019 Категория Античный мир